Галина Вайпер

Синяя звезда

Посвящается моей дочери Ольге

…and you run and you run to catch up with the sun…

Золотое и синее, синее и золотое… Волна чудесного настроения несла меня по улице, хотелось подпрыгивать от удовольствия. В середине сентября иногда случаются такие изумительные дни – ярко-голубое небо, желтые деревья, легкий ветерок и пока еще теплое солнце.

Я возвращалась домой, довольная как слон. Наконец-то удалось заставить старинную подругу довязать кофту, мечта о которой согревала меня ой как давно. Теперь будет греть уже не мечта, а ее вполне реальное воплощение – роскошная, толстая кофта из мохера. С огромным, но легким пакетом в руках я торопливо шагала, невнимательно поглядывая на пестрые листья деревьев вдоль тротуара.

В блаженном, расслабленном состоянии добравшись до дома, первым делом выхватила кофту из пакета и бросилась к зеркалу. Мягкие шерстяные объятья согрели нежным уютом, лицо с наслаждением ощутило прильнувший к нему воротник. И в этот сладостный миг неизвестно откуда взявшийся женский бас ласково заявил:

– Отлично! Мне нравится. А тебе?

От ужаса меня оторвало от пола как минимум на полметра. Сердце подпрыгнуло и очутилось в горле, перекрыв дыхание. Кровь ударила в голову, отчего в глазах все закружилось, в ушах загрохотало.

Я смертельно испугалась, еще бы! Сыновья уехали на учебу, в доме никого нет и быть не должно. Метнулась по квартире в поисках источника голоса. На кухне пусто, в ванной тоже, и в обеих комнатах никого похожего на владелицу баса. На всякий случай заглянула под диван, под кровать, за телевизор и за шкаф. Там точно никто не мог поместиться, но чего не сделаешь с большого перепуга?

Так никого и не обнаружив, я плюхнулась в кресло и попыталась отдышаться.

На этот раз бас прозвучал укоризненно:

– Ты чего дергаешься, напугалась, что ли?

Я подлетела в кресле, сообразив, что под него-то как раз и не заглядывала, выскочила из него, приземлившись на карачки. Никого! Что за чертовщина?!

– Да уймись ты, успокойся, ничего же не случилось, – продолжил успокаивать меня басовитый голос, в котором отчетливо звучало теплое участие: – И нет тут никого, кроме нас с тобой. Так что не психуй, я тебя есть не собираюсь.

Хорошенькое утешение!

– Т-ты к-к-кто? – у меня тряслись руки, им хотелось в поисках спасения вцепиться во что-нибудь потяжелее, но, как назло, поблизости ничего такого не оказалось.

Судорожно оглядела комнату – плед на диване, бумаги на столе, компьютер… Не подходит! Может, настольная лампа?

– Я шуба, – спокойно пояснил голос.

Меня вынесло в прихожую, глаза метнулись к вешалке в поисках неизвестно откуда взявшейся шубы. Какая, к чертовой матери, шуба, я их на дух не переношу, в жизни у меня ни одной не было! Как оказалось, и до сих пор нет…

– Пожалуйста, перестань дергаться, – в голосе послышались интонации врача у постели тяжелобольного, – это я с тобой разговариваю, твоя новая кофта. Зовут меня Шубой.

Трясущимися руками содрав с себя кошмарное изделие, я отшвырнула его в кресло. Уже рванувшись в сторону кухни, услышала за спиной придушенный голос:

– Ну, зачем же так, мне ведь неудобно…

На кухне я нашарила пачку сигарет непослушными руками, которые вдруг решили зажить своей, отдельной от меня жизнью – каждая двигалась, как и куда хотела. Едва справившись с ними, судорожно закурила. В три затяжки высадив полсигареты, я, наконец, сообразила, кто является источником моих бед. Схватив телефон, набрала номер Натальи и с места в карьер провизжала:

– Слушай, ты, мама Карла! Из чего ты связала треклятую кофтень? Она разговаривает!

Трубка задумчиво помолчала, потом озадаченно пожала плечами:

– Из тех ниток, что ты мне дала…

После довольно продолжительной паузы она подозрительно поинтересовалась:

– Мать, где и когда ты успела надраться?

– Я совершенно трезвая! – отчеканила я. – Твоя кофта со мной говорила!

– А сейчас не говорит? – озаботилась трубка.

– Нет! Лежит в кресле и молчит!

Трубка сделала очередную паузу, намного длиннее первой. После некоторых размышлений она безапелляционно заявила:

– Предупреждала я тебя, давно уже – заведи себе мужика, в гордом одиночестве недолго и рехнуться! Ты помнишь? Не раз, не два предупреждала, и вот, пожалуйста, первый звоночек…

– С тобой забудешь, как же, – мрачно отреагировала я на ее тираду, поскольку упомянутая тема была больной для обеих сторон.

Одна, то есть Наталья, безостановочно пророчила мне печальное будущее из-за отсутствия мужской ласки, вторая, в смысле я, считала, что с меня хватит. Где ж его возьмешь, мужика, особенно нормального, в моем возрасте?

Да и с нормальным-то хлопот не оберешься! Будет перед тобой бегать взад-вперед – то ему носки постирай, то напиши, чего в магазине купить, то он забыл, куда только что положил ножницы. Никакого терпения не хватает с этими мужиками! У меня их и так двое – сыновья-балбесы, которых кое-как удалось вырастить почти до разумного состояния и с грехом пополам загнать в университет.

– То-то, – назидательно заключила Наталья. – Успокоилась? Очухалась? В себе уже?

– Вроде, – буркнула я, совершенно не соображая, что делать дальше.

– А может, тебе к врачу?… – вдохновилась подруга.

– Обойдусь как-нибудь, – я начала сердиться. – Пока.

Бросив трубку, схватила новую сигарету, по дороге булькнула воды в чайник. Кофе, пожалуй, не повредит расстроенным нервам. Помнится, где-то завалялась бутылка с остатками коньяка на дне. Да, точно, коньяк – самое то для эксклюзивных ситуаций. Но за бутылкой придется идти мимо кресла с кошмарной кофтой.

Хотя… может, мне действительно померещилось? А вдруг это полтергейст? Сейчас им любую фигню объясняют. Нет, кажется, при полтергейсте вещи то ли скачут, то ли летают, но не разговаривают. На стенах вроде пишут…

Осторожно заглянула в комнату. Кофта не изменила своего положения, – как я ее швырнула, так она и осталась лежать на спинке кресла. Надписей на стенах тоже не обнаружилось. На цыпочках прокравшись к серванту, тихо-тихо, стараясь не издавать ни звука, я приоткрыла дверцу, осторожно вытащила почти пустую бутылку. Тем же способом попыталась выбраться из комнаты, но не получилось.

Полузадушенный голос простонал:

– Хоть переверни, неудобно же так лежать…

Руки снова затряслись, но я все-таки собралась с духом – куда денешься, полтергейст, так полтергейст. Сунув бутылку подмышку, преодолевая сопротивление упирающихся ног, подошла к креслу, осторожно, кончиками пальцев приподняла кофту, расправила и аккуратно разложила на спинке. Едва дрожащие пальцы оторвались от шерстяной поверхности, ноги бегом потащили меня к выходу под напутствие теплого участливого голоса:

– Спасибо… Ты добрая…

Уже в дверях меня догнала ее последняя фраза:

– Если захочется поговорить, приходи…

Чайник успел закипеть, я сыпанула в чашку кофе, выплеснула остатки коньяка в стакан, вытряхнув из бутылки все до последней капли. Коньяк был, конечно, не ахти, но иначе бы он и не завалялся. Тем не менее в желудке исправно потеплело, да и голове постепенно стало легче. Напряжение отошло в сторону, но не совсем, продолжало оставаться поблизости в надежде, что еще может понадобиться. Кофе, сигарета, еще сигарета, еще кофе…

Да сколько же можно, в гости, что ли, к кому-нибудь навязаться? Ага, а потом возвращаться домой, к этой, как ее… шубе. Уйти страшно, но вернуться будет еще страшнее. Надо же, до чего додумалась! Мне стало смешно, и тут заорал телефон.

– Мать, ну как ты? – голос Натальи казался намного более взволнованным, чем в прошлый раз. – Я тут посидела, подумала. Может, к тебе приехать? Или ты давай ко мне.

– Да нет, – усмехнулась я. – Все нормально, Наташ, не психуй. Статью сегодня нужно закончить, кровь из носу, ты же знаешь. Не поеду никуда. И ты сиди спокойно. Бывает, может, действительно старость аукается… Звякнуло в головушке, а я перепугалась.

– Ну, ты даешь! – осудила меня Наталья. – Звонит у тебя в голове, а руки у меня трясутся.

– Да ладно тебе, успокойся. Все хорошо, все в порядке.

– Да? – в голосе Натальи послышалось подозрение. – Ну, я попозже брякну еще, на всякий случай, ага?

– Угу… – я повесила трубку и задумалась.

Я никогда не верила в инопланетян и других зеленых человечков, потому что имею дурацкую привычку доверять только тому, что можно пощупать собственными руками. Интересно, станет ли владелец говорящей одежды распространяться об ее способностях? Скорее всего, нет – шанс угодить в психушку великоват.

Следовательно, вполне можно допустить, что я не одинока, что есть у меня собратья по несчастью. Вообще-то в такой ситуации предполагай себе все, что угодно, лишь бы крышу не снесло. Так, а вдруг мне действительно просто почудилось, что кофта со мной беседовала? Пойти, что ли, проверить? Если окажется, что примерещилось, сползаю, так и быть, в поликлинику, энцефалограмму под каким-нибудь благовидным предлогом сделаю.

А если нет? И она снова заговорит? Как проверить, ее речевые способности существуют на самом деле или только в моей несчастной голове? Или она может лишь со мной разговаривать, потому что ей собственный моральный кодекс позволяет общаться только с хозяевами? А с другими она вообще не желает говорить?

Какая, к черту, разница, разговаривает она со мной в действительности или только в моем воображении? Ничего, по большому счету, от этого не меняется. Я решительно подошла к раскрытой двери комнаты, посмотрела. Спокойно лежит, не шевелится. Тихо окликнула ее:

– Шуба…

– Да?

Говорит, в отчаянии констатировала я, разговаривает! Да еще и таким глубоким, выразительным голосом. Мне осталось только вздохнуть.

– Почему тебя так зовут?

– Нравится мне это имя, – в ее низком голосе явственно послышалась улыбка. – Да я и мохнатая, как настоящая шуба.

– А откуда ты слова знаешь? – осторожно поинтересовалась я.

– Из этой, как ее… ноосферы, наверное, – предположила Шуба. – А может, из твоей головы, голубушка.

– Ты что, можешь читать мои мысли? – возмутилась я, только этого мне еще и не хватало.

– Мысли не могу, – возразила Шуба. – Что-то другое, трудно сформулировать, что именно. Может, образы, может, желания…

Мне показалось, что она пожала плечами. Я снова вздрогнула и недоверчиво спросила:

– А двигаться ты можешь?

– Нет, – отрешенно заметила она, – не могу.

От сердца сразу отлегло. Раз так… Раз она не может шевелиться… А вдруг врет? Как подползет ночью! Меня затрясло от страха, живот свело судорогой. Шуба спокойно продолжала:

– Я могу лишь разговаривать.

– Только со мной или с другими тоже?

– С другими – нет. Кроме тебя, меня никто не может услышать.

Шансы угодить в дурдом вроде начали снижаться. Или все-таки повышаться? Я сделала глубокий вдох:

– Все равно я тебя боюсь…

– А чего меня бояться? – невозмутимо заявила Шуба. – Я способна только говорить и больше ничего. Разве ты сама с собой не разговариваешь?

– Так, то с собой, – возразила я.

– Никакой разницы не вижу, – голос Шубы стал бесстрастным.

– Тогда я подумаю, – пообещала я, отправляясь на кухню за новой сигаретой.

Сигареты в меня больше не лезли, прикурив, пришлось сразу воткнуть проклятую мерзость в пепельницу.

Что делать? Ничего я так и не выяснила. И мохнатая тварь совершенно права. Какая разница, если она говорит только со мной, а не с другими? Может, у меня такой специальный бзик нечаянно образовался? Микроскопический тромбик застрял в капиллярчике, и вот вам, готово. И вовсе не она со мной говорит, а я с ней. Так что же делать?

Организм расслабился и заявил, что пора прекращать маяться дурью, следует немедленно браться за статью, если я не хочу, чтобы шеф откусил мне завтра голову. Между прочим, откусит, как пить дать, если не принесу ему текст, хотя бы в более-менее приближенном к готовности виде.

– Может, больничный? – предположил слабовольный организм.

– Уйди, бездельник, – ответила я, храбро направляясь к письменному столу мимо Шубы.

Она не произнесла ни слова. И то ладно, подумала я, включила компьютер, поставила музыку и рухнула на стул. Когда за окном начало темнеть, механически нажала на кнопку настольной лампы, намертво забыв про существование в природе говорящей одежды. Выбираясь из-под вороха бумаг ближе к полуночи, я сообразила, что статья почти готова, можно уверенно появляться перед шефом с честным взглядом ответственного человека и надежного сотрудника.

Расправив затекшую спину, потянулась, потрясла руками… и вспомнила. Решительным шагом подошла к ней, бесстрашно натянула на себя. Ни звука. Так, хорошо…

– Шуба…

– Да?

– Да, – ответила я, кутаясь в теплый воротник. – Что поделаешь, хоть ты и говорящая, но очень теплая. И ты права, не все ли равно, разговариваю я с тобой или с собой? На улице-то хоть будешь молчать?

– Наверное, – она хихикнула. – Если симпатичных пиджаков поблизости не окажется. Тут я за себя не ручаюсь.

В общем, после ужина, если таковым можно считать очередную сигарету, я завалилась в Шубе на диван перед телевизором, посмотреть новости. Пригревшись в ее тепле, не заметила, как задремала, постепенно все глубже погружаясь в сон. Где-то на краю сознания долго надрывался телефон, но мне уже все было безразлично.

* * *

Я оторвала глаза от окуляров микроскопа и некоторое время усиленно моргала, пытаясь понять, что от меня, собственно, требуется шефу. Пока соображала, что к чему, обнаружила, что одета в довольно бесформенный белый комбинезон. Почему на мне сидит этот безобразный мешок?

С недоумением перевела глаза на шефа, и только тогда до меня дошло, что он обращается ко мне на неизвестном языке, в котором не проскакивало ни единого знакомого слова. Самое странное произошло в следующий момент – без малейшей задержки я резво оттарабанила что-то вроде:

– На кой черт оно мне нужно?

Шеф выглядел настолько непривычно, что я засомневалась – а мой ли вообще это начальник или совершенно другой человек? Тем временем он начал пространно излагать причины, побудившие его обратиться ко мне с просьбой, вызвавшей столь резкое неприятие:

– Холли! (С каких это пор меня так зовут?) Вы единственный человек в лаборатории, не обремененный семьей! (Да? А куда, в таком случае, подевались мои драгоценные балбесы?) В столь долгое путешествие не может отправиться человек, у которого есть близкие родственники! (Куда, куда они могли деться? И какое, к чертовой матери, еще путешествие?) Задание очень важное и ответственное, от его результатов зависят судьбы многих людей! (А на мою, следовательно, можно наплевать?) Вы единственный в лаборатории специалист необходимого уровня. (Какой еще такой специалист? Чем я в конце концов занимаюсь?) И потом, вы же знаете, ему невозможно отказать… (Кому, елки зеленые? Что со мной происходит? Сплю я, что ли? А-а-а, конечно сплю, и мне все это снится! Как интересно! Хорошо, смотрим дальше!)

Неожиданно приоткрылась дверь, и в лабораторию просунулась жизнерадостная, лохматая морда, совсем не отдаленно напоминающая лошадиную.

– Где она?

Шеф разве что не завизжал:

– Капитан Макмиллан! К нам же нельзя!

– Было нельзя, – с довольной улыбкой, оскалив здоровенные белоснежные зубы, бессовестно заявила морда, встряхивая темными кудрями. – А теперь уже поздно! Так которая?

Шеф, тяжко и обреченно вздохнув, навел на меня толстый короткий палец.

– Вот она – Холли…

Из-под морды вытянулась длинная рука, одетая в рукав космического комбинезона. Длиннющие пальцы звонко щелкнули, и в них образовался цветок с дурманящим даже на расстоянии терпким запахом. Владелец морды и руки беспрепятственно просочился в дверь, незаметно проявившись рядом с моим стулом.

– Счастлив познакомиться с вами, Холли!

Шеф в ужасе собрался упасть в обморок.

– Капитан, что вы себе позволяете?

– Да успокойся ты, Анри, что со мной случится? И культуры твои не только не подохнут, но даже не мутируют от моего присутствия, я тебя уверяю. Сколько помню, ты всегда был слабонервным, на мой вкус чересчур. Хочешь, вылечу? А?

– Нет! – шеф самым натуральным образом завизжал, на приличной скорости вылетая в двери.

– Что это с ним? – поинтересовалась я у обладателя экстравагантных манер. – Он вас боится?

– Еще как, – гордо ответствовал тот. – Он всю жизнь меня боится и правильно делает!

– А зачем я вам понадобилась? – я была крайне заинтригована. Какой замечательный сон!

– О, мне для выполнения одного важного правительственного задания совершенно необходим специалист вашего профиля (Трам-тарарам, когда-нибудь я узнаю, чем, собственно, занимаюсь?), – Макмиллан расшаркался, галантно протягивая мне роскошный цветок с голубыми мясистыми лепестками. – И вашего высочайшего уровня!

От запаха цветка голова закружилась, мне захотелось взлететь. Отличный сон!

Длинный нос капитана вопросительно шмыгнул.

– Ну что, Холли, я могу рассчитывать на ваше согласие?

А почему бы и нет? На что только не согласишься во сне, ведь последствий можно не опасаться. В основном…

Макмиллан начинал мне нравиться. Обычно все персонажи снов оказываются или приятными, или страшными, тогда как нейтральные фигуры не прорисованы и с трудом отличаются от фона. Капитан не был похож на кошмар, наоборот, явно самодовольный и всем довольный тип. Меня всегда восхищали самодовольные люди. Может, потому что сама я регулярно занимаюсь самоедством, устаю от него и по этой причине завидую людям, лишенным подобной гнусной склонности.

– Когда мы можем отправиться? – надо же, вот и выяснилось, что капитан Макмиллан не только самодовольный тип, но и весьма настырный.

– А когда нужно? – осторожно поинтересовалась я, с удовольствием принюхиваясь к голубому цветку.

– Да хоть сейчас! С вашим руководством я договорился, вы же сами видели. Мое руководство спит и видит, что задание уже выполнено. А без вас, Холли, нам никак! Может, я отвезу вас домой, вы быстренько соберете вещички, да мы и полетим? А?

– А по дороге вы мне расскажете, для чего я вам понадобилась, идет?

– Обязательно! – он дернул меня за руку, отчего я слетела со стула, в следующее мгновение обнаружив себя вылетающей за ним в дверь.

По дороге я кое-как сумела отцепиться от него, чтобы заскочить в раздевалку и содрать с себя бесформенную униформу. Под ней обнаружился роскошный комбинезон, обтягивающий оч-ч-чень приличную фигуру. Впрочем, неудивительно, она у меня и наяву еще ничего, я бы даже сказала, вполне ничего. Напоследок стандартная процедура дезинфекции, и мы с работой остались друг без друга. Хоть и во сне, а приятно.

В лифте я не стала привычно рассматривать панораму города, открывающуюся сквозь стеклянные стены с высоты небоскреба, в котором располагалась лаборатория. (Так, а почему, собственно, привычно? Вроде этот сон я вижу в первый раз…) Вместо этого я подняла голову и посмотрела на капитана. Меня поразили его глаза, в них постоянно перебегали мелкие золотистые искорки. Ничего себе, я такого еще не встречала! Но здорово, мне понравилось, хоть во сне, но довелось повстречать мужика с сияющими глазами. Да что там сияющими… Сверкающими!

Его физиономия неожиданно приобрела серьезное выражение.

– Холли, как честный человек, должен с самого начала предупредить, что задание, ради которого я вытащил вас из вашей заскорузлой конторы, довольно опасное. Весьма опасное. Очень опасное. Поэтому пока вы еще имеете шанс отказаться. Но хочу заверить вас, что мы приложим все возможные и невозможные усилия для вашей охраны, поэтому, может быть, для вас все и обойдется.

Ничего себе, заявленьице! Сначала сдернул меня с места, потом принялся пугать. Да что со мной может случиться во сне, в любом случае проснусь! Когда еще такое снова приснится?

Внезапно выразительное лицо капитана перестало быть не только довольным, но и самодовольным. Его лоб пошел глубокими морщинами, а он сам тяжело вздохнул, прежде чем сказать:

– Как еще более честный человек, должен поставить вас в известность, что я колдун. Настоящий колдун, волшебник, маг, как хотите. Если боитесь, как ваш слабоумный шеф, лучше откажитесь сразу.

Еще чего не хватало! Отказаться от компании колдуна, волшебника и мага? Где я в своей серой жизни видела волшебников? Да еще с изумительными искрящимися глазами? Отказаться от приключений, которые могут только присниться? Да ни за что!

– Не беспокойтесь, капитан, я вас не боюсь. Только скажите, как вас зовут? Или к вам можно обращаться только официально?

– Вам необязательно, вы не мой подчиненный, – к капитану немедленно вернулось довольное выражение, он ослепительно улыбнулся. – Зовите меня Расмусом.

Лифт плавно затормозил, двери с легким шорохом разъехались в стороны. Макмиллан снова крепко схватил меня за руку и в хорошем темпе поволок следом за собой. В одно мгновение одолев холл, мы выскочили на крышу, на посадочную площадку, где нас поджидал ядовито-красный флаер.

Капитан воткнул меня на заднее сиденье, сам брякнулся за управление. Не успела я и оглянуться, как мы уже неслись над городом. Черт его знает, может он и великий колдун, но бегает слишком быстро. Мне что, теперь придется, как привязанной все время болтаться у него за спиной?

Флаер, заложив крутой вираж, развернулся к центру города. Макмиллан резко обернулся.

– Ничего, если мы по дороге заскочим в одно место? У меня срочное дело, но я быстренько. А?

– Не сомневаюсь, – фыркнула я. – Подожду.

– Вот и отлично! – капитан одним движением сбросил флаер на плоскую крышу центральной башни Космофлота. – Я сейчас…

Но сейчас постепенно превратилось в полчаса. Хотела бы я знать, что могло задержать этого стремительного типа? Наконец, капитан влетел в машину весь в мыле, с красными пятнами на щеках.

– Проклятые бюрократы! Еле отбился и все из-за вас!

– Из-за меня?

– Ну, естественно, не из-за меня же. Моя безопасность их не колышет, – Макмиллан пыхтел от злости. – Они требовали от меня гарантий вашей безопасности! Идиоты! Как будто оттого, что я напишу им бумажку, гарантии появятся сами собой! Даже если распишусь кровью из собственного пальца!

– А вы… в самом деле?… – я почувствовала растерянность.

– Еще не хватало! – капитан громко захохотал. – Не обращайте внимания, Холли! Просто имейте в виду, что мое чувство юмора временами становится довольно специфическим.

– Расмус, вы мне так и не сказали, для чего тащите меня за собой в таком бешеном темпе.

– Ты!

– Что?

– Расмус, ты…

– Хорошо. Ты мне так и не сказал…

– Не надо повторять, я и так все понял. Как абсолютно честный человек, я официально заявляю вам, Холли…

– Тебе!

– Отлично! Так вот, Холли, дорогая, официально заявляю, что вытащил тебя из твоей гнилой лавчонки вовсе не потому, что ты такой-разэтакий специалист высшего класса! Ты нужна мне совсем по другой причине, а подробности я расскажу тебе попозже. Не передумала еще? А?

Пф-фу! Надо же такому присниться! Ладно, пока в спину не дышит нечто страшное и рогатое, можно подождать просыпаться.

Кажется, в этом доме я живу, непонятно только, когда успела здесь поселиться. Впрочем, сон, он и есть сон, что с него возьмешь? Ха, а вон мои окна! Флаер присел на крышу. Интересно, в моем доме Макмиллан тоже собирается тащить меня за собой? Нет, вышел из машины, стоит, ждет. Ладненько, вперед.

Он вежливо брел за моей спиной, я неторопливо спустилась по лестнице, подошла к своей двери, оглянулась. Нет, вроде не злится, скорее, задумался. Человек, который приспосабливается к любым обстоятельствам? Таких не бывает. Но тут я вспомнила, что он колдун и маг. И вообще он мне снится, не более того. Да уж, идеального мужчину только во сне и увидишь…

Я, правда, не вполне была уверена, что капитан Макмиллан тянет на идеального мужчину. Скорее, как всегда, сделала стандартное допущение, которое до сих пор ни к чему хорошему не приводило. Черт подери, он что, в самом деле так сразу мне и понравился? Непричесанный, некрасивый, не очень-то вежливый… Искры в глазах? Во сне и не такое случается. Что еще? Остальное впереди, все тайное становится явным, как меня учили в детстве.

Ага, в этом доме у меня тоже бардак. Тряпки беспорядочно валяются по стульям, кружка с остатками кофе стоит на столе рядом с кучей бумаг. Пепельницы не видать, похоже, во сне я не курю. И в самом деле, как можно курить, когда спишь? Так, тряпки в охапку.

– Расмус, устраивайся, пока я буду собираться. Выпить хочешь?

– Смотря чего, – согласился капитан, устроившись в кресле. – Немного холодной воды, очень холодной.

Я быстренько пихнула шмотки на полку шкафа и отправилась на кухню. По дороге к холодильнику свалила грязную тарелку в мусоропровод, протянула руку к стакану. Неожиданно он медленно и плавно оторвался от полки и, вальяжно покачивая боками, самостоятельно поплыл к холодильнику. Хлопая глазами, я с открытым ртом наблюдала за его эволюциями.

Дверца холодильника приоткрылась, из нее легким движением выпорхнула бутылка с водой, на пару со стаканом они совершили несколько изящных танцевальных па, после чего стакан наполнился. Бутылка вернулась в холодильник, который закрылся сам собой, а стакан лениво обогнул меня, направляясь к дверям.

Я повернулась за ним вокруг своей оси, обнаружив, что капитан стоит, прислонившись к косяку, со счастливой физиономией наблюдая за моей реакцией. Он протянул ладонь, стакан осторожно приземлился на нее.

– Хотел облегчить тебе жизнь. И заодно немного развлечь. Получилось? – осушив стакан, весело усмехнулся Макмиллан.

Я покачала головой, но, конечно же, не выдержала и рассмеялась.

– Получилось. Доволен?

– А как же! – он весело фыркнул. – Поскорее шевелиться не можешь?

Стакан на приличной скорости своим ходом отправился в мусор. Я пожала плечами и фыркнула:

– Тоже мне, колдун. Да ты просто фокусник и клоун!

– Есть немного, – он подтолкнул меня в бок. – Поторопись, сил не хватает тебя дожидаться!

Я вернулась в комнату и замерла, вытаращив глаза. На полу стояла моя сумка, набитая и застегнутая, полностью готовая к употреблению. Нет, как хотите, а такое зрелище никакая женщина выдержать не в состоянии! Я зарычала от негодования:

– Это еще что такое? Ты что, рылся в моих вещах? И что ты в нее засунул?

– Еще чего! – капитан пожал плечами. – За кого ты меня принимаешь? Я просто велел ей собраться в дальнюю дорогу, она сама все сделала. Пошли!

Он подхватил сумку и рванул к выходу.

– Стой! – завопила я. – Откуда мне знать, что взяла эта безмозглая сумка?

– Не волнуйся, – Макмиллан снова вцепился в мою руку. – Там все, что ты обычно берешь с собой. И вообще, я не смотрел, как она укладывалась, успокойся! Ты же видела, я воду пил!

Воду он пил! Злодей! Только этого еще не хватало! Ну, если там не окажется нужных мне вещей… По стенке размажу!

– Не надо меня по стенке размазывать, в сумке есть все, что тебе может потребоваться!

– Ты что, еще и мысли мои читаешь? – я почти рассвирепела.

Он остановился посередине лестничного пролета, бросил сумку на ступени и принялся хохотать, схватившись за живот:

– Ты же себе под нос бормочешь всю дорогу! Во весь голос!

Нахохотавшись всласть, этот жуткий тип поволок меня дальше.

Вот и крыша, и красный флаер на ней, а потом мои темные окна, затем освещенный центр города и, наконец, сине-зеленый лес за городом. За лесом розовая река, неяркие фонари фермерского поселка, за ними туманные поля, чернеющий лес, желто-фиолетовое озеро, отражающее остатки заката. Еще одно озеро, на этот раз темно-синее, опять лес, совсем черный, наконец, бьющий по глазам из темноты свет прожекторов космодрома…

Флаер лихо брякнулся на посадочную площадку. Капитан неторопливо вышел наружу и галантно подал мне руку.

– У тебя есть последний шанс остаться, – он пристально взглянул на меня из-под прищуренных век.

Так, искры в его глазах я видела, но не успела рассмотреть, какого цвета сами глаза. Следовательно, нужно лететь, иначе так и не узнаю, какого именно?

А зачем, собственно, мне знать, какого цвета глаза у этого кошмарного типа? На кой черт оно мне нужно? Вдруг это он и есть, страшный и рогатый? Не успеешь оглянуться, а он уже у тебя за спиной и тянет длинные руки прямо к шее. И не увернуться, не спастись… Только проснуться…

* * *

Телефонный вопль врезал по ушам так, что я едва не свалилась с дивана. Телевизор тихо потрескивал серым пустым экраном. В темноте, судорожно пытаясь нашарить телефон, я уронила трубку, она с грохотом ударилась об стену. Кое-как поймав ее за болтающийся провод, с досадой поднесла к уху. Мне ведь снилось что-то такое… такое… приятное? Никак не вспомнить, черт!

Голос Натальи громом шарахнул по барабанным перепонкам:

– Что с тобой, мать? Я тебе звоню, звоню, а ты к телефону не подходишь! В могилу решила меня свести раньше времени? То у нее кофты разговаривают, то трубку не берет!

Пошарив по стене, я щелкнула выключателем, обнаружив его лишь с третьего захода. Свет так больно ударил по сонным глазам, что они сразу же заслезились. Потерла изо всех сил зажмурившиеся веки, проморгалась и взглянула на будильник. Ничего себе…

– Это ты меня скоро в могилу сведешь, – хмуро заметила я, чувствуя себя виноватой. – Два ведь часа ночи!

– А что мне оставалось делать? Сначала пугаешь меня до судорог, потом исчезаешь. Я, между прочим, тоже не сплю. Бегаю, как дура, по квартире, спать не могу, накурилась до зеленой рожи. Что с тобой случилось?

– Да ничего! Замоталась в твою кофтень, пригрелась, да и уснула нечаянно мертвецким сном, вот и все.

Наталья взвыла, едва не плача:

– Мымра ты! И из-за тебя я не сплю, идиотка!

– Вот именно. Было бы из-за чего переживать. Что со мной может случиться? А теперь я сон не могу вспомнить.

– Тебе еще и сны снятся? – Наталья разозлилась. – Так, завтра вечером, вернее, уже сегодня, я к тебе самолично заявлюсь расследовать обстоятельства.

– Конечно, если человеку приснился сон, то у него с головой точно не в порядке, – фыркнула я. – Ладно, приходи и бутылку прихвати по дороге. Хотя нет, не надо, сама куплю, а то притащишь снова очередную несъедобную дрянь.

– Это была не дрянь, а ликер!

– Может, и ликер, но от него почему-то зубы склеивались, – ядовито возразила я. – Ну все, успокоилась? Мне можно идти спать дальше?

– Да иди ты куда хочешь! – Наталья бросила трубку.

– Спокойной ночи, – вежливо пожелала я телефонному гудку.

Но вместо того чтобы идти досыпать, потащилась на кухню. Поставила чайник, вспомнила про бесполезно жужжащий телевизор, сходила, выключила. Мучительное стремление вспомнить, что же мне снилось, осталось безуспешным. Что-то приятное или интересное, или то и другое вместе. Жаль, почему-то хорошие сны я запоминаю редко, а вот гадость всякую исправно помню.

Ох, просплю, застонал организм, не встать мне утром ни за что. Твои проблемы, злорадно ответила я, с наслаждением заваливаясь в кровать.

На этот раз мне не снилось ничегошеньки. Вяло прореагировав на будильник, то есть мужественно дождавшись, пока он вызвонит все, я крепко заснула дальше. Но надрывный звонок телефона все-таки вынудил меня проснуться и кое-как дотащиться до него. Так и есть, шеф, и совсем не добрый. Злой, вернее, злющий!

– Ты куда провалилась? – рявкнул он.

– Кажется, приболела. Голова просто отламывается, – простонала я тоном умирающего лебедя.

Получилось очень натурально, шеф поверил и смягчился.

– Ты что, серьезно? – встревожился он. – А как же статья?

– Статья здорова, – мрачно ответила я. – Может, я и не заболела, просто не выспалась из-за нее.

Шеф мой, когда дело доходит до работы, превращается прямо-таки в маньяка, но, в общем, он человек добрый. Поэтому меня нисколько не удивила его следующая реплика.

– Слушай, ты сможешь хоть после обеда приползти? Разговор есть, серьезный.

– Собрался в очередную телегу запрячь? – мое мрачное настроение резко ухудшилось. – Такие разговоры у тебя только на одну тему.

– Ну, может, тебе еще и понравится. И в любом случае, кроме тебя, некому.

– Обрадовал, как всегда, – подвела я итог беседы. – К обеду постараюсь явиться.

– А статья?

– Почту чаще проверять надо, – буркнула я на прощание и повесила трубку.

Голова разламывалась, поэтому пришлось готовить себе крепкий чай. Стандартный рецепт от головной боли поутру – двойная доза заварки прямо в чашке и двойная порция сахара.

Через полчаса я осторожно покачала головой – терпеть можно, утихомирилась наконец-то. Вот и хорошо, теперь можно спокойно отправляться на работу. Решительно поднялась с табуретки и тут же вспомнила вчерашний вечер. А вдруг я действительно заболела, поэтому мне и мерещится всякая чертовщина?

Кофта мирно лежала на диване, не вызывая сверхъестественных ассоциаций. Подошла к ней, погладила. Мягкая, пушистая. Молчит.

Я окликнула ее:

– Шуба, ты все еще разговариваешь?

– У-у, – томно согласилась она. – Мне снился такой чудный сон…

– Мне, кажется, тоже, – вздохнула я. – Только я его забыла.

– Бывает, – посочувствовала Шуба. – Не переживай, другой приснится, не хуже. Иногда сны повторяются.

– Повторяется всякая гадость, а хорошие сны почему-то нет.

– Что тебе Ванька сказал? – неожиданно осведомилась Шуба.

– Ты и дальше собираешься утверждать, что не читаешь мои мысли? – укоризненно заметила я. – Откуда ты знаешь, как зовут моего шефа?

– Из ноосферы, я же тебе говорила, – рассмеялась кофта.

– Не нужны мне твои мысли, своих вполне хватает.

– А где они у тебя помещаются? – развеселилась я. – У тебя ведь нет головы.

– В кармане, – хихикнула она. – С чего ты взяла, что твои мысли располагаются у тебя в голове?

– Ну, – я задумалась, – принято считать…

– Мало ли, что принято, – фыркнула Шуба. – Я думаю собой, целиком. Чем ты в принципе отличаешься от меня?

– Положим, я много чем от тебя отличаюсь. И булькает у меня обычно в голове. Так что, похоже, думаю я именно ею.

– Лучше бы ты поменьше думала головой, а остальным организмом побольше, – интонации Шубы стали ехидными. – Результат был бы намного приятнее, я тебя уверяю.

– Ладно, уговорила, – я вспомнила, что пора собираться на работу. – Попробую не головой, вдруг чего получится?

Свалив бумаги в сумку, я выползла на свет божий, который сегодня почему-то не хотел радовать глаз. Пасмурное небо низко нависло над домами, накрапывал противный мелкий дождичек. И так неприглядное серое здание института под дождем приобрело особенно отталкивающий оттенок.

Я решительно дернула тяжеленную дверь, привычно уперлась в нее боком, чтобы не треснула сзади по спине, есть у нее такая подлая привычка. Но в этот раз двери не удалось проявить зловредный нрав, потому что ее перехватил незнакомый высокий мужик. Мельком обратив внимание на его длинный, когда-то бывший белым плащ, я рванула к себе. Шеф уже бегал в нетерпении по коридору рядом с моим кабинетом.

– Наконец-то, еле тебя дождался, пошли, поговорить надо.

– Вань, дай хоть шкуру скинуть, – заныла я.

Шкура тут была совершенно ни при чем, просто хотелось кофе успеть перехватить. Но Иван оказался непреклонным и просто загородил собой дверь.

– Он сейчас явится, а мне нужно с тобой договориться до его прихода. Пошли, знаю я, чего тебе нужно. И чайник уже вскипятил, и кофе приготовил.

– Вань, – томно простонала я, – и чего я за тебя замуж не догадалась выйти?

– Сама виновата, – хладнокровно заметил шеф, увлекая меня к себе в кабинет. – Слишком рано замуж выскочила, слишком рано разочаровалась в мужиках. А теперь поздно. Мне уже есть, кому дома чайник ставить.

Брякнув на стол перед моим носом кружку, банку с кофе и чайник, шеф осторожно сообщил:

– Я тебя продал в рабство. Директор потребовал отправить ихтиолога в комплексную гидролого-гидрометеорологическую экспедицию. Его безумно интересует рыбное население эстуариев северных рек. Руководство договорилось без нас, теперь осталось нам столковаться.

– Ванька, ты что, совсем сдурел? – моему возмущению не было предела. – В экспедицию в такое-то время?

– Ну, еще сентябрь, еще тепло, – шеф отвел глаза.

– Это здесь тепло, а не на севере, – грозно заявила я. – И на сколько времени?

– На месяц, – почти прошептал Иван.

– Ну почему именно я? – мне хотелось зареветь в голос.

– А кого еще? – в порядке самозащиты взвыл Ванька. – Меня Машка сожрет, сам только что из полей вернулся, ты же знаешь! От Сереги толку – ноль, хоть и видный из себя мужик, да малахольный. Танька слишком маленькая, куда ее… И кто остается? Только ты! Мужа нет, дети уже взрослые, дома не сидят, жрать не просят. Езжай, прошу тебя, умоляю, не подводи меня под монастырь.

В этот драматический момент дверь приоткрылась, и в кабинет вошло нечто длинноволосое, нечесаное, сутулое, в длинном плаще, который когда-то давно был белым, с длиннющим шарфом на шее. Похоже, тот самый тип, который не позволил входной двери пнуть меня под зад. Он хлюпнул простуженным носом и гнусаво произнес речь следующего содержания:

– Г-г-где т-т-твой их-х-хтиолог, В-в-ванька?

– Вот она, – испуганно ответил шеф. – Ты что, заболел?

– К-к-как в-в-видишь, – сердито фыркнул вошедший. – Т-т-ты что, з-за-зараза, н-не мог м-мне м-мужика д-д-да-дать?

– Где я тебе его возьму? – уныло поинтересовался у него шеф. – Эта дама любого мужика жгутом скрутит, двоих сыновей, как никак, одна на ноги поставила.

– Д-д-да? – усомнился посетитель. – Б-б-больно х-х-хлипкая на в-в-вид. К-к-кофе н-н-налей, ч-ч-что ли… З-замерз к-к-как с-собака!

Из-под растрепанной шевелюры на меня сердито посмотрел покрасневший больной глаз. Распухший красный нос злобно нацелился в мою сторону.

– Д-д-да-да-дав-в-вайте з-з-зна-знакомиться, р-р-раз уж д-д-деваться н-некуда. Я н-начальник эксп-п-педиции, Р-роман. А в-вы?

– Ольга, – вздохнула я. Еще и заика, только этого мне не хватало.

Он подозрительно посмотрел на меня уже двумя красными глазами.

– Х-х-хочу в-вас п-п-пред-д-дупредить, ч-что п-п-потом я м-м-меныпе с-с-ст-тану з-з-за-за…

– Роман безобразно заикается, только когда волнуется или злится, но обычно все не так страшно, – перебив посетителя, пояснил Иван, нервно хихикнув. – Мы с ним с одного курса. Экзаменаторы его ненавидели.

– М-меня д-до сих п-пор б-б-бухгалтерша н-ненавидит, – согласился Роман. – М-можно, я в-вас Олей б-буду з-звать, м-мне т-та-так легче в-выговаривать?

– Зовите, не жалко, – пожала я плечами. – Когда отправляться-то?

– П-по-послезавтра, – он чуть не поперхнулся, отхлебнув слишком горячий кофе.

– Это что, неудачная шутка? – я выразительно поглядела на шефа.

Но Ваньке уже все было до лампочки.

– Директор сказал, что тебя будет собирать хоть весь институт, если понадобится. Лаборатория-то уж точно в полном составе. Сборы беру на себя, не волнуйся.

– Черт с вами со всеми, тогда я сваливаю домой, – я смирилась с неизбежностью, но на всякий случай уточнила: – И голова о сборах у меня совсем не болит, да, Ванечка?

– Все будет в полном порядке, – шеф чуть не плясал от радости.

– Д-дайте м-мне в-в-ваш т-те-телефон, Оля, – повернулся следом за мной Роман.

Его лицо выглянуло из-под волос и показалось мне знакомым. Чиркнув на клочке бумаги номер, протянула ему, присмотрелась. Да, теперь я была абсолютно уверена, что где-то его уже видела. Но где именно? Не помню, чертовщина какая-то!

Роман пропыхтел сквозь носовой платок:

– З-з-зав-в-втра в-веч-чером з-звякну, ок-кончательно д-дог-говоримся.

– Отлично! За командировочными завтра заскочу. Пока, ребята! – я беззаботно вылетела из Ванькиного кабинета.

Мысленно уже начала раскладывать дела по полкам: первым делом пришить оторвавшуюся лямку комбинезона, купить новые шнурки к полевым ботинкам, собрать рюкзак, написать детям, разморозить холодильник, договориться с Наташкой, чтобы поливала цветы. А, совсем забыла, она же сегодня вечером грозилась притащиться на предмет обследования моего психического здоровья. Ну и ладненько, все сразу и обсудим, все и решим.

По дороге пробежалась по магазинам, купила бутылку сухого вина, шоколадку для Натальи, себе шнурки и кучу других полезных в хозяйстве мелочей. Дома выволокла с антресолей рюкзак и комбинезон, которые были уже аккуратно упакованы на зиму, как оказалось, понапрасну. Бегая по квартире, все собрала и, сообразив, что Наталье пора бы уже и быть, а ее до сих пор нет, направилась к телефону.

Что-то все мои планы на жизнь в последнее время идут наперекосяк… Наталья разговаривала таким голосом, как будто внутри у нее поселился медведь.

– Не приду я, заболела, где-то инфекцию хватанула. Когда и успела? Это ты виновата!

– Я?! Почему? – я была искренне поражена.

Она зашлась лающим кашлем и сквозь него кое-как прохрипела:

– Может, если бы не перенервничала из-за тебя, то и не заболела бы…

– Сейчас! Такой кашель на нервах не отрастить, – мне стало грустно. – А я бутылку купила для наших посиделок. И вообще, послезавтра в экспедицию уматываю, на север. Так что выздоровеешь, заскочи мои цветочки полить.

– Какую еще такую экспедицию в такое время? – приступ кашля не позволил Наталье полностью выразить всю глубину ее недоумения.

– Гидролого-гидрометеорологическую!

– И как у тебя язык поворачивается такие жуткие слова выговаривать? Надолго?

– На месяц, – я вздохнула. – И начальник у меня натуральный зза-ззаика.

– А он женат? – немедленно оживилась болящая.

– Да откуда мне знать, не спрашивала! – рассердилась я. – Опять тебя в туже сторону понесло. С ним и разговаривать-то невозможно. Пока дождешься, чего скажет. Тьфу на тебя, иди, болей дальше. Пока.

Сообразив, что холодильник можно и завтра разморозить, я собралась немного поваляться на диване перед телевизором.

Включив ящик, завернулась в мохнатый уют разумного, или по крайней мере разумно выражающегося мохера. Шуба лениво, но ехидно прокомментировала слюняво-розовый эпизод сериала, бушующий на экране, но я уже ничего не замечала, потому что сон успел вцепиться в меня мертвой хваткой…С чего мне так спится в последнее время, только и успела подумать я.

* * *

– Холли, проснись! Ну, ты и спать! – прогудел над ухом насмешливый голос капитана Расмуса Макмиллана.

Сладко зевнув, я повозилась в огромном, мягком кресле, в котором меня поймал и сморил сон. Приподняла непослушные веки и сквозь сонную пелену разглядела капитана, который возвышался надо мной, скрестив руки на груди. Разве я не только что уснула? Меня одолевала зевота, просыпаться совсем не хотелось.

Расмус, скептически покачав головой, уселся за столом напротив.

– Наконец-то, – довольно усмехнулся он. – А то я уже начал беспокоиться, что ты проспишь всю дорогу.

– Не такая уж я и засоня, – хмуро проворчала я, вяло размышляя над тем, как у меня получилось заснуть там, на диване, а проснуться здесь, в кресле?

– Ни к чему столь откровенно врать, – захохотал Расмус. – Ты настоящая, полноценная, стопроцентная соня, с чем я тебя и поздравляю. Может, тебе чаю горячего? Или холодная вода за шиворот сработает эффективнее? А?

– Только попробуй! – содрогнувшись от живо представившейся ужасающей картины, я, наконец, проснулась окончательно (или заснула?) – Но чай… Да, это было бы хорошо!

– Ты какой любишь?

– Очень крепкий, очень сладкий, но не очень горячий, – размечталась я.

– Пожалуйста, – он вытянул лапу, звонко щелкнул пальцами, и передо мной образовалась исходящая паром чашка, похожая на тюльпан, красивая, тонкостенная, с синими цветами на боках.

Я сунула в нее нос. Чай, в самом деле, крепкий, душистый. Подняв глаза на капитана, с сомнением спросила:

– А чем наколдованный чай отличается от обыкновенного?

– Обычно он намного вкуснее, – его самодовольству не было пределов. – Пей быстрее, дел много.

– Каких еще дел? – Чай оказался самой той, нужной температуры, когда он еще не остыл, но и язык уже не обжигает. И вкусный, капитан не обманул, просто изумительный. – А я не превращусь от этого чая в какую-нибудь жабу зеленую?

– В зеленую жабу или кого пострашнее, голубушка, я тебя сам превращу, если не прочухаешься в ближайшее же время, – нетерпеливо заерзал на своем месте Расмус, сделав страшное лицо. – И без всякого чая, между прочим!

Не знаю, почему окружавшие капитана люди так его боялись, меня ему напугать не удалось. Спокойно выпив замечательный чай, успела пожалеть напоследок о том, что таким вкусным он оказался только во сне, и собралась поставить чашку на место. Но не успела донести ее до стола – она растворилась в воздухе.

Я вздрогнула и охнула от неожиданности, а Расмус презрительно фыркнул:

– Было бы из-за чего переживать, пора бы уже и привыкнуть!

На столе появилась длинная нить. Капитан взял ее в руки, после чего она распалась на две половины. Он стащил со своего мизинца кольцо, продел в него нитку, завязал концы узелком и спокойно заметил:

– Рекомендую проделать тебе то же самое со своим.

Но я не могла оторвать глаз от кольца, которое он снял с себя. Точно такое же, как на моем среднем пальце левой руки, серебряное, с тонким восточным узором, один к одному.

Расмус досадливо наморщил нос.

– Холли, прекрати впустую пялить глаза! Да, оно такое же, как и у тебя. А как иначе мы сможем с тобой настроиться? А?

Я вперила в него бессмысленный взгляд.

– Ты что, издеваешься надо мной? Откуда я знаю, как мы можем настроиться, не говоря уже о том, что у меня нет никакого понятия, зачем, собственно?

Эта зараза довольно усмехнулась:

– Есть, немного издеваюсь, конечно. Люблю эффекты, что поделаешь… – и сразу же стал серьезным. – Холли, дорогая, нам придется работать вместе. Чтобы мы могли делать это легко и качественно, нам следует настроиться друг на друга. Поэтому снимай свое кольцо спокойно, обстоятельно, неторопливо вставляй в него нитку. Так, замечательно. Теперь завяжи узелок, подними над столом и держи, пока кольцо не начнет раскачиваться.

Я пожала плечами, фыркнув:

– Тоже мне, невидаль! Я могу сделать так, чтобы оно качалось справа налево или наоборот, даже могу заставить его ходить по кругу.

– Знаю, – Расмус пристально посмотрел на меня. – Знаю, но нам предстоит добиться, чтобы наши кольца качались в унисон. Бери!

Я взяла нитку, поставила локоть на стол и принялась наблюдать за своим кольцом. Оно, немного подумав, начало медленно раскачиваться, постепенно увеличивая размах колебаний. Кольцо капитана равномерно, как настоящий маятник, уверенно ходило из стороны в сторону.

Он отрывисто произнес:

– Сначала сделай так, чтобы они двигались параллельно!

Надо признать, это получилось у меня довольно быстро, почти без усилий. Во сне любые чудеса получаются легко. Два одинаковых кольца качались из стороны в сторону параллельно, только каждое со своей амплитудой. Расмус, не сводя глаз с моего кольца, бросил:

– Внимательно смотри на мое и представляй, что оно раскачивается в твоей руке!

Я попыталась последовать его указаниям, но в результате только безуспешно вспотела (это во сне-то?). Он нахмурился:

– Забудь про свое кольцо! Как будто его нет! Раскачивай мое, качай его сама!

– Сразу надо было давать точные указания, – огрызнулась я.

Кольца начали подстраиваться к движениям друг друга, пока не стали двигаться в одном ритме. Довольный Расмус с облегчением рассмеялся:

– Умничка! Просто замечательно получилось!

Он дунул на мой вспотевший лоб, который немедленно высох, поймал мое кольцо, другой рукой протянул мне свое.

– Забирай и надевай! Есть надежда, что наши усилия были не напрасными, и мы с тобой сработаемся! Ура!

Я взяла с ладони Расмуса его кольцо и надела на свой палец – никаких отличий от того, что сидело на нем раньше.

Он натянул кольцо, только что бывшее моим, на свой мизинец и гордо покрутил им у меня перед носом.

– Видишь? Теперь это мое, и ты не представляешь, насколько мне оно нравится, как и его бывшая владелица, впрочем. Кажется, с тобой будет легко!

Я засмеялась, настолько его возвышенные чувства не вязались с ситуацией. Было бы из-за чего переживать!

– Может, ты скажешь, наконец, ради чего меня сдернули со стула в лаборатории? Чем мы с тобой будем заниматься? Я ведь могу и умереть от неутоленного любопытства.

– Скажу, но чуть позже, когда немного привыкнешь.

– К чему это мне нужно привыкать? – с подозрением покосилась я на его хитрющую морду.

– Ко всему, ко всему, – пропел Расмус, поднимаясь из-за стола. – Ко мне, к кораблю, к обстановке, к себе. Пошли знакомиться с моим экипажем.

– Расмус, – спросила я его по дороге, – а в Космофлоте много таких, как ты? Я имею в виду, колдунов и волшебников?

– А я уж испугался, что тебя интересует, сколько там фокусников и клоунов? – захохотал он. – Нет, дорогая, я там один такой, великий и ужасный.

– Единственный и неповторимый, – засмеялась и я. – А как ты стал колдуном?

– А никак, – невозмутимо ответил он. – Я просто им родился.

Экипаж, взволнованно ожидающий встречи в кают-компании в количестве одной штуки, оказался сугубо мужским. Похоже, капитан был вовсе не таким душкой, каким показался мне, ибо его подчиненный штурман-механик таращился на него с изрядным подозрением. Я бы таким взглядом уставилась на крокодила, если бы он уселся рядом со мной за стол. Так, на всякий случай, слегка бы приглядывала за ним. Даже во сне. Особенно во сне…

* * *

На этот раз меня разбудил звонок в дверь. Черт, кого могло принести в такое время? Наталья болеет, а больше вроде и некому. Между прочим, сколько сейчас этого самого времени? Будильник сообщил, что всего-навсего половина девятого. Самое то для гостей…

Зевая во весь рот, я добрела до двери, за которой обнаружился давешний Роман. Ничего себе, это что, собственно, значит?

– П-п-прошу п-п-прощения, Оля, – он внезапно покраснел. – М-м-можно?

Мне всегда казалось, что взрослый мужик не способен смутиться до помидорной окраски в принципе, но Роман как-то ухитрился это сделать. Очень мило, конечно, но при первом знакомстве он не произвел на меня впечатления особо робкого человека. Я пожала плечами и впустила его.

– Я в-в-взял в-в-ва-ваш ад-д-дрес у В-в-ваньки, – после неловкой паузы выдавил он из себя. – Ч-ч-честно г-г-говоря, мне оч-ч-чень т-т-трудно г-г-говорить п-по т-те-те-телефону еще т-т-руднее, чем т-так.

Боже, как невыносимо трудно слушать подобную речь, начинаешь мучительно страдать вместе с ним!

– Ох, – не сдержалась я. – Мне тоже трудно с вами разговаривать. Чаю, может быть? Или кофе?

– К-кофе, – Роман повесил плащ на вешалку, а шарф обмотал вокруг шеи. – С-со м-мной н-не т-трудно р-разг-г-говаривать, м-меня т-т-тяжело слушать, я знаю.

– Башмаки можете не снимать, если хотите, – заметила я, когда он наклонился к своему ботинку.

Не люблю утруждать своих гостей, во-первых, а во-вторых, у мужиков регулярно приключаются носки с дырками, то на пальце, то на пятке, это всегда мешает нормальному общению. Сидят, ноги под себя поджимают, стесняются.

– С-спасибо, н-но на улице в-все-т-таки г-грязновато, – откликнулся Роман. Стаскивая с ноги башмак, он заметил себе под нос:

– Я т-только с-сейчас с-сооб-б-бразил, что р-р-азбудил в-вас. У в-вас на щ-щеке отпечаток от к-к-офты.

Я повернулась к зеркалу, пригляделась. И в самом деле, красноватое пятно от воротника, на котором можно различить даже отдельные петли. Черт, опять забыла, что мне снилось! Вздохнув, я остервенело потерла щеку. Ну почему обстоятельства вечно складываются таким гнусным, противоестественным образом?

Выковыряв из-под полки тапки сорок последнего размера, принадлежавшие старшему сыну, протянула их гостю.

– Влезайте. Пойду, чайник согрею. Проходите…

И все-таки, где я могла с ним раньше встретиться? А, собственно, чего страдать попусту? У шефа, небось, и видела, как-нибудь, мельком, увидела и забыла. Бывает, чего уж там. Я ведь вечно бегаю, людей не успеваю по дороге замечать, пока за руку не схватят, чтобы поздороваться. Могла на периферии какой-нибудь конференции встретить, да мало ли где, чего меня так заело?

Поставив чайник, метнулась в ванную, сполоснуть сонные глаза. Пятно по-прежнему сидело на щеке. Ладно уж, переживу как-нибудь. В экспедиции этому типу еще и не такое доведется увидеть на моей чувствительной физиономии. Нос, к примеру, краснеет при малейшем похолодании, а все остальные части лица пухнут от ветра и дождя при любой температуре.

– Выпить хотите? – спросила я своего будущего начальника.

– Т-только н-не в-водки, н-не люб-блю я ее, н-невкусная она, – поморщился он.

– Я сегодня сухого вина купила, – и поставила бутылку на стол. – Подругу ждала в гости, но она внезапно разболелась. Правда, у меня есть почти нечего, опустошаю холодильник перед отъездом.

– У м-меня в х-холодильнике п-почти в-всегда п-пусто, – грустно заметил Роман. – К-как т-только нак-куплю еды п-побольше, обязательно п-притащится какая-н-нибудь с-сволочная с-са-саранча и в-все п-пожрет.

– Ну, – я задумалась, – в принципе, можно до магазина слетать, если очень есть хотите.

– Л-лень, – отказался он. – Я н-набегался по л-лужам, з-з-замерз, устал, х-хочу п-посидеть с-спокойно.

Я вытащила из холодильника остатки сыра, в хлебнице обнаружился черствый кусок булки. Украсила скудный натюрморт шоколадкой, припасенной для Натальи, вздохнула:

– М-да, негусто, даже неловко.

– Б-бросьте, Оля. Не м-мельтешите из-за м-меня, я этого н-не люблю, – Роман начал намного меньше заикаться, его уже можно было слушать почти без напряжения.

– Не буду, так и быть, – я поставила на стол бутылку. – Только штопора, у меня, к сожалению, нет. Старый сломался, а новый все забываю купить.

– Это не п-проблема, – гость вытащил из кармана складной нож, извлек из него штопор. Пробка сопротивлялась недолго, он разлил вино по стаканам. Почти сразу забурлил закипевший чайник.

Я спросила Романа:

– Может, сначала кофе, чтобы согреться?

– Лучше и т-того, и д-другого… М-можно? Пошарив на полке, достала банку с кофе:

– Будете растворимый или вам нормального сварить?

– Оля, п-перестаньте н-нервничать, – попросил Роман. – Н-не надо н-ничего варить. Выпью и р-растворимый, я к в-вам п-поговорить п-п-пришел, а не к-кофеи распивать. Д-давайте з-за з-з-знакомство.

– Д-давайте, – я осеклась. – Черт, простите меня, я не дразнюсь.

– Уже п-привык. Особо в-п-п-печатлительные н-натуры р-рядом со мной ч-часто начинают з-з-за-заикаться, – он улыбнулся.

Улыбка преобразила его некрасивое лицо, и передо мной оказался совершенно другой человек, совсем не та злюка, которая злобно фыркала днем в кабинете шефа. На распухшем от насморка носу Романа я разглядела бледные веснушки. Наверное, летом станет совсем пестрым. Рыжий, рыжий, конопатый… Не рыжий, конечно, но определенно рыжеватый.

– Я, п-пока сидел у В-ваньки, п-посмотрел инст-титутский сборник, обратил в-внимание на п-пару ваших статей. П-пишете вы, к-конечно, по-женски, но м-мыслите по-м-мужски. М-мне п-понравилось…

– Не могу сказать, что воспринимаю ваши соображения, как комплимент. Все-таки мне кажется, что женщина должна быть женщиной, а мужчиной должен быть только мужчина.

– Д-да? П-пожалуй, я с вами соглашусь. Мне к-кажется, что вы к мужикам не очень хорошо относитесь, я п-прав?

– Не задумывалась, если честно, – усмехнулась я. – Думать мне, в основном, некогда.

– М-да, вы н-настоящий д-дип-пломат, – ответил он. – Я, собственно, чего п-приперся… Мне д-действительно трудно разговаривать п-по телефону с н-незнакомыми людьми. Р-раз уж с-судьба нас с вами свела, н-надо п-познакомиться п-поближе. Х-хотя д-думаю, что В-ванька, п-подлец, мог бы и мужика подыскать для меня. Я, ч-честно, не люблю смотреть на женщин, замученных работой. М-мне кажется, ч-что у них несколько д-другое предназначение…Ч-чего-то меня в сторону п-повело. Так вот, В-ванька сказал, что в-вы можете не б-беспокоиться, он все оборудование для в-вас соберет. И д-деньги з-завтра будут.

– Вы знаете, Рома, я и не собиралась беспокоиться, – голова моя начала медленно, но верно косеть, только этого мне еще и не хватало. – Я вообще редко этим занимаюсь. Не то, чтобы я была совершенной пофигисткой, но… Как бы вам это объяснить? У меня обычно получается все, что я хочу, поэтому поводов для беспокойства у меня не так и много.

– Н-но все-таки они есть? – уточнил Роман.

– В общем, у меня их всего два, – мне стало смешно, – это пара моих сыновей. Оба редкостные обалдуи, но мне нравятся. Все остальное меня мало колышет. Я надеюсь, кто-нибудь среди ваших людей умеет сети ставить? Одной трудновато…

– Д-да что там, сети наши мужики умеют ставить, все классические б-браконьеры, и я в том числе, так что м-можете не переживать. Я, н-наверное, п-показался вам сегодня н-невежливым?

– Мягко сказано, – я захохотала.

Что-то моя голова совсем поплыла. Как там Шуба выразилась? Против симпатичного пиджака можно и не устоять? И чего я в нем симпатичного нашла?

– П-приношу в-вам свои извинения, – Роман снова улыбнулся. – Н-на самом деле я не то, чтобы с-совсем з-злодей, но изредка с-случается. В общем, т-так. П-послезавтра, в ш-шесть утра, з-заеду за в-вами на машине. В-все ваше оборудование я беру на с-себя. А с-сейчас п-прощаюсь. Спасибо за кофе. Р-рад был познакомиться.

Что мне оставалось делать? Я пожала плечами, проводила его и грустно шлепнулась на диван.

– Шуба!

– Что случилось? – встрепенулась она.

– Мне встретился симпатичный пиджак. И я не знаю, что делать.

– Ничего не делай, – деловито посоветовала она. – Плыви по течению.

– А если пороги попадутся? – мне неожиданно захотелось заплакать.

– Утонуть-то всяко не утонешь, – успокоила она меня голосом любящей бабушки, – в худшем случае промокнешь, в лучшем – обойдется. Кто знает, что нас ждет впереди? Иди-ка ты спать, голубушка.

* * *

Заснув, я проснулась, как обычно. Вернее, начала уже привыкать к этой двусмысленной ситуации. Но до сих пор, кажется, просыпалась оттого, что меня будили… или нет? Что-то у меня в голове полная каша образовалась. Так! Я проснулась. Где?

Вокруг меня светло-серые глухие стены. Впрочем, не совсем. На одной стене висит картина, вполне абстрактная, что-то желто-черное, вызывает ассоциации с летом, осами… и болью. Почему? Не знаю, может, оттого что я боюсь ос, пчел и всего желто-черного? Может быть… а может и не быть. Нервы раздражены… почему? Что-то не так идет, что-то неправильно. Почему? Не понимаю…

Кое-как выбралась из постели. На привинченном к полу, хилом от изящества стульчике висит моя одежда. Я с подозрением рассмотрела светло-серый комбинезон. Мой? Или не мой? Ощущение, как будто и я не совсем я… Что со мной происходит? Влезла в комбинезон, выползла наружу.

И здесь светло-серые металлические стены, вдаль уходит полуосвещенный коридор. Навстречу сразу же попался седоватый дядечка. На макушке изрядная лысина, горбатый нос, пышные седые усы и гордая, величавая походка. Механик, как его… Герберт. Вспомнила, от чего слегка полегчало на душе.

Он с сочувствием взглянул на меня.

– Что, не по себе, милая? Может, тебе покушать? Мне обычно помогает, – и улыбнулся.

Истинно мужской подход к жизни. Может быть, и поможет, не знаю. Зато почему-то уверена, что мне нужно с ним поговорить, совершенно точное ощущение, что он многое может рассказать. Волокусь за ним следом. В уже знакомой кают-компании (неужели Шуба права, и сны повторяются?) меня усадили за стол, перед носом немедленно возникла тарелка с кучей еды. Я мужественно улыбнулась.

Еще бы, спросонья (или во сне?) в меня кусок обычно не лезет ни при каких обстоятельствах. Засунув в рот что-то непонятное на вкус, я вздохнула, вернее, тяжко вздохнул мой желудок:

– Герберт, вы давно летаете с капитаном Макмилланом?

– Давненько, – он сунул в пасть очередной кусок и задумался, пережевывая.

Если этот дяденька будет выдавать информацию такими микроскопическими порциями, я могу треснуть от несвоевременного избытка пищи и неудовлетворенного любопытства. Попробовать, что ли, подтолкнуть его к более интенсивным воспоминаниям?

– А чем вы занимаетесь вместе с капитаном?

– Мы, собственно, его только возим, а делами он занимается сам, – под благородные седые усы степенно отправился следующий кусок.

Я вздохнула. Таким способом мне ничего не узнать. Как же его все-таки разговорить? Я поднапрягла мозги и осведомилась:

– Герберт, капитан сказал мне, что он колдун. Это правда?

– Ага, – честно ответил он.

Елки зеленые… нет, погодите, это цитата из другого времени… или других обстоятельств? Время показалось мне тягучим, как жвачка. Как же мне расшевелить этого типа?

– Герберт, а мой шеф сказал, что ваш капитан – страшный человек. Это правда?

Усы задумчиво пожевали, остановились, снова пожевали.

– В основном нет…

Черт, при первом знакомстве он показался мне более живым. Я решила, что пора рассердиться и нахмурила брови.

– Герберт, вы всегда так немногословны?

– Вообще-то я люблю поболтать, Холли, – виновато отозвался он. – Но если вы хотите узнать что-нибудь про капитана, лучше спросите его сами.

Возможность спросить самого капитана тут же подвернулась под руку, потому что Макмиллан внезапно плюхнулся на стул рядом со мной, обращаясь при этом к Герберту:

– Что, приятель, тяжко держать язык на поводке? А?

Герберт выразил на своей жующей физиономии нечто среднее между облегчением и чувством вины.

– Ну, – нечленораздельно буркнул он, – ты же понимаешь…

– А как же, – фыркнул тот. – Холли, прекрати изводить моего коллегу. Все, что тебе хочется узнать, можешь спросить непосредственно у меня. От него ты все равно ничего не добьешься, так уж у нас с ним принято.

– Что, ты можешь ответить на любой мой вопрос?

– Запросто, – он подтащил к себе тарелку и начал быстро жевать.

Воспитанный Герберт моментально испарился из-за стола от греха подальше. Я повернулась и внимательно поглядела в бессовестную капитанскую физиономию.

– Зачем я тебе понадобилась, признавайся?

Расмус тяжело вздохнул, отодвинул тарелку и пристально посмотрел на меня.

– Мне понадобилась Синяя звезда. А раз ею оказалась именно ты, тебе некуда деваться. Вот я и сгреб тебя в охапку.

Все, приехали, подумала я. Теперь еще и Синяя звезда! Тихо, детка, без нервов, это только сон, почему бы и нет? Только что все это значит? Что за Синяя звезда такая, пропади все пропадом?

– Что такое Синяя звезда?

Я в упор посмотрела ему в глаза. Расмус Макмиллан, конечно, нравился мне, но не до такой степени, чтобы позволять ему пудрить мне мозги, пусть даже и во сне.

– Холли, я тебя умоляю, дай мне спокойно позавтракать. А после я тебе постараюсь объяснить, что к чему. Но лучше бы ты не стремилась узнать про себя все, потому что это можно только почувствовать, а ты еще не готова.

Хорошенькие дела! Что еще за это такое? А как я это почувствую, если ничего не знаю? Я с подозрением воззрилась на треклятого колдуна.

– Расмус, я начинаю сердиться!

– Это ничего, – спокойно возразил он. – Пока ты не знакома со своей силой, можешь сердиться, сколько угодно. Потом, возможно, у тебя возникнут проблемы с твоими негативными эмоциями. Или наоборот, исчезнут.

Все, приехали! Я поняла, что уже не сержусь, отнюдь, просто начинаю элементарно беситься. Этот тип меня достал! Пытаясь сдержать неодолимое желание выпустить свой гнев наружу, я наморщила лоб и запыхтела:

– Расмус! Черт тебя дери! Я хочу знать, зачем тебе понадобилась?

Он кротко вздохнул:

– Холли, потерпи полчаса, хорошо? И тогда я постараюсь все рассказать. Только толку от этого все равно не будет.

Мне захотелось размазать этого невозмутимого злодея по ближайшей стенке. Сколько можно меня изводить самым натуральным образом? Но этот редкостный мерзавец по-прежнему оставался бесстрастным.

– Может, чаю? А?

– Не хочу, – злобно фыркнула я. – Ненавижу быть пешкой!

– Ты не пешка, – отстраненно ответил Расмус, поднимая на меня свои сверкающие глаза, – ты – ферзь. Ты – Синяя звезда, и этим все сказано.

И тут мне стало так не по себе, просто ужасно! Мне показалось, что мой сон не совсем сон, совсем не сон, что-то большее, чем сон… И я крепко зажмурила глаза.

* * *

Будильник надрывался, надрывался, надрывался… Не понимаю, что случилось? Не должен он так безобразно долго звонить. Заткнулся, наконец, скотина! Но блаженная тишина недолго услаждала мои уши, звонок снова завопил. Какой, к черту, будильник, я же не заводила его вчера! И тут до меня дошло, что трезвонит телефон. Кому я понадобилась ни свет, ни заря? Не пойду, пусть они все треснут! Я отважно перевернулась на бок, натянула одеяло на уши и попыталась снова заснуть.

Только злая судьба совсем не хотела дать мне выспаться. Телефон грянул в третий раз, после чего мои нервы окончательно сдались. Злобно отшвырнув одеяло в сторону, я пошарила ногой по полу в поисках тапок, одной ногой попала, другой промазала. Но стоило мне доползти до проклятого аппарата, как он замолк. С-сволочь! Я поймала себя на том, что слова внутреннего монолога произносятся с напряжением, так и хочется з-з-затормозить на первом звуке. Только этого мне еще и не хватало!

Мозги, обильно политые кофе, наконец, начали со скрипом проворачиваться. Я выглянула в окно. Снова серенький дождик… В такую погоду и просто бывать на воздухе совсем не хочется, а уж работать – особенно. Выкурив сигарету, я прижалась лбом к прохладному стеклу, забрызганному снаружи мелкими каплями, предчувствуя, как мое лицо вскоре станет таким же влажным, как это окно.

В тот же момент телефон осознал, что ему больше не стерпеть молчания, и незамедлительно сообщил об этом. Вздохнув, я взяла трубку. В ней захрипело, следовательно, это была моя несчастная больная подруга.

– Привет!

– Привет! Ты еще жива?

– Да как тебе сказать, – проскрежетала Наталья. – Отчасти и местами. То есть временами кажется, что отдельные части моего организма еще способны функционировать. А ты как? Как твоя говорящая кофта поживает? Передавай ей от меня привет.

– Обязательно, – я засмеялась. – Теплая такая, уютная, просто чудо. Так ведь тебе толком спасибо и не сказала. А бутылку твою я вчера выпила.

– Одна, что ли? – сквозь хрип прорезались удивленные ноты.

– Еще не хватало, – гордо ответствовала я. – С мужиком!

– Не верю, – от удивления подруга почти перестала хрипеть. – Этого не может быть! Где ты его взяла?

– Сам пришел, – я расхохоталась от удовольствия.

– И что? – Наталью, по-моему, начало трясти от любопытства, потому что трубка ощутимо завибрировала в руке.

– А ничего! – злорадно ответила я, но потом мне стало грустно. – Знаешь, что? Он мне понравился. А может, и нет.

– Это как? – Наталья встревожилась. – Я снова начинаю подозревать, что у тебя с головой не того… Мужик или нравится, или не нравится, третьего не дано.

– Боюсь, во мне просто материнские чувства бушуют, – вздохнула я. – Он такой… как бы это сказать? Не то, чтобы неухоженный… Но женской руки на нем не чувствуется, хочется приложить.

– В общем, – подытожила Наталья, – ты просто еще не поняла, чего тебе хочется больше – самой стирать ему носки или запрячь его в стиральную доску.

– Я совершенно точно знаю, что мне не хочется ни того, ни другого!

– Третьего не дано, – с мрачной торжественностью повторила подруга. – И ты это прекрасно знаешь.

– Хочу третьего! – уперлась я.

– И черт с тобой, хоти дальше, – разрешила Наталья. – Слушай, в дверь звонят, наверное, врач пришел. Пока. Звякни перед отъездом.

– Обязательно, – пообещала я брошенной трубке, возвращая ее на место.

Щелкнув зажигалкой, чтобы прикурить, я задумалась, заглядевшись на пламя. Как Наташка ловко ухитрилась сформулировать мои проблемы с мужиками… И в чем заключается то самое третье, которого мне хочется? И как его найти? И где?

Но мои раздумья снова прервал телефон. На этот раз звонил шеф:

– Ольга, я тебя умоляю, не тяни до конца дня, зайди пораньше! Меня кассирша уже пообещала прибить, если ты до обеда не появишься. Ей ребенка надо к врачу вести. И командировку не забудь у Лидии забрать.

– Зайду, не забуду, – пообещала я и вдруг неожиданно для самой себя спросила:

– Слушай, а Роман женат или нет?

– Все, я сейчас в обморок рухну, – Ванька принялся истерически ржать. – Вот уж от кого не ожидал матримониальных вопросов, так это от тебя. Ромка тебе что, понравился?

– Не твое дело, – огрызнулась я. – Так женат или нет?

– Кому нужен человек, которого невозможно слушать? – печально вздохнул Иван. – Он застарелый холостяк. Ты довольна?

– Ага, – я и в самом деле была довольна.

– Слушай, – оживился Ванька, – а, может, ты его подберешь? Носки он сам себе стирает.

– А другие достоинства у него есть? – ядовито поинтересовалась я. – Или ты полагаешь, что стирка собственных носков автоматически возвышает мужика до степени идеала?

– Чтоб тебя, – оскорблено фыркнул шеф. – От твоего сарказма моему чувству собственного достоинства становится не по себе. Иди, давай, собирайся и быстро вали сюда. Жду!

Только успела отвернуться от телефона, как проклятый аппарат снова взвыл. Я раздраженно рявкнула в трубку: – Да!

– Оля, – озадаченно произнес знакомый голос, – д-д-доб-б-брый д-д-день!

– Добрый день, Рома, простите за рычание, – я судорожно завиляла хвостом. – Телефон меня затерроризировал сегодня. Я вас сразу узнала.

– М-м-меня т-т-тр-рудно не уз-з-знать, – невесело усмехнулся он, шмыгнув носом. – Оля, м-м-можноя в-в-веч-ч-чером к-к-к в-вам с-с-снова з-з-зайду? Ч-ч-часов в-в-в-восемь…

– Заходите, почему бы и нет? К восьми я уже вернусь, а сейчас, простите, убегаю, меня Ванька ждет не дождется.

– С-с-сп-пасибо, – Роман повесил трубку.

Я с размаху брякнулась в кресло. Шуба, мирно висевшая на спинке, охнула:

– Что с тобой? Ты меня напугала!

– Он снова придет сегодня, представляешь? Она мелодично засмеялась:

– А как насчет порогов? Уже не беспокоишься?

– Посмотрим, – беззаботно ответила я. – Поживем – увидим! Все, убегаю, убегаю, убегаю…

Пока я общалась с телефоном, дождик успел закончиться, на подсохшем асфальте темными пятнами выделялись оставшиеся мелкие лужицы. Из некоторых выходили мокрые следы невнимательных пешеходов. Приподнятое настроение несло меня, все казалось прекрасным. Между домами на противоположной стороне улицы было видно, что тучи начали расходиться, и на сером фоне появился синий клочок чистого неба.

Правда, зазевавшись, я не убереглась, отчего институтская дверь смогла нанести мне небольшой моральный ущерб, чувствительно лягнув в спину. Я ответила ей тем же, больно пнув ее ногой в ответ. Отведя душу и успокоившись, бегом вознеслась на третий этаж в приемную. Выхватив из рук секретарши оформленную командировку, дунула в кассу, на первый этаж. Кассирша Аллочка, подпрыгивая на стуле от нетерпения, всучила мне пачку бумажек и горсть мелочи, заставив все тщательно пересчитать. Так и не сообразив, насколько больше денег стало валяться на дне моей сумки, я устремилась к шефу, кабинет которого располагался как раз посередине между кассой и приемной. Влетев к нему, плюхнулась на стул и, еле дыша, поинтересовалась:

– Кофе дашь или придется самой возиться?

– Чайник не очень горячий, – заметил Иван, рассеянно потрогав пластмассовый бок. – Подогреть?

– Не надо, иначе я успею умереть от жажды, – схватив банку, я тряхнула ее над чашкой так, что та наполнилась чуть не наполовину. Озадаченно пытаясь понять, можно ли будет пить кофе такой концентрации или лучше отсыпать, плеснула в чашку воду. Отсыпать поздно, поняла я и попробовала, что получилось. В общем, смиренный и очень терпеливый человек в состоянии пить такое маленькими-маленькими глотками. Отхлебнув полчашки, я протараторила:

– Я все сделала, как ты велел! Деньги получила, командировку взяла. Что-нибудь еще? Ты чего так глаза таращишь? Со мной что-то не так?

– Не хватайся за зеркало, – захохотал Ванька. – Не так у тебя не снаружи, а внутри. Ольга, ты что, втюрилась, что ли? У тебя же глаза бешеные, я тебя еще никогда такой не видел.

Я на всякий случай вытащила из сумки зеркало и глянула в него.

– По-моему, так замечательно я не выглядела уже давно, лет этак сто или все двести. И глаза у меня вовсе не бешеные, ничего ты в женских глазах не понимаешь! Они у меня сияют!

– Сияют они… бешенством, – Иван скептически хмыкнул. – Программу будем обсуждать или сама разберешься?

– Ты что несешь? Я ведь не маленькая Танька. Программу обсуждать, ишь ты, чего удумал! Обидеть меня хочешь или оскорбить? Что там с оборудованием?

– С этим все в порядке, Ромка уже отправил барахло на судно, можешь не переживать.

– Как не переживать?… Ты запасных веревок сунул? Формалин не забыл? А спирт?!

– Все есть, уймись, а то я тоже обижусь. Сборы по стандартному списку. Спирт из твоего сейфа, и своего еще оторвал немного от сердца, литра два. Думаю, хватит тебе, если только команду поить придется, Ромка мало пьет. А, черт, с ним же химик едет!

– Этих ни в жизнь не пропоить, – категорически отрезала я. – Сам будет добывать, в случае чего. Ну, все? Я побежала?

– Слушай, подруга, – шеф неожиданно встревожился. – У меня такое странное ощущение, что ты вот-вот взлетишь. Воспаришь, как птичка! Поосторожней, смотри, с неба падать больно. Не расшибись.

– А, ну тебя! – отмахнулась я. – Что ты такое несешь? Не маленькая ведь. Пока, побежала, пишите письма на небеса! Все, все, все!

Вихрем я пронеслась через магазины (хлеб, сыр, масло, печенье, новая зубная щетка, мыло, набор иголок), почту (пачка конвертов), аптеку (пластырь, анальгин, зеленка). Парикмахерская притормозила меня на пару томительных часов. Влетев домой, выдернула шнур от холодильника из розетки, швырнула все, что нужно, в рюкзак, остальное свалила на подоконник в кухне. Произвела судорожные раскопки на рабочем столе в поисках чистой бумаги, настрочила письма детям, слетала до почтового ящика на углу соседнего дома.

Только после этого я несколько поуспокоилась. Натянула на себя Шубу, села на кухне в компании с чайником, закурила. Тихо, спокойно, уютно… Куда меня несет? Мне так хорошо здесь… Зачем? Какой ветер приподнял меня над землей, лишил чувства времени и пространства, поднимая все выше и выше в небо? Я положила руку на край стола, опустила на нее голову… и снова провалилась.

* * *

Задыхающиеся легкие, раздираемые нестерпимым желанием вдохнуть, из последних сил требовали воздуха. Высоко надо мной сквозь зеленоватую поверхность воды мягко просвечивало маленькое смутное солнце. Рванувшись вверх и последним усилием вынырнув, я принялась судорожно хватать воздух ртом вместе с соленой водой, текущей по лицу. Кое-как отдышавшись, повертела головой вокруг, в попытке осознать происходящее.

Безумное синее небо вверху, вокруг мелкие зеленоватые волны, безбожно сверкающие под лучами горячего солнца. Ослепленные глаза с трудом видели окружающее тем не менее отсутствие берегов не только в приятной близости, но и в принципе я отметила сразу же. Такого мне еще не снилось…

Вода рядом вспучилась, закипела, из нее выскочила голова капитана, по которой стекали ручьи воды. Он отфыркнулся от лишней воды в носу, мотнул мокрыми волосами из стороны в сторону, одним движением подплыл поближе.

– Ну что, не получилось?

– А что у меня должно было получиться? – ошарашенно спросила я.

И в самом деле, просыпаешься где-то под водой, кое-как спасаешься, а потом вдруг выясняется, что ты должна была… чего?

– Что с тобой, Холли? – встревожился Расмус. – Я тебе плохо объяснил или у тебя с головой не в порядке? А?

– Думай, что хочешь, – рассердилась я. – Я вообще не понимаю, что здесь делаю и чего тебе от меня понадобилось? Если б знала, хотя бы примерно, где берег, немедленно бы тебя утопила. А сама преспокойно отправилась бы к нему, не испытывая никаких угрызений совести.

Он захохотал и, снова погружаясь в воду, схватил меня за щиколотку и потащил за собой. Я только успела напоследок схватить глоток воздуха и уже под водой совершенно отчетливо услышала его голос:

– Представь себе, что ты – вода. Тогда ты сможешь дышать водой, как воздухом. Ты должна перебороть себя и вдохнуть ее. И я не выпущу тебя, пока ты этого не сделаешь. Но ты должна сделать первый вдох сама, чтобы не дать себе захлебнуться.

Я поняла, что все, пришел мой конец. Судорожные попытки выдрать ногу из его цепких пальцев ни к чему привели, Расмус не отпускал меня, утаскивая вниз, все глубже и глубже. Солнце над головой становилось все меньше, все мутнее…

– Вдыхай воду, немедленно! И ничего не бойся, я не дам тебе погибнуть! Ну, дыши! Сама!

Боюсь, мое лицо не было привлекательным в этот момент, потому что глаза уже собрались выскочить из орбит. И тут я вспомнила, что это только сон, ничего со мной не случится, и спокойно вдохнула, набрав полные легкие воды. И ничего не почувствовала! Мне стало легко и спокойно, я больше не задыхалась.

В голове мелькнуло, что теперь мои глаза лезут наружу не от ужаса, а от удивления. От этой мысли мне стало весело, я зашлась смехом, захохотала взахлеб, прямо под водой, испытывая наслаждение от происходящего. Развернувшись в воде вокруг своей оси, я рыбой нырнула вниз, в темнеющую глубину.

Расмус обогнал меня, бросив:

– Ты можешь теперь спокойно разговаривать, я тебя услышу так же, как ты слышишь меня.

Я отмахнулась от него, мне все было безразлично, только хотелось плыть дальше и дальше. Всю жизнь мечтала плавать в воде, как рыба, и вот, хоть во сне, но старинная мечта сбылась. Я вытянула руки вперед, ощущая прохладу скользящей по коже воды, и устремилась вниз, по пути рассматривая солнечные лучи, пронизывающие воду. Добравшись до дна, подняла горсть белого песка, пропустила его сквозь пальцы. Белая струйка, расширяясь книзу и плавно закручиваясь в спираль, возвращалась на дно.

Тут я разглядела на дне медленно переваливающихся тварей, мордально мне совершенно незнакомых, и спросила Расмуса:

– Они не ядовитые, их можно трогать?

– Ты теперь вода. И тебе не принесет вреда ничье прикосновение.

Усевшись на дно, я перехватила поперек туловища одну животинку. Скользкая поверхность покрытой пупырышками кожи, смешные выпученные глазки, судорожно дергающиеся ножки рвущегося на волю существа, потерявшие под собой опору, только что казавшуюся такой надежной. «Прямо как я только что», – подумала я, осторожно возвращая бедолагу на дно. Безостановочно сучащие ножонки, коснувшись песка, ни на мгновение не прервали своего движения, унося их обладателя подальше от места, где случаются страшные, необъяснимые вещи.

Как бы мне тоже успеть вовремя унести свои ножки из этого сна? Что со мной будет, когда вынырну? Проснусь ли я вообще? Или меня найдут в постели с отеком легких?

– Что ты сказала? – поинтересовался капитан.

Я что, опять себе под нос бормочу? Или он все-таки читает мои мысли? К черту, какая разница!

Теперь я вода, и мне так хорошо течь самой по себе, плыть в самой себе. Я перестала быть рыбой, превратившись в струю воды и прислушиваясь к новым впечатлениям. Оказывается, поток воды в воде тоже ощущает сопротивление, не такое, как рыба, поменьше, но испытывает.

Я почти услышала скрип, с которым соприкасаются между собой отдельные струи, переплетаясь между собой, почти не растворяясь друг в друге, почувствовала, что могу плыть, расталкивая соседние потоки, находя и видя свободные места между ними, стремясь в свободное пространство, как ветер, протискивающийся в любую щель.

Неожиданно обнаружилось, что моя борьба с сопротивлением пространства завела меня в заросли водорослей. Их скользкая слизистая поверхность оказалась настолько приятной, что я закрутилась вокруг них спиралью, ощущая их в себе, чувствуя, как они пронизывают меня в разных направлениях, плавно извиваясь в медленном колеблющемся танце. Стайка какой-то мелочи проплыла сквозь меня, стало нестерпимо щекотно. Восторженно взвизгнув, я бросилась вверх.

Оказавшись на поверхности, весело рассмеялась. Никаких проблем с дыханием и в воздухе, черт возьми, какой прекрасный сон, какое наслаждение!

Расмус вынырнул следом, я посмотрела на него и ахнула:

– Да ты прозрачный!

– На себя посмотри, – фыркнул он.

Я растопырила перед носом пятерню, глянула сквозь ладонь. Прозрачная зеленоватая плоть, слегка синеющая в складках кожи, и только кольцо на пальце осталось тем же самым серебряным кольцом, нисколько не изменившись. Я повернула руку, закрыла ладонью солнце и засмеялась от радостной игры света в теле.

Но солнце быстро высушило кожу, она стала уплотняться, приобретать свой естественный цвет, терять прозрачность. Мне стало пронзительно жалко возвращаться к обычному состоянию, как младенцу, неловкие руки которого выронили замечательную игрушку.

Расмус протянул мне свою успевшую стать совершенно нормальной руку.

– Не грусти, Холли, теперь ты всегда сможешь превращаться в воду, как только захочешь.

– Даже в ванне? – я никак не могла успокоиться.

– Не советую, – возразил он. – Можешь испариться, хоть и не целиком. Но даже отчасти будет противно. Представь, вылезешь ты из ванны совершенно облезлой, без носа или без ушей…

Как такие гадости могут прийти в голову человеку? Или он знает, о чем говорит? Ай, врет небось, чтобы меня испугать, злодей!

– Куда мы теперь? – я потрясла головой, чтобы избавиться от гнусной картины в голове. Вот я вылезаю из ванны, нос, превратившись в большую каплю, медленно едет по моему подбородку вниз… Бр-р-р!

– К берегу, – довольный капитан развернулся, нацеливаясь носом в нужную сторону.

– А что там, на берегу?

– Наш корабль. И там я тебе должен кое-что рассказать, раз уж обещал.

– А зачем ты меня научил становиться водой?

– Полезное умение, – усмехнулся он, – теперь я могу быть уверен, что ты никогда не утонешь. Еще это полезное качество способно выручить в некоторых щекотливых ситуациях, когда тебе, например, нужно срочно свалить подальше. Ведь ты, как и вода, сможешь просочиться в любое микроскопическое отверстие. А потом, это просто большое удовольствие, разве нет?

Тут я вынуждена была с ним согласиться, таки да, удовольствие неописуемое…

Наверное, пока мы добирались, я не заметила, что снова превратилась в воду, потому что почувствовала, что меня выкинуло на берег, прибоем отнесло обратно, снова швырнуло на мокрую гальку. Кажется, я растерялась, но в этот момент капитан выдернул меня за руку из воды, в которой мое тело успело раствориться.

– А теперь ты познакомилась со второй опасностью, которая тебя подстерегает, когда ты вода, – назидательно заметил он. – Всегда контролируй свое тело, чтобы потом не пришлось собирать тебя по каплям из какого-нибудь необъятного океана, на случай, если меня не окажется рядом.

Мы вышли, наконец, из воды, и на нас накинулся горячий ветер, примчавшийся с раскаленного песчаного берега. Почти моментально обсохнув, я оглянулась на капитана, который натягивал на себя комбинезон. Он наклонился, поправляя штанину, и на его спине стал виден огромный, пересекающий ее по диагонали, синевато-багровый шрам.

– Откуда у тебя это украшение? – мне стало не по себе. – Он ведь довольно свежий.

– Ты права, – беззаботно откликнулся капитан. – Весьма недавний, подцепил буквально перед нашей встречей. Поторопился, не смог тебя дождаться, решил, что справлюсь сам, без тебя. Но не вышло.

– Нет, это невыносимо, – завопила я, – опять ты загадками меня изводишь!

– Ш-ш-ш, Холли, тихо, сегодня я смогу рассказать тебе начало истории, в которую мы с тобой влипли, – голос Расмуса наполнился проникновенной скорбью. – И ты больше не будешь так сердиться.

Мы отошли от воды, уселись на теплой траве, покрытой мелкими цветочками с ядовито-малиновыми лепестками. Они резко, но приятно пахли.

Расмус вздохнул:

– Значит, слушай. В одном из секторов Галактики, вон там, – его длинный палец уткнулся в небо, – на нескольких планетах, заселенных людьми, объявилась инопланетная нечисть, обладающая магическими свойствами. Нет, вернее, будет так. Три инопланетных расы, обладающих начальными элементами магии, объединились для захвата этих планет. Три их правителя объединились до такой степени, что превратились в одно существо. И хотя любой представитель каждой из этих рас по части колдовства мне, положим, в подметки не годится, то их Три Короля мне не по зубам. Вернее, одному мне не по зубам. Но есть надежда, что ты сможешь мне помочь. Ты Синяя звезда и поэтому в состоянии многократно усилить мои способности. Я, конечно, поторопился попробовать на зуб эту тварь, она успела огрызнуться.

– Постой, ты что, один-разъединственный колдун во всей Галактике?

– Да нет, конечно, – беспечно фыркнул он. – Но боевой – только один, остальные по части повоевать слабоваты. В цирках выступать могут, ведут научные исследования, ну, в общем, маются дурью, как могут. Нужно же чем-то, в конце концов, заниматься людям, даже если они волшебники.

Я хихикнула от неожиданного заключения капитана, но потом, без всякого перехода, мне стало так страшно, что в животе все окаменело.

– Ты что, хочешь сказать, я тоже колдунья?

Расмус, задумчиво усмехнувшись, спокойно кивнул. Мне стало еще страшнее.

– И мне придется воевать вместе с тобой? Он сочувственно посмотрел на меня.

– Боишься?

Сжав в кулаки трясущиеся руки, я безуспешно пыталась сдержать дрожь тела. Расмус обнял меня за плечи.

– Холли, дорогая, успокойся. Я научу тебя всему, что потребуется. Тебе больше не придется бояться, ты сама сможешь испугать кого угодно!

Успокоил! Рогатый и страшный, как мне сбежать от тебя? Я не хочу никого пугать, не хочу, чтобы от меня шарахались в испуге нормальные люди! Не хочу быть монстром с торчащими из пасти клыками, не хочу быть ведьмой, не хочу быть никакой Синей звездой, хочу проснуться и как можно скорее, чтобы забыть весь этот ужас… Я зажмурила глаза, закрыла их ладонями, опустила голову, пытаясь сжаться в комок, спрятаться, уйти…

* * *

Подняв голову с затекшей руки, я изо всех сил потрясла онемевшей конечностью, сжимая и разжимая пальцы. Потерла сонные глаза, не понимая, отчего так неважно себя чувствую. Вдруг я вспомнила, что мне снилось… И тут затрезвонили в дверь.

– Черт! – завопила я. – Черт, ну сколько можно! Я ведь почти вспомнила! Шуба, что мне делать? Почему я никак не могу запомнить свои сны? Какие-то обстоятельства мне вечно мешают…

– Значит, не судьба, дорогая, или время не пришло, – невозмутимо отозвалась она своим бархатным голосом. – Только не очень прилично держать под дверью человека, тем более которого ты так ждала.

Я открыла дверь. Сегодня Роман пришел без своего впечатляющего длиной шарфа, он прятал простуженный нос в высоком воротнике толстого черного свитера, торчащего из-под плаща. Я захлопнула за ним дверь и извинилась:

– Простите, что заставила вас ждать.

– Я в-вас оп-пять р-р-разб-будил, – он показал пальцем на зеркало.

Я повернулась к своему отражению. Так и есть, снова такое же кошмарное пятно на физиономии, как и вчера.

– Что-то странное со мной происходит в последнее время, – попытка растереть лицо оказалась, естественно, безуспешной. – Постоянно спать хочется, просто неотвратимо. Для авитаминоза вроде не время…

– П-п-пожалуй, – согласился Роман, внимательно глядя на меня. – М-может, в-вы з-з-заболеваете, сейчас к-кругом к-какие-то инфекции б-бродят. Я в-вот не уб-берегся. Т-только не вз-здумайте б-болеть, вп-переди длинная д-дорога. Я к-коньяку п-принес, н-ничего? В-вроде п-приличный…

Он повесил плащ, снял ботинки, влез в оставшиеся стоять со вчерашнего вечера на прежнем месте тапки сына и только после этой процедуры извлек из внутреннего кармана плаща бутылку.

– Н-ну ч-что, к-кофе н-нальете?

– Куда я денусь, – пожала я плечами, отправляясь на кухню, – проходите.

На кухне он появился не только с бутылкой, но и с жирным лимоном в руке. Открыл пробку, принюхался и удовлетворенно кивнул.

– Д-действительно п-приличный п-попался.

Я откопала в дальнем углу кухонного шкафа подаренные Натальей маленькие пузатые рюмашки, продемонстрировала их Роману.

– Сойдут за коньячные?

– К-куда они денутся, – передразнил меня он, почти не заикаясь.

В мой бокал Роман плеснул приличный глоток, миллиграммов на пятьдесят, на дно своего капнул практически каплю. Я с подозрением отнеслась к результатам его манипуляций.

– Ванька, конечно, успел мне проболтаться, что вы почти не пьете, но я и не предполагала, что настолько мало.

– П-простите, Оля, – застеснялся Роман. – Но мой п-подлый организм нюхать коньяк еще соглашается, а внутрь п-практически не п-приемлет. Не обращайте на меня в-внимания. В-водку он даже нюхать отказывается.

Он взял в руку лимон, пошарил глазами в поисках ножа. Я протянула руку к керамическому горшку, притулившемуся около раковины, выдернула из него самый острый нож. Роман неодобрительно потрогал лезвие пальцем и проворчал:

– Д-да, мужской р-рукой тут и не п-пахнет. В-вы же г-говорили, Оля, что у вас д-два вз-зрослых сына…

– Это Ванька вам сказал, – отперлась я. – Потому что когда я говорю про своих сыновей, то не забываю упомянуть, что они балбесы.

– Б-брусок есть?

– Рома, я вас умоляю, не надо, – мне вдруг стало не по себе, сидит тут, командует. – Нож, конечно, тупой, не буду спорить, но лимон разрезать в состоянии.

– К-как скажете, – невозмутимо пожал он плечами, аккуратно разрезая лимон на тоненькие кружочки одинаковой толщины.

– Д-да, – продолжил Роман, поглядев сквозь ломтик лимона на свет. – В п-последнее время меня т-тоже п-преследует ощущение, что со м-мной творятся странные вещи. Я сегодня ш-шел п-по улице и нашел кольцо.

Он засунул руку в задний карман джинсов, вытащил из него свою находку и положил на стол. Простенькое серебряное колечко, украшенное узором в восточном стиле, повторяющимися узлами счастья. Все бы ничего, но точно такое же сидело на моем пальце, я даже сначала посмотрела на свою руку, не мое ли, не я ли его потеряла? Нет, кольцо сидело на прежнем месте, на среднем пальце левой руки.

– Оно так похоже на мое, – удивилась я, сняла свое кольцо и положила на стол, чтобы сравнить с тем, что принес Роман. – Совершенно одинаковые, даже размер такой же…

– Труба, однако! – загробным голосом провещала привычно молчавшая до сих пор Шуба. – Допрыгалась! Судьба…

От неожиданности я дернулась, никак не ожидая от собственной кофты такой подлости, и взмахнула рукой, своротив свою рюмку. Это же надо было – подложить мне такую свинью! Обещала же, что не будет при посторонних…

Роман удивился:

– Ч-что это с вами, Оля?

Что, что… Не говорить же ему, что моя кофта разговаривает, да еще и несет черт-те что под руку. Я вскочила, рванула с вешалки полотенце, чтобы вытереть коньячную лужу. Роман вытащил кольца из лужи, подтянул к себе край полотенца, обтер их, потом в недоумении посмотрел на меня.

– Я т-теперь не знаю, которое из них было вашим? Д-для вас это важно?

– Не знаю, – пожала я плечами. – Вообще-то у меня с этим кольцом ничего не связано, оно мне просто понравилось в свое время, я его и купила. И носила с тех пор, почти не снимая.

– Т-тогда выбирайте, – он протянул мне два зажатых кулака.

– Это, – я решительно показала пальцем на его левую руку. – Какая, к черту, разница!

– Н-наверное, вы правы, – он лукаво улыбнулся, разжав кулак.

Я взяла кольцо и вернула его на место, прислушиваясь к ощущениям в пальце. Вроде никакой разницы…

– Н-ну, что, оно или нет? – Роман неожиданно весело рассмеялся.

Я поразилась. Передо мной сидел совсем не тот несчастный сопливый больной, который вчера вызвал у меня желание о нем позаботиться. Нет, это был спокойный, уверенный в себе мужик, способный сам позаботиться о ком угодно и как угодно, и было ясно, что никто не сможет ему противостоять в его делах.

Он насмешливо фыркнул, глядя мне в глаза, и поинтересовался:

– Т-тогда оставшееся будет моим, вы не п-против?

Растерянно посмотрев в его голубовато-серые глаза, я медленно повела носом из стороны в сторону. Роман пару мгновений оценивающе сравнивал размер кольца с толщиной своих пальцев, потом решительно одел его на мизинец правой руки.

– К-как здесь росло, – усмехнулся он. – Оля, что-то у нас с к-коньяком не заладилось. Не хотите п-прогуляться? На улице, правда, льет, но в д-дождливых сентябрьских вечерах есть странное оч-ч-чарование, вы не з-замечали?

А почему бы и нет? Не знаю, как насчет очарования, но мне всегда нравилось гулять в темноте по мокрой погоде.

На улице слабо моросило, мелкие капли дробили отражения фонарей в лужах. Роман предложил мне свою руку, я взяла его под локоть и тут поняла, чем для меня всегда были дожди сентябрьским вечером.

– Мучительное очарование…

– Ч-что? – удивился Роман.

– Почему-то я только сейчас смогла сформулировать это. Очарование ночного дождя для меня всегда было мучительным. Потому что обманывало надеждами, что все пройдет, все будет хорошо, все изменится. Но дождь проходил, а все страдания оставались при мне, на прежнем месте.

– А вы п-попробуйте представить себе, что дождь проходит прямо сквозь вас, растворяя пустые страдания. П-пусть он вымоет их, п-позвольте ему избавить душу от ненужных чувств.

– Разве этот хилый дождик может вымыть из человека хоть что-то, если он не способен смыть даже слезы с лица? – неожиданно для самой себя возразила я.

Роман резко встал передо мной и спросил, нахмурив брови:

– Оля, м-мне н-начинает к-к-казаться, что я в-в-вас ч-чем-то з-задел, это т-так? Вы р-расст-т-троены? П-почему?

– Не знаю, трудно объяснить. Последние дни я чувствую, что меня выворачивает наизнанку. Странные встречи, странные обстоятельства. Иногда мне начинает казаться, что… Простите, Рома, я несу какую-то чушь. Никогда никому не жаловалась, а тут вдруг прорвало, – я изо всех сил потрясла головой, стараясь избавиться от наваждения, как будто со мной все это уже происходило. – Может, действительно вульгарную инфекцию подхватила?

– В таком случае, вам к-категорически н-нельзя н-никуда ехать. Я не могу взять вас с с-с-собой, если вы н-не-нездоровы. С-север, х-х-холод с-собачий, с-с-нег уж-же ид-дет м-местами, – Роман выглядел крайне встревоженным.

– Ох, Рома, не волнуйтесь вы так, сразу же начали снова заикаться. Мне показалось, что вы меня пожалели, – грустно усмехнулась я. – Так давно запретила себе жалеть себя, а тут расслабилась от внезапности. Я поеду с вами, теперь поеду обязательно.

Роман вздохнул и решительно сказал:

– П-пойдемте, Оля, я в-вас д-домой отведу, з-завтра вставать ни свет, ни з-заря.

Он взял мою руку, засунул себе под локоть и потащил меня за собой, бурча себе под нос:

– Ч-что я, д-дурак, в-вытворяю, тащу вас п-под д-дождь п-перед д-дорогой, лезу в ж-женскую д-душу в с-сап-погах, в-вечно у м-меня п-проблемы п-под-добного р-рода.

И тут хлипкий боязливый дождик превратился в бронебойный ливень, в одно мгновение промочив нас насквозь. Он посбивал листья с деревьев, которые с сочным хлюпаньем скользили под ногами на асфальте, превратившемся в одну большую лужу.

Мне стало смешно, я не выдержала и съехидничала:

– Рома, по-моему, это вы накаркали такой дождь! Этот вымоет не только страдания, но и все остальное, вплоть до мозгов и костей! Теперь вам придется идти ко мне сохнуть, вы же не можете таким мокрым тащиться домой?

– Нет, н-нет, – улыбнулся Роман. – Вон моя м-машина стоит, так что не в-волнуйтесь, в-все будет нормально. Идите д-домой, утром я заеду за в-вами. Ровно в шесть, так что б-будьте готовы.

Я взлетела по лестнице, оставляя за собой лужи и лужицы на ступеньках. Еле попав ключом в замок, бросилась, оставляя грязные следы на полу, прямо в ванную, открыла кран. Трясясь от холода, содрала с себя мокрую одежду, наконец, выдравшись из ее ледяных объятий, рухнула в горячую воду.

Потом, почти сварившись, с трудом выползла из ванной. Распаренные до мягкости конечности, вяло взаимодействуя с пространством, неспешно доставили меня в кухню. Хлопнув полную рюмку коньяку, чтобы довести до размягчения еще и мозги, я заметила Шубе, мирно ожидавшей меня на стуле:

– Что происходит? В сентябре не бывает июльских ливней. Только грома с молнией не хватало для полного эффекта…

– А что, – усмехнулась Шуба своим мягким теплым голосом, – это было бы здорово!

Темное окно внезапно вспыхнуло мертвенно-синим ослепляющим светом.

– Приехали! – констатировала я, осознав, что сил у меня осталось лишь на то, чтобы завести будильник, даже удивиться была не в состоянии.

Раскат грома подтвердил мое мнение. Окончательно убедившись, что или мир, или я, но кто-то из нас точно свихнулся, я рухнула под одеяло.

* * *

– Холли, Холли, ну как мне с тобой быть? – Расмус укоризненно смотрел на меня, в его глазах сердито метались холодные искры. – Ты же просто не хочешь это сделать…

– Не не хочу, а не могу, – рассердилась я.

– Так не бывает, – озабоченно покачал головой он. – Человек или хочет и делает, или не хочет, поэтому не делает. Не мочь он не может по определению. Ну-ка, признавайся, чего тебе не нравится?

– Не знаю, – уперлась я.

– Или не хочешь говорить? – он внимательно посмотрел на меня хитрющими глазами. – Ну, ладно, остановимся пока. Ты чего-нибудь хочешь? Есть, пить, спать?

– Увидеть настоящие звезды в космосе, а не нарисованные на мониторе…

– Сейчас не получится, мы на грунте, а сквозь атмосферу настоящих звезд не разглядеть, – Расмус невозмутимо пожал плечами. – Я могу, конечно, показать их тебе при помощи своих чар… но знаешь, иллюзия есть иллюзия, даже когда она чудо как хороша. Подожди немного, попозже посмотришь. А?

Пришлось согласиться. Но проклятая чашка, стоящая на столе, все равно не хотела подниматься в воздух. Я поразмыслила, тяжко вздохнула и вяло поинтересовалась:

– Может, у меня не получается, потому что она ненастоящая?

– Она настоящая, – Расмус твердо стоял на своем.

– Нет, ненастоящая, – сварливо возразила я. – Ты ее наколдовал.

– Колдовство в том и заключается, чтобы создавать настоящие вещи из ничего, – довольно сердито заметил он.

– Искусство, на мой взгляд, тоже является колдовством. Но ты же не считаешь, что созданные из ничего картины являются ненастоящими?

– Как это из ничего? – я нахмурила брови. – Картины рисуют красками, книги пишут словами, ну и так далее…

– Да? – голос Расмуса наполнился сарказмом. – Если дать обезьяне кисти, краски и холст, вряд ли она сможет превратить их в картину. Только нечто, которого раньше не было, не существовало, возникающее из ничего, превращает холст, намазанный краской, в произведение искусства. И, в общем, я же вижу, что ты просто не хочешь быть колдуньей.

– Ведьмой, – уточнила я. – Да, я не хочу быть ведьмой.

– Какая разница, – скривился он. – Колдунья, ведьма… Это все только слова! Проблема в том, что ты не хочешь принимать ответственность за себя.

– Ну, вот еще, – обиделась я. – Если я не желаю заниматься противоестественными занятиями, это вовсе не обозначает, что я безответственная дура.

– Извини меня, голубушка, но твое нежелание развивать таланты, данные тебе от природы, именно это и обозначают, – рявкнул Расмус. – И я все равно заставлю тебя вытащить наружу твои способности. Против судьбы не попрешь, против природы тем более, а против себя ты вообще ничего не сможешь сделать!

Я разозлилась на его рычание, а еще больше на то, что вляпалась в этот дурацкий сон, где меня заставляют быть тем, кем я на самом деле не являюсь. Ну почему мне приходится попадать сюда раз за разом? Зачем мне все это снится? И вообще, чего я боюсь, это только сон, я могу вытворять здесь все, что хочу, разве нет? Я ему сейчас устрою, в бешенстве подумала я, ох, ты у меня сейчас получишь!

Чашка взвилась со стола и стремительно ринулась в лоб Расмусу. Он успел не только с интересом хмыкнуть, но и вопросительно поднять брови, прежде чем чашка, затормозив у самого его лба, завертелась вокруг своей оси. Раскрутившись до такой скорости, когда почти исчезли ее отчетливые очертания, она понеслась в мою сторону.

Ах, так! Мне стало смешно, я представила себе, что это не чашка, а теннисный мяч, и остервенело отбила ее воображаемой ракеткой. Скорость чашки неизмеримо возросла, но она все равно моментально развернулась в мою сторону. Ну ладно, злорадно процедила я сквозь зубы и со всей мочи въехала своей ракеткой по чашке. Она взорвалась, разлетаясь на мельчайшие осколки, но они не успели долететь до пола, они даже не смогли рассыпаться.

Как будто попав в силовое поле, осколки остановились, затем постепенно начали собираться обратно к эпицентру взрыва, пока чашка не стала снова чашкой, которая, плавно покачиваясь в воздухе, осторожно вернулась на стол. Рядом возникла вторая, точно такая же, над ними повис чайник. Он аккуратно прицелился, наклонил свой носик, и из него полилась янтарная струя, от которой исходил горячий пар.

Расмус невесело усмехнулся:

– Перерыв. Давай чаю попьем, ты остынешь, я успокоюсь. Поговорить надо…

Чай он умел готовить, надо признать. Такой вкусный мне довелось пить второй раз в жизни, и оба были во сне. Я вопросительно посмотрела на Расмуса.

– Кажется, я уже остыла. О чем ты хотел поговорить?

– Об ответственности, – уже веселее улыбнулся он.

– Опять, – фыркнула я. – Сколько можно?

– На этот раз я хотел упомянуть об ответственности иного рода. Ты не умеешь справляться со своими отрицательными эмоциями, а для человека с твоими способностями, а теперь еще и возможностями, это совершенно недопустимо.

– Расмус, ты ведь сам меня научил этому…

– Я тебе показал, как ты можешь пользоваться своими способностями, не более того. Если бы у тебя их не было, я бы мог треснуть от желания, но у меня все равно ничего бы не получилось. Зайца можно научить стучать по барабану, но он не способен научиться писать. Лапа не удержит ручку, во-первых, а во-вторых, перед тем как писать, нужно научиться читать, а на это у него мозгов не хватит. Не пытайся перевалить на меня ответственность за себя. Тебе придется научиться владеть собой, чтобы не пострадали окружающие тебя живые существа.

– Но я же не знаю, как, – я пожала плечами. – Ты сможешь меня научить?

– Смогу, но только в том случае, если ты этого действительно захочешь.

– Мне и деться некуда, я теперь сама себя боюсь. Вдруг разозлюсь, а рядом со мной окажется обыкновенный человек… Что он, бедный, сможет мне противопоставить? – пробурчала я, потому что в голове возникла страшная картина микроскопа, с кошмарной скоростью несущегося в лоб моему шефу.

– Именно, – от души расхохотался Расмус. – Ну ладно, раз ты согласна и готова учиться, пойдем.

Мы вышли из корабля на поверхность планеты, той же самой, где в прошлом сне я становилась водой. Шум прибоя отчетливо раздавался из-за песчаных дюн, но мы двинулись в противоположную от моря сторону. Расмус привел меня на опушку леса, между зарослями которой виднелась маленькая проплешина земли, свободная и от кустов, и от травы.

– Ты легко научилась быть водой, это неудивительно при твоем-то подвижном характере. Но овладеть собой ты сможешь только после того, как овладеешь остальными стихиями – воздухом, огнем, и самое главное – землей. Только она принесет полное спокойствие, которое позволит тебе обуздать собственную бешеную стихию. Ложись.

Я опустилась на теплую, нагретую солнцем землю, прижалась к ней щекой, чувствуя, как колются мелкие камушки и торчавшие между ними мелкие травинки. Расмус присел рядом на корточки, внимательно глядя на меня прищуренными глазами.

– Что дальше? – спросила я.

– Теперь ты чувствуешь, что рассыпаешься на отдельные песчинки, – объяснил он и фыркнул: – Магия, в сущности, примитивнейшая вещь. Подчиняясь стихиям, подчиняешь их себе.

– Скажешь тоже, – скептически усмехнулась я, в тоже время остро ощущая тепло, исходящее от земли. – Разве может нормальный человек подчинить себе стихию?

– Не отвлекайся, – строго заметил Расмус. – Ты чувствуешь себя ненормальной? А?

– Нет вроде, – я едва не рассмеялась. – Не ненормальной, а… как бы это выразить?…

– Значит, нормальной, – категорически заключил Расмус. Он улегся рядом со мной, взял за руку.

– Чтобы не потерялась… Значит, ты рассыпаешься на отдельные маленькие песчинки, они потихоньку проходят в щели между камешками, другими песчинками, корешками растений. Важно раствориться в земле целиком, осыпаясь разом всем телом, а не постепенно, частями. Самое главное в любой ситуации – сохранить свою целостность.

Почти моментально исчезло небо над головой. Мне показалось, что земля стала жидкой, тело довольно быстро проседало в нее, ощущая, из чего она состоит и сколько в ней живности. Никогда не думала, что в почве до такой степени может бушевать, даже буйствовать жизнь. Я отчетливо поняла, какое наслаждение испытывают семена во влажной теплой почве, и уже была готова прорасти травой, выбросить к солнцу сочные зеленые листья, даже почувствовала на макушке завязывающийся бутон, в котором дрожали от нетерпеливого желания развернуться туго свернутые трепещущие лепестки.

– Ты что вытворяешь, прекрати немедленно! – охнул Расмус, судорожно дергая меня за руку. – Не для того я тебя сюда тащил, чтобы ты зацвела!

Я очнулась от неисполнимого желания, чувствуя, как мое рыхлое тело шевелится, когда в нем решительно продвигаются всякие-разные червяки, деловито снуют маленькие и совсем мелкие букашки, бойко скачущие по осыпающимся под их шустрыми ножками песчинкам. Осыпаясь вниз и легко огибая крепкие корни, я любовалась сидящими на них маленькими, почти прозрачными корешками, которые сосали воду, содрогаясь от жадности.

Почва становилась все менее рыхлой, все более прохладной. В ней стали попадаться крупные камни, которые болезненно раздвигали мое сыпучее тело. Мне захотелось стать плотной и такой же твердой, как эти камни, даже тверже, чтобы они не проходили сквозь меня, а уходили в сторону под тяжестью и мощью моей плоти. Тело послушно уплотнилось, его покинула даже мысль о возможности пошевелиться, я превратилась в каменную статую, продолжая тонуть все глубже и глубже.

Вокруг стало совсем холодно, но мне была приятна эта глубокая, глубинная прохлада. Шорох, который сопровождал весь наш путь сюда, исчез, тишина охватила меня, необычайная тишина прислушивавшейся к себе земли. Изредка она нарушалась отдаленными звуками, в которых угадывались треск и скрежет внутренних движений планеты. Рука не столько чувствовала, сколько помнила, что ее держит другая, тоже каменная в своей неподвижности рука.

Нас окружали молчаливая мгла глубины, безмолвие темной бездны, мрак беззвучия. Исчезло все – мысли, чувства, ощущения, воспоминания, образы и желания – все растворилось в невозмутимой безнадежности могилы. Безжизненный покой холода возвел безразличие в абсолют. Сон, вечный сон… неужели я все-таки уснула навсегда?…

* * *

В четыре я вылезла из-под одеяла, испытывая только одно чувство – мучительную, изнуряющую ненависть к будильнику. Развесила сушиться мокрую одежду, пролежавшую ночь на полу в той же позе, в которой оставила ее вчера вечером. Выпила кофе. Попыталась проглотить кусок бутерброда, но он отказался лезть в горло. Ну и черт с тобой, сказала я ему на прощание, отправила его в мусор, а мусор в мусоропровод. Прислушавшись к шуршанию мусорного мешка в трубе, поняла, что могу считать себя проснувшейся. Закурила, пытаясь сообразить, что еще можно успеть сделать, а что уже не нужно. Вспомнила, что забыла попрощаться с подругой.

Недолго поразмышляв, прилично ли звонить в пять утра, я решила, что ничего, в таких обстоятельствах вполне можно, и набрала Наташкин номер. Ее хриплый спросонья голос яростными вибрациями был способен убить на расстоянии.

– Ты что, совсем сдурела? На часы хоть иногда смотришь, твою мать? – прорычала она.

– Не злись, вчера забыла тебе позвонить. И через час уезжаю. Как же я не попрощаюсь с тобой? Ты же мне этого не простила бы ни в жизнь, – я покаянно вздохнула.

– Не простила бы, конечно. Ладно, не вздыхай так, – смягчилась Наталья, – а то мне начинает казаться, что ты уезжаешь навсегда. Обалдуям своим хоть не забыла написать?

– Нет, уж этого я никак не могла забыть, – я всхлипнула.

– Ты что, ревешь? С тобой все в порядке? – Наталья так встревожилась, что мне стало неловко – бужу человека посреди ночи, пугаю.

– Да все со мной в полном порядке. Просто вдруг поняла, что жизнь моя, устроенная так хорошо и складно, сломалась, и все тут. Пропала я, Наташка, и не знаю, что делать и как быть.

– По-моему, ты просто забыла, как с мужиками обращаются, – хихикнула она. – Ничего, вспомнишь, моторные навыки не забываются.

– Что ты несешь, мымра? – расхохоталась я. – Ну ладно, совесть моя чиста, настроение ты мне подняла, спасибо тебе. Пока. Иди спать дальше.

– Пошла. Пока.

Я окончательно утрамбовала рюкзак, затянула ремни. Накинула на себя Шубу, села на кухне рядом с последней кружкой с кофе, закурила.

– Все будет хорошо, – тихо сказала она, – не волнуйся. Только не волнуйся, и все будет хорошо.

– А ты откуда знаешь? – мне стало приятно от ее заботы.

– Ты разве умеешь предсказывать будущее?

– Нет, конечно, я же не экстрасенс, а обыкновенная кофта!

– Ничего себе, обыкновенная. Ты же говоришь!

– Значит, обыкновенная говорящая кофта, и не более того. Было бы чему удивляться, – фыркнула она и умолкла.

Я допила кофе, прикурила очередную сигарету и так и сидела в полудреме, глядя в окно, наблюдая, как сладкая темнота ночи постепенно сменяется сонной одурью рассветных сумерек.

Роман позвонил в дверь ровно в шесть.

– Я п-подумал, может быть, вам нужно помочь?

– Бросьте, Рома, – сердито фыркнула я, злобно пихнув рюкзак башмаком. – Вы разве до сих пор не поняли, что я собой представляю? Обыкновенная рабочая лошадь, вполне способная к перетаскиванию любых тяжестей.

– Пожалуй, это единственное, что мне в вас н-не н-нравится, – недовольно заметил он, отнимая у меня рюкзак.

– Что я лошадь?

– Что вы о себе так думаете, – хмуро отрезал он.

Перекинув лямки рюкзака через плечо и уже открывая дверь, он спросил:

– Совсем забыл… Вы собак боитесь? У меня в машине кобель сидит.

Я не боюсь собак, но мне сейчас было не до них, поэтому я просто помотала головой. Меня намного больше интересовал вопрос, когда успела свыкнуться с тем, что я действительно лошадь? Получается, что с этой дикой мыслью я живу, живу давно, забыв про все остальное. Какое там остальное, елки! Самое главное! Что я обыкновенная слабая женщина, и больше ничего…

Я задумчиво спускалась по ступенькам. Как же так? Что заставило меня настолько забыть себя? Роман, шедший впереди, вопросительно оглянулся.

– Оля, я в-вас не об-бидел? Ч-что-то вы совсем умолкли.

– Нет, – с досадой ответила я. – Я сама себя обидела. Никак не могу понять, когда ухитрилась превратить себя в тягловое животное, грубо выражаясь.

– К-какая разница, когда, – усмехнулся он, открывая передо мной дверцу машины. – Если вам не нравится ваше положение, почему бы и не изменить его? Сейчас. Раз и навсегда. А?

– Еще бы знать, как, – сердито буркнула я, задумчиво усаживаясь вперед.

Но на этом мои раздумья прекратились, потому что прямо над ухом рявкнул кобель, о существовании которого я забыла в тот же самый момент, как только узнала о нем.

– А, чтоб тебя! – в сердцах рыкнула я на него.

Черный пес, отдаленно напоминающий лайку, от неожиданности отступил назад, насупился, потоптался на заднем сиденье, и, наконец, плюхнулся на пузо. Роман, усмехнувшись, затолкал рюкзак в багажник, с грохотом захлопнул его. Машина мягко тронулась, кобель недовольно фыркнул, устраиваясь поудобнее.

– Как зовут вашу зверюгу, Рома?

– Форд, – он улыбнулся. – За то, что черный и блестящий.

Пес радостно подпрыгнул, услышав свое имя, но тут машину слегка тряхнуло, и он предпочел снова улечься, чтобы не рисковать своим положением. Улицы были почти пустыми, лишь изредка проезжали машины. Людей вообще не встречалось, и не удивительно, в такую рань все нормальные люди спят без задних ног, и только некоторые из них начинают возиться под одеялом, привычно сопротивляясь жизнерадостным воплям будильника.

Чистое небо, умытое вчерашним ливнем, постепенно наливалось синевой. За городом нас встретил туман, клочьями сползающий с дорожного полотна и придорожных полей в кусты на обочине. Сонные пригородные поселки постепенно оставались за нашей спиной.

Я с интересом наблюдала, как Роман ведет машину. Есть у меня такое хобби, люблю смотреть, как разные люди управляют автомобилем. Он вел машину как профессионал, пожалуй, так спокойно водят машину только летчики, с присущими им экономными, точными, даже отточенными движениями.

Вытащив сигарету, я задумалась, потому что ни разу не видела, чтобы Роман курил. Пришлось спросить:

– Рома, вы курите или нет?

Он посмотрел на меня, виновато улыбнулся и мотнул головой.

– Н-нет, не курю. Но мне это не мешает, так что курите без стеснения.

Я прикурила, опустив для очистки совести стекло, и снова спросила:

– И вы никогда не курили? Или бросили?

– Н-нет, никогда. У меня мать курила, мне это не нравилось, поэтому я решил еще в детстве, что сам не буду. Но к курящим женщинам отношусь спокойно.

– Мои родители не курили, оба.

– А с-сыновья курят?

– Старший нет и, похоже, не собирается, а младший дымит.

– Фифти-фифти, – подытожил Роман. – Вы з-знаете, Оля, тут скоро будет одно замечательное местечко. Н-не хотите посидеть на солнышке и перекусить? Я, ч-честно говоря, поесть не успел, едва не проспал.

– Я не против, тоже не завтракала. Впрочем, это обычное дело, мой желудок просыпается намного позже меня самой.

– Отлично, – он свернул на едва заметную грунтовку, две колеи которой сиротливо выглядывали из травы.

Подобие дороги минут через двадцать тряски по ухабам привело нас к небольшой речонке. Недалеко от остановки, у самого берега, обнаружился замечательный песчаный пятачок с черным пятном гари посередине. Рядом с кострищем возлежало роскошное, толстенное бревно со стесанной для удобства сидения верхушкой.

Кобель сразу же, как только его выпустили из машины, умчался в ближайшие кусты. Раздававшийся за ним следом треск свидетельствовал, что он не охотится, а развлекается, как может.

– К-костер мы, пожалуй, н-не будем разводить, времени маловато. Вам чего, кофе или чаю налить? – спросил Роман, производя раскопки в багажнике.

– Экий вы, Рома, предусмотрительный, – мне стало смешно, когда он подошел к бревну с двумя термосами в руках.

– Жизнь научила, – улыбнулся он. – Работа, з-знаете ли, на воде, спиртного я не употребляю практически, деваться некуда.

– А меня вот ни жизнь, ни работа ничему не научила, вечно я все забываю, – мне стало еще смешнее. – В полях и в дороге постоянно сижу на шее у окружающих.

– Вы можете себе позволить, вы женщина, – усмехнулся он. – У мужиков ведь на шее сидите?

Я улыбнулась и кивнула.

– Естественно, работать-то приходится в основном с ними.

– Вот видите, а м-мужикам приятно иметь дело с бестолковой женщиной. Они начинают себя чувствовать суперменами, невзирая на то, что еду в дорогу им приготовила жена. Хотите б-бутерброд с колбасой?

Не очень-то я его и хотела, в такую рань мой организм может захотеть проглотить кусок какой-нибудь еды, может даже его проглотить, но только не бутерброды, они для него тяжеловаты. Обижать же Романа мне никак не хотелось.

Кто точно хотел колбасы, так это кобель, который немедленно выскочил из кустов на волнующий запах. Он уселся рядом, проникновенно уставившись на меня и призывно молотя хвостом по земле. Я не выдержала напора эмоций и отломила ему изрядный кусок.

Роман засмеялся, глядя на нас с Фордом.

– Теперь вы п-пропадете, Оля. Он решит, что вы очень хороший человек, и не п-перенесет разочарования, если однажды вы не сможете или не захотите с ним п-поделиться. Обидчивая с-скотина…

Я сидела, мужественно пережевывая остаток бутерброда, запивая его кофе и глядя на медленно текущую под носом воду. Потом закурила, наслаждаясь последним теплом уходящего года. Все-таки я не выспалась, глаза сами собой начали закрываться, так захотелось заснуть. Но моя дремота моментально испарилась в тот самый момент, когда Шуба неожиданно промурлыкала:

– Тепло-то как, хорошо-о!

Роман удивленно поднял вверх одну бровь, потом нахмурился и завертел головой по сторонам.

– К-кто это сказал? Откуда этот голос?

Сначала я вздрогнула, потом тяжело вздохнула. Чтоб ее разобрало! И что мне теперь делать? Объяснять пусть и хорошему, но совершенно трезвому человеку, что моя кофта разговаривает? И почему он ее услышал? Она же говорила, что ее никто, кроме меня, слышать не может. Я отвернулась в сторону, не выдержав подозрительного взгляда Романа. Пусть сама объясняется, чтоб ее черти поели…

– Вам, наверное, послышалось, Рома.

– Да ничего тебе не послышалось, парень, – жеманно произнес бархатный голос Шубы. – Это я сказала, ее кофта. Да, да, которая на ней надета.

– Зараза, – процедила я сквозь зубы. – Кто мне говорил, что может разговаривать только со мной?

– Могу только с тобой, но могу и не только, – фыркнула она.

– А я тебе так верила, – обессилено простонала я, – доверяла, как самой себе…

Роман, на этот раз задрав кверху обе брови, с ярко выраженным интересом на лице слушал, как мы препираемся. Я поняла, что пропала, и закрыла лицо руками. Ну, не знала я, что мне делать в такой идиотской ситуации.

А эта проклятая одежина, слов не могу подобрать, чтоб обозвать ее, как она того заслуживала, преспокойно начала наскакивать на Романа:

– Что, не веришь? Не веришь, что кофта может говорить? Он неожиданно рассмеялся с удовольствием, от души:

– Вот уж чего не ожидал! Говорящая кофта, поразительно! Откуда она у вас, Оля? Может, вы волшебница? Или фея?

Я истерически захохотала:

– Фея! Надо же было до такого додуматься!

– А почему бы и нет? Это так здорово! Жаль, если нет. Может, вы и в самом деле фея, только не знаете об этом?

– Ну да, фея-ихтиолог, – я чуть не заревела от горя. – Пропахшая с ног до головы рыбой, в броднях и ватнике, с красным от холода носом и опухшими от ледяной воды пальцами. Стала бы я феей, я, знаете, где бы была?

– А где бы вам больше всего хотелось очутиться? – весело поинтересовался Роман.

– Далеко-далеко отсюда, – сердито фыркнула я. – Так далеко, что отсюда не видно…

– Не сердитесь на меня, пожалуйста, Оля, – тихо попросил Роман. – Я не хотел вас расстраивать.

– Если я и сержусь, то не на вас, – через силу выдавила я.

– Значит, вас не обидит, если я останусь при своем мнении, и буду отныне считать вас феей?

– Да нет, – мне стало сразу и весело, и печально. – Считайте, если вам хочется, мне будет даже приятно. Только, чур, не разочаровывайтесь, если я не смогу или не захочу оправдывать ваши ожидания.

– Договорились, – улыбнулся он. – Я буду думать, что вы фея, но не буду ничего от вас ожидать, идет? Ну, все, пора собираться, давайте в машину.

Пес первым заскочил на свое место, отчего стало ясно, что он бывалый путешественник. Я села и первым делом сунула руку в карман, чтобы злобно щипнуть болтливую кофту. Она бессовестно хихикнула:

– Щекотно, не надо!

Роман, с довольной улыбкой покачав головой, захлопнул дверцу, и мы двинулись дальше.

Солнце поднялось уже довольно высоко, и я, глядя на желтые деревья по сторонам дороги, вспомнила первый день, когда познакомилась с Шубой. Мне стало смешно. Потом почувствовала, что стало слишком жарко. Стащила с себя кофту, положила на колени – черт с ней, может, и обойдется. Дорога плавно уходила, убегала под машину, движение постепенно втягивало в себя, увлекало, успокаивало в конце концов я незаметно для себя заснула, погружаясь в сон все глубже, глубже, глубже…

* * *

Бесчувственной спине стало тепло. Я попыталась открыть глаза, но ничего не получилось. То ли у меня больше нет глаз, то ли что-то мешает их открыть. Пожалуй, все-таки глаз нет. И ничего другого тоже нет. А спина есть, и ей так тепло, так приятно…

– Холл и…

Мне снится этот голос? Как я могу слышать, если от меня больше ничего не осталось, кроме спины? Снится, конечно, снится, такое бывает с нами только во сне…

– Холли, очнись! Ты слышишь меня?

– Слы-ы-ышу…

Я смогла это произнести или подумала? Не знаю. Нет сил говорить и шевелиться, нет сил не только думать, но даже существовать…

– Холли, дорогая…

Теперь мне показалось, что у меня снова есть пальцы… и стала появляться рука… потом другая… и ноги… так, теперь вернулась на место голова. Температура вокруг поднималась все выше, мне было не просто тепло, становилось по-настоящему жарко.

– Холли!

– Да?

– Ты уже в себе? Это хорошо! – бодро заявил Расмус. – Собирайся с силами, скоро будет совсем весело! И очень, очень жарко!

– Что случилось?

– Мы приближаемся к вулканическому разлому.

– Зачем? Мне страшно!

– Выкрутимся, не бойся, – засмеялся Расмус. – А как мы иначе выберемся на поверхность? Только через жерло вулкана, другого выхода нет.

– Это обязательно?

– Нет, конечно, – усмехнулся он. – Конечно, нет, дорогая, просто тебе следует через это пройти…

Оставалось только надеяться, что он прав, что мне все это действительно нужно. В любом случае, деться было абсолютно некуда, проснуться я не могла, и ад становился все ближе. Температура быстро поднималась, я думала, что жарче уже не бывает, но оказалось, что бывает, и еще как, жара усиливалась, стремительно превращаясь в боль. И эта боль нарастала, становилась невыносимой, наконец, я поняла, что кричу, визжу от этой страшной боли, и со мной визжали каждая клетка, каждая молекула моего тела.

Меня не стало, от меня осталась только боль, в которой вспыхнули ярким пламенем я сама, мои мечты и надежды, истлели страхи, тревоги, сомнения и страдания, наконец, во мне выгорело все, выгорела и сама боль. Я ощущала себя безвольно догорающей синим пламенем, безразличной прогоревшей головешкой, которая вот-вот рассыплется на уголья.

И в тот самый момент, когда стало понятно, что все, я сейчас сломаюсь пополам и развалюсь на части, остатки недогоревшей боли начали исчезать, пока внезапно не превратились в свою противоположность. Мне стало хорошо, легко и приятно. Уже не хотелось подчиняться напору окружающего воздействия, я почувствовала в себе силу вырваться из его власти и запросто освободилась от него.

Перевернувшись со спины на бок, я в удобной позе разлеглась на текущем подо мной потоке лавы, слегка провалившись в нее, как в мягкую постель, подложила руку под голову и осмотрелась. Расмус валялся рядом на спине, закинув ногу за ногу, и уложив руки под голову.

Он лениво осведомился, слегка повернувшись в мою сторону:

– Как ты?

– Нормально… Расмус расхохотался:

– Нет, ну ты меня поражаешь! Плывешь в вулканическом потоке и заявляешь, что все нормально! Здорово, я потрясен!

– А чего ты от меня ожидал, собственно? Слез? Так они выкипели. Эмоций? Выгорели. От меня осталась одна оболочка…

– По-моему, ты заблуждаешься, – совершенно серьезно возразил он. – Оболочка-то как раз и сгорела, осталась одна ты, сама по себе, без всего наносного, чуждого и чужеродного. Ты одна, только ты, и больше ничего…

– Мне было так больно, – вспомнила я пережитые мучения.

– Это ничего, – улыбнулся Расмус. – Все уже позади. Человек с трудом расстается с тем, что составляет его хотя и большую, но худшую часть. Наши внутренние страхи прикипают к нам намертво, они питаются нашей жизнью, отнимают ее у нас. Избавляться от страданий всегда больно, но для тебя уже все в прошлом.

– А тебе тоже было больно?

– Да, но не так, как тебе, – сочувственно вздохнул он. – Я уже проходил все это. Но у меня есть один давний страх, который никак не хочет меня оставить, ничего его не берет, даже пламя.

– Неужели такое бывает? Ты ведь колдун?

– Я, конечно, колдун, ты права, – скептически фыркнул он. – Но я еще и человек, хотя странно, что ты до сих пор этого не заметила. И, как любому человеку, мне так же трудно расставаться со своими тревогами.

– Как же ты собираешься избавляться от своего страха, если он даже в огне не горит?

– Ничего особенного, – равнодушно откликнулся Расмус. – То, что не сгорает в огне, истлевает под воздействием времени. Подожду немного, глядишь, само пройдет.

– И сколько же времени нужно, чтобы рассосался твой страх? – мне стало безумно смешно. – Пары миллионов лет хватит? Сколько ты жить собираешься?

– Холли, дорогая, тут дело такое, со временем все пройдет, а уж кто кого переживет – я свой страх или он меня, неважно, нам обоим будет безразлично, – на его лице появилась ехидная ухмылка. – Кстати, ты так удобно разлеглась, но скоро вставать. Пора на волю, не чувствуешь, поток начинает подниматься? Придвинься поближе и дай мне руку, чтобы я за тебя не беспокоился.

– Это и есть твой страх? – удивилась я.

– Беспокойство в форме предусмотрительности никому не вредны, – он сделал умное лицо, но его физиономию это выражение не украшало, дурацкая улыбка шла ему намного больше. – Дай руку, а то сам возьму. Мой страх намного страшнее и живучее, чем ты себе представляешь. Но я готов встретиться с ним лицом к лицу.

Поток начал заворачиваться вверх, грохот вокруг, который раньше был только намеком на шум, заметно усилился. Меня продолжало распирать любопытство.

– Расмус, скажи мне все-таки, ты знаешь, что будешь делать, если твой страх однажды возникнет перед тобой? Такое ведь может быть?

– Может, – фыркнул он. – Может, к сожалению. Но тогда он перестанет быть страхом, потому что превратится в реальность. А уж с реальностью я как-нибудь справлюсь. Надеюсь, что справлюсь.

Скорость лавового потока резко возросла, он начал бурлить и волноваться. Я почувствовала, что нас растаскивает в стороны, рванулась к Расмусу. Он крепко прижал меня к себе, я вцепилась в него обеими руками.

Нас крутило, швыряло и трясло в сливающихся под вулканом раскаленных ручьях и реках жидкого камня, разрываемых струями пара. Треск перемешивающейся лавы, визг прорывающихся из тягучей массы пузырей газа сопровождали нас, становясь все громче и нестерпимей. Наконец, неодолимая сила пустоты вверху засосала нас и потащила к себе, наружу, а извержение выплюнуло в высоту, в облаке раскаленной грязи и дыма.

Я посмотрела вниз, в жерло. Оно дышало невыносимым жаром, горячий свет резал глаза. Перевела взгляд на Расмуса… У меня перехватило дыхание, стало отчаянно страшно, несмотря на то что всем моим страхам полагалось выгореть там, внизу. Черное, обгорелое лицо, на котором светились счастьем рассыпающие огненные искры глаза. Они сияли грандиозным вдохновением – вдохновением власти, мощи, невыносимого могущества.

Я испуганно шарахнулась в сторону, он потянулся ко мне черными длинными руками… Нет, нет, нет, только не это, только не он… Нет!

* * *

Машина резко остановилась, меня тряхнуло, взвизгнул испуганный кобель, съехавший со своего сиденья вниз. Роман с недоумением и удивлением смотрел на меня.

– Ч-что с в-вами, Оля? Кошмар п-приснился?

– Не помню, – я пожала плечами. – Кажется, действительно, какая-то гадость снилась, но что именно?

– В-вы меня испугали, – заметил Роман. – У вас было т-такое лицо…

– Мне неудобно, – вздохнула я. – Не обращайте внимания, Рома, пожалуйста. В последнее время мне снятся какие-то странные сны, которые я никак не могу вспомнить. Просыпаюсь с ощущением, что все не так. А что не так, и не знаю… Да черт с ними, сны есть только сны, а живу я где-то здесь. Сколько времени, кстати?

– Почти полдороги проехали, – Роман улыбнулся. – Можно устроить себе обед. Как вам кажется удобнее: в машине, рядом со взволнованным собачкиным или на воздухе?

Мне стало смешно.

– Похоже, вы умеете настоять на своем без особых усилий. Вы же не оставили мне выбора.

– Разве? – на его лице появилось деланное удивление. – Так что вы решили?

– На воздухе, так на воздухе, – согласилась я. – Только, может, мы уберемся с дороги?

– З-запросто, – он повернул ключ, двигатель тихо взвыл. – Я эту дорогу знаю, как облупленную. П-поехали, недалеко есть вполне п-приличная лужайка, правда, на этот раз без воды.

Недалеко оказалось в получасе езды. Я вышла из машины, потянулась, с наслаждением вдохнув свежий, острый запах грибов и сладковатый аромат прелых листьев, осмотрелась. Лужайка оказалась просто замечательной. Вокруг торчали редкие мелкие осинки, раскрашенные в самые разнообразные оттенки красного цвета. На паре из них листья были чистого алого цвета, я никогда таких не видела, поэтому уставилась на них, не в силах оторваться от такого чудного зрелища. Вырвавшийся на свободу взволнованный кобель пулей улетел в лес, издалека слышались его вопли.

– Похоже, Ф-форд что-то нашел, не п-пойму, но вроде не белку… Красивое место, п-правда? – Роман выволок из багажника свой рюкзак, брякнул на землю. – Садитесь, Оля. Сейчас стол сообразим.

– Вам помочь?

– Н-ни в коем случае, – он категорически замотал головой. – П-позвольте мне за вами хоть немного п-поухаживать. Я п-постеснялся в-вам ц-цветов куп-пить, д-дурак, д-до сих п-пор на с-себя сержусь. Ну, д-дали бы мне б-букетом по морде, м-может, и н-не ум-мер бы.

Я покачала головой, вздохнула:

– Хорошо же вы обо мне думаете. Букетом по морде… это ж надо! Неужели я выгляжу такой мегерой?

– В-ванька же с-сказал, что вы любого мужика скрутите, – хмыкнул он, – а вы не в-возразили. Я и исп-пугался…

Я расхохоталась:

– Слушайте, Рома, прекратите бессовестно врать! Чтобы вы испугались? Никогда не поверю!

– К-как хотите, – он снова закопался в багажник. – Но, в общем, вы правы, я человек не п-пугливый. Есть только одна вещь, которой я боюсь…

– Что же это такое? – заинтересовалась я.

– Н-не скажу, – отперся он. – М-может, п-потом, к-как-нибудь… Чай б-будете или кофе?

– Кофе, – разочарованно вздохнуло мое напрасно проснувшееся любопытство. – Вы знаете, Рома, как показывает мой собственный печальный опыт, чаще всего человек нарывается именно на ту ситуацию, которой боится.

– Н-не пугайте меня, Оля, – улыбнулся Роман. – В-возможно, вы и правы, но только я собираюсь изменить ситуацию вокруг себя. М-мне кажется, что ваш столь мрачный взгляд на мир вам внушает голодный желудок.

– Не верю, – мне стало смешно. – По-моему, это чисто мужская черта – воспринимать окраску мира через призму желудка.

– Н-не сказал бы, – усмехнувшись, возразил он. – Как утверждает мой собственный опыт, разница только в интенсивности испытываемых ощущений, не более того. Сколько мне приходилось встречать голодных и злых женщин, которые моментально примирялись с действительностью, как только с ней примирялся их сытый желудок.

– Когда мне приходится выяснять отношения с собственным желудком, мне обычно удается убедить его в том, что не он главный, а я.

– Если вы ухитряетесь справиться с собственным желудком, что меня, честно говоря, удивляет, то почему вы не можете убедить себя в том, что вы не лошадь?

– Не знаю. Я тут подумала насчет лошади… Получается, что так я квалифицировала женскую силу. Ведь так хочется быть слабой женщиной… Сидеть за широкой мужской спиной… Но это обычно плохо кончается, слабость всегда кончается одинаково – ее давят. Слабая женщина, сильная женщина… Все это весьма относительно, именно относительно ширины той мужской спины, которая либо впереди, либо за тобой. Плохо и так, и этак. В любом случае или тебя давят, или ты давишь, третьего не дано, как говорит моя подруга.

– А как насчет того, чтобы быть просто женщиной?

– Как-то это для меня звучит неубедительно. Просто женщина… просто человек… Может ли быть человек просто человеком? Человечество само по себе существует, а человек сам по себе? Нет, по-моему. Нет человека, есть мужчины и женщины. Но и просто мужчины, как и просто женщины нет, мне так кажется… Есть та сторона мира и эта, каждая со своей индивидуальностью. Люди – это не то, что поддается обобщению.

– Ну, вы и загнули, Оля! Не знаю даже, что вам так сразу с разбега возразить, хотя очень хочется… Можно, я тоже немного подумаю на эту тему?

– Да сколько угодно. Думай, не думай, ничего на этом свете не меняется. Все относительно, сила и слабость, мужчины и женщины.

На запах еды из кустов вернулся пыхтящий кобель. В его глазах без труда читалась одна просьба, а морда выражала всего один вопрос. Нет, два. Дадут или нет, а если дадут, то сколько? Вопросительно-выразительная морда была чем-то испачкана. Я присмотрелась и ахнула:

– Рома! Посмотрите на вашу собаку!

– Что такое? Ко мне, Ф-форд, – он ухватил пса за ошейник и притянул к себе. – Н-ничего себе! Ч-что это такое?

– Похоже на золотую пыль, – мне стало смешно. – Хотела бы я знать, что же такое чудесное он ухитрился найти в этом задрипанном лесу?

Кобель неожиданно зашелся лаем, Роман резко поднял голову, глядя за мою спину. Я оглянулась, схватив рванувшего мимо меня пса. Между осинками стоял длинный, тощий парень лет шестнадцати, одетый в камуфляж. Он спокойно рассмотрел нас, потом, плавно сдвинувшись с места, подошел к нашему стойбищу. Тряхнув длинными волосами, завивающимися на концах, он шмыгнул курносым носом и спросил:

– Я вам не помешаю?

– Д-да нет, садись, – пригласил его Роман. – Т-ты чего здесь делаешь, г-грибы собираешь?

– Нет, – его круглая физиономия сморщилась от неудовольствия, – грибы папа собирает. А я потерял кое-что и не могу найти. Ваша собака умеет искать потерянные вещи?

Кобель, которого я, наконец, отпустила, рванулся к гостю и начал старательно его обнюхивать, неистово размахивая хвостом. Роман заметил парнишке:

– Ч-чем-то ты понравился нашему собакину. Н-но он ничему почти не обучен, так что даже и не знаю, сможем ли мы тебе помочь?

Парень сел на траву, погладил кобеля по голове, внимательно посмотрел на его позолоченную морду.

– Вообще-то видно, что он уже успел найти то, что я потерял. Думаю, теперь ваша собака изменится, – задумчиво заметил он.

– Что ты имеешь в виду? – удивилась я. – Он что, станет белым и пушистым?

– Не знаю, как на него это повлияет, – вздохнул парнишка. – Интересно, он сможет снова найти то место?

– П-попробовать м-можно, – откликнулся Роман. – Ч-что же т-такое ты п-потерял, м-меня начинает т-терзать любопытство? Ч-чем измазался кобель?

– Пыльцой с моих крыльев, – ответил парень, спокойно глядя на нас почти круглыми карими глазами. – Я их потерял. Нет, не так. Я их спрятал, но не смог найти.

– Откуда у тебя крылья? – я хлопнула глазами от удивления.

– У всех эльфов есть крылья, – невозмутимо отозвался этот эльф-переросток.

– Я всегда думала, что в наших лесах эльфы не водятся. И потом, до сих пор была уверена, что они маленькие…

Парень скептически хмыкнул:

– Они всякие бывают. И не вожусь я здесь вовсе, я в городе живу.

– С-странно все это, – хмыкнул Роман. – П-пошли, поищем твои к-крылья. В-вроде кобель в той стороне орал. Оля, вы с нами?

Еще бы я здесь осталась! Пропустить такое событие и не увидеть, как выглядят крылья эльфов! Ох, может, я снова сплю, и мне все это снится? Что-то я уже совсем не понимаю, что со мной происходит в последнее время…

Мы шли по редкому лесу, кобель весело прыгал вокруг. Земля была покрыта мягким зеленым мхом, пружинящим под ногами. На его поверхности лежали разноцветные листья. Под рябиной, мимо которой мы проходили, мох был покрыт ажурным узором из желтых листьев. Один из них, лежавший сверху, был ярко багряного цвета, его листочки были подвернуты под себя, как маленькие лапки, напоминая краба.

– С-скажи п-пожалуйста, как ты стал эльфом? – спросил Роман. – Или им и родился?

– Не, – парень усмехнулся, – не родился. Однажды проснулся, а у меня крылья. Ну и все…

– И как же ты жил с ними? – поинтересовалась я.

– А никак. Я сразу понял, что они снимаются. Ну, и снял. Потом, уже в лесу, одел, полетал. Тогда и понял, что стал эльфом. Трудно, конечно, когда ты эльф, возвращаться обратно, мир очень сильно меняется. И потом, надоело от всех прятаться, переживать, что крылья найдет какой-нибудь придурок. А возвращаться назад становится все труднее.

– П-почему?

– А не хочется, – безразлично сообщил он.

Бежавший впереди кобель радостно завопил за ближайшими кустами. Мы подошли к нему, он засунул нос под кучу веток, нервно вертя задом.

Парнишка облегченно вздохнул:

– Спасибо вам, они тут.

Он приподнял ветки, под которыми что-то сияло мягким золотистым светом. Засунув руку в кучу, вытащил оттуда пару крыльев. Они напоминали стрекозиные, но были большими и намного красивее. Я почти воткнулась носом в их поверхность, стараясь разглядеть как можно лучше. Прозрачные, переливающиеся в зелено-синей гамме, они были густо усыпаны золотой пыльцой. Парнишка ловким движением пристроил их себе за спину, улыбнулся, выпрямился и начал стремительно уменьшаться в размерах.

Роман тихо сказал мне:

– Оля, ущипните меня, н-никак н-не могу п-поверить, что н-не сплю…

– И вы меня ущипните, потому что я в таком же состоянии…

Я протянула ему руку, но Роман, вместо того чтобы начать щипаться, крепко сжал ее. Маленький эльф сверкающей искрой взлетел с кочки, приземлился на наши вцепившиеся друг в друга руки, густо посыпав их золотой пылью.

– Спасибо! Счастливо оставаться, я больше не вернусь! И вы теперь тоже изменитесь, – выкрикнул он, радостно смеясь, потом подпрыгнул и заложил крутой вираж, сияющей точкой поднимаясь все выше.

Я подняла голову и спросила вдогонку:

– А как же папа?

– Не знаю, мне теперь все равно, – звонко хихикнул маленький эльф и скрылся в синем осеннем небе.

Я с недоумением уставилась на Романа, а он на меня с тем же самым выражением. Я пожала плечами, он тоже. Потом мы воззрились на наши позолоченные пальцы.

– И что теперь с нами будет? – спросила я. – Может, тоже превратимся в эльфов, и нам станет все равно? Как-то мне не по себе…

Роман пристально посмотрел мне в глаза:

– П-после встречи с вами, Оля, м-меня стали п-преследовать странные обстоятельства. И я н-не знаю, ч-что и думать… М-может, вы все-таки ф-фея?

Я истерически захохотала:

– До сих пор у меня не было возможности в этом убедиться. Но… Когда вокруг творится нечто необъяснимое, подходят любые версии, кроме одной – что у тебя просто съехала крыша. Хотя, обычно именно она как раз оказывается единственно верной.

– П-пожалуй, эта г-гипотеза мне не п-подходит, – фыркнул Роман. – П-подобная практичность не по мне. Вы, Оля, к-как хотите, а я буду думать, что это был не сон, что с моей головой все в порядке, п-просто со мной случилось еще одно ч-чудо.

– Как хотите, – я только сейчас заметила, что мы до сих пор держимся за руки. – Я в этом и не сомневалась.

Так, взявшись за руки, мы и вернулись к своей стоянке. Всю дорогу, шагая по шуршащим под ногами листьям, я чувствовала себя маленькой девочкой, полной ожидания, что вот-вот рядом произойдет нечто волшебное. Но ничего не произошло. Мы добрались до машины, посмотрели друг на друга, глупо, как дети, смутились, расцепили пальцы и снова остались каждый при своем. Роман молча собрал барахло, затолкал в багажник, свистнул пса. Потом вопросительно посмотрел на меня, я молча села в машину, и мы двинулись дальше.

Разговаривать не хотелось, я сидела, курила, смотрела на дорогу. Осенний лес, ярко-желтый на синем фоне, летел навстречу безостановочно, безудержно, отчего мне стало казаться, что я сейчас взлечу.

* * *

– Холли, дорогая, успокойся, – Расмус погладил меня по голове, как ребенка. – Ты просто устала. Ничего, сейчас мы посидим, ты придешь в себя, и потихоньку пойдем дальше.

– Я думаю, что ты вполне мог затащить нас обоих на эту подлую гору без всяких усилий, тогда мне не было бы так тоскливо, – хмуро заметила я, глядя вниз с выступа скалы, на котором мы устроились отдохнуть.

Опять мне снится эта чертовщина!

– Да, мог бы, – фыркнул он. – Но с чего ты взяла, что мое колдовство не требует от меня никаких усилий? Во-первых, я трачу на него довольно много сил, энергии подобное занятие отнимает немало, больше, чем любые действия, которые считаются привычными у обычных людей.

– А почему я не замечаю, что трачу много сил, когда ты заставляешь меня колдовать? – глянув сначала вниз, а потом вверх, я пыталась прикинуть, сколько мне еще осталось пыхтеть по этим проклятым булыжникам.

– Ох, – со вздохом сообщил он. – Ты – Синяя звезда, ты сама сила и энергия, так что нечего прибедняться.

– Хотела бы я еще знать, как ими пользоваться, – мрачно фыркнула я. – А во-вторых?

– Чем скорее тебе все это надоест, тем скорее ты захочешь улететь, – захохотал Расмус. – Вот так-то. Хочешь конфетку? А?

Я злобно оглянулась на него… и спрыгнула со скалы. Стремительно падая, жадно притягиваемая поверхностью внизу, торопливо соображала, что же делать дальше. Поток воздуха сжал меня своими крепкими объятьями, обдирая лицо холодом. Интересно, проснусь я перед тем, как врезаться в землю или не успею? Не то, чтобы мне стало страшно, но как-то не по себе. Поднапрягшись, попыталась преодолеть давление воздуха и перегруппироваться. Результатом стал всего лишь нелепый неуклюжий кувырок, и я оказалась в прежней позиции.

Черт подери, сон это или не сон? Могу я делать все, что мне заблагорассудится или нет? Свист воздуха в ушах начал превращаться в визг, и это перестало мне нравиться. Представив себе, что воздух под ногами затвердел, я оттолкнулась от него ногами и резким движением вынырнула из волокущего меня вниз столба воздуха. Свист исчез. И что мне теперь делать?

Почему-то я почти никогда не летала во сне, в смысле, не летала сама. На каком-то задрипанном ковре-самолете летала в глубоком детстве, и только… Кажется, все-таки был один сон за всю мою достаточно долгую и довольно насыщенную жизнь. И что я делала? А ничего не делала, просто летела над какими-то зелеными полями и лесами.

Немного подумав, я решила поступить так же и полетела вперед, не предпринимая никаких усилий. Вспомнив, что оставила на скале Расмуса, развернулась в воздухе, набирая высоту. Он стоял там же, выпрямившись во весь рост, сложив руки на груди и пристально глядя куда-то вдаль, совсем не на меня. Ах, так его даже не волнует, что со мной случилось, а ведь я могла разбиться! У меня могло не получиться! Я ведь никогда не летала не во сне, а наяву!

Что за чушь? Я и не могу летать наяву, я во сне летаю. Какого рожна я завожусь, да черт с ним, с Расмусом! Мне стало смешно, и со страшной скоростью я взвилась вверх. Одинокий, брошенный Расмус на скале стремительно начал уменьшаться в размерах, пока не слился со скалой и не исчез.

Горы подо мной становились все меньше, отдельно торчащие вверх вершины стали собираться в хребет, длинный горный хребет земли с отходящими от него параллельными ребрами. Морщины гор, засыпанные снегом, образовывали изящный нерегулярный орнамент. Заглядевшись на красоту внизу, я не заметила, что вокруг меня стал появляться туман. А, уже облака… Сыро и противно! Я снова увеличила скорость, чтобы прорваться сквозь мокрую вату. Противные влажные облака сверху казались шелковистыми, приятными на ощупь, но я уже знала, что это обман.

Мелкие и пушистые облачка подо мной сложились в почти правильную мозаику, образуя своими ровными рядами редкое полотно, сквозь которое местами проглядывала земля, к горизонту заворачивающаяся вниз. Я поднималась все выше и выше, не чувствуя холода и недостатка воздуха, которые сопровождают, как известно, всех страдальцев, жаждущих высоты и ощущений полета. Ну да, я же сплю… А раз так, значит, вполне могу подняться и к звездам!

И я рванулась еще выше, потому что всегда мечтала увидеть настоящие звезды, а не их смутный, испорченный слоями атмосферы намек на истинный образ. Небо надо мной становилось все темнее, а то, что творилось внизу, меня уже не интересовало. Вверх, только вверх, туда, в черноту, полную звезд, манящих меня к себе всю жизнь. Неожиданно сердце сжалось от ужаса предчувствия – а вдруг я себя обманывала всю жизнь, вдруг они вовсе не так прекрасны, как мне казалось, как того хотелось? Тогда упаду, поняла я, рухну вниз, мне не пережить подобного разочарования, потому что я истово верила, что прекраснее звезд нет ничего в этом мире.

Действительность (или все-таки сон?) не разрушила моих ожиданий. Они оказались изумительными, намного чудеснее, чем я могла себе представить. От воображаемых настоящие звезды отличались восхитительной яркостью и чистотой, сияли самыми разными цветами, излучали упоительный свет, не мигая и не мерцая. Но было еще одно, чего я от них никак не ожидала – они звенели нежно-нежно, как далекие колокольчики-бубенчики.

Их было много, очень много, и мне стало казаться, что я нахожусь в абсолютно темном помещении, стены и крыша которого проколоты множеством маленьких дырочек, а за стенами, снаружи, горит свет невыразимой мощи и силы. Свет сам по себе, свет без источника, нечто огромное, первородное, самостоятельно существующее и безраздельно владеющее этим миром внутри себя. Мне захотелось прорваться к этому свету, раствориться в нем, слиться с ним, и сила моего желания потащила меня к маленькому голубому солнцу, мирно сияющему прямо в конце моего пути. Неодолимая жажда стремления заставила забыть обо всем, что было со мной до сих пор, я рвалась вперед, к выходу, к освобождению…

– Не спеши, – мягкий голос Расмуса заставил меня почувствовать, что я на огромной скорости врезалась в стену.

Он осторожно взял меня за руку, как будто давно летел рядом, и спокойно заметил:

– Тебе еще рано туда.

– Но я хочу, очень хочу, – мне стало так плохо, все внутри скрутило неизбывной болью. – Мне надо туда попасть, во что бы то ни стало!

– Попадешь, – он потащил меня за собой, – когда настанет твое время. Не торопи события.

Сила влечения постепенно ослабевала, я начинала ощущать себя собой, а не несущимся к цели ободранным клочком сознания, одной устремленной в манящую неизвестность мыслью. Опустошенность наполнила душу, я покорно волоклась за Расмусом следом на буксире его крепкой, намертво вцепившейся в меня руки. Уже не было сил лететь, я плавно падала вниз, парила в невесомости.

– Я устала, – пожаловалась я Расмусу.

– Неудивительно, – с неожиданными теплом и сочувствием отозвался он. – Бухнуть все свои силы на стремление в никуда. На это никакой энергии не хватит.

Он подтянул меня к себе, поднырнул под мою руку, которая легла на его шею, и так, обнимая его, опираясь на его спину, я спускалась вниз. Синева атмосферы внизу показалась мне теплой, мы нырнули в нее, как в воду. Воздух становился все плотнее, слегка сопротивляясь нашему движению вниз. Я не чувствовала в себе сил пошевелить даже пальцем, только разглядывала землю внизу, из последних сил удерживая глаза открытыми.

Под нами волновалось море, и сияние его волн, завораживая своим мерным ритмом, успокаивало и согревало замерзшую душу. На берегу плавно вырастали из песка дюны, между которыми стоял корабль Расмуса. Рядом с ним уже можно было разглядеть человека, который, подняв лицо к небу, смотрел на нас.

Осторожно опустившись на землю, Расмус помог мне дойти до корабля. Рядом с трапом меня подхватил с другой стороны седоусый Герберт, который недовольно фыркнул на капитана:

– Совсем загонял бедняжку…

– Цыц! – страшным голосом рыкнул Расмус. – Умолкни! Не твое дело!

– Сам знаю, – вздохнул механик, помогая преодолеть моим непослушным ногам непреодолимую поверхность пандуса. – Все равно жалко…

– Все наши дела здесь закончены, – рассеянно сказал Расмус. – Можно лететь.

– Наконец-то! – Герберт очевидно обрадовался. – Так я побежал разогреваться?

– Беги, – Расмус подхватил на руки тряпичную куклу, в которую я превратилась.

В каюте со знакомыми голыми серыми стенами он осторожно уложил меня на постель, задумчиво посмотрел на меня и спросил:

– Тебе чего-нибудь хочется? Может, чаю? А?

Честно говоря, мне хотелось только одного – чтобы он оставил меня в покое с моим горем, потому что глухие стены, отделившие меня от окружающего живого мира, остро напоминали о моей недавней утрате. Я мотнула головой, Расмус грустно вздохнул, озабоченно поднял вверх брови и внезапно улыбнулся чудесной улыбкой, осветившей его некрасивое лицо. Он вытянул вперед обе руки, повернулся вокруг своей оси, улыбнулся еще раз на прощание и исчез, растворился в воздухе.

Из пола полезли стебли незнакомых растений, они на глазах вытягивались, покрывались крупными сердцевидными листьями, закрывая голые стены плотным ковром. На нежно-зеленой поверхности возникали, расталкивая листья, продолговатые бутоны со змееподобными головками. Каждая, достигнув определенного размера, внезапно, щелчком раскрывалась в огромный золотистый цветок, размером с изрядную тарелку. Я из последних сил рассмеялась. Такого мне еще не снилось никогда, и этот сон мне нравился. Пожалуй, впервые я не хотела просыпаться, мне было уютно и комфортно, так хорошо, как никогда в жизни… Я закрыла глаза и растворилась в нежной глубине сладкого сна.

* * *

Невыносимый свет фар встречной машины заставил глаза болезненно зажмуриться. Я зарычала:

– Ч-черт, он что, дальний свет не мог убрать, скотина! Роман рассмеялся:

– Н-напрасно вы сердитесь, Оля, это вам спросонья показалось. Д-дальний свет этот дядя переключил уже давно, как вполне п-приличный человек. Вы, однако, п-порядочная соня, вот уж не думал. К-как вы работать-то собираетесь?

Я вздохнула, вытащила сигарету и задумчиво ответила:

– Сколько помню, никогда не высыпалась. Но такого, что творится сейчас, не припоминаю. Поэтому даже не буду оправдываться, думайте, что хотите, как-нибудь переживу. Соня так соня. А насчет работы вы не беспокойтесь, я же…

– П-помню, лошадь, – ехидно фыркнул Роман.

– Чтоб вас, – рассмеялась я. – Кстати, вы собирались подумать про мужчин и женщин, помните?

– П-помню, конечно, т-тема-то животрепещущая. – Роман улыбнулся. – Т-только знаете, я все время, пока вы спали, т-трепался с вашей Шубой. Занятное создание.

Я испугалась. Что эта штука могла ему наболтать про меня? Отдышавшись после неприятного открытия, я осторожно поинтересовалась:

– А можно мне узнать, о чем вы разговаривали? Или это секрет?

На лице Романа появилось загадочно-веселое выражение. Он взглянул на меня:

– Ч-честное слово, меня так и подмывает с-сказать вам, что с-секрет. В отместку…

– За что это вы мне мстить собрались? – я была заинтригована.

– З-за то, ч-что вы меня регулярно бросаете одного, уходя в об-бъятия Морфея. Я-то, д-дурак, надеялся, что мы с вами б-будем всю д-дорогу в-вести изысканные беседы, б-буду б-блистать п-перлами своего красноречия, а вы в-внимать мне, открыв рот.

– Размечтался, – раздался густой бас с заднего сиденья.

Роман врезал по тормозам. От души почувствовав, что у меня есть ребра, я укоризненно посмотрела на него.

– Я думала у вас более крепкие нервы. Подумаешь, кобель заговорил, тоже мне, чудо.

– Действительно, – мрачно отозвался Форд. – Лучше бы пожрать дал, а то целый день одни куски.

– В-вот уж н-не д-думал, ч-ч-что т-ты т-такой г-г-грубый, – с трудом выговорил Роман.

– Куда уж нам, – парировал тот. – Мы университетов не кончали.

– Оля, – Роман сердито посмотрел на меня. – М-можно в-вас п-попросить з-заткнуть уши, я ему с-сейчас скажу в-все, что о нем д-думаю!

Меня разбирал неудержимый смех, стоило только представить себе картину выяснения отношений между собакой и ее хозяином. Отсмеявшись, я предложила:

– Может, не надо, Рома? Может, нам и вправду стоит чего-нибудь сжевать? По вашей версии, сытый желудок действует умиротворяюще на все живые существа.

– Хорошая мысль, – важно согласился со мной Форд.

– Н-ну, л-ладно. А т-ты б-будешь себя п-прилично вести или с-снова б-будешь канючить, к-как в-всегда? – Роман с подозрением уставился на пса.

– С собакой надо заниматься, чтобы она себя прилично вела, – Форд отвел глаза в сторону. – Ты себя никогда не утруждал занятиями со мной. А теперь предъявляешь мне претензии.

Роман встрепенулся, собираясь с силами, чтобы достойно ответить, но сник, виновато посмотрел на меня и тихо заметил:

– П-простите, Оля, н-не д-думал, что п-пригласил в-вас в об-бщество г-грубиянов. К-кто же з-знал, что эльфы т-так п-пагубно в-вляют н-на ок-к-ружающих.

– М-да, – мне снова стало смешно. – Хотела бы я знать, чего теперь можно ожидать от вас. Вы-то тоже должны измениться, хотелось бы знать, как именно? Как эта чертова пыльца действует? Может, исполняет сокровенные желания? Форд, ты хотел научиться разговаривать?

– Еще бы, – пробасил кобель. – Что за жизнь, когда ты хочешь вульгарно по… г-м… задрать лапу или еще чего посерьезнее, а тебе говорят: заткнись, сволочь, сколько можно впустую драть глотку? А то еще и ботинком швырнет, зараза.

– Да уж, ваше лицо, Рома, проясняется. Признавайтесь, чего вы хотите больше всего в жизни?

– П-п-перест-тать з-за-з-за… – он мучительно скривился, но так и не смог договорить.

– И это все? – удивилась я.

– Д-да! – сердито рыкнул Роман, отвернувшись от меня. – С ост-тальным я м-могу и с-сам с-сп-правиться!

– Да ладно тебе, не переживай, – кобель подскочил, оперся передними лапами на спинку водительского сиденья и с чувством вылизал щеку Романа. – Я тебя все равно люблю, несмотря на твои паршивые ботинки.

– Л-лучше б-бы т-ты с-стал б-белым и п-пу-п-пушистым, – не поворачиваясь, горестно вздохнул скорчившийся на своем месте Роман.

– Ага, – немедленно возразила разбушевавшаяся скотина. – И ходил бы я немытый, весь серый от грязи, и ни одна сучонка на меня бы ни в жизнь не взглянула.

– О-о-о, черт! – взвыл Роман. – Заткнись немедленно, сволочь ты этакая, гад, подлец, мерзавец!

– Ого! – хохот довел меня уже до нутряного кашля. – Рома, по-моему, ваше сокровенное желание сбылось! Только можно вас попросить скандалить поменьше? Или вы теперь только ругаться будете без усилий?

– Не знаю, – тихо произнес он, прислушиваясь к себе. – Еще не знаю…

– Так жрать-то мы будем когда-нибудь? – бесцеремонный кобель никак не желал угомониться.

– Жрать, так жрать, – неожиданно покладисто согласился Роман. – Только ты будешь лопать здесь, а мы с Олей пойдем в какую-нибудь забегаловку, где не квакают всякие бесстыжие кобели, и поедим по-человечески. Поехали!

До ближайшего городка мы добирались около часа. Роман упорно молчал, не отрывая взгляда от дороги. Я не решилась приставать к нему с разговорами, даже бесстыжий кобель молча валялся на заднем сиденье. Покрутившись по разбитому асфальту узких улочек, Роман остановил машину.

– Приехали. Пойдемте, Оля…

– А я? – Форд подпрыгнул, жалобно глядя на хозяина. Но Роман был непреклонен.

– А ты будешь сидеть здесь и сторожить машину. Понял?

Форд скорбно вздохнул, отвернулся и сел на сиденье спиной к нам.

– Обиделся, – констатировал Роман. – Ничего, это ненадолго. Мне поговорить с вами надо, а эта говорливая сволочь меня раздражает. Простите за резкость, не сдержался.

Кафешка, в которую он меня привел, оказалась на редкость приличным заведением. Во-первых, она оказалась совершенно пустой. Во-вторых, за стойкой оказалась всего одна девочка, а не две, как обычно, поэтому ей не с кем было болтать и ничего не оставалось, как сразу же обратить внимание на нас. Мы устроились за столом в самом дальнем, полутемном углу.

Пока девочка возилась с тарелками, Роман вздохнул и сказал:

– Честно говоря, я бы выпил шампанского. Такой случай, сбылось невозможное. А мне, мало того, что нельзя отметить это великое событие, даже обрадоваться как следует не получается. На самом деле, вообще никак. Я прислушиваюсь к своим ощущениям и вижу, что ничего и не изменилось. Какой я был, такой и остался.

– А вы что, Рома, думали, что сразу же превратитесь в прекрасного принца? – я не хотела язвить, так уж нечаянно вырвалось.

– Выходит, думал, – усмехнулся он. – Оля, давайте, я закажу шампанского, хоть вы выпьете за меня. Я, конечно, ощущаю себя полным идиотом, но ведь я действительно столько времени мечтал о том, как избавлюсь от проклятого дефекта, и тогда все станет хорошо, просто замечательно.

– Уговорили, – не очень мне нравится пить одной, но и обижать несчастного человека не хотелось. – Я с радостью выпью за вас, тем более что мою жизнь ваше нежданное излечение заметно облегчает. За изменения к лучшему!

– Ну, хоть кому-то я доставил удовольствие, – рассмеялся он. – Между прочим, вы так и не признались, в чем заключается ваше желание.

Шампанское оказалось почти приличным, впрочем, в такой дыре лучшего трудно было ожидать. Я выпила все до дна, с хрустом отгрызла кусок яблока, которое Роман протянул мне в качестве закуски, и, не переставая жевать, не очень внятно заметила:

– Я и сама не знаю…

– Как это? – удивился Роман. – У вас нет заветного желания?

– Есть-то, оно есть, – вздохнула я, проглотив, наконец, чертов кусок. – Только сформулировать никак не могу. В первом приближении оно звучит так – я хочу быть счастливой.

– Вон куда вы замахнулись, – он улыбнулся. – И в чем, по-вашему, должно заключаться ваше счастье?

– Вот этого-то я и не знаю, – я повертела головой в поисках девочки, чтоб узнать, можно ли у них курить.

Оказалось, что можно, мне принесли пепельницу, я закурила. В общем, признаваться было неловко, не настолько мы с ним знакомы, чтобы так сразу все и выложить. И вообще, он мне нравился, причем с каждой последующей минутой нашего знакомства все больше и больше. Вот только понять, как он ко мне относится, не получалось, и мне это мешало. Так что неудивительно, что я была в замешательстве.

Роман снова наполнил мой бокал, я вздохнула. Не хватало только надраться, в таких расхристанных чувствах это запросто. Я подперла свою замученную голову ладонью и, попрочнее устроив локоть на столе, воззрилась на Романа. Он вопросительно наклонил голову, глядя на меня изучающим взглядом.

– Как вы думаете, Оля, мужчина может сделать женщину счастливой?

– И счастливой, и несчастной, – фыркнула я. – С равным успехом.

– Что же может сделать счастливой вас? Как я понял, вы сильная женщина, поэтому вам не нравятся слабые мужчины.

– Не слабые, это совершенно не обязательно. Мужчины, которые позволяют себя задавить или давят в порядке компенсации собственной слабости окружающих. С одной женщиной он вполне может оказаться воплощением силы, с другой нет, да и не в этом дело. Спины должны быть на одном уровне, понимаете? Не спереди, не сзади, а рядом. Только такого не бывает.

– Почему вы так думаете? – Роман прищурил глаза.

– Я начинаю думать, что у каждого человека есть своя, только ему принадлежащая половина противоположного пола. И только она способна заполнить собой трещину в мироздании, проходящую через каждого человека. Только она способна дополнить разодранную половину до целого. Но только представьте себе, Рома, – меня вдруг охватила такая скорбь, что я еле сдержала подлую слезу, уже собравшуюся выскочить из уголка глаза, – представьте себе, какова вероятность встречи этих двух, подходящих только друг другу и больше никому половин одного целого?

– Оля, да вы плачете, – Роман протянул руку и вытер тыльной стороной ладони слезу, которая все-таки ухитрилась вырваться на свободу.

Я рассердилась. Проклятое шампанское, если бы не оно, черта с два кто-то увидел бы мои слезы!

– Вам не кажется, что вы состряпали свою теорию, – он укоризненно покачал головой, – чтобы больше не нарываться на неприятности в семейной жизни? Как закономерный результат разочарования, как приспособление к одиночеству? Наконец, как оправдание собственному бездействию? Нет, и не надо, вероятность слишком мала…

– Какая вам разница? – сердито спросила я. – Лучше скажите, почему вы один-одинешенек? Неужели заикание настолько вам мешало? Не верю я, не так уж сильно вы и заикались!

– И правильно не верите, – на его непроницаемо-таинственной морде появилось ехидное выражение. – Хотите, открою вам страшную тайну своего одиночества? Всю жизнь я искал свою половину! Помните, я говорил, что боюсь только одной вещи на свете? Так вот, я боюсь не успеть ее найти!

Моя бедная голова пошла кругом и от шампанского, и от совершенного абсурда ситуации. Что со мной происходит? Неужели я снова готова очередной раз вляпаться, польстившись на искренние обещания гормонов? И все бы ничего, черт с ними, с гормонами!

Что делать потом, когда станет ясно, что под очередным восхитительным червяком скрывался обыкновенный крючок? Как пережить следующую обиду на эту подлую жизнь, которая только манит, но никогда не выполняет своих обязательств? Или жизнь устроена именно так, и большего от нее требовать нельзя? Еще обиднее! Сейчас зареву, сообщил организм, загибаясь от жалости к себе. Фиг тебе, черта с два я тебе дам зареветь!

Я в упор посмотрела на Романа. Он с тем же упрямым выражением смотрел в мои глаза. Так! Мы оба на крючке у судьбы? Нас в очередной раз поймали, горестно рассудили остатки пьяненького сознания, нас обоих поймали!

– Вам нехорошо, Оля? – Роман заботливо помог мне подняться. – Что-то выражение вашего лица мне не нравится.

Выражение ему, видите ли, не нравится. А кто меня довел до такого выражения? Сама и довела, подловато хихикнул организм, не фиг было шампанским наливаться в компании малоизвестного мужика. Ладно, подвела я итоги, мы еще посмотрим, кто кого.

Легкий морозец на улице шибанул в нос свежестью приближающейся зимы. Роман помог мне сесть в машину. Кобель живо прореагировал на наше появление. Он подпрыгнул, весело обращаясь к Роману:

– Ну, наконец-то, я уж заждался. Скоро кормить будешь? Да и в кусты неплохо бы сбегать. Фу, опять алкоголем воняет. Ну, зачем вы, ребята, это же такая гадость! А ты вообще за рулем!

– Уймись, – Романа перекосило. – Не пил я, чтоб тебя разодрало! И теперь мне всю жизнь придется выслушивать занудные сентенции этого морализатора? Кошмар! Сейчас отъедем подальше, побегаешь по кустикам. Кто бы меня учил жить?

Кобель противно заржал, но это уже было выше моих сил, я истерически захохотала. Роман покачал головой, завел машину, и мы двинулись дальше. На трассе он встал на обочине, выпустил пса на свободу.

– Меня смущает одна вещь, – заметил он, прислушиваясь к шороху в кустах. – Я не знаю, чего ждать от вас, Оля. У меня возникают черные подозрения, что ваш неодолимый сон не просто так приходит к вам. Вдруг вы однажды заснете и больше не проснетесь? Что мне останется делать?

– Вы не знаете, что делать в таких случаях? – деланно изумилась я.

Он, улыбаясь, помотал головой.

– Поцелуете, я и проснусь, – мрачно ответила я. – Сказки читать надо.

– Если случится именно так, я буду думать, что мне повезло, – загадочно отозвался он. – Только после разговора с вами у меня появилось отчетливое ощущение, что ваше счастье заключается в свободе от всего, в том числе и от мужчин. Или особенно от них. Что если вы проснетесь в очередной раз бабочкой, взмахнете крыльями и улетите, как тот эльф?

– Чего это вы так разволновались? – моя мрачность начала устремляться в беспредельность. – У вас нет, да и не может быть уверенности в том, что я ваша половина. А если я не ваша половина, то вам и не из-за чего переживать.

– Неубедительно, – заметил Роман. – Пока у меня нет полной уверенности в том, что вы не моя половина, равно как и в том, что именно моя, я не могу быть спокойным.

– Откуда в вашу голову вообще пришли мысли о том, что мы можем иметь друг к другу подобное отношение?

– Мысли тут совершенно ни при чем, Оля, и вы прекрасно это понимаете, – Роман снова прислушался к приближающемуся шуму из кустов, вышел из машины и отправился ковыряться в багажнике.

Вскоре он вернулся в машину, оставив чавкающего кобеля на улице. Он внимательно посмотрел на меня, продолжая:

– Есть только один способ проверить, какое отношение мы имеем друг к другу.

– И вы собираетесь немедленно заняться проверкой? – мне стало грустно и горько. И этот туда же…

Роман расхохотался:

– Ох, Оля, Оля, неужели вы думаете, что все так просто? Расслабьтесь и живите спокойно. Я не собираюсь немедленно начинать к вам приставать. Вас успокоит такое заявление? Да? Надо же, как немного вам надо. Садитесь, поехали. Нам еще полночи тащиться до судна.

Кобель, заскочивший в машину, походя лизнул хозяина в ухо.

– За котлету спасибо, не ожидал.

Он повозился на своем сиденье и мирно задрых. Я тоже устроилась поудобнее, после чего спокойно последовала его примеру. Бабочка, так бабочка, почему бы и нет? А найти свою половину… если только во сне…

* * *

Я открыла глаза, обнаружив прямо над собой желтую физиономию цветка, внимательно вглядывающегося мне в лицо. Закрыла глаза, подумав, что мои сны становятся все страннее, снова открыла… Цветок отодвинулся в сторону, открывая пространство за собой, и тогда на хилом стульчике, служившем вешалкой для моей одежды, обнаружился Расмус.

Его настроение было явно пасмурным, поэтому я решила не сразу начинать с ним ругаться, может, он от плохого самочувствия и не заметил, где находится? Судя по его лицу, ему было абсолютно все по фигу. Или нет? Я пошевелилась, но он не прореагировал, не шелохнулся. Сосредоточенно обгладывая зубочистку, он не отводил сумрачного взгляда от пола.

Я сконцентрировалась на ближайшем к нему цветочном венчике, тот вытянул стебелек-шею, заглядывая в лицо Расмуса. Капитан недовольно моргнул, дернул щекой, испуганный цветок в тот же миг втянул шею. Зубочистка стала короче почти наполовину. Я ненадолго закрыла глаза. Перед носом Расмуса повисла новенькая зубочистка. Молниеносным движением он отшвырнул старую, схватил целую и яростно продолжил ее терзать.

Да что с ним такое? Мне даже расхотелось сердиться, а вот выяснить, что с ним творится, хотелось все сильнее.

– У меня проблемы, – отрывисто сообщил он, продолжая созерцать пол. – Ты мне поможешь? А?

– А я смогу?

– Только ты и сможешь, – жалобно заявил он. – Кроме тебя, больше некому…

– Что с тобой такое приключилось? – я села, завернувшись в одеяло, и уставилась на него. Видеть таким Расмуса мне еще не доводилось.

– Я потерял уверенность в себе, – простонал он. – И потому пропал. Мне требуется быть уверенным в себе до наглости, до полного бесстыдства, иначе я не только не смогу воевать, а вообще потеряю свои способности.

Я обмоталась одеялом и, волоча его хвост по полу, подошла к Расмусу.

– Как это ты ухитрился?

– Я встретился со своим страхом, – он поднял на меня замученные глаза, в которых не светилось ни одной искорки. – Подошел к нему слишком близко… и растерялся. Потому что он стал почти настоящим. А я не хочу этого, не хочу справляться с такой реальностью.

– Чего же ты хочешь от меня? – я пожала плечами. – Чем я могу тебе помочь? Скажи, и я сделаю все, что в моих силах. Но твой страх – только твой, с ним мне не справиться.

Расмус тяжело вздохнул:

– Дурак я, дурак! Чем ты, в самом деле, можешь мне помочь?

– Опять ты темнишь, – я почему-то все еще не рассердилась. – Выкатывайся отсюда немедленно, я буду одеваться. А ты иди, готовь чай!

Он слабо улыбнулся, как будто тучи в его исстрадавшейся голове начали рассеиваться, потом его улыбка стала отчетливой и ясной. И сразу же сгинул, провалился через пол или растворился в воздухе, черт его знает, в общем, исчез. Надо бы внимательно рассмотреть его макушку, не торчат ли там у него рожки? Я привела себя в порядок и задумалась, куда же мне идти пить чай. Что-то я так и не поняла до сих пор, знаю я, где и что на его посудине находится или нет?

Впрочем, сон на то и сон, чтобы иногда заставлять человека задумываться, где он и что он. В реальности мы почему-то совершенно необоснованно полагаем, что знаем и понимаем все, что с нами происходит. Эта мудрая мысль меня успокоила, я выскочила за дверь. На стене напротив сидел солнечный зайчик. Похоже, он дожидался именно меня, потому что при моем появлении сразу спрыгнул на пол и побежал вперед.

Я последовала за ним. После нескольких поворотов коридора он привел меня к распахнутой двери, за которой в задумчивости сидел Расмус рядом со столом, на котором стоял обыкновенный чайник. Чайник булькал, а Расмус молчал.

При моем появлении он встал, вежливо склонил голову, предложил мне стул.

– Садись, сейчас закипит, будем готовить чай.

После чего достал из шкафа в стене пару чашек, заварной чайник и банку с заваркой. Все это он последовательно расставил на столе и занялся священнодействием – поливал фарфоровый чайник кипятком, отмеривал заварку, заливал, настаивал, в общем, вовсю развлекался соблюдением инструкции по полной программе.

Я с удивлением наблюдала за происходящим, ибо для меня скрупулезное следование определенным правилам сродни колдовству. Сама я всегда действую на лету, кое-как, удовлетворяясь некоторым достаточным приближением к необходимому результату.

Расмус перехватил мой взгляд.

– Удивляешься? Ну-ну! – хмыкнул он, почесав затылок. – Я, конечно, колдун. Но и просто человек тоже, я однажды напоминал тебе об этом. Может быть, ты не заметила, хоть это и странно, что я еще и обыкновенный мужчина. Впрочем, если уж ты ухитрилась не заметить того, что я человек, меня это не очень удивляет. Я, конечно, выпендриваюсь понемногу, мне нравится поражать твое воображение, думаю, ты успела заметить. Но как видишь, дорогая моя, у меня есть обычный чайник и обычный, хотя и очень хороший чай. И я довольно часто его готовлю, как самый обыкновенный человек, и получается он ничуть не хуже, вот.

Я попробовала. Пожалуй, чуть лучше, чем наколдованный. Расмус был доволен произведенным эффектом. Мне показалось, что его магические способности – не то, чем он склонен гордиться. Наверное, бедолага все-таки устал, что от него народ шарахается. С удовольствием допив чай, я решила, что пора переходить к делам.

– Давай признавайся, где ты ухитрился потерять свою наглость? Что там с тобой происходит?

– У меня проблемы с противоположным полом, – он не смотрел на меня.

Мое сердце царапнула чья-то когтистая лапа. С чего бы это? Он мне, конечно, нравится, но не настолько же, чтобы переживать из-за его амурных дел? Неужели все-таки настолько?

Расмус так и не поднял на меня взгляд, продолжая бурчать себе под нос:

– Мне нужен твой совет. Или твое мнение. Не знаю, как точнее выразиться. В общем, мне нужно с тобой поговорить. Мне показалось, что я тебе нравлюсь. Вначале. А потом перестало казаться. Это так или мне мерещится?

– Так, – неохотно пожала я плечами.

– А почему? – на этот раз он все-таки посмотрел на меня, исподлобья.

– Трудно сразу сообразить.

– А себе ты не задавала этот вопрос? – теперь Расмус пялился на меня в упор, сияя золотистыми искрами из-под нависшей на глаза пряди волос.

Я наморщила нос и возмутилась:

– Слушай, чего это ты вдруг собрался лезть в мою душу?

– Да не нужна мне твоя душа, я со своей хочу разобраться и надеюсь на твою помощь. Не хочешь говорить – не нужно. Я хочу понять, что со мной происходит.

– С душой?

– И с ней, и с тобой, и с окружающим миром, – он не сводил с меня глаз.

– А я тебе зачем понадобилась? – теперь я не выдержала его взгляда и опустила глаза.

– Я же сказал тебе. Ты женщина, я мужчина. Мне нужна помощь, чтобы понять, почему я не имею успеха у женщин.

Меня совсем скрючило, не знаю, почему. Нет, вру, знаю. Мне хотелось самой ему нравиться. Похоже, я к нему действительно неравнодушна. Только с чего-то вообразила, что все в порядке, но ошиблась, как видно. Он со мной носился, возился, я думала, что все эти пассы относились лично ко мне, а оказалось, что вовсе и нет. Вдруг так стало противно и тошно от своего открытия. Хорошенькое дело, и он в этой ситуации просит у меня совета? Дурень…

– Ладно, – отрешенно заметила я, – что тебя интересует?

– Я знаю, что некрасивый…

– Это решительно ничего не значит для мужика. Отбор по мужской линии явно шел не в эту сторону. Поэтому я вообще не понимаю, причем тут твоя морда. Даже среди женщин настоящих красавиц мало, и человека украшают вовсе не правильные черты лица. Что-то внутри, внутренняя красота, – невнятно сформулировала я свои смутные ощущения.

– Следовательно, внутренней красоты во мне ты не видишь, так тебя следует понимать? А? – Расмус даже привстал со стула.

– Что ты на меня наскакиваешь? Я не задумывалась над такими вопросами.

– Почему?

Вот привязался, черт бы тебя побрал!

– Надобности не было. Или не хотела, – отрезала я.

– Мне кажется, что ты обиделась, – заинтересовался он, – или ты на самом деле обиделась?

– Какая тебе разница? Разве тебе не все равно? Ведь не я являюсь источником твоих проблем.

– Ох, Холли, именно ты, – вздохнул Расмус.

– Надеюсь, хоть не в любовной сфере? – сдавленно спросила я.

– Надеюсь…

– Что это значит? – я удивленно вытаращилась на него. – Ты опять темнишь?

– Холли, – он встал со стула, подошел, и мне пришлось задрать голову вверх. – Я задал тебе вопрос – почему перестал тебе нравиться? А ты начинаешь обижаться. Что я не так сделал? Чем тебя задел?

– Ничем, – недовольно фыркнула я. – Я не чувствую, что мы с тобой наравне…

– Но сначала чувствовала? – Расмус подошел совсем близко, голову стало неудобно держать задранной вверх, пришлось ее опустить. Черт с ним, пусть смотрит на макушку, раз так.

– Да, – сказала я полу.

– А потом перестала, видимо, – наступал он. – Почему?

– Не знаю. Не могу сейчас объяснить, – уперлась я.

– А когда сможешь? – Расмус присел на корточки, пытаясь заглянуть мне в лицо.

Черт, когда он от меня отвяжется?

– Не знаю, – я отвернулась в сторону.

– Холли, прекрати на меня дуться, – он пальцем развернул мое лицо к себе. – Разве я чем-то тебя обидел? Я не сказал тебе ничего плохого и ничего плохого не сделал. Или ты считаешь, что это не так?

– Не знаю, – я снова отвернулась.

– Черт тебя дери, Холли, – Расмус вскочил на ноги, – что ты заладила одно и то же – не знаю да не знаю. Что мне сделать, чтобы ты успокоилась? А?

– Ничего не нужно. Сначала мне казалось, что я тебе нравлюсь. А потом выяснилось, что тебе нужна вовсе не я, а некие принадлежащие мне гипотетические качества. Я тебе была нужна как вещь, а не как человек, – я поняла, что еще немного, и зареву.

– Как человек или как женщина?

Когда прекратится этот кошмарный допрос?

– Не знаю.

– По-моему, твое «не знаю» означает «отстань от меня», – он снова плюхнулся на стул.

– Именно, – я была с ним совершенно согласна.

– Из нашего разговора я вынес убеждение, что женщины сами плохо себя понимают, – Расмус протянул руку и включил чайник.

– К чему обобщать? – мрачно возразила я. – Может быть, только я сама себя плохо понимаю, причем не как женщина вообще, а как конкретная женщина.

Он снова улыбнулся своей бессовестно-счастливой улыбкой.

– Холли, дорогая! Я чувствую, что нравлюсь тебе намного больше, чем ты пытаешься продемонстрировать. Почему ты скрываешь свои чувства?

– Не знаю.

– Ты боишься меня? – и он возобновил свои манипуляции с заваркой чая.

– Возможно…

– Потому что я колдун? – на секунду прервавшись, Расмус бросил на меня мерцающий пристальный взгляд.

– Потому что ты мужчина…

– И чем же это мое свойство тебя раздражает? – он пододвинул мне чашку.

– Не раздражает, а пугает. Возможностью грядущих разочарований. Такой же неизбывный страх, как и у тебя, хотя я не знаю, в чем заключается твой. Судя по твоим разговорам, он тоже где-то рядом или, по крайней мере, в той же плоскости.

– Увы, Холли, ты права.

– И ты меня тоже боишься?

– Не тебя… Не совсем тебя…

– Расмус, черт тебя дери, скажи откровенно – сам-то ты ко мне как относишься? Я чувствую в твоем отношении ко мне что-то непонятное. Такое ощущение, что ты держишься от меня на расстоянии. Почему? Почему ты сам меня боишься? – Мне внезапно захотелось вылить проклятый чай ему на макушку, я едва сдержалась. – Все, с меня хватит! Наклони голову.

– Зачем?

– Хочу убедиться, что у тебя не растут рога…

– А ботинки не снять? – расхохотался Расмус. – Чтобы доказать, что у меня нет копыт? Холли, ты могла бы меня полюбить?

– Стать твоей любовницей? Мне этого мало, – я вздохнула, по-моему, следовало заканчивать этот натужный разговор.

– Почему? Чего тебе еще нужно от любви? И потом, я не хочу, чтобы ты была только любовницей. Я хочу, чтоб ты меня любила.

– Что ты под этим подразумеваешь? – Я встала, повернулась к дверям. – Мне мало одной любви, понимаешь? Сверх того должно быть что-то еще. Любовь – это только чувство. Сейчас оно есть, а потом его нет. К чему все это?

– Ты хочешь чего-то сверх любви? – он подошел ко мне. – Чего? Полного понимания? Оно невозможно в принципе. Какими качествами должен обладать мужчина, чтобы быть с тобой рядом?

– Он должен меня принимать целиком, – я взялась за ручку двери. – Хочу всегда и полностью быть уверенной в нем, хочу чувствовать себя рядом с ним свободной, в том числе от любых сомнений.

– Пощупай свою голову, – посоветовал мне на прощание этот злыдень.

Ах, так! Я больше не желала держать себя в руках, поэтому над головой Расмуса решительно воздвиглась чашка с недопитым чаем. Краем глаза успела заметить, что она начала медленно наклоняться и, не дожидаясь, чем все закончится, захлопнула за собой дверь. Как жаль, что выразить свое раздражение таким вещественным способом можно только во сне…

* * *

– Проснулась наконец-то, спящая красавица, – услышала я рокочущий голос над ухом.

Я потерла опухшие со сна глаза, осмотрелась. Машина стоит, Романа нет, вокруг темно. Вернее, почти темно, недалеко светится тусклая лампочка уличного фонаря, слабо освещая жидким желтым светом деревянный забор, деревянные же постройки за ним и разбитую дорогу перед машиной.

– Почему мы стоим? – от души зевнув, спросила я Форда.

– Хозяина ждем, – он тоже зевнул во всю пасть. – Слушай, я тебя все хотел спросить. Куда ты деваешься, когда спишь?

– Никуда не деваюсь, – я повозилась на сиденье, пытаясь вытянуть затекшие ноги. – Ты что, хочешь сказать, что меня здесь не было?

– Нет, ты была, но спала неправильно, – ответил пес.

– Интересно, – я открыла дверцу машины, высунула ноги наружу.

Хорошо-то как, только холодно. Промерзший свежий воздух хлынул в душное пространство машины. Я выскочила наружу, попрыгала на подмерзшей земле.

– Что в твоем понимании значит спать правильно?

– Мне трудно объяснить, – осторожно заметил он, уложив голову на спинку переднего сиденья, чтобы лучше меня видеть. – У меня словарный запас слабоват еще.

– Ну, попробуй все-таки, – я поняла, что с меня достаточно закаливающих процедур, и забралась обратно в машину. – Ты меня заинтриговал.

– Ты спишь не как все люди. Они целиком спят здесь, а ты нет. Какая-то твоя часть исчезает, когда ты засыпаешь, – попытался объяснить он. – А ты помнишь, куда ты уходишь во сне?

– Не-а, – легкомысленно ответила я. – Помню, что мне снится что-то странное, а что и где – нет, не помню. Разве это важно?

– Не знаю, – он старательно поскреб лапой ухо, едва не свалившись с сиденья. – Просто я еще не видел, чтобы люди так спали. Мне становится немного страшно и иногда хочется повыть.

– Ничего себе, – мне стало не по себе. – Ты меня пугаешь.

Я закурила и задумалась. Натужный свет снаружи усилил неприятные ощущения от слов Форда.

Что чувствует собака? Что со мной происходит? Странные незапоминающиеся сны, разумная кофта, сбежавший от всех эльф, говорящая собака, непонятный мужчина, везущий меня черт-те куда? Но ведь такого не бывает, пронзила поразившая меня мысль. Я с этим живу уже некоторое время, сжилась, привыкла, но такого не бывает, не может быть по определению! Может, мне все это снится? Я щипнула себя за руку. Больно. Повторила эксперимент. Снова больно. Черт, я совсем с ума сошла, что ли? Сижу здесь одна, рядом рассуждающий о скользких материях кобель. Темно, противно…

– Шуба! – тоскливо взвыла я. – Что со мной творится?

– А что случилось? – ее голос был абсолютно спокоен. – Ты чего разволновалась?

– Ты что, не слышала? Что мне сказал Форд? – мне стало совсем страшно, может, все эти голоса звучали только в моем несчастном черепе?

– Нет, – зевает она, что ли? – Я спала. Мне такой чудный сон снился…

Черт возьми, какой чудный сон может сниться кофте? Что она получила очередную первую премию на очередных модных подмостках? Или что она снова стала овцой и мирно пасется в зеленой травке под теплым солнышком? Или что она превратилась в боевой комбинезон и спасает мир от страшной напасти?

Я в ужасе обхватила голову руками. Точно свихнулась, никаких сомнений. Я остро почувствовала, как мне хочется обратно на привычные рельсы прежней тихой, почти одинокой жизни. Ведь там у меня с головой было все в порядке… кажется… И как меня сюда занесло?

Калитка в заборе приоткрылась, за ней послышались неразборчивые мужские голоса. Постепенно она отворилась полностью, за ней оказался Роман, а за его спиной – шатающаяся мужская фигура незнакомых очертаний. Роман, похоже, пытался отправить своего спутника обратно, но тот, судя по всему, рвался на свободу. Роман махнул рукой и подошел к машине. Открывая ее, он усмехнулся:

– Вы проснулись, наконец, Оля? К сожалению, вам придется познакомиться с нашим будущим спутником в его нынешнем состоянии. Он не может дождаться утра, чтобы прийти в форму.

Роман сел в машину, следом за ним просунулась всклокоченная голова с мутными глазами.

– Р-ром-ма! Представь м-меня, – мне показалось, что такую струю перегара вполне можно было поджечь спичкой, и фокус с выдыханием пламени оказался бы в высшей степени удачным.

– Оля, – вздохнул Роман. – Это Юрий, будьте знакомы, наш гидрохимик.

Мне показалось, что эти бессмысленные глаза в обычном состоянии должны быть голубыми. Впрочем, в настоящий момент цвет его глаз интересовал меня меньше всего. Гораздо больше меня волновал вопрос, сколько сейчас времени и где мы находимся.

– Очень приятно, – неприветливо буркнула я. – Ольга.

– Ольга, – озадачилась пьяная морда. – Вып-пить хотите?

Я посмотрела на Романа в надежде, что он спасет меня от этой рожи, терпеть не могу объясняться с мужиками, когда они под таким градусом.

Он рассмеялся:

– Держитесь, Оля. Юрик, я тебе уже сказал. Мы отправляемся на судно.

– Я с в-вами! – Юрик выразил желание немедленно влезть в машину, безуспешно пытаясь открыть заднюю дверь.

– Там Форд, ты забыл? Иди спать, утром заеду за тобой пораньше, – Роман решительно, но осторожно отпихнул нашего будущего спутника.

– Х-хорошо! – согласно закивал головой Юрик, делая неустойчивый шаг назад к калитке. – К-как с-скажешь!

Машина медленно тронулась, я оглянулась. Колеблющаяся тень под фонарем, отбрасываемая раскачивающейся фигурой, медленно размахивала верхними конечностями – то ли пытаясь сохранить равновесие, то ли взлететь.

– Пьяница! – рявкнул Форд. – Почему ты его не выгонишь?

– Кто еще с ним возиться будет? – невозмутимо откликнулся Роман. – А специалист он классный.

– Классный, – передразнил его кобель. – Пока до бутылки не доберется. Имей в виду, я за себя не ручаюсь, если он снова полезет целоваться.

– Оставь мои проблемы мне, – сердито заметил Роман и повернулся ко мне: – Оля, вы расстроились?

– Бросьте, Рома, я человек привычный, лишь бы он свои лапы не распускал, – рассудительно ответила я. – Потому что я, как и Форд, в таком случае за себя тоже не ручаюсь.

Роман захохотал:

– До сих пор в распускании лап он замечен не был. Но чего у него не отнимешь, так это склонности к пьяным излияниям в любви. Пережить это можно, хотя и тяжело. Мне жалко видеть людей, которые могут проявить себя только таким образом.

– Жалелыцик! – снова высунулся Форд. – Опять меня из любви к людям на поводок посадишь?

– Прости уж, что делать, ты ведь его сожрешь иначе, – заметил Роман. – А потом, я помню, как три дня тебя вылавливал, когда ты загулял в позапрошлой экспедиции. Было дело?

Форд выразительно хмыкнул:

– Что я, не кобель, что ли? Против природы не попрешь…

– Вот и молчи, – спокойно заметил Роман. – Юрик тоже против своей природы устоять не может. Что-то вы примолкли, Оля. С вами все в порядке?

– Не знаю, – вздохнула я. – Не уверена. Сколько сейчас времени? И где мы?

– Время приближается к двум ночи, а мы направляемся в порт, к нашему судну. Вам чего-нибудь, кроме как еще поспать, хочется?

– Вам роль язвы не к лицу, – возразила я.

– А что мне остается делать? – Роман вздохнул. – Мы проехали несколько сотен километров, но за это время я видел вас в бодрствующем состоянии всего пару часов в сумме. И вы хотите, чтобы я все это молча сносил?

– Меня Форд напугал, – мне не хотелось оправдываться, да и что я могла ему возразить?

– Чем? – Роман нахмурился.

– Он сказал, что во сне какая-то часть меня исчезает.

– Вот как? А вы что думаете?

– Откуда мне знать? – я пожала плечами и полезла в карман за сигаретами. – Я, пока вас ждала, додумалась до того, что моя крыша не в порядке.

– Как это?

– Обыкновенно. Посудите сами. Я в обществе говорящих предметов и животных еду к черту на рога в обществе малоизвестного мужчины. По дороге с нами постоянно творится нечто невообразимое. Вы всерьез полагаете, что это нормально?

Роман оглянулся на меня с кривой улыбкой.

– А что, по-вашему, Оля, является нормальным? Бессмысленные разговоры с людьми, которым нечего сказать друг другу? Вдребезги пьяные мужики, которые иначе не могут раскрыться? Привычно одинокая жизнь из опасений, как бы чего не случилось? Хождение на работу изо дня в день, чтобы доработать до пенсии, а потом спокойно сидеть до самой смерти на диване перед телевизором?

Я с удивлением посмотрела на него.

– Рома, разве вы сами не живете именно такой жизнью? Он ответил с горечью в голосе:

– Увы! Но я не считаю подобное безобразие нормой.

– Вы, Рома, наверное, слишком много читали сказок в свое время.

Мне стало грустно, потому что я сама в детстве читала в основном сказки и всю жизнь ждала чудес. А когда они появились в моей жизни, испугалась за сохранность своих мозгов. Да на кой черт, действительно, так цепляться за психическую нормальность, если она мне ничего хорошего не принесла в этой жизни? И если я все равно не в состоянии определить, норма или патология определяют происходящее со мной, какая мне, в сущности, разница?

Роман посмотрел на мой заметно сморщенный профиль, но ничего не сказал. Мне тоже не хотелось ни разговаривать, ни думать. Я почувствовала, что снова засыпаю. Нет, только не это, стыд какой! От очередного ухода в неизвестно куда меня спасла близость порта и необходимость перебазироваться на судно.

Роман поставил машину на стоянку, прицепил к кобелю, бурчащему себе под нос что-то невнятное о свинском отношении к разуму, один конец поводка, второй вручил мне. Выволок из багажника оба рюкзака, взвалил на себя, закрыл машину, и мы благополучно расстались с очередным этапом странной, непривычной, ненормальной жизни.

На спящем корабле Роман вытащил из кубрика сонного капитана Гену с роскошными седыми усами. Мы отказались от питья горячего чая и доедания холодной ухи. Привязав Форда в рубке, спустились вниз, в кубрик под рубкой. Во мраке, наполненном устоявшимся запахом несвежих носков, Роман помог мне забраться на верхнюю полку, я уткнулась носом в прокуренное одеяло. Попытка обмозговать творящееся вокруг не завершилась успехом. Или наоборот, завершилась…

В общем, я снова благополучно уснула.

* * *

– О чем это ты задумалась? – мне на голову плюхнулось что-то слегка колючее, но не увесистое. Я дернула головой от неожиданности, отчего на колени свалился небольшой букетик из мелких цветочков с ядовито-малиновыми лепестками и резким приятным запахом. Колени оказались усаженными в кресло, над ними я, наконец, обнаружила и себя. Снова потрясла головой, взяла в руки букет, принюхалась. Откуда они, ведь такие же росли на берегу моря, того солнечного моря?…

– Это мой ответ на твою чашку, – Расмус с довольнехонькой мордой наклонился надо мной, наверное, чтобы как следует рассмотреть мою реакцию.

Я внимательно уставилась в его глаза – сегодня искры в его глазах были разноцветными. Все равно зря он так удобно подставился. Букет вытянулся в линию из отдельных цветов, они закружились вокруг его лохматых волос. Он с легким удивлением перевел глаза сначала налево, потом направо, затем распрямился, но уже в трогательном веночке. Подняв глаза вверх до упора, он рассмеялся. А что, венок был очень даже ему к лицу. Расмус плюхнулся в кресло, которое из ниоткуда возникло под ним, уперся рукой в подлокотник, на руку изящно уложил украшенную цветами голову.

– Спасибо тебе, Холли, не ожидал. Я искренне тронут…

– Ты ожидал от меня какой-нибудь пакости? – осведомилась я.

– Естественно, – он слегка наклонил голову, глядя на меня с укором.

– Хорошего же ты обо мне мнения, – я демонстративно вздохнула. – Чего тебе от меня нужно на этот раз?

– Разве наши взаимоотношения укладываются в столь узкие рамки? – он удивленно раскрыл глаза, из которых разве что не сыпались чудные, волнующие меня искры.

И на эти бессовестные глаза я купилась… Да, купилась, попалась, клюнула, чего уж там скрывать. И где? Во сне, вот что меня удивляет, во сне, где все изменчиво, преходяще и недолговечно.

– А разве нет? – моя наигранная мрачность находилась совсем недалеко от настоящей. – По-моему, ты мне уже объяснил, что тебе нужна какая-то там Синяя звезда, и я идеально подхожу для ее роли. Поэтому ты обучаешь меня черт знает чему для того, чтобы я могла тебе помочь победить какую-то там космическую нечисть. Меня интересует, что будет потом? Ладно, сейчас мне некуда деться, надо спасать человечество, моя совесть не позволяет отказаться. А дальше что? Я так и буду таскаться за тобой в качестве личной базуки?

Его лицо помрачнело всерьез, до каменного выражения. Неожиданно на окаменевшей физиономии обиженно вздрогнули губы. Я не поверила себе. Он обиделся, вот уж на что я не рассчитывала, хотя и стремилась к этому. Я ждала, что он сейчас опять изобретет что-нибудь невообразимое и вывернется как всегда, но он сидел и молчал, надув губы. Потом в его глазах промелькнуло растерянное выражение.

Я поняла, что стукнула его по больному месту, хотя не имела понятия, почему оно так болит. Но я устала быть пешкой, как он ни возражал против этого, и я действительно хотела его обидеть. И он обиделся, как я и хотела, а мне стало его жалко, вот в чем идиотизм. И зачем, спрашивается, я его обижала, если на самом-то деле хотела пожалеть?

А он закрыл свои несчастные угасшие глаза и почти беззвучно прошептал:

– Мне страшно…

И я поняла, что могу сейчас вылить на него хоть ведро воды, а он не сможет даже пошевелить пальцем.

– Ой! – я испугалась за него. – Расмус, прости меня, пожалуйста…

Он отрешенным пустым взглядом уставился в пространство за стеной. Дура я, дура, и сны у меня дурацкие! Я подошла к нему, но он меня не видел. Или видеть не хотел… Венок на голове усиливал впечатление его растерянности. И искры исчезли… Вот что я натворила, пришел человек в хорошем настроении, принес мне цветы, а я ему прямо по сердцу саданула.

– Расмус, – жалобно повторила я.

Не меняя выражения лица, он резко выбросил вперед свои лапы, поймал меня и посадил на колени. Я дернулась, но он не дал мне сбежать, его лицо снова ожило.

– Признавайся, зачем ты меня хотела обидеть? И ведь тебе почти удалось.

Очередная попытка покинуть его колени снова не удалась. Назидательным голосом строгого папаши, воспитующего непослушного отпрыска, он вопросил:

– Холли, ты собираешься отвечать мне? Или я сам должен тебе все объяснить?

Я насупилась.

– Во-первых, ты и сам знаешь, что я права.

– Нет, – спокойно возразил он. – Это ты не знаешь, что неправа. А во-вторых?

– Во-вторых, сколько можно держать меня в неведении относительно происходящего?

– Всему свое время, – невозмутимо пожал он плечами. – И пока ты не стала Синей звездой, тебе следует научиться кое-чему. Потом уже не сможешь.

Я обреченно вздохнула:

– Не томи уж, скажи, чего я могу ожидать от себя в ближайшем будущем?

– Я научу тебя защищаться.

– А потом ты научишь меня становиться Синей звездой? – я все-таки слезла с его коленей.

– Нет, – неожиданно печально вздохнул он. – Вот как раз этому я и не могу тебя научить. Ты ею или станешь сама, или нет…

– И этого-то ты и боишься больше всего на свете?

– Не совсем этого, – он задумчиво взглянул на меня и быстро отвел глаза. – Только отчасти.

Хорошенькие дела! И я только что жалела этого типа! Темнила чертов, так бы и треснула по его лошадиной башке! Чем-нибудь тяжелым, очень тяжелым! Сколько можно туман напускать? Но рассердиться толком, до последствий, у меня не получилось, осталось безнадежно согласиться с ним:

– Ладно, давай учи, раз уж деваться некуда!

Озадаченное выражение его лица меня поразило. Расмус сердито нахмурил брови.

– Что это? Ты хочешь сказать, что учишься только потому, что тебе некуда деться? И ни разу не приходило в голову, что ты можешь отказаться? Я же не принуждал тебя, Холли! Если вся эта магическая хрень тебе на фиг не нужна, почему ты до сих пор не послала меня подальше? Я был уверен, что тебе все это нравится, а все твои отговорки только игра, не более того… Холли, дорогая, почему?

Почему? Странный вопрос… Почему я во сне не могу делать, что хочу? Кто сказал, что не могу? Могу… и делаю. И что не хочу, тоже делаю. Все, как во сне, чему я удивляюсь? Ну, я-то ладно, я во сне могу себе позволить удивиться странности происходящего в нем, а он чему так удивляется? Прямо как настоящий человек, а не зыбкий персонаж неясного сна…

– Холли, ну же? Что ты мне скажешь? А?

А что я могу сказать? Деваться-то мне действительно некуда, пока не проснусь, не так ли? Я виновато поглядела на Расмуса и выяснила, что он, очевидно, огорчен своим открытием. Не люблю расстраивать людей, даже во сне. Что же мне сказать тебе, капитан Макмиллан, чтобы ты успокоился? Ты ведь мне нравишься, я не могу жить без твоих мерцающих глаз, и ужасно жалко, что ты мне только снишься…

Потому что я совершенно уверена, что в жизни мы с тобой могли бы понять друг друга. И наши спины располагались бы на одной линии, никто не сзади и никто не впереди, а рядом, только рядом. И я могла бы тебе доверять полностью, как самой себе. Не могла бы, а доверилась без всяких сомнений, и черт с ним, с будущим. Я хочу быть рядом с таким человеком, как ты. Нет, не с таким человеком, а с тобой, только с тобой. Ну почему ты мне только снишься, Расмус?

Но вместо всего этого я сказала совершенно другое:

– Не сердись. Пойдем заниматься. Он внимательно посмотрел на меня.

– Даже если я и сержусь, то не на тебя, а на себя. Как я мог так ошибаться?

– Полагаешь себя непогрешимым? – фыркнула я. – Ладно уж, капитан Сама Безупречность, остановись. Хватит есть себя поедом, от тебя скоро ничего не останется. Пошли, будешь учить меня самозащите, пока я в состоянии ей научиться, если верить твоим словам.

Он странновато на меня посмотрел, осуждающе покачал головой, хотя я не поняла, в мой или в свой адрес, взял меня за руку и подвел к стене.

– Помнишь, – с тяжелым вздохом произнес он, – как ты проваливалась в землю? Тем же способом пойдем через стену.

Мой нос прикоснулся к холодной поверхности стены, глаза съехались к переносице в тщетной попытке разглядеть происходящее. Но им почти сразу пришлось разъехаться, потому что на них стала наступать стена. Зрение расфокусировалось, стена стала расплываться, и скоро я ничего не видела. Но это оказалось ненадолго, потому что мы почти сразу оказались с другой стороны стены.

Оказывается, рядом с моей каютой располагалось что-то вроде командного пункта, забитого компьютерами и разнообразной техникой, про которую я ничего не могла сказать, для каких целей она предназначалась. Мы обошли кругом здоровенный пульт, утыканный кнопками, и приблизились к противоположной стене.

Около нее Расмус отпустил мою руку, заметив:

– Теперь иди сама.

Предыдущие ощущения повторились, за исключением одного. Оказывается, за руку с ним идти мне было приятнее. Ну, что поделаешь, сама, так сама.

За этой стеной оказалась кают-компания. За столом сидел сосредоточенный на поглощении пищи механик. Он вздрогнул от неожиданности, когда мы кивнули ему головами, выбравшись из стены. Герберт, по-моему, пытался прокомментировать происходящее, но не смог. Пошлепав губами, которые не издали ни звука, он остановился. Укоризненно покачав головой, он успокоил свои нервы привычным способом, сунув под усы очередной кусок с тарелки, слабо улыбнулся и проводил нас взглядом до следующей преграды.

И тут я сделала то, чего мне на самом деле хотелось. Когда мы уже начали погружаться в стенку, я нащупала руку Расмуса и крепко схватилась за нее. И не отпустила, пока мы не вышли наружу. Я улыбнулась ему…

* * *

…и проснулась от громкого вопля за приоткрытой дверью каюты. Вопил давешний Юрик, с утра его настроение явно перестало быть столь благостным, как ночью. Судя по отдельным словам, которые обозначали хоть что-то конкретное, он нечаянно повстречался с Фордом.

Я с тоской подумала, что мне снилось что-то хорошее, я была в этом уверена, а эта похмельная сволочь разрушила сладкое очарование сонных воспоминаний. Как там Шуба выразилась, не судьба? Или время не пришло? И первый раз с начала моих снов я искренне пожалела о том, что ничего не помню. В два шага вниз спустился Роман. Он подошел к моей полке, положил на нее руки, а на них голову, совсем рядом с моим лицом. Сердце мое, что ж ты так больно стукнуло, аж дыхание перехватило?

– Добро пожаловать в нашу компанию, – весело улыбнулся он. – Я подумываю о том, чтобы переименовать вас из Оли в Соню. Вам больше подойдет… Скоро первый шлюз, вставайте.

Только после его слов я заметила, что работает двигатель, все-таки для меня вибрация судна дело достаточно привычное. Вставать не хотелось. Идти знакомиться с новыми людьми… Что-то устала я от людей. А здесь, рядом с Романом, мне хорошо, так бы и лежала дальше, выглядывая из-под теплого одеяла. Тишина, покой и размеренное дыхание мужчины, с которым тебе легко, который тебе нужен…

– Пойдемте, Оля, чай готов, – Роман закрыл глаза, по-моему, он совсем не хотел меня торопить.

Я вздохнула:

– Простите, Рома, так не хочется вставать. Здесь тепло и уютно, а стоит мне только встать, как придется в очередной раз смиряться с тем, что я попала в антисанитарные условия на посудине, приспособленной исключительно для мужиков.

Он открыл глаза, пристально посмотрел на меня.

– Я очень не люблю брать женщин в свои экспедиции именно по этой причине. За что им страдать? Но с вами, Оля, совсем потерял голову. Приволок сюда, стараясь не думать по дороге, куда вас тащу. Следовало бы на Ваньку нажать как следует… Но теперь поздно. Что делать будем?

– Я вам сейчас скажу, что будем делать. Сейчас я встану и пойду пить чай. А вы принесите мне мой рюкзак, пожалуй, будет разумным одеться потеплее.

– Вот он, – Роман указал пальцем в темный угол. – Притащил, пока вы спали.

– Спасибо вам, Рома, с вами так легко и удобно, простите за эгоизм.

– Прощаю, так и быть, – фыркнул он, сделал два шага вверх и исчез за ободранной дверью.

Лениво зевая, я сползла вниз, откопала в рюкзаке комбинезон. Натянув его поверх Шубы, я обозрела свои устрашающе раздавшиеся бока, скептически хмыкнула, после чего направилась в сторону чайника.

Усатый Гена приветливо улыбнулся мне из-за штурвала. На палубе я сполоснула физиономию холоднющей водой из шланга, отфыркавшись, решила, что теперь способна к общению. В тесной кают-компании за столом торчали все, кроме капитана. Роман показал рукой на свободное место рядом с ним, куда я и протиснулась с некоторым усилием. С другой стороны от Романа восседал Юрик, видимо, на глаз исследовавший химический состав содержимого своей кружки, потому что на меня даже не посмотрел. Зато во все глаза на меня таращились механик и боцман, которые сели за стол после меня. Первый был нормального телосложения и маленького роста, черненький, второй – нормального роста, безысходно тощий и тоже черненький.

Мне тут же выдали эмалированную кружку, налили чаю, подсунули под нос всю еду, которая лежала на столе. Мужики наперебой, отчаянно стесняясь, коряво ухаживали за мной. Я развеселилась, мило болтала и вообще была душкой, я могу иногда, когда захочу. Нахлебавшись чаю, откинулась назад, и вот тут-то и обнаружила, что за моей спиной, на спинке дивана, лежит рука Романа, которая в тот же момент довольно ловко переехала мне на плечи.

Сначала я собралась так же ловко ее скинуть обратно, но потом решила, что очевидное покровительство начальника экспедиции мне только на руку. Остальные пять раз подумают, прежде чем соберутся обхватить меня за талию при первом же удобном случае. А уж с начальником как-нибудь и сама справлюсь, если захочу. Поэтому я некоторое время демонстрировала окружающим свою крутизну, но, услышав, что судно сбавляет ход, поняла, что мы у шлюза и выпрыгнула из-за стола.

– Ребята, вы как хотите, а я обожаю шлюзоваться, так что иду наверх.

Мужики покивали головами, повылезали из-за стола, чтобы выпустить меня и затолкались обратно, видали они все эти шлюзы в гробу в белых тапках. На крыше рубки, как ни странно, обнаружился Форд, привязанный к поручню.

– Привет, – сказала я ему, – ты как сюда попал? Вроде я у тебя крыльев не замечала, да и лапы не приспособлены для лазанья?

– Хозяин помог, – не поворачивая головы, ответил Форд.

– Ничего, если я тут с тобой посижу?

– Мне будет только приятно, – галантно рыкнул он.

– Оля, – раздался сзади голос Романа, – раз уж вы собрались тут сидеть, так возьмите куртку.

Я сходила к нему за теплой курткой, набросила ее на плечи, подсунув полы под себя, чтобы не сидеть на голом железе. Медленно открылись ворота шлюза, мы тихо вошли в него. За нами затолкалась еще пара небольших суденышек, и ворота начали закрываться. Я внимательно смотрела на створки шлюза впереди. Вот они слегка разошлись…

Почему мне так нравится наблюдать, как судно проседает в глубину, как оголяются скользкие, зеленые от водорослей стенки, как небо отдаляется от меня, создавая ощущение того, что ты игрушечный матросик игрушечного кораблика, лежащего в коробке?

Стоило мне прикурить сигарету, как Форд глухо заворчал, прервав мои ленивые размышления. Я оглянулась, обнаружив заползающего к нам Юрика. Я наклонилась к уху Форда, тихо прошептав:

– Ты же обещал держать себя в руках…

– Г-гы! – невежливо отреагировал Форд, демонстративно отворачиваясь.

Похоже, он очень не любил Юрика. А тот подошел и вежливо спросил:

– Можно мне к вам присоединиться?

– Пожалуйста, садитесь, – я подвинулась, чтобы он мог поместиться рядом.

Он тяжело уселся, перегаром от него, таки да, еще заметно попахивало. И руки тряслись. Сидел бы, чаем отпивался, вздохнула я про себя. Юрик пошлепал себя по карманам.

– Можно у вас покурить стрельнуть, свои на столе оставил? Я протянула ему пачку. Он осторожно выковырял сигарету.

– Скажите, Оля, за коим чертом вас понесло в эту кошмарную экспедицию? Зачем вам эти собачьи условия? Зима на носу…

– Чего уж теперь сожалеть? – пожала я плечами. – Отвертеться не получилось.

Глаза у него все еще были мутными, но теперь стало видно, что они действительно голубые. Какое мне дело до цвета его глаз? Я посмотрела вверх, в серое небо, заглядывавшее в коробку шлюза.

– Расскажите мне, какие у вас планы? А то меня выпихнули на такой скорости, толком ничего и не знаю.

– Пять рек, – спокойно ответил он. – Четыре нормальных, пятая – бешеная. Вряд ли вы сможете на ней хоть что-нибудь сделать, сети там не поставить. То есть поставить можно, затратив массу усилий, но толку все равно не будет, скорость течения слишком высока.

– А как вы будете отбирать свои пробы?

– Как обычно. Трос натянем с берега на берег, один в лодке ковыряется, второй по тросу перетаскивает лодку. Все можно сделать, если очень приспичит. Спасибо за сигарету, – он поднялся. – Надоело все до смерти, спать пойду.

– Противный он, – пожаловался Форд, когда мы остались одни. – Рядом с ним дышать трудно.

Я погладила его по голове, он тут же бессовестно подсунул шею, льстиво помахав хвостом.

– Почеши под ошейником, а то лапой не достать.

Я скребла собачью шею, разбирая клочья свалявшейся до состояния валенка шерсти. Задумчиво задрав голову, увидела, что наверху тучи слегка разошлись, так что небо смогло посмотреть на меня своим синим глазом.

Я постаралась представить, что оно может увидеть сверху. У меня защемило сердце, потому что увидела внизу микроскопический, даже не игрушечный кораблик. На нем судьба волокла твердой неумолимой рукой в неизвестность лежащего где-то впереди моря, такого маленького сверху и такого сурового внизу, меня, которую даже под микроскопом было не разглядеть. И в мою голову забрела страшная мысль – а есть ли я вообще, если меня сверху вовсе не разглядеть?

Я охнула:

– Что со мной происходит?

Форд повернул голову ко мне, стараясь не дать моей руке выскочить из-под ошейника.

– Почему ты нервничаешь?

– Ох, зверюга, я просто не понимаю, куда меня тащит.

– Я понимаю, – ответил он, замысловато вывернув шею, чтобы сладчайшая процедура не могла прерваться. – Когда меня иногда так тащит, я тоже не могу устоять.

– Тебе проще, – заметила я.

– Да, – согласился он, – мне проще. Хозяину тоже не по себе, я чувствую. Вас обоих тащит друг к другу. И вы не можете этому сопротивляться. И вам это нравится, но в то же время не нравится, потому что привыкли думать, что вы самостоятельные люди. А я всю жизнь в ошейнике и на поводке, для меня это обычное дело.

– Ты всерьез думаешь, что у людей тоже есть ошейники?

– Не сомневаюсь в этом, – он хихикнул, причем мне показалось, что несколько подловато. – Вы не видите своих ошейников, поэтому думаете, что свободны. Но все люди ходят на таких же поводках, как и я. Правила игры для людей не отличаются от собачьих.

– Черт тебя дери, Форд! – вот уж не думала, что придется консультироваться с собакой по такому серьезному вопросу. – Может быть, ты скажешь, кто же надел на меня этот ошейник?

– Тоже мне, вопрос, – фыркнул кобель. – Жизнь, кто же еще…

Я задумалась. Несколько неожиданная точка зрения. Впрочем, мне показалось, что какая-то доля правды в его соображениях есть. И в самом деле, вот я тащусь к чертям на кулички. Могла бы я отказаться? Вроде бы да, но не отказалась. И в конечном итоге судьба тащит меня, и уже не вывернуться, пока не окажусь в намеченном ею пункте. Чем не ошейник с поводком? Пожалуй, он прав, собака, но как мне не нравится эта идея!

Шлюз распахнул свои объятья, двигатель запыхтел изо всех сил, и игрушка судьбы, стиснутая ошейником неизбежности, потащилась в направлении, известном только владельцу руки, крепко державшей ее поводок. Я отпихнула от себя разнежившегося пса, твердо выдержав его укоризненный взгляд. Вытащила из кармана сигарету, тихо позвала:

– Шуба… Ты слышала? Неужели он прав?

– Он прав в том смысле, что от судьбы не уйдешь, все остальное, на мой вкус, терминология, – успокаивающим голосом заметила она. – Ты же сама хотела плыть по течению? Вот оно тебя и тащит.

– Ты полагаешь, уже не вырваться?

– А ты разве хочешь? – ее смех был теплым, душу стало отпускать.

– Кажется, не очень, – рассеянно протянула я.

– Ну и не бери в голову. Какая тебе разница, поводок, судьба или ты сама, если результат будет одним и тем же?

– Умеешь ты успокаивать, – я с удовольствием погладила ее пушистую шкуру. – Я так рада, что ты у меня есть.

Стоило нам выйти из шлюза, как холодный ветер, прошвыривающийся над низкими берегами канала, в один момент продул меня насквозь. Пойду-ка я вниз, в тепло. Сама пойду, по своему желанию. Хоть что-то в этой жизни я могу сделать так, как хочу? Но я не успела сделать ничего, потому что за спиной послышался заботливый голос Романа:

– Оля, холодно стало, пойдемте отсюда.

И что мне теперь прикажете думать? Сама я в результате ушла или меня увели? Ладно, буду придерживаться точки зрения Шубы, – какая разница, если в итоге получаешь то, что и собирался…

Уха, которой меня накормили, оказалась потрясающей. Я рассыпалась в комплиментах, отчего тихий механик Коля начал стремительно краснеть. Я сбавила обороты, чтобы не пугать непривычного к бурным излияниям человека, и сообразила, что мой обожравшийся желудок призывает меня к отдыху. Я испугалась и вопросительно посмотрела на Романа. Он понимающе улыбнулся.

– Что, уже пора? Пойдемте, провожу.

Он подоткнул под меня одеяло, потом, как в прошлый раз, пристроил голову на полке рядом с моим лицом. И точно так же, как в тот раз, сладкой болью отозвалось сердце. В полумраке его лицо казалось печальным.

– Оля, можно вас спросить, о чем вы так оживленно беседовали с моей собакой? Я хотел было присоединиться к вашей компании, но не решился вам помешать.

– О судьбе, – закрывая наполняющиеся тяжестью веки, пробормотала я.

– О судьбе, – задумчиво повторил Роман. – Интересно, что может знать о судьбе мой невоспитанный кобель?

Больше я уже ничего не смогла услышать… а тем более ответить. Черный вязкий водоворот цепко схватил меня, закружил, завертел, утаскивая все ниже и ниже, на самое дно…

* * *

Звезды кружились вокруг в темноте закрытых глаз. Скоро мне надоело наблюдать их неотвязное верчение, я подняла веки, обнаружив, что вокруг меня точно в таком же тягостном хороводе вертятся золотистые искры. Я потрясла головой. Неужели Расмус в порядке обучения меня методам самозащиты треснул меня же чем-то тяжелым по черепу, а я не смогла увернуться? Меня замутило от невыносимой пляски пространства, таких тошнотворных снов мне еще не снилось.

Я посмотрела на Расмуса. Он стоял посередине незнакомого мне помещения, вытянув руки в стороны. Его ладони фонтанировали этими восхитительно красивыми, но противными искрами, которые постепенно окружали нас обоих сверкающей сферой. Когда я почувствовала, что меня сейчас вывернет наизнанку, сфера начала раздуваться, как мыльный пузырь, все более отдаляясь от нас, пока не прилипла к стенам, потолку и полу. Тошнота отпустила меня.

Я сердито спросила:

– К чему это все?

– Нужно, дорогая, – серьезно ответил он. – Сейчас мы с тобой будем колдовать, ворочать неизмеримыми энергиями в замкнутом пространстве. Без защиты двигатели нашей посудины свернутся в трубочку, как паленая бумага. Про компьютеры я молчу, сама понимаешь. И, может быть, ты забыла, но на корабле, кроме нас, есть как минимум один человек, не обладающий магическими способностями.

Расмус вытянул длинный палец в один из углов. Там немедленно возникло странное существо, на мой взгляд, нечто среднее между крабом и пауком, только прямоходящее. Оно выпятило на нас глаза на стебельках, напоминающие перископы, после чего замерло в полной неподвижности.

– Что это за гадость? – брезгливо поинтересовалась я.

– Представитель одной из трех рас, входящих в войско Трех Королей, – деловито пояснил Расмус. – Он не живой, это виртуальная модель, но вести он себя будет, как настоящий. И помни – будет так же опасен.

Расмус щелкнул пальцами, тварь зашевелилась, снова замерла. Вдруг она резким движением растопырила свои мохнатые членистые лапы, еще более резко схлопнула их все в одну точку, из которой ко мне рванулся белый луч. Казалось, что он неотвратимо, как змея, собравшаяся напасть, пронизывает пространство, медленно приближаясь ко мне. Я поняла, что прямо посередине меня сейчас образуется дырка, если не получится увернуться от этого жуткого луча.

В следующий момент я обнаружила себя в противоположном углу комнаты, но проклятый луч все так же настойчиво стал разворачиваться в мою сторону. Не сообразив как, я снова переместилась в другую точку, но луч по-прежнему пытался меня достать. Необходимость скакать дальше меня утомила, разозлила, вывела из себя. Кончилось все тем, что я, остервенев, треснула мерзавца по голове какой-то воображаемой тяжестью. Он озадаченно вытаращил на меня свои лупоглазые перископы, в приступе глубокой тоски задрал их к потолку, одновременно сползая на пол, чтобы улечься кверху пузом.

– Круто, не ожидал! – возглас Расмуса сопровождался его же бурными аплодисментами.

Честно говоря, мне захотелось повторить свой подвиг с его головой. Что он себе позволяет, мерзавец? Подставляет необученного человека, позволяет какой-то гадости испепелять меня! Нисколько не смягчая выражений, я немедленно поделилась с ним своими соображениями.

Расмус зашелся от хохота:

– Холли, дорогая! Сколько можно пыхтеть? Я не знаю лучшего учителя, чем инстинкт самосохранения. Кстати, твой способ расправы с этим существом все-таки малоэффективен. Представь себе армию подобных тварей. И что, ты собираешься отдельно стучать каждого по голове? Тебе может не хватить ни времени, ни сил. Ну что, еще раз?

Я попыталась испепелить его взглядом, но не успела, он щелкнул пальцами раньше. Тварь снова оказалась в первоначальной позиции. На этот раз я была готова и представила, что у меня в руке зеркало. Отраженный им луч вернулся к твари, она дико завизжала, из всех ее сочленений повалил пар. Прямо на моих глазах кипящие внутренности разлетелись по комнате, и если бы не Расмус, поставивший на их пути прозрачную стену, мы оказались бы по уши в вареном дерьме.

На этот раз я не дождалась аплодисментов, Расмус осуждающе покачал головой.

– Холли! – его голос прозвучал почти сердито. – Тебе нравится убивать?

Ничего мне не нравилось, я же не знала, что так получится! Зверюшку жалко и противно от своих подвигов… И потому хлюпнула носом, не заслуживала я таких обидных вопросов. Но тут же с ужасом увидела, что пальцы Расмуса снова собираются для щелчка. Что делать, метнулась в пустом сознании паническая мысль, что же мне сейчас делать?

Внутренности постепенно собирались в кучу, последовательно выстраиваясь в стоящую в углу мерзкую тварь. Я судорожно соображала, как мне выкрутиться. Тварь уже была почти целой. И внезапно мне стало понятно, как оно не сможет меня обидеть. Вернее, не как, а когда. Когда эта тварь была совсем маленькой, когда была младенцем, она никого не могла обидеть.

Я уставилась на нее, представляя себе фазы ее обратного развития. Тварь съежилась, как будто из нее вышел воздух, ее панцирь стал мягким, она обиженно заверещала, а под ней обнаружилась лужица. За моей спиной раздался гомерический хохот, я обернулась и обнаружила Расмуса на полу, корчившегося в приступе неудержимого смеха.

– Я опять сделала что-то не то? – обиженно осведомилась я у него.

Расмус внезапно прекратил ржать, сел, его морда стала абсолютно серьезной.

– Прости, Холли, я над собой смеялся, над тем, какой я дурак. Столько сил угробить на решение проблемы, чтобы получить мало устраивающий результат! А ты решила проблему единым махом, я потрясен. Но как ты лихо управляешься со временем, никак не ожидал. И когда ты только успела научиться? А?

Сколько можно терпеть подобное отношение? Сколько времени он будет считать меня малограмотной дурой? Не могу больше сдерживаться, тоскливо подумала я. Над головой Расмуса немедленно появилась не воображаемая, а достаточно реальная, вполне осязаемая банка с вареньем. Стекло стремительно разлетелось в стороны на молекулы, а варенье плюхнулось на лошадиную голову этого злодея. Он едва успел закрыть глаза, как оно ленивой струей медленно потекло по его физиономии. Не открывая глаз, он облизал губы и мечтательно заметил:

– Клубничное… Пора пить чай!

Сверкающая пелена защиты отлипла от стен, стянувшись вокруг Расмуса, забрав с собой варенье с его волос и лица, малолетнего злодея-инопланетянина из угла вместе с его лужей, а заодно и раздражение из моей души.

Расмус так и не встал с пола, насмешливо глядя на меня снизу вверх, сияющие искры резво мельтешили в его глазах. Ни слова не говоря, указательным пальцем он поманил меня, затем указал им на пол рядом с собой.

– Садись, поговорим немного.

Я села напротив. Расмус вытащил из воздуха голубой цветок, точно такой же, как тот, который он подарил мне при первом знакомстве. Тогда я достала оттуда же прозрачную вазу с водой, поставила между нами, воткнула в нее цветок, который немедленно принялся источать острый запах, от которого когда-то давно навсегда закружилась моя голова.

О, замысловатая моя судьба, подарившая мне этот странный сон, я так благодарна тебе! Как разноцветные стекляшки калейдоскопа, которые, складываясь случайным образом, отражаясь в зеркалах, образуют в каждое мгновение незнакомые сияющие узоры, так и мой сон, сшитый из лоскутков воображаемой реальности, дарит мне ощущение чуда, ибо что есть чудо, как не встреча с абсолютной неизвестностью непривычного?

Расмус тронул меня за плечо.

– О чем ты задумалась, Холли? А?

– О чудесах…

– Как интересно, – голос его был не столько заинтересованным, сколько печальным. – И я хотел поговорить с тобой о том же.

– Что за чудеса повергли тебя в мировую скорбь? – невежливо спросила я.

– Повергли не чудеса, а ты, – с тяжелым вздохом пояснил он, продолжая, – хотя следует признать, что ты тоже чудо, только еще то…

– Все, я окончательно перестала тебя понимать, – я наклонилась к вазе и понюхала цветок, уткнувшись в него носом. – О чем ты собирался говорить?

– О ценности жизни, – он внимательно исследовал взглядом потолок, только после этого взглянув на меня.

– Ты собираешься говорить о ценности жизни со мной? – моему возмущению не было предела. – Со мной, с женщиной?

– Не ты ли, о, женщина, недавно превратила некое, не спорю, неприятное, но живое существо в фарш? – изумился Расмус.

– Почему ты упрекаешь меня в этом? Вроде ведь сам собирался воевать с этими чучелами? А шрам у тебя на спине? Ты его на увеселительной прогулке получил, на долгую память?

– Воин стремится к победе, – взгляд Расмуса стал укоризненным, – но победа не обязана автоматически становиться уничтожением. Несомненно, речь в любом случае идет о насилии, которое пагубно само по себе. Но гибель живого существа – самый крайний случай, только для безвыходных ситуаций, когда остальные способы не работают.

– Неужели ты считаешь, что с подобными существами, вроде этого клешневатого кошмара, можно договориться?

– Холли, договориться даже мы с тобой не в состоянии, – ехидно усмехнулся он. – Но разве ты не выкрутилась, оставив учебного монстра в конечном итоге живым?

– О последствиях такого способа сохранения жизни можно дискутировать, – рассудительно заметила я. – Что может случиться с целой армией младенцев? Кто им будет подтирать носы?

– Странно, что подобные следствия тебя волнуют намного больше, чем гибель, – Расмус всерьез удивился. – Или ты считаешь, что противник, превращенный в котлету, не оставляет проблем? Скажи мне, Холли, ты когда-нибудь думала о своем внутреннем мире?

– Ну, положим, он настолько велик и многогранен, что говорить о внутреннем мире, как целом, не имеет смысла. Что конкретно тебя интересует?

– Как ты думаешь, он имеет границы?

– Никогда не замечала. Думаю, он безграничен, как Вселенная.

– Мой тоже, – согласился он. – И знаешь что? Думаю, это относится ко всем живым существам. И под панцирем этого клешневатого, как ты изволила изящно выразиться, кошмара, существует такая же безграничная Вселенная внутреннего мира, наполненного чудесами, неизвестными нам. Соприкосновение с неизведанными внутренними мирами разных живых существ обогащает нашу жизнь неизмеримыми богатствами, еще более увеличивая глубину познания нас самих, нашего мира внутри нас.

– И что, в таком случае, мы с тобой должны делать? Ведь это же они напали первыми?

– Находить способы, позволяющие не только прекратить войну, но и оставить противника живым.

– Задачка не из легких…

– Кто сказал, что война легкое дело? – Расмус легко поднялся на ноги, протянул мне руку, усмехнулся: – Даже обычная жизнь иногда становится невыносимо трудной.

Мне стало смешно. Трудная жизнь во сне? Такого не бывает. Сон может быть легким и радужным, темным и непонятным, изредка он способен стать настолько страшным, что ты просыпаешься в холодном поту, не в силах закрыть глаза снова. Но трудными сны не бывают, слишком они коротки. Неожиданно поднявшийся ветер закружил меня, поднял в воздух, обдувая лицо прохладой…

* * *

Мне показалось, что я открыла глаза? Ничего не видно, кругом полная темнота. Я снова закрыла и снова открыла глаза, результат оказался тем же. Ощущение того, что кто-то рядом, еле слышное дыхание. Этот кто-то тихо дунул мне в лицо, я вспомнила прохладный ветер из своего сна… О чем там, во сне, я рассуждала? Что-то про внутренний мир? Круто, ничего себе, что за сны мне снятся такие… философские? Мировоззренческие кошмары? Что же там было? Я поняла, что впервые могу за что-то зацепиться. Внутренний мир…

– Оля, – в полной темноте тихо рассмеялся Роман. – Просыпаться будете?

Он щелкнул зажигалкой, осветив кусок пространства между нашими лицами.

– Что, уже стемнело?

– Еще не совсем, – улыбнулся он. – Иллюминаторы задраены, а свет я погасил, чтобы вы могли спокойно отдохнуть. Но сам же и не выдержал, соскучился по вашему обществу. Не сердитесь, что разбудил вас? Там мужики собираются устроить праздник ближе к ночи, отметить поразившее всех мое чудесное выздоровление.

– С удовольствием присоединюсь, – без всякого удовольствия заметила я, мне и тут было хорошо.

– Вы опять не помните, что вам снилось?

– Как ни странно, что-то помню, но очень смутно. Какой-то разговор про внутренний мир человека…

– Ну и сны вам снятся, – захохотал Роман, погасив огонь, – теперь я не удивляюсь, что вы не можете проснуться.

В полной темноте он без последствий для себя добрался до дверей. В щель приоткрывшейся двери ворвался слабеющий вечерний свет. Он помог мне без затруднений, не споткнувшись, не зацепившись ни за что, выбраться наружу.

Высокий песчаный берег, около которого стояло судно, был увенчан роскошным сосновым бором из кряжистых, корявых деревьев. Солнце еще не село, но болталось в небе довольно низко, излучая желто-розовый мягкий свет. Ветер стих, в спокойной воде, как в зеркале, отражались вечерние фиолетовые облака с золотистыми прожилками.

В кают-компании мужики со вкусом обсасывали детали предстоящего празднества, соображая, чем они будут закусывать. Видимо, с тем, что они будут закусывать, проблем не предвиделось. Почти не прислушиваясь, я налила себе чаю, заваренного непосредственно в чайнике. Чай даже в эмалированной кружке оказался потрясающе вкусным. На мой восхищенный возглас мне в три горла объяснили, что вода в озере просто идеально подходит для заварки чая, и по этому поводу они, хозяйственные мужики, сделали большой запас воды, и чай теперь долго будет вкусным.

Мне захотелось чем-нибудь побаловать желудки мужского общества, случай требовал чего-нибудь экстраординарного. Я поинтересовалась, кто у них заведует камбузом. Оказалось, что готовят все, по очереди, но самый неленивый по кухонной части – механик Коля. Я, правда, подумала, что лень тут совершенно не при чем, просто у тихого Коли совершенно безотказный характер, поэтому ему больше всех и приходится возиться на кухне.

Я вытащила его из-за стола, он, стесняясь, привел меня в малюсенький кухонный закуток. После поверхностного обследования – слева обыкновенная старинная газовая плита, но с духовкой, справа стол с горой мытой посуды, банками с вилками и ложками – в углу под самым входом обнаружился шкафчик с запасами. На шкафчике здоровенная миска со свежей рыбой. Так, и мука есть, и дрожжи тоже.

Как там духовка, работает или нет? Оказалось, работает, и, как уверил меня Коля, вполне способна печь пироги. Самое то для праздничного застолья, напеку я им пирогов, пожалуй. Коля пришел в тихий экстаз и вызвался идти чистить рыбу, тем более что даже двоим на столь мизерной площади делать было совершенно нечего.

Я быстренько замесила тесто в самой здоровой из найденных кастрюль, закрыла ее тряпкой, заменяющей полотенце, и отправилась мыть руки. Около шланга, где Коля чистил рыбу, столпились мужики, курящие курили, а некурящий Роман просто сидел на притащенном с кормы деревянном ящике из-под рыбы. Шла оживленная дискуссия о том, какие пироги самые вкусные.

В итоге все сошлись на том, что вкуснее всего рыбники со свежей рыбой, а самые бесподобные пироги можно испечь только в русской печке. Отмыв руки от теста, я устроилась на большую деревянную скамью под лебедкой на корме, закурила, вспоминая, что же там я во сне про внутренние миры видела… или слышала? И с кем я могла вести подобные изощренные разговоры? Рядом присел Роман, слегка потеснив меня.

– Я все-таки хотел у вас допытаться, Оля, что же такое вам снилось?

Мне стало смешно.

– Во-первых, сама сижу и пытаюсь вспомнить. Во-вторых, чего это вас так зацепило?

– Простите мое любопытство, не часто встретишь человека, который видит такие своеобразные сны, – Роман усмехнулся, качая головой. – Сны о внутреннем мире, это же надо. Если честно, я таких людей еще не встречал никогда, и заинтригован страшно.

– Я тоже, – вздохнула я. – Может, на меня так эльфова пыльца подействовала? Буду теперь из снов извлекать откровения по самым разным поводам. Кстати, об откровениях… Мне ваш кобель сегодня поведал, что все люди ходят на поводках, прицепленных к их ошейникам жизнью. Куда она их потащит, туда они и влекутся, не в силах устоять. Чем не судьба в собачьем понимании?

– Круто, вот уж не ожидал от него подобных обобщений. Были бы вы с этой скотиной знакомы подольше, тоже удивились бы. Хотел бы я знать, что он о внутренних мирах думает? – похоже, Роман не собирался отставать от меня. – А вы, Оля, что думаете?

Я вздохнула, не очень мне хотелось философствовать, честно говоря, какая-та часть меня постоянно прислушивалась к происходящему на камбузе в кастрюле с тестом. Не самый подходящий фон для разговоров на высокие темы. Но, видимо, деваться некуда, что за настырный тип, никак не отвяжется. Я снова вздохнула, с усилием переключаясь с теста на мировоззрение.

– Знаете, Рома, иногда люди кажутся мне пузырями, отпочковавшимися или оторвавшимися, не знаю, как точнее выразить, от мира как целого. Наполненные внутри частью этого мира или его индивидуальным отображением в каждом человеке, как кому нравится по части формулировок, они проживают свою жизнь, чтобы в конце концов снова вернуться к целому, слиться с ним. Как настоящие мыльные пузыри, разной величины и цвета, они летят по жизни, проживая отпущенное им время, потом – бац, и все, часть вернулась к целому, снова соединилась с ним.

– Мир выдувает мыльные пузыри в виде людей? – брови Романа, и так едва заметные под его лохматой шевелюрой, скрылись из виду. – Я вас правильно понял?

– Можно и так сказать, – я пожала плечами, вытащила из кармана следующую сигарету. – Людей, животных, растений, инопланетян, если они существуют, планеты, звезды… Все мы волны на поверхности мира, волны, на время облеченные плотью, в том или ином обличье.

– В вашем изложении человеческая жизнь выглядит слишком мимолетной, и… как бы поточнее выразиться? Неустойчивой?

– А разве она не такая?

– Ох, Оля, вы меня пугаете своей глубокомысленностью.

– Мысли тут совершенно не при чем, это голые ощущения, способ восприятия мира, если хотите, – я поднялась, – пойду, посмотрю на тесто.

Затолкав собравшееся было сбежать тесто обратно в кастрюлю, я отловила безропотного Колю, покончившего с рыбой, на этот раз заставив его чистить лук. Застольная дискуссия естественным образом перешла на рыбную ловлю. Я лихо увильнула, мне вся эта рыба и так поперек горла, а сладостных воспоминаний о величине пойманных экземпляров я за свою жизнь столько наслушалась – хватит с меня.

Вернувшись на корму, я обнаружила Романа на прежнем месте, но в глубоком ступоре, вызванном, видимо, моей откровенностью. Он поднял глаза, но мне показалось, что меня так и не увидел. Я плюхнулась рядом с ним.

– Что-то, Рома, вы подозрительно задумались. О кратковременности бытия скорбите? Или размышляете о норме и патологии по отношению ко мне?

– А? – похоже, он действительно глубоко задумался. – Вы что-то сказали, Оля? Я соображал, что же на самом деле вы имели в виду… Никогда не сталкивался с подобной точкой зрения на наш мир и его составляющие.

– Бывает, – скромно вздохнула я, залезая в карман за очередной сигаретой. – А где ваш несчастный кобель, так и скучает наверху?

– Дрыхнет он там, без задних ног, – с досадой отмахнулся Роман, эта тема его очевидно не волновала. – Не переживайте из-за него, после ужина я собираюсь отвезти его на берег, погулять.

– А меня с собой возьмете?

– Запросто, только что вы там увидите? К тому времени окончательно стемнеет.

– Тем лучше, – вдохновилась я. – Небо ясное, можно будет полюбоваться звездами. В городе, кроме планет, в лучшем случае, ничего сквозь смог не разглядеть.

– Экая вы романтическая особа, Оля, – Роман засмеялся. – Вам не помочь на камбузе?

– Я бы и рада принять вашу помощь, но для нее не хватит места, – я представила себе, как мы вдвоем с трудом поворачиваемся на половине квадратного метра камбуза, и мне стало смешно. – Если хотите, можете поторчать рядом, чтобы мне было не скучно.

– Идет, – покладисто согласился он. – А вы не треснете меня сковородкой, если я буду приставать к вам с разговорами?

– Если они не заставят меня напрягать мозги, не тресну, – успокоила я его.

– Замечательно, – Роман встал, – из чувства самосохранения буду рассказывать анекдоты.

Мы появились на камбузе как раз вовремя, тесто уже покушалось вырваться на свободу. Безжалостно прервав попытку побега, я была вынуждена сначала сообразить, какой будет последовательность моих действий в минимуме пространства. Распланировав ближайшее будущее, решительно приступила к действиям.

Обнаружив отсутствие скалки, я откопала на полу пустую бутылку – обычно они всегда присутствуют в любом углу, только поищи – и отправила Романа отмывать ее от пыли. Потом ему пришлось резать лук. Рыдая над доской, он, тем не менее, так и не признался в том, что жалеет о своем предложении. Я окончательно зауважала его, нечасто мужики способны так стоически отвечать за себя.

Включенная духовка создала в помещении раскаленную атмосферу, но я не сдавалась. Кое-как закатав рыбу в тесто, засунула пирог в духовку, после чего пулей вылетела на палубу, едва не сбив с ног Романа, который возвращался на свой пост от шланга, где отмывал от лука руки и глаза. Мужиков не было видно, но шум из кают-компании ясно давал знать, где они глотают слюни в предвкушении праздника.

Я встала около борта, глядя на отражение в воде умирающего дня, закурила. Роман молча стоял рядом. Почти стемнело. Макушка солнца еще торчала из-за горизонта, но было ясно, что она вот-вот провалится в воду. Солнце провожали собравшиеся на закате облака, темно-фиолетовые сверху и золотисто-красные снизу. Потянувшийся из камбуза невыносимый для голодных желудков запах свежеиспеченного теста вызвал в кают-компании ажиотаж. Мужики периодически выскакивали, чтобы справиться о судьбе пирога, а заодно и о своей. Я вытащила пирог из духовки, засунула в нее второй.

Первый, нарушив все правила печения, не дав ему постоять и отдышаться, взвалила на Романа, отправив его к столу. Радостный вопль заждавшихся мужиков потряс засыпающие окрестности. Черт меня дернул возиться, горестно подумала я, сидела бы смирно, выпили бы они свою водку и так, под соленый огурец. Или я для Романа старалась? Выпендриться захотелось, в таких-то диких условиях…

Ладно, чего уж теперь прибедняться, скоро все закончится. Капитан Гена прибежал за мной и утащил за стол, несмотря на мое яростное сопротивление. Как оказалось, мужики обо мне позаботились, купив бутылку какой-то наливки. Мне стало приятно, все-таки любая забота мужика в любой форме греет женское сердце. Неожиданно для меня самой пирог получился почти приличным. Мне расточали комплименты со всех сторон, а капитан Гена прямо заявил:

– Оля, да ты колдунья! Первый раз на моем судне пекутся пироги, еще и удачные. Я уж, грешным делом, подумал, чем бы дитя не тешилось, какой пирог может испечь городская дамочка, да еще и в таком неприспособленном месте?

– Ты волшебница, – нежно просипел тощий боцман, которого тоже звали Геной, классически окосевший после первого же стопаря. – Ты самая лучшая…

– Помните, Оля, что я вам говорил по дороге? – засмеялся Роман. – Видите, я не одинок в своем мнении, следовательно, я прав.

– Ладно, ребята, думайте, что хотите, – я выбралась из-за стола, – а мне пора на кухню, посмотреть, что там со следующим творится?

Как оказалось, поторопилась, минут десять пирогу еще следовало посидеть в духовке. Я закурила, глядя в почти полную темноту, свалившуюся на мир. На небе уже появились звезды, но свет из дверей кают-компании мешал увидеть их как следует. Ничего, подумала я, еще разгляжу, будет у меня время полюбоваться вами как следует.

За столом второй пирог уже не вызвал прежнего восторга, то есть восторг был, но его интенсивность заметно ослабела. Боцман Гена уже ничего не соображал, только регулярно вздыхал, глядя на меня мутными влюбленными глазами:

– Ты самая лучшая…

Юрик, которому, по моим наблюдениям, становилось хорошо от одного лишь запаха спиртного, перестал выглядеть букой, заулыбался и расцвел. Тихий Коля остался таким же тихим, а капитану, похоже, нужно было не меньше половины ведра, чтобы дойти до кондиции. Мужики расслабились, их речь свободно текла, не сдерживаемая приличиями и присутствием городской дамочки. Им было хорошо в своей привычной, теплой, крепко спитой компании. Я им на фиг уже не требовалась, поэтому внимательно посмотрела на Романа.

– Не пора, Рома, собачку выгуливать?

Он, как мне показалось, не без удовольствия оставил общество собратьев по полу. Выбравшись наружу, сходил в каюту, принес себе сапоги и ватник, а мне – раздобытую неизвестно где меховую куртку. Потом забрался наверх, стащил с надстройки несчастного кобеля, ухватив его поперек пуза. Впрочем, кобель не производил впечатления обиженного судьбой. Он радостно скакал и вертелся, изо всех сил размахивая хвостом и пытаясь облизать не только хозяина, которому по определению приходилось страдать, но и меня заодно.

– Наконец-то, я уже еле терплю, – сквозь зубы процедил он.

Предосторожность не сработала, ибо в этот самый момент к нам причалил жизнерадостный Юрик. Он остолбенел, прислушался к себе, потом подозрительно осведомился:

– Ром-ма! Я уже доп-пился до зеленых чертей?

– Где ты их увидел? – засмеялся Роман, натягивая бродни.

– Ф-форд что-то сказал? Или мне померещилось?

– Не померещилось, а послышалось, – фыркнул Роман, подтягивая кобеля поближе к себе, потому что тот уже начал порыкивать на Юрика.

– А в-вы куд-да?

– С собакой гулять, – спокойно ответил Роман.

– Я с вам-ми? – неуверенно попросился Юрик.

– Иди лучше к мужикам, – приказал Роман.

– К-как ск-кажешь! – Юрик отдал ему честь, развернулся и, покачиваясь, побрел, куда велели.

Мы отправились на корму, Роман сунул мне в руки поводок, я погладила пса.

– Молчи пока!

Пес рявкнул напоследок и заткнулся, сосредоточенно наблюдая за хозяином. Роман подтянул лодку, болтавшуюся за кормой, к борту. Кобель пролез под поручнем и лихо сиганул вниз. Мне пришлось осторожно перелезать через поручень, выворачивая ступню, аккуратно становиться на узкий борт. Только после этих манипуляций я смогла рухнуть в лодку. Роман отвязал трос, оттолкнулся от борта и начал возиться с мотором.

Лодку отнесло от судна, непроглядная тьма безжалостно проглотила нас со всеми потрохами, и единственное, что осталось существовать в этом мире, кроме наших ощущений – дверь в кают-компанию. Ее желтая щель в полном мраке казалась приоткрытой дверью в иной мир, впрочем, ничем иным она и не была. Я потеряла ориентацию в пространстве и перестала соображать, где берег, в какой стороне. Роман же, видимо, точно знал, где он, потому что, наконец, раза три подряд сосредоточенно дернув веревку, победил мотор, и, решительно повернув руль, направил куда-то нос лодки. Довольно быстро я убедилась в своих подозрениях, потому что мы на полном ходу врезались в прибрежный песок.

Едва Роман сбросил газ, как кобель пулей вылетел на берег, резво проплюхав в полной тьме по воде. Еще некоторое время было слышно, как он цокает когтями по галечному пляжу, но вскоре наступила глубокая, не оскверняемая ни звуком, ни шорохом тишина. Я боялась пошевелиться, мне казалось, что тишину такой силы и мощи нельзя ничем нарушать. Звезды, чистые и ясные, висели прямо над головой, вызывая тоску, которую ничем нельзя было утолить. Мне безумно хотелось туда, к ним, но это непостижимо дурацкое желание было совершенным в своей неисполнимости. Осознавая всю глупость своей страсти, я, тем не менее, всю жизнь не могла, не желала смириться с невозможностью встречи со звездами.

Я глядела вверх, впитывая в себя холодную красоту их света, пока у меня намертво не затекла шея. Поворочав ею, обнаружила, что глаза привыкли к темноте и могут разглядеть сосновый бор на берегу, как черное пятно на звездном фоне. Оторвавшись от тоскливого созерцания неба, я вспомнила, что не одна в лодке. Едва заметный на фоне освещаемой только звездами воды контур Романа на корме… похоже, тоже смотрит наверх. Интересно, а что он думает про звездное небо? Спросить? Страшно нарушить его сосредоточенность и звенящую тишину вокруг…

Отдаленный собачий вопль разрушил все очарование ночи, лишив ее завораживающей отстраненности. Я вздохнула, прислушиваясь к приближающемуся лаю кобеля. Не буду я Романа ни о чем спрашивать, пусть чувствует, что хочет, иначе придется в порядке ответной любезности рассказывать о своем, а мне не хотелось. Наверное, он испытывал что-то в этом же духе, потому что тоже молчал. Снова послышался плеск воды под собачьими лапами, тяжелое дыхание запыхавшегося животного. Вот он остановился, попытался хлебнуть воды, сердито отфыркался, наконец, его передние лапы оказались на борту рядом со мной, он оттолкнулся от дна и запрыгнул в лодку.

– Отряхиваться подальше от меня, – решительно заявила я.

– И от меня тоже, – голос Романа прозвучал намного решительней моего.

– Очень интересно, – заметил Форд, – мне что теперь, до судна, что ли, сидеть мокрым?

– Терпи, раз говоришь, как человек, – невозмутимо ответил Роман, дергая мотор. На этот раз тот завелся сразу же. Форд не удержался и все-таки слегка стряхнул с себя воду, не в полную силу, и на том спасибо.

На судне мы тихо и незаметно прошли мимо двери в иной мир, сквозь щель в которую доносился шум спотыкающейся, но горячей беседы. На камбузе я разыскала миску, плеснула в нее вчерашней ухи и сунула Форду. Кобель не задержал нас надолго, яростно хлюпая, в момент очистил миску. Старательно облизав мокрую морду, он весело бросил мне:

– Спасибо!

Роман, усмехнувшись, повел его в рубку. Я закурила, глядя на отражение темноты в воде, на темноту над водой, пытаясь понять, чем они отличаются друг от друга, но не успела, вернулся Роман.

– Ну что, спать пойдем или допивать?

– Ни в коем случае, – перекосилась я. – Спать!

В каюте Роман включил лампу и вышел. Я забралась под прокуренное одеяло, предаваясь размышлениям о том, не вытащить ли мне из рюкзака свой хилый спальничек с его привычным, родным запахом или все же полениться? Вернувшийся Роман погасил свет, завалился на полку подо мной. Немного помолчав, тихо заметил:

– Боюсь, мужики еще полночи будут колобродить… Или вас это не смущает?

– Привычное дело, – лаконично отозвалась я и замолкла.

В душной темноте каюты я прислушивалась к ровному дыханию Романа, ощущая его близость. Но вдруг звездное небо разверзлось вокруг меня, поглотив меня целиком, всосав в себя, как безжалостный пылесос, маленькую чувствующую пылинку из моего привычного мира…

* * *

Я с ужасом обнаружила перед носом тарелку с горой еды. Кошмар! Такое может присниться только в самом страшном сне! Полная тарелка на завтрак… Желудок свернулся улиткой в приступе яростного протеста, физиономия непроизвольно скривилась в мучительной гримасе.

Расмус, наблюдавший за моими страданиями, сидя напротив, усмехнулся:

– Придется тебе смириться, скоро высадка. А уж когда нам удастся поесть в следующий раз – и вовсе неизвестно. Так что не морщи нос и лопай!

Я тяжко вздохнула, медленно ковыряя содержимое тарелки. Расмус покачал головой, продолжая созерцать печальную картину моего завтрака.

– Ешь как следует, Холли, нам придется немножко повоевать, так что силы тебе потребуются. Жуй, глотай…

Повоевать с утра я еще могу, а вот есть – ну никак, такие подвиги мне не по плечу даже во сне. Кое-как осилив четверть, в лучшем случае, я переспросила:

– Немножко?

– Ага, – на его морде, кроме очевидно жизнерадостного выражения, появилось нескрываемое удовольствие. – На этой планете поставлена управлять делами и вершить человеческие судьбы одна из рас инопланетян-завоевателей.

– Зеленые человечки? – невнимательно поинтересовалась я, продолжая рассеянные раскопки кургана еды.

– Нет, белые осьминожки. На лицо они довольно противненькие, но в целом ребята веселые. Если бы не их шарахнутые Три Короля, сидели бы у себя дома, развлекались на всю катушку. Сама увидишь, они порядочные жизнелюбы. Пожалуй, самые приятные существа из всей их лавочки. Мне они вообще нравятся, поэтому воевать с ними никак не хочется. И наша задача будет состоять в том, чтобы их оттуда выпереть с минимальными потерями и для людей, и для них самих.

– А чего их занесло на планету к людям? – к моему нескрываемому удивлению, содержимое тарелки незаметно уменьшилось почти наполовину.

– Против психологической обработки мало кто может устоять, а против глубокого магического воздействия устоять могут… ну, скажем, единицы во всей Вселенной, и эти существа не входят в их число.

– А ты входишь? – желудок не сумел помешать мне заинтересоваться. – Потому что колдун?

– Ну, в общем, да. Но не всякий колдун на это способен. На этой планете был один волшебник, кстати, достаточно могущественный…

– Был? А сейчас нет? – я плюнула на страдания желудка и старательно затолкала остатки еды в себя.

– Не знаю, то ли есть, то ли нет. То есть я не знаю, жив ли он вообще, и остался ли он волшебником после встречи с Тремя Королями? Он уже старенький был совсем, древний такой дедушка, поэтому его, конечно, быстренько скрутили. Не то, чтобы он из себя ничего не представлял, как колдун, но возраст уже не тот, ничего не поделаешь. Так что нам после того, как повоюем, придется с этим дедушкой разбираться: искать, приводить в чувство или в рассудок, не знаю, что там может ему потребоваться… Чай? А?

Я молча кивнула головой, потому что полностью сосредоточилась на подавлении мятежного желудка. Расмус привычно щелкнул пальцами, чашка с чаем материализовалась передо мной. Попробовав его, я поняла как минимум три вещи: что Расмус хорошо запомнил, какой чай я люблю, что неплохо бы мне тоже научиться готовить себе чай, и что желудок, наконец, угомонился, оставив меня в покое.

– По-моему, ты уже в состоянии меня слушать? – лицо Расмуса стало серьезным.

Ну не идет ему такое выражение, лучше бы он улыбался. Но он и не подумал, нет, по-прежнему смотрел со строгим выражением педантичного зануды.

– Я хочу тебе рассказать, какими способностями обладают эти веселые ребята. Может быть, по пути тебе придет в голову, как можно от них избавиться, какая-нибудь свежая искрометная идея. Итак… Во-первых, они умеют элементарно драться, очень неплохо, поэтому от них лучше держаться на расстоянии. Ближний бой для них любимое развлечение, поэтому к себе никого не подпускай. Но это, конечно же, фигня, справишься. Хуже то, что эти деятели умеют очень быстро залезать в мозги и весьма ловко ими манипулировать, так что подумай о защите. Контроль прежде всего, галлюцинации они наводят моментально, если не успеешь вывернуться, то без посторонней помощи не отбиться. И должен предупредить, что возвращать их в младенческое состояние бессмысленно по той причине, что все свои умения они проявляют с самого рождения.

– Но зачем им с рождения способность к наведению галлюцинаций?

– Кто их знает? Я подозреваю, что таким образом они просто развлекаются. Сами-то они абсолютно устойчивы, не теряя под воздействием глюков чувства реальности.

– И когда высадка? – чай закончился, я почувствовала себя почти в норме. Почти – потому что мне было немного страшно перед встречей с такими непредсказуемыми существами, чуть-чуть, обычный страх перед встречей с неизвестным.

За столом появился Герберт, которого я не сразу заметила, погрузившись в свои раздумья. Он ворчливо вопросил Расмуса:

– Ты заставил бедную девочку есть с раннего утра, злодей?

– Если бы я не заставил ее поесть, то вскоре она стала бы еще беднее. – Расмус взвился, из его глаз так и посыпались ледяные искры. – Когда высадка? Подходящее место нашлось?

– Естественно, капитан, – Герберт остался безразличным к реакции начальства. – Замечательный островок. Сплошные скалы, похоже, вулканический.

– Это хорошо, – подобрел Расмус, – можно будет подзарядиться как следует.

– Только ты уж извини, – без капли раскаяния в голосе продолжил Герберт, – но добираться до материка вам придется своим ходом.

– Ладно, сойдет, доберемся. Я на многое согласен, лишь бы корабль остался вне доступности этих пытливых ребят. Сколько оттуда до материка?

– Пара сотен километров, – Герберт, как ни в чем не бывало, пожал плечами.

– Хм! Ничего поближе не нашлось, что ли?

– Все остальное, ты уж извини, не вызывало доверия. Я предпочитаю перестраховаться в непредсказуемой обстановке, – Герберт по-прежнему оставался невозмутимым.

– И ради этого заставить меня преодолевать по воздуху сотни километров, – фыркнул Расмус, указывая пальцем на меня. – И ее заодно, бедную девочку.

– Мне казалось, что тебе это нравится, – засмущался Герберт. – И Холли тоже…

– Хорошо, хорошо, успокойся, прохвост ты этакий. Нравится, – Расмус посмотрел на запыхтевшего Герберта и рассмеялся. – Не хочется лишней энергии тратить, но если уж ты говоришь, что ничего подходящего больше не было… Что поделаешь, здесь ты больший специалист. Что, Холли, полетаем для начала? А?

Почему бы и нет? Не знаю, как Расмусу, а мне нравится летать… Где еще можно ощутить настоящую свободу тела и души, как не в полете, пусть даже только во сне? Да, мне безумно нравится летать, конечно, полетаем, Расмус, дорогой…

Он, поднимаясь со стула, запустил обе пятерни в шевелюру, откидывая волосы с лица.

– Ну что, вперед, ведьма?

Эх, поторопилась я выпить свой чай! Ладно, черт с ним, с этим злодеем, воинственное настроение мне еще пригодится. Он галантно открыл передо мной дверь, хитро подмигнул, дурашливая улыбка в очередной раз украсила его некрасивое лицо, в глазах вспыхнуло искристое сияние.

– Не боишься? А?

Ох, Расмус, с тобой я ничего не боюсь и пойду за тобой куда угодно, хоть воевать, хоть… Но туда ты меня не зовешь. А жаль, хороший был бы сон!

Мы вышли из корабля. Погода стояла отличная, светило неяркое солнце, было тепло, но не жарко. Скалу, на которую приземлился корабль, со всех сторон окружало море, безбрежная, спокойная, серовато-зеленая вода. Незнакомая птица с длинными крыльями горестным воплем прочертила свой путь над водой. Расмус поманил меня за собой.

– Пойдем, дорогая, посидим перед дорогой.

Мы устроились на самом краю скалы, свесив ноги вниз. Он спросил негромко:

– Помнишь, как ты погружалась в землю? Попробуй вспомнить свои ощущения, только сидя здесь, снаружи. Вспомни и почувствуй силу внутренностей планеты, а потом впитывай ее в себя. Только не осторожничай, тяни в себя жадно, изо всех сил, поняла?

Я послушно приступила к исполнению инструкции, и тут мне стало смешно. Впитывать энергию планеты через, гм, седалище? Собственно, почему бы и нет, поверхность достаточная, но все равно смешно, никогда не задумывалась, что собственный зад можно использовать именно таким способом, в качестве приемника энергии. Чтобы немного успокоиться, я положила на нагретый солнцем камень обе ладони. И тогда поняла, что седалищные мышцы по сравнению с руками почти ноль.

Ладони прямо-таки ощущали вибрацию скалы под ними, я почувствовала силу, заключенную в камень и принялась всасывать в себя ее мощь. Мне было не просто хорошо, я стала счастливой от избытка внутренней силы, захотелось взлететь, сразу же, немедленно. Я рванулась со скалы, по пологой дуге спустилась к воде, заглянула в нее, улыбнулась своему отражению, после чего стала подниматься все выше и выше, и еще выше! Меня закрутило вокруг своей оси, ввинчиваясь в воздух, я стремилась в высоту, туда, к солнцу… пока Расмус не схватил меня за ногу. Остановив мое вращение, он усмехнулся:

– Холл и, нам не туда!

– А я хочу! – заупрямилась я.

– Горе мне с тобой, мы же не развлекаться отправляемся, а…

– А немножко повоевать. Знаю, но все равно хочу туда!

Расмус, тяжело вздохнув, слегка щелкнул меня по лбу длинными пальцами. Наверное, он хотел щелкнуть меня слегка, я надеюсь, но получилось крайне чувствительно. Я наморщила лоб, собираясь предпринять ответные действия, но не успела. Он схватил мою руку и поволок за собой, бурча по дороге в мой адрес малоприятные слова:

– Холли, ты ведешь себя как маленький ребенок, объевшийся конфет. Уже в рот не лезет, но все равно хочется. Успокойся, пожалуйста, мы же делом должны заниматься! А потом, так и быть, развлекайся, сколько хочешь. На это ты согласна?

Ну почему все хорошее должно быть потом? Как морковка перед носом осла – сначала притащи воз, только тогда получишь. А может, и нет, как уж обстоятельства сложатся, ведь тележку потребуется потом снова тащить обратно. И недосягаемая морковка продолжает болтаться перед носом, а до солнца по-прежнему далеко. И ты бежишь, и бежишь, и бежишь, чтобы дотянуться до него… а оно уже садится…

В грустных размышлениях под свист воздуха в ушах, я болталась в руке Расмуса, который на крейсерской скорости волок меня к берегу. Сначала он показался мне низким скоплением облаков. Потом под ними обнаружилась едва заметная темная полоска, которая постепенно разрасталась в длину, потом начала расти в толщину. Я поняла, что берег совсем близко, и сердце испуганно екнуло.

– Расмус, – позвала я жалобно. – Мне страшно. Я ведь никогда не воевала ни с кем…

– Да? – язвительно фыркнул он. – А со мной?

– С тобой не страшно, – заныла я. – Ты же меня никогда не обижал.

– Тебя обидишь, – проворчал он. – Ты что, еще не поняла, на что способна в экстремальных обстоятельствах? Я вообще опасаюсь, что ты элементарно покрошишь всех в капусту. Прошу тебя, умоляю! По возможности без смертельных исходов, помнишь? А?

– Помню, – горестно вздохнула я. – Я буду стараться.

– Мне остается только надеяться на твое благоразумие. Нет, не буду я ни на что надеяться, – приземлившись на берег, он поддержал меня, чтобы я не шлепнулась при посадке. – Будь все время рядом, раз уж за тобой необходимо присматривать. Хоть на это ты способна?

– Наверное, – я пожала плечами, осматриваясь.

Окрестности мне понравились. Красивый сон, ничего не скажешь. Вокруг нас, сколько мог охватить глаз, стояла высокая, выше колена, зеленая трава, из которой высовывались желтые, как цыплята, венчики ярко-желтых цветов, размером даже не с тарелку, а с целый поднос. Такое только во сне может присниться, не бывает таких цветов. Мне захотелось плюхнуться в эти чудные заросли, что я и сделала без малейших сомнений. Не хочу просыпаться!

Резные листья снизу оказались покрытыми нежным серебристо-серым пушком. Я протянула руку, схватила за стебель один цветок и посмотрела сквозь него на солнце. Казалось, за его огромными, просвечивающими в солнечном свете лепестками, загораживающими небо, существует какой-то иной мир. Хотелось бы мне узнать, что за миры скрываются за лепестками цветов? Может, там еще чудеснее, чем здесь? А если попробовать уснуть во сне, что я увижу там? Что способен принести сон во сне? Попробовать, вдруг получится?

* * *

Меня разбудил знойный храп, методично распиливавший сонное состояние пополам. Одна моя половина хотела спать дальше, а вторая проснулась окончательно. Я открыла глаза, но они мне не пригодились – вокруг стояла темнота, поэтому я снова закрыла их за ненадобностью. Темнота была полной, но не глухой, она жила бурной жизнью, наполненной булькающими звуками чьей-то носоглотки. В промежутках между пароксизмами ее страданий можно было расслышать сопение и ровное дыхание остальных.

Носу тоже нашлось, чем заняться. Он не хотел, но был вынужден улавливать спертый воздух маленького замкнутого помещения, в котором находились несколько человек, атмосферу, основу которой составляли перегар, запах табака и пота. Мне стало невыносимо скучно. Смутное, неуловимое воспоминание о чем-то чудесном, что мне снилось, растерзало душу. Что я здесь делаю? Зачем я тут оказалась?

Нестерпимое ощущение гадости окружающей действительности, желание немедленно вырваться из тюрьмы расстроенных чувств сорвали меня с койки. Стараясь не издавать шума, я выпуталась из-под одеяла, осторожно спустилась вниз… И тут сердце резко стукнуло. Чья-то горячая рука бережно, но крепко ухватила меня за щиколотку. Я охнула от неожиданности.

– Ш-ш-ш, – Роман осторожно усадил меня рядом. – Не надо никого будить. Куда вы, фея? Не улететь ли собрались?

– Подальше от портяночного духа, поближе к свежему воздуху. Умела бы летать, улетела бы, – сердито прошептала я. – А вы почему не спите?

– Не спится, – еле слышно, на выдохе, отозвался он. – Можно мне с вами? Не помешаю?

Я согласно кивнула, потом сообразила, что он все равно ничего не видит в этом мраке, и негромко сказала:

– Не помешаете…

На ощупь добравшись до вешалки в углу, схватила первую попавшуюся куртку. Роман догнал меня, пресек мои попытки схватиться за кондовую ручку, издававшую при любом неверном движении зверский скрежет, почти без звука открыл ее и выпустил меня наружу, в рубку. В ней вполне можно было дышать. Роман бесшумно закрыл чертову ручку, спросил:

– Форд, ты спишь?

– Уммм, – зевая во всю пасть, безразлично поинтересовался он. – Куда это вас понесло?

– Погулять, – тихо ответила я.

– Делать вам больше нечего, – буркнул он.

Судя по раздавшимся за его заявлением звукам, он сел, почесался, встал, потянулся, после чего с шумом брякнул свои кости обратно на пол.

– А я буду спать дальше…

На палубе стоял такой же беспросветный мрак, как и внизу. Звезд не видать, небо успело затянуть тучами. Темнота была теплой, относительно, конечно, все-таки осень есть осень. Мы встали у борта. Первый же вдох свежего воздуха, который он с радостью, без капли жадности влил в мои легкие, превратил меня из злобного, недовольного жизнью человека, в человека же, но такого, у которого вот-вот вырастут крылья. Может, подозрения Романа относительно меня и обоснованны? Вдруг я и в самом деле фея? Вот было бы здорово! Были бы у меня крылья, снова вернулась в голову уже посещавшая меня мысль… Впрочем, куда бы я на них полетела? Туда бы слетала, ну, еще сюда бы…

А потом? Что потом-то? Почему мне в последнее время так плохо, что со мной случилось этой прекрасной осенью? Жила себе, поживала: дети, дом, работа, друзья… Почему сейчас вся моя мирная жизнь ничего, кроме раздражения, у меня не вызывает? Зачем мне нужны крылья, на которых мне некуда полететь? И все равно, хочу! Хочу крылья, черт меня дери! Кто мне может их дать, силы небесные? Дайте мне крылья, немедленно! А для начала сигарету! Я нашарила в кармане пачку, щелкнула зажигалкой. В ее свете разглядела на лице Романа озабоченное выражение.

– Что это вы, Рома, на меня так странно смотрите?

– Пытаюсь понять, что обозначает выражение вашего лица. Оно такое… я бы сказал, вдохновенно-недовольное. Чего вам хочется, Оля, кроме как улететь?

Я вздохнула, открыла рот и внезапно поняла, что голос напряженно дрожит от сдерживаемых рыданий:

– Ох, Рома, простите, мне только что пришла в голову мысль, от которой мне хочется реветь во весь голос. Представьте себе, вот у меня вдруг появились крылья. И что? Куда мне на них лететь? Везде одно и тоже…

– Да уж, – печально усмехнулся он. – От себя не улететь даже на крыльях. Как вы думаете, куда отправился наш знакомый эльф? Мне показалось, он был счастлив.

– Наверное, отправился к своим собратьям в какую-нибудь эльфовую страну, где ему хорошо, – на меня навалилось безразличие, почти опустошенность.

– Когда мы с вами встретились, вы казались уравновешенной и вполне довольной окружающим женщиной, – голос Романа напоминал голос взрослого, пытающегося утешить плачущего взахлеб младенца, – только сонливой чересчур. А сейчас вы вполне можете сойти за иллюстрацию к разделу о депрессиях в учебнике психиатрии. Неужели пыльца с крыльев счастливого эльфа так на вас подействовала? Что-то я в это не могу поверить, ведь она исполняет желания? Помнится, вы хотели стать счастливой, Оля?

– И сейчас хочу, – вздохнула я. – Только не знаю, как и где я могу быть счастливой. Моя прежняя жизнь, в которой я до сих пор жила в согласии с самой собой, сломалась. И теперь мне кажется, что я заблудилась в самой себе. Куда идти, если внутри темнота и больше никаких ориентиров? Где свет, который поможет мне выйти? Ничего не понимаю!

– Может быть, вы как раз в начале пути к счастью? – в голосе Романа послышалась печальная улыбка.

– Я этого не чувствую, – почти сердито откликнулась я.

– Вы меня поражаете, Оля, своим нежеланием смиряться с происходящим. Кругом вас творятся разнообразные чудеса, а вы отказываетесь их воспринимать. Мне кажется, что они – знаки ожидающего вас впереди, может быть, и счастья, разве нет? Можно, я вас обниму?

Не дожидаясь моего согласия, он обнял меня за плечи и прижал к себе. Я вяло поинтересовалась:

– Вы вроде грозились не приставать ко мне? Или это тоже знак ожидающего меня счастья?

Роман рассмеялся, он хохотал и хохотал, не в силах остановиться, наконец, с трудом выговорил:

– Мне помнится, что тогда я обещал всего лишь не начинать немедленно приставать к вам. Дальнейшее мы не обсуждали. Если вам не нравится, Оля, вы так и скажите. Почему-то во всем остальном вы человек прямой и сразу способны внятно объяснить, чего вам хочется или не хочется.

Но я не собиралась ему ничего объяснять, ни внятно, ни невнятно. Мне стало тепло и хорошо, из души моментально испарилась тоска, из головы улетучились не только гадкие соображения, там вообще ни одной мысли не осталось. Блин, неужели вся моя тоска заключалась в отсутствии мужских объятий? Да уж, примитивизм человеческого устройства поистине поразителен. Или? Или… а вдруг? Вдруг… Сердце заколотилось, вспомнив про свою недостающую половину, судорожно сжалось от сладких предчувствий.

Я вздрогнула, Роман прижал меня к себе еще крепче.

– Вы замерзли, Оля? Слушайте, вам не кажется, что обниматься на вы по меньшей мере глуповато, особенно в нашем возрасте? А?

– А на ты придется целоваться?

– Придется? – Роман покачал головой. – Вы чего боитесь, Оля? Я вроде не похож на коварного искусителя. Можете на всякий случай пощупать мою голову, ей-богу, когда я расчесывался в последний раз, там не было рогов. Посмотрите сами, может, вас это успокоит.

Я рассмеялась, подняла руку к его голове и пошарила рукой по макушке. Ох, я так удачно подставилась… естественно, никаких рогов на его черепе не обнаружилось. Но где-то внутри у него было не без чертовщины, потому что… Потому что он осторожно поцеловал меня, и я пропала. Какая, к черту, разница, половина или нет, если мне так хорошо с ним. И не нужно мне никаких крыльев, и не будет их у меня, а будет крепкая цепь, с которой я не смогу сорваться, цепь с ошейником. Заглотила таки червяка, дурочка!

В просвет облаков внезапно выглянула луна, как будто ей было интересно происходящее. Я легко оттолкнула Романа от себя, потому что меня разобрал жуткий смех, а хохотать в тесных объятьях было неудобно. Он с недоумением спросил:

– Оля, вы…

– Ты! – сквозь хохот выдавила я из себя.

– Вот как? Хм, – он улыбнулся, – можно мне поинтересоваться, что тебя так насмешило?

– Рома, мне трудно объяснить вам…

– Тебе, – в тон отозвался он. – И все же, попробуй мне объяснить.

– Трудно, – попыталась отпереться я. – Такая каша в голове.

– Мы с такой легкостью разговариваем на обыденные темы, – с горечью заметил Роман, – но старательно скрываем от других свой таинственный внутренний мир, набитый чудесами под завязку.

– Вот уж мою кашу из мыслей и чувств никак нельзя считать чудесами, – еле переведя дыхание, простонала я.

Неожиданно резкий порыв ветра бросился на нас, несмотря на полную неподвижность воздуха. Роман снова притянул меня к себе.

– Пойдем на корму? Там вроде потише…

На корме было не потише, а совсем тихо, потому что тихо стало везде. Порыв ветра ударил нас и скрылся, как будто пролетая мимо, задел нас холодным крылом, да и отправился по своим делам дальше. Мы сели на скамью, Роман обнял меня и попросил:

– Ну, объясни мне, пожалуйста, что тебя так рассмешило?

И тут по нам снова врезало холодным ветром сзади, его порыв был настолько мощным, что я оглянулась в его сторону, от ужаса подпрыгнула, кинувшись обратно, но налетела на стену надстройки, и так и влипла в нее. Роман, нахмурившись, встал и повернулся. Его реакция оказалась более сдержанной. Он покачал головой и спросил голого мужика, сидящего в лодке, болтающейся на привязи за кормой, отлично видимого в синем свете луны:

– Ты кто? И чего тебе тут надо? Очередной рывок воздуха в ответ:

– Я ветер… Северный, если для вас это важно…

– Ветер, – задумчиво повторил Роман. – Надо же, не предполагал, что смогу увидеть тебя.

– Больше и не увидишь, – от его ответа меня придавило к железной стене, но Роман только слегка покачнулся.

– А можно спросить, зачем ты тут?

– Так, посмотреть, познакомиться…

– С нами? Но зачем?

– Узнаете…

Ветер встал, легко приподнялся в воздухе над лодкой, и я заметила, что он полупрозрачный, а крыльев у него вовсе и нет. Становясь все более разреженным, он абсолютно свободно махнул вверх и, окончательно растворившись в лунном свете, напоследок погладил меня холодным движением по голове, растрепав волосы. Сверху донеслось:

– Пока… До встречи…

Воздух снова замер, луна, удовлетворив свое любопытство, скрылась в тучах. В темноте Роман добрался до меня, нашарил мою руку, крепко вцепился в нее, жалобно сказав:

– Оля, я начинаю бояться, что этот деятель приходил за тобой, ведь ты хотела улететь. И вдруг он утащит тебя куда-то туда, куда ты собиралась? А я останусь один, опять один… Ты мне нужна, я не хочу, чтобы ты улетала без меня. Возьми меня с собой, пожалуйста!

Я была настолько потрясена, что не могла не то, что слово выговорить, у меня язык принципиально не шевелился. Судорожно сглотнув, полезла в карман за сигаретами, трясущимися руками долго и безрезультатно щелкала зажигалкой. Роман вытащил ее из моей руки, только тогда я смогла прикурить. После этого обнаружилось, что ноги у меня тоже перестали функционировать. Я медленно сползла по стене, усевшись на корточки. Высадив сигарету в три затяжки, схватила следующую. Язык по-прежнему отказывался повиноваться. Роман снова щелкнул зажигалкой, укоризненно покачав головой.

– Оля, дорогая, успокойся. Почему ты так испугалась?

– Не знаю, – еле шевеля дрожащими губами, прошептала я. – Как-то это уже с-слишком… Че-чересч-чур…

– Только заикаться не начинай, – Роман присел рядом. – Тебя же всю колотит. Может, пойдем, чайник согреем?

Я была согласна на все. Меня в самом деле колотило, и никак не получалось справиться с собой. Перспектива быть унесенной ветром меня не то, чтобы пугала, я впала от нее в панику, полную и совершенную. Все соображения вышибло из мозгов, меня трясло, и я была согласна на любое предложение, только бы забыть случившееся. Все остальное осознавалось сквозь туман ужаса, полностью подчинившего меня себе.

Роман привел меня в кают-компанию, схватил со стола чайник, оттащил его на камбуз. Через некоторое время я обнаружила перед своим носом кружку с чаем. Сдуру отхлебнув большой глоток, я сильно обожглась. И заревела в голос от боли, страха, отчаяния, от всего накопившегося в душе за последнее время, вытирая слезы и сопли рукавом неизвестно чьей куртки. Роман тяжело вздохнул, взял меня за руку, вытащил из-за стола и отвел в кубрик. В душном мраке он уложил меня на свою койку, заботливо закутал одеялом. Сам сел рядом и гладил меня по моей глупой, такой бедной и несчастной голове, пока я не смогла заснуть…

* * *

– Уж не уснула ли ты там, Холли?

За лепестками оказался иной мир в лице Расмуса. Он, отодвинув в сторону мою руку с цветком, с интересом заглядывал мне в глаза. С таким выражением я бы смотрела на незнакомую букашку, пытаясь определить, что она собой представляет. Видимо, определив, что собой представляю я, Расмус улыбнулся.

– Вставай, дорогая, нам пора!

Мне, конечно, никуда не хотелось. Что может быть лучше после длительного пребывания в тесных замкнутых помещениях космического корабля, чем поваляться под ласковым солнцем на мягкой нагретой земле среди зелени и цветов? Но Расмус плевать хотел на мои желания, он схватил меня за руку и поставил на ноги.

– Прекращай расслабляться, как ты собираешься воевать с подушкой под головой?

Он щелкнул меня по макушке, слегка, и по моим волосам побежали серебристые искры. Я закатила глаза вверх в попытке разглядеть их как следует. Тихое потрескивание и нежное покалывание бегающих по голове искорок взбодрило меня.

– Не сердись, Расмус, дорогой, я уже готова идти за тобой хоть воевать, хоть на край света!

Он широко раскрыл глаза, пристально уставившись на меня, почти в испуге, голубоватые искры собрались в точку в глубине зрачка.

– Что ты сказала? Мне не послышалось?

– Не пугай меня! Что я такого страшного натворила своим длинным языком?

– Ты сказала – дорогой Расмус? А? – строго спросил он.

– Ну, сказала, – скорчив рожу, пожала плечами я. – А что в этом такого особенного? Ты же мне говоришь – дорога-а-ая Холли?

– Холли, – почему-то жалобно попросил он. – Не надо. Я ведь могу тебе и поверить…

Что мне оставалось делать? Я скорчила серьезную мину, снова пожала плечами, на этот раз изобразив недоумение. Он мне может поверить, видите ли! Да верь ты, кто тебе мешает? Я-то тебе верю… Ох, Расмус, почему мы прячемся друг от друга, почему? Что тебя держит, Расмус? А меня что сдерживает во сне, где я могу делать, что хочу? Или не могу? Почему? Что там творится в моей душе, что скрыто от меня, то, что даже во сне не позволяет мне вцепиться в тебя, броситься на твою шею, повиснуть на ней? Почему мы ничего не можем себе позволить? На моей деланно серьезной физиономии бессовестно хлюпнул нос, в который старательно спрятались несколько прорвавшихся слезинок. Я мужественно улыбнулась.

– Успокойся, пожалуйста, не буду я тебя больше пугать. Пошли! Воевать, так воевать!

Он задумчиво наморщил нос, запустил пятерню в лохматый затылок.

– Еще бы знать, с чего начать… Меня разобрал неудержимый хохот.

– Это же надо! Ты что, отправляешься на сражение без плана? Тоже мне, великий воитель!

– Я не говорил этого никогда! – он погрозил мне длинным пальцем. – Ты забыла, что я великий и ужасный фокусник и клоун! Поэтому для меня импровизация важнее плана!

– И что, работает? – невинно поинтересовалась я.

– Не прикидывайся овечкой, все равно не поверю, – Расмус с удовольствием рассмеялся, – потому что ты, Холли, полноценная язва! Хороший специалист всегда артистичен, и я не исключение! Импровизация для меня, скорее, дополнительный, но достаточно важный инструмент.

Видимо, в доказательство этого значительного тезиса он щелкнул пальцами. Рядом с ним возник роскошный рысак. Я ахнула:

– Какой красавец!

Конь был прекрасен. Белоснежный, стройный, с тонкими легкими ногами, просто чудо! За всю жизнь мне так и не довелось ни разу даже прокатиться на лошади. А как хотелось! Так приятно было воображать, как несется мимо земля, как ветер свистит в ушах… И вот хоть во сне да прокачусь! Замечательно!

Расмус подошел к коню, с удовольствием погладил его, ласково сказав:

– Привет тебе, мой дорогой Генри! Давно не виделись! Прокатишь нас немножко?

Мне показалось, что губы коня скривились в довольной и лукавой улыбке. Расмус заскочил к нему на спину, протянул руки ко мне.

– Давай к нам…

Он наклонился ко мне, схватил под мышки, как куклу, посадил перед собой. Конь сделал шаг, второй… и мы оказались в воздухе. Я испуганно вцепилась в гриву, конь скептически фыркнул. Расмус осторожно отцепил мои судорожно сведенные руки от коня, обнял одной рукой за талию.

– Расслабься, Холли, я же тебя держу, видишь?

Я не столько видела, сколько чувствовала. Сообразив, что мне не грозит плюхнуться вниз, я успокоилась, с наслаждением обозревая окрестности. Летели мы невысоко, все детали ландшафта под нами были отчетливо видны. Множество возделанных полей, на которых копошились маленькие фигурки людей, лежали под нами. Вокруг каждого поля виднелась какая-то странная шевелящаяся масса белого цвета, сверкающая на солнце, как снег в морозный день. Масса, похоже, состояла из живых существ, по крайне мере, было видно, что она то распадается на отдельные шевелящиеся части, то снова сливается воедино. Так и не сообразив, что там происходит, я обратилась к Расмусу:

– Что это под нами?

– Под нами обыкновенные поля, на которых работают люди. А вокруг них ты видишь тех самых ребят, с которыми мы сейчас начнем сражаться, – терпеливо объяснил он.

– Они что, сторожат народ, чтобы не разбежался?

– Можно и так назвать происходящее, – фыркнул Расмус. – Но в действительности они внушают людям сладкие мечты о редком счастье работать в поле, нестерпимое желание пахать, непонятно во имя чего, но пахать, пахать и пахать… Кушать-то все хотят, а работать отнюдь не все. Так что некоторые сибариты находят выход из положения, создавая себе бесплатную рабочую силу, которая их питает и позволяет наслаждаться жизнью и дальше. Им остается только позавидовать. Но в одном им не повезло – не тех нашли, кто будет их кормить.

– Мы что, будем их гонять с каждого поля?

– Зачем? Проблему проще решить кардинально.

– И у тебя уже есть решение?

– Ммм? – ответ Расмуса показался мне неясным.

Впереди показались крыши поселения, торчащие из зеленых курчавых крон деревьев. Поселок расположился на вершине огромного пологого холма. Невысокие дома располагались вдоль узких улочек, и только одно свободное пространство среди домов и деревьев – похоже, центральная площадь – сияло лысиной на вершине холма. Туда мы и направились. Конь легко спустился, Расмус спрыгнул на землю, снял меня с конской спины. Нежно погладив Генри по холке, Расмус улыбнулся ему:

– Ну, пока, дорогой мой! Иди…

Я зачарованно наблюдала, как изысканные очертания коня растворяются в воздухе… и в этот момент что-то крепко схватило меня за ногу, дернув так, что я едва не рухнула. Удержаться на ногах удалось только потому, что Расмус успел схватить меня за плечи. Потом он наклонился и вытащил из-за моей спины потрясное существо, брезгливо глядя на него. Я открыла рот от изумления. Чего только во сне не приснится! Чего там сон разума рождает? Нет, это чучело не было чудовищем. Пожалуй, оно было даже симпатичным. Может же человеку понравиться даже тумбочка, почему бы и нет?

У этой дергающейся тумбочки были четыре ноги, судорожно болтавшиеся в воздухе. Я пригляделась повнимательней. Суставы этой твари были устроены весьма своеобразно, ноги могли сгибаться в любом направлении. Черт возьми, от таких коленок я и сама бы не отказалась! Кроме ног, прикрепленных, как все ноги, внизу яйцеобразного туловища, имелись другие конечности, видимо руки, тоже четыре. Они прикреплялись примерно посередине туловища. Примерно посередине между талией и шеей, если бы они у него были. Над руками четыре радужных глаза, на все четыре стороны света, очень удобно. Кожа (или шкура?) существа состояла из множества белоснежных, сверкающих всеми цветами радуги, чешуек. Красиво, черт меня дери!

Три руки сверкающей тумбочки, отчаянно размахивающей ногами, вцепились в руку Расмуса, пытаясь отодрать ее от четвертой, за которую он ее и поймал. Сияющие чешуйки поплыли, закружились у меня в голове, как стекляшки калейдоскопа, со все возрастающей скоростью…

– Холли, – прикрикнул на меня Расмус, сердито нахмурив брови. – Следи за головой.

Тоже мне, проблема! С этим я могу не только во сне, а и наяву справиться. Я решительно отодвинула калейдоскопическое вращение в угол сознания, как мысли о том, что надо купить в магазине. Вроде и думаешь о том, чего не хватает в холодильнике, но в сознании места оно не занимает, крутится себе в темном углу, в режиме автопилота, не мешая остальному. Что дальше?

Дальше не заставило себя ждать. Из-за домов, окружающих тихую площадь, на нас вывалилась белоснежная толпа. Расмус без предупреждения начал увеличиваться в размерах и не остановился, пока не стал ростом раза в два выше самого себя. Я с интересом задрала глаза. Его нога переходила в, гм, туловище, как раз над моей головой. Он небрежно махнул ногой из стороны в сторону, и первая волна нападающих откатилась в сторону. Поднявшись на ноги, эти ребятки вовсе не стали повторять попытку, а спокойно уселись в стороне, чтобы не мешать остальным.

Вторая волна откатилась в другую сторону, тем же манером превратившись в зрителей. После шестой волны первая, видимо, отдохнув и набравшись сил, направилась к Расмусу. Интересно, на сколько времени у него хватит сил ногой-то махать? Мне стало скучно, я занялась производством раскопок в собственном черепе, в надежде разыскать среди мысленного хлама искрящуюся свежестью идею, как избавиться от этих ребят единым махом. Хотелось бы мне знать, чего им здесь не хватает, вдали от родного дома? Может, я не там копаюсь? Вдруг ответ найдется в их головах? Чем черт не шутит, вдруг получится?

Я стала уменьшаться, стараясь стать как можно более незаметной. Когда превратилась в сущую Дюймовочку, взлетела, покрутилась, как муха, над их искрящимися черепушками. Выбрав наиболее достойную, приземлилась на самую ее макушку. Кожа подо мной нервно дернулась. Ага, надо стать еще меньше. Уменьшившись до того, что чешуйки стали напоминать мне нечто среднее между кроватью и опущенным креслом самолета, я с удовольствием плюхнулась на одну из них, вытянула ноги, успевшие когда-то устать. Как хорошо-то… Калейдоскоп вывернулся с края сознания, устроился прямо в центре, сладкая разноцветная карусель закружила меня. Сейчас ведь усну… Я сладко зевнула. Спать во сне… спать и видеть сны… я так хотела посмотреть, что из этого выйдет… вот и случай подвернулся…а-а-а-ах…

* * *

Открыла глаза и ничего не поняла. По-моему, ложилась я спать совсем не туда, где проснулась. Сердце сдавлено гадкими ощущениями. Мне снился кошмар? Или что-то очень странное, хоть и хорошее? Сомнительно что-то, серый свет из залитого дождем иллюминатора не внушал оптимизма. Движок исправно сотрясал воздух, вода стучалась в борт, судно плавно моталось на волнах. Не шторм, но болтает чувствительно. Я пошевелила языком – болит. Так это не сон?

Все равно не могу вспомнить, откуда взялся страх в душе. Снилось или нет, что Роман?… О, черт возьми, ветер! Нет, этого не может быть, не бывает такого! Голова моя, головушка, совсем ты перекосилась…

Пойти, что ли, Романа допросить? Да, представляю себе… Рома, вы мне, случайно, не снились сегодня ночью? Хорошенькие дела. Но сплю-то я на его койке… Почему?

Может, я вчера с мужиками водки перебрала? И не смогла забраться наверх? Тоже версия, хоть и малоприятная. Впрочем, не хуже предыдущей, еще неизвестно, что противнее… Или я перебрала, поэтому смогла себе позволить поцеловаться немного? А остальное было всего лишь страшным сном? Но нет, похмельем в организме и не пахнет. Что-то я совсем запуталась. Надо вставать, деваться некуда.

Я содрала с себя одеяло, не прерывая тягостных раздумий, натянула башмак. Завязывая шнурки, отчетливо вспомнила рифовый узел на тросе лодки, освещенный лунным светом. Черт, получается, что не сон! Ветер – голый прозрачный мужик? Хорошенькие дела… Мучительно сморщившись, я потянулась за вторым башмаком. Дверь открылась, на трапе появились ноги Романа. На втором шаге он встал передо мной во весь рост.

– Вы уже встали, Оля? А я иду вас будить. Скоро шлюз, хотите посмотреть? Все мужики волнуются за вас. Только погода не очень располагает, дождь…

– А ветер? – сумрачно спросила я.

– Нет, ветра нет, – невозмутимо ответил он. – Почти нет.

– А болтанка?

– Накат, – он оставался совершенно спокойным. По-моему, ночью мы были на ты? Или тоже приснилось?

Черт, сколько можно! Я сердито буркнула:

– Почему я спала на вашей койке? Роман сел рядом, сочувственно улыбнулся:

– Вам приснился плохой сон, Оля.

– Зачем вы врете, Рома? Ни за что не поверю, что я, как маленькая девочка, приперлась к вам в постель за утешением.

– А жаль, – мечтательно вздохнул он. – Это было бы здорово!

– Так мы перешли на ты или нет?

– На ты мы целовались, – он взял мое лицо своими лапами, повернул к себе и поцеловал в лоб. – Будем прятаться от окружающих и вести себя достойно, пока не расколют? Или сразу плюнем на все приличия?

– Не знаю, сама еще не могу привыкнуть к переменам в наших отношениях.

– Какие перемены? – усмехнулся он. – Все было ясно с самого начала, судьба ничего не делает зря. Не прячь голову в песок, дорогая.

Он обнял меня, прижал к себе, я почувствовала, что его трясет, да что там, меня тоже отчаянно колотило. Голова поплыла, и черт с ней, пусть уплывает, куда хочет, на кой она мне здесь и сейчас? Шаги над головой отбросили нас друг от друга.

Роман засмеялся:

– Значит, будем соблюдать приличия?

Я кивнула. Плевать мне, вроде бы, на приличия, но все равно что-то внутри мешает быть самой собой. Кажется, вполне взрослая тетка, а что-то от маленькой девочки крепко сидит внутри. Ладно, поживем – увидим, что получится.

– Пока будем. Что там с чайником?

– Специально для тебя подогрел, – заговорщицким шепотом сообщил Роман, поднимаясь. – Пошли скорее, пока все не выдули.

Сдернув с вешалки куртку, он заботливо набросил ее мне на плечи, и я чуть не разревелась. Черт, только этого мне еще не хватало, так расчувствовалась. Привыкла быть сама по себе во всем, но оказывается, так не хватало элементарной, примитивной заботы. А чего, собственно, теперь-то реветь? Я гордо шмыгнула носом и отправилась навстречу изменившимся обстоятельствам. Что бы ни утверждал Роман, для меня наступили перемены.

Капитан Гена посмотрел сверху вниз на мою сонную физиономию.

– Доброе утро, Олечка! Сейчас шлюзоваться будем. Пойдешь смотреть? Только дождик, оденься теплее.

Я натужно улыбнулась в ответ. Из-за ноги капитана высунулась морда Форда, который невнятно рыкнул, соблюдая конспирацию:

– Дбррутрр!

Окончательно проснувшись, я засмеялась:

– Доброе утро всем!

В прекрасном настроении добралась до чайника. Тихий Коля немедленно налил мне полную кружку. В центре стола торчала сковородка с жареной рыбой. Поковырявшись в куче еды вокруг сковородки, состоящей из равномерно перемешанных кусков колбасы, хлеба, мятой пачки масла и банки майонеза, откопала чудом оставшийся пряник. Отгрызая от него по кусочку, я вяло отбивалась от настойчивых поползновений Коли впихнуть в меня более подходящую, по его мнению, еду. Осилив пряник, попыталась раздобыть второй, потребованный воодушевившимся желудком. Ничего ему больше не отломилось, пряники кончились. Коля сокрушенно покачал головой, глядя на мой тощий завтрак. Желудок чуть было с ним не согласился, но одумался, поэтому мы с ним пошли на палубу курить.

Дождик был так себе, морось мелкая. Ветра вправду почти не чувствовалось, его отсутствие здорово успокаивало. По крайней мере сейчас меня никто никуда не унесет, никуда я уже улетать не хотела, мне и здесь стало вполне комфортно. Я закурила, с наслаждением затянулась, но в тот же момент едва не поперхнулась дымом, потому что на мою талию легла чья-то рука. Дернувшись в сторону от ее владельца, я обнаружила Романа. Черт! Попыталась выдернуться из его объятий, но он спокойно заметил:

– Держи спину!

– Что?!

– Держи спину, – повторил он, – вровень с моей.

Мне стало смешно, все страхи куда-то улетучились. Просунула руку под его куртку, обняв его. Сделав еще затяжку, вышвырнула сигарету за борт, прижавшись к нему, стояла и слушала равномерный грохот его сердца, ощущая, как мое сердце трепещет где-то в горле.

За спиной раздался замогильный голос Юрика:

– Так-то ты женщин не любишь брать с собой, Ромочка! Роман, криво усмехнувшись, не поворачивая головы, вежливо попросил:

– Шел бы ты, Юрик, подальше… в лабораторию хотя бы…

– Башка трещит, – окончательно помрачнев, сообщил несчастный, – а в лаборатории дышать нечем.

– Тогда пойди, подыши в другом месте, – миролюбиво продолжил Роман. – А то ляг, поспи.

– Сволочь ты, – не унимался Юрик. – Не делай вид, что не понимаешь, чего мне нужно?

– Понимать-то я понимаю, – в голосе Романа послышалось раздражение. – Только помочь ничем не могу.

– Зато твоя пассия… – закончить Юрик не успел, потому что Роман резко развернулся, вцепился в его воротник и, глядя ему в лицо, злобно прошипел: – Научишься разговаривать – приходи! А сейчас чтобы духу твоего рядом не было!

Юрик, похоже, не привык к подобному обращению. Превращение обычно спокойного до равнодушия Романа в подобие дракона, изрыгающего если не пламя, то очевидную ярость, смутило его. Скукожившись, потерявший последнюю надежду, страдалец удалился неверными шагами. Мне стало его жалко.

– Рома, может плеснуть ему каплю?

– Оставь, Оля, – Роман еще не остыл. – С той минуты, как ты ему плеснешь, он не отстанет, пока не высосет все твои запасы. Чем ты свою рыбу фиксировать будешь?

– В таких ситуациях я пользуюсь формалином, – вздохнула я. – Пару раз у меня выпивали спиртягу из проб. Предпочитаю больше не рисковать.

– Если он будет не просыхать всю дорогу, то не сможет работать. Жалко дурака, но кто-то же должен выполнять программу. Пострадает, да и прочухается, не первый раз. Не вздумай его жалеть, особенно не поставив меня в известность. А лучше отдай мне спирт, я его запру подальше. Где он у тебя?

– Откуда мне знать? – я пожала плечами. – Все, что Ванька собирал в дорогу, увозили без моего участия.

– В самом деле, – согласился Роман. – Пошли в трюм, поищем.

На корме он откинул крышку люка, спустился, бурча себе под нос, включил свет, потом махнул мне рукой.

– Давай сюда!

Он помог мне спуститься, но, как только я очутилась внизу, вцепился в меня.

– Вот уж здесь нам никто не помешает…

Как же, размечтался! В отверстие люка воткнулась высохшая голова тощего боцмана Гены.

– Олечка, шлюз впереди, ты хотела посмотреть? Роман, опустив руки, укоризненно вздохнул: – Оля!

К чертовой матери все шлюзы, не хочу больше чувствовать себя игрушкой судьбы!

– Спасибо, Гена! Я сейчас, – отозвалась я и сокрушенно пожала плечами: – Ну не знаю я, чего они за мной так ухаживают…

Роман нервно дернул щекой:

– Не знает она… Оля, ты же делаешь все, чтобы понравиться окружающим, сама того не замечая. Именно для того, чтобы они носились вокруг тебя.

– Да нет же, – уперлась я. – Ничего я не делаю, просто мне все эти люди нравятся, вот они и платят мне той же монетой.

– Интуитивно найденная поведенческая реакция, – настаивал Роман. – Способ спасения от одиночества. Только все равно это фикция.

– Тебе не кажется, что мы приперлись сюда вовсе не для того, чтобы вести мировоззренческие споры? И зачем ты пытаешься мне что-то доказать? Ищи лучше спирт, – мое благостное настроение быстренько распрощалось со мной, даже не махнув на прощание рукой.

Нахмурив лоб, я села в темный угол на первый попавшийся ящик. Твою мать, черт бы побрал всех этих мужиков, теперь очередной будет учить меня жить. Может, он и прав, только мне от этого не легче. А вдруг еще не поздно сорваться с крючка? Как жаль, червяк был так хорош, не спорю… Что же делать, как мне, бедной дурочке, быть? Я совсем повесила нос. Третьего действительно не дано?… А мне показалось, что он во мне хоть что-то понимает. Или как минимум принимает меня такой, какая есть, без попыток переделать под себя и свои представления о том, какой должна быть женщина рядом.

Роман возился в противоположном углу, я сверлила взглядом его спину. Вытащив бутыли со спиртом, он осторожно поставил их на пол, не поворачиваясь, переключился на другой ящик. Спирт исчез с пола в сундуке под огромным амбарным замком, который открывался и закрывался с невыносимым визгом. Роман так и не повернулся в мою сторону. По моим соображениям в его спине уже должна была появиться изрядная дырка от моего горящего оскорблением взгляда. Тихая ритмичная мелодия, раздавшаяся из-за его спины, оказалась настолько неожиданной, что я растерялась. Роман подошел ко мне, сел на корточки.

– Сердишься?

– Уже нет, – покачивая головой в такт музыке, ответила я.

Чертова маримба, стоило мне ее услышать, и я снова почувствовала себя счастливой. Господи, как жить человеку с такими перепадами настроения? Впрочем, может оно и к лучшему? Если не могу долго радоваться, то злюсь и того меньше. А музыка… единственное, что безотказно радует меня. Роман улыбнулся.

– Будем объясняться или потанцуем?

Забойный мотивчик вознес меня в воздух. Обожаю танцевать! А Ромка движется оч-чень неплохо, при его-то росте. Здорово, и рок-н-ролл умеет танцевать. Я потрясла головой, подняла глаза и обнаружила в проеме трюма зрителей. Даже капитан Гена бросил штурвал, чтобы полюбоваться, надо же!

Я захохотала:

– Эй, не хотите присоединиться?

Гена с сожалением пошевелил своими усами.

– Ну, Олечка, мы так не умеем. Так что обходитесь без нас.

Но мы недолго обходились без них, потому что батарейки быстренько сели. Роман утешил меня:

– Не расстраивайся, эти совсем уж старые были. Потом зарядник откопаю, будет у тебя музыка.

Тихий Коля тихо объявил, что обед готов. Мужики рассосались. Роман, качнув головой, взял меня за руку.

– Ты классно танцуешь!

Подтянув к себе и, предварительно взглянув вверх, чтобы убедиться в отсутствии зрителей, он поцеловал меня, вздохнув:

– Еще бы ты спала поменьше. Я скучаю без тебя. И вообще…

Что он имел в виду, я так и не узнала, потому что вместо продолжения Роман тяжело вздохнул, подтолкнув меня к трапу. За обедом он молчал, упрямо не поднимая глаз от своей тарелки со стандартными макаронами по-флотски с тушенкой. Похмельный Юрик тоже сосредоточенно уставился в свою тарелку, без вкуса пережевывая еду, и мне снова стало жалко бедолагу. Капитан Гена с боцманом Геной с удовольствием обсуждали увиденный ими концерт. Меня осыпали комплиментами, мне было приятно. Может, Роман и прав? Чего я завелась? Ну, сказал человек, что думает, а я взъелась… И в тот же момент сообразила, что рассуждаю на тему свободы выражения мнений, чуть ли не падая носом в кружку с чаем. С усилием подняв чугунную голову, обнаружила на себе пристальный, встревоженный взгляд Романа. Сонно улыбнувшись, я кивнула ему. В угасающем сознании, чувствуя себя последней сомнамбулой, выползла из-за стола. И кажется мне, что уснула я намного раньше, чем очутилась в постели… Впрочем, не помню…

* * *

Сладко зевая, потерла закрытые глаза. Сегодня я отлично помнила, что мне снилось. Мой сон был одним сладчайшим воспоминанием о невообразимо живописных пейзажах. Чудесная картина звездного неба, усеянного многочисленными бирюзовыми лунами разных размеров… Высоченные белокожие деревья… зеленоватое море, мягко мерцающее под нежными лучами огромного зеленого солнца… М-м-м, хочу туда, домой, в белоснежные башни прекрасных городов…

Потянувшись, я все-таки решила открыть глаза… и перепугалась. Над моей головой повисло нечто настолько огромное, что заслонило от меня большую часть неба. С перепуга я чуть было не завизжала, но успела отдышаться. Затем, немного успокоившись, попыталась понять, что за странное небесное или какое там еще тело так некстати устраивает надо мной затмение?

Поверхность тела была покрыта вырубленным лесом, довольно толстые пни торчали среди изрытой ямами подвижной почвы. Землетрясение, что ли, на астероиде? Откуда он тут взялся и по какой причине висит над моей головой? Резкое движение вниз унесло от меня вырубку, надо мной воздвиглась огромная гора, она пошевелила слегка раздвоенной вершиной, тоже покрытой круглыми ямами. Кратеры, что ли? Не очень похоже…

Гора сдвинулась вниз, передо мной возникло море. Странное оно какое-то, до безобразия гладкое и цвет непонятно-пестрый. Вроде и голубое, но отчетливые узоры расходящихся темно-серых линий, по которым регулярно пробегали сверкающие разноцветные блики, смущали меня. Вдруг море стало черным, абсолютно, беспросветно черным, и в нем я увидела свое отражение. Такая маленькая-маленькая, малюсенькая, еле заметная…

Тьфу, черт побери, это же Расмус, вернее, его физиономия. А на меня сейчас внимательно уставился его сверкающий глаз. Точно, вон там, далеко-далеко, бревнами болтаются его длинные волосы. Ох, если он сейчас что-нибудь скажет, меня унесет отсюда к чертовой бабушке. И где я буду себя искать? А мне не хочется никуда уходить отсюда, здесь так спокойно, я почти дома, под своими лунами, навевающими изумительные сны о родном доме… Хочу домой! Домой, только домой… к зеленому ласковому солнцу…

Великанская голова Расмуса стремительно вознеслась вверх, высоко в небо. Резкий поток воздуха обрушился сверху, мир начал переворачиваться. Я вцепилась в мое лежбище, но это не помогло, я не смогла удержаться и посыпалась куда-то вниз, пытаясь сообразить, к какой чертовой матери меня несет и что мне надо сделать, чтобы… Рухнув на что-то довольно упругое, но относительно мягкое, хотя и изрытое ямами и канавами, я остановилась.

Ага, он стряхнул меня с насиженной макушки в свою ладонь. Да уж, я с самого начала обратила внимание на то, какие у него длинные пальцы, но с моей нынешней точки зрения они слишком велики. Так, теперь я отчетливо вижу над собой его огромную морду. Хм, и в обычном-то виде не такой уж он и красавец, а уж когда рассмотришь поближе – тем более, скептически подумала я.

Громоподобный голос сдул меня в канаву его линии судьбы:

– Ты собираешься возвращаться, Холли? А?

Зачем мне возвращаться, да и куда, собственно? Где мое зеленое солнце, где мои луны? Где мой дом?…

Рев урагана в ушах изменил перспективу вокруг, окружающее меня начало стремительно уменьшаться. Заслоняющие небо пальцы Расмуса стали не выше меня ростом. Я повертела головой, плюхнулась на мягкую поверхность его горячей ладони. Обхватив голову руками, мучительно простонала:

– Хочу домой!..

Расмус снова дунул на меня. Его пальцы укоротились еще немного, едва доставая мне до плеча. Я свесила ноги, посмотрела вниз. Лучше бы мне этого не делать. Чужая земля где-то далеко подо мной показалась настолько отвратительной, что сердце едва не разорвалось от горя.

– Расмус, я хочу домой! Немедленно! Я больше не могу здесь находиться…

Он пальцем другой руки осторожно погладил меня по голове, прошептал:

– Где же твой дом, Холли?

– Там… где зеленое солнце!

– Нет, Холли, дорогая моя, там вовсе не твой дом. Ты еще сама не знаешь, где он. Подожди, сейчас тебе станет легче.

Расмус снова дунул на меня. Я уже только-только помещалась на его ладони. С его точки зрения я стала размером… с белку, скорее всего. Он поднес меня к лицу, я провела рукой по его небритой щеке, потом потрогала его мягкие сухие губы. Расмус закрыл глаза, на его лице появилось безнадежное, отрешенное выражение. Не открывая глаз, он поднес ко мне вторую руку, подставил мизинец с кольцом и шепнул:

– Прикоснись своим кольцом к моему.

Я молча выполнила инструкцию. Безмятежный покой обрушился на меня, щемящая боль оставила сердце. Я засмеялась, встала на его ладони во весь рост. Мне пришлось немного наклониться к его губам, чтобы поцеловать, не упускать же такой случай, вряд ли такая возможность выпадает чаще одного раза за жизнь. Снова выпрямившись, я посмотрела на него. По-моему, он был на грани обморока. Не хватало мне еще свалиться вниз с такой высоты! Пожалуй, никаких костей не соберешь! Чего это он? Вот уж не ожидала от него такой чувствительности.

Сердце опять сжалось, отчего бы это? Ох, Расмус, это твое сердце замерло, а мое почувствовало его остановку. Расмус, Расмус, почему хотя бы во сне мы не можем быть вместе, почему? Я ведь люблю тебя, дурака длинновязого, неужели ты не понимаешь?

Я спрыгнула вниз с его ладони, возвращаясь в полете к нормальному состоянию. Грунт довольно резко прекратил мое движение, безжалостно воткнувшись в подошвы башмаков. Расмус стоял в такой же позе, как когда-то давно на скале, когда учил меня летать, сложив руки на груди, глядя непонятно куда, – то ли вдаль, то ли внутрь. Я потрогала его за руку. Не шелохнувшись, он перевел взгляд на меня и вопросительно поднял брови.

– Что с тобой? – мне стало не по себе от его странноватого выражения.

– Устал немного, – безразлично ответил он.

– А где все эти? – я повертела головой по сторонам.

Эти лежали рядами вповалку. Похоже, они тоже устали. Бедняжки, мне стало их жалко, какая невыносимая тоска по дому их гложет, я ведь почувствовала силу их чувств на собственной шкуре. Я посмотрела на серую поверхность площади, отчетливо представляя себе ласковое зеленое солнце. Мне показалось, что я увидела его свет. Нет, не показалось. Зеленое солнце светило из непонятно каким образом возникшей дырки в пространстве. У меня сердце снова сжалось от избытка чувств, но теперь я понимала, что это не мои чувства.

Ошарашенные искрящиеся тумбочки медленно поднимались с земли, на которой они мирно отдыхали, набираясь сил перед предстоящей им битвой. Но они им больше не понадобились. Сначала медленно, по одному, они уходили к своему солнцу, потом поток начал нарастать, счастливый бурлящий поток стремящихся вернуться. Он вливался белоснежной струей на неожиданно открывшуюся дорогу к родному дому. Никто из них не обернулся, да и зачем им было оглядываться, они и так умели видеть все четыре стороны света одновременно. Пусть они любуются прелестями родного солнца и лун всеми своими глазами, пусть им будет хорошо. Поток начал редеть…

– Все? – спросила я Расмуса, стоящего в той же позе, с тем же бесстрастным лицом.

Он молча покачал головой из стороны в сторону, взял меня за руку и, по-прежнему не говоря ни слова, куда-то повел. Мы сели на траву под деревом с низкой раскидистой кроной. Расмус продолжал молчать. Мы сидели и ждали, держась за руки. Искрящиеся под чужим солнцем чужаки все еще появлялись на площади, чтобы сразу же исчезнуть. Солнце над головой склонялось к горизонту, и только зеленое солнце в проходе продолжало светить, призывая к себе своих заблудившихся детей. В сумерках оно стало еще ярче, его свет неотвратимо собирал к себе остальных.

Темнота, опустившаяся на площадь, так и не смогла стать полной под зеленым светом, пронизывающим насквозь пространство между двумя планетами. Отдельные отставшие стремились к свету, как мотыльки в ночи. Мы молча сидели и ждали. После того как некоторое время зеленый свет не заслонялся ни одним силуэтом, я снова спросила Расмуса:

– Все?

Он внимательно прислушался, по-прежнему без слов покачал головой, на этот раз утвердительно. Зеленое солнце медленно начало угасать, растворяясь в глубинах неизмеримых пространств. Незаметно полная темнота безлунной ночи обхватила нас. Я почувствовала, как ослабла рука Расмуса, державшая все это время мою. Он мешком свалился на траву. Я наклонилась к нему и прислушалась. Уснул… Положив голову ему на живот, я некоторое время прислушивалась к его ровному дыханию, потом закрыла глаза…

* * *

На этот раз я проснулась сама, никто меня не будил. Похоже, поспать получилось недолго. Темновато, почти тихо – никто не галдит, не грохочет ногами над головой, слегка постукивает движок. За иллюминатором грязно-зеленая стена очередного шлюза. Я прислушалась к себе, хотелось вспомнить, что мне снилось? Какие-то образы маячат в дальнем углу сознания. Предчувствуя, что они прежним порядком ускользнут в небытие, я закрыла глаза. Попытка поймать воспоминания снова не удалась, успели сбежать, но я почти прикоснулась к ним. Что-то зеленое… феерически красивое… смутный образ полета?…

Все… я вздохнула, спрыгнула вниз. Дождя вроде нет? А где моя Шуба, что-то я по ней соскучилась. Постоянно на людях, толком и не потрепаться с ней. Я поднялась на цыпочки, вытащила ее из-за подушки, где хранила в целях большей сохранности. Села на Романову койку, погладила ее, позвала:

– Шуба…

– Да? – ласковый бархатистый голос успокоительным теплом пролился в растерзанную душу.

– Шуба, ну почему я чувствую себя такой раздерганной? Вроде все идет хорошо. Мужики обо мне заботятся, Ромка за мной ухаживает… И сама я к нему неравнодушна. Да что там врать-то, влюбилась я. Но течение тащит и тащит… не устоять. И какой-то ветер приходил по мою душу. Мне страшно, Шуба, дорогая! Со мной никогда ничего подобного не случалось, все было так тихо, так спокойно. А сейчас я не знаю, чего и ждать…

– Все к лучшему, – проворковала она. – Душа твоя спала до сих пор. А теперь ее разбудили, вот она спросонья и трепещет, боится выбраться из-под нагретого одеяла на свежий воздух.

– И что же мне делать? – простонала я. – Никак не могу привыкнуть…

– Глаза-то не закрывай, раз разбудили, обратно не заснешь, – смутно посоветовала она. – Попала на путь, теперь свернуть не получится. Голову подними и иди до конца, что тебе еще остается делать? Или так и будешь трястись без остановки?

– Не могу я с собой справиться, – пожаловалась я. – А ветер? Я его боюсь…

– Чем ветер страшнее течения? Только тем, что ты его видела, а силу судьбы не разглядеть? Перемены рядом, вот ветер и толчется поблизости, чтобы подхватить тебя вовремя. Все одно к одному. Ты хоть сама-то понимаешь, чего именно боишься?

– Всего боюсь, – охнула я.

– Так не бывает, – вздохнула Шуба. – Сядь и подумай, чего ты на самом деле боишься. Когда сообразишь, приходи, поговорим, может, чего вместе и надумаем.

Аккуратно, не торопясь, я бережно сложила задушевную подругу, спрятала за подушку. Не хотелось покидать уют сумеречной тишины, здесь было так спокойно. Только Романа не хватало, поэтому я отправилась на его розыски.

В рубке, кроме Гены, сидели и курили Юрик и тихий Коля. Все трое улыбнулись мне: Гена с удовольствием, Юрик мрачно, а Коля – слегка заискивающе. Я выкурила с мужиками сигарету, потрепалась на необязательные темы вроде грядущей погоды и сомнительных видов на последние грибы, после чего выпорхнула на палубу. Обежав вокруг рубки, Романа так и не нашла. Где же он, может, наверху? Резво осилив трап, я немедленно затормозила и притаилась.

Роман сидел в обнимку с Фордом, они мирно беседовали. Пес был, видимо, настолько счастлив тем, что хозяин снизошел до него, что даже не заметил моего появления. Тихо присев на корточки, я прислушалась. Знаю, знаю, что подслушивать нехорошо. Но некоторые вещи иногда проще подслушать, чем спросить прямо. А уж мужские разговоры о любви прямо-таки созданы для того, чтобы женщины могли иногда немного подслушать. Много ни к чему, уж очень мужские и женские взгляды на любовь различаются.

Мне всегда было трудно смириться с тем, что мужики настолько глубоко прячут свои истинные чувства, поэтому на поверхности у них остается самое примитивное, а сами они выглядят прямо-таки одномерными, если не стянутыми в одну, строго определенную точку. Или их общество собратьев по полу вынуждает такими казаться? Черт их знает, я, в общем, привыкла, что они именно такие. Но иногда хочется большего…

Ладно, так о чем они там?

– Тебе голова мешает, – процедил Форд. – Мне проще, я больше на чувства полагаюсь.

– Дело не только в голове, – задумчиво заметил Роман. – Ты не обременен нормами морали. И вообще ходишь без штанов.

– Толку-то мне с того? – возразил Форд. – Без штанов, зато в ошейнике.

Роман сочувственно погладил пса, тот уткнулся носом ему в бок.

– Люблю я тебя, – глухо пожаловался он. – А тебе она нужнее.

– Не ревнуй, я ведь тебя тоже люблю, – сказал Роман.

– Да, – сердито буркнул Форд. – Как любимые ботинки. А вот ее ты любишь так же, как я тебя, только сильнее.

– Тебе проще, – Роман печально усмехнулся. – Секс отдельно, любовь отдельно.

– А в результате я сижу здесь на привязи, – скорбно сообщил пес, – и ни секса, ни любви. И никаких надежд ни на то, ни на другое!

– Ни любви? – удивился Роман. – Разве я не сижу сейчас с тобой рядом?

– Посидишь и уйдешь, – грустно шевельнул хвостом Форд. – У тебя хоть надежды есть…

Этак они скоро совсем затоскуют, а мне и самой тошно. Я тихо стукнула башмаком. Оба обернулись, Форд, поганец этакий, подпрыгнул и бешено замолотил хвостом, Роман улыбнулся.

– Вот и наша соня… Последний шлюз прошли, к ночи доберемся до моря.

Довольная рожа Форда умильно уставилась на меня.

– Я по тебе соскучился!

Так я тебе и поверю, бесстыжие твои глаза! По мне ты соскучился, как же… Небось, хочешь, чтоб я тебе опять воротник расчесывала, кайфолов чертов. Фиг тебе, ясно? Не буду чесать, валенок ты мохнатый!

Роман подошел ко мне, поинтересовался:

– Сдается мне, Оля, ты не в духе. Что-то не так?

Я пожала плечами. В духе, не в духе… Все не так, а куда денешься? Я привязана к своей дороге, как Форд к лееру. Меня тащит по ней, а я, ничего не соображая, даже не сопротивляюсь.

Роман наклонился, чтобы заглянуть мне в лицо, после чего поделился результатами своих наблюдений:

– Настроение явно ниже среднего…

Я вздохнула. Тоже мне, великий психолог. И зажмурилась, потому что на меня нахлынуло острое ощущение своей беззащитности, незащищенности от судьбы. Как сморщенный воздушный шарик, из которого вышел воздух, брошена за ненадобностью на дорогу своей собственной жизнью. Никому не нужная, не интересная ни себе, ни людям, сама потерявшая любопытство ко всему в безуспешной попытке разобраться в себе. Еще немного – и разревусь от жалости к себе. Нет, ни за что!

Роман взял меня за плечи, прижал к себе, погладил по голове, как маленькую девочку. И тут я все-таки расплакалась почище той самой девочки, горькие слезы лились из меня, полные яда ненависти к себе, такой разбитой и раздавленной чем-то непонятным, чем-то таким, с чем я никак не могла справиться.

До сих пор в моей жизни все было так, как хотелось, хоть и в ограниченных пределах дома, работы и узкого круга оставшихся друзей. В этих рамках я была хозяйкой самой себе, а сейчас? Что меня тащит, куда несет, за что мне все это? Почему я не в состоянии противостоять этой непонятной силе? Почему не могу все бросить и уйти, вернуться к прошлой размеренной, привычной жизни? Что держит меня на этом чертовом корыте, кроме многообещающих глаз очередного мужика, который в конечном итоге вполне может оказаться таким же, как и все остальные?

Нет прекрасных принцев, нет, третьего не дано, не бывает! Проклятая жизнь обыденна и безразлична, плевать ей на мою душу, раздираемую несбыточными желаниями.

Почему золотая пыльца эльфа исполнила желания этих двоих, а мое – нет? Господи, за что мне все это? Я всего лишь хотела быть счастливой, а у меня никак не получается! Как прав был Ванька, ох прав, с неба так больно падать.

– Оль, – замученным голосом произнес Роман, – пойдем, погуляем…

– Где? – мерзким тоном поинтересовалась я у его промокшей от моих слез рубахи. – С борта на борт или в трюм и обратно?

– Давай пикник устроим, – он снова погладил меня по голове. – Я здорово устал безвылазно болтаться в этой коробке. Сядем в лодку, доберемся до места ночевки. Пока судно доползет до нас, мы от них от всех отдохнем.

Я шмыгнула носом. Идея привлекательная, ничего не скажешь. Мне проклятая коробка тоже изрядно осточертела. Роман продолжал развивать пленительные перспективы:

– Костер разведем, посидим, потреплемся…

Тоже неплохо. Вернее, еще лучше. И вдруг он прошептал:

– И нам никто не помешает побыть вдвоем…

Коварный искуситель! Я сломалась в тот же миг. Жалко, конечно, время не пляжное, середина сентября, все пальмы завяли. Разве что комары беспокоить не будут, но и это недурно. Я пошарила по карманам в поисках платка, изображая полное безразличие, хотя сердце колотилось в поисках выхода из грудной клетки.

– Уговорил, поехали.

Форд дернул зубами мою штанину, знает, зараза, кого просить:

– А меня? Меня с собой возьмете?

Роман с энтузиазмом человека, дождавшегося своей очереди в кабинет стоматолога, уныло заметил:

– Куда мы денемся? Только, чур, не мешать… Без задушевных разговоров, договорились?

– Ну, уж на берегу я себе развлекуху и без вас найду, – наглая скотина была согласна на все, лишь бы сорваться с поводка.

Роман рассмеялся:

– Посмотрим. Оля, идите, собирайтесь.

– А что от меня требуется?

– Одеться как можно теплее, – в глазах Романа сверкнул подозрительный, откуда-то знакомый мне огонек. – И на всякий случай взять с собой что-нибудь из одежды про запас. Все остальное беру на себя, встреча через полчаса на корме.

Что за странная искра стремительно промелькнула в его глазах? Размышляя на эту тему, я неторопливо оделась, отперлась от приглашения боцмана Гены посидеть с ними за чайником, но согласилась покурить с ним за компанию. Дождалась на палубе, пока Роман свалит в лодку все, что считает нужным, свалилась туда же сама, вслед за стремительно рванувшим на свободу кобелем. Улыбнувшись капитану Гене, который, неодобрительно покачав головой, бросил трос на нос лодки, отпуская нас на свободу, оттолкнула лодку от борта.

Некоторое время я прислушивалась к негромкому стуку мотора, одновременно ощущая собственным задом небольшое волнение под днищем. Когда лодка свернула за небольшой мыс и ветер стих, я окончательно пригрелась под двумя куртками, наброшенными на меня заботливой рукой Романа…

* * *

Утреннее солнце застукало нас спящими в обнимку. Я открыла сонные глаза, потерла зачесавшийся нос, легла поудобнее и снова уснула. Когда проснулась в следующий раз, моя голова покоилась на руке Расмуса, а сам он лежал на боку.

– Выспалась? Нас уже ждут, – предупредил он меня.

Повернув голову, я обнаружила сидящего под развесистым кустом рядом с нами ветхого дедулю, который неприветливо курил трубку с длиннющим чубуком. Пыхнув дымом, он еще более неприветливо заметил:

– И где ты, твою мать, пропадал столько времени, подлец ты этакий?

Расмус усмехнулся:

– Занят был. Но я торопился, как мог.

– Торопился он, – осудил его дед. – Ладно уж, лучше поздно, чем никогда. Ну, что ж, молодец! И как только ты сообразил, чего им хотелось?

– Это не я, – вздохнул Расмус, кивая головой на меня, – это она.

Дед с непонятным мне интересом внимательно воткнул в меня свой цепкий взгляд.

– Что, ты ее уже нашел? Из-за нее застрял?

– Как видишь, – дернул плечом Расмус, помогая мне подняться.

Стряхнув пыль с моей спины, он подставил мне свою, представляя старичка:

– Познакомься, Холли, этот старый, гм… колдун – мой учитель, мэтр Гроун.

И без всякого перехода попросил:

– Попробуй понять, о чем я сейчас думаю?

– О звездах? – неуверенно спросила я.

– Об одной звезде, – щекотно шепнул мне на ухо Расмус.

– Да, это она, – вздохнул старый колдун. – Никаких сомнений… Тогда не буду больше ругаться. Ты ворота сделал?

– Нет, тоже она, – Расмус печально улыбнулся, – я ей только помогал их держать.

– Круто! – дедушка смачно сплюнул. – И что дальше?

– А дальше мы двинемся дальше, – Расмус вздохнул.

– Ты чего развздыхался? – старик наморщил свой и так достаточно сморщенный временем лоб. – Устал? Крепись, ты еще молодой, сил у тебя много.

– Вот именно, – снова вздохнул Расмус, – чересчур много. Поэтому терпеть больше нет никаких сил.

– Да чтоб тебя, – окрысился дед. – Все ведь идет по плану? Твою мать, какого рожна ты страдаешь? Все встанет на свои места, уймись и не ной!

Я прислушивалась к абракадабре, которую несла эта парочка, ничего не понимая. Зато они-то, похоже, понимали друг друга с полуслова.

– Тебе помощь потребуется в чистке мозгов? – без интереса спросил Расмус.

– Сам справлюсь потихоньку, – живо откликнулся старый колдун. – Оклемаюсь немного и все быстренько налажу.

– Тогда мы отправляемся? – вопросительно взглянул на деда Расмус.

Тот выпрямил свою сгорбленную спину, исподлобья сердито посмотрел на нас.

– Зайдите хоть чаю попить… А то явился и сразу бежать, свинтус этакий! Когда еще в следующий раз свидимся?

Расмус виновато буркнул:

– И так времени много потеряно, нужно торопиться.

– Ничего, – категорически заключил дед. – Чаю выпить – не Синюю звезду найти. Пошли!

Дед решительно отправился вперед, не оглядываясь на нас, как вдруг, охнув, схватился за поясницу.

– В долбаном погребе, проклятье, было сыровато!

– Помочь? – Расмус положил руку на поясницу деда.

– А это можно, – оживился дед. – Это очень даже кстати…

Моментально распрямившись после процедуры, довольно резво шаркая подошвами, он вскоре привел нас к дому неподалеку от площади. По дороге нам встретились несколько человек. Они шли, уткнувшись носом в землю, а если поднимали глаза, то становились видны их потерянные пустые взгляды. Расмус было протянул руку к одному из них, но дед перехватил ее.

– Не трать силу понапрасну, она тебе еще понадобится, – скептически выговорил он Расмусу, – разберусь я с ними и без тебя, жалостливый ты мой!

– Ох, с чего ты стал такой сердитый? – усмехнулся Расмус.

– Посидел бы ты в погребе с мое, – злобно фыркнул дед, открывая перед нашим носом калитку в сад, – посмотрел бы я, что б ты запел, добрый мой Расмус!

От калитки начиналась дорожка, вымощенная каменными плитками, между ними торчала невоспитанная щетина жизнерадостной травы. Старик недовольно топнул ногой.

– Все в беспорядке, черти бы их поели!

Трава виновато съежилась и исчезла. Старый колдун, мрачно хрюкнув, обозрел растрепанные кусты и деревья сада по сторонам от дорожки.

– Душа болит, как все запущено. Ну да ладно, и это потом, потом…

Перевоспитанная до идеального порядка дорожка привела нас к большому одноэтажному дому, подвела к изящному крыльцу с деревянными резными балясинами. Дед снова не утерпел, забормотал:

– Попались бы они мне в руки, пока я был в силе! Весь дом наперекосяк, так их и разэтак! Посидите-ка, голубки, на крылечке, пока порядок наведу. Да не дергайся ты, без тебя справлюсь.

Дедушка, открывая дверь, с чувством сплюнув с крыльца в кусты, завершил тираду глубокомысленным соображением:

– Бардак – это тебе не Три Короля.

Расмус присел на ступеньку, протянул мне руку. Я пристроилась рядом, опираясь ладонями в теплое дерево крыльца, прислушиваясь к происходящему за дверями. Грохот внутри свидетельствовал о темпах наведения порядка. Наконец дед высунул голову в дверь с криком:

– Эй, вы, заходите! Уже можно!

В доме все сияло чистотой. Стоящий в здоровом горшке на подоконнике единственного окна раскидистый куст на глазах покрывался распускающимися цветами.

– Это для тебя, – дед почти улыбнулся, поглядывая на меня из своих морщин пронзительно острыми глазками.

Светлые стены огромной комнаты были увешаны картинами. На самой большой и, похоже, самой старой, во мраке потемневших красок угадывалось мужское лицо с острым носом. Ближе к окну громоздился круглый стол, накрытый белоснежной скатертью. Вокруг стояли деревянные стулья с высокими резными спинками. Мы расселись за столом.

– Ну что, кто чай готовить будет, – обратился к Расмусу дед, – ты или я?

– Давай по очереди, – предложил Расмус, – а Холли будет судьей.

– Мы с ним вечно препираемся, кто из нас вкуснее чай готовит, – мелко хихикнул дед Гроун.

– Кто первый? – Расмус встряхнулся, как лошадь на старте.

– Давай уж я, на правах хозяина, – ехидно усмехнулся старик, – хоть здесь ты не будешь спорить?

– Не буду, – согласился Расмус, украдкой глянув на меня.

Что-то я не заметила, чтобы он особенно препирался со старым хреном, с ним попробуй поспорь, впрочем, это их дела.

– Вот и хорошо, – дедуля потер руки, и на столе неторопливо стали появляться чашки и прочие чайные причиндалы. – Люблю, когда не выступаешь. А ты, Холли, как его терпишь?

– Да он вроде ничего… – вступилась я за Расмуса, не очень, правда, уверенно.

– Неужто не вредничает? – дед, кажется, знал своего ученика достаточно хорошо.

– Да нет, – пожала я плечами, не жаловаться же ему, я и сама могу за себя постоять.

– Ох, смотри, Холли, поосторожней с ним, – дед Гроун, качая с сомнением головой, протараторил неумолимой скороговоркой, – а то однажды отмочит чего-нибудь такое-этакое, наплачешься тогда. Характер у него поганый в общем, надо честно признать.

– Мне как бы и деться некуда, – неожиданно для самой себя пожаловалась я все-таки деду.

– Взгреть бы тебя, – пожелал дед Расмусу.

Тот опустил глаза, скромник, надо же. Изобразив искреннее раскаяние, он поднял глаза на стену, внимательно уставившись на потемневший портрет. Что это его так привлекло? Мне показалось, что портрет шевельнулся. Не может быть, устало подумала я. Почему не может, возразил настырный рассудок, почему это не может? Во сне может. Не выспалась я, что ли? Фиг с ним со всем, пусть вокруг меня шевелится все, что угодно, теперь что, я и во сне буду спать без остановки? Это уже что-то новенькое…

Чашка, стоявшая перед моим носом, начала наполняться чаем снизу, с самого дна, как будто в ней открылся родник. Пар вознес к моему носу запах жасмина. Как здорово!

– Что? – старик обрадовался, как младенец. – Угадал?

Я благодарно покивала. Угадал, и мне было приятно. Дед расцвел, гордо задрал подбородок.

– Учись, дурень, пока есть у кого! Ну как, вкусно?

– Очень, – с удовольствием призналась я.

– Лучше, чем у него? – дед кивнул головой на Расмуса.

Мне стало неловко. Не хотелось обижать Расмуса, но чай дед готовил потрясный. Расмус отвел глаза от портрета, на который он так и пялился в продолжение нашей беседы со старым колдуном, весело усмехнулся:

– Да ладно, Холли, не расстроишь ты меня, не стесняйся. Гроун чего-чего, а чай готовит роскошный. Сейчас моя очередь? А?

– Давай, давай, – гордо ответствовал дед, – посмотрим, кто кого!

Прежние чашки исчезли со стола. На их месте появились новые, впрочем, хорошо знакомые мне чашки в форме тюльпана, с синим узором. Над ними привычно воздвигнулся чайник, аккуратно, стараясь не брызгать, заполнил их чаем. Я попробовала, и у меня закружилась голова. Это был не чай, а что-то совсем другое. Голова поплыла, сердце зашлось, я откинулась на спинку. Сквозь неодолимо поглощающий меня сон я почувствовала, как Расмус взял меня за руку, только и успев услышать голос старого колдуна:

– Драть тебя некому, дурень!

Совсем угасая, тихим эхом отозвался голос Расмуса:

– Шшш… Мне нужно поговорить с ним, очень… Помоги мне…

* * *

Меня разбудила музыка… Вернее, нет, не разбудила. Сначала послышалась тихая звенящая мелодия, еще во сне, и только потом она ласково вывернула сонное сознание наизнанку, осторожно переводя его в бодрствующее состояние. Я лежала, чувствуя на лице легкие попытки прохладного ветра забраться дальше и глубже торчащего наружу носа, но не боялась его, чувствуя себя под льющейся защитой не стесненных никакими преградами звуковых волн.

Глуховатый деревянный голос флейты вызывал перед закрытыми веками картину плавно колеблющейся стены шуршащих стеблей тростника. Раздирающий душу рыдающий хрип саксофона звал и звал, надрываясь, захлебываясь плачем, куда-то далеко-далеко, где не было ни стен, ни крыш, ни земли, ни неба, ничего, совсем ничего, кроме одного несбыточного счастья.

Там, внутри меня, в полной черноте, возникало ощущение безбрежности, безграничности пространства вокруг, наполненного только самим собой, голым, пустым пространством. Вдруг в темноте внутреннего зрения передо мной, стоящей внутри меня, под ногами внутреннего представления собственного тела, появились тонущие в темноте широкие ступени, ведущие вниз.

На черных стенах по сторонам лестницы, если это были именно стены, а не что-то иное, появились световые пятна, сливающиеся в линии, светящиеся, зеленые и красные, образующие танцующие плоские арабески. Линии размазывались в замедленном движении, оставляя за собой потеки, следы, капли цвета. Каждый шаг вниз заставлял звучать ступени под ногами басовыми звуками рояля, которые, дребезжа, вынуждая содрогаться воздух, поднимались вверх, чтобы обрушиться вниз, прямо на меня.

Далеко-далеко, глубоко внизу слабо загорелась нежно-голубая искра. С каждым шагом она становилась все больше, и, разрастаясь, начинала напоминать мне…

– Оля… – я ощутила ровное легкое дыхание, еле уловимое прикосновение губ к виску. – Оль…

Я не хотела открывать глаза – столько чувства было в этом еле слышном дуновении моего имени. Я не хотела открывать глаза, потому что, открыв, придется жить в соответствии с другими, не всегда, и даже чаще всего не моими правилами. За опущенными веками, в запертом внутри сердце поднялась теплая волна, захлестнувшая меня с головой, волна ощущения блаженства существования. Мгновение звучащего чувства во внутренней безграничной темноте обернулось беспредельностью полноты мгновения жизни.

Но я все равно открыла их, возвращаясь к жизни, существующей снаружи меня, хоть и не всегда, особенно в последнее время, в согласии со мной. Слегка приподняла веки, понимая, что на самом-то деле я еще не до конца проснулась, сонно повернула голову. Замерзшему носу, проехавшему сквозь нависшие надо мной волосы Романа, стало щекотно, смешно и приятно. Взгляд уткнулся в его успевший зарасти щетиной подбородок, обозрел его, передвинулся к носу и поехал дальше. Но дальше… дальше он остановился и не мог сдвинуться никуда, потому что зацепился за взгляд Романа.

Разряд молнии, мощнейшая искра, разряд чего-то невидимого, но настолько ощутимого, что без усилий может достать до самого сердца, проскочил между нашими глазами. Ощущая свое трепещущее сердце, готовое выпрыгнуть из груди и куда-то зачем-то убежать, я подумала, а что такое взгляд, и почему он настолько ощутим и материален? Почему от одного взгляда хочется как можно скорее ускользнуть, а с другим, который переворачивает тебя внутри от пяток до макушки, от внутренних пяток до внутренней макушки, ты не в силах расстаться?

И все-таки сила удара, намертво сцепившая наши глаза, была настолько мощной, что я не выдержала, не смогла выдержать наполненного чувством напряжения и снова опустила веки. Теперь я могла ощущать только тепло его лица, греющее и успокаивающее мое взбесившееся сердце, потом почувствовала поочередное прикосновение прохладных губ к векам, прячущим мои обессиленные глаза, услышала его тихий укоризненный смешок:

– Сонь, вставай… Мне скучно без тебя…

Я вздохнула, мужественно высовывая нос из-под кучи тряпья, которым забросал меня Роман.

Сколько времени? Черт его знает, да разве это важно? Солнце еще не село, но уже спустилось к воде. Его багровая морда, отражавшаяся в тихой воде дорожкой рваных пятен света, казалась настолько близкой, что хотелось протянуть руку и дотронуться до нее. Лес на противоположном берегу стал почти черным, на его фоне отчетливо выделялись голубовато-серые стволы берез.

Я откопалась из курток, укрывающих меня, спустила ноги с сиденья, на котором так сладко спалось. Правда, ноги были несколько иного мнения, потому что им пришлось спать в скрюченном состоянии. Выпрямившись во весь рост, потянулась, встала на цыпочки раз пять, после чего ноги решили, что жизнь продолжается и для них. Я тоже решила, что жить можно. На берегу горел веселенький костерок, ветра не было, болтливого кобеля поблизости не наблюдалось. Кажется, мы с Романом остались одни. Немного страшно…

Роман протянул мне руку, с его помощью я спрыгнула на берег, и, чувствуя себя королевой, отправилась к костру. Рядом стоял закопченный и очевидно горячий чайник, слегка попыхивающий паром из длинного носа. Я потянулась, чтобы спина, которой тоже не хватило комфорта, перестала огорчаться по поводу того, что она именно моя, и царственным движением обрушилась на ожидающий меня трон из елового лапника рядом с огнем, выловила из кармана пачку сигарет, которую отлежала до почти плоского состояния. Роман присел рядом, вытащил из костра горящий сучок и галантно поднес к сигарете. Я с удовольствием затянулась.

Жизнь продолжалась, правильная или неправильная, в общем, какая есть.

– Чаю хочешь? – Роман пододвинул ко мне кружку.

При мне он чай не наливал, значит, налил заранее, чтобы остыл немного, и мне этот знак внимания был приятен, констатировала я. Как, в сущности, немного человеку нужно, чтобы ему стало хорошо. Отчего же тогда мне так тошно в последнее время, что меня гложет, что не дает покоя?

– Оль, – Роман смотрел не на меня, а на перебегающее по веткам пламя, его смешной длинноносый профиль грустно повесил нос.

– Почему ты в последнее время такая… не пойму, то ли грустная, то ли замученная? – он так и не повернулся ко мне.

– Может быть, мои неуклюжие ухаживания тебе неприятны? Так ты просто скажи, я постараюсь от тебя отстать, если тебе это не нужно…

– Постараюсь? – ничего себе, формулировочка, как он ухитрился одним словом выразить так много.

Роман печально фыркнул:

– Не делай вид, что тебе непонятно, что я имею в виду, все равно не поверю.

– Ох, – я схватилась за кружку с чаем в поисках спасения.

– Мне трудно объяснить…

Подняв глаза над эмалированным краем своего неубедительного убежища, увидела, что он перевел задумчивые глаза от огня и теперь смотрит на меня, ожидая ответа на свой вопрос. А что я могла ему сказать?

Рома, я сама не понимаю, отчего мне так гадостно? Мне хорошо рядом с тобой, но одновременно я чувствую себя мокрой тряпкой, скрученной в жгут безжалостной судьбой. Как объяснить, что мою душу разрывает пополам непонятное мне движение жизни? Разве тебе нужно это знать? Как объяснить постороннему, ну, не постороннему, а просто другому человеку, да еще и противоположного пола, что за бардак творится в твоей душе? Или попробовать? Нет, все равно не получится.

– Ты хотя бы попытайся, – Роман снова отвернулся к огню.

– Может быть, я окажусь не совсем безнадежным. Мне хочется понять, что с тобой происходит. И в тебе тоже…

– Помнишь, Рома, – я вздохнула. – Я тебе рассказывала о своей беседе с твоим собственным кобелем. Он заявил тогда, что все люди ходят на поводках, которые к ним прицепила сама жизнь. И никуда человеку не деться, не вывернуться из ошейника, куда жизнь потащит, туда он и влечется, как бы ему это не было противно.

– Вполне собачье понимание вопроса, – Роман напряженно усмехнулся. – И ты ему поверила?

– Дело не в вере или неверии, – поставив кружку на землю, я полезла за очередной сигаретой. – Мои ощущения говорят о том, что меня куда-то тащит, я не могу сопротивляться этой силе, хотя подчиняться ей не хочу!

– Оль, – Роман поднял на меня удивленные глаза. – Твоя судьба, что бы ты про нее не говорила, дело только твоих рук. Ты сама уготовила себе свой путь, а теперь упираешься копытами, как бессмысленный осел. Иди себе спокойно…

– Спокойно? – я готова была взвиться. – Как я могу быть спокойной, когда со мной происходит всякая чертовщина? Я вообще не уверена, в своем ли еще уме или уже нет!

Роман засмеялся:

– Ты хотела быть счастливой? Вот именно поэтому вокруг тебя случаются чудеса. Ты же фея, разве ты забыла? Или просто не можешь привыкнуть?

Я открыла рот, глядя на него. А он-то в своем уме или нет? Роман не обратил внимания на мою реакцию, его намного больше интересовало совсем другое:

– Значит, если я правильно понял, тебя корежит не от моего присутствия рядом?

– Да нет, – не очень уверенно ответила я. Корежить-то корежит, конечно, только не в том смысле. То есть совсем в другом смысле, я надеюсь, что правильно поняла, что он имеет в виду.

– Тогда можно, я сяду поближе к тебе?

Не дожидаясь ответа, он уселся рядом и обнял меня за плечи без малейшего намека на приглашение. Я вздохнула:

– Иногда мне кажется, что мужики довольно сложно организованы, но чаще возникает уверенность, что они до безобразия примитивны…

– Так оно и есть, – Роман подхватил валявшийся около костра здоровый сук и подгреб в огонь недогоревшие палки. – Все люди существа двойственные, но в мужиках сила природы бушует сильнее, так уж они устроены, и в этом совсем не виноваты. Так что прости меня заранее, если в итоге моя кажущаяся сложность обернется обычным примитивным мужским безобразием.

Я в очередной раз вздохнула. Этот по крайней мере не прикидывается ничем большим, чем есть в действительности. Может, оно и к лучшему, поэтому пора выяснять отношения:

– Так ты все-таки решил, что я твоя половина?

– Я в этом уверен, – почти сердито заявил он, глядя мне в глаза. – Я…

– Ты не можешь этого знать наверняка, – возразила я.

Чего я с ним, собственно, препираюсь? Этого не может знать никто до поры до времени, только оно все расставит по местам. Философское настроение заставило оторвать глаза от огня, прыгающего по остаткам догорающих веток, и поднять их к небу. Я и не заметила, что уже стемнело, надо же, как увлеклась мировоззренческой болтовней. Звезд не было видно, значит, небо затянуло тучами. Когда и успело, на закате облаков почти не было?

Вдруг неожиданно резко тучи разошлись, оттуда выглянула луна и в тот же момент спряталась, как будто небо подмигнуло мне золотистым глазом. Я вздрогнула, Роман бросил быстрый взгляд на меня, потом поднял глаза следом. Огромный небесный глаз снова подмигнул, на этот раз нам обоим. Роман рассмеялся, в его голосе послышалось облегчение:

– Я не знаю, я чувствую…

Он обхватил ладонями мою голову, повернул к себе и поцеловал, по-настоящему, с чувством собственного права на это, впервые за время с нашей первой встречи. У меня замерло сердце… и тут из-за его спины послышалось деликатное покашливание:

– Судно на подходе… Роман горестно взвыл:

– Ты, подлый кобель, не мог хоть чуть-чуть посидеть в кустах, чтобы нам не мешать?

– А я вам и не мешаю, – бесстрастно отрезал Форд. – Вы сами себе мешаете. Я жрать давно хочу.

Мы с Романом посмотрели друг на друга и захохотали. Черт бы подрал проклятого кобеля, он был прав, поэтому мы плюнули на него и целовались, пока судно не подошло настолько близко, что пришла пора соблюдать приличия. Люди не собаки и многого не понимают… или не принимают… а иногда, не отдавая себе в этом отчет, просто завидуют. И поэтому от них проще спрятаться в кустах.

Этим вечером впервые за долгое время моя душа была спокойна. Уже глубокой ночью, после ужина и бессмысленного трепа с мужиками, когда пришла пора заваливаться под одеяло, Роман без всяких преамбул крепко поцеловал меня на сон грядущий, и я уснула совершенно счастливой.

* * *

Медленно-медленно я всплывала все выше и выше из глубин черной пустоты, становясь все больше, возвращаясь к собственному привычному ощущению своей обычной величины… Вязкая темнота отсутствия себя постепенно выпускала меня на волю. Наконец я совместила свои внутренние ощущения с внешними и решилась открыть глаза. Черно-желтая пакость на стене… Значит, мы на корабле.

Так, а что там было до того?… Вдруг внутри меня возникла, разрастаясь в беспредельность, вспышка ярости, бешенства, бессильной злобы! Бессильной? Я тебе сейчас покажу, скотина! Мерзавец! Я тебя сейчас!.. Не знаю, что я с тобой, Расмус, сейчас сделаю, но тебе придется несладко! Рогов у него нет! А копыта так и не показал, подлец! И про хвост я совсем забыла, черт, черт, черт!!! Ты, рогатая и страшная тварь из моего сна, я сейчас разделаюсь с тобой, я тебя больше не боюсь!

Я вылетела из постели, подкинутая вверх бушующей энергией, требующей немедленного выхода. Дверь отлетела, с жалобным грохотом врезаясь в стену. Я не помнила, как исчез промежуток между только что оставленным пространством и тем, в котором я появилась. Расмус сидел в кресле посередине, опустив голову на руку, в явной задумчивости. На гром он отреагировал слабо, медленно поднял голову, потом опустил ее, вытягивая шею, как под топор палача. Я была больше не в состоянии сдерживать внутреннюю грозу, молнии, бушующие во мне, вылетели на свободу.

– Ты!

– Да… – он поднял на меня свои глаза, в которых, я видела, были боль и страх, и ни одной искры, но все это не остановило меня: – Ты поступил со мной, как с вещью!

– Да… – беспомощно согласился он.

– Ты… ты! – вулкан неудержимых чувств, наконец, извергнулся: – Ты бездушный подлец, безжалостная сволочь, бессовестный мерзавец и редкая скотина!..

– Да, – признал он, снова опуская голову.

У меня опустились руки. Да что это такое, черт подери? Как я могу дальше ругаться, если он не собирается поддерживать меня, не оправдывается, даже не просит о пощаде?

Я взвыла:

– Расмус, пропади все пропадом, да что это такое! Ты собираешься мне отвечать или нет?

– Да… – он закрыл глаза. – После того как ты разрядишься…

Лучше бы он этого не говорил! Я только что облила его грязью в натуральном выражении, а он только еще ниже опустил голову в попытке уберечь лицо от стекающей по волосам гадости. И тогда мне стало его жалко… хотя, если рассудить, чего ради мне жалеть гадкого персонажа гнусного сна, запачканного воображаемой дрянью, существующей только в моих спящих мозгах?

Как будто специально дождавшись момента моего раскаяния, он быстро поднял голову.

– Все?

Я только кивнула головой. Сколько ни говори, слова ничего не меняют. Они только в состоянии довольно приблизительно выразить наши чувства и ощущения. Я их выразила, как сумела. Следовательно, в самом деле, все.

Расмус поднял правую руку, до сих пор бессильно лежащую на подлокотнике кресла, резко щелкнул пальцами около уха. Грязь испарилась с его головы, мокрые волосы стали сухими, концы их прядей с привычным задором вздернулись вверх. Я собралась усесться на пол, но он успел подсунуть под меня кресло, пристально посмотрел на меня и сухо заявил:

– Пути поиска истины отнюдь не всегда совместимы с общепринятыми нормами морали.

Задумчиво поскреб ногтем пробор и неторопливо продолжил:

– А результат иногда приносит такую боль, что начинаешь задумываться, нужна ли она тебе, эта истина, или лучше жить в неведении, убаюкивая себя сладкими иллюзиями, что все хорошо, и все, что ни делается, все к лучшему…

– А разве нет? – неожиданно робко спросила я.

– Нет, – отрезал он. – Будет так, как будет, и ничего более. Кто скажет тебе, кроме тебя, хорошо оно получилось или нет, и могло ли быть лучше? И насколько лучше? И как можно противостоять судьбе, которую ты в конце концов слепил сам, собственными руками?

– Но, Расмус, как ты мог поступить так со мной? – проклятый вопрос никак не хотел выскочить из извилины, за которую намертво зацепился.

– Прости, время, – непонятно объяснил он. – Времени не было…

– Да чтоб тебя разорвало, – снова вспыхнула моя обида. – Объясни мне толком, почему тебе потребовалось усыплять меня?

– Портрет… – пояснил он.

Ничего не понимаю, сейчас закиплю по новой. Тоже мне, объяснил!

– Он просыпается очень ненадолго. А знания, которые я хотел получить, могли тебе повредить…

Еще понятнее! Пристукнуть его, что ли, да и черт с ним? Может, тогда больше сниться не будет? А вдруг начнет являться в качестве привидения по ночам? Кошмар, с него станется. Ладно, подожду пока его убивать… в общем, не очень хочется. Все-таки он мне нравится, зараза!

– Это портрет одного давно жившего волшебника, – Расмус устало закрыл глаза. – Изредка он оживает или проявляется в нем, не знаю, что там на самом деле происходит. Но в такие моменты можно попытаться узнать у него то, что тебя волнует более всего в твоей жизни.

– Ты считаешь, – я снова начала сердиться, поэтому мои интонации стали в высшей степени язвительными, – ты считаешь, что моя обида не слишком большая цена за твою правду?

Он так и не открыл глаз.

– Ну, вообще-то, обидеть человека может только он сам.

– Ты что, считаешь, что подлость может и не задеть? – кажется, во мне собиралось новое извержение.

– Может, – пожал он плечами. – Если ты понимаешь, что человек не мог поступить по-другому… или был вынужден так поступить, движимый либо обстоятельствами, либо внутренними установками, против которых не попрешь, как ты можешь судить по себе.

– И когда тебя убивают, можно не обижаться? – кажется, из меня начал капать яд.

– Что за чушь? – Расмус в упор посмотрел на меня. – Если тебя убивают, ты сопротивляешься до последнего, или, если некуда деться, принимаешь смерть с достоинством. Но уходить из жизни с обидой на убийцу? Тебе не кажется, что это глупо? Злость была бы уместнее… Кстати, о злости! Ты собираешься меня убивать или нет?

– А ты не обидишься на меня, если я тебя сейчас убью?

– Нет, на тебя не обижусь, – Расмус улыбнулся. – Если только на свою глупую судьбу…

– Ладно, я успокоюсь и перестану на тебя обижаться, даже не стану тебя убивать, если ты скажешь мне, чего ты хотел узнать у этого нарисованного волшебника?

Расмус укоризненно покачал головой.

– Холли, откровенный шантаж тебе не к лицу.

– Да? – ехидно осведомилась я. – Значит, тебе можно быть безнравственным, а мне нельзя?

Он тяжело поднялся из кресла и начал кругами бродить вокруг меня, его речь зазвучала монотонно и невыразительно:

– Холли, я люблю тебя…

– Не верю, – злобно фыркнула я.

– Я люблю тебя, но мне нельзя тебя любить… Пока нельзя…

– Я благодарна небесам за это, – не могу сказать, что подобное заявление в ответ на признание в любви красиво выглядит, но удержаться я не могла, потому что и в самом деле сейчас ему не верила.

– Вот как? – лицо Расмуса осталось бесстрастным. – Впрочем, иного я от тебя и не ожидал…

Он встал передо мной, его взгляд стал странно отсутствующим, золотистые искры начали выскакивать из его глаз, игриво прыгая по мне, как малюсенькие солнечные зайчики.

– Забери их немедленно, – брезгливо приказала я.

– Зачем? Они тебе не нравятся? – он еще и кокетничает!

– Они не мои, и мне не нужны!

– Раз они попали к тебе, они твои и теперь останутся с тобой навсегда. Это мой взгляд, и он не может с тобой расстаться, моя драгоценная Холли, которая меня не любит, но которую люблю я, хотя и не имею права.

– Но почему? – даже если я утверждаю, что не люблю его, а я и в самом деле не люблю, он мне только нравится, и не более того, могу я узнать, почему он, собственно, не может меня любить?

Расмус с безразличной усмешкой заметил:

– Время не пришло, моя дорогая, не пришло еще, и я не могу дождаться, когда оно придет. Время такая материя, которой плевать на желания окружающих, оно само по себе, и ни от кого и ни от чего не зависит.

– А потом? – мне вдруг стало страшно, сердце сжалось от тягостного предчувствия. – Потом, когда оно придет?

– Тогда уже от нас ничего не будет зависеть, – безнадежно подытожил он.

Нет, это невыносимо! Что от нас не будет зависеть? Как бы не так! Никогда я не попаду в такую ситуацию! В отличие от тебя, мой драгоценный, я-то всегда смогу проснуться! Если захочу, конечно, ведь я люблю тебя, Расмус, что бы я ни говорила тебе, как бы я на тебя не злилась! Но я не хочу просыпаться, не хочу расставаться с тобой! Только это не зависит от меня, и не в отдаленном будущем, а сейчас… И я ничего не могу с этим поделать.

* * *

Нынешним утром меня разбудил собственный обледеневший нос. Замерз он оттого, что высунулся наружу из-под одеяла, дышать ему, видите ли, хотелось. Но в результате очутился при температуре намного ниже оптимальной для него. Похоже, вахта сегодня крепко спала, так что котелок остался без присмотра и угля. Я втянула нос под одеяло. Заморозки, что ли, на улице? Похоже… и тут мне стало смешно. Улица… вот оно, мироощущение городского человека, для которого улица стала синонимом открытого воздуха. Сижу… ну, в смысле лежу… почти в море, ни дорог, ни домов, а все про улицу вспоминаю. Похихикав под одеялом, я, тем не менее, довольно скоро сообразила, что вылезать таки придется.

Эта идея мне нисколько не понравилась. Может, притвориться больной? Услужливое воображение тут же размечталось, подсовывая соблазнительные картины. Вот мужики мечутся от кухни до кубрика, чтобы напоить меня чаем. Вот Роман сидит рядом со мной, держит за руку, ведет завлекательные беседы о чудесах мироздания… Мне хорошо, тепло, сплошная безмятежность внутри и снаружи. А потом подумала – да какого черта? Зачем мне придумывать себе болезнь, я и без всякой болезни могу позволить себе целый день тут проваляться, книжку почитать, у меня с собой как раз парочка прихвачена на случай нелетной погоды. Вот и хорошо!

Да, но только вот чайник в кают-компании… а я здесь… и между нами пролегает хоть и невеликое, но ощутимо промерзшее пространство. Предприняв мужественную попытку заставить организм примириться с обстоятельствами, я высунула голову из-под одеяла. Так, все, кто мог, обо мне позаботились, на себе я обнаружила гору одеял и курток. То-то у меня только нос замерз. Откопавшиеся уши обрели слух. Сверху из рубки слышался бодрый голос капитана Гены:

– Тогда снег у меня на палубе уже не таял, хотя котелок пыхтел на полную… Швартова колом стояла, как… как солдатик… Иду… впереди каша изо льда… Потыкался, потыкался… выскочил кое-как, такую-то мать. Следующее поле уже еле осилил… Через третье… часа три шел… Плюнул на все, блин… вернулся. А так хотел язя половить, он как раз на ямы шел…

Я поняла, что мое дело швах, придется мерзнуть. Судя по воспоминаниям сверху, погода была не самая для меня подходящая, а если быть совсем точной, то самая что ни на есть неподходящая. Резво слетев к рюкзаку, я кинулась на него, в одно мгновение растерзала, расшвыривая его содержимое по сторонам. Естественно, комбинезон хранился на самом дне. Так, шерстяные носки, ага, платок… лучше платка на воде ничего не спасает голову от холода. Отличная матрешка получилась, и фигура точь-в-точь такая же.

Ладно, теперь можно все свалить обратно в рюкзак, а из кучи, согревавшей меня, выбрать куртку потеплее, это раз, а два – чтобы рукава были подлиннее, тогда перчатки не потребуются. Ощущая себя Колобком в роли Пьеро, я выкарабкалась наружу. Все мужики толклись в рубке, даже Форд завалялся в углу. Толкотня, мат, сигаретный дым, восторженный шум, полный сыр-бор, все, как полагается при встрече с прекрасной дамой, несмотря даже на то, что ее нос светит у нее перед глазами красным огнем светофора…

– Олечка, мы тебе уже и чайник поставили, боимся, чтоб ты совсем в Снегурочку не превратилась. И знаешь что? – усы капитана Гены галантно зашевелились. – Я откопал в своих запасах банку кофе, специально для тебя. Хороший кофе, иди, пей и никому не давай, банка одна осталась, последняя.

– Это настоящее чудо, Гена, – с чувством сказала я. – Спасибо тебе.

Мужики радостно загалдели, обсуждая свежую тему, только Роман молча торчал в углу, сосредоточенно жуя зубочистку. Хотела бы я знать, о чем он там задумался? Хотя, черт их поймет, этих мужиков, может, лучше и не знать, что за идеи бродят в их непонятных мозгах? Впрочем, сейчас кофе намного актуальнее… я выскочила наружу.

На палубе на меня накинулся леденящий лицо ветер, холодные воспоминания о недавней ночной встрече с ним встревожили душу. Я истерически рванула в кают-компанию, хлопнулась в угол. Мрачно обозрев завалы еды на столе, схватилась за сигарету. Где сон и где явь, подумала я, выпуская дым к потолку. В холодном полумраке табачные струи долго сохраняли свою форму, их отчетливое движение завораживало. Я на некоторое время отвлеклась от своих страхов, но хватило меня ненадолго.

Что творится со мной? Когда сплю, мне что-то снится, я в этом абсолютно уверена, что-то странное, непривычное… А может, на самом деле я сплю именно сейчас, и мне снится страх перед приходом северного ветра… снится роман с Романом… снится сизый дым, изысканно распускающий свой павлиний хвост в воздухе перед моим носом? Как мне понять, где сон, а где нет? Порыв ветра успел ворваться в щель приоткрытой ненадолго двери. Не иначе, как сон, ведь такого не бывает в обычной жизни…

Ветер занес в помещение Юрика с чайником в руке. Жалобно посмотрев на меня выцветшими глазами, он попросил:

– Оля, поделитесь со мной кофе, я без него пропадаю. Свой выжрал уже весь.

Не жалко, на здоровье… Я пододвинула к нему банку, исподтишка разглядывая его, чтобы сообразить, не стоит ли за этой просьбой другая, более основательная. Нет, пока не похоже. Он поинтересовался, как готовить кофе мне, и профессионально приготовил раствор для обоих: отмерил, залил и разболтал. Наверное, Роман прав, он действительно классный специалист, да и руки у него сегодня практически не тряслись.

– Премного благодарен, – только на это его и хватило, он уткнулся в свою кружку и затих.

Интересно, а о чем этот размышляет? Что могут соображать его измученные алкоголем мозги? Впрочем, скорее всего, он их специально заливает, чтобы не думали ни в коем случае. Что же за страшные мысли посещают его несчастную черепушку? Я с удовольствием отхлебнула слегка остывший кофе, с печалью подумав, сколько страхов в нас всех сидит и как они нас едят заживо, и как мы сами себя едим из-за этих страхов… и друг друга заодно… так, чтобы им мало не казалось, раз уж нам самим так плохо… Жизнь как бесконечный страшный сон, изредка перебиваемый сомнительными удовольствиями вроде растворимого кофе. Кошмар!

– У вас почитать ничего нет, Оля? – очнулся Юрик.

Похоже, не меня одну с утра посещают мысли о насущной необходимости существовать в лежачем положении под теплым одеялом с книжкой перед носом. Представления о комфорте у людей более-менее образованных, как я давно заметила, довольно схожи.

– Фантастика, – лаконично ответила я.

– А детективов?… – слабое оживление Юрика начало угасать.

– Нет, – мотнула я головой, и Юрик окончательно скис.

Чего я их всех жалею, рассердилась я на себя. В конце концов, это не мои страдания, зачем мне переживать их как свои? Ну нет у меня детективов, я фантастику люблю, и то не всякую, я человек привередливый. О чем с ним поболтать, чтобы он расшевелился хоть чуть-чуть? Что ему интересно? Соленость, минерализация, жесткость, мутность, цветность? Или ему вся его работа до фени? Даже выяснять не хочется. Буду держать паузу, может, не выдержит сам? Он, естественно, не выдержал:

– Оля, у вас дети есть?

Я утвердительно покивала, тут его и прорвало. У него, оказывается, есть дочь, которую он обожает. Но ему не дает с ней встречаться очередная жена, которая в очередной раз выгнала его без всякого сожаления. Я бы тоже такого выперла, мрачно подумала я. Но ему была безразлична моя реакция. Этот несчастный алкаш обожал свою девочку, он завалил меня историями обо всех ее проделках, взахлеб цитировал наизусть ее словотворчество, вскоре я все знала об ее способностях и талантах. И очень быстро поняла, что эта бедная девочка отнюдь не так любила своего папу, как он, по его представлениям, заслуживал.

Что есть любовь, грустно подумала я? Любовь, существующая только в голове, как результат ее отсутствия в жизни? Бушующее чувство нереализованной привязанности к ребенку как отражение собственной душевной пустоты в кривом зеркале своей никчемной жизни? Господи, как горько! За что мне все это, черт возьми, почему именно я вынуждена его выслушивать? Почему он никому другому не расскажет? Почему я переживаю его горести вместе с ним? А кто еще, кроме тебя, дуры, его выслушает? И ведь не могу я его оттолкнуть вместе с его черной дырой в душе, где пропадают в бесконечности все нормальные чувства. И жалко, и тошно…

Меня спас капитан, заскочивший погреться кофейком. Ну все, я поняла, что к завтрашнему утру от этой банки не останется даже воспоминаний. Юрик в присутствии капитана моментально заткнулся и довольно быстро смылся. Этак он к концу рейса меня совсем заест… Нашел себе исповедника. Все равно я тебе грехов не отпущу… не так, чтобы очень злобно подумала я, в общем, у меня давно все отболело, но старые воспоминания о своей печальной прошлой жизни до конца, как оказалось, еще не умерли.

Не иначе как на запах кофе слетелась остальная команда. Началась живая беседа, потянуло матерком, и я решила, что с меня, пожалуй, хватит острых впечатлений, искренне всех поблагодарила и отвалила поближе к одеялу с книжкой. На палубе я притормозила, чтобы спокойно выкурить сигарету. Полный дубак! Сотрясаясь в его ледяных объятьях, я судорожно затягивалась, дергано размышляя о происходящем. В голове со страшной скоростью пролетали цитаты из медицинского справочника, дяденек Юнга и Поппера, перемежаемые попытками понять, имеет ли человек, активно занимающийся саморазрушением, безграничный внутренний мир или он представляет собой нечто непредставимое за отсутствием собственного опыта. Дальше почему-то снова поплыли цитаты, на этот раз из методики анализа качества поверхностных вод, после них последовали дедушки Фрейд и По Ху пардон, Лао Цзы.

Последний окончательно убедил меня в том, что мозги вслед за потерявшим чувствительность носом замерзли до полного изнеможения – иначе бы в голове не возникала подобная фигня. Ну и хрен с ними со всеми, быстрее под одеяло! Я влетела в рубку. Форд, так и валявшийся в углу, приоткрыл один глаз, слабо вильнул хвостом, после чего счел, что глаз можно закрыть снова. Роман по-прежнему остервенело грыз зубочистку, от нее осталась едва половина. В рубке стояла почти терпимая температура, и мой нос жизнерадостно хлюпнул.

– Чем ты так озабочен?

– Да так, – без живого интереса ответил Роман. – Будущим…

– Чьим? И насколько отдаленным? – попав в тепло, мои мыслительные способности зажили бурной, почти самостоятельной, отстраненной от меня самой жизнью. Обычно я человек до безобразия нелюбопытный, почти полностью удовлетворяющийся тем, что считает нужным сообщить собеседник, и только. А тут прорвало. С чего бы это? Роман сердито посмотрел на меня.

– Твоим достаточно близким будущим… и своим заодно.

– Ничего не понимаю. А почему ты такой злой?

– Холодно, – туманно пояснил он. – Очень.

– Ну и что?

– Торопиться надо, вот что, – объяснил он. – Иначе программу не успеем выполнить. А ты вполне можешь простудиться.

– Еще не хватало, – мне стало смешно. – Не в первый же раз мерзнуть приходится. Переживу, не переживай попусту.

Он слабо улыбнулся.

– Уговорила. Не буду, толку от этих переживаний все равно ноль. Но больше я тебя с собой ни в одну экспедицию не возьму!

– Договорились, – миролюбиво ответила я. – А сейчас у тебя какие планы на самое ближайшее будущее?

– С книжкой поваляться, – усмехнулся Роман. – А у тебя?

– Точно такие же, – засмеялась я. – А ты чего читать собираешься?

– Научную фантастику, – саркастически фыркнул он. – Приятель всучил реферат докторской.

– У меня ненаучная, – парировала я. – Что-то вроде футуристического женского романа, подруга всучила.

Мы расхохотались и отправились по своим полкам. Закопавшись под гору теплой одежды, я открыла книгу, но сразу же закрыла.

– Рома, мне тут Юрик на жизнь жаловался… Он что, всегда такой несчастный?

– Всегда, – вздохнул Роман. – Нереализованные люди все такие. Но он успел спиться еще в университете, поэтому с самого начала не мог и никогда не сможет реализовать себя ни в каком смысле. Единственное средство спасения от него – не подпускать на ближнюю дистанцию.

– У меня уже не получилось, он мне про свою дочь рассказывал.

– Про которую? – Роман шумно поскреб голову. – Их у него три. Две, правда, совсем взрослые.

– Вот уж не знаю, наверное, про младшую. Что-то толковал про то, как она хорошо стихи читает.

– Скорее всего. Но он и видел-то ее всего пару раз. Не нужны ему собственные дети, семья. Но более всего он сам себе не нужен. Не переживай из-за него, ему уже ничем не помочь.

Я вздохнула, улеглась поудобнее, сложив подушку под головой пополам. Мысли немедленно принялись шуршать, то порхая бабочками, то прыгая блохами по извилинам. Что-то я там недодумала на морозе. Что-то про сон и явь…

Вдруг в голове возник нелепый вопрос.

– Рома, а ты себе нужен?

– Мне ты нужна, – усмехнулся он, утыкаясь носом в тонкую зелененькую книжонку.

Хорошенькие дела! Думать расхотелось, но все равно думалось, впрочем, безуспешно, потому что Роман подо мной специфически фыркал, регулярно и недостойно хохоча над особенно удачными местами. Я же, сунув нос в Наташкину книгу, обнаружила в ней героиню с роскошной фигурой, увешанную бластерами, отчего моментально и бесповоротно умерла от тоски. После этого мне осталось только задремать, что я благополучно и сделала, укрывшись открытой книгой.

* * *

Завывания ветра над прокисшей от мерзкой грязи землей напоминали рев реактивных двигателей. Низкие рваные тучи неслись так низко, что становилось страшно – вдруг они вот-вот заденут тебя за макушку. Мрак вокруг, на горизонте кое-где светились огни близкого города. Мы стояли рядом с двумя огромными каменными головами, поставленными носами друг к другу.

Расмус неожиданно спросил меня:

– Ты чего боишься больше всего на свете? А?

– Почему тебя это интересует именно сейчас?

– Потому, – отрезал он. – Хочу знать, с чем мне в ближайшее время придется столкнуться.

– Как и где ты собираешься сталкиваться с моими страхами? – сердито поинтересовалась я.

Опять этот тип пудрит мне мозги, причем тут мои страхи? Нет, конечно, во сне наши страхи иногда приходят к нам, но зачастую в такой форме, что еще поди разберись, страх это или что-то еще? Что предполагается в программе моих нынешних снов? Кошмары до судорог и визга? И кто меня будет пугать?

Кажется, последнее соображение я произнесла вслух, потому что Расмус незамедлительно откликнулся:

– Сама и будешь пугать. Эти ребята, с которыми мы с тобой должны сразиться, не имеют определенного облика. То есть какой-то облик у них есть, но люди почему-то не способны его разглядеть. Вместо того чтобы увидеть их истинный образ, люди предполагают, что они невообразимо ужасны, награждая их чертами собственных страхов. Вот я и спрашиваю тебя, Холли, чего ты боишься больше всего на нынешний момент?

А черт его знает, вот уж о чем я никогда не задумывалась. Бояться чего-то боялась, но уж теоретизированием на тему собственных страхов… нет, подобных изысканий я не проводила. Да и потом, мелкие страхи, лежащие на поверхности сознания, ничего не стоят, с ними легко справиться. Но с тем, что может выползти наружу из глубин наших мозгов? С этим, несомненно, труднее, но кто и когда мог внятно ответить, чего боится, например, его собственная подкорка? И я не исключение, откуда мне знать? Вот когда оно вылезет на поверхность… рогатое такое… ой, мама, кажется, я знаю, чего боюсь…

В общем, я, конечно, соврала, когда сказала, что не знаю. Или нет? Может, и не соврала. Может, только кажется, что я боюсь именно этого, хотя на самом деле придется столкнуться с чем-то и вовсе неожиданным для себя. Поживем, а уж по мере поступления информации – увидим, что делать.

Во всяком случае, я выкручивалась из страшных снов всю жизнь, и никому из моих сонных кошмаров еще ни разу не удалось со мной сотворить ничего плохого. И просыпаюсь только тогда, когда все плохое, что хотело со мной приключиться, благополучно растворяется в глубине моего нежелания, чтобы оно приключалось. В общем, я просыпаюсь только после того, как со мной так ничего и не произошло, а не непосредственно перед тем, как оно вот-вот случится. Поэтому я спокойно продолжала обозревать окрестности, ведь даже в самом гадостном сне со мной ничего не может случиться.

И тут меня осенило поинтересоваться:

– А сам-то ты чего боишься? В чем заключается твой неизбывный страх, Расмус? С чем мне придется столкнуться?

Расмус побледнел, вот уж чего не ожидала!

– Надеюсь, ты не сможешь понять, в чем заключается мой страх.

– Что, он настолько велик и ужасен? – кокетливо спросила я.

– Нет, тебе нельзя с ним знакомиться, иначе он сбудется, – глухо, с усилием выговорил Расмус.

– И что же мне теперь делать? – мое веселье растворилось в холоде его голоса. – Получается, что я сама и являюсь твоим самым большим страхом?

– В какой-то мере, – покорно согласился он.

Какое-то идиотски безвыходное положение! Вот уж чего мне никак не хочется, так это находиться в столь двусмысленной ситуации. Не понять его страхов я, скорее всего, не смогу, но тогда они сбудутся… Чушь какая! Не хочу, чтобы его страхи сбывались. Может, мне глаза завязать, чтобы я ничего не видела? Или решить проблему радикальнее, оторвав голову Расмусу, чтобы он раз и навсегда перестал бояться чего бы то ни было?

– Не поможет, – криво усмехнулся он. – Потому что в этом случае мой страх тоже сбудется.

Я опять сболтнула что-то лишнее? Или этот деятель таки читает мои мысли? В общем, читает или нет, в настоящий момент меня мало беспокоило. Хочется ему знать, что за каша у меня в голове? Да на здоровье, я и сама не всегда могу понять, что там происходит, так что так ему и надо, если он влезает в мои мозги.

– Расмус, послушай, эти ребята могут принимать только облик человеческих страхов? Или способны на что-то другое?

– Что ты в них разглядишь, тем они тебе и покажутся, – немного раздраженно заметил он. – Просто люди, сталкиваясь с неизвестным и непонятным, чаще всего пугаются так, что из них лезет в первую очередь то, что лежит на поверхности. А там чаще всего хранятся именно их страхи.

– Хм! То есть ты сам совсем не обязан пугаться?

– В общем, нет. Дело в том, что они не будут спрашивать моего мнения о том, в каком виде я бы предпочел их лицезреть. Возьмут свой облик из моей головы сами.

– Расмус, – укоризненно заявила я. – Черт тебя дери, ты же колдун. Поставь какую-нибудь защиту вокруг своей лошадиной башки, вот и все!

– До этого я и сам додумался, – он высказался не очень уверенно. – А что, ты в самом деле считаешь, что у меня лошадиная башка? Ты все-таки думаешь, что я некрасивый?

Блин, кто о чем, а этот нашел, о чем печалиться. И когда? Накануне схватки с какой-то инопланетной нечистью! Между прочим, чего больше всего боятся эти твари?

– Скоро стемнеет, – предупредил он меня, и голос его был печальным-печальным. – И они тогда залетают. Я тебе настолько не нравлюсь?

– Да нет, ничего, терпеть можно, – успокоила его я, предположив: – Если они ночные, может, сильного света боятся?

– Боятся, конечно, – безразличным тоном ответил Расмус. – Но не настолько, чтоб улететь с планеты. Попрячутся по разным дыркам, пересидят и снова вылезут. Никакой энергии не хватит, чтобы освещать всю планету круглыми сутками, пока они не сообразят, что пора драпать. Значит, ты меня только терпишь?

Чтоб тебя… лучше бы ты выяснил, как они могут отсюда удрать, каким путем, каким образом? Как их сюда эти, как их там… Три Короля… засунули? Так нет, его волнует совсем другое. Вот навязался на мою голову…

– Расмус, чего ты от меня хочешь услышать? – недовольно поинтересовалась я. – Что я к тебе неравнодушна?

– На мой вкус, такой ответ предполагает как минимум два толкования.

– Ну, хорошо, – не выдержала я, – иногда ты мне даже нравишься…

И тут мою шею сзади нежно обхватили две ледяные ладони. Я с диким визгом оглянулась, все-таки мой страх достал меня!..И принялась истерически хохотать. За спиной стояла невыносимо смехотворная версия Расмуса, да, именно так, с рогами, копытами и хвостом.

Расмус недоуменно обернулся на мой визг, пригляделся. Его громовой хохот заставил меня втянуть голову в плечи.

– Ну, Холли, ну, спасибо! Вот, значит, что ты обо мне на самом деле думаешь? Странно, что я тебе хоть иногда еще нравлюсь…

Наши эмоции явно не понравились явившемуся нас испугать чучелу. Оно, пытаясь сохранить достоинство, стало медленно растворяться в темноте. Я старалась разглядеть, на что оно все-таки похоже на самом деле. Черт, какая красивая штука! Что-то продолговато-прозрачное со складками вдоль тела, какие-то смутно видимые перистые щупальца. И складки-крылья, и щупальца по краям светились слабыми голубоватыми огоньками, которые мерцали во мраке, создавая совершенно изумительную картину.

Я восхищенно ахнула:

– Черт возьми! Да он прекрасен!

Собравшиеся было удалиться от нас пульсирующие огоньки остановили свое движение и, слегка поразмыслив, вернулись. Как все живые существа похожи друг на друга, где бы они ни жили, подумала я, никто критики не переносит. Зато все обожают нравиться другим, а уж перед восхищением своей особой никто устоять не может.

Я засмеялась:

– Расмус, может, ему зеркало поставить? Как ты думаешь, ему понравится?

– Кто его знает, – задумчиво пожал он плечами. – Не исключено, попробуй.

Я щелкнула пальцами, может, и не так звонко, как у Расмуса получается, но у него и пальцы намного длиннее моих. Результат не замедлил явиться – огромное зеркало, чтобы это чудо могло рассмотреть себя в полный рост. Как ни странно, оно и в самом деле подлетело к зеркалу, мерцание создания усилилось. Оно стало медленно поворачиваться вокруг своей оси, стараясь рассмотреть собственную особу со всех сторон. Я давилась от смеха, стараясь его не показывать, но вряд ли у меня хорошо получалось. Величественно отодвинувшись, оно вдруг стремительным движением махнуло в темноту.

Я посмотрела на Расмуса:

– Ну что, будем дожидаться твоего страха?

Он перекосился, но, как оказалось, совершенно напрасно. Его страха мы не дождались, вместо него на нас налетели толпы совершенно омерзительных монстров, полуразложившихся покойников, раздолбанных скелетов и тому подобной мерзости. Они все целенаправленно летели к моему зеркалу, устроив перед ним безобразную толкучку, пихая и отталкивая друг друга, меняя свой отвратительный облик на нечто настолько прекрасное, что у меня даже немножко сердце защемило от нежности к волнующейся вокруг нас мерцающей красоте.

Я неодобрительно покачала головой.

– Как все-таки однообразны человеческие страхи… А твой?

– Я ж тебе говорил, – с нескрываемым облегчением заявил Расмус, – что я единственный и неповторимый. Моего здесь нет, и, значит, все в порядке. Тебе не кажется, что им не до нас?

Столпотворение усиливалось, тучи тошнотворных уродов налетали, не обращая на нас ни малейшего внимания, растворяясь во мраке ночи, становясь изысканными светящимися линиями, мелькающими в воздухе в волнующем, ликующем танце.

– Может, им еще одно зеркало слепить? Пока они друг друга не подавили? – обратилась я к задумчиво созерцавшему происходящее Расмусу.

– Да хоть десяток, – согласился он. – Пусть им будет хорошо.

Десяток, на мой вкус, было чересчур, но, подумав, я решила, что лучше больше, чем меньше. Такой счастливой толпы мне в жизни видеть не приходилось. Восхищение этих ребят собственной персоной меня удивляло, ведь друг друга они видеть всегда могли. С другой стороны, рассудила я, осознание именно собственной привлекательности не может не греть душу. И тут в мою глупую голову пришла мысль, что я только что продемонстрировала всей этой инопланетной своре ее красоту, предварительно если и не обидев, то ничем и не обрадовав Расмуса. А ведь он, очевидно, был задет моими словами…

– Ой! – и это было единственное, чем я могла в тот момент выразить свои чувства.

Танец света вокруг зеркал начал уплотняться, зеркало поднялось в воздух и поплыло куда-то к чертовой матери, за ним отправились и все остальные.

– Куда это они? – поинтересовалась я у Расмуса, виновато взглянув на него.

– Похоже, в сторону космодрома, – проводив их взглядом, бесстрастно констатировал он, потом устремил на меня свой взгляд, сияющий золотыми искрами в беспросветной темноте. – Значит, страшный и рогатый, так, Холли? А?

– Расмус…

– Что? – он сложил руки на груди и уставился на меня.

– Что?

Я подошла к нему, бесстрашно посмотрела на него:

– Хочешь узнать правду, капитан Макмиллан? Ты прекрасен, потому что я люблю тебя…

Судя по его лицу, теперь рогатой и страшной стала я. Он растерялся, разволновался, его руки бессильно обрушились вдоль туловища…

– Почему ты мне этого никогда не говорила? – с горечью осведомился он.

А я спокойно продолжила:

– Потому… Потому что, Расмус, я не понимаю, как могу по-настоящему любить тебя, если ты мне только снишься? Я прихожу в этот сон раз за разом, потом ухожу. Прихожу и ухожу… и скоро я снова уйду… и уже чувствую, что ухожу… и я не уверена, что снова вернусь… Сны не бывают вечными, они кончаются, и тем плохи… хотя иногда именно этим и хороши… Мне трудно расставаться с тобой, Расмус, мне не хочется расставаться, но я ухожу…

Где-то у горизонта начали взлетать вверх, один за другим, огни кораблей, но я уже уходила… и ушла.

* * *

В растерянности я хлопала глазами, вспоминая остатки сна. Неужели в этот раз удалось что-то запомнить? Какая-то чертовщина мне снилась, это точно, не иначе, как женской фантастикой навеяло. Потрясла головой, и последние остатки сна молниеносно покинули ее. Пошарила в голове – полная пустота, и тогда я злобно стукнула кулаком по борту. Черт! Сколько можно! Кулак жалобно заныл, и я очнулась. За что я себя так? Ну, не получается вспомнить свои сны, что ж теперь, давиться, что ли? Было бы из-за чего, сон – он и есть сон, был и прошел, ушел, исчез, растворился.

А я снова здесь, да и все остальное располагается на своих привычных местах. Что ни говори, а постоянство успокаивает. Мужики галдят в рубке над головой, чувствительно болтает корыто, предназначенное судьбой для перемещения нас во времени и пространстве. И я сейчас слезу с полки, где периодически хранюсь, и обычным порядком отправлюсь пить чай, а если повезет, то и кофе – если от него хоть что-то еще осталось.

Следуя заведенному, как будильник, порядку, я выбралась из кубрика. Оказалось, что шум создавали всего трое человек, команда в полном составе. Они восторженно таращились на неисчислимые косяки какой-то мелочи под днищем, отражаемую их новым японским эхолотом. Глубина под нами периодически менялась под воздействием набегавших волн, каждый раз приближавших нас к небесам не меньше, чем на полметра, а рыбьи толпы, безразличные к происходящему над ними, целеустремленно плыли и плыли куда-то по своим рыбьим делам.

Я почему-то позавидовала им. Плыть в темной тишине и глубокой невозмутимости, бездумно плыть… была бы я рыбой, тоже ни о чем не думая, плыла бы куда-то, не обеспокоенная грядущим, которое пугает нас, еще не успев наступить. Интересно, знают ли они, куда плывут? Или их, движимых инстинктом, на который они в безразличном спокойствии полагаются, несет по мере насущной необходимости туда, куда они стремятся, сами не зная того? А я… Какая необходимость тащит меня неизвестно куда, к черту на рога? Какая сила несет, не давая даже возможности сопротивляться? Почему я не рыба, почему не летаю?

Почему-то эта идея настолько глубоко задела мою истерзанную собственными усилиями душу, что я посвятила самосозерцанию почти все время до вечера, тем более что все обстоятельства к тому располагали. Книга в меня упорно не лезла, несмотря на еще две предпринятые попытки. Роман с Юриком толклись в лаборатории, подготавливая оборудование, команда ко мне почти не приставала, поскольку до них, наконец, дошло, что ем я немного, а в такую болтанку мой желудок сводит свои потребности до самого минимума. Курить в полуукачанном состоянии не хотелось, так что мне оставалось только вертеться с бока на бок со скоростью, прямо пропорциональной интенсивности посещавших меня мыслей.

Мою мыслительную чесотку прервал Роман, весело обрушившийся в кубрик.

– Да ты не спишь! Вот чудеса, никак не ожидал! Я собираюсь на берег, кобеля выгуливать. Могу и тебя выгулять заодно.

Разве откажешься от такого заманчивого предложения, да еще и высказанного в столь церемонной форме?

Судно деловито поплюхало своим курсом дальше, а наша лодка свернула в небольшую бухточку, уткнувшись носом в широкую и толстую полосу фукусов на самой границе воды и суши. Ковыляя по их скользкой, подвижной, рассыпающейся массе, чувствуя под подошвами щелчки лопающихся воздушных пузырей на ветвях, я кое-как выбралась на устойчивый грунт.

Кобель, не сказавший ни слова ни на судне, ни в лодке, незамедлительно удрал в глубину берега. Роман бросил на плоский валун куртку, и мы уселись на нее, спиной к спине. Солнце довольно быстро свалилось в воду, скоро совсем стемнело. Чистое небо покрывалось звездами, или вернее сказать, они постепенно проступали на черном фоне неба. Заканчивался прилив, и вода, вздыхая, подходила все ближе к берегу, заливая обнаженный отливом песок, мокро поблескивающий в звездном свете. Я задрала голову к небу. Роман тихо спросил:

– Оль, почему тебя так привлекают звезды?

– Меня все привлекает, – усмехнулась я. – Но точнее, пожалуй, будет так. Я чувствую странное единение со всем творящимся в природе, как будто все происходит во мне, внутри меня. Когда я вижу воду или просто думаю о ней, мне кажется, я понимаю и переживаю все ее движения, чувства и мысли…

– Разве вода может думать? – мне показалось, Роман серьезно отнесся к моему заявлению.

Приятно, хоть кто-то не считает, что я несу полный бред. Остальные уверяли меня в этом непосредственно с разбега, стоило только потерять контроль и ляпнуть что-нибудь подобное.

– Черт ее знает, мне иногда кажется, что какие-то мысли или что-то иное, то, что мы могли бы назвать мыслями, у нее есть, – сказала я, и вдруг меня прорвало: – Я ощущаю чувства деревьев, травы, листьев, цветов, насекомых, птиц и рыб. Всего, что меня окружает, с чем приходится сталкиваться. А почувствовать звезды не могу, их ощущения мне недоступны. То есть, они, конечно, присутствуют во мне, как и все остальное, но как-то отстраненно. А я страстно хочу понять их, может, поэтому меня так к ним тянет.

– Странные вещи ты говоришь, Оля. Все-таки я подозреваю, что ты не совсем обычный человек, – в ответ на мою тираду заметил Роман.

– Глупости! – безапелляционно заявила я. – Я как раз и есть самый обычный человек, потому что того, кто не чувствует всего этого, я человеком не считаю.

– Не ожидал от тебя такой категоричности, – фыркнул он. – Кем же тогда?

– А черт его знает, – легкомысленно отозвалась я. – Кем-то другим. Разве обязательно все следует немедленно классифицировать? Разве любое определение хоть чему-нибудь помогает в понимании мира? Я все больше склоняюсь к мысли, что понимать происходящее, исходя из неких существующих или вновь возникающих представлений – дохлый номер. Вспомни, что думали о мире наши предки лет пятьсот назад. И что осталось от их соображений? А теперь попробуй представить, что будут думать о том же самом мире наши потомки лет через пятьсот. Наши представления будут им так же смешны, как нам – представления наших предков, так что зачем напрасно тужиться в попытке что-то понять, не обладая реальными знаниями? Да и потом, знания все время развиваются, и вообще неясно, смогут ли когда-нибудь люди понять, как устроен наш мир. Я в это что-то слабо верю, хотя бы потому, что наши органы чувств ограничены по определению матушкой природой. Видим только часть спектра, слышим не все звуки. Что там за пределами наших органов чувств? Нам дали самый минимум, вот мы и выкручиваемся, как можем, восполняя недостаток знаний разнообразными измышлениями.

– Да, но человечество изобретает массу приборов, чтобы расширить свои возможности в понимании мира, расширении своих познаний, – кажется, Роман был озадачен, но меня несло все дальше и дальше: – Все наши приборы, так или иначе, являются только продолжением наших органов чувств.

– Но ведь хоть что-то человечество узнает в процессе развития науки. Ты совсем разбушевалась, как я погляжу. Биологу быть агностиком как-то даже и неприлично, – Роман засмеялся.

– Плевать я хотела на приличия. Это только мое мнение, мое мироощущение, и оно больше никого не касается. Для меня намного важнее чувствовать, чем знать и тем более понимать, – сердито заметила я. – А звезды?… Помнишь такую смешную гравюру из какой-то средневековой рукописи, где некий монах, добравшийся до края мира, просунул голову сквозь хрустальную сферу, окружающую Землю, и увидел происходящее вокруг? Меня более всего поражает художник и его неутолимое стремление узнать, что же там за хрустальным сводом? Я помню в детстве меня терзала мысль о том, что же там, за пределами нашей расширяющейся, как уверяют нас астрономы, Вселенной?

– Что же это за детство у тебя такое было, – фыркнул Роман, – если тебя посещали подобные мысли? А сейчас тебя они не тревожат? Впрочем, я полагаю, что там ничего и быть не может.

– В последнее время я тоже склонна думать именно таким образом, но моя душа противится этой мысли. Такого не бывает, чтобы там, за самыми дальними пределами, ничего не было! Но думать можно все, что угодно. Мысль человеческая в этом смысле поражает своей способностью иногда проникать в самые глубоко запрятанные природой тайны Вселенной безо всяких приборов. Но особенно меня смешит то, что зачастую оказывается, что она, эта чертова мысль, была права, и остальной толпе ученых, имеющих приборы вместо голов, остается только подтверждать истинность результата, полученного при помощи голой мысли.

– А у тебя никогда не возникало ощущения, – в голосе Романа появились таинственные интонации заговорщика, – что она, эта мысль, не отняла у Вселенной ее очередную тайну, а создала при помощи своей силы, реализовала в этом мире то, что придумала?

– Тоже не исключено, – мне такая идея в голову никогда не приходила, но сразу показалась симпатичной. – Пожалуй, даже очень близко к правде. Чего не существует в мыслях в человеческой голове, того не существует в природе.

– Ох, – вздохнул он, – что-то ты совсем разбушевалась, фея. Чего тебя рассердило? Вроде день сегодня был такой тихий, спокойный и бездельный?

Я рассмеялась:

– Вот именно, поэтому мне оставалось только думать, именно поэтому моя головушка полна печальных мыслей.

– Почему печальных?

– Потому что я никогда не узнаю, как будет устроен мир лет через пятьсот или тысячу, и так далее, вне зависимости от того, отчего он изменится, под влиянием новых знаний или новых мыслей…

Море сочувственно вздохнуло и вспыхнуло. Я ахнула. Роман с интересом заглянул мне в лицо.

– Теперь ты чувствуешь себя не просто водой, а светящейся?

Я с трудом перевела дыхание, перехваченное от сильного воздействия происходящего, и вздохнула:

– С этим светом во мне происходит что-то странное. В последнее время мне начинает казаться, что он во мне как будто включается… Как будто у меня внутри загорается или пытается разгореться невидимая звезда. То есть я-то ее отчетливо вижу, вижу ее свет, распространяющийся из меня во всех подробностях.

Роман бросил на меня быстрый взгляд и резко отвернулся, не сказав ни слова. Будет теперь считать меня блаженной дурочкой, с запоздалым раскаянием подумала я, стоило язык распускать, сколько раз уже набивала шишки на этом самом месте. Но разворачивающееся передо мной действие великолепного спектакля заставило меня плюнуть на страдания и отвлечься.

В конце концов не первый и не последний раз я пугаю людей своими соображениями, и если бабам обычно наплевать, у каждой в голове есть собственная стройная система мировоззренческого бреда, то мужики в таких ситуациях тихо, а иногда и довольно лихо, линяют подальше. И пусть, ведь разворачивающаяся передо мной картина было намного прекраснее всех мужиков, вместе взятых. Насчет того, который сидел за моей спиной, я еще не совсем была уверена, но время все и всех расставляет по своим местам, без исключений. Разберемся…

Море мерцало все сильнее, слабое белое сияние набегавшей на мокрый песок воды становилось все отчетливее, бесстрастный, холодный звездный свет разгорался все ярче на черном фоне ночной темноты. Внезапно вылетевший из-за прибрежных камней Форд влетел в воду, разбрызгивая вокруг себя сверкающие, как звезды, капли воды, усиливая свечение. Его черный силуэт на серебристом фоне опустил к воде голову, с омерзением помотал ею и рванул в нашу сторону. Соблюдая приличия, он старательно отряхнулся на некотором расстоянии от нас, заполнив бешено несущимися звездными брызгами пространство вокруг себя. Подлетев к нам, уселся, молотя хвостом, и заметил:

– Не люблю море. Вода в нем соленая, даже не напиться.

– Прагматик хренов, – невозмутимо отреагировал сосредоточенный Роман.

– Что-то ты сегодня был до неприличия молчаливым, – заметила я. – И в лодке ни слова не сказал, и убежал без до свиданья…

– Я терпел, – доступно объяснил Форд. – На остальное сил не оставалось.

– Оль, – не обращая ни малейшего внимания на кобеля, поинтересовался Роман. – Тебе понравилось бы жить среди звезд?

– Это как? Летать среди них в микроскопической коробке, в такой же невыносимой, если еще не хуже, атмосфере замкнутости, как на нашем корыте?

– Нет, – пожал он плечами, – я хотел сказать, именно среди звезд?

Пожалуй, не у одной меня мозги набекрень, промелькнула в голове скептическая мысль. Хотела бы я знать, что он имеет в виду? Среди звезд могут жить только звезды, не так ли?

– Стать звездой? – неуверенно поинтересовалась я. Роман посмотрел на меня, и в его глазах отразился холодный звездный свет моря. Он согласно кивнул головой.

– Да, стать звездой…

Теоретически рассуждая, почему бы и нет? До практики мы вряд ли доживем. С другой стороны, что там есть такого в жизни звезды, чтобы мне захотелось ею быть?

– Не знаю, – с искренним недоумением ответила я.

Роман усмехнулся, взял меня за руку, и мы двинулись к лодке, сопровождаемые подпрыгивающим от удовольствия Фордом. Всю дорогу я, не отрывая глаз, вглядывалась в стены сверкающей воды, поднимаемой в темный воздух мотором. Сияние заворожило меня, и даже на судне, среди прокуренного воздуха кают-компании, среди матерной речи мужиков, оно не оставляло меня. После ужина, не обращая ни на кого внимания, стараясь передвигаться как можно медленнее, чтобы не расплескать через край наполняющие меня впечатления, я осторожно добралась до своего лежбища, взобралась на него. Холодный свет под закрытыми веками постепенно стал превращаться из белого в голубой. И, окончательно погрузившись в неизмеримые глубины внутреннего сияния, я растворилась в нем без следа…

* * *

Свет вспыхнул совершенно неожиданно и мощно, вспыхнул внутри – мгновенная, ослепляющая вспышка голубого света… и сразу же исчез. Я ойкнула. Сидишь себе спокойно, мирно рассуждаешь, как вдруг в тебе что-то такое непонятное происходит…

Я подпрыгнула от неожиданности, вылетела из нагретых, уютных объятий кресла, решительно направляясь к Расмусу, может, это он, чертов колдун, виноват в происходящем? Чертов колдун молча валялся на постели, руки за голову, нога за ногу, безразлично созерцая потолок. На мое внезапное появление он отреагировал весьма спокойно, лишь повернул голову, в его глазах промелькнул вопрос, но в конечном итоге он так ничего и не сказал. Зато я молчать была не в состоянии.

– Это ты?

– Я, – он с усмешкой пожал плечами. – Кто же еще? Или не похож?

– Не морочь мне голову, – сердито отрезала я. – Это ты натворил?

– Что с тобой случилось? А? – наконец-то заинтересовался он.

– Свет! Голубой свет внутри меня!

Он поднял брови кверху, под самую челку, вытянул губы, потом втянул.

– И сейчас?

– Нет, – кажется, я стала понемногу успокаиваться. – Сейчас нет. Он вспыхнул и погас. Я думала, это ты натворил…

– Голубой? – уточнил он, даже не думая приподниматься.

– Голубой… – напряжение, как воздух из воздушного шарика, стало выдуваться из меня.

– Жаль, – повернув глаза к потолку, равнодушно заметил Расмус. – А, может, это и к лучшему… Всему свое время.

Философ хренов! Чего это он заторможенный такой? Я собралась уйти с гордо поднятой головой, но он кротко заметил:

– Не уходи. Посиди со мной. Поговорить надо.

Сзади меня пихнуло под коленки возникшее, как всегда из ниоткуда, кресло. Я, не удержавшись, потеряла равновесие и упала в него.

– Черт тебя дери, Расмус, ну и шуточки у тебя!

– Какие есть, – невозмутимо отозвался он, – других не держим. Ты уже успокоилась?

– Почти, – я вздохнула. – Расмус, ты можешь мне объяснить, что со мной происходит?

В мои руки воткнулся голубой цветок с одуряющим запахом, тот самый, точно такой же. Голова закружилась, я застонала:

– Расмус! Мне плохо! Я ничего не понимаю… и ужасно боюсь. Я превращаюсь в эту?…

Он наконец-то соизволил встать, подошел ко мне.

– Это добрый знак. Ты близка к концу…

– Чего-о? Какому концу? – меня затрясло, давно не приходилось испытывать такого ужаса во сне. – И для кого он добрый? Для меня? Для тебя? Для чужого дяди?

– Не волнуйся ты так, – он положил на мою макушку свою ладонь, и меня слегка отпустило. – Ты подошла к концу одного пути… и началу нового…

– И что со мной теперь будет? – простонала я.

– Я же говорил тебе – не знаю. Это ты Синяя звезда… тебе и придется самой узнавать себя в новом качестве, – Расмус сел рядом на пол, поднял на меня свои мерцающие глаза. – И вообще не понимаю, чего ты так перепугалась?

– Как это чего? Я боюсь перестать быть самой собой…

– А с чего ты взяла, что с тобой случится нечто подобное?

– Но ты же сам сказал, что я становлюсь какой-то там Синей звездой?

– Но я никогда не говорил, что ты перестанешь быть самой собой, что тебе светит превратиться в некоего светящегося монстра. Ты зачем сама себя пугаешь? Адреналину не хватает? А? Так это я тебе могу устроить, только попроси. Но давай сначала сходим, пожуем немного. Что-то я устал в последнее время… и чувствую, что сил у меня становится все меньше и меньше. А впереди большая серьезная драка… в то время, как мои силы расходуются совсем на другое… И что там меня ждет, и каков будет исход сражения? Не знаю…

– Ты что, тоже боишься?

Он досадливо отмахнулся, фыркнул сердито:

– Ничего я не боюсь, не придумывай лишнего. Меня сейчас тревожит совсем другое, поэтому приходится размышлять над тем, как выкрутиться из этого сложного положения. Сложного, но не безнадежного, к счастью.

Он встал с пола, потянулся, протянул мне руку:

– Ну что, лопать пойдем?

Я бездумно поднялась, протянула ему руку. С одной стороны, мало ли какая чертовщина может человеку присниться, чего я дергаюсь? С другой… Странно все как-то… то ли неправильно, то ли… чего-то я не понимаю в происходящем. Синяя звезда… Что это такое? И спрашивать бессмысленно, он и сам не знает… или врет и знает? Что-то он знает, этот злодей, порождение моих сонных мозгов. Почему мне не снятся другие сны? Такие веселые, добрые, разноцветные, как узоры в калейдоскопе? И желательно простые, без напряга, без натуги? Конец одного пути… какого? И начало какого другого? Куда я иду и почему? Какая сила тащит меня в чертову неизвестность?

Расмус дернул меня за руку.

– Очнись, Холли, дорогая!

Вот он, источник всех моих неприятностей, вот кто во всем виноват! Как бы мне от него избавиться? И все бы осталось на своих местах, все вернулось бы на круги своя, и я снова могла бы спокойно жить дальше.

– Жить? Или умирать? – пристально посмотрев на меня, он отпустил мою руку. Зараза, он таки читает мои мысли!

– Не все, – спокойно заметил он, усаживаясь за стол. – Только те, которые высовываются у тебя из мозгов наружу.

Я села напротив и сердито уставилась в его сияющие разноцветными искрами глаза.

– Что значит жить, и что значит умирать?

Ответил он невнятно, потому что уже успел сунуть в пасть кусок чего-то съедобного:

– Прожить жизнь спокойно и умереть в никуда… Или прожить ее, как нужно, и перейти на иной уровень существования.

Тоже мне ответ!

– Какой есть, – достаточно внятно парировал он в промежутке между проглоченным и еще не засунутым в рот следующим куском.

– Если я тебя правильно поняла, для меня стать Синей звездой обозначает переход на иной уровень существования? – мрачно спросила я его. – А кто-нибудь, ответственный за происходящее со мной, поинтересовался хоть раз, нужен мне этот переход или нет?

Расмус уставился в тарелку, не глядя на меня. Он молчал, сосредоточенно и твердо, но на его лице было нарисовано упрямое торжество победителя. Что он победил? Или кого?

– Судьбу, – усмехнулся он, медленно поднимая глаза на меня. – Мою собственную судьбу.

И заодно перекорежил мою?

– С чего ты взяла? Твоя судьба осталась твоей судьбой. Разве? Что-то непохоже…

– Ты не можешь судить об этом, пока не узнаешь. Холли, девочка моя…

Это что-то новенькое, такого он мне еще не говорил.

– Мало ли чего я тебе еще не говорил… и еще не скажу. Жизнь непредсказуема. Не перебивай меня.

Да я же ни слова не говорю, молчу, как рыба!

– Тебе только кажется, – он расхохотался. – Ты постоянно перебиваешь меня, я не могу не откликаться на твои бешеные мысли. Так ничего и не съела? Может, чаю?

Чаю! Помню я, как ты меня напоил чаем в последний раз!

– Не сердись, я же тебе все объяснил… Нормального чаю. А? Ну, Холли, перестань дергаться. Сейчас мы с тобой отправимся развлекаться, а то, сдается мне, ты совсем заскучала.

Сейчас! С тобой соскучишься! Ну все, я теперь тебе устрою, чертяка, проклятый колдун, злодей, мерзавец, гад, подлец…

– А я-то, дурак, поверил, что ты меня любишь…

Сердце сжалось от боли. Я люблю тебя, дурака, только что мне с того? Ты даже не подпускаешь меня к себе, и сам не приближаешься. Да и что это за любовь, любовь во сне, спишь и любишь, пока спишь? Он ничего не ответил, не возразил. Почему? Почему ты так мучительно молчишь, Расмус?

Тягостную паузу прервал вошедший Герберт. Он поглядел на наши надутые физиономии, мгновенно оценил обстановку, с грохотом уселся за стол рядом с нами.

– Капитан! У нас проблемы!

– Какие еще проблемы? – в сердцах рявкнул Расмус.

И как только этот дядечка позволяет ему так с собой обращаться? Расмус нахмурился, бросил на меня короткий взгляд, снова обернулся к механику.

– Ну, что там еще у нас?

– Центральный компьютер завис.

– Тоже мне, проблема! Сам не можешь справиться?

– Лучше бы ты сам взглянул, – меланхолично заметил Герберт. – Вдруг он от твоих усилий пострадал?

– Сдается мне, ты просто боишься, что я съем твою драгоценную Холли. Если тебе чего от меня на самом деле нужно, говори прямым текстом.

– Сходи, посмотри компьютер, может, остынешь по дороге, – фыркнул Герберт.

Храбрый человек, как только не боится, что в нем этот горящий взгляд прожжет дырку без малейших усилий? Но Расмус поднялся и вышел. Герберт подмигнул мне.

– Достал? Или ты его?

– Оба, – облегченно рассмеялась я. – Спасибо за спасение.

– Ты что, до сих пор не поняла, что он только прикидывается великим злодеем? Он, конечно, с заворотами и изрядными завихрениями, что поделаешь, голова у него так устроена.

– Мне кажется, я его обидела…

– Брось, Холли, никто не может обидеть человека, кроме него самого, – успокоил меня Герберт. – Одумается, придет в норму.

Где я уже слышала про обиды? Расмус что-то толковал во сне? Или кто-то другой, наяву? И где я сама? Что-то мне тоже начинает казаться, что я живу совсем не во сне, а в другой реальности. Вспышка интенсивного голубого цвета скрутила меня такой болью, что я больше не могла дышать… чувствовать… существовать…

* * *

Черт, что творится? Сон рассеялся, но еще несколько мгновений я не могла вдохнуть, как будто у меня на груди сидел натуральный слон. Прорвавшийся в легкие воздух заставил пару раз вздохнуть так, как будто мне только что пришлось вынырнуть с большой глубины. Отдышавшись, я попыталась понять, что со мной происходит. Так ничего и не сообразив спросонья, мрачно рухнула с полки вниз, где обнаружила Романа, валявшегося в глубокой задумчивости. Даже мое низвержение с небес не вывело его из транса. Он даже не поглядел в мою сторону. Что это с ним?

– Что с тобой? – беспардонно поинтересовалась я, присев рядом с ним.

– Доброе утро, – он всплыл из глубин сосредоточенности, сел, протянул длинную лапу и обнял меня. – Я по тебе снова успел соскучиться.

– А о чем ты так крепко думал?

– Да так, – он поскреб затылок. – Неловко признаваться. Не хочется выглядеть в твоих глазах приземленным.

– Что же это у меня за глаза такие возвышенные? – фыркнула я. – Давай, колись, что за страшную тайну ты от меня скрываешь?

– Я обдумываю поход в баню, – расхохотался он. – Скоро последняя стоянка в цивилизованном месте, потом будет полный глушняк.

– Ну, если ты попробуешь меня не пригласить с собой, я сочту это за страшное оскорбление. Я сама мечтаю о бане, о телефоне, о…

– Можешь не продолжать, я понял, что феи не чураются простых человеческих удовольствий, – он поднялся со своей лавки. – Позвольте пригласить вас, сударыня, в баню. Как только пристанем к берегу… И если она будет работать.

– Что, и такое возможно? – со страхом спросила я.

– Фея, разве можно жить в нашей реальности, не замечая ее реалий? Конечно, и запросто. Например, баня вполне может работать только два раза в неделю, как раз вчера и послезавтра. Мы ж не в столице, голубушка.

Я вздохнула. И в самом деле, что-то я увлеклась чудесами вокруг, забыв про быт. А телефон?

– А телефон? – с тревогой спросила я.

– С этим проще, его или нет совсем, что сомнительно в столь цивилизованном месте, или его хозяйка ушла ненадолго доить корову, что предполагает наличие некоторых возможностей. Кофе хочешь?

– Неужели еще остался? – я не могла в это поверить.

– Отобрал у капитана на правах большого начальника и спрятал, специально для тебя, – он полез под подушку и предъявил мне многострадальную банку.

Я захохотала, взяла ее, чмокнула его в нос и потащилась в сторону чайника. В кают-компании тоже обсуждались виды на баню. Мне тут же предложили потереть спинку, я вежливо отказалась под предлогом, что от меня ничего не останется под их старательными руками. Кофе, сигарета… жизнь продолжается… даже в таких дурацких обстоятельствах. Гнусные намеки мгновенно прекратились, когда в дверь просунулась голова Романа.

– Оль, обсудить кое-что требуется…

Я вылезла из-за стола, расталкивая мужиков. Люди они неплохие, только временами утомительные в отдалении от семьи и иных сдерживающих факторов.

– Что ты собрался со мной обсуждать?

– Пошли на корму.

На корму так на корму. И что? По дороге выяснилось, что он без меня снова соскучился. Блин, поубивала бы всех мужиков, которые путаются у нас под ногами! Я тоже соскучилась, но когда, черт подери, мы сможем спокойно остаться наедине? На корме обсуждали виды на будущее Юрик с боцманом Геной. В планах обнаружилась великая попойка. Только этого мне еще и не хватало. Снова шум, гам, топот, пьяные излияния и признания в любви с бессмысленными глазами. Устала. Скорее бы все закончилось, скорее бы добраться до места, сделать работу. А потом домой! Я вспомнила свою уютную кухню, тишину безлюдных комнат… Пойти, что ли, Шубе поплакаться?

Но Роман решил проблему намного проще, выперев мужиков с кормы под предлогом, что нам до зарезу необходимо обсудить планы предстоящей работы. Мужики, понимающе ухмыляясь, отчалили прочь, оставив нас в покое. Я поуспокоилась, села на скамейку, закурила. Роман устроился рядом на лодочной корме. У меня возникло ощущение, что он в некотором затруднении, и оно меня не обмануло. Роман поскреб свалявшийся затылок и с сомнением в голосе предложил:

– Оль, слушай… может, нам перебраться на ночь в гостиницу? Мужики водку будут жрать, мы поболтаем спокойно… и хотя бы одну ночь проведем вместе…

Возможно, Наташка права, и моторные навыки не забываются… но мне все равно было как-то не по себе. Впрочем, я кивнула головой… потому что язык не поворачивался… и ни слова я выговорить не смогла… Роман покачал головой почти с осуждением.

– Тебе не нравится моя идея? Глядя на твое лицо, можно решить, что ты жуешь лимон. Если не хочешь, так и скажи.

Хотеть-то я хотела, но боялась, боялась того, что будет потом, потом, когда мы вернемся домой…

– Оля, – Роман взял меня за руку. – Оль, ты боишься меня? Или себя?

– Не знаю, – еле ворочая непослушным языком, выговорила я.

Даже внутренний язык перестал шевелиться. Чего я, в самом деле, так перепугалась, кажется, не маленькая уже? И ведь хотела, а как только дошло до дела, меня перекосило. Смешно!

Я рассмеялась:

– Не смотри на меня такими испуганными глазами, Рома. Не боюсь я тебя, только себя боюсь. А уж с этим у меня, наверное, получится справиться. Если не смогу, ты мне поможешь. Договорились?

Он поднял брови кверху, склонил голову набок.

– Куда деваться бедному влюбленному? Договорились.

Пару томительных часов до швартовки я провалялась в кубрике, пытаясь понять, как можно писать, переводить и печатать настолько скучные книги, да еще и называть их фантастикой. Бред, так бы и назвали, по крайней мере читатель бы знал, к чему быть готовым. Литературные вкусы человечества настолько разнообразны, даже на явный бред можно найти спрос, только по мне, живется легче, когда все названо своими истинными именами.

Эк меня разобрало в волнительных-то обстоятельствах, мне оставалось только посмеяться над собой. Не плакать же, хотя иногда хочется… и именно сейчас хочется. Снова топот, шум и гам над головой, только сегодня они явно превышают привычную интенсивность. Судно брякнулось бортом в причал, слегка отошло, снова брякнулось. Шум достиг апогея и смолк.

Роман просунул голову в кубрик:

– Мы прибыли. Идем? Собирайся. На улице ветер, оденься потеплее.

Я перекинула через плечо теплой куртки сумку с барахлом и отчасти обреченно поперлась навстречу великим свершениям своей судьбы. Кто сказал, что мы строим свою судьбу сами? Я ведь и пальцем не пошевелила, чтобы изменить в своей хоть что-нибудь, просто не сопротивлялась ее телодвижениям. И сейчас не особенно упираюсь. Или от способа свершения своей судьбы ничего не зависит?

Погода была, мягко выражаясь, так себе. Дождя не было, но низкие серые тучи были способны на любую подлость. Нам с Романом здорово задувало в спину, подталкивая в сторону благ цивилизации. Подгоняемые ветром с моря и неискоренимым стремлением к комфорту, мы быстро шагали по мокрым остаткам асфальта на середине улицы. Роман, повертев головой на очередном перекрестке, вспомнил, в какой стороне почта, и оказался прав.

Кирпичное одноэтажное строение, промороженное бестолковым человеческим рвением, полагающим, что батареи центрального отопления есть современная вершина достижений человека по борьбе с северным холодом, поэтому на печки нужно срочно плюнуть и забыть про них. В холодных внутренностях помещения между нами и замотанной в теплый платок увесистой тетенькой обнаружился барьер, на котором стояло то, к чему я так стремилась – телефонный аппарат.

Роман оставил меня, пообещав вернуться через час, и умчался обстряпывать другие дела, вроде выяснения режима работы местной бани. Наедине с сердитой неразговорчивой теткой я просидела почти полчаса, пока нас соединили. Обстоятельства сложились в высшей степени удачно, Наташка оказалась дома.

– Привет! – вздохнула я, чувствуя себя виноватой по всем статьям.

– Ты где пропадаешь, почему не звонишь? – я позавидовала Натальиной энергии. – Меня твои сыновья совсем достали, ты им какую-то сумятицу написала, они так и не поняли, куда тебя унесло!

– Во-первых, где я тебе посреди моря телефон возьму? – предприняла я слабую попытку отразить нападение. – Во-вторых, ты им объяснила?

– А что мне еще оставалось делать? Я им вполне доступно растолковала, что их мамаша совсем рехнулась.

– Ты серьезно? – усмехнулась я. – И как они отреагировали?

– Нормально, успокоились. По-моему, они давно смирились, что у их мамочки с головой не совсем в порядке, – строго заметила Наталья. – Я таскаюсь твои цветочки поливать, но они все равно без тебя дохнут чего-то. А как моя кофта, все разговаривает?

– Не твоя, а моя. Куда она денется, говорит, когда рядом никого нет. Нет, еще при Романе позволяет себе трепаться.

– Значит, его зовут Роман, – мечтательно произнесла Наталья. – Ага, так я и знала, что все не так уж и плохо. Ты ведь говорила, что он заика и с ним невозможно разговаривать. А все остальное, значит, возможно?

Вот зараза, все ведь помнит! Нет, надо срочно прекращать лишнее трепать про себя. Почему чужие тайны я храню под семью замками, а свои вываливаю на окружающих в мельчайших подробностях?

– Он по неизвестной причине по дороге перестал заикаться, – не рассказывать же мне про эльфа, встреченного нами в лесу, тут-то она мне и приклеит диагноз навечно.

– Да ты что! – охнула она. – Что с людьми любовь вытворяет! А ты чего-нибудь перестала по дороге?

– Что-то я тебя не понимаю, – заметила я. – Что это ты такое имеешь в виду, небось неприличное что?

– А как же! – трубка затряслась у меня в руках от ее хохота.

– Или до сих пор стоишь насмерть?

– Чтоб тебя! – рассердилась я. – Какое твое дело?

– Я должна быть в курсе, – уверенно фыркнула Наташка.

– Иначе что мне говорить твоим усатым детям, когда какой-нибудь лихой джигит увезет тебя на белом коне прямо к счастью?

– Додуматься до такого, это же надо, – не то, чтобы мне нравилась такая перспектива, но идея была неплоха.

– С тобой можно и не до такого додуматься, при минимуме-то информации, – продолжила Наташка. – Поседеешь с тобой на старости лет!

– Иди ты в баню! – посоветовала ей я. – Ты и так уже лет десять как седая, так что нечего прибедняться.

– Сама иди! – захохотала Наталья.

– Я как раз туда и направляюсь, – гордо парировала я. – В следующий раз позвоню не раньше, чем через пару недель, так что не психуй. И детям передай, что все в порядке, пусть не волнуются.

– Ладно, – теплым голосом отозвалась Наталья. – Пусть у тебя все будет хорошо. И я тогда буду счастлива. Пока!

– Пока. Я бы тоже не отказалась стать счастливой.

– Да кто тебе мешает, мымра? Иди уж… в баню… и становись счастливой…

Наташка бросила трубку, я посидела минут пять в раздумьях. Попыталась вспомнить, что в спешке детям написала. А хрен его знает, не помню. Может, действительно сумбурно получилось… Ничего, переживут, они уже взрослые, что им до мамочкиной крыши? У них свои проблемы, намного актуальнее моих по молодости лет и активности гормонов.

Вручив тетеньке деньги за телефон, которые она с удовольствием взяла, я попыталась вручить ей и свою благодарность заодно. Но она ей на фиг была не нужна, тетка буркнула что-то нечленораздельное, и я выкатилась от греха подальше на улицу. Там было если и не теплей, чем внутри, то по крайней мере душевнее. Я закурила, скосив глаза на нос, наливающийся от холода красным цветом. Все-таки хочется быть красивой, а сволочной нос сводит на нет все мои попытки, особенно зимой. Я даже губы не могу помадой намазать, потому что полагаю, что губы и нос, окрашенные примерно с одинаковой интенсивностью, отнюдь не украшают женщину.

Из-за ближайшей деревяшки, которую хотелось квалифицировать как амбар, хотя я в жизни амбаров не видела, только предполагала, что это такое, вывернул Роман. Он шел, сунув одну руку в карман, ссутулившись, размахивая свободной рукой, раскачиваясь на ходу. Его длинный нос был устремлен в землю, как у собаки, идущей по следу. Длинные волосы раскачивались в такт расслабленной походке.

Я уставилась на него, не в силах отвести глаза, я где-то видела что-то подобное. Точно! Но где? Где я могла его раньше видеть? В институте? Что-то сомнительно, не припомню никак… Тогда где? Чего я дергаюсь с моими-то привычками забывать на ходу все, что меня непосредственно не касается? Значит, видела, могла и запомнить нечаянно…

Роман улыбнулся мне:

– О чем ты так напряженно задумалась? Могу тебя обрадовать, баня работает. Мало того, цивилизация достигла здесь таких высот, что в ней есть два отделения, мужское и женское.

– А что, разве бывает по-другому? – по-дурацки удивилась я.

– Ну, Оль, ты что, раньше в такую глушь не забиралась? В некоторых забытых богом местах до сих пор есть бани намного проще местной.

– Неужели аборигенам приходится мыться вместе?

– Зачем? – Роман с сожалением посмотрел на меня. – По очереди… Хотя не исключено, что им понравилось бы мыться вместе. Ладно, пошли, время уходит, а баня работает только до обеда.

– Почему?

– Оля, ты удивляешь меня своей наивностью, – фыркнул Роман. – Где они столько грязного народа наберут, чтобы работать целый день? Тут у каждого второго есть своя банька, где они могут мыться хоть вместе, хоть по очереди, кому как хочется.

Я устыдилась. С легкостью рассуждаю о происходящем за пределами существующей Вселенной, а о том, что творится под носом, ничего не знаю. Мне стало грустно, но ненадолго, хватило только до дверей длинного деревянного здания бани. Пар, вылетевший из открытой перед моим носом двери, чувствительно шибанул в нос запахом немытых человеческих тел. Отказавшись от заботливо предложенного мне мятого веника, побрела в женское отделение.

Деревянные скамейки со спинками были загромождены бельем, раздевающимися немытыми бледнотелыми тетками и отфыркивающимися красномордыми мытыми тетками.

Я скинула с себя одежонку, рванув в… как это у них называется? Помоечное? Нет, кажется, все-таки моечное отделение. Лавки, пар из кранов с горячей водой, пар из парилки. Отыскав среди клубов пара и голых мыльных теток свободный тазик, занялась собой, окружающая атмосфера мне больше не мешала. Бездумно соскребая с себя грязь, я почувствовала странное единение с этой намыленной толпой, безудержно радующейся жизни среди замызганных досок, закопченных стен и скользкого пола. И все-таки подобные радости жизни немного не по мне, я предпочитаю поваляться в ванне, одна, в тишине, можно в компании с книжкой.

Вылив на себя очередной таз горячей воды, почувствовала, что мне, кажется, не по себе. Кое-как доковыляв до своего места в раздевалке, рухнула на него… Дикая боль скрутила меня, разгораясь в животе, в глазах поплыли синие искры, и последнее, что я запомнила, теряя сознание – сострадательные, еще бледные и уже красные лица теток, глядящие на меня сверху вниз, с безмерной высоты…

* * *

Задыхаясь, я рывками выплывала из глубин голубого, временами становившегося синим, сияния. Невыносимая боль скручивала тело судорогами, меня разрывало изнутри, казалось, еще немного – и я разлечусь на части, растаскиваемая в стороны страшной силой, стремящейся вырваться наружу. Да, всего ничего, и от меня ничего не останется, все сгорит в нестерпимых страданиях тела. В какое-то мгновение боль вздохнула и начала отступать, медленно оставляя меня. Я открыла глаза… Надо мной склонился Расмус, он держал мою руку в своей. Наши кольца соприкасались, и я почувствовала, почти увидела, как моя боль вытекает через мое кольцо в кольцо Расмуса.

– Полегчало? – тихо спросил он.

Я моргнула, не в силах не то чтобы произнести слово, я не могла даже представить себе, что могу пошевелиться. Он сосредоточенно кивнул головой сам себе, звонко щелкнул пальцами. Мое тело поднялось с пола, где оно располагалось, и плавно поплыло. Я покорно закрыла глаза, ощущая движение воздуха на мокром лице. Наконец моя спина обрела опору, значит, я в своей постели.

– Расмус, почему мне так больно? – простонала я.

– Трансформация личности всегда болезненна, – он вытянул губы. – Холли, дорогая, потерпи, осталось немного.

– Но я не хочу, – слезы потекли сами собой, но плакала не я, плакало мое измученное тело. – Я не хочу становиться Синей звездой, если это так больно…

– Было бы легко – согласилась бы? А? – фыркнул Расмус. – Но теперь тебе некуда деться… остается только терпеть. Как ты думаешь, страдает ли тело куколки, разрываемое изнутри рвущейся на свободу бабочкой?

Я вздохнула. Какая бабочка рвется из меня на волю, заставляя так мучительно страдать? Расмус погладил мою руку.

– Мы с тобой отправляемся в дорогу в поисках дополнительных сил.

Я жалобно пискнула:

– Сейчас? Но я не могу… сил совсем нет…

– Они тебе и не понадобятся, я понесу тебя. Мы отправляемся с тобой за звездной пылью, она пригодится нам обоим. Мне нужны силы и для себя, и для твоей поддержки. И тебе лишняя энергия пойдет на пользу. Закрой глаза.

Я послушно закрыла глаза, почувствовала, как Расмус крепко схватил меня за руку… и мы провалились куда-то… С закрытыми глазами я падала, падала и падала вслед за ним, время остановилось, осталось только падение. Иногда движение закручивало нас, и наш отвесный путь превращался в спираль, от поворотов которой кружилась голова, но не тягостно, скорее, как в бешеном кружении танца. Мне не хотелось открывать глаза, нет, мое желание здесь было ни при чем, во мне действительно не было сил даже на то, чтобы поднять веки.

Падение с закрытыми глазами создавало ощущение, что я падаю не в каком-то неизмеримом пространстве, что я проваливаюсь в свою собственную глубину внутри себя, и только рука Расмуса снаружи, по-прежнему крепко вцепившаяся в мои пальцы, убеждала в том, что мои чувства меня обманывают. Невнятные поначалу мысли зашевелились, откуда у них и силы появились? Сама я по-прежнему чувствовала себя без сил… нет, уже не так… что-то во мне изменилось. Может, пора открывать глаза, спросила меня одна, особенно воспрянувшая духом мысль?

Нет, ни за что… Блаженное ощущение все ускорявшегося падения, беспрепятственного, беспредельного, освобождавшего тебя от ответственности за себя, за свое тело, за происходящее вокруг… Падать и падать, полностью отдаваясь движению, растворяясь в нем без остатка…

– Ты поосторожнее со своими желаниями, – предупредил меня голос Расмуса. – А то растворишься без остатка, с чем я останусь тогда?

Я засмеялась. Вот эгоист, только о себе и беспокоится…

– Как всякий нормальный эгоист, я забочусь в первую очередь о тебе, потому что без тебя мне будет плохо. Открой глаза, Холли, открой, не пожалеешь!

Через силу преодолевая нежелание, я слегка раздвинула веки… и резко распахнула глаза – мы падали среди звезд! Они сияли вокруг нас, чистые и яркие, не мерцая, равномерно излучая ровный свет. Звезды были разной величины, разного цвета, местами они были одинокими, местами сбивались в созвездия. Только продолжавшееся ощущение падения вниз мешало думать, что это не мы падаем, а звезды летят мимо нас, двигаясь по своему пути, в то время как мы в восхищении провожаем их взглядом. Или нет, я в восхищении провожаю их… А Расмус? Не знаю, надо бы посмотреть на его выражение лица. Он опередил меня, повернув ко мне свое лицо.

– Конечно же, я восхищен. Но еще более я восхищаюсь тобой, моя дорогая!

Я уставилась в его лицо, не в силах оторвать от него взгляд. Оно было покрыто мельчайшей золотой пылью, его ресницы стали золотыми, волосы тоже, а глаза сияли золотистым звездным светом.

Я ахнула:

– Расмус! Что это?

– Звездная пыль, Холли, обыкновенная звездная пыль! Ты прекрасна! Жаль, что ты не видишь себя, тебе бы понравилось.

Я потянула его за руку, чтобы приблизиться к нему и заглянуть в его глаза вместо зеркала. В черноте его зрачка, окруженного золотым сиянием, я увидела себя, маленькую, невыносимо сверкающую золотой пыльцой. Мои ресницы, как и у Расмуса, стали золотыми, и волосы тоже. Я так понравилась себе, что не могла заставить себя оторваться от его глаз.

– А может, не только потому? – хитро прищурив глаза, поинтересовался Расмус. – Может, тебе мои глаза тоже нравятся?

Ну почему, почему это только во сне? Расмус, почему? Я хочу видеть твои золотые глаза наяву! Какую цену я могу заплатить, Расмус, чтобы остаться с тобой навсегда? Я согласна на любую…

– Пора возвращаться, – сухо и бесчувственно заметил Расмус.

Что это с ним? Я попыталась заглянуть в его лицо, но он отвернулся. Резко перевернувшись в пространстве, он потащил меня за собой вверх, как птица, волокущая за собой бесполезное сломанное крыло. Теперь мы не падали, а стремились ввысь, только я не могла понять, где здесь, среди звезд, верх, где низ, и чем я могла расстроить Расмуса. Вскоре стало понятно, что мы вовсе и не летим вверх, а снова падаем вниз, только в обратную сторону, как песок в перевернутых песочных часах. Как мы можем лететь в открытом космосе, чем мы дышим? Нашла чему удивляться во сне…

Отчего он рассердился? Может, ему вовсе и не нужно, чтобы я была с ним рядом? До сих пор мне казалось, что я нужна ему. Или он боится этого? Вроде до сих пор не было похоже. Нет, иногда что-то такое проскакивало… Чего-то он боится, но чего? Я так и не знаю… Что-то идет не так? Чему я, собственно, удивляюсь, из-за чего переживаю? Из-за того, что персонаж моего сна скорчил кривую рожу? Я проснусь, его не будет рядом, и у меня не будет причин для переживаний. Только все равно жалко и больно расставаться с ним… Голубое сияние возникло во мне, заливая мое сознание своим мертвенным светом.

– Холли, терпи! Терпи, мы должны добраться до корабля! Еще немного, умоляю тебя…

Цепляясь остатками сознания за его последний край, я понимала, что мне немного осталось, совсем чуть-чуть, после чего я безвозвратно сорвусь туда, в жадно засасывающий меня голубой, невыносимо яркий свет… И я сорвалась, не в силах противостоять его мучительному влечению…

В себя меня вернул мерзкий резкий запах аммиака… Нашатырный спирт, излюбленное за безотказность банное средство, шибанул мне в нос, и сознание, без спросу ускользнувшее от меня, резво вернулось на место. Сострадательные тетки, печально вздыхая о хилом здоровье городских, помогли мне одеться и под присмотром обширной банщицы в почти белом халате выставили на свежий воздух. Там я обнаружила Романа, нервно меряющего ногами пространство в два шага направо и два шага налево перед входом в баню.

Увидев меня, бережно выволакиваемую на улицу, он кинулся навстречу, подхватил под руку:

– Ох, Оля, ты перепугала всю баню, а не только меня. Все уже в курсе, все на ушах… Чего я только не наслушался о здоровье некоторых, которых дальше ванны выпускать нельзя!

Я слабо улыбнулась:

– Бывает… Прости, пожалуйста, сама не ожидала ничего подобного…

– Не расстраивайся, раз обошлось, значит, все в порядке. Гостиница рядом, так что, в случае чего, я тебя просто донесу. И вообще, я бутылку шампанского купил, хотел отпраздновать наше освобождение от всех, и на тебе… не успел оглянуться, а ты уже в обмороке!

– Подумаешь, – я настолько отдышалась, что была в состоянии гордо заявить: – Обморок – вовсе не повод лишать меня заслуженного шампанского. И вообще, я зверски есть хочу.

– О, черт! Я и не сообразил, что ты с утра, кроме кофе, ничего в рот не брала. Что за дурацкие у тебя привычки? Вот в обмороки и падаешь, – Роман задумчиво дернул себя за нос. – Пойдем искать столовку или проще купить чего-нибудь в магазине?

– Мне уже все равно, попадись сейчас хоть сырой слон, съела бы без раздумий. А в обморок я всего второй раз за жизнь падаю, так что нечего меня незаслуженно терроризировать.

– Больше не буду, – рассеянно откликнулся Роман. – Давай я тебя отведу в гостиницу, а потом сгоняю в магазин? Как ты на это смотришь?

– Нормально, если ты быстро… Иначе я начну есть самое себя за неимением чего другого под рукой, – бессовестно декларировала я свои намерения.

– Ну, ты даешь, – Роман заржал. – Видишь, магазин на дороге? Мы сейчас отправимся туда вместе, я заодно начну изучать твои вкусы. Насчет кофе и сигарет я уже знаю, а про остальное – ничегошеньки.

– Вряд ли выбор на местных прилавках позволит тебе досконально изучить мои вкусы, – проворчала я. – Знаю я эти магазины…

– Ничего еще не потеряно, – Роман улыбнулся, открывая передо мной скрипучую дверь. – Вся жизнь впереди.

После довольно длительного совещания, в котором принимала активное участие скучавшая без дела продавщица, мы запаслись едой, которая далеко не отражала мои пищевые пристрастия. Но я позволяю себе быть разборчивой в еде только дома, поэтому мои вкусы в настоящий момент оставались именно там, а здесь присутствовал лишь зверский аппетит.

В гостинице Роман открыл две располагавшиеся рядом двери:

– Где будем устраиваться, у тебя или у меня?

– А что, есть какая-нибудь разница? – полюбопытствовала я, поочередно засовывая нос в оба номера.

Никакой абсолютно, разве что мебель стояла в диаметрально противоположных по отношению друг к другу местах. Поэтому я решила направиться в правый, в котором кровать стояла у левой стены, что придавало ему, на мой взгляд, некую завершенность. Роман свалил сумки с барахлом и пакет с едой на стол, сходил в соседний номер, приволок оттуда кресло и стакан. После чего мы заперли дверь на ключ и напрочь забыли про существование мира вокруг нас.

С размаху усевшись в кресло, накрытое застиранной тряпочкой, я взвыла. Кресло, тоже мне! Приподняв тряпочку, я обнаружила под ней просиженную до самого основания доску и никаких следов поролона или чего там должно было служить моему комфорту? Изрядная маскировка, вздохнула я. Но стремление к удобствам не оставляло меня, видимо, под вредным влиянием бани и других достижений человеческой мысли, до которых я сегодня дорвалась в этом медвежьем углу. Поэтому пришлось уступить движениям размякшего организма, уложив под себя куртку. Вот теперь хорошо, просто отлично!

Что там в нашей дальнейшей программе? Роман сосредоточенно занимался устройством высокохудожественного натюрморта на письменном столе. Интересно, почему в гостиницах ставят письменные столы, как будто кто-то что-то на них пишет? Водку обычно на них пьют, и не более того. А некоторые даже шампанское. Сил нет больше терпеть, сейчас помру с голоду! Я стащила со стола банан, он как-то незаметно исчез, я попыталась схватить второй, но Роман не дал:

– Я уже понял, – мрачно сообщил он, протягивая мне бутерброд, – что у тебя без присмотра развились безобразные привычки. Как ты еще язву не нажила, при таком безжалостном отношении к желудку?

Я жизнерадостно пожала плечами:

– Сама удивляюсь, но вряд ли ему светит в ближайшее будущее регламентированное питание. Осталось, в общем, не так уж много, как-нибудь мы с ним дотянем до конца. Видно, крепкий попался.

– Хм, – по-моему, он с сомнением воспринял мое заявление.

Во всяком случае, внимательно проследив за судьбой первого бутерброда, он незамедлительно всунул мне второй. Видимо, решив, что на этом можно пока остановиться, он разлил по занюханным гостиничным стаканам шампанское. Я взяла стакан в руку, протянула его Роману, как вдруг глаза наткнулись на кольцо, сидевшее на его мизинце. Меня насквозь проткнуло чувство, что все уже давным-давно было взвешено и измерено…

Я охнула, Роман наморщил брови, пытаясь понять, чего это меня вдруг разобрало. Проследив за моим взглядом, он усмехнулся:

– Это твое кольцо сидит на моем пальце. А на твоем, соответственно, мое.

– И что это, собственно, обозначает? – черные подозрения начали всплывать из бездумных глубин моей безалаберной головы.

Роман с глухим стуком воткнул свой стакан в мой:

– Оль, я давно тебя люблю. С год назад приходил к Ивану и заметил, как ты неслась по коридору навстречу мне, глядя в пространство. Я остановился, подождал, пока ты подойдешь поближе. Меня поразило выражение твоего лица… Твое здоровье!

Он посмотрел в свой стакан, мгновение подумал, потом рывком опрокинул его в себя:

– Мне показалось, что выражение твоего лица можно истолковать, как постоянное ожидание чуда, готовность к встрече с ним. У тебя было лицо ребенка, стоящего перед новогодней елкой…

С грохотом поставив стакан на стол, он продолжил:

– И тогда я понял, что ты мне нужна…

– Вы что, на пару с Ванькой спровоцировали мое участие в экспедиции? – я собралась рассердиться.

Роман потряс головой:

– Обычный случай… или необычный. А Иван ничего не знает.

Пожалуй, Ванька и в самом деле ничего не знает, врать он не умеет, тем более виртуозно, это точно, я ведь его знаю, как облупленного. Тогда я передумала сердиться, но мне все-таки было не по себе. Живешь себе, живешь, а вокруг тебя жизнь делает непонятные пассы, не собираясь извещать тебя о своих намерениях.

Я тоже заглянула в свой стакан, тоже подумала и выхлебала его единым духом, как воду. Напряженная попытка осмыслить происходящее оказалась совершенно безрезультатной, поэтому я рефлекторно схватилась за сигарету. Поскольку и сигарета отказалась мне помочь, я выскочила из кресла, взволнованно забегав взад-вперед по трем квадратным метрам свободного от мебели пространства пола.

– Оль, – весело спросил Роман, заинтересованно наблюдая за моими метаниями, – ты можешь мне сказать, что из сказанного мной вышибло тебя из колеи?

– Ничего, – я остановилась.

– Тогда что?

– Что, что! – буркнула я. – Я всегда думала, что живу своей собственной жизнью, а оказывается, что кроме меня в ней присутствуют другие, о которых я не имею ни малейшего понятия…

– До поры, до времени, – пожал плечами Роман, вытянув руку, поймал меня, чтобы водрузить на прежнее место. – Это нормально, по-моему.

Я повозилась в кресле, чертова куртка подо мной сбилась. Закончив очередной этап комфортабельного устройства измученного открытиями организма, я продолжила свои жалобы:

– А я давно живу, сама не зная того, в другой, чужой жизни…

– Уже не чужой, – спокойно констатировал Роман, протягивая руку к бутылке. – Наши судьбы соединились, и я намерен сделать все, чтобы они никогда не разошлись. Ты не против такого сценария?

Разглядывая бурно рвущиеся на свободу пузырьки шампанского, я суматошно размышляла, дурища такая, нашла время для размышлений. Мне стало смешно:

– Ром, неужели против судьбы не попрешь?

Он прищурил глаза, его улыбка стала хитрющей:

– А зачем? Чем тебе не нравится такая судьба? Я-то тебе вроде нравлюсь?

Пришлось покаяться… Не с первого взгляда, конечно, а со второго… Но, если хорошо подумать… то, может, и сразу, с первого… Кто знает, да и какое это сейчас имеет значение? Я, медленно прислушиваясь к шипению в горле, опорожнила свой стакан. После этого неуклюже выбралась из неуютного кресла, обошла Романа в его кресле, обняла его сзади и уткнулась носом в его волосы. Он протянул свою длинную лапу, положил ее мне на голову, тихо перебирая мои волосы. Потом он потянул меня за шею, и мне пришлось плюхнуться ему на колени.

Больше мы не сказали друг другу ни слова, потому что сначала мы целовались, а затем пузырьки шампанского в моей голове обрели самостоятельное существование. Лопаясь, они превращались в маленькие звезды, сначала белого цвета, постепенно переходящего в голубой, а последние были совсем синими, ослепительно-синими, они не исчезали, их становилось все больше и больше, они сверкали и переливались, заполняя меня своим сиянием полностью, с головы до ног. И больше я ничего не помнила… потому что меня больше не было…

* * *

Синева довольно быстро, на этот раз безболезненно рассеялась, слабый свет осветил помещение с глухими стенами. Каюта, но не моя и не Расмуса, хотя сам он здесь. Я стою за его спиной перед изломанной зигзагом зеркальной стеной. Ее поверхность абсолютно черная, угасшая, отчего зеркала кажутся мертвыми. Зрелище для очень крепких нервов… Мне что, давно страшных снов не снилось?

– Так не бывает, – мне стало не по себе от столь тяжкого зрелища. – Разве зеркало может быть таким пустым… и неживым?

– Оно не пустое, – нараспев возразил Расмус, – и оно живое…

– Но оно совсем темное… и ничего не отражает, – настаивала я.

Нашла из-за чего заводиться в страшном сне, чего я, собственно, хочу от кошмара? Песен с плясками?

– Это зеркало спит, – протянул он. – Или с ним происходит нечто другое, чего я не могу описать и понять, поэтому мне проще считать, что оно спит.

Расмус протянул руку и слегка прикоснулся кончиками пальцев к холодной безжизненной поверхности. В глубине зеркал появились беспорядочные отсветы, как у человека, бессмысленно моргающего еще не проснувшимися глазами. Похоже, очень похоже, что они действительно спали… Еще несколько секунд, и зеркала широко распахнули свои глаза. В них отразилось синее небо над зеленой землей.

Белая птица спустилась на землю, она продолжала движение по земле, плавно размахивая крыльями, я не заметила момент, когда оказалось, что у нее четыре ноги. Они начали удлиняться, крылья на очередном взмахе исчезли, и вот уже в следующей плоскости зеркала белая лошадь несется по земле, длинный хвост стелется за ней следом, развевающаяся длинная грива усиливает ощущение ее скорости.

Но вот лошадь становится черной, на очередном изломе стекла начинает уменьшаться в размерах. Теперь по земле мчится черная собака, несется огромными скачками, они становятся все длиннее, наконец, последний прыжок отрывает ее от земли, поднимает в воздух… и в следующем зеркале стремительно мчится уже черная птица. И я начинаю думать, что сейчас, вот-вот вылетев за следующую грань, она снова станет белой, опустится и цикл замкнется, все снова пойдет по кругу…

Но все оказалось намного проще. Птица действительно стала белой, и она вылетела за зеркальный край, вот только ее крылья сухо зашумели над нашими головами… Нет, похоже, кошмар прекратился.

Расмус улыбнулся ей:

– Привет, давно не виделись!

– Скажешь тоже, – свистнуло над ухом. – Шуточки у тебя… Ты кто?

Она что, ко мне обращается? Похоже, именно так.

– Холли, – застенчиво представилась я.

– Холли? – она задумчиво наклонила голову набок. – А что это значит?

Хотела бы я сама знать, что это значит!

– Хм… Это мое имя…

– Расмус, почему она говорит неправду? – длинный клюв возмущенно щелкнул. – Она непохожа на свое имя!

– Ш-ш-ш… Не шуми… Непохожа, да… Ну и что?

– Мне не нравится, когда название не отражает сущности. Ты сам-то понимаешь, что она собой представляет?

– Еще бы.

– А она знает?

– Еще нет, но скоро узнает…

– А, ну тогда ладно, я потерплю… – птица, показалось, потеряла ко мне всякий интерес.

Зато я страстно захотела узнать, с кем имею дело:

– Ты там живешь, в зеркале?

Скептический взгляд с ног до головы и ехидный смешок в ответ. Приснится же такое! Черта с два, я от тебя все равно не отстану:

– А кто ты?

– Какая разница? Разве оттого, что ты узнаешь, как меня называют или как я себя зову, для тебя что-нибудь изменится?

– Наверное…

– Сомневаюсь, – ворчливо буркнула она. – Расмус, она еще не совсем?…

– Да! – сердито рыкнул Расмус. – Поэтому отстань от нее и будь поосторожней. Если ты мне повредишь, я тебе башку откручу!

– Даже так? Цена настолько высока?

– Намного выше! Понял?

– Да что там, – пернатые интонации смягчились, – понял, не дурак, не волнуйся, все в порядке, все олл…

– Заткнись, – велел Расмус разбушевавшемуся болтуну. – Я тебя не за этим позвал.

– Тогда, будь любезен познакомь меня с обстоятельствами. Изменились они с последней встречи?

– Незначительно, – голос Расмуса был сух и недоволен. – Пошли за стол, чаю попьем, что ли… Холли, можешь называть этого деятеля Генри.

– Расмус, – прошептала я, – а он кто? Или что?

– Ты кого видишь перед собой?

– Большого белого попугая…

– Значит, сейчас он попугай…

– Объяснил! – рассердилась я. – А кем он был перед этим?

– А черт его знает, я в орнитологии не силен, – Расмус озадаченно поскреб затылок. – Может, альбатросом?…

– А кто он вообще?

– Холли, дорогая моя! Отстань от меня! Он тот, кого ты видишь в данный момент, и не более того! Все остальное непринципиально!

– Это смотря для кого, – прошипела я сердито. – И как мне тебя понимать?

– А никак, – примиряющим тоном заключил Расмус. – Никак не понимай. Зови его Генри, вне зависимости от того, как он выглядит.

– Это что, – мои глаза собрались погулять снаружи, им стало тесно от соседства с распухшими в натужной умственной деятельности мозгами, – это что, тот самый белый конь?…

– Да, – утомленно вздохнул Расмус, – да. И пошли пить чай, наконец.

И чего я к нему цепляюсь? Как будто мне не снилось непонятных снов… одним больше, одним меньше… так даже интереснее.

Мы устроились в кают-компании. Расмус с одной стороны стола, я напротив, а этот Генри или кто он там был на самом деле, уселся на краю стола между нами. Расмус, видимо, пребывал в глубокой задумчивости, потому что чай стал заваривать общепринятым человеческим способом. Сначала он вытащил из воздуха заварной чайник, банку с заваркой, потом ругнулся, извлек оттуда же большой чайник, поставил его греться. Немного подумав, расставил на столе чашки, небрежно тряхнув кистями рук, заставил появиться на белой скатерти множество вазочек и мисочек со всякими чайными сладостями.

Довольный Генри, отчаянно напоминая обычную курицу, забегал по столу, кудахтая от возбуждения и поглядывая, где что лежит. Обнаружив в одной посудине горсть орехов, он издал удовлетворенный стон, прыгая на одной лапе, приволок за собой миску к своему месту и, разве что не урча, начал вытаскивать орехи по одному и сладострастно их разгрызать. Расмус, не обращая на происходящее ни малейшего внимания, методично занимался чаем. Я молча сидела, наблюдая за обоими.

Ожидание закончилось, Расмус разлил чай. Генри, сидя на столе, аккуратно взял чашку лапой, поднес ее к клюву и начал отчаянно дуть на чай так, что брызги разлетались в разные стороны. Сноб хренов, подумала я, семантика для него важнее правил поведения за столом… Впрочем, пока дождь из чая капал на расстоянии, меня это мало касалось. Выхлебав свою чашку, Генри осторожно поставил ее на стол, взял освободившейся лапой салфетку и церемонно вытер клюв.

И тут я не выдержала, меня прорвало, я бессовестно расхохоталась. Расмус с удовольствием посмотрел на меня. Генри, продувная бестия, с хитрецой в глазах просипел:

– Ну и замечательно, я рад, что ты смеешься. А то бегал тут какой-то синий чулок с выпученными наружу мозгами… Избыток мыслей может только повредить в путешествиях по…

– Генри, – предостерегающе заметил Расмус. – Может, тебе лучше стать рыбой?

– Я удручен, – заявил попугай. – Совсем не хотел тебя расстраивать. Ты успокоишься, если я, в качестве выхода из положения, просто проглочу язык?

Расмус захохотал:

– Генри, тогда положение станет безвыходным. Как же мы с тобой будем обсуждать наши дела? А?

– Да, – Генри важно выпятил грудь. – Ты прав, об этом я и не подумал. Тогда я проглочу его отчасти, например, только наполовину. Согласен?

– Друг мой, – глаза Расмуса стали ехидными, – я начинаю подозревать, что ты устроил этот концерт ради прекрасных глаз одной нашей общей знакомой…

– Ну и что? – Генри возмущенно потряс хохолком из перьев. – Что плохого в том, что я рассмешил утомленную тобой до синего цвета несчастную даму? У тебя нет оснований для возмущения! Ни-ка-ких!

– Согласен, – фыркнул Расмус. – Холли, тебе понравилось выступление этого шута?

Я молча кивнула, у меня от смеха устали щеки. Мои последние сны были натужно серьезными, полными разнообразных душевных и телесных страданий. Давненько я так не веселилась, в самом деле. Хороший сон, может быть, кошмары закончились? Стоило вспоминать об этом… потому что они не замедлили появиться. Глаза Генри загорелись синим цветом, глаза Расмуса светились синими прожекторами, в моей чашке открылось синее сияние… Я зажмурилась от неожиданно подступившего к горлу страха. Но вместо привычной темноты в глазах бесновался нестерпимый синий свет. Когда закончится этот ужас, почему кошмары не оставляют меня?

Я так устала… я так хочу, чтобы меня оставили в покое…

* * *

Открыв глаза, я обнаружила себя в постели, одетой, но под одеялом. Было довольно темно, но не настолько, чтобы не разглядеть Романа. Он сидел напротив меня в кресле, в его глазах мерцал слабый голубой отсвет. Мне стало жутко, я приподняла голову и нервно спросила:

– Что с тобой? У тебя глаза светятся!

– Ты на себя посмотри, – совершенно спокойно ответил он.

Я вытащила из-под одеяла руку. Сердце трепыхнулось так, что только ребра помешали ему выскочить наружу. Я сама бы с удовольствием выпрыгнула из самой себя наружу, потому что моя рука светилась хоть и слабым, но отчетливым голубым светом.

– Что это? – завопила я, тряся рукой, как будто подобный нехитрый прием мог избавить меня от необъяснимого.

– Ты светишься, – доступно объяснил Роман. – Что тут удивительного?

– Как это что? – путаясь в одеяле, я пыталась вырваться на свободу. – Ты шутишь? Как это – ничего удивительного? Я что, лампочка?

– Я ж тебе говорил, что ты фея, а ты не верила, – Роман встал, помог мне выпутаться из одеяла. – Может, тебя хоть это убедит?

Без остановки хлопая глазами, я уставилась на собственные ладони. Они еще светились, но становилось ясно, что их свет безудержно меркнет. Наконец, он погас совсем, и мы остались в полной темноте. Я горестно простонала:

– Рома, мне страшно…

Он двинулся в сторону выключателя, нащупал его, и гадкий желтый свет помог прийти мне в чувство, не совсем конечно, только отчасти, по крайней мере я перестала трястись, как в приступе лихорадки. Какая-никакая, а привычная реальность…

Я рухнула в кресло, в полном бесчувствии нащупала на столе пачку сигарет. Кое-как ухватив, долго таращилась на нее, пытаясь понять, что это и зачем оно мне нужно. Слабый отблеск не столько мысли, сколько привычки, позволил мне, наконец, вытащить из пачки сигарету. Я закурила, выдохнула дым… Вроде полегчало.

– Ром, я в своем уме?

– Тебе лучше знать. Есть хочешь?

Не понимаю, почему он так спокоен? Другой на его месте завизжал бы и давно убежал подальше. А есть я не только не хочу, но и не смогу, даже если захочу.

– Значит, кофе.

Он поставил передо мной стакан и предупредил:

– Не обожгись, слишком горячий.

Я мельком взглянула на пока недосягаемый кофе.

– Рома, что со мной случилось?

Он сел в свое кресло, внимательно глядя на меня, и вдруг разразился хохотом.

– Я, конечно, предполагал, что мне ничего не обломится. Так спать, как ты, не всякому дано. Ты ухитрилась уснуть прямо посреди очередного поцелуя…

– А дальше? – мое дыхание решило, что я некоторое время могу обойтись без него, и затаилось.

– Я уложил тебя, выключил свет и собрался улечься рядом, чтобы последовать твоему примеру. Но ты уже начинала светиться, поэтому мой пытливый ум заставил меня сесть в кресло, чтобы внимательно изучить сей странный феномен, – Роман методично стругал бутерброды, одновременно излагая подробности.

– И ты не спал всю ночь? – дыханию пришлось вернуться, потому что пауза, которую оно тянуло, начала становиться просто неприличной.

– Еще чего, – Роман протянул мне бутерброд, но, убедившись в том, что я его действительно не хочу, сунул его себе в рот, прожевал, проглотил и добавил: – Я сидел, смотрел, засыпал, просыпался, снова засыпал… и так и провел ночь… если и без удовольствия, то хотя бы не без пользы.

– И что мне теперь делать? – простонала я.

– Меня больше интересует, что мне делать? – он ухватил следующий бутерброд. – Как мне устроить твой режим на судне, чтобы никто больше не видел тебя спящей?

– Ты думаешь, что я теперь всегда… – мой голос дрогнул, – всегда буду…

– Кто знает, если ты не знаешь сама? Подстраховаться не вредно, а то я опасаюсь, как бы кто из мужиков рассудком не повредился от такого зрелища, – равнодушно заметил он, отчего мне показалось, что судьба несчастных мужиков его волнует менее всего. – Думаю, твой кофе уже остыл.

Отхлебнув кофе, который и в самом деле успел остыть до нужной температуры, я спросила:

– И что теперь?

Роман встал, подошел к окну, отодвинув занавеску, выглянул наружу, где темнота неторопливо начинала разбавляться жиденьким рассветом.

– Форд уже ждет под окном, поэтому мы собираемся и отправляемся на судно.

– Форд?

– Угу, – Роман сосредоточенно укладывал барахло в сумку. – Мы с ним еще вчера договорились, что я его отпускаю погулять, а он дал мне честное слово, что утром будет ждать нас здесь.

То-то он под ногами не путался. Значит, свои замыслы Роман взлелеял заранее… а я-то…

– Мне жаль, что так получилось…

– Не надо, не жалей, – Роман закончил сборы и внимательно озирал пространство, пытаясь понять, все ли он уложил.

– У нас все еще впереди.

Не встретив никого в полутемных коридорах гостиницы, мы вернули ключи сонной дежурной и вышли в еще не проснувшееся холодное хмурое утро. Форд радостно бросился к нам, вертя хвостом так, как будто мы не виделись по крайней мере год, а не сутки.

– Я уже волноваться начал. Вдруг чего перепутал и не там жду?

– Все хорошо, – Роман, отстраненно потрепав его по затылку, двинулся в сторону судна. – Умница. Не нервничай.

– Как не нервничать, – заметил Форд, резко плюхаясь на зад, чтобы выскрести ухо. – Там этот дендроид небось еще не протрезвел, а я этого не люблю, ты же знаешь.

– Где ты только слов таких нахватался, – усмехнулся Роман, обернувшись к нему, – университетов вроде не кончал?

– Среда провоцирует, – на ходу, обгоняя нас, бросил Форд.

– С кем поведешься…

Мы шли по заиндевевшим деревянным тротуарам, оставляя на них отчетливые следы своего мимолетного соприкосновения с ними: две пары отпечатков – здоровенных с рубчатой подошвой и маленьких с изящным женственным узором – окруженных вертлявой цепочкой следов босых собачьих лап. Дома, стоящие по дороге, медленно просыпались, моргая спросонья зажигающимися окнами. Наше судно мирно спало. Трап был убран на ночь, мы перебрались через борт, затащили с собой Форда и, громко хлопнув дверью камбуза, поставили чайник на плиту. Так же демонстративно мы хлопнули и дверью кают-компании. Желаемый эффект не заставил себя долго ждать, капитан Гена, почти не помятый, вскорости хрипло приветствовал нас с возвращением.

Роман поинтересовался, есть ли у капитана причины для задержки? Капитан ответственно отперся – все мытые, все на борту, причин даже он изобрести не может – и рысью отправился к движку. Роман выскочил на причал, отшвартовал наше неказистое корыто, перепрыгнул на борт… и мы были вольны двигаться дальше, в ту сторону, куда неумолимо тащила нас на поводке настырная судьба.

После традиционного утреннего чаепития мы с Романом, прихватив для компании Форда, отправились в трюм разбираться с моими причиндалами. Ванька собрал меня на совесть, все нужное барахло оказалось в полном порядке. Сети набраны и аккуратно завязаны, можно не перебирать, мальковые ловушки при новых веревках, в общем, придраться было не к чему, можно в любой момент начинать работу. Закончив рекогносцировку, мы оставили Форда дрыхнуть внизу, а сами выбрались наверх.

Я только успела прикурить, как выполз не столько помятый, сколько изжеванный Юрик. Глядеть на него было выше моих сил, поэтому я умоляюще посмотрела на Романа. Он сначала осуждающе вытянул губы, укоризненно покачав головой. Потом нахмурил брови и нырнул в трюм, откуда вернулся уже с бутылкой спирта. С гордо поднятой головой он направился на камбуз, а Юрик, подобострастно изгибаясь и шаркая с устатку ногами, поволокся за ним.

Из камбуза Роман вышел уже с двумя бутылками. Устроив Юрика с одной из них в кают-компании, остатки спирта снова вернул под надзор непьющего Форда. Видимо, на запах к Юрику слетелись остальные страдальцы, правда, следует признать, капитан, к его достоинству, в их число не входил. Стойко цепляясь за штурвал, он исправно нес свою вахту. Я подумала, что ему, не исключено, придется тащить на себе еще чью-нибудь. Правда, можно было подозревать, что для него это было не впервой.

– Зачем ты их подпоил? – спросила я Романа, выбравшегося из трюма с довольной мордой.

– Чтоб под ногами не путались, – извернувшись назад, чтобы стряхнуть со штанов какую-то налипшую грязь, ответил он.

– По-моему, – фыркнула я скептически, – они как раз на всю катушку начнут путаться под ногами.

– До поры до времени, – невозмутимо ответствовал он. – Зато спать будут крепко. А все странности можно будет списать на их нетрезвую память.

– Тоже до поры до времени, – заметила я, пожимая плечами.

– Нам должно хватить, – непонятно ответил он. – Пошли, погреемся.

И мы спустились в кубрик, где, кроме привычного запаха несвежих носков, дополнительно обнаруживался стойкий запах перегара. Особой возможности, да, честно говоря, и желания проветривать кубрик не было по причине собачьего холода снаружи, поэтому пришлось принюхиваться. К счастью, способности человека приспосабливаться к любому, даже самому дерьмовому окружению, достаточно высоки, иначе ему пришлось бы вымереть еще в пещерный период.

Вскоре мы перестали замечать ароматы окружающего пространства, нам было тепло и хорошо вместе. Мы сидели в обнимку на Романовой полке, немного болтали, много целовались. Впрочем, как оказалось, времени на удовольствия нам было отпущено всего ничего. Моя голова привычно закружилась, и показалось, что мы слишком много болтали, а целовались чересчур мало.

Яркий синий цвет снова вспыхнул внутри, заливая меня собой, утаскивая в свою глубину…

На этот раз створки спящих зеркал были повернуты друг к другу. Расмус прикоснулся к поверхности стекла, она вздохнула, замерцала, и по зеленой траве под ясным небом снова побежала спустившаяся с неба белая птица. Она отражалась в противоположных створках зеркала, сливаясь с изображениями белой лошади, черной птицы и черной собаки. Нечто черно-белое, огромное получилось в результате, я никак не могла рассмотреть, что же там ворочается в глубине стекла. Только одно было ясно – у этого чего-то есть крылья и лапы. Одна из лап, здоровенная, когтистая, начала проступать наружу, демонстрируя острые когти, чешуйчатую кожу… Дракон!

– Расмус! Это дракон?

– Конечно, – равнодушно пожал он плечами. – А что в этом, собственно, такого?

Черт его знает, чего? Расмус, наверное, не первый раз общается с драконами, а я… Мне, может, страшно, я же не знаю, что способен вытворить дракон? Правда, если подумать немного, чего мне бояться, до сих пор все эти сны ничем плохим не кончались. Дракон, так дракон…

В пространстве каюты материализовалась вторая лапа, выступила наружу объемистая, как нос корабля, грудь. Высунулись и глубоко вздохнули черные дыры ноздрей, открылись яростные золотистые глаза с черным продолговатым зрачком. Длинная шея вытянулась в нашу сторону, голова приблизилась к моему лицу.

– Не боишься?

Я покачала головой. Нет, я уже не боялась, мне стало интересно. Зачем это Расмусу на космическом корабле понадобился дракон? Как он собирается передвигаться по узким коридорам и помещаться в микроскопических каютках?

Окончательно выбравшись из зеркала, дракон задней лапой неуважительно отпихнул стекло назад. Я вздрогнула в предчувствии разлетающихся осколков, но, как оказалось, напрасно. Створки в полете аккуратно сложились и прислонились к стене, в самом углу.

Дракон же отряхнулся, как мокрая собака, недовольно фыркнул носом, затем низким дребезжащим басом произнес:

– Приветствую присутствующих! Привет тебе, маленькая Холли, хоть тебя зовут совсем не так. И ты, Расмус, здравствуй! Что, уже пора? Она готова?

Расмус кивнул головой:

– Пожалуй, да. Привет и тебе, Генри! Я не выдержала:

– Расмус, получается, что конь, попугай и дракон – одно и то же? Я не понимаю, как это происходит?

Генри не удержался, уточнив:

– Не просто дракон, а зеркальный дракон…

А Расмус, отстраненно взглянув на меня, повернулся к Генри, задумчиво заметив:

– В какой-то мере он не совсем настоящий. Некоторым образом, это мое собственное отражение…

Ничего себе! Какие странные идеи могут присниться человеку! Это же надо, до чего могут додуматься одуревшие от сна мозги… Отражение человека в виде дракона? Да еще и способное выбираться наружу из зеркала и вполне эффективно функционировать?

Расмус пожал плечами:

– Ох, Холли, знала бы ты, как много можно найти внутри каждого человека. И прекрасного… и настолько ужасного, что лучше бы ему никогда не встречаться с этой стороной своей натуры. Впрочем, с Генри ты уже знакома, поэтому вполне можешь себе позволить не бояться.

Ох, Расмус, с чего это мне его бояться, если он только твое отражение? Я ведь и тебя уже давно не боюсь. Хотя черт его знает, может и напрасно? С этой стороной твоей натуры я еще не знакома. А, проснусь, как всегда! Нечего беспокоиться!

Расмус ехидно усмехнулся, но ничего не сказал. Зато сказал, точнее, пророкотал Генри:

– Когда отправляемся?

– Не волнуйся, мой дорогой, не для того я тебя вызвал, чтобы мариновать в этой коробке. Сейчас мы соберемся и все, можно двигаться.

– Куда двигаться? – тупо спросила я.

– К Трем Королям, – вздохнул Расмус, открывая незаметную дверцу в стене. – Ты, надеюсь, еще не забыла, зачем ты здесь?

Он вытащил из шкафа пару скафандров, брезгливо осмотрел их:

– Терпеть не могу находиться внутри подобного свершения человеческой мысли. Даже не почесаться в случае надобности. Но… нам нужно экономить энергию, потому что внизу полная неизвестность. Сможем ли мы найти там подходящий источник энергии? И сколько сил нам потребуется на наши подвиги? Иди сюда, Холли, я помогу тебе влезть в это.

Влезть в это оказалось действительно нелегким делом. Но, в конце концов я оказалась внутри скафандра, который скорее выглядел громоздким и неудобным, чем был таковым на самом деле. Расмус поднес к моей голове шлем, и последнее, что я успела у него спросить до того, как скрыться под прозрачной сферой, было:

– Расмус, мы же с тобой летали в космосе не один раз и без всяких скафандров?

Не снизойдя до ответа, он нахлобучил на меня шлем, который с легким чмоканьем присосался к горловине скафандра. Только после этого он спросил с изрядным ехидством:

– А ты уверена, что мы с тобой были там на самом деле?

Очень интересно, озадаченно подумала я. Мы же действительно летали среди звезд без скафандров и… И потом… мы же вместе с ним собирали звездную пыль? Или мне это приснилось? Тут я истерически захохотала над своими дурацкими измышлениями. Как я могу быть уверенной в том, что мне снилось? И в том, что снится сейчас?

– Вот так-то лучше, – усмехнулся Расмус, надевая прозрачный шар на собственную голову. – А то умствуешь с утра с безобразно серьезным лицом. Твоему милому личику не подходит вытянутое выражение, ты согласен со мной, Генри?

– Серьезные женщины утомляют, – вздохнул Генри. – Мне нравится, когда они хихикают без остановки.

Он распростерся на полу, галантно предложив мне:

– Прошу вас, сударыня, устраивайтесь со всеми удобствами. Буду счастлив служить вам.

Стоило мне забраться на его спину между крыльями, как он поднялся на ноги, в смысле, на лапы. Расмус с удивлением поинтересовался:

– А я как буду на тебя громоздиться? Подождать не мог, зараза?

Генри даже не подумал повернуться в его сторону, бросив:

– Влезешь как-нибудь, куда ты денешься? Ты ведь не хлипкая дамочка.

– Ну, смотри, сам напросился, – фыркнул Расмус.

Он преспокойно схватил дракона за кончик хвоста и начал подтаскивать к себе. Генри не помогли даже растопыренные когти, которыми он пытался задержаться на скользком полу. Расмус, перебирая руками хвост, как обычную веревку, подтащил Генри к себе, оттолкнувшись от основания хвоста, как при игре в чехарду, быстрым движением оказался на спине. Подскочив к голове, он дернул его за ухо и рыкнул:

– Ты чего себе позволяешь, поганец?

– Это ты сам себе позволяешь, – Генри потряс выкрученным ухом. – Кто только что заявлял, что я ничто иное, как твоя часть? Вот и терпи сам себя, раз ты такой!

– Хорошо устроился, – Расмус захохотал. – Кончай пустой треп, вперед!

Стена, носом к которой располагался Генри, отодвинулась в сторону, за ней оказался шлюз. Дракон за пару шагов оказался внутри, стена за нами закрылась, наружные створки шлюза начали медленно расходиться.

– Почему мы не могли подлететь к планете на корабле? – тихо поинтересовалась я у Расмуса.

– Отчасти для конспирации. Хотел бы я знать, каким способом можно запеленговать зеркального дракона? А в некоторых сложных обстоятельствах Генри вообще незаменим, потому что способен помочь самым невероятным образом.

Последнее меня особенно успокоило, и я с неугасающим интересом снова начала разглядывать звезды вокруг нас, наслаждаясь бесподобной игрой их света на черной блестящей чешуе дракона. Но вскоре в моей голове возник очередной вопрос:

– Расмус, а как Генри обходится без воздуха?

– Холли, зачем отражению воздух? – укоризненно ответил вопросом на вопрос Расмус. – Ему нужен только свет.

– Еще ему неплохо бы указать дорогу, хотя бы до звезды, – в тон ему подал голос молчавший до сих пор дракон.

Расмус привычным жестом попытался щелкнуть пальцами, но перчатки помешали ему. Он неразборчиво ругнулся, после чего произвел более сложные пассы руками. В результате мы оказались летящими в круглом коридоре, образованном голубыми искрами. Генри разгонялся в сиянии указывающего путь коридора, звезды, просвечивающие сквозь него, начинали мелькать вокруг все быстрее и быстрее, пока не превратились в длинные иглистые штрихи света на фоне абсолютной черноты. Я закрыла глаза, зрелище по сторонам оказалось утомительным для них. Наверное, даже ухитрилась задремать, потому что, когда снова открыла глаза, голубое сопровождение исчезло. Небольшая желтая звезда с системой трех планет оказалась концом нашего пути.

– Которая нам нужна? – с замирающим сердцем спросила я Расмуса.

Я хорошо помнила шрам на его спине и потому отчаянно боялась предстоящих встреч. Сны снами, а проснуться без руки, ноги или головы – незавидная перспектива.

– Вторая, – Расмус протянул руку в ее сторону. – Не бойся, дорогая моя. Все будет хорошо, я тебя уверяю.

– Откуда ты знаешь? – почему-то я перешла на шепот.

– Мы же хотим, чтобы все было хорошо? – он улыбнулся, потрепав меня по плечу скафандра.

Я старательно покивала головой. Он рассмеялся:

– Значит, все и будет хорошо. Просто потому, что иначе быть не может!

Хотела бы я еще знать, что он подразумевает под тем, что будет хорошо? Что за все? Кому будет хорошо? И как оно будет?

Генри неотвратимо приближался к планете. На ее ночной стороне отчетливо виднелись беспорядочные яркие вспышки то здесь, то там. Мне стало совсем страшно:

– Что там происходит?

– Там уничтожают людей, – мрачно откликнулся Расмус.

– Но зачем?

– За ненадобностью, – тем же тоном заметил он. – Три Короля хотят сделать эту планету своей резиденцией.

– А мы успеем спасти хоть кого-нибудь?

– Кого-нибудь успеем, – Расмус нахмурился. – В прошлый раз, когда я был здесь, я успел поставить над несколькими крупными поселениями силовую защиту. Надеюсь, она еще действует. Не трави мне душу, Холли, здесь уже погибли три звездолета Космофлота. Я один, без твоей помощи, не смог справиться. А тащить тебя сюда, не обучив ничему, тоже не мог себе позволить. Все погибшие на этой планете люди стали заложниками времени, которое не ждет никого.

Тоже мне, нашел спасительницу. Сижу, трясусь от страха, распускаю сопли, а нос никак не вытереть, не дотянуться, не залезть под непреодолимую защиту шлема. Я с тоской посмотрела на Расмуса:

– С чего мы начнем?

– С посадки, моя дорогая!

Расмус засмеялся, но в его голосе слышалась горечь, когда он обратился к Генри:

– Выбери место потемнее, приятель. Она начинает светиться…

– В самом деле, – дракон покачал головой. – Сквозь скафандр пробивается. Вот уж не думал, что увижу в своей жизни такое, что выходит за пределы моего понимания.

Ни фига себе, даже для зеркального дракона происходящее со мной выходит за привычные пределы. А мне-то каково, мне, обычному человеку, непривычному к чудесам? Синий свет заполнил пространство шлема, и я перестала видеть все, кроме него, ярко-синего слепящего сияния, заполняющего меня и вытекающего из меня наружу. Синий, как… я пыталась сравнить его цвет хоть с чем-то знакомым, но попытка оказалась напрасной.

И я утонула в нем, растворилась, от меня ничего не осталось, кроме синего-синего, безумного синего света…

* * *

Всплыв из глубин наполняющей меня сияющей синевы, я открыла глаза, но свет так никуда и не исчез. Моя голова лежала на коленях Романа, надо мной склонялось его отражающее синеву лицо, выражавшее крайне непривычное выражение, но в чем оно заключалось, спросонья мне было трудно сформулировать. Что-то вроде нетерпеливого ожидания… как у ребенка перед новогодней елкой?

Он заметил, что я проснулась и, расправляя затекшие плечи, довольно уныло заметил:

– Ну, наконец-то! С возвращением!

– Откуда? – недоуменно вытаращилась я на его мерцающие синим глаза.

– Тебе лучше знать, – улыбка слегка изогнула губы Романа, а сияние в его глазах перешло в голубое.

Я горько вздохнула:

– Если бы я сама знала! С тех пор как у меня завелась проклятая Шуба, все пошло наперекосяк! – вспомнив о ней, я полезла под подушку за вещественными доказательствами.

– Ты так считаешь? – его голос стал недоверчивым. – Разве тебе плохо со мной?

– Я не это имела в виду! С того самого дня, как она появилась у меня, я начала спать как медведь зимой! – злобно встряхнув Шубу, я натянула ее на себя. – И со мной даже наяву начали твориться странные вещи, такие же неестественные, как во сне!

– Причем здесь твоя кофта? Во сне с человеком всегда происходят удивительные события, – Роман был безупречно спокоен.

– Да, во сне! Но наяву, в обычной жизни? – я была возмущена.

– Она тебе нужна, эта обычная жизнь? – заинтересовался Роман. – Зачем?

– Ну… – от неожиданности вопроса я чуть было не потеряла дар речи. – Как это? Какой еще может быть жизнь?

– Необычной, – пожал он плечами, – как сон.

В этот момент я потеряла дар речи окончательно.

А почему бы и нет? Что мне в той, обычной жизни? Работа на износ? Да, за энтузиазм неутоленного ограниченного познания и жалкие копейки. Дети? Они выросли, у них своя жизнь, обычная или нет, но уж какая есть, и в любом случае не моя. Друзья? Задавленный бременем семьи Ванька и Наталья с ее безумными установками насчет моей личной жизни. Что еще? Что еще было в моей обычной жизни? А больше и ничего. Нет, еще странные сны, которые никак не хотят вспоминаться. Теперь все…

– Но как… где взять эту необычную жизнь? Роман безобразно, отвратительно заржал:

– Оль, ты меня поражаешь! Очнись! Она вокруг тебя. А ты ее в упор отказываешься видеть. Или ты просто не проснулась?

Что-то я совсем запуталась в его построениях. Какой жизнью я живу? Если обычной, тогда еще ладно, можно рассуждать и стремиться к чему-то… а если необычной, чего он ко мне цепляется? Ничего не понимаю. Слабый голубой отсвет погас. Значит, я окончательно проснулась.

– Сколько времени?

– Актуальный вопрос хронической сони, – усмехнулся Роман. – Поздний вечер тебя устроит?

В кубрик просунулась голова Юрика, его редкие вздыбленные волосенки светились тусклым нимбом в свете рубки за спиной:

– Ром-ма? – его язык шевелился из последних сил. – М-можно? С-спать?

– Можно, – вздохнул Роман. – Вали, спи…

Желающих оказалось намного больше одного. Вслед за Юриком с его огнеопасным перегаром ввалились боцман Гена и тихий Коля. Гена немедленно и привычно сообщил мне, что я самая лучшая. Коля, стесняясь, как застуканная за поеданием хозяйского сыра мышь, молчком метнулся на свое место. Мне стало смешно. Обычная жизнь, что тут такого! Каких только чудес в ней не случается… чудес обыденности… и обычных чудес… и необычных…

– Пойдем, – дернул меня за руку Роман, – о чем ты так внезапно задумалась?

Я пожала плечами, не утруждая себя объяснениями – успеется. Скорей наружу, на свежий воздух, дышать стало нечем! Выскочив в рубку, я кивнула сосредоточенному капитану, прорываясь дальше – атмосфера и тут оказалась вполне насыщенной, даже чересчур.

Отдышавшись и проветрившись на палубе, посмотрела на Романа, неотступно следовавшего за мной.

– Рома, мне начинает казаться, что ты становишься моей тенью. И уже, как настоящая тень, знаком с такими секретами, которые знаем только я и она, а больше никто.

– Тень? Или недостающая половина? Она может знать намного больше, хотя бы потому, что тени недоступна темнота.

Я обняла его. Конечно, половина, сколько можно закрывать глаза на свершившееся? Роман обнял меня одной лапой, второй трепанул волосы.

– Я рад, что ты со мной согласна. Но это неправда… Я не рад…

Я отпихнула его от себя, чтобы внимательно посмотреть в его бессовестные глаза. Он схватил меня за успевший покраснеть холодный нос.

– Я не рад, я счастлив! Нет, не счастлив… Мои чувства не поддаются описанию, поэтому позволь мне промолчать, чтобы надежнее прочувствовать величие момента! А твой нос совсем не рад происходящему, пошли, погреем его где-нибудь около чайника. Заодно пора решать, что будем делать с работой. Ты еще не забыла, зачем мы здесь оказались?

До сих пор мне казалось, что помнить, куда и зачем, следует высокому начальству, а не рядовым безответственным. Так я ему и заявила, а Роман, как ни странно, согласился:

– Все правильно, поэтому как начальник экспедиции я приказываю начать исполнение программы непосредственно по прибытии на место назначения!

Исполним, чего уж там, только где оно, место назначения и исполнения?

Роман отправился к капитану выяснять наши координаты. Я грела нос над кружкой, обдумывая творящееся вокруг. Сначала подумалось, что это не сон, но, по некотором размышлении, решила, что все-таки сон. Такого в обычной жизни не бывает. С другой стороны, в необычной…

Вернувшийся Роман прервал мой поток глубокомыслия:

– Спать хочешь?

Странный вопрос, вроде я только что проснулась, о чем и не замедлила ему сообщить. Роман устроился рядом, потер сонные глаза и заметил:

– Зато я хочу. А если усну, то могу прозевать, когда заснешь ты. И…

– И что мне делать в таком случае? – я судорожно зевнула, вот уж чего не ожидала от подлого организма.

Роман засмеялся:

– Знаешь, в лаборатории есть хилый, но диванчик. Мы можем перекантоваться там, подальше от посторонних глаз, мне будет спокойнее. Может, тебе книжку с собой прихватить, пока не уснешь?

Нет, книжка мне сейчас на фиг не нужна, а нужно мне подумать в спокойной обстановке, посоображать, поуспокоиться, если получится. Так что мы отправились в лабораторию, где Роман воткнул меня в диванчик, а сам рухнул на пол, на спальник, который благоразумно захватил с собой. Заснул он почти сразу, а я лежала, прислушиваясь к его ровному сопению под мерный стук движка. И, естественно, как всегда в таких случаях, ни одной, даже самой завалящей мысли в голову не пришло. В борт начали все громче и громче плюхать волны, чувствительно пихая судно под бок.

Я не выдержала, осторожно перелезла через крепко спящего Романа, выбралась на палубу. Поднимающийся ветер постепенно обдирал с неба тучи, как кожуру с апельсина, раз – и кусок неба чистый, два – еще один просветлел, и из него выглянули звезды. Я закурила, спрятавшись от ветра за борт лодки. Не выбираясь из своего убежища, нервно затягивалась, прислушивалась к свисту ветра, к всхлипывающим ударам волн по борту, все больше ощущая свою сопричастность к происходящему в глубине ночного черного моря.

Небо, казалось, становилось все выше с каждым мгновением, и вдруг у меня резко заломило затылок, он заныл просто зверски, почти как больной зуб. Я схватилась за голову, наклонила ее назад в попытке смягчить мучительную боль, как вдруг мне стали безразличны любые ощущения. В самом зените вспыхнула слабая звездочка, из которой начали расходиться седые усы. Они расширялись, сливаясь в прозрачное полотно, резко выплескивающееся из центра, закрывающее все небо от зенита до горизонта, как таинственный занавес театра природы. Седой цвет постепенно сменила яркая светлая зелень, которая чередовалась с вишнево-красными волнистыми полотнищами, они переплетались между собой, сменяли, закрывали друг друга…

Я, замерев и затаив дыхание, не отрывая глаз, следила за игрой неба, но тут сияние схлопнулось и в один миг втянулось в свой центр, источник сияния, так же внезапно, как и началось. Слабая звездочка, оставшаяся от богатства бушевавшего света, тихо погасла. Затылок моментально успокоился, а из рубки высунулся сердитый капитан.

Он рысью подбежал ко мне.

– Видела?

Я кивнула, пытаясь задержать впечатление. Гена протянул ко мне руку.

– Прикурить дай, спички кончились.

Я безразлично вытащила из кармана запасной коробок, отдала ему. Он судорожно затянулся и спросил:

– Что, Олечка, понравилось? Красиво?

Я так же молча кивнула. Он с сомнением покачал головой и заметил:

– Видела бы ты еще, что компас вытворял! Такого со мной еще не случалось. Это надо же, северное сияние в сентябре! Что-то не то в природе творится…

Он вернулся к брошенному штурвалу, а я закурила следующую сигарету. Ветер, чистивший небо, стих, как будто появлялся только для того, чтобы сцена выглядела более выразительно и убедительно. Наша посудина тащилась в темноте неба и моря, сливающихся у горизонта в единое целое.

– Шуба, – позвала я.

– Да? – привычно отозвалась она.

– Ты видела?

– Нет, – с ласковой укоризной заметила Шуба, – видеть я не могу. Но чувствовала, и это было прекрасно.

– Мне тревожно, – пожаловалась я. – Меня мысли совсем замучили…

– Да гони ты их к чертовой матери, – неожиданно сердито посоветовала она. – Им только волю дай, заедят, как блохи.

– Но… – я осталась в недоумении, – как же я смогу понять, что со мной происходит?

– А что для тебя изменится, если поймешь? – совсем уж сердито спросила Шуба. – Тревожиться перестанешь? Сможешь изменить происходящее? Зачем тебе понимать?

– Мне хочется… – не совсем уверенно ответила я.

– И совсем не тебе этого хочется, – фыркнула эта экстремистка, – хочется твоим мыслям. Они для этого и существуют, чтобы понимать. А для чего ты существуешь?

Что-то сегодня все пытаются меня запутать… Для чего я существую?

– Чтобы жить? – предположила я.

– Именно! Вот и живи себе спокойно, – категорически подытожила она. – Можешь еще жить счастливо, тоже неплохая идея.

Неплохая, конечно, кто будет спорить, только как? Как жить спокойно и счастливо? Кто скажет, кто научит? Странные меня посетили чувства в этот момент, я была одна, но не была одинокой. Осознав это, я успокоилась, успокоившись же, поняла, что сейчас усну прямо здесь, если не потороплюсь. Конспиративные устремления взяли верх над ленью, я взяла себя в руки и потащилась к диванчику. В микроскопическом пространстве лаборатории было настолько темно, что я не то чтобы кончиков пальцев перед носом не видела, темнота перед моими глазами была намного глубже, чем внутри, за закрытыми веками. Я наклонилась, нащупав ногу Романа, сориентировалась, как можно тише вернулась на свой диванчик. Темнота перед закрытыми глазами начала неторопливо светлеть. Снова синий цвет… совсем синий… синий-синий-синий…

* * *

Генри приземлился в горах. Не знаю, как он ухитрился в полной темноте, при слабом синем освещении, пробивавшемся через мой скафандр, выбрать относительно ровную и вместительную площадку среди торчащих зубов скал и провалов неизмеримой глубины. Ее я, конечно, видеть не могла, но отчетливо чувствовала холод, несущийся из-под обрыва на краю нашего аэродрома. Расмус содрал с себя скафандр, злобно плюнув в сторону после окончания неприятной процедуры. Успокоившись, он помог разоблачиться мне. Место посадки, окружающие горы, Расмус и Генри немедленно осветились неярким мертвенным светом.

– Фу, гадость какая! – я чуть не заревела от жалости к себе. Это же надо было ухитриться обзавестись настолько гнусной способностью.

– Ну почему именно Синяя звезда? – жалобно вопросила я окружающее пространство. – Почему не белая, не желтая, не розовая, наконец? Ну хотя бы зеленая… Намного было бы приятнее смотреть!

– Против природы не попрешь, – попытался утешить меня Генри. – Если уж ты уродилась Синей звездой, то деться тебе некуда, будешь светить синим светом. И вообще, чем он тебе не нравится? Смотри, как красиво…

– Так, дорогие мои, – рассеянно заметил Расмус, прислушивавшийся к окружающему больше, чем к нам обоим. – Вы тут посидите некоторое время без меня, можете дискутировать в свое удовольствие, только не спите ни в коем случае. Я отправляюсь на разведку, полетаю немного над планетой, попринюхиваюсь. Если позову, Генри, сразу ко мне.

– Оба? – Генри наклонил голову набок.

– Да, – ответил Расмус, после чего его уже не было с нами.

Он подошел к обрыву и рухнул в него, и только свист воздуха за ним дал нам знать, что он не упал, а улетел неизвестно куда.

– Холли, – предложил дракон. – Я спокойно могу обойтись без сна, а ты вполне можешь вздремнуть, если хочешь.

– Я и так сплю, – возразила я. – А ты мне снишься. Говорят, что драконы мудрые и все знают. Давай лучше поговорим.

– Хм, а мне казалось, что это я сплю в глубине своего зеркала. И мне снится, что я выбрался наружу. И ты мне тоже снишься, а не наоборот. Впрочем, может быть, мы оба спим и снимся друг другу? Какая разница, потому что это ничего не меняет в сложившихся обстоятельствах. Неоспоримо одно – драконы, безусловно, мудрые существа. О чем ты хочешь спросить меня?

Я задумалась. Больше всего меня терзала одна мысль… Нет, две. Даже три. Почему я становлюсь звездой или чем там на самом деле… и чем закончится мое превращение? И что будет с Расмусом?

Генри выслушал меня, после чего вдохновенно поскреб когтями свой затылок.

– Ох, Холли… Я почти ничего не могу тебе сказать. Отчасти потому, что сам не знаю…

– А еще говорил, что мудрый, – обиделась я.

Только обрадовалась, что смогу узнать про себя хоть что-то, и на тебе!

– А отчасти потому, что тебе нельзя многое знать, чтобы не нарушить естественный путь твоего развития, – виноватым голосом закончил свою тираду Генри. – Может, тебя еще что-нибудь интересует? Я готов поделиться с тобой своей мудростью.

– Пошел на фиг, мудрец хренов! Единственное, на что ты способен, так это возбуждать в людях напрасные надежды!

– Холли, ты сама в себе возбуждаешь напрасные надежды, – закашлялся в приступе смеха Генри. – Разве я обещал, что расскажу тебе все? Ты сама это придумала, не так ли? Ну, не расстраивайся так, пожалуйста. Ты ведь сама скоро узнаешь. Немного осталось, сама же видишь.

– Именно этого я больше всего и боюсь, – раздраженно заявила я. – Я не понимаю, что со мной происходит, не знаю, чем все для меня закончится! И еще очень боюсь, что потеряю Расмуса. Можно любить женщину, но как можно любить звезду?

– С чего ты взяла, что, став звездой, ты перестанешь быть женщиной? – невинно осведомился Генри. – Тебе кто-то сказал или ты и это сама придумала?

– Сама, конечно же, – рассердилась я. – Я еще и не такое могу придумать, мне ведь никто до сих пор не сказал ни слова правды, ни ты, ни твой драгоценный Расмус!

– Твой, – ехидно отозвался дракон.

– Что? – переспросила я.

– Твой драгоценный Расмус, – уточнил Генри. – Твой, а не мой. Он не может быть моим, потому что я – его отражение. И ты сама сказала, что он тебе снится, значит, и в этом случае он твой.

Что-то я не припомню, чтобы говорила Генри, что Расмус мне снится. Или говорила? Совсем он меня запутал…

Генри неожиданно вытянул шею вверх и прислушался. Дернув ушами, он быстро проговорил:

– Холли, забирайся на меня, Расмус зовет!

Я резво заскочила на драконью спину, Генри оттолкнулся лапами от поверхности земли, и мы взмыли в воздух. Лететь пришлось довольно долго, уже начинало светать. Я стала подумывать о том, чтобы вздремнуть, но увидела вдали светящуюся в сумерках полусферу, вокруг которой регулярно мелькали какие-то подозрительно неприятные вспышки. Купол вздрагивал, колыхался, но не исчезал. Похоже, Расмусу удалось поставить действительно качественную защиту.

Генри заложил крутой вираж и начал спуск к земле. Опустился он рядом с небольшим лесочком, на опушке которого я разглядела Расмуса. Как только дракон коснулся земли, Расмус заскочил к нему на спину и крикнул:

– Все, Генри, возвращаемся!

– В горы?

– На корабль, – почти спокойным голосом сказал Расмус. – Я нашел их, осталось сделать два дела, без которых не обойтись. Поэтому мы возвращаемся на корабль, и дальше нам придется обходиться без тебя, мой дорогой. Кстати, ты догадался прихватить скафандры? Я что-то подустал.

Генри, ни слова не говоря, перекинул через плечо оба скафандра, которые тащил в лапах. Чертыхаясь, Расмус ухитрился влезть в свой скафандр, не свалившись с драконьей спины. Потом он повторил эту операцию с моей персоной, после чего я почувствовала, что тоже устала, настолько, что на обратном пути ни звезды, ни их блики на чешуе Генри уже не привлекали моего внимания. Размышляя, отчего так мерзко себя чувствую, я поняла, что меня заедает, гложет, обгладывает страх перед тем, что ожидает впереди. Нет, не перед встречей с Тремя Королями, вовсе нет, ужас перед собственной судьбой отнимал все силы.

К тому времени, как мы вернулись на корабль, я уже ничего не соображала. В полном отупении, не заметив, как и когда обнаружила себя в кают-компании. Вокруг суетился заботливый Герберт, который пытался меня чем-то накормить. Расмус жевал без всякого интереса то, что механик подсунул ему под нос. Один Генри восседал за столом в прекрасном настроении. Вместо чашки ему выдали огромную фарфоровую миску, и он с превеликим удовольствием дул в нее на горячий чай.

После чашки чая мое настроение резко улучшилось. Какого черта, подумала я, какого черта? Я же сплю! Ну, придется мне стать Синей звездой, так ведь не навсегда, рано или поздно проснусь, и все останется на своих местах. Может быть, это будет даже интересно? Быть звездой – это совсем не паническое бегство от кого-то ужасного за спиной. Все хорошо, все чудесно, чего я так разволновалась?

Генри одобрительно взглянул на меня:

– Холли, я доволен, что оставляю тебя в радостном настроении. Было бы ужасно вспоминать всю свою оставшуюся жизнь твою унылую физиономию.

– Ты разве уходишь? – удивилась я.

– Да, моя дорогая, – мне показалось, что Генри улыбнулся, хотя с этими драконами никогда не ясно, радуются они или собираются тебя съесть. – Да, ухожу. Но надеюсь на встречу, пусть даже и не скорую, так что не грусти.

– Постараюсь, – надеюсь, моя улыбка не выглядела улыбкой волка, собирающегося позавтракать поросенком, а была обыкновенной, хотя и немного грустной, как любая улыбка при расставании с хорошим человеком… или драконом.

Генри поднялся из-за стола, обращаясь к Расмусу:

– Проводи меня, надо парой слов перекинуться.

Расмус рассеянно поднялся и вышел вслед за драконом, кое-как пропихнувшимся сквозь узкое для него дверное отверстие. Я откинулась на спинку стула, созерцая синие рефлексы на посуде. Хотелось бы знать, как это выглядит… Как я выгляжу, я, напоминающая себе лампочку, освещающую все вокруг синим светом? Хоть бы одно зеркало на этой чертовой посудине! Неужели мне не может присниться зеркало?

Напротив меня присел на стул Герберт, сочувственно спросил:

– Как ты себя чувствуешь, Холли?

– Я ужасно страдаю! – провозгласила я. – Посуди сам, Герберт. Женщина не может найти зеркала, чтобы заглянуть в него и удостовериться, что с ней все в порядке! Я свечусь, и даже не знаю, как это отражается на моей внешности! А вдруг я выгляжу жуткой уродиной?

Герберт широко улыбнулся:

– Я ничем не могу тебе помочь, как бы мне ни хотелось. Зеркал на нашем корабле нет. До сих пор мы с капитаном не испытывали в них потребности. Но ты можешь попросить, чтобы он сотворил зеркало для тебя. Или ты можешь попробовать сделать его сама.

Неплохая идея… Но как только я сообразила, что вполне могу увидеть себя в этаком странноватом оформлении, как меня снова пробрала дрожь. А вдруг я все-таки окажусь страшилищем?

Охнув, спросила Герберта:

– Боюсь… Ты мне лучше просто скажи, как я выгляжу… Очень ужасно?

Он пожал плечами:

– Я бы сказал – непривычно, но не более того. Твоя внешность не пострадала. Она изменилась, да… но ты и сама очень изменилась в последнее время. Не в худшую сторону, не пугайся.

В дверь влетел Расмус, обычный, привычный, довольный и самодовольный.

– Всем прощальный привет от Генри!

– Прощальный? – поразилась я. – Но почему?

– На всякий случай! – весело фыркнул капитан. – Вдруг больше не доведется свидеться? Не грусти, Холли, уж ты-то должна понимать, что к чему.

Что это он имеет в виду? Что я могу больше не увидеть этот сон? Больше не увидеть Генри? Или Расмуса? Или?…

Но бесцеремонно настроенный Расмус прервал мои бестолковые раздумья:

– Так, ребята! У нас остался нерешенным предпоследний вопрос. И этот вопрос – ты, Герберт. Тебе необходимо отправиться домой.

– Не поеду, – Герберт набычился. – С чего это ты решил меня выгнать? Я вот обижусь на тебя…

– Ты можешь обижаться, сколько в тебя влезет, – расхохотался Расмус. – Но не можешь допустить связывать мне руки, тебе совесть не позволит!

Герберт выпучил глаза от такого дипломатического наскока. По-моему, он даже потерял дар речи, не понимая, какими доводами можно перешибить капитанские резоны.

– Герберт, – неожиданно грустно вздохнул Расмус. – Пожалуйста, соглашайся, не вынуждай меня интриговать или применять силу. Очень тебя прошу, а?

Повесив голову, Герберт понуро поинтересовался:

– И куда ты хочешь меня?…

– Это ты мне должен сказать, куда хочешь? – снова ожил капитан. – На базу Космофлота, к маме… куда?

– К маме, – вздохнул Герберт безысходно. – Высадишь меня в ближайшем порту, дальше сам доберусь. Времени-то уже всего ничего осталось?

– Увы, да! Спасибо тебе, друг мой!

– Что с тобой поделаешь, – механик вздохнул полной грудью. – Всю жизнь ты обводишь меня вокруг пальца, и еще ни разу счет не склонялся в мою пользу. Вот только одна просьба есть…

– Да? – насторожился Расмус.

– Дай Холли зеркало, оно ей очень нужно. Расмус, покачав головой, усмехнулся:

– Договорились. Хоть сейчас, чтобы твоя душа была спокойной.

Он щелкнул пальцами, и передо мной на столе оказалось небольшое круглое зеркало. Я закрыла глаза, протянула руки, нащупала пальцами холодную поверхность стекла, поднесла к себе… Открыла глаза… и снова закрыла…

* * *

По-моему, кто-то лизнул меня в нос. Открываю глаза… Форд снова лизнул меня, на этот раз в щеку.

– Роман велел тебя разбудить, когда они вернутся. Просыпайся, слышишь?

Я прислушалась. Звук приближающегося лодочного мотора становился все ниже, вот он перешел в бас, чихнул напоследок и замолк. Лодка стукнулась о борт судна, мужики загалдели, затопотали по палубе.

– Ты не устаешь постоянно спать в одежде? – спросил Форд.

– Обычное экспедиционное неудобство, – сладострастно зевнула я. – Ты вообще всю жизнь в одежде спишь.

– Так уж природа устроила, – философски заметил он. – Не обижаться же на нее… Ты мне вот что скажи, почему ты стала светиться во сне?

– Синим? – уточнила я.

– Не понимаю, что подразумевается под словом «синий», – фыркнул Форд. – Ты что, не знаешь, что собаки цветов не разбирают?

– Знаю, – следующий зевок оказался прямо-таки душераздирающим. – Забыла. Спать хочется зверски. Не выспалась.

– Почему зверски?

Что у него за настроение сегодня? Пристает да пристает с вопросами.

– Звери, по-твоему, спят крепче людей? Или больше?

– Судя по тебе, – я стала раздражаться, – больше, и намного.

– Это оттого, – спокойно пояснил он, – что мне делать нечего.

Подскочив, он рванулся к двери, радостно размахивая своим хвостом.

– Привет!

– Привет! – вошел Роман, его нос был отчаянно красным. – Ты проснулась? Вижу, что да, уже не светишься.

– Я что, и сегодня светилась? – безнадежно на автопилоте поинтересовалась я. И зачем спрашивала, Форд же мне говорил?

– Потрясающей красоты синим цветом, – Роман яростно растер свой нос, шмыгнул им для проверки:

– На улице редкостный дубак. Боюсь, без спирта даже я не продержусь. Вставай, мы уже все подготовили для работы.

Как-то меня не очень вдохновляли предстоящие перспективы. Я мрачно, предчувствуя ближайшие «удовольствия», поднялась с диванчика. Роман обхватил меня, прижался ледяной щекой и холоднющим носом к моей щеке:

– Крепись, Оль, это начало конца.

– Конца чего? – подозрительно уточнила я.

– Работы, например, – он весело посмотрел на мою хмурую физиономию и, подмигнув, засмеялся: – Пойдем скорее к чайнику. Кофе остался, хоть и немного, так что у тебя еще есть повод хотя бы чуть-чуть порадоваться.

Эмалированная кружка с кофе как-то не очень скрасила мои страдания. Ну, не люблю я холода, очень не люблю. Отхлебнув пару глотков и закурив, я подумала, если уж меня сюда приволокла злодейская судьба, все равно не отвертеться. Ну, померзну немного… даже если много… не впервой. До сих пор жива, значит, есть шансы, что жизнь моя еще не закончилась. Организм, сообразив, что ему некуда деваться, смирился. Еще полкружки кофе, еще сигарета. Вроде теперь снова можно жить дальше. Что там у нас первым пунктом программы? Роман закончил заправку термоса, с облегченным вздохом завинтив последнюю крышку.

– Так, с этим покончено. Ну что, грузить твои ловушки? Я обреченно вздохнула, кивнула. Он улыбнулся:

– Иди, одевайся.

Ох! Я таки оделась – свитер, Шуба, комбинезон, платок, шерстяные носки, портянки, бродни, куртка. Про запас еще одна, так, на всякий случай. Как еще и шевелюсь? Впрочем, чего ныть, еще не зима, зимой бывает и похуже. Кое-как перевалившись через борт, я стала укладывать ловушки, которые подавал мне Роман. Капитан Гена и боцман Гена с удовольствием скалили зубы над моими нарядами. Наконец, Роман быстро забрался в лодку, отпихнулся от судна, дернул мотор, и мы отправились на работу. Столько времени переться, чтобы сделать все за несколько дней, с горечью подумала я, заворачивая нос в воротник от встречного ветра и соленых брызг, рвущихся прямо в лицо.

Лодка резво подпрыгивала на волнах, чувствительно колотясь днищем об воду. Мы шли вдоль берега, я сквозь щель в воротнике разглядывала горы водорослей на берегу. Похоже, недавно в этих местах был шторм, вон, сколько их выворотило из воды. Зеленовато-серый цвет воды внезапно начал изменяться, стал почти коричневым. Река близко, решила я, и не ошиблась. Ее ревущая вода колотилась о прибрежные валуны, готовая все снести на своем пути. Как она мне не понравилась, эта река… какой противной показалась! Неширокая, с выразительной темной водой, она вызывала ассоциации с несущимся стадом бешеных лошадей.

Лодка на полном ходу пристала к берегу, рядом с устьем этой сумасшедшей речонки. Роман выгрузил меня и ловушки, затащил лодку повыше на маленький песочный пляжик. Потом взял ловушки подмышку, кивнул мне ободряюще, и мы двинулись вверх по течению реки. В общем, если не считать пары валунов, перегораживающих наш путь, идти можно было почти без затруднений. Заросли замерзшей осоки изрядно истоптаны мужиками, видимо, утром, когда они готовили плацдарм.

Минут через пятнадцать мы прибыли на место. Через речушку тянулся трос, натянутый, как струна, на берегу валялась маленькая пластиковая лодка, именуемая мыльницей за то, что больше подходила для хранения мыла, чем для того чтобы использоваться по назначению.

Роман свалил в нее ловушки и заметил:

– Сначала инструктаж. Течение, как видишь, мало способствует нормальной работе. Поэтому делаем так – ты садишься в лодку и сразу же хватаешься за трос. Я спихиваю лодку в воду и заскакиваю сам. Главное, что от тебя требуется – ни на мгновение не выпускать трос из рук. Остальное – как получится. Держи рукавицы, ты что, всерьез собралась хвататься за трос голыми руками?

Я пожала плечами. Да, собиралась. Больше не буду. Натянув брезентовые рукавицы, вцепилась в трос. Сначала все шло в соответствии с предписанным планом. Но с ловушками пришлось порядком намучаться, тонуть они никак не хотели, их выносило течением на поверхность. Пришлось возвращаться на берег, собирать камни, привязывать их к хвосту ловушек. Проковырялись мы долго, ругаясь на чем свет стоит, тем более что тому, кто в данный момент цеплялся за трос, естественным образом казалось, что другой все делает не так, как следует, поэтому ничего и не получается.

В общем, пока мы ковырялись с чертовыми ловушками по очереди, то один, то другой, пока мы смогли их утопить, прошло как минимум часа два. Оказавшись на берегу, я поняла, что носа у меня давно нет, остался один бесчувственный красный фонарь посередине лица. Пальцы превратились в вареные сардельки, считая свое состояние достаточной причиной для того, чтобы перестать сгибаться в принципе. Ноги вроде еще были на месте, но только отчасти, куда делось остальное, особенно та их часть, которая требуется для связи с почвой, было непонятно. Вроде, вот они, перед глазами, а на самом деле их нет. Попрыгав на месте, я решила, что еще не все потеряно, что-то, кажется, от ног еще осталось. В резвом темпе, беспрерывно хлюпая замерзшими носами, мы дунули к лодке, а точнее, к термосу, не утруждая себя никакими разговорами.

В лодке Роман набросил на меня мою запасную куртку, а заодно и свой запасной ватник. В отверстие для носа он воткнул мне исходящую паром крышку термоса. Я вцепилась в почти горячую поверхность, пальцы горько взвыли от боли. Чай оказался со спиртом, я и не заметила спросонья, когда он успел пунш приготовить. Первый же глоток заставил обледенелый желудок вернуться к жизни. Он заинтересованно буркнул и потребовал еще. Горячие волны, распространяющиеся от центра к периферии, привели мой дух или что там у меня в тот момент было за него в самое блаженное состояние. Пальцы даже согласились согнуться ровно настолько, чтобы я могла не только вытащить сигарету из пачки, но и щелкнуть зажигалкой. Обычная или необычная, но все еще жизнь стала почти прекрасной… или совсем прекрасной?

Роман, продолжая регулярно хлюпать длинным замерзшим носом, столкнул лодку в воду, отпихнулся веслом подальше от берега, с мрачной мечтательностью заметив:

– Был бы у меня нос поменьше, в нем бы могло помещаться намного меньше соплей.

Я бы тоже не отказалась иметь нос поменьше из тех же соображений, только куда уж еще, и так почти кнопка? Роман сочувственно спросил:

– Жива? Потерпи немного, скоро согреешься.

Мотор заорал, я спряталась от движущегося воздуха настолько глубоко, что в щель перед носом почти ничего не видела. Да оно мне было и не интересно. Вот размышления на тему, чего бы съесть, хорошо бы погорячей, желательно бы побольше… И выпить тоже совсем бы не повредило, и погорячей… и побольше. Желудочная медитация сработала безотказно, я не успела толком заметить, как мы уже сидели в обнимку с чайником. То есть я с ним сидела в обнимку, в прямом смысле слова. И не хотела им ни с кем делиться.

И только после того как сначала со мной долго дискутировали о пользе для здоровья неразведенного спирта, а потом влили в меня полстакана, хоть и с душевной болью, но разведенного, я согласилась вернуть чайник в общественное пользование. Тарелка макарон с тушенкой влетела в меня, кажется, уже без моего участия. Я еще успела осознать, что мы с Романом движемся в сторону кубрика. Больше я не осознавала ничего, потому что осознавать было некому, не осталось от меня ничего, что могло бы хоть что-нибудь осознать…

* * *

Мой безмятежный сон был прерван неожиданным земле… Нет, пардон, постелетрясением. Кровать ходила ходуном, я пулей вылетела из нее, озадаченно обозрела окрестности. Все тихо, корабль не разваливается на куски. И кровать после моего исчезновения из нее моментально успокоилась. Так! Делать ему больше нечего, как только будить меня таким изуверским способом. Сейчас пойду откусывать ему голову!

Впрочем, к тому времени, как я выползла из каюты, мое остервенение прошло, я успокоилась. И словом не обмолвилась Расмусу, хотя на его физиономии было отчетливо нарисовано нетерпеливое желание выяснить мое отношение к происходящему. Но этому клоуну не удалось ничего узнать, за столом мое внимание сразу же было поглощено несчастным Гербертом.

Бедняга и раньше иногда напоминал мне заботливую курицу, старательно опекающую своих цыплят. Сегодня же его скорбь по поводу бросаемого им, тем более не по своей воле, потомства, превзошла все возможные пределы. Он почти плакал, то периодически исчезая из-за стола, когда вспоминал про очередную забытую им в каком-то только ему известном углу нужную вещь, то снова возникая за столом с причитаниями о нашей горькой судьбе без его бдительного присмотра. Наконец решил, что собрал все, что мог, и уселся за столом, обреченно склонив голову.

У Расмуса лопнуло терпение:

– Герберт, прекрати ныть! Ничего с нами не случится!

– Да? – оживился Герберт. – Ты совсем загоняешь бедную девочку, и некому будет ее защитить от тебя!

– Нашел злодея, – фыркнул Расмус. – Ты всерьез считаешь меня воплощением мирового зла?

Герберт нервно дернул носом.

– Мы же с тобой еще никогда не расставались…

– Вот именно, – засмеялся Расмус. – И ты решил, что без тебя все пропадут. Я съем Холли, двигатели сгорят, компьютер накроется, корпус треснет… что там еще может случиться в твое отсутствие?

– Я буду скучать без вас, – насупился Герберт.

– С этого бы и начинал, – иронический голос Расмуса потеплел. – Я ж тебя не выгоняю навсегда, а отправляю в отпуск. На время, ненадолго. Прекрати распускать нюни, а то у тебя уже нос покраснел. Что мне в порту скажут? Решат еще, что я обидел столь достойного человека. Ты хочешь, чтобы пострадала моя репутация, и так изрядно подмоченная зловещими сказками?

– Ладно, – хлюпнул носом Герберт. – Но ты должен дать мне слово, что не будешь обижать Холли.

Расмус в упор воззрился на механика.

– Скорее твоя возлюбленная подопечная обидит меня, чем я ее…

– Не заговаривай мне зубы, – насупился тот.

– Ну, хорошо, – лицо Расмуса стало совершенно серьезным. – Даю тебе слово не обижать ее. Ты доволен?

Герберт остался действительно довольным. Надо же, как немного иным людям надо, вздохнула я про себя. Мне бы так научиться… Потому что мне было не по себе оттого, что я остаюсь на корабле наедине с Расмусом, оттого, что я превращаюсь черт-те во что, оттого, что впереди нас ожидает большая драка с непредсказуемым исходом. И задумалась о том, чего может бояться во сне человек, если он всегда просыпается? Откуда у него берутся эти страхи, если он всего-навсего лежит в постели с закрытыми глазами?

– Они в нем живут, – неожиданно ответил мне Расмус строгим голосом. – Днем человек загоняет свои страхи внутрь, а во сне он перестает владеть собой, и тогда они начинают владеть им, все его переживания, тревоги и сомнения. Выкинь все из головы, Холли, ведь бояться нечего. У тебя столько сил, что никто не в состоянии тебе противостоять, а я тем более.

– Кто же тогда сможет меня защитить? – перепугалась я.

Расмус закатился приступом хохота, закашлялся так, что Герберту пришлось подскочить и с размаху треснуть собственного капитана по спине. Расмус вдохновенно шмыгнул носом, вытер кулаком выступившие на глаза слезы.

– Ты, и больше никто… Холли, ты сама отнимаешь у себя силы своими страхами. Но поверь мне, как только они станут тебе безразличны, с тобой не справится никто ни в этом мире, ни в каком другом.

Герберт бросил взгляд на часы и покинул нашу компанию. Через пару минут он снова просунул голову в дверь.

– Начинаем посадку. Расмус пожал плечами.

– Вот и еще один этап пройден. Не хочешь перед началом следующего немножко прогуляться на свежем воздухе?

– Хочу, – ответила я, – только о каком этапе ты говоришь?

– Этап, период, стадия, ступень… Все это слова. Еще один отрезок жизненного пути, после которого все будет по-другому, не так, как раньше. К черту пустые разговоры, пойдем провожать Герберта.

– Как я пойду, – жалобно спросила я, – такая синяя?

– Не переживай попусту, – Расмус погладил меня по голове, – на фоне некоторых образцов любой породы и природы ты выглядишь настоящим чудом из чудес. Ты прекрасна, Холли. Идем, и ничего не бойся. Тобой будут восхищаться, это я тебе говорю, капитан Макмиллан!

Не очень-то я ему и поверила, но и оставаться одной мне не хотелось. Может, в какую-нибудь тряпку завернуться? Ох, если этот свет даже сквозь космический скафандр пробивается, меня не спасет никакая тряпка. С тяжеленным вздохом я двинулась за Расмусом.

С посадочной площадки до здания космопорта мы добрались на знакомом ядовито-красном флаере. Там Герберт оставил нас с Расмусом, и мы отправились дожидаться его в бар. Я невнимательно разглядывала людей и не людей, шмыгающих в разных направлениях, с багажом и без, озабоченных и веселых. Если на меня кто-нибудь и обратил внимание, то я этого не заметила и успокоилась. Расмус был прав, на фоне остальных я не представляла собой ничего особенно выдающегося.

Появился счастливый Герберт. Он плюхнулся за столик, выхлебал стакан какого-то пойла, после чего окончательно пришел в блаженное расположение духа.

– Знаешь, капитан, я и не предполагал, что отпуск – это так здорово!

– Ну, – отозвался Расмус. – А я тебе что говорил? Каникулы – самое прекрасное время в жизни человека. Свобода от нудных обязательств облегчает нашу жизнь наиболее эффективным способом. Отдыхай, Герберт, на всю катушку, потому что даже я не могу тебе сказать, когда закончится твоя свобода.

Герберт залил в себя еще один стакан горючего, его глаза сделали попытку рассматривать мир каждый по своему усмотрению. Очевидным постороннему наблюдателю усилием он сфокусировал свои глаза на капитане.

– Поможешь перетащить вещи на мой транспорт?

– Подожди меня здесь, Холли, – Расмус поднялся, – я скоро.

Я осталась одна. Сначала снова рассматривала снующих мимо существ, потом переключилась на разглядывание кораблей за огромными окнами космопорта. Вдруг мое внимание привлекло знакомое лицо… Не может быть! Эльф! Из моей жизни наяву! Как это? С другой стороны, почему бы и нет, людям часто снится происходящее с ними в обычной жизни, и их знакомые, и друзья, кумиры и враги, политики и киноактеры… Почему бы и нет? Я неожиданно для себя помахала ему рукой и крикнула:

– Эй! – я ведь совсем не знала, как его зовут.

Парень удивленно посмотрел в мою сторону. Он узнал меня, это было ясно, и двинулся ко мне. Крыльев за его спиной не было, зато в руке он нес футляр, немного похожий на скрипичный. Он подошел к столику и спросил:

– Здравствуйте! Можно, я присяду?

– Садись скорее, – я от нетерпения подтолкнула к нему ногой стул. – Откуда ты тут взялся?

– Прилетел, – безразлично пожал он плечами. – Я теперь везде летаю, куда хочу. Мотаюсь по разным планетам, смотрю, как все живут, как у них все устроено.

– И тебе все это интересно?

– Когда как… Иногда да, иногда нет.

– А тебе не бывает скучно? – осторожно поинтересовалась я. – Ты ведь совсем один?

– Вовсе нет, – спокойно возразил он. – Я не один, нас много. А если я начинаю скучать по друзьям, сами знаете, человек без друзей не может, я прилетаю к ним в гости.

– А как твои друзья относятся к тому, что ты такой?…

– Настоящим друзьям безразлично, какой ты, с крыльями или без. Они любят тебя за то, что ты – это ты. И больше им от тебя ничего не нужно, правда?

– Пожалуй, – согласилась я. – Выпить хочешь? Он засмеялся:

– Единственное, от чего бы я не отказался, так это от стакана холодного молока. Но его здесь нет…

– Сейчас будет, – пообещала я, щелкая пальцами.

На столе образовался запотевший стакан. Эльф взял его в руки, понюхал и обрадовался.

– И в самом деле, молоко! Да вы настоящая волшебница!

Он не отрывался от стакана, пока не высосал все. Поставив стакан, вытер рукавом белые усы и поинтересовался:

– Вот, значит, как вы изменились? Вы стали Синей феей, вот уж не ожидал. А что стало с той черной собакой?

Я вздохнула:

– Этот черный кобель начал разговаривать…

– А тот мужчина, что был с вами?

– Он перестал заикаться.

– Как интересно, – подвел итоги эльф. – Вы простите, мне надо торопиться, меня ждут…

Я настолько глубоко задумалась, что только кивнула ему, но потом спохватилась.

– Прости, пожалуйста, а где твои крылья?

Он приподнял свой скрипичный футляр, продемонстрировав его, помахал им на прощание и растворился в толпе. А я подумала, что, пожалуй, сама сейчас начну заикаться.

Откуда я знаю, что там было со мной? Там, наяву? Мои воспоминания, деликатно уходившие в сторонку, когда я спала и видела сны, почему-то выползли наружу. То есть даже понятно, почему. Потому что мне приснился знакомый эльф-переросток. Только он как-то странно приснился…

А почему, собственно, странно? Я с ним встречалась? Несомненно… И там, наяву, я была не одна? Бесспорно… Только почему я ничего не помню из своей настоящей жизни? Так, бессвязные воспоминания… Я ведь ответила на его вопросы? Но какой мужчина и какая собака? И почему я не могу их вспомнить? Знать знаю, а вспомнить не могу?

Возвратившийся Расмус подозрительно уставился на меня.

– Что с тобой, Холли? Ты сама на себя не похожа! Что-то случилось?

Я с усилием, из глубин своей сосредоточенности, отозвалась:

– Знакомого встретила…

– Знакомого? – брови Расмуса исчезли под челкой, искры так и посыпались из глаз.

Я молча махнула рукой в сторону ушедшего эльфа, Расмус повернулся в ту же сторону, внимательно рассматривая клубящуюся толпу. Неожиданно он усмехнулся, покачал головой и выдал сакраментальную фразу:

– До чего тесен мир! Вот уж чего никак не ожидал… Ну, Холли, домой? Да что с тобой, дорогая?

Мои мысли запутались до такой степени, что я уже ничего не соображала. Похоже, извилины завязались морским узлом. Я не могла понять, как… почему… и что?… Что происходит?

Расмус с сочувствием посмотрел на меня, подхватил за руку и повел к флаеру. На корабле сразу же стало понятно, насколько сильно мой свет рассеивался в большом пространстве, и как сильно он давит на меня в замкнутом. Я устала, устала, устала от этого света, я больше не хочу, сколько можно? В постели крепко зажмурила глаза, но свет пробивался сквозь веки. Я закрыла глаза ладонями, но в результате обнаружила, что свет существует не только снаружи, но и внутри. И растворившись в его синеве, забыла обо всем, что существовало вокруг меня, о том, что мне снилось, и что я придумывала себе…

* * *

Меня грубо вытащили на поверхность из глубин сонного небытия. В ответ на мои яростные проклятья Роман, безупречно сохраняя достоинство, объяснил, что перед тем как отрубиться, я вполне вменяемо приказала разбудить меня через два часа, чтобы снова потащиться к ловушкам для их проверки. Напоминание о работе обычно действует на меня безотказно. Я безропотно, по крайней мере внешне, то есть молча, выползла на свет божий, приняла внутрь кружку кофе и пару сигарет, после чего была вполне готова существовать дальше. Роман свозил меня к ловушкам, но теперь работа шла легко. Мы вытряхнули рыбешку, я завернула в марлю пробы, стенографически их подписала, после чего мы вернулись на судно.

Фиксируя пробы, я плеснула на палубу немного формалина. Еще бы он не разлился, пальцы еле гнулись после возни в ледяной воде. Наблюдавший за моей возней боцман Гена сморщил нос, но стерпел, особенно после того, как Роман клятвенно заверил его, что собственноручно отдраит палубу шваброй. Натитровавшийся Юрик, выползший наружу из лаборатории, скривил морду от формалиновой вони так, что я была готова провалиться сквозь палубу. Демонстративно заткнув нос, он надменно сообщил, что у него аллергия на формалин. А когда я засомневалась, что на формалин может быть аллергия, он сообщил мне, что у него аллергия не телесная, а душевная. Я пожала плечами, после чего он отбыл со сцены.

Роман грустно усмехнулся:

– Не обращай внимания. На формалин у Юрика аллергия только оттого, что его пить нельзя…

– Как раз Юрик волнует меня меньше всего, – вздохнула я. – Я только сейчас отчетливо осознала, что фундаментальная методика исследования жизни, основной инструмент в руках биолога – это смерть. Биология изучает жизнь, предварительно умертвив ее, иначе она не умеет.

Роман не стал возражать, только неодобрительно покачал головой. После того как мы убрали посуду с пробами подальше с глаз и из-под ног, он в самом деле взял швабру и вымыл палубу. Я сочла уборку излишней. Все равно, мой палубу или не мой, она будет вонять. А в следующий раз я опять разолью проклятый формалин, как пить дать, и история снова повторится, склонность у нее такая, у истории – повторяться, вне зависимости от времени и масштабов происходящего.

Роман безразлично отмахнулся от моих замечаний, сообщив, что предпочитает обретаться не только в чистоте, хотя бы относительной, но и покое. И мы пошли пить чай, потом снова поехали к ловушкам, снова формалин, чай, ловушки и так далее, до самого позднего вечера. К ночи народ поуспокоился, потому что привык и к тому, что мы регулярно мотаемся взад-вперед, и к формалину принюхался, даже исправно грел нам чайник к нашему возвращению. В общем, обычная жизнь была не то, чтобы прекрасной, но приемлемой. Хотя нет, если честно, она была всего лишь временно терпимой…

В последний раз мы отправились к ловушкам как раз к полуночи. Дубак перестал быть редкостным, превратившись в выдающийся. Я успокаивала себя тем, что в следующий раз придется тащиться не раньше шести утра, пытаясь утешить обиженный на меня промерзший организм, который хотел спать, есть и чтобы его, наконец, оставили в покое. Тихий Коля предложил к нашему возвращению приготовить как следует пожрать, и в предвкушении плотного ужина мы отправились к реке, прихватив с собой Форда.

Я, как обычно, держалась за трос, Роман вытаскивал из воды ловушки и вытряхивал из них рыбную мелочевку, кобель с треском обыскивал кусты на берегу. В этот самый момент, полный рабочей сосредоточенности, трос под моими руками со страшным звоном лопнул, как будто его перекусил чей-то железный клюв. Раз… и развившиеся металлические концы только что натянутого троса выскочили из моих стиснутых кулаков, разодрав брезент рукавиц и содрав кожу с ладоней. Меня отбросило на Романа, который инстинктивно дернулся, пытаясь подняться на ноги. Мы свалились на дно лодки, с трудом отталкивая друг друга, сели. Течение волокло лодку, крутя и бросая из стороны в сторону. Форд, выскочивший на шум из кустов, с истерическим лаем несся вслед за нами по берегу.

Роман схватил весло, попытался подгрести к берегу… но, похоже, кто-то где-то очень не хотел, чтобы нам повезло. Весло переломилось, лопасть унесло течением. Остальное тоже унесло течением, потому что Роман в бешенстве швырнул бесполезные остатки весла за борт. Он выпрыгнул наружу, пытаясь подтащить лодку к берегу. Его сбило с ног и едва не оторвало от борта. В попытке вернуться обратно в лодку он едва не перевернул ее. Я кинулась на противоположную сторону, пытаясь уравновесить чертову мыльницу, чтобы Роман кое-как смог забраться в нее. С него лилась вода, и я с холодной расчетливостью осознала, насколько мы близки к концу…

Только тогда я почувствовала, как жутко болят руки. Стащила остатки рукавиц, повернула ладони к себе – трясутся, все в крови, кожа висит лохмотьями. И тогда я заревела, завыла в голос. От боли, от страха, от леденящего ужаса перед происходящим. Роман, ни слова не говоря, пододвинулся ко мне, обнял, прижал к себе. Я смотрела на свои окровавленные ладони и всхлипывала. Роман помолчал некоторое время, вытащил из кармана мокрых штанов носовой платок, с которого текла вода, с недоумением посмотрел на него и отшвырнул. Его трясло от холода, и тут я окончательно поняла, что ему точно осталось совсем немного, после чего мы расстанемся навсегда, долго ему не протянуть при такой температуре.

Я заставила его стащить с себя мокрые шмотки, содрала с себя комбинезон, отдала ему свои шерстяные носки и портянки. Мои штаны были ему, мягко выражаясь, коротковаты, но все лучше, чем мокрые. Трясти его стало меньше, и он смог слегка улыбнуться почти белыми губами:

– У нас остался еще шанс… Хилый, но шанс… Можно попробовать подгрести к берегу, когда нас вынесет в море…

– Чем, руками? – у меня не было уверенности в этом шансе. Он молча кивнул, судорожно сглотнул и тихо-тихо сказал:

– Я люблю тебя…

Потом вытащил из пакета остатки марли, в которую я заворачивала рыбу, с треском разодрал на куски, замотал обрывками мои руки и продолжил:

– Течение в море ослабнет… Попытаемся, что нам еще остается?

Ждать нам оставалось недолго, нас тащило к морю, но… Кто и почему решил, что с нас хватит? Ветер задул, северный ветер, и мне показалось, что я вижу его призрачную руку, вцепившуюся в нос лодки, руку, оттаскивающую нас все дальше и дальше от берега, в темноту и мрак моря. Лай Форда на берегу перешел в жалобный визг, постепенно превратившийся в безысходный вой.

Мы поглядели друг на друга, все было ясно без слов. Лодку относило все дальше в море в сопровождении рыданий Форда и плачущего аккомпанемента ветра. Мы прижались друг к другу, замотавшись во все имевшееся в наличии тряпье, найденное в лодке. Роман с печальным скепсисом заметил:

– Неудобная у нас лодка, даже помереть с комфортом не получается, ноги и то некуда вытянуть…

Для меня эта проблема была несущественной, я вспоминала о детях. Да, я любила их, и мне было жалко с ними расставаться… но я не хотела думать об их страданиях. Пусть они переживают их сами, им все равно будет некуда деться от них, а меня тогда уже не будет…

Роман тихо спросил:

– Как твои руки? Меньше болят?

Болело ничуть не меньше, но я согласно кивнула ему. Он грустно усмехнулся:

– Врешь, наверное. Потерпи, осталось недолго. Или нас найдут, или… Дольше суток при такой температуре не продержаться… даже если нас не захлестнет в море… Хотел бы я понять, почему это с нами случилось?

– Трос… – простонала я.

– Трос тут совершенно не причем, – спокойно возразил Роман. – С человеком случается только то, что ему нужно, чего он хочет, к чему стремится. И получается, что я стремился умереть вместе с тобой. Почему? Потому что не верил, что ты можешь меня полюбить? Но я за свою жизнь испытал столько разочарований, что еще одно не свело бы меня в могилу. Но даже если бы оно могло заставить меня захотеть умереть, зачем мне понадобилось тащить тебя с собой? В это я поверить не могу… Признавайся, ты хотела умереть?

Я помотала головой из стороны в сторону и всхлипнула:

– Я хотела, чтобы ты меня любил… Чтобы ты был со мной всегда… И чтобы нам с тобой не приходилось ссориться из-за грязных носков…

Он коротко усмехнулся:

– Есть шанс, и изрядный, что мы никогда не сможем поссориться по этой причине. И навсегда останемся вместе…

Вой Форда потерялся в завываниях ветра, и вместе с ним исчезла последняя нить, связывающая нас с ним, с берегом, с жизнью… Мы прижимались друг к другу в попытке сохранить последнее тепло, не знаю, как Роман, а я была счастлива в этот миг. Да, была счастлива… но синее сияние появилось вокруг меня… и Роман с горечью попросил:

– Оль… не уходи еще… подожди меня…

Но синева утаскивала меня в свою глубину, и я не могла сопротивляться силе ее течения…

* * *

Рядом с моей подушкой лежало зеркало. Я открыла глаза и сразу же вспомнила про него. Неудивительно… ведь все пространство каюты было освещено моим собственным светом. Листья цветов, оплетающих стены, казались при таком освещении почти черными, а тарелки желтых цветов стали насыщенного изумрудного цвета. Мне не хотелось вставать. Расмус вчера заявил мне, что нам перед сражением осталось только одно дело, и этим делом была я. Детали он не стал уточнять, а мне не хотелось его расспрашивать. С тупой покорностью я двигалась навстречу судьбе, и у меня не было сил ей сопротивляться.

Чем бы все это ни закончилось, решила я для себя, все равно проснусь, как просыпалась до сих пор. Правда, меня почему-то начала смущать мысль, что не помню того, что происходит со мной наяву. А кто это помнит, когда спит? Так что у меня не было особых причин для волнений, кроме смутных подозрений. Но и особого стремления участвовать в происходящем тоже, поэтому я отдалась его течению без всяких желаний. Идет оно себе, несет оно меня против моей воли… Все равно проснусь!

Раз так, подумала я, можно позволить себе заглянуть в зеркало. Лениво протянула руку, подняла его… Нет, мое лицо не стало ядовито-синего цвета, вовсе нет. Сквозь синий свет можно было разглядеть, что кожа осталась нормального, привычно теплого цвета. Казалось, что свет только окружает, сопровождает меня, не более того. Я попыталась почувствовать в себе его источник, но так ничего толком и не поняла. Казалось, что свет равномерно наполняет меня и вытекает наружу только оттого, что не помещается внутри целиком.

Стук в дверь… Расмус. Не хочу я его видеть. То есть хочу, но боюсь. Я и так ощущаю себя вконец измученной. Снова стук… Нет, не хочу вставать, и не буду. Дверь открылась. На фоне освещенного коридора я увидела его темную длинную фигуру, освещенную синим светом изнутри.

Он тихо осведомился:

– Ты не собираешься вставать?

– Нет, – мрачно протянула я.

– Почему?

– Я не чувствую в себе сил даже на то, чтобы жить, – через силу пожаловалась я.

– Я тоже чувствую себя смертельно усталым, – Расмус сделал шаг вперед. – Можно у тебя посидеть?

Я по-прежнему не хотела его видеть, но и выставить прочь не хватало сил. Приняв мое молчание за согласие, Расмус уселся на краю кровати в ногах. Он уложил свои длинные руки на колени, бессильно свесив кисти рук, ссутулился и замер. Похоже, у него тоже не осталось сил даже на разговоры. Таким замученным я его еще не видела.

– Мне кажется, что я вот-вот умру, – у меня еле шевелился язык.

– Все умрем, – прошептал, как прошелестел Расмус, – рано или поздно.

Мне стало страшно:

– Что ты говоришь, Расмус? Ведь не здесь и не сейчас?

– Не здесь и не сейчас, – еле слышно подтвердил он. – Потерпи немного, скоро все пройдет.

– Что пройдет?

– Усталость, – шепотом ответил он. – И мы снова оживем.

– Ты меня пугаешь…

– Бояться глупо, – через силу улыбнулся он. – Уже ничего нельзя изменить. Остается только ждать и терпеть…

– Что происходит, Расмус? Неужели ты не можешь что-нибудь сделать?

– Нет, – он через силу улыбнулся. – Не могу и не буду. Я столько времени шел к этому моменту, столько энергии истратил, чтобы дождаться его.

Я закрыла глаза. Не пора ли мне проснуться? Сколько можно терпеть этот давящий кошмар? Не хочу, не буду! С меня хватит!

Расмус придвинулся, взял меня за руку:

– Вряд ли тебе понравится твое пробуждение, Холли! Подожди немного, не торопись…

Что такое он несет? Что там происходит со мной, с моим неподвижным спящим телом? Ох, не зря меня терзали смутные предчувствия… что-то не так, надо просыпаться, все, пора, вот оно, уже за спиной, дышит в спину, непонятное, страшное…

Я похолодела от ужаса:

– Расмус, что случилось?

Он поднял на меня прищуренные глаза и произнес жуткие слова:

– Ты больше не проснешься, Холли… и навсегда останешься со мной.

Мороз побежал по коже, заморозил душу… Нет! Нет и нет! Я проснусь! Я всегда просыпалась… проснусь и сейчас!

– Холли, – Расмус крепко вцепился в мою руку. – Ты же говорила, что любишь меня! Ты говорила, что готова на любую цену, чтобы остаться со мной! Ты уже передумала?

Я потрясла головой, пытаясь вырвать свою руку из его пальцев.

– Но почему, Холли? Что изменилось? – горестно спросил он. – И в любом случае, все равно поздно… Даже если бы я захотел что-нибудь изменить, я не смог бы. У тебя уже не хватит сил проснуться…

Черта с два, подумала я в бешенстве! Из последних сил отняла у него свою руку, кое-как сползла с постели. Куда идти, где выход? Как мне вырваться отсюда?

Расмус медленно поднялся следом.

– Холли, подожди, послушай меня! Я так долго искал тебя…

Я стащила с кровати одеяло, набросила на себя.

– Зачем?

– Потому что ты моя половина, Холли!

Неожиданно я вспомнила, как смотрела на небо из коробки шлюза, представляя себя пылинкой с точки зрения неба… или того, кто разглядывал меня оттуда, с его высоты. Потому что сейчас я смотрела вниз, с высоты черного ночного неба в море, на темной поверхности которого слабо светилась голубым светом тусклая звездочка, как капля воды на полуночной кухни, отражающая свет уличного фонаря за окном.

Фокус зрения изменился, как будто я смотрела в микроскоп. Мыльница, пластиковая лодчонка, на ее дне, скрючившись под кучей тряпья, в синем свете… Там мой Роман! И он, только он – моя половина, поэтому я останусь с ним до конца, мне не нужна жизнь без него, и я вернусь к нему туда, несмотря ни на какие происки колдунов, волшебников и магов из кошмарных снов. Я иду к тебе, и никто не сможет меня удержать! Пусть хоть таким образом, но я буду с тобой вместе и навсегда!

– Моя половина там, не во сне, а наяву! – жестко сказала я. – И я возвращаюсь туда, а ты не сможешь меня остановить!

Я решительно, насколько позволяли остатки сил, двинулась к двери. Голос Расмуса преследовал меня:

– Холли, когда-то давно, когда проходил посвящение, я узнал, что рано или поздно мне придется найти свою недостающую часть, если можно так выразиться. Единственную женщину во всех когда-либо существовавших, существующих ныне и всех, которые когда-либо будут существовать, мирах. Она, и только она станет моей Синей звездой, и тогда я обрету свою полную силу.

– Ты хочешь сказать, что я должна стать твоей женой? – я оглянулась, мне стало противно.

– Ничего ты не должна, – он устало наморщил нос. – Ты станешь ею, когда придет время. Разве ты не знаешь, что у каждого человека есть своя половина, и он не может быть счастливым и полноценным, если он не найдет ее?

– Знаю. И даже знаю, кто моя половина, – пожала я плечами. – Но совершенно уверена, что это не ты, я не чувствую этого.

– Ты и не можешь чувствовать, – он неожиданно успокоился. – Ты еще не совсем здесь, рядом со мной. Вернее так – временами ты здесь, а временами еще нет. Я не довел до конца процедуру перетаскивания тебя из твоего мира в мой. На это мне потребуется еще некоторое время. Но скоро, совсем скоро я закончу ее…

– А если я не захочу? Ты вытащишь меня из моего мира, но у тебя ничего не получится… Что тогда ты будешь делать?

– Так не бывает, – убежденно заявил Расмус. – Есть силы, которым не может противостоять ни одно живое существо. Ты этого еще не знаешь, а мне пришлось узнать и почувствовать это на собственной шкуре. И скоро придет твое время…

– Но я совсем не хочу! И не желаю быть игрушкой в твоих руках, – сердито возразила я.

– Это не мои руки, – он протянул мне свои ладони, – это руки судьбы. И ни я, ни тем более ты, не в силах ничего изменить в нашей с тобой жизни.

– Расмус, все было так хорошо, – простонала я. – А теперь я буду тебя бояться.

– Бояться надо мне, моя дорогая, – он улыбнулся, протягивая мне руки. – До сих пор мне приходилось преодолевать только сопротивление мироустройства. Но вдруг ты начнешь сопротивляться своему переходу, узнав обо всем? Я не хотел, чтобы ты знала, но теперь поздно сожалеть. Все случается в свое время, и все случится, когда время потребует свое. Не уходи, Холли, к чему тебе лишние страдания?

– Так что, это не сон? – и вот тут я по-настоящему перепугалась. – Это действительно не сон? Расмус, я…

Неужели он говорит правду… и это не сон? Нет, такого не может быть! Я сплю, я засыпаю, и этот сон всего лишь предсмертный бред… Я не здесь, я там, потому что там осталась моя половина, и я вернусь к ней, во что бы то ни стало! Вернусь! Я мерзко улыбнулась. Это не была улыбка победителя. Скорее, кривая ухмылка упрямого осла, добившегося своего.

Я обернулась и сказала ему:

– Прощай, Расмус, прощай! Я не твоя половина, ты что-то перепутал. Моя половина осталась там, и я возвращаюсь к ней!

Все-таки он оказался за моей спиной… и мне уже не уйти, не проснуться…

И тогда я рванулась вперед, пытаясь оторваться от своего преследователя, но было поздно, он успел дотянуться до меня… В глазах потемнело, холодный ужас начал меня душить, я схватилась за горло… Нет, я все равно проснусь, проснусь, я не останусь здесь, я сейчас открою глаза, и я…

* * *

…открыла глаза.

Мы лежали, скрючившись, на дне лодки, освещенной ярко-синим светом, посреди полной, беспросветной темноты. Волны мерно, в медленном ритме баюкали, укачивали нас. Бесконечно слабый свет звезд пробивался сквозь синеву моего собственного света. Я повернула голову к Роману, вгляделась в его мертвенно-синее лицо.

– Я уже не чувствую ничего…

– Я тоже, – он вздохнул. – Прижмись ко мне, мы еще успеем немного посмотреть на звезды…

– О чем ты думаешь? – прошептала я, с трудом шевеля холодными непослушными губами.

– Сможем ли мы быть счастливыми там… – Роман неожиданно всхлипнул. – Дай мне руку. Больше всего я боюсь тебя потерять сейчас, когда нам осталось всего ничего.

Синий свет начал слабеть. Я нащупала его руку, наши обледенелые пальцы переплелись, и стало понятно, что это навсегда, больше мы никогда не расстанемся… Подняла глаза к небу и из последних сил шепнула:

– Ты знаешь, что там за звезда, такая яркая?

– Подожди, – попросил он. – Посмотри сначала на меня, я хочу запомнить твое лицо.

Мы повернулись друг к другу. В меркнущем синем свете почти ничего не было видно, только поблескивали глаза… или слезы? Мне показалось, что он улыбнулся.

– Ты улыбаешься или мне кажется?

– Улыбаюсь… И чувствую себя полным идиотом. Я совершенно счастлив сейчас… – прошелестел его голос.

– И я счастлива, – затвердевшие губы растянулись последним усилием. – Я люблю тебя…

– Люблю… – эхом отозвался Роман.

Яркая звезда неожиданно стала еще ярче, она приближалась к нам, в этом уже не было никаких сомнений. Она падала, рушилась прямо на лодку, раздуваясь в размерах, освещая все вокруг своим мертвенно-белым светом, постепенно переходившим в нежно-голубой, пока не засияла нестерпимо синим. Свет вливался в глаза, наполнял меня, я больше ничего не видела, казалось, что свет начинает исходить от меня самой. Я последним усилием вцепилась в пальцы Романа…

– Ты знаешь, – неожиданно сообщил он совершенно нормальным голосом, – мне больно. Ты вполне можешь отпустить мою руку.

Я собралась открыть глаза, но передумала. Под пальцами ощущалось живое тепло человеческой руки, в которую я вцепилась мертвой хваткой. Прислушалась к своим ощущениям – похоже, на мне не было одежды, лежала я на чем-то мягком, а сверху была укрыта чем-то теплым. Я подумала немного и заявила:

– Я боюсь…

– Поздно, – бессовестный самодовольный хохот вынудил меня все-таки открыть глаза.

Теплая, ясная ночь. За распахнутыми огромными окнами небо, на нем столько звезд, сколько мне никогда не доводилось видеть, и не могла даже вообразить, что их может быть так много. От изумления я вытаращила глаза и охнула:

– Где мы?

– Дома, – ответил за спиной немного печальный голос. – Я тебе точно говорю, что ты можешь спокойно отпустить мою руку. Теперь мы вместе навсегда…

Я собралась с духом и оглянулась.

– Это ты… Это в самом деле ты! Ромка, я счастлива!

– Все-таки я больше Расмус, чем Роман, – почему-то смущенно улыбнулся он.

– А как же ты мне снился и в то же время был рядом? И почему я все помню? И почему я перестала светиться?…

– Ш-ш-ш, тихо, не торопись, дорогая. Я все потом объясню, если тебе это так важно. Но давай попозже, время у нас есть. Теперь у нас будет много времени, и нам его хватит на все…

– Подожди… Ты что, тоже умер?

– Разве я похож на покойника? – фыркнул он. – Перестань, успокойся. Все хорошо. Иди ко мне, я так соскучился по тебе…

– И когда ты только успел? – рассмеялась я, прижимаясь к его раскаленному телу.

– Я ждал тебя целую жизнь, – ответил он, крепко обнимая меня своими длинными лапами, и это было последнее, что я запомнила из той кошмарно-восхитительной ночи.

Наутро меня разбудило ласковое прикосновение теплого ветра. Он нежно погладил меня по лицу, слегка пошевелил волосы. Я открыла глаза. Прозрачный рассвет, свежая высота неба за окном, блаженное состояние покоя полного уединения…

Я осторожно повернула голову. Расмус еще спал. Я приподнялась, уложила голову на руку и принялась внимательно разглядывать его лицо. Если уж на то пошло, я ни того, ни другого еще не успела рассмотреть как следует, в деталях, ни во сне, ни наяву.

Рыжеватые в утреннем свете волосы, совершенно пестрая физиономия. Хм, странно… Если у него в виде Романа на носу были следы веснушек, то нос Расмуса казался совершенно чистым… по-моему?

– Что это ты пытаешься найти на моем лице? А? – Расмус подглядывал за мной из-под едва приоткрытых век, хитрые искорки поблескивали под ними.

– Уже нашла, – засмеялась я. – Пытаюсь понять, почему ты раньше не был конопатым?

– Для перестраховки, – он снова закрыл глаза и потянулся. – Вдруг тебе не нравятся пятнистые мужики?

– А теперь думаешь, что нравятся?

– Теперь тебе некуда деться, – усмехнулся он. – Не пора ли нам просыпаться и вставать, нас, между прочим, ждут дела.

– Могли бы и еще подождать, – хмыкнула я, спуская ноги на пол. – Ой, Шуба! И ты здесь!

Полное молчание было мне ответом. Моя любимая кофта беззвучно висела на стуле рядом с кроватью.

– Почему она молчит? – удивилась я.

– Потому что одежда не умеет разговаривать, – заметил Расмус, – и это знают даже маленькие дети.

Он подошел к стулу, взял кофту в руки, присмотрелся к ее воротнику и вытащил из ее длинной шерсти длинный волос. Он поднес его к моему носу:

– Видишь? Это моя волосина…

– Даже обидно как-то, – насупилась я. – Получается, что в конечном итоге я сама с собой разговаривала?

– Угу, – Расмус бесцеремонно шлепнул кофту на место.

– Ой, – вдруг мое сердце сжалось от ужаса. – А как же бедный Форд? Он так и рыщет там на берегу по нашей несчастной судьбе?

– Успокойся, дорогая моя, твой драгоценный Форд дрыхнет в глубинах спящих зеркал. Все хорошо, Холли, все прекрасно… Пока прекрасно. Я голоден, как… как не знаю кто! Пошли есть. Потом начнем быстро-быстро собираться.

– Куда?

– На войну, моя дорогая… На войну. Я наморщила нос:

– Как-то мне не очень хочется воевать, не в том я расположении духа… Мне хочется дом посмотреть, погулять кругом…

– Давай попозже, моя дорогая, – его мечтательная улыбка сказала мне, что и Расмус не против заняться тем же самым, но он только вздохнул: – Лучше нам сначала сделать грязные дела, чтобы потом с чистой совестью предаться удовольствиям по полной программе. Как мы будем завтракать, на свежем воздухе, до которого нам придется некоторое время перебирать ногами, или прямо здесь, у окна?

Я не стала спорить, у окна, так у окна, лишь бы с тобой…

Поднявшееся солнце позолотило волосы и веснушки Расмуса. Золотистые искры в его глазах весело прыгали, когда он поглядывал на меня. Я привычно попыталась отлынить от утренней еды, но, как обычно в его компании, у меня ничего не получилось. Желудок в очередной раз смирился, покорно вздохнул, взглянув на меня изнутри укоризненным взором, как всегда простил мне все после чашки чая…

Мы позволили себе роскошь собираться неторопливо. Проходя по светлым комнатам, я со вкусом предчувствовала, как буду здесь осматриваться и устраиваться. На ступеньках крыльца я ахнула, потому что дом стоял на огромной высоте, и окружающую панораму можно было полностью видеть с любой точки у дома.

– Это не дом, – позавидовала я самой себе, – это птичье гнездо!

– Как ты права, Холли. А мы с тобой – две птицы. Прилетели, посидели… и снова улетели… Дай руку.

– Чтобы не заблудилась?

– Да не фырчи ты, – улыбнулся он, – мне просто будет приятно лететь с тобой за руку.

Я протянула Расмусу руку, он крепко сжал мою ладонь, мы подошли к обрыву… и спрыгнули вниз. Ветер подхватил нас в теплые объятья, потащил вокруг горы, несущей на себе наш дом. Я любовалась его белым изяществом, с каждой секундой нашего полета становившимся все изысканнее. Расмус направлял мой полет, мы летели над холмами, реками, лесами, но… они были обычными холмами, реками и лесами. А наш дом был только один, и он был только наш.

Я обернулась назад и махнула ему рукой:

– До встречи!

– А если мы не сможем вернуться? – насмешливо спросил Расмус. – Вдруг странный ветер нашей судьбы отнесет нас совсем в другую сторону мира?

– С тобой, – рассмеялась я, – любая сторона мира будет домом, а без тебя и этот дом не нужен. Но я все-таки хотела бы вернуться сюда вместе с тобой.

Расмус не успел мне ответить, потому что мы как раз успели добраться до посадочной площадки. Мне показалось, что корабль обрадовался нашему появлению, а, может, я это только придумала. Но мне все равно было приятно ощущать его радость, пусть даже и выдуманную. Я бродила по кораблю, с наслаждением вспоминая все, что происходило в его стенах в моих неприснившихся снах. Без малейшей грусти вспоминала я свою прежнюю жизнь, и у меня совсем не было уверенности в том, что это была именно жизнь, а не сны, снившиеся мне всю жизнь…

Расмуса я почти не видела, он занимался делами вместо отправленного на каникулы Герберта, изредка мелькая передо мной. Иногда он успевал затормозить ровно настолько, чтобы успеть чмокнуть меня в нос. Время спокойно текло через меня, не доставляя ни малейшего беспокойства. Забравшись с ногами в кресло в каюте Расмуса, я пригрелась, почти задремала. На грани сна и яви мне показалось, что я снова начала светиться. Лениво приоткрыла глаза, убедилась, что ничего подобного со мной не происходит, и снова провалилась в дрему… потом в сон.

Я снова стала Синей звездой, только не такой, как раньше. Синева сияла вокруг меня, в ее лучах проскакивали серебристые сияющие узоры, такие можно рассмотреть сквозь мокрые от дождя ресницы вокруг далеких фонарей. Я видела свою звезду сразу и изнутри, и снаружи. Но я была не совсем я… или я перестала быть собой. И хотя мне не было плохо от этого, я испытывала острое стремление узнать, что со мной будет дальше. Неодолимая сила тащила звезду, в которую, потеряв себя, я превратилась, и мне казалось, что впереди ее ждет что-то настолько прекрасное, настолько чудесное, что у меня захватывало дух от ощущения счастья происходящего.

– Холли, – услышала я над собой мягкий голос Расмуса. – Ты плачешь? Что с тобой, тебе плохо?

– Нет, мне хорошо, – я проснулась, почувствовав, что у меня действительно мокрые щеки. – Я плачу от счастья…

– Что же такое восхитительное приснилось тебе, моя дорогая? – улыбнулся Расмус.

– Не помню… – растерянно сказала я. – Опять не помню…

– Как всегда, – Расмус растрепал мои волосы. – Чего тебе сейчас хочется, чем мы будем заниматься до завтрашнего утра?

– И он еще меня спрашивает! – я возмутилась, на этот раз не всерьез. – Сколько времени я не могла побыть с тобой наедине, ни во сне, ни наяву. Теперь я намерена восполнить пробелы в своей жизни! У тебя есть возражения?

Но он не нашел никаких возражений до самого утра.

А утром… Утром пришлось вставать.

Расмус снова мелькал где-то в отдалении, предварительно грозным голосом обязав меня позавтракать как следует. Поскольку он не мог меня проконтролировать, изредка вбегая в кают-компанию, чтобы схватить со стола очередной кусок, я исполнила его приказ по самому минимуму. К тому времени, как я была вполне готова к чему угодно, кроме войны, Расмус твердыми шагами вошел в кают-компанию:

– Все, Холли, мы на грунте. Иди ко мне, когда еще доведется пообниматься без свидетелей?

Мы не только пообнимались, но еще и поцеловаться успели, а больше мы ничего не успели…

Нам даже не дали достойно приготовиться к сражению. Едва мы выбрались на поверхность, как все началось. Из окружающего корабль мрака на нас навалилась… нет, толпой это было не назвать… Штормовыми волнами на нас налетали несчастные, которым больше ничего не оставалось, как уйти из жизни после встречи с нами. И он рассказывал мне сказки о ценности жизни, этот злодей, крушащий все вокруг себя!

Расмус резко выдохнул моим мыслям:

– Ситуация безвыходная! И они уже не совсем живые! Безмозглые автоматы уничтожения. Не думай гадостей под руку, дорогая!

Мне стало стыдно и смешно… Нашла чем упрекнуть посреди вращающейся мясорубки! Я вдохновенно помогала Расмусу отбиваться от накатывающейся на нас массы разномастных самоубийц. Но на сколько времени нас хватит?

Расмус уже начинал пыхтеть, да и мне становилось все более несладко, хотя на мою долю доставались только остатки из-за прикрывающей меня спины Расмуса. А толпа перед нами не только не редела, но, похоже, и не собиралась это делать…

– Расмус! – крикнула я. – Не лучше ли нам смыться? И в тишине принять более радикальное решение?

Расмус не успел со мной согласиться или не согласиться. Ослепительно белый луч пронзил темноту ночи, он пронесся над землей откуда-то издалека, нисколько не потеряв свою силу. И мы с Расмусом немедленно убедились в этом. Луч ударил в наш корабль… И его не стало, он распылился на атомы в угрожающе разъезжающемся, разрастающемся в пространстве ядовитом оранжево-черном облаке взрыва.

– О-о, как ты была права, Холли! – Расмус схватил меня за руку и рванул в сторону, подальше от невыносимого жара не желающих расстаться с нами остатков нашего корабля.

– Что теперь? – я оглянулась назад.

Передние ряды нападавших успели поджариться, не очень-то их начальство беспокоилось о благе своих игрушечных солдатиков. Зато следующие уже не только начали шевелиться, но и очухались настолько, чтобы дунуть в погоню за нами.

– Все, уходим! – скомандовал Расмус. – С этими ребятами и обычные вояки справятся, а с Тремя Королями пора разделываться!

Он толкнул меня в небольшую грязную лужу, некстати или кстати оказавшуюся поблизости, встал в нее сам. Ехидно улыбнувшись, он стал растворяться в воде. Фу, как противно, это же совсем не чистое море…

Расмус ушел в воду уже по колено, требовательно дернул меня за руку:

– Холли, быстрее! Не отставай, иди за мной следом!

Как он быстро! Вот в луже остались только его башмаки и комбинезон, его уже нет, а из лужи торчит только моя глупая голова…

Я вдохнула в себя жидкость, которую кто-то посчитал водой. Но оказалось, что безразлично, что в себя вдыхать, мало ли что может быть растворено в воде? Соль или глина… вода всегда остается водой. Я чувствовала, как растянулась в земле, в ее трещинках, кончики моих ног были далеко-далеко от меня, но я их отлично чувствовала, ощущала, как бывшие моим телом струйки воды текут в земле по следам Расмуса. Ага, здесь он двинулся вверх… как трудно воде течь кверху… но я могу и это, ведь я иду за тобой, мой дорогой!

Всплывая из мелкой лужицы, я успела увидеть мелькнувшую у моей головы ногу. Собирая себя по капле, я, не в силах ничего изменить, видела, как исчезла из вида маячившая впереди фигура Расмуса, рванувшаяся к высокой скале неподалеку. Без меня, ухнуло в душе, почему без меня? Я яростно выдернула себя из противной грязной лужи. Черт, и ботинки, и комбинезон остались там, в не менее гадкой луже, в которую мне пришлось уйти. Теплый ветер пролетел над моим мокрым телом, я вздрогнула от озноба, по коже побежали мурашки. Наскоро выдернув из окружающего пространства какую-то тряпку, я обмотала ее вокруг себя.

Так, быстрее, в ту сторону, за ним! О, нет! У меня перехватило дыхание, от боли в животе я согнулась пополам… Опять? Внутри меня возникла маленькая синенькая искорка… Я прислушалась к себе. Боль отступала, зато вместе с синим светом в меня изнутри, из неимоверной глубины моего существа фонтаном била, наполняя меня, сила беспредельного могущества, безграничной энергии, безраздельной мощи… Я посмотрела на себя – слабый свет начал пробиваться наружу из моего тела, разгораясь в темноте все сильнее и ярче.

Во мраке рваной дыры в скале я попыталась оглядеться. Плохо видно, мой собственный свет только мешает, почти ничего не освещая, зато исправно слепит глаза. Разноцветные смутные сполохи внизу, больше ничего. Осторожно трогая ногой грунт, прежде чем ступить на него, я медленно продвигалась вперед. Стало светлее, возникло ощущение безбрежности, безграничности пространства вокруг, наполненного только самим собой, голым, пустым пространством. Наконец, можно было разглядеть уходящие вниз широкие ступени, едва заметные во мраке.

На черных стенах пещеры, по обеим сторонам лестницы, появились пляшущие пятна света, они сливались в замысловатые светящиеся линии, зеленые и красные, диковинный танец которых образовывал изысканные несимметричные узоры. Линии размазывались в замедленном движении, оставляя за собой потеки, следы, капли цвета, играя волнами света, как северное сияние.

Я понеслась по ступенькам вниз вслед за Расмусом. Какого черта он сбежал от меня, ушел один? Он пытается уберечь меня от этих ужасных Трех Королей? У него ведь совсем не осталось сил после драки с толпой наверху! Отдаленная белая вспышка где-то глубоко внизу… еще одна… Расмус, Расмус, билось сердце, замирая в кошмарных предчувствиях… Только бы ты продержался до меня, Расмус!

Каждое прикосновение ноги к ступени заставляло отзываться ее воющим визжащим звуком, плавно переходящим в дрожащий рокочущий бас. Безумная музыка моего бега в сопровождении рваного ритма взбесившегося сердца давно оповестила всех заинтересованных о моем приближении. Но я не боялась никого и ничего, меня волновал только Расмус. Я не хочу потерять его сразу после обретения! Он мой, он нужен мне, я без него не могу… и я найду его, спасу от любого зла и любой напасти… потому что кто, кроме меня самой, сможет сохранить его для меня?

Безумная красно-зеленая пляска света поднималась по стенам все выше и выше, пока не высветила огромное пространство внизу. В дрожащем свете еще с лестницы я увидела чудовищную башню Трех Королей и маленькую человеческую фигуру напротив. Вспыхнул ослепительный белый луч… и я рванула вниз в отчаянии испуганной птицы.

Сердце прыгнуло к горлу, когда я разглядела голую спину Расмуса. На ней появился новый ожог луча этого чучела, багровой линией перечеркнувший старый фиолетовый шрам. Но не это испугало меня, а сквозное отверстие в его спине, как раз посередине между нижними концами косого креста. Я рванулась к Расмусу, встала между ним и Тремя Королями.

Расмус, Расмус, билась в голове только одна мысль, как ты мог… как ты мог так подставиться, зачем, Расмус, зачем ты это сделал… почему ты не дождался меня… Расмус? Синяя звездочка в моем животе стала разрастаться, наливаться силой, мой свет наполнял меня яростью и любовью, и то и другое было одним чувством, любовью оно было направлено в сторону Расмуса, а яростью…

Прищурив глаза, я смотрела сквозь собственное бешенство на Трех Королей. О, Господи, или кто там еще отвечает за реализацию возможностей в нашем мире! Эти ребята добились своего невероятного могущества, соединившись в одно целое. Но как! Они были надеты друг на друга, их шеи проходили через тела друг друга, а на вершине пирамидки из трех тел торчали три головы. Мне стало жалко их всех. Почему, ну почему наш мир позволяет себе такие безобразно пошлые шутки!

Надутая чванством от ощущения собственного всесилия букашка неторопливо развернулась в мою сторону. Белый луч клешневатои сволочи, сидящей посередине, отразился от лучащейся сферы синего света вокруг меня. До чего надоедливая козявка, подумала я с досадой. Мне показалось, что я стала такой большой или эта противный монстр уменьшился? Какая разница! Я подняла эту тварь за ножонку и брезгливо тряхнула. В синем сиянии было отчетливо видно, как они посыпались друг с друга, как бусины с нитки. Тьфу, как противно…

Стоило жертвовать собой до такой степени ради какой-то там поганой силы, от которой в конечном итоге никто не получил удовольствия? Я держала двумя пальцами дергающуюся фигурку с неестественно вытянутой шеей. Как нитка, не имеющая упругости, она не позволяла ее владельцу даже шевельнуть своим безмозглым черепом. Мне стало жалко этого идиотика, я осторожно подтолкнула снизу пальцем, пытаясь вернуть шее ее нормальную длину. Не получилось… Почему? Может, я и не очень хочу возвращать первоначальный облик его гадкому владельцу, который чуть было не лишил меня моей половины? И тут я вспомнила о Расмусе, отшвырнула мерзкую букашку подальше и рванулась к нему.

Расмус напряженно, я чувствовала, что из последних сил, держался на ногах и, не отрываясь, смотрел мне в глаза. На его лице я увидела смесь уверенности в себе и нежелание смириться с близким концом, полуулыбку сквозь гримасу боли, гордость и сожаление… Я бросилась к нему, протянула руки сквозь играющий синим свет моей звездной короны.

Он посмотрел на меня и печально улыбнулся:

– Я умираю…

– Нет, никогда! Возьми мою силу, Расмус!

– Тогда мы умрем вместе… – я с трудом разбирала его шепот.

– Мы уже умирали…

Он взял мою руку, слегка подтянул меня к себе, шепнув еле слышно:

– Тогда умирали только наши тела. Наша смерть была лишь переходом из одного мира в другой…

– Разве сейчас мы не уйдем с тобой в иной мир? Он улыбнулся, но так и не подал мне вторую руку.

– Нет, моя дорогая. Сейчас мы умрем по-настоящему, потому что нас с тобой не станет. Если ты сейчас отдашь мне свою силу, меня больше не будет, не будет больше и тебя, мы станем одним целым. Давай попрощаемся, Холли, потому что тебя вот-вот не станет. И меня тоже… Ты согласна на это? А? Ты согласна потерять и себя, и меня? Потому что ты еще имеешь возможность остаться хотя бы сама с собой…

О, Расмус, я давно поняла и приняла, что внутри меня и тебя живут своей жизнью другие люди, пейзажи, животные, звезды, планеты и миры, такие же реальные, как реально существующий вокруг нас мир. Такие же реальные, как придуманные другими и выпущенные на свободу, как придуманные только нами и существующие только внутри нас. Пусть они существуют теперь вместе, хотя бы и без нас с тобой!

О, мое расцветающее сердце, пылающее, как куст шиповника! Как я могу не согласиться? Зачем я нужна сама себе без тебя, Расмус? Я требовательно потянулась к его руке, бессильно висящей вдоль тела, и улыбнулась, мы обнялись и крепко прижались друг к другу. Синий свет вспыхнул беспредельной мощью неизвестности и утраты себя. О, моя бродячая, крылатая душа, куда ты уносишь меня?

Звезда искрой проскочила по краям разрыва между двумя схлопнувшимися частями этого мира, соединившимися навсегда, проскочила и улетела в иное пространство, увеличиваясь в размерах, разрастаясь, чтобы дать начало другому космосу, полному безбрежной любви и сбывшихся надежд. И что есть любовь, как не стремление разодранного пополам мироздания обрести свою цельность в рождении новой вселенной?

…but it sinking…

(Time, Pink Floyd)

Content

Галина Вайпер
Синяя звезда