Алексей Евтушенко

ТРЕТЬЯ ТВЕРДЬ

книга стихов и песен

ОКЕАН

Но я существую. Во тьме осторожной, в надежде на злое прощенье храню безъязыкое пламя, процесс превращенья в живое, настойчивый танец молекул. Ах, дождь, что падет как возмездье за долгое непослушанье! В созвездиях низкое небо со мною в разлуке. Так что же, и ветер – мой друг торопливый и вечный бродяга – утихнет, уляжется между волнами в нежнейшее ложе, и я успокоюсь? Но где нам до неба! Замедленный шепот восходит к поверхности теплой. И если б не солнце, не звезды…

Так бредил Океан. Весь в пене и ветрах.

Причуды облаков и звезды отражая,

Искала берега его вода живая —

Рождение и смерть оставить на песках.

И вольные валы за другом друг бегом

Торопятся вперед, от мощи сатанея.

Дай хоть одну скалу, куда бы биться лбом!

Базальтовую твердь, чтобы сразиться с нею…

О, если б не солнце, не звезды, не грозы, что враз разрывают на клочья пугливые волны! Они бы исчезли напрасно – мои непутевые дети, частички густеющей пены. Еще бы не страшно – разбиться о скалы! Подальше ползите, вставайте, шатаясь, и в жадности нетерпеливой, схвативши зубами собрата, простите отныне и присно. За воздух и тяжесть. За солнце и звезды, и грозы простите.

Но я существую.

Так бредил Океан,

приподымая дно.

Долины гулкие

и молодые горы

вздымались из воды…

Нет, зацветут не скоро

печальные цветы

моей земли родной.

На мелководье дня

из темной глубины —

в прибой. И с грохотом

на берег окаянный.

Прислушайся к речам ночного Океана,

и наши имена в них прозвучать должны.

Мы вместе были там

в один и тот же век.

Я помню вонь болот

и знаю сны растений.

И силуэт врага,

и гибель поколений.

И первый сиплый крик,

и первый тяжкий бег

Но я существую. Прощайте навеки, мои осторожные сестры – деревья и звери, и птицы. Мы вместе терпели когда-то. Теперь же громадное небо над нами повисло, качается – глыба. Сейчас упадет. Для спасенья ни песен, ни крови не жалко. Хватило бы сил, и дорога была бы достаточно длинной, и гибель достаточно скорой.

Мне трудно в бумажном обличье двуногого глупого брата вершить приговор ненавистный.

За слабость меня полюбите и рвите на части за силу.

Так бредил я, когда владыка-Океан

Встревожено бродил по эластичным венам,

Так я стоял один – спокойный великан,

Веселый сын Земли, в дубравах по колено.

Мне некуда ступить, – вот город, вот село,

Вот озеро в лесу, вот поле с урожаем…

Стоял как памятник. Прозрачный как стекло.

И ветры всех степей мне сердце остужали.

Печалится прибой, ласкает берега.

И утихает бред. И остывает сердце,

Не суетливый бог меня оберегал,

Когда я к цели шел сквозь пекло и снега,

А строгие глаза моих единоверцев.

В серокрылой печали твоих неулыбчивых глаз,

В одиноком огне искушенных Любовями губ

Отражается август-бродяга, и кто-то из нас

Неуверенно ждет, потому что любим, но не люб.

Кто поверит, что сосны стартуют в тревожный зенит?

Кто поверит, что сосны стартуют в тревожный зенит,

Выдирая корявые корни с тоской из песка

Там, где чья-то струна в безнадежной отваге звенит,

И гниющее море отравлено плещет у скал.

И дельфины на берег бросаются, словно на дот.

И дельфины на берег бросаются, словно на дот,

Умирая достойно, но все же о море скорбя.

За обещанной вещью построится завтра народ,

А рентгены сегодня ему лейкоциты дробят.

Что ж ты плачешь, любимая, словно я маленький бог?

Что ж ты плачешь, любимая, словно я маленький бог?

Ты, наверное, снова партнера сменила себе.

Злые стрелы Эрота летят в окровавленный бок.

Не достали до сердца… Что ж, лакуна будет в судьбе.

И красивая мать постареет на девичий век.

И красивая мать постареет на девичий век.

Будет нянчить ребенка и внуком его называть…

Я-то знаю, в кого вырастает потом человек —

Обучают умеющих плакать отлично стрелять.

Не в мишень на стене, так в собрата на сотню шагов.

Не в мишень на стене, так в собрата на сотню шагов,

В нищете оставляя неверных измотанных жен…

Я не вижу на плоской земле ни друзей, ни врагов,

Хоть до малой дождинки окружающий мир отражен

В серокрылой печали твоих неулыбчивых глаз.

ИСПОВЕДЬ

Когда в покинутый мой дом

ворвется мокрый листопад,

уснуть с гитарою вдвоем

последним сном я буду рад.

Я, неуживчивый с любой

и неуступчивый с любым,

кто нес, как тяжкий крест, любовь

под небом ярко-голубым.

Бродяга, грешник и поэт,

умевший в жизни лишь одно —

любить друзей прошедших лет.

Еще – хорошее вино.

Еще, конечно, ровно три

я знал аккорда наизусть

и в пекло утренней зари

швырял тоску свою и грусть.

Когда ж под вечер уставал

от беготни, от суеты,

гитару нежно в руки брал

и пел про поздние цветы.

Я пел во мраке и во зле

про женщин, осень и печаль…

И если б снова жизнь начать,

я стал бы кленом на земле.

Чтоб корни жадно грызли грунт,

и крона небо берегла,

и чтоб с ветвей, как с верных струн,

сорваться кривда не смогла;

и в час, когда умрет мой друг,

охапку огненной листвы

швырнуть, как яростный испуг,

в дом, полный тесной пустоты.

Когда в покинутый мой дом

ворвется мокрый листопад…

ПЕЧАЛЬНЫЙ ВАЛЬС

Третий день тепло, третий день тепло,

осень юная постучит в стекло,

не спеша войдет в нашу комнату…

С кем здесь, милая, не знакома ты?

Вот поэт сидит – он в тебя влюблен.

Вот художник спит – он вином пленен.

Вот мой сын гремит погремушкою.

Вот и я с женой, как с подружкою.

Проходи, садись, будь сыта-пьяна,

мы тебе нальем зелена вина.

Вместе с нами пей. Вместе с нами пой.

Где еще ты сыщешь покой?

Как прикованы у стола сидим,

хоть никто из нас нынче не судим —

голь веселая, перекатная…

Боль душевная, предзакатная.

Мы одной судьбой крепко связаны

и Любовями, и рассказами,

и безвременьем, и безденежьем, —

лишь гитару мы держим бережно.

Нам позволено разговаривать.

На востоке вновь тлеет зарево —

то ли солнышко, то ли кровушка…

Не боли наутро, головушка!

Так и вертится шар наш крошечный, —

судьбы – вдребезги, люди – в крошево.

А художник спит: "Красота спасет…",

а поэт хрипит: "Пронесет…"

Помоги же нам, осень теплая, —

полпути уже мы протопали.

Седина в кудрях и в глазах печаль…

В чашке медленно стынет чай.

ХУДОЖНИК

С.Тимофееву

Он просит карандаш и плотный лист бумаги

И, не найдя в душе протеста и причин,

Бросается в огонь фантазии с отвагой,

С которой Страшный Суд пробудят трубачи.

Наверное, и Бог был музыкантом добрым, —

Он долго обучал владению трубой

Отборных лабухов. Он вдалбливал подробно

Как "зорю" им играть, "атаку" и отбой.

Подъем! Подъем! Подъем! Но это все потом.

А нынче – кровь чернил и ватман белый-белый,

Оберточная рвань, фломастер, как цветок,

Засохший от любви в стакане с "Изабеллой",

Нахальный нервный штрих и солнечный мазок.

И мы уже вошли в закрашенное место

На плоскости листа, на зеркале холста…

Как нам просторно тут! Как персонажам тесно..,

Но выключен огонь. И комната пуста.

Ах, шестистопный ямб! Он мне еще позволит

И ближних возлюбить, и недругам воздать.

Восходит жуть в душе, – так в небо мезозоя

Вползает медленно сверхновая звезда.

Восторженная жуть… Природа созерцанья

Отныне такова, что трудно разобрать:

Где кружка на столе, где камень мирозданья,

Но он талантлив – мой коллега, друг, собрат.

Повесьте свой топор в прокуренном подвале, —

Там светится в углу оконченная явь.

Вы, жители вещей, когда-нибудь видали

Как Лету в октябре одолевают вплавь?

Я предано хожу на службу ежегодно —

Жену поцеловать и втиснуться в трамвай…

Стоит, как часовой, дождливая погода.

Покрикивает век: "Давай! Давай! Давай!"

ПЕСЕНКА УЛИЧНОГО ХУДОЖНИКА

С.Тимофееву

Потрепанный этюдник,

в нахальстве не откажешь.

Приобретайте, люди,

портреты и пейзажи!

Карандашом и маслом,

пастелью и гуашью,

чтоб никогда не гасли

надежды в душах ваших!

Я продаю, я продаю,

я продаю себя.

Не предаю, не предаю

друзей из-за рубля.

Купите же, купите же

мои больные сны.

Не выдержать, не выдержать,

не выжить до весны!

Изображу достойно ваш облик безупречный.

Позируйте спокойно —

у нас в запасе вечность!

А пять рублей – не деньги.

И сто рублей – не сумма.

А чтоб любви избегнуть,

достаточно быть умным.

Алкаш и вор, и шлюха —

мои ночные гости.

Из этой жизни – шухер!

Покуда целы кости.

Подвал мой отсыревший

плывет как барк "Товарищ"

по временам нездешним

сквозь дым и гарь пожарищ.

ГОРОД

1. УЛИЦА

Я падал, как медленный сгусток оваций,

Как лист одинокий, сорвавшийся в темень.

Себе разрешая любить и смеяться,

Пока тень моя колыхалась меж теми,

Кто знал наизусть построенье обмана,

Приметы эпохи и рифмы столетья…

Друг-ветер хлестал семихвостою плетью

По лицам, привыкшим к подушкам дивана.

Друг-ветер бесился вдоль улицы узкой

И рвался наружу из города слабых.

Но улица не понимала по-русски.

Под ноги подвертывались ухабы.

И каменный дом, весь в декоре барокко,

Вставал на пути, загораживал выход,

Из окон аккорды тяжелого рока

Летели мне в голову, били под-дых, и

Цветы в палисадниках ярко шумели,

И женщина в платье, измятом как воздух,

С глазами Кассандры, с фигурой Рашели

Швыряла мне вслед оскорбленья и звезды.

Я падал. Я падал все дальше и ниже,

Но тень потянулась вослед неохотно,

И ветер меня поддержал, и я выжил

Среди торопливой прощальной охоты.

И долго глядел, обернувшись неловко,

На улицу, полную дыма и листьев,

Как будто в прицел дальнобойной винтовки,

Сквозь призму прозрачную призрачных истин.

2. МЯСОКОМБИНАТ

Все пути отрезаны. Назад

Не вернуться. Выход замурован.

Где-то – поле, тополь и звезда,

На поляне – белая корова,

Тишина и запах сонных трав…

…Вой сирен и вонь гнилого мяса.

Остро точит лезвия и лясы

Цех разделки туш, вещей и прав.

Слепо тычусь в тесный коридор —

Пять ступеней, ванна для засола,

Ржавый кран и за спиною соло

Двух петель дверных. Свинья в упор

На крюке скользит под потолком,

Колбаса – копченая на запах.

Лужа крови, липок пот от страха,

Я бегу, с дорогой не знаком, —

Кафель, стены, жирный пол, бетон.

Боком, пригибаясь и на ощупь.

А снаружи – облако и роща,

Свежий ветер. Свет. Лицо. Бутон.

Тут гуляет просто так сквозняк

В холодильных камерах, подвалах.

Крикнул – эхо гулко хохотало,

И Харон выпрашивал пятак.

И уже поэт, а не мясник

Рядом шел, на посох опираясь,

И уже мой мертвый друг возник,

Тщетно слово вымолвить пытаясь…

Грузовик продторговский ревел,

Цербер лаял, каркали вороны,

И вахтер с ухмылкою глядел

Как шофер ругается с Хароном.

3. КАРУСЕЛЬ

Девочка внизу бежала,

Крепко ниточку держала,

Я за ниточку привязан

Был, как шарик надувной.

И глядел веселым глазом

На припрыжки и проказы

И на дождик проливной.

Распирали смех и смелость.

Карусель внизу вертелась.

Я парил под облаками

И покрикивал на птиц.

И покачивал боками,

И размахивал руками

В свете молний и зарниц.

А луна вовсю светила,

Солнце жаркое всходило,

Падал снег на сосны-ели,

И раскрашен был шатер

Для забавы и веселья.

Мы успели еле-еле

В край лесов, степей и гор.

То-то дело было, братцы!

Разрешали нам смеяться,

Жечь костер, сушить ботинки,

Снегирей кормить из рук.

Принесли с едой корзинки,

И расселись мы в низинке —

Дружка с дружкой, с другом – друг.

Праздник с привкусом разлуки,

Издает оркестр звуки,

И "Прощание славянки"

Над поляною гремит.

И течет в стакан сливянка,

И пищит в ушах морзянка,

И окно в ночи горит.

4. ЧЕРТЕЖ

И.Буренину

1.

Я время поспешно сжимаю, как мячик.

Мне нужен объем не прозрачный – зеркальный.

Там вмиг отразятся деревья и скалы,

И море; и город вдали замаячит.

Когда же реальность предмета и тени

Достигнет приемлемой взору свободы,

Я мордой уткнусь, как в решетку – в природу

И прутья раздвину железных растений.

И выйду на трассу, ведущую в город,

Собью себе ноги, сдеру с себя краску

И воздух окраин вдохну без опаски —

Коктейль ядовитый – он очень мне дорог.

Узрев беспричинность полночной печали,

И, выбрав единственный путь и возможность,

Я буду – увы – проявлять осторожность

С начальством на службе, с друзьями в подвале.

И в тесном скоплении труб и колодцев,

Бетонных ступеней, стеклянных пробоин

Я буду не ласки – любви удостоен

Прекраснейших дам и страшнейших уродцев.

Но стоит мне выпустить время на ветер,

Как небо границы свои обнаружит,

И я уже буду двоиться снаружи —

За всякую боль и разлуку в ответе.

2.

Попробуй, придумай пространство,

Где дворик размером с ладошку,

Единственное окошко

Следит с идиотским упрямством

За трепетом пыли и снега

И звоном листвы на каштане;

Девчонкой по имени Таня,

Звездою по имени Вега.

Где стены домов – не преграда,

Для крика, игры и полета,

Где часто влюбляется кто-то

И ходит с неопытным взглядом.

Попробуй, придумай, исполни

Трех бед и веков наложенье,

Свечи одинокой движенье

И звуки гитары подпольной.

Весь город от крыш до подвалов,

Систему таких отношений,

Что только святых искушенье

Нам силы б для песен давало.

Не можешь? А ветер не терпит, —

Он треплет бетонные тверди,

Под музыку Глинки и Верди

Медведи танцуют и вепри

На той земляничной поляне,

Где ты в ошарашенном детстве

Заметил, что некуда деться

От города в терпком тумане.

И с лесом простился, как с другом.

Надолго, быть может – навеки.

Смыкались торжественно ветки,

И сны приходили с испугом

В подвал, к твоему изголовью.

В кружок становились, глядели

На сонную душу и тело…

И медленно ночка летела

Вдоль влажной и жесткой постели.

Ты хочешь придумать. Попробуй.

Ты честно учился черченью.

Луч света и черные тени,

Любовь, что, конечно, до гроба

Продлится средь грузных развалин

И между похожих строительств.

Сирену, сирень, чей-то выстрел

и то, что мы домом назвали.

А после сбежали беспечно

В иные столетья и страны.

Вели себя нагло и странно,

И грелись у каменной печки,

И воду черпали из кадки,

Хватали ножи и простуды;

Кричали: "Я больше не буду!"

Но плакали редко. Украдкой.

Придумай. На твердой бумаге

Захлопни и двери, и окна.

И пусть я уныло промокну

Подобно голодной собаке

В дожде, что посеян тобою

У входа в подьезд-преисподню.

– Простите, я иногородний.

Где здесь продаются гобои?

МАСТЕРСКАЯ

В подвале, где ночью достаточно слов для работы,

А утром заботы дневные теряют значенье.

Где мягкие губы мне шепчут: "Ну что ты, ну что ты…",

А верные руки приносят мне чай и печенье.

Где вина не льются, а рвутся по сорванным нервам

Навстречу сигналам оттуда, из внешнего мира.

Где я потягаюсь в таланте и с юным, и с первым —

Заставить рыдать под руками дырявую лиру.

Здесь пахнет проклятой, родимой сырою землею,

И черные тени ложатся на мятые лица.

И я здесь, конечно, постыдные строки не смою

Ни кровью, ни водкой. И жизнь бесконечно продлится.

Так тянется жизнь, что уже и начала не видно,

А все середина, все стены глухие подвала.

Скажи мне, дружище, тебе не бывает обидно

За то, что надежда на Господа Бога пропала?

Четыре ступени и дверь с поржавевшей пружиной, —

Рвани на себя и наверное выйдешь наружу

Мальчишкой, поэтом, а, может быть, просто мужчиной,

Которому нужно пройти эту смерть, эту стужу.

Которому нужно вернуться. Четыре ступени.

И дверь салютует, и руки, и губы навстречу.

И ночь начинается. Чайник осип от волненья.

Зачеркнуты строки. Но время и это залечит.

ПЕСНЯ СТРАННИКА

Господь, помоги не узнать это низкое небо,

Коснись эбонитовой палочкой дряхлого сердца,

Когда у людей попрошу я ночлега и хлеба

С дырявой душой и с усталым лицом иноверца.

Столетья сомкнулись в единственной точке пространства,

И снова придется припомнить все старые рифмы.

В земле бы сырой полежать, отдохнуть бы от странствий,

А дома иные допишут легенды и мифы.

Я помню, как степи растили деревья и травы,

Я знаю, что море и лес разговором похожи,

Мне скажут: "Горбатого только могила исправит",

Но в песне ни строчки могила исправить не сможет.

Мы долго пребудем на хрупкой красивой планете,

Как поздние гости за чаем на маленькой кухне,

Покуда врывается в окна отравленный ветер,

Покуда последняя пуля в стволе не протухнет.

Хватало и хлеба, и слова на всех понемногу,

И каждый себе выбирал по плечу и по вкусу

Дорогу и женщину, друга, работу и Бога,

И кто-то был храбр, а кто-то отпраздновал труса.

Костлявая спутница жизни в наряде невесты

Подаст на пиру мне цикуту в серебряной чаше.

Я встану со стула, я крикну старухе: "На место!"

И выпью за наших. И медленно выпью за наших.

…И взошла звезда над полем боя —

…И взошла звезда над полем боя —

Вестница победы и позора.

Мертвый Бог пустым стеклянным взором

Упирался в землю под собою.

И оттуда, выдирая корни

Из крови, из праха, из железа,

Дерево испуганное лезло,

Бормоча напрасные укоры.

А звезда все выше поднималась,

До зенита добралась устало…

Больше звезд на небе не осталось,

Лишь она светила в полнакала.

В пол былой неудержимой мощи.

Освещала время листопада,

И тускнели на груди награды

Мертвеца в дотла сожженной роще.

…И бродила Смерть среди убитых,

Кутаясь в просторный белый саван.

И ходила Мать среди убитых

И тащила за собою сани.

Если ненароком тело сына

Попадется на пути бредовом…

Так они и встретились в пустыне,

Словно горе горькое с бедою.

И глядели трудно друг на друга,

Будто сестры, что от века в ссоре…

Рядом выла молодая вьюга

На торчащей из земли рессоре.

Солнцу удалось бы отогреть их,

Но звезда в край неба уползала.

– Не нашла? – спросила Мать у Смерти.

– Не нашла, – как эхо Смерть сказала.

21-е ИЮНЯ 1941-го ГОДА

Что ты топчешься, беда, вокруг да около,

Как немытая старуха – скиталица.

В синем небе потихоньку тает облако,

День субботний нескончаемо тянется.

Тишина, покой, гостям угощение,

Нинка замуж собралась, Вовка – в летное.

Завтра будет у страны воскресение —

Закричит земля, как девка под плетками.

Восемнадцать лет исполнится заново,

Деньги, слава впереди – дело случая.

Разгорается на западе зарево,

Обрывается моя доля лучшая.

Смерть бойца страшит, как ложь во спасение,

А в живых остался – память не вынести.

Завтра будет у страны воскресение —

Час для веры, для надежды, для истины.

Кто народу враг известно лишь Сталину.

Перед боем, перед смертью все равные.

Наплевать, что от Европы отстали мы, —

Закидаем гадов шапками рваными.

Пуля воздух рассекает рассеяно —

Все равно в кого попасть. Дура, знаемо.

Завтра будет у страны воскресение, —

Командиры впереди и под знаменем.

Сколько крови из артерий повытечет,

Сколько песен понапишется к праздникам!

Будто вытащили перья повытчики,

Злое дело сочинили и дразнятся.

Окружение, разлука осенняя,

А покуда – летний ужин по-скромному…

Завтра будет у страны воскресение, —

Рявкнет радио: "Вставай, страна огромная!"

Помнишь, девочка, закаты над речкою?

Помнишь, мальчик, "Рио-Риту" под липами?

Ох, отведает война человечинки —

Много мы холмов могильных насыпали.

После гибели дождусь вознесения,

Прямо к Богу обращусь – дело личное.

Завтра будет у страны воскресение.

По приметам всем погода – отличная.

Покатила по дорогам война

Покатила по дорогам война

На кривых колесах, вечно пьяна.

Не жалела, наливала сполна

Горя в души, в кружки водки-вина.

А попутчики все страшные с ней,

Ни один не любит добрых людей —

Голод, холод да лихая беда —

Голый череп, помелом борода.

Испугался, разбежался народ.

Не укроешься, так сразу убьет,

Не поклонишься, так пуля найдет,

А поклонишься, авось, пронесет.

Все катила и катила война,

Белый свет застила дымом она.

Выводила мать последних коней,

Отпускала на войну сыновей.

– Поезжайте по дороге прямой

К перекрестку под высокой сосной,

За спиною две березы и клен —

Крест отца и материнский поклон.

Ни один не возвратился домой.

Ни здоровый, ни больной, ни живой.

Полегли в могилы. Каждый с женой.

Полегли в могилы. Каждый с войной.

Покатила по дорогам война.

И я писал танго и вальсы,

И я писал танго и вальсы,

На Шар земной облокотясь.

Он в темь летел, меняя галсы,

Войной сигналил, не таясь.

В гуманность веру скрыв бравадой,

Рвал на куски он штат Неваду,

Как русский на себе рубаху —

Семипалатинские страхи.

О как тайга горела славно,

И джунгли лезли под топор!

В окно июль глядел как вор,

И танки поступью державной

В оперативный шли простор.

Судьба наверное. Отвага

Не много стоит без любви.

И мы за честь родного стяга

Сумеем потонуть в крови.

Да и "враги" ничем не хуже —

Играют новеньким оружьем

И, Родину свою любя,

В свободу верят и в себя.

Кто первый крикнул в мир, – Скорее

Крушить ракеты в лом и в хруст?!

Карман давно российский пуст.

Мы вместе вырвем кнопку "пуск"

И только вместе подобреем.

РАЗМЫШЛЕНИЯ У РЕКИ ХОР

Облака текут над рекою,

Будто чистые чьи-то печали.

Я с протянутой честной рукою

Как в начале стою, как в начале.

У истоков первого часа,

Время пущено – тикает, сволочь.

Будет все: и горе, и счастье.

Будет утро, вечер и полночь.

День. Успеем еще помолиться…

Выйдут предки к речному обрыву;

Зашумят пушистые птицы,

И река – звериная грива —

Под крутым первобытным ветром

Дыбом встанет, путая струи…

Должен петь я при всем при этом —

В меру весел. Старые струны.

Кто меня о таланте спросит,

Кто в моей усомнится силе?

Здесь любовь понимают просто —

Как свое воплощение в сыне.

А потом он и сам разбудит

Запах трав таежных и реку.

Будет счастье, и горе будет,

Как положено человеку.

Но внезапно вернется горе,

И недолго пребудет счастье.

И не тайны спят за горою,

А секреты воинской части.

На хрена мне огни Нью-Йорка,

Недомолвки и перебранки! —

Бедный Йорик, – шепчу. – Бедный Йорик…

А в руке – консервная банка.

ЗИМНЯЯ ПЕСНЯ

В неудобное для бреда

Время утренней печали,

В ночь с восьмого на седьмое

Непрерывно падал снег.

Я из города уеду —

Что-то мысли измельчали,

Что-то денег я не стою,

Что-то мне не верен век.

Сколько снега! Сколько снега!

В двух минутах от побега

Я подсчитываю звезды

И оглядываю даль.

До свиданья, до свиданья!

В двух минутах от прощанья.

Возвращаться слишком поздно,

Расставаться очень жаль.

В декабре унылый ветер обласкает мою душу,

В январе мороз коварный отберет мое тепло.

В феврале метель да вьюга на меня тоску обрушат.

Города, страницы, страны тусклым снегом замело.

Нет, не право на ошибку

И не время на раздумья —

Мне дана одна свобода

И дорога вдоль зимы.

Нагадай же мне удачу,

Белоликая колдунья,

Будет вера у народа —

Будет небо у земли.

ЛЕС

Там, где ели до неба, до гроба любовь,

Там, где звезды похожи на взгляды зверей,

Мы на листья прольем нашу свежую кровь

И уйдем сквозь пожары чужих октябрей.

Будет желтое пламя глазницы лизать,

Будут ветви трещать под напором небес.

Будет скользко катиться по коже слеза,

И соблазны безумцам нашептывать бес.

Нас обступит бензиновый сумрак дорог,

Нас дороги в бетонную тьму уведут, —

Там у запертой двери бродяга продрог,

И недобрые песни в подвалах поют.

Осторожные тени крадутся вдоль стен,

И кривые деревья дрожат на ветру…

Словно вязкая лимфа из порванных вен,

Выползает строфа на бумагу к утру.

Добрый лес? Это сказки больных горожан,

Анемичная память уставших детей.

Трупы елей под снегом вповалку лежат,

А деревьям живым не удрать, не взлететь.

Долго небо держали, растили стволы,

Корневую систему крепили с трудом,

Но блеснули веселые зубы пилы,

И голодные люди построили дом.

И вонзили – звенящее – в землю сверло,

И устроили гвалт, и затеяли пир.

Горло леса сжимали, пока не свело

Спазмой горло, и вздрогнул нехоженый мир.

Кровь хлестала, как водка из бочек царя,

И железные губы припали к струе,

И гремел вертолет, над тайгою царя,

И звереныш не вырос, а лишь постарел.

Сколько выпито… Боже, хватило б и нам

На штаны и рубаху, на стол и на кров.

Помню – сладко текла по казачьим усам,

Только в рот не попала пахучая кровь.

Кровь Земли, что в цилиндрах моторов горит,

А моторы убийц разжиревших везут.

Выживают по правилам этой игры

Те, кто вовремя кровь городам отдают.

Кровь Земли, кровь людей, кровь зверей и дерев…

Отливает кровавым напиток владык.

Вот и воздух уже меж домов поредел,

И застенчивый шепот сорвался на крик.

Навалилась на сердце бетонная тьма,

И двуногие братья вцепились в траву,

Но и тем не хватило любви и ума,

Кто цианистый привкус почуял во рту.

Семя в землю заронишь – и вырастет злак.

Слово выкрикнешь в небо – зажжется звезда.

Ни одно из деревьев не сделало зла,

Так зачем же я память о них воссоздал?

Рухнет кедр на землю, и царственный ствол Обратится в бумагу для записи слов.

Я топор отшвырну.

Я присяду за стол

И пойму, что отныне к позору готов.

Покинули куклы футляры

Покинули куклы футляры

И мимо домов побрели.

И даже перпендикуляры

Изящный наклон обрели.

Внутри деревянных строений

Мы правду сумеем сказать…

Лишь тени от стихотворений

Наш мозг продолжают лизать.

Ответственный за переделку,

Доверчивый, как бегемот,

Я вилкой пробрался в тарелку,

Но спрятал улыбчивый рот.

Глаза для просушки повесил

И уши засунул в карман

Хоть знал, что больное Полесье

Укуталось в рваный туман.

Мне август надежд не оставил,

Мне век передышки не дал.

Я лучших друзей не исправил,

А больших любовей не знал.

И было так трудно смеяться

Над этой печалью моей,

Что я испугался раз двадцать

Пока не подумал: "Убей".

Убей эту жирную сволочь

И реку, и веру, и степь.

Убей эту жаркую полночь

И трупы швырни на постель.

Захлопни и двери, и окна…

Эй, кто здесь для счастья рожден?!

Вот вечер. И дерево мокнет

Под теплым последним дождем.

ДОМ

Вползает в пустую коробку двуногая тварь

И прячется в угол, и плачет от боли и страха.

Но к вечеру мозг заживет и обсохнет рубаха,

И день воскресенья покажет стенной календарь.

И сузятся окна, и бревна улягутся в стык,

И пол запоет под ногами; и крыша нависнет;

И ветер швырнет раболепно осенние листья

В стеклянную гладь, человек за которой возник.

Он так же похож на меня, как на камень – луна,

Он вырастил честно упругую новую кожу.

Теряться не время. Теперь только милостью Божьей

Он сможет свободно и долго глядеть из окна

Туда, где течет вдоль широкого леса река.

Туда, где спускается мокрое поле к оврагу…

Ведро во дворе собирает небесную влагу,

И книгу любимую с полки снимает рука.

На краю одинокой Вселенной

Там, где вакуум – по-колено,

Где светило похоже на крик,

Нужно вырастить стены и крышу,

Шум травы и прибоя услышать,

Чтобы всякий к миру привык.

Мы останемся. Времени мало, —

Вон еще одно солнце упало,

Прочертив огневую черту

Через сфероидальную темень…

Тень его пролетела сквозь темя

И растаяла терпко во рту.

В подсознании гулком и длинном

Есть свои облака и долины —

Там поместится город и сад.

И тебе, дивноокий пришелец,

Там найдутся и средства, и цели,

И секунда – вернуться назад.

Мы ищем по городу окна, ведущие в сад,

Где бронзовый мальчик живет у воды родниковой,

Где воздуха хватит и всяких чудес и диковин:

Беседка, дорожка, друзья на скамейке сидят.

Там утром туманы шевелятся между ветвей,

А вечером – птицы, а ночью – прохлада и звезды.

Там дом двухэтажный, из камня и дерева создан,

К себе привлекает веселые взгляды людей.

Вползаю в коробку с прорубленной грубо дырой,

Одежду снимаю, целую детеныша в щеку

И жду терпеливо пока выключателем щелкнет,

Придумавший зверя и дерево нам на убой.

А дом выбирает неспешно на доброй земле

Хорошее место – поближе к воде и дороге.

И стены твердеют на воздухе – можно потрогать.

Старье продавайте. Все будет готово к зиме.

ПЕСНЯ СЫНУ

И для тебя найдутся дни

Без осторожных середин,

А лишь начало и конец

Отметят свой приход.

И утро ввалится в окно,

И вечер назовет вино…

– Привет, сынок.

– Привет, отец.

Или наоборот.

Ты будешь яростно взрослеть,

Я научу тебя свистеть,

Читать и драться, и стрелять,

И ненавидеть зло.

И будешь женщин ты любить

И верность Родине хранить,

И я скажу: "Вот видишь, мать,

Нам очень повезло".

Дорога в ночь, и далеко

Звезда святых и дураков.

Жизнь, будто затяжной прыжок —

Надежда на полет.

Успеть бы выдернуть кольцо

И страху заглянуть в лицо.

– Прощай, отец!

– Прощай, сынок!

Или наоборот.

Случится горе и беда,

И суета, и ерунда.

До пота – труд, до боли – стих

И до победы – бой.

Дрожит внутри: "Держись, держись…"

И так всю смерть, и так всю жизнь.

Вперед, пока огонь утих —

Я следом за тобой.

Меняется ветер. Болит голова —

Меняется ветер. Болит голова —

В ней прочно застряли такие слова

Как "Партия", "Ленин", "Единство", "Народ"

(Который упорно к вершинам идет).

А ветер как митинг шумит за окном.

Глаза оторву от стакана с вином

И вдаль погляжу, где под крики: "Скорей!"

Страну покидает последний еврей.

Мне жалко евреев и жалко себя —

Горюю, жалея, жалею, любя.

Мне жалко учение Маркса до слез,

Мне желтые жалко листочки берез…

Я плачу, я горько рыдаю в стакан,

Сгущается и наползает туман,

И голос невнятный в тумане скрипит, —

Оставь алкоголь и вставай, паразит!

И вместе с народом к вершинам иди,

И верь, что победа у нас – впереди!

Я вздрогнул и стукнул стаканом об стол.

Поднялся, оделся и к людям пошел,

Спросил: "Кто последний?" и в очередь стал…

Бровастый архангел над нами витал.

Простите, я Родину тоже люблю

Простите, я Родину тоже люблю

Такую как есть, без прикрас и оваций.

И если придется за Родину драться,

Я первый в себе пацифиста сгублю.

Пусть шторм темно-сизый терзает моря,

И снег укрывает овраги как раны…

Мне поздно бояться, мне каяться рано,

Но самое время надежду терять.

В день гнева пойму, что старался напрасно

И камень швырну прямо в Господа Бога,

Но вдаль по холмам убегает дорога,

Которая так же как в детстве прекрасна.

Там теплая пыль оседает на кожу,

И Дельту предчувствуют чистые реки,

Там с миром навстречу идут человеки

И каждый со мной поздороваться может.

Мы старших легко во вранье уличали,

Сходили с ума и спивались бесследно,

И вешался кто-то, но марши победно

Над Родиной нашей звучали, звучали…

Кому не хватило терпенья на драку,

Кто выбрал квартиру, уют, середину.

Ломали гитары. Сжигали картины

И вместо детей заводили собаку.

Простите, я Родину тоже люблю,

Хоть редко делюсь этой тайной с другими.

Попробовать, что ли, для праздников гимны?

Глядишь, и заплатят – строка по рублю.

Но древнюю мудрость хранит человек,

И звери выходят из леса на трассу…

Сожженная вера, как пепел Клааса

Стучит в мое сердце. Кончается век.

Простите, я Родину тоже люблю.

ПЕСНЯ О ЛЮБВИ

Я разучился верить наугад

В семидесятые безоблачные годы.

Не удалось построить город-сад

И подключить к нему живую воду.

Истоптаны и степи, и леса,

Заражены моря, озера, реки…

Что там плетут чужие голоса

О непонятном русском человеке?!

Им наплевать на боль большой страны,

На то, что бьем рекорды и поклоны.

На то, что в жадном пламени войны

Сгорело тридцать лучших миллионов.

Им не понять ни песен, ни речей.

Бой впереди. Отчизна за плечами.

Им не узнать как души палачей

От ненависти корчатся ночами.

Я жизнь легко за Родину отдам,

Поскольку убедился многократно,

Что трудный хлеб мой с потом пополам

Сторицей возвращается обратно

В ту землю, где он вырос и созрел,

И на которой сын мой вырастает…

Ах, как дрожат березы на заре!

Ах, как снега неудержимо тают!

И я люблю, надеясь на себя,

Пространство от границы до границы.

Здесь я живу, и здесь моя судьба,

Мои дороги и мои страницы.

Мои друзья – подвальные князья,

Мои враги, набитые деньгами.

И женщина, которой лгать нельзя,

И голубое небо с облаками.

КРЕЩЕНИЕ

1.

Красное солнце

Над Русью стоит.

В чаше на донце

Монетка блестит.

Выпил Владимир

Вино, не таясь.

Что ж ты, родимый,

Надежа, наш князь?

Днепр могучий

В порогах ревет…

Хватит, не мучай

Честный народ.

Прячутся боги

В старые пни.

Крест у дороги —

Любого распни.

Крепко прибиты

Руки к доске.

Идол забытый

Брошен в песке…

Жиром и кровью

Мазали стол,

Череп коровий

Сажали на кол.

Медом да хлебом

Жили как встарь.

Тянется в небо

С капища гарь.

Тянутся люди

В храм на горе…

Ярко ли будет

Вера гореть?

Тянется долго

Тысяча лет.

Старый оболган,

Лучшего нет.

Молимся полю,

Лесу, реке…

Камень до боли

Сжат в кулаке.

2.

Ах ты, волчья сыть, травяной мешок,

Ровен путь лежит – спотыкаешься!

Как до Киева не дойдешь пешком,

Так во всех грехах не покаешься.

Так за всю беду не наплачешься.

Так березам всем не поклонишься.

Что же ты, мой конь, трусишь-пятишься,

На высокий дуб с хрипом косишься?

На Святой Руси не видать святых, —

Коромыслом дым, пыль столбом стоит.

Руки за спину да ногой под дых!

Кто безбожно пьет, кто впотьмах сидит.

Кто повешенный – дело прошлое.

Кто поруганный – дело страшное.

Ох, опричники, слуги дошлые

С головой больной со вчерашнего!

Похмелиться бы, да не кровушкой.

Полечиться бы – нету травушки.

Где своих мужей ищут вдовушки,

Там своих сынов прячут матушки.

Так шагай, мой зверь, мордой не тряси.

Впереди леса, да с пожарами.

Славно людям жить на Святой Руси —

Все по-прежнему. Все по-старому.

3.

Бога нет и не будет. Обидно, ребята,

Ведь был, говорят.

Где-то в старых церквях, где-то в дальних лесах,

Где-то в добрых сердцах.

Неужели закаты, растенья и люди

Напрасно горят,

Чтобы как-то рассеять удушливый мрак

И разбойничий страх.

Уходил по Смоленской по древней дороге

Поруганный Бог.

Шел в холщевой рубахе, босой – крепкий посох,

Пустая сума.

И в костре, что оставил он утром, уже

Остывал уголек,

И какие-то люди селились вдоль рек

И сходили с ума.

Я и сам не крещен и с рожденья не верю

В молитвы старух,

Что рвались, будто птицы из храма в зенит

К одинокой звезде.

Отчего же тогда шорох пыли дорожной

Тревожит мой слух

И в час истины хочется руки к полночному

Небу воздеть?

Отчего я готов привязаться покрепче

Ремнем к алтарю

И взлететь вместе с храмом над городом, полным

Дневной суеты?!

Но бросаю перо и хватаю гитара,

И часто курю.

И грущу потому, что горючего нет,

И реактор остыл.

Вот под вечер придет человек в мой просторный

Бревенчатый дом;

Сядет рядом со мной, ужин съест, выпьет чаю,

Начнет разговор.

Мы на прежней земле обретаем друг друга

С великим трудом.

А на новой деревья, трава и хлеба

Не взошли до сих пор.

Нам никто не поможет здесь выжить и выбрать

Судьбу и любовь.

Наших мук не увидят и слезы осудят,

И слов не поймут.

Значит, будут еще на губах запекаться

И песни, и кровь, —

Видишь, снова солдаты Пилата Христа

На Голгофу ведут.

УКРАИНА

Украина, Украина, ты печаль моя святая,

И твое больное сердце бьется в атомной грязи.

В славном городе Ростове я черновики листаю

И слежу, как мимо дома ночь разбойная скользит.

Я вошел бы, Украина, в тень лесов твоих бродяжьих.

Я испил бы, Украина, из озер твоих и рек.

Сохрани нас, Украина, осени крылом лебяжьим.

Схорони нас, Украина, если мы уснем навек.

Смерть похожа на причуду доброй бабушки-природы,

Смерть похожа на улыбку нестерпимой красоты.

Как жена дозиметриста, смерть в былинах черных бродит

И сажает вдоль дороги темно-красные цветы.

Белогривый конь хохочет над моим полночным страхом,

Хитрый черт упрямо щурит свои рыжие глаза.

И в конце пути земного пьедестал торчит, как плаха,

Словно Ленина автограф, в тучах – молнии зигзаг.

Повертайся, моя радiсть, ясним днем, чi темной нiчью,

Подивись на юну вроду мoix лагiдних дiвчат.

Журавель жовтневим ранком твое серце в небо кличе,

Та береза бiля церкви догорае мов свiча.

Я б вернулся, Украина, да темны мои дороги.

Я б вернулся, Украина, да не помню ничего.

Стану я лицом к закату. Поклонюсь тебе я в ноги.

Помолись же, Украина, за поэта своего.

БАЛЛАДА О БЫЛИ

С.Смирновскому

Все законно, мой друг, мы и вправду с тобой постарели.

Нам ли копья ломать о судьбы пламенеющий щит?

Над заброшенным лесом чередой пролетают апрели, —

Вон кузнечик в траве, будто атомный счетчик трещит.

В этом черном раю нет ни ангелов, ни Господина —

Только души детей и деревьев садятся в кружок.

И глядят на огонь – прямо в сердце его, в середину.

Кто здесь был из живых, кто огонь на пригорке зажег?

Мы бросаем в костер деньги, письма, стихи, документы…

Эй, подвиньтесь, деревья, наше место среди детворы.

Млечный Путь протянулся над нами мерцающей лентой,

И пора уходить. И пора выходить из игры.

Все нормально, дружище, – документы и деньги в кармане,

Письма дома лежат, а стихи не горят все равно.

Мы еще поплутаем в предрассветном и вязком тумане,

Мы еще обернемся и допьем золотое вино.

Все окончено, друг. Скоро утро, и скоро автобус, —

Вдоль обочины ляжет отдающая стронцием пыль…

Кто удержит в руках этот мир, этот шар, этот глобус,

Кто опишет потомкам печальную черную быль?

Трех веков не пройдет – мы вернемся на эти поляны,

Соберем землянику, построим бревенчатый дом…

Были б дети здоровы, а любимые жены желанны,

Были б мысли чисты, ну а там – проживем, проживем.

Украинская черная ночь,

Украинская черная ночь,

Будто гиблые очи дивчины…

Лижет сердце печаль без причины —

Не тебе ее превозмочь.

Не тебе пролететь журавлем

Над высокой от сока осокой,

Принимать из рук синеокой

Жбан тяжелый с холодным вином.

Оставайся – над степью закат

Разметался в полнеба России…

Те, кто жили с тобою – простили.

Те, кто пели с тобою – простят.

РОССИЯ

Здесь не то что бы красиво —

Версты длинные,

Одинокая Россия —

Боль былинная.

Ни свободы, ни темницы —

Ешь, что дадено.

Ни деревня, ни станица..,

В общем – Родина.

Ах, сторонушка-сторонка

Неоглядная.

Соловьи ликуют звонко,

Девки ладные.

Мужики воды трезвее —

Взгляды гордые.

Рыба водится и звери,

Мир над городом.

Врешь, любезный, здесь обычно

Сыты вороны.

Вор со сволочью добычу

Делят поровну.

А закаты и рассветы

Кровью мазаны.

А солдаты и поэты

Смертью связаны.

По заслугам и по росту

Цепи кованы,

Помирать в России просто —

Жить рискованно.

И тускнеют год от года

Дали чистые.

Братство, Равенство, Свобода —

Ложь речистая.

Верно, времечко настало

Вешать колокол.

Звонарей осталось мало

Неба около.

Разбрелось лихое вече,

Пьет без просыпу…

Сдюжишь, русский человече?

Сдюжу, Господи.

Над опечаленной Россией

Над опечаленной Россией

Бездомный ангел пролетал.

Внизу закат кроваво-синий

За долгой степью догорал.

И думал ангел, равновесье

Крылами тяжкими держа,

О том, что в русском поднебесье

Не ангелами дорожат,

А только отблеском пожара

Да майской праздничной грозой…

В руках у ангела дрожала

Звезда по имени Покой.

Ходячее кладбище стихотворений,

Ходячее кладбище стихотворений,

Непрошеный житель твоих городов…

Хорошие люди до остохрененья

Еще восхваляют мои песнопенья,

Но ты уже требуешь бережных слов.

Послушай, потише с такими глазами!

Веди осторожнее, шепотом пой.

Под небом, провисшим как мокрое знамя,

Друзья и подруги крадутся за нами

С потушенной лампой, с погасшей свечой.

А нами ли были предсказаны ветры,

Угаданы годы, придумана быль?

Не пулей убиты, не солнцем согреты,

Игрушечные нарушаем запреты

В предчувствии неразделенной любви.

ПИСЬМО 2-Е

Нет. Не могу. Прости, люблю другую

Всем, что осталось от любви к тебе.

Хоть всякий раз об августе тоскую

В унылом неуютном ноябре.

Вот и теперь сгустился воздух тяжкий

Над поймой полумертвого Донца;

И нам уже не разглядеть, бедняжкам,

Начала нашей встречи и конца.

Все хорошо – нет повода для пьянства.

Все правильно – нет ночи для кончин.

И с непоколебимым постоянством

Последствия первичнее причин.

Придет зима за осенью великой.

Потом весна и лето, и опять

Кто станет – беспощадный и безликий

Твои глаза и губы целовать?

Как дни пролетают – все мимо и мимо.

Как дни пролетают – все мимо и мимо.

Почти невесомо, почти что незримо,

Затерянных душ не касаясь крылами,

А кроме любви – ничего между нами.

Нет, есть еще, правда, пространство и время,

Но это пустяк для привыкшего мерять

Пространство – годами, а время – шагами.

Заденьте нас, дни, золотыми крылами!

Мы снова заплачем над вымыслом Божьим,

Плохое забудем, стихи подытожим,

И сядем для долгой беседы на кухне…

Не бойся, любовь между нами не рухнет.

Не бойся – измерено время шагами,

Но долго пространство лежит между нами.

Твой взгляд – колдовство. Прикрываюсь ладонью,

Твой взгляд – колдовство. Прикрываюсь ладонью,

Но чаще стою в безотчетной тревоге

На скучной обочине пыльной дороги,

Которая к черту ведет. Я-то помню

Какие герои по ней уходили.

Какие калеки по ней возвращались…

Стою на обочине в облаке пыли

Как нищий, которому грош обещали.

Да так и не дали. Ушли не прощаясь

В иные долины, в туманы и грозы,

Худые тела прикрывали плащами,

Ругались площадно и мыслили прозой.

Твой взгляд – колдовство. Миражи и фантомы

И галлюцинации в небе теснятся,

А ночью мне русые волосы снятся

И женские ноги пленительной формы.

Дай времени, Боже! Ты станешь усталой,

Глаза потускнеют, и сморщится кожа,

И больше никто под луною не сможет

Меня сочинять научить, как мечтал я.

Как я на бумагу выплескивал чувства!

Как я на бумагу выбрасывал мысли!

Но руки бессильно вдоль тела повисли

И взрослой душе одиноко и пусто.

Конец наважденьям. Изучены рифмы.

Под звуки победного твердого марша

Шагаем вперед, утверждая тарифы

На нашу продукцию, творчество наше.

И, медный пятак в кулаке зажимая,

Уже предвкушаем богатство и славу.

И грохот оваций. И выкрики "браво!"

И всю безнадежность любви ожиданья.

ВЕНОК СОНЕТОВ

И.С.

1.

Я тоже понимал язык зверей,

Сигналы трав и разговор деревьев,

Когда хватал зубами воздух древний

И торопился умереть скорей.

А в новой жизни двигался быстрей

По тротуару – молодой и гневный.

Запас любви истрачу однодневный

И обнимаю шеи фонарей.

Ждала обоих городская площадь,

Но лезли в сны озера, реки, рощи.

Мешали то ветра, то облака…

Я отдыхал напротив листопада,

Поглядывал на равных свысока

И наизусть учил твои наряды.

2.

И наизусть учил твои наряды,

Волнуясь перед выбором лица,

С упрямством твердорукого творца

И нетерпеньем крошечного сада.

Слова и слава – девочкам услада.

Когда причастность к вере отрицал,

В ответ мерцали звезды и сердца,

И совершались грозные обряды.

Смотрели вслед мальчишки и мужчины.

Еще не осознав любви причины,

Обнял за плечи, повернул к себе…

Была словам и поведенью рада.

Не позволяя чувствам огрубеть,

Сменила платье. Одарила взглядом.

3.

Сменила платье. Одарила взглядом

И наказала ждать до четверга.

Но дождь не шел. Сужались берега,

Вода мутнела от жары и яда.

За долгое терпение награда —

На праздник сердцевина пирога,

Угрюмый вид нахального врага

И женщина, шагающая рядом

По склону онемевшего холма.

По доброй воле юного ума

Над скифской степью в желтом сарафане

Не Каменная Баба дикарей —

"Лендровер" приготовлен для сафари —

Хозяйка троллей, домовых и фей.

4.

Хозяйка троллей, домовых и фей.

Но из цветов и листьев тамариска

Ее венок. Я не боялся риска,

Когда любви хотел изведать с ней.

Не пей из глаз безумия, не пей.

Не подходи к ней ласково и близко.

Ты занесен уже в иные списки

И должен первым развлекать гостей.

Но жаден стон исторгнутый вдвоем.

Еще хочу! Замкнулся окоем

Звездой Венерой. Давит обруч ночи.

Срываются слова, как трупы с рей,

И не умерит выкриков порочных

Акустика картинных галерей.

5.

Акустика картинных галерей

И детский запах загорелой кожи… —

Пародия на ложь, но как похоже!

Спешу поставить жирное тире.

Когда я стану младше и храбрей,

Не муж постылый – утренний прохожий,

В зародыше измену уничтожу.

Но чем чужие руки обогреть?

Вдруг вырвется сквозь губы на свободу, —

Люблю тебя! Завоют непогоды,

Укроет снег тропинки и следы

По всей спирали городского ада.

Идеи, что достаточно тверды,

Возвысит медь военного парада.

6.

Возвысит медь военного парада,

И я шагну, выпячивая грудь.

И буду в геликон голодный дуть,

Жуя лимон семейного уклада.

Смеяться над отчаяньем не надо.

Судья-судьба подумает чуть-чуть

И приговор: "Любимую забудь".

Последнего швырнет в людское стадо.

Исчезнет голос в хохоте и реве.

Затылки, плечи и приклады – вровень.

На тротуаре дамочка визжит…

Очнусь в ночи – целебная прохлада,

Цикады насмехаются во ржи,

И нежатся лукавые Плеяды.

7.

И нежатся лукавые Плеяды

Над гордыми развалинами дня.

Еще никто так не ласкал меня, —

Пощады, нежнокожая, пощады!

Искусство, наваждение, услада —

Владеть живым движением огня:

Отдал. И нужно в тот же миг отнять.

И выиграть, и проиграть с досадой.

Когда устану, отпусти крыло,

Исчезни за зеленое стекло,

За слой воды, за облака и тени.

Достался конь пегасовых кровей,

Но всякий раз теряет направленье

В прожекторах зенитных батарей.

8.

В прожекторах зенитных батарей

Ослепнут морды ангелов и бесов.

И вырастет шуршащая завеса

Из красно-желтых, листьев октябрей.

Смелей, зеленоглазая, смелей, —

Пока заря скрывается за лесом,

Пока я молод, выспался и весел,

Устроим пир привычек и страстей.

Наскучило влюбляться – вот беда!

Быть может, чай и свежая еда

Нам возвратят утраченные силы.

Безделицам веду унылый счет.

Февраль. Коллеги к рифмам поостыли…

Кто колдовал богатство и почет?

9.

Кто колдовал богатство и почет?

Любовь уходит как вода сквозь камни.

И молодость, и лето в Лету канут,

И время на раздумья истечет.

На долгую дорогу обречен,

Меняю расстояние меж нами,

Заканчиваю день, мирюсь с богами

И упираюсь в Шар Земной плечом.

Не самый смелый из его сынов.

Любитель пива и высоких слов,

Но все же сотворил тебя неплохо.

Писать стихи… Видать попутал черт.

Теперь терпи, покуда я не сдохну —

Осталось октябрей наперечет.

10.

Осталось октябрей наперечет.

Где дом? Годам один иду навстречу.

Душой бессмертен, телом, жаль, не вечен,

А новое носить не мой черед.

Красивая девчонка подойдет,

Но мне и улыбнуться будет нечем.

Любовями как шрамами отмечен…

Что грешных после смерти развлечет?

Исчерпаны доступные пороки:

Стакан вина, беседа о высоком,

Безденежье, безделье, никотин.

– Который возраст?

– Ждите. Скоро тридцать.

Скитальцы ненаписанных картин —

Больное небо покидают птицы.

11.

Больное небо покидают птицы,

И медленно пустеет голова.

Ищу напрасно точные слова —

Им неоткуда больше появиться.

Но всякий день являются девицы

И говорят, – Ну что же ты? Давай!

И голос их звенит как тетива,

Отпущенная пальцами убийцы.

Покой, прогулки, молоко и мед

И молодость опять свое возьмет.

Захочется доверчиво, как прежде,

Попробовать красивого вина,

Увидеть как рождается надежда —

До лба земною тяжестью полна.

12.

До лба земною тяжестью полна,

Идешь, качая бедрами, вдоль Дона.

Такую бы и я назвал мадонной

В далекие отсюда времена.

И дремлет в травах утренний туман,

И взгляд зеленый кажется бездонным,

Пока я остаюсь в нее влюбленным,

Пока владеет милостью она.

"Казнить перед народом дурака

За то, что смела дерзкая рука

Марать бумагу глупыми стихами!"

Ах, как она застенчиво-нежна…

Со всеми первородными грехами —

Любовь до гроба. До утра – жена.

13.

Любовь до гроба. До утра – жена.

До осени – забавная игрушка.

Дай укушу за розовое ушко

И поклонюсь, – Приказывай, княжна!

Мне так победа над собой нужна!

Вооружен от пяток до макушки:

Бенгальские пожары и хлопушки..,

Но прячу жало финского ножа

И враг лелеет в Зазеркалье финку,

К финальному готовясь поединку.

Кем восхищаться и любить кому?

Не лучше ли до крови помириться?

Серьезная достанется ему,

Мне женщина улыбчивая снится.

14.

Мне женщина улыбчивая снится,

А рукопись осталась на столе

В чужом саду. Ей суждено истлеть

И в поросли весенней воплотиться.

В стволы и ветви мятые страницы

Войдут и проживут еще сто лет.

Пока мы будем яростно стареть

И забывать друзей любимых лица.

Когда умру, не стану пить из Леты.

Пойду опять бродягой и поэтом,

Чтобы однажды вспомнить на заре,

Как в августе недолгую неделю

Среди деревьев и других изделий

Я тоже понимал язык зверей.

МАГИСТРАЛ

Я тоже понимал язык зверей

И наизусть учил твои наряды.

Сменила платье, одарила взглядом

Хозяйка троллей домовых и фей.

Акустика картинных галерей

Возвысит медь военного парада,

И нежатся лукавые Плеяды

В прожекторах зенитных батарей.

Кто колдовал богатство и почет?

Осталось октябрей наперечет, —

Больное небо покидают птицы.

До лба земною тяжестью полна,

Любовь до гроба. До утра – жена, —

Мне женщина улыбчивая снится.

ПЕСНЯ О КРАСОТЕ

На красоту надеются и ждут,

Когда ее по улицам горбатым

В холщевом балахоне поведут

На эшафот похмельные солдаты.

Толпа волнуется, как море в ноябре,

Но оставляет коридор конвою.

Свист пацанвы схлестнулся с бабьим воем,

И на молитву времени в обрез.

Резвится знать, готовится палач,

Кивает благосклонно духовенство.

Кому при жизни – плетка и калач,

Тому на небе – райское блаженство.

Не верьте, люди, сказкам и вранью —

На небе – мрак и под землею тоже.

Вот красоту сегодня уничтожат,

И завтра вы – добыча воронью.

Нас время выбирает за грехи,

Бессмертье – одному из миллионов.

Уходят годы в память и в стихи —

Так в смертный бой уходят батальоны.

На эшафоте гибнет красота,

Но, прошептав короткую молитву,

Художник снова затевает битву

На хрупком поле белого листа.

На красоту надеются и ждут.

Ну что, мой друг, устал?

Г. Жукову

Ну что, мой друг, устал?

Не веришь в небосклон,

в прохладный труд лесов,

могущество пустыни?

Стихи, как соль времен,

застыли на устах.

Задача для юнцов

их сохранить отныне.

И кто бы ни срывал

твои колокола

под хохот и пальбу

с высоких колоколен,

любовь, увы, была,

как огненный обвал,

и за судьбу детей и внуков

я спокоен.

Давай, жена, с тобою посидим

Моей Людмиле

Давай, жена, с тобою посидим

На кухне нашей маленькой, уютной.

Давай, жена, с тобой поговорим

О вечном, а не о сиюминутном.

Весь мир в сиюминутной суете

Деньгами да долгами озабочен.

Но ты, я знаю, милая, из тех,

Кто грешных нас любить уполномочен.

Уполномочен Богом и судьбой…

Кто мир спасет? Конечно наши дети.

Любимая, день светел лишь тобой.

А ночь нежна, поскольку день был светел.

Я вернусь, только ты не надейся, не жди,

Людмиле

Я вернусь, только ты не надейся, не жди,

Вот закончатся тут проливные дожди.

По-над батюшкой Доном сверкнут купола,

Непутевую жизнь расколов пополам.

Во первой половине осталась любовь,

Много пива и водки, большие мечты…

Во второй половине скандальный Ростов,

Да остатки стихов, да гитара, да ты.

Темно-красный закат уничтожит гроза,

Ярко-желтый рассвет раззадорят ветра.

Пожалеют, наверно, родные глаза

Затерявшийся след в дебрях ласковых трав.

Не жалей, я вернусь в эту тусклую даль,

В этот блеклый простор, в эту степь, в эту жуть.

Что давали, то ел, что имел – все отдал,

А с лица постарел… Разве только чуть-чуть.

И с желанием жить, и с надеждою ждать,

А с любовью и верой вернуться домой.

Разве мог бы я худшее время сыскать,

Где бы дал нам убежище шарик земной

От несносной жары, от нещадных дождей,

От бензиновой гари российских дорог,

От безудержной жадности наших вождей,

От всего, что играючи выдумал Бог?

Я вернусь. До холма пролегает мой путь

Сквозь огни переулков, базар да вокзал.

Я вернусь, но везения мне не вернуть.

– Кайся Господу, – ангел-хранитель сказал.

Что ж, покаюсь раз было легко согрешить,

Раз ты ждешь меня целым, здоровым, живым…

Светлый ангел-хранитель по небу спешит,

Мне еще предстоит разговаривать с ним.

Земля перегорожена домами,

Земля перегорожена домами,

Заборами, дорогами, дымами

От черных, чуть пригашенных костров.

Так возникает город вместе с Богом

И с облаком, и с чертом, и с порогом

(Я вдруг его переступить готов).

А за порогом сумрак остается,

И Бог любви не хочет, но смеется

Мне в спину как охрипший домовой.

Он столько сил на выпивку истратил

И, кстати, страсти и сестерций, кстати,

Что я его не позову с собой.

Куда ж идти мне? Город под ногами,

Земля перегорожена дымами

От выстрелов и праздничных костров…

А дальше море медленно грохочет,

И торный путь все уже и короче,

И Бог любви в мой след бежать готов.

ВЕСНА

Город прочно окрашен в ребячьи цвета:

Темно-рыжий – кирпич, ярко-серый – цемент.

И владельцы углов занимают места

В самых целых рядах на текущий момент.

А жильцы с постояльцами стоя глядят

На причудливый рост обреченных стеблей,

И вечернее солнце в пятьсот киловатт

Освещает мансарды утробой своей.

Неужели и там – только пыльная жесть,

Прах земли незнакомой в цветочных горшках,

Ворох нот и рисунков, что надобно сжечь,

Да похмельный алкаш – за душой ни гроша?

Неужели и там, где кончается свет

Заходящего солнца на ломком стекле,

Не блеснет в полнакала лукавый ответ,

И надеждам случится в ночи околеть?

Из окрестных кварталов сбегается люд —

Поглядеть на пришельца в одежде чудной.

Бутерброды и водку ему подают

И за руку берут, и ведут за собой.

И сажают за стол, вспоминают язык,

Зажигают очаг, предлагают почет…

Звук далекой музыки над крышей возник

И в печальное сердце течет и течет.

Вот уже первые желтые листья

Вот уже первые желтые листья

Сын мой увидел на маленьком клене.

Не убоясь обвинения в лести,

Август склонился в глубоком поклоне.

То ли в поклоне этом прощанье,

То ли в поклоне этом насмешка…

Обзаводитесь, ребятки, плащами —

Осень спешит. И к чему эта спешка?

Когда гроза в начале декабря

Когда гроза в начале декабря

Разрушит круг привычного уклада,

Мы видим сквозь чугунную ограду —

Чернеет парк. Деревья теребят

Ветвями тучи, чтобы дождь пролился

На город сей – изделие не рук,

Но рукоделье Бога… тише, друг,

Он спит. Ему опять покой приснился.

Я видел Босфор. И святая София

Г.Жукову

Я видел Босфор. И святая София

В глаза мне сияла. Не веришь – не надо.

И солнце – безумная догма софита —

От злого зенита попятилось задом.

А горы брели под огромным богатством

Травы и цветов, можжевельника, сосен

К соленому морю как стадо, как братство

Разумных животных, которых мы бросим.

На что нам София? В бензиновой гари,

За грязной газетой, за чашкой напитка

Мы гордость и смех у себя отобрали,

Но жирной еды накупили с избытком.

Ах, право, не надо! Ах, право, оставьте!

Давайте-ка лучше сыграем в гитары..,

Но солнце швыряет свои мегаватты,

И я – внешне пьяный – внутри просто старый.

А на горизонте сияет София —

Обитель Христа в Магомета пространстве,

И я понимаю, где старт, а где финиш,

И я обретаю лекарство от странствий:

Надежные горы, забытая гордость,

И смех наших женщин внизу на стоянке…

И где-то восточней – грабительский город

Разбит на привычные глазу делянки.

Улица, улица – площади нет —

Н.Сажневу

Улица, улица – площади нет —

Тянется, тянется прямо и прямо,

А вдоль по улице русский поэт

С водкой в бутылке шагает упрямо.

Как далеко до знакомых дверей!

Сквозь листопад, сквозь дожди и сквозь вьюгу

Нужно добраться, добраться скорей

На именины к старинному другу.

Что там? Ну хлеб, ну картошка, ну соль…

Водки бутылка и… водки бутылка —

Хватит. За стенкою дрыхнет Ассоль,

Но ведь любила и нежно, и пылко

Солнце и ветер, тебя, паруса…

Дети наутро потребуют кушать.

Нужно курить, вероятно, бросать,

Честно работать, начальника слушать.

Нужно, наверное, деньги копить

На холодильник, машину и дачу.

Нужно, наверное, водку не пить,

Да прекрати же, а то я заплачу!

Ну так по-полной, по-полной налей,

Что-то сегодня ты грустен, дружище.

Век с каждым годом становится злей,

Я с каждым годом все нищий да нищий.

Кто мы сегодня? Одни и одни…

Где наши женщины, рифмы, попойки?

В бешеной скачке, растрескались дни,

Словно копыта коня перестройки

Кони хромают, жокеи пьяны

Или с похмелья лежат в одночасье..,

Но мы по-прежнему в жизнь влюблены,

Значит еще есть надежда на счастье!

РАЗГОВОР С АЛЬТЕР ЭГО

Вот пройдут февральские

Холода,

Не уеду, фраер я,

Никуда,

Городской звереныш,

Калека, фат.

Не держи – уронишь,

Не сдюжишь, брат.

Сигаретку вынь-ка

Да угости,

А гитара тренькала

Глупости,

А ты верил ей,

Словно матери.

Бросил настежь дверь —

Все потратили.

Все потратили, где же

Слава нам?

Снег в степи лежит

Пухлым саваном.

Десять лет – потешки,

Да с хвостиком.

Не зайдешь ли, смертишка,

В гости к нам?

Замолчи-ка, рвань,

А то в ухо дам!

Баянист, сваргань

Нашу с выходом!

То, что сделано —

Не подсчитано.

Не печатано

И не читано.

Не обманут сводки

Погодные.

Слышь, сгоняй за водкою —

Холодно,

Слышь, купи колбаски

Да хлебушка.

Эх, гульнем по-царски

До небушка.

Как очнешься ночью —

Огонь в степи.

Нализался, сволочь,

Теперь терпи.

Возвращайся пехом

Теперь домой.

Нам не ехать, Леха,

В такси с тобой.

СТАРЫЙ ПОЭТ

А. Брунько

Шатаясь городом ночным,

Без права на приют,

Он слушал как сквозь вой и дым

Ему стихи поют

Не ангелы на небесах,

Не дьяволы в аду.., —

Он сам преодолеет страх

И сам найдет беду.

Не надо нам за ним следить —

Он сам себе пастух.

Он долго будет водку пить —

Ослеп, оглох, опух.

Он долго будет просыхать

И приходить к себе.

Ну а стихи… Стихи писать

Он станет в октябре.

И может быть багряный лист,

Планируя в тиши,

Изменит обветшалый стиль

Его больной души.

Задуматься поэту не дадут,

Задуматься поэту не дадут,

Хотя дадут ему опохмелиться

Любимые, излюбленные лица —

Портвейн и пиво вовремя найдут.

А он уже льет водку мимо нас —

Эй, кто там рядом, отыми бутылку!

Поскольку водка долбит по затылку,

Постольку мы торжественно и пылко

Венгерского потребуем сейчас!

Потребуйте. Поэту наплевать

На шум волны. На радость и на горе.

Он с дьяволом и даже с Богом в ссоре,

Но и они простят его опять.

И лишь любовь его погубит вскоре.

За то, что в Бога я не верю,

За то, что в Бога я не верю,

Но брежу с именем его

Не отопрет мне Петр двери

И не простит мне ничего.

Он ключ в хламиду глубже спрячет,

Покажет спину и, – Долой!

Туда, где ждет котел горячий

В пещере жуткой. Нежилой.

Но и сюда меня не пустят.

– Досадно! – гаркнет сатана.

Душа, ты видишь, эта пустошь

Лишь тишью до краев полна.

Лишь вереск тут растет печальный.

Пологий, длинный, скучный дол…

Душа, ты видишь, нас встречают,

Сажают за дощатый стол.

Прольется разговор неспешный —

Как там поэзия, страна?

А я, и после смерти – грешный,

Налью себе стакан вина.

Пойму всю правоту природы.

Пойму за что нас всех сюда.

Сырые, серые погоды.

И холода. И холода.

Вот нежаркое солнце нагрело песок,

Вот нежаркое солнце нагрело песок,

И нога утопает в сыпучем тепле.

Город лето отпел, и легли на восток

Темно-синие тени его тополей.

А на ужин – жаркое, и кофе с утра,

Правда, с платой за преданность трудно теперь.

Как щенки, возле дома резвятся ветра,

Удивленными мордами тычутся в дверь.

Выбираю тебя. Выбираю одну…

О, соблазн – прошагать вдоль прозрачной реки

И следить как идут, будто камни ко дну

То осколки любви, то остатки тоски!

Но на долю детей не осталось воды,

Отфильтрованной честно травой и песком.

Приготовьте огонь – далеко ль до беды? —

Тополиные тени легли на восток.

Ночь близка, ночь придет, и холодный закат

Бросит отблеск прощальный на чье-то окно…

Я во многом на этой земле виноват,

Но немногим прощенье ее суждено.

ЖАННА

триптих

I

Рождаются мальчики – будет война.

С похмелья, с плеча боевым арбалетом

В крестьянские двери зимою и летом

Стучаться и требовать баб и вина —

Три четверти века жиреет она.

А силы уходят, как дети из жизни,

Собаки дичают в сожженных полях,

Мужчины присягу дают второпях.

Плохая примета в любимой Отчизне:

Идешь по дороге – навстречу монах.

Рождается девочка – маленький крик,

Большая забота, живое созданье.

Все небо в приданое крохотной Жанне,

Дубрава, дорога и чистый родник.

Солдат на колени упал и приник.

В преданиях детства высокие травы,

Горячие сосны и лакомый мед.

От родины всякий на бедность берет,

И Франции нужен не подвиг кровавый —

Любовь этой девочки – брови вразлет.

Семнадцать исполнится – замуж пора.

Отряды наемников грабят деревни,

Висят женихи на столбах и деревьях.

Сегодня невеста, но завтра – сестра.

"Мужайся", – и замертво пали ветра.

II

Шелковое знамя, новенькие латы,

Впереди – победы, за спиной – войска.

На полях сражений – мертвые солдаты,

Смелая улыбка: старая тоска.

И поныне длится бой под Орлеаном,

Стискивают пальцы рукоять меча.

С каждым новобранцем умирает Жанна,

С каждой новобрачной плачет по ночам.

Топает пехота копьями наружу,

Жмурится, потеет, кашляет, сопит.

Топает пехота в летний зной и стужу.

Намокает – сохнет, устает – не спит.

Но держать умеют головы герои,

На привалах уток убивают влет…

Из десятка юных после драки – трое,

Из десятка старых – трех недостает.

Кто-то за деревню, кто-то за свободу —

Всех благословила девичья рука.

Что там косолапый парень из народа, —

Сам Господь сражался во главе полка!

Тянется дорога, словно след кровавый,

На закате солнце, на исходе май.

Слева англичане и бургундцы справа,

Позади свобода, впереди дубрава…

Связанные руки. Разоренный край.

III

Жанна д'Арк, выходить! – Эхо каркнуло вдоль коридора

И свалилось в углу на охапку гнилого тряпья.

Если дева Мария с Христом о спасении спорят,

Где Ла Гиру* найти пару сотен опасных ребят?

Ах, какая весна! Под Руаном сады в нетерпенье,

В подземельях тюрьмы умирают больные враги…

Ангел долго летел, кружил между светом и тенью,

Тяжело отдыхал, пил взахлеб из холодной реки.

И в толпе городской, пряча крылья под грязной рубахой,

Все играл горбуна, все смеялся похабным словам.

Оловянное небо вознесения ждало со страхом,

И бродяга-монах помолился с грехом пополам.

Все готово для казни. Трубач задержался на вдохе,

И наемный палач торопливо поджег тишину…

Здравствуй, Жанна. Живые погибнут, скончаются, сдохнут,

И упрямые души искупят чужую вину.

Здравствуй, Жанна. Не смог. Пять веков пролегло между нами.

Потерпи пять минут – горожанам неловко смотреть.

Кто-то смелый в толпе попрощался одними губами;

Как сестра перед сном, подошла и утешила Смерть.

Ночью пьяный патруль, выбирая потверже дорогу,

Помянул богоматерь и нечистого крепким словцом, —

Детский голос на площади звонко Францию звал на подмогу.

А поймали зачем-то горбуна с полоумным лицом.

* Ла Гир – полководец Жанны д'Арк, пытавшийся ее спасти из плена.

ВОСПОМИНАНИЕ О ЖАННЕ Д'АРК

А по левую руку – трубач,

А по правую руку – предатель,

И очнулся руанский палач,

И уснул утомленный создатель.

В знаменосца попала стрела,

И у лошади лопнули жилы,

Но победа – два вольных крыла —

Над французской короной кружила!

Что ж, придется взойти на огонь, —

Вопль вырвался к тверди небесной.

Я тяну через годы ладонь,

Глотку рву то стихами, то песней.

Но ничем не помочь, не спасти

И не сбить ненавистное пламя…

Ты прости меня, Жанна, прости —

Пять веков пролегло между нами.

Пять столетий война да война,

Пять веков убивают и режут.

Пью вино – не хватает вина,

И любови все реже и реже.

Но встает на пути Орлеан,

И отточены чувства, как шпага,

Так горлань свою песню, горлань!

Ври, поэт, до последнего шага

Март, на пашне черно от грачей,

Страх и боль потихоньку проходят.

И шагает с копьем на плече

Мой двойник в твоей храброй пехоте.

ПАМЯТИ В.ВЫСОЦКОГО

Жизнь меня выжимает, как баба – белье

И пути в дивный сад порастают быльем,

И гитара не строит, и голос предательски слаб.

И портвейном торгуют – на входе сержант,

И у взявших оружие руки дрожат,

И улыбчивый царь Буцефала сменил на осла.

К вам приходят рубли, нас находят слова…

Со вчерашней попойки трещит голова.

Вьется дым сигаретный, как снег от саней на снегу.

Микрофон установлен, зал полон дурех,

За кулисой мужчина считает до трех

И в бессмертье шагает, как будто навстречу врагу.

Славно девки нас любят, пока мы – в живых.

Ах, четвертый с конца – удивительный стих,

Так и кажется, что гениальной начертан рукой.

Так припомни, припомни, припомни скорей

Ночь, проулок, аптеку и свет фонарей,

Как ты – молод и смел – не в бессмертье шагал, а домой.

Складно песню сложить и – трава не расти.

Уезжаю – грусти. Умираю – прости.

А когда возвращаюсь, любовью и лаской встречай.

Сыновья вырастают и драться хотят,

И поэты России о брате скорбят

По колено в земле.

Словно небо лежит на плечах.

ПРОЩАЛЬНАЯ

Заплатил за свет

и раздал долги.

А друзьям – привет,

А врагам не лги.

А родным скажи,

что я выдохся,

а чужим скажи,

что не выбрался

из болот-лесов,

да степных широт…

Так и сгинул, мол.

Кто его здесь ждет?

С кем он сытых бил,

те в тюрьме сидят.

С кем он водку пил,

во хмелю лежат.

С кем любил меня,

тот забыл давно.

Без кого ни дня,

тому все равно.

Вот такие вот

пироги-дела…

То-то жизнь была,

да вся выбыла!

А пройдет зима,

ты тогда тайком

подзайми ума,

обойди наш дом

и с собой возьми

черный хлеб и нож,

сына обними —

на меня похож!

Ты оставь ему

сколько есть рублей,

чтобы смог прожить

без родителей.

Где меня искать,

я не знаю сам.

Погляди-ка, мать,

по большим лесам.

Как заметишь дым

по-над речкою,

как пахнет родным,

человеческим,

потом-кровушкой —

там и я сижу.

Окунька варю.

На огонь гляжу.

Я такой красоты не встречал

И.Буренину

Я такой красоты не встречал

Ни в одном из своих октябрей —

Осень, словно надежный причал

Для уставших в пути коралей.

Я и сам, как дырявый барк,

В эту осень приплыл едва…

"Фермопилы" и "Катти Сарк"

Расхватали мои ветра.

Кто-то хохот швырнул в лицо,

Обходя на крутом вираже…

Я не слыл никогда подлецом,

Не просил погадать ворожей,

А сейчас я молю, – Не бросай,

Не бросай своего колдовства!

Сделан шаг на сыпучий край —

Впереди облетает листва.

Впереди чернеет провал.

И паденье, и страх, и крик.

Осень, я еще не упал —

Жалким телом к тебе приник.

Я такой красоты не встречал

Ни в одном из своих октябрей,

тонкий клен, словно в церкви свеча,

Во спасенье души моей.

Content

Алексей Евтушенко
ТРЕТЬЯ ТВЕРДЬ
книга стихов и песен

ОКЕАН

ИСПОВЕДЬ

ПЕЧАЛЬНЫЙ ВАЛЬС

ХУДОЖНИК

ПЕСЕНКА УЛИЧНОГО ХУДОЖНИКА

ГОРОД

1. УЛИЦА

2. МЯСОКОМБИНАТ

3. КАРУСЕЛЬ

4. ЧЕРТЕЖ

1.

2.

МАСТЕРСКАЯ

ПЕСНЯ СТРАННИКА

…И взошла звезда над полем боя —

21-е ИЮНЯ 1941-го ГОДА

Покатила по дорогам война

И я писал танго и вальсы,

РАЗМЫШЛЕНИЯ У РЕКИ ХОР

ЗИМНЯЯ ПЕСНЯ

ЛЕС

Покинули куклы футляры

ДОМ

ПЕСНЯ СЫНУ

Меняется ветер. Болит голова —

Простите, я Родину тоже люблю

ПЕСНЯ О ЛЮБВИ

КРЕЩЕНИЕ

1.

2.

3.

УКРАИНА

БАЛЛАДА О БЫЛИ

Украинская черная ночь,

РОССИЯ

Над опечаленной Россией

Ходячее кладбище стихотворений,

ПИСЬМО 2-Е

Как дни пролетают – все мимо и мимо.

Твой взгляд – колдовство. Прикрываюсь ладонью,

ВЕНОК СОНЕТОВ

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

МАГИСТРАЛ

ПЕСНЯ О КРАСОТЕ

Ну что, мой друг, устал?

Давай, жена, с тобою посидим

Я вернусь, только ты не надейся, не жди,

Земля перегорожена домами,

ВЕСНА

Вот уже первые желтые листья

Когда гроза в начале декабря

Я видел Босфор. И святая София

Улица, улица – площади нет —

РАЗГОВОР С АЛЬТЕР ЭГО

СТАРЫЙ ПОЭТ

Задуматься поэту не дадут,

За то, что в Бога я не верю,

Вот нежаркое солнце нагрело песок,

ЖАННА триптих

I

II

III

ВОСПОМИНАНИЕ О ЖАННЕ Д'АРК

ПАМЯТИ В.ВЫСОЦКОГО

ПРОЩАЛЬНАЯ

Я такой красоты не встречал