Фрэнсис Пол Вилсон

«Замок»

Пролог

Варшава, Польша

Понедельник, 28 апреля 1941 года

08 ч 15 мин

Полтора года назад здесь, на двери, он видел другую, польскую фамилию и, по всей вероятности, должность сотрудника и название какого-то польского правительственного органа. Но Польша больше не принадлежала полякам, и фамилию грубо вымарали черной краской. На секунду замерев перед дверью, Эрих Кэмпффер силился вспомнить ту, прежнюю фамилию. Не то чтобы это очень его занимало, а скорее для тренировки памяти. Теперь же на двери висела аккуратная табличка из красного дерева и лишь по краям кое-где проступала краска: «Оберфюрер СС В. Хоссбах. Департамент рас и перемещения населения. Варшавский округ».

Он задержался, чтобы собраться с мыслями. Интересно, зачем его вызвал Хоссбах? Да еще в такую рань. Тревога не проходила, и он злился на себя за это. Вряд ли хоть кто-нибудь в СС, независимо от того, насколько прочным было его положение, даже такой, как он, делающий головокружительную карьеру офицер, мог бы остаться равнодушным к срочному вызову к начальству.

Кэмпффер еще раз вздохнул, чтобы справиться с волнением, и вошел в приемную. Капрал, исполнявший обязанности секретаря генерала Хоссбаха, вскочил по стойке «смирно». Он был новичком и не знал Кэмпффера, что тот сразу заметил. Вполне понятно, если принять во внимание, что весь прошлый год Кэмпффер служил в Освенциме.

— Штурмбаннфюрер Кэмпффер, — бросил он, предоставив юнцу самому делать вывод.

Капрал повернулся и пошел докладывать. Мгновенно вернувшись, он сказал:

— Оберфюрер Хоссбах ждет вас, господин штурмбаннфюрер.

Кэмпффер прошел мимо капрала в кабинет Хоссбаха и увидел последнего сидящим на краю письменного стола.

— А, Эрих! Доброе утро! — непривычно радушно приветствовал его Хоссбах. — Хотите кофе?

— Нет, благодарю, Вильгельм.

До этого момента он мечтал о чашке кофе, но слащавая улыбка Хоссбаха насторожила его, и у него пропала всякая охота пить кофе.

— Ну, нет так нет. Но по крайней мере, снимите шинель и располагайтесь поудобней.

Уже наступил апрель, но в Варшаве было еще холодно, и Кэмпффер носил длинную зимнюю эсэсовскую шинель. Медленно сняв ее, а также и фуражку, Кэмпффер задержался у вешалки, чтобы Хоссбах мог оценить его фигуру. Хоссбах был тучный, лысеющий мужчина, разменявший шестой десяток, лет на десять старше Кэмпффера, обладавшего великолепной мускулистой фигурой и копной светлых волос — как у юнца. К тому же карьера Эриха Кэмпффера стремительно шла вверх.

— Кстати, поздравляю с повышением и новым назначением. Местечко в Плоешти весьма тепленькое.

— Пожалуй. — Кэмпффер придерживался нейтрального тона в разговоре. — Очень надеюсь, что оправдаю оказанное мне Берлином доверие.

— Уверен, что оправдаете.

Кэмпффер прекрасно понимал, что добрые пожелания Хоссбаха столь же чистосердечны, как и обещания, данные им польским евреям перед депортацией. Хоссбах и сам не прочь был попасть в Плоешти, и каждый эсэсовский офицер мечтал о таком назначении. Возможностей для продвижения по службе и личного обогащения у коменданта главного концентрационного лагеря Румынии было великое множество.

В огромной бюрократической машине, созданной Генрихом Гиммлером, где шла непрерывная борьба за выгодные места, когда каждый пытался подсидеть того, кто выше, одновременно стараясь не дать снять себя самого тому, кто ниже по положению, и речи не могло быть о такой вещи, как искреннее понимание успехов коллеги.

В последовавшей за этим напряженной тишине Кэмпффер бесцельно изучал стены кабинета и с трудом сдержал ехидную усмешку, заметив на обоях более светлые квадраты и прямоугольники там, где раньше висели благодарности и дипломы бывшего хозяина. Хоссбах не стал делать ремонт, желая показать, что человеку, поглощенному выполнением задач, поставленных перед СС, некогда заниматься подобной ерундой. Совершенно откровенная игра на публику. Кэмпфферу не требовалось демонстративно подчеркивать преданность СС, он действительно тратил все время на укрепление своего положения в этой организации.

Он сделал вид, что внимательно рассматривает карту Польши, где цветными булавками были обозначены места расположения лагерей, в которых содержались нежелательные для рейха элементы. Для ведомства Хоссбаха последний год был весьма напряженным, ведь это именно через него все еврейское население Польши переправлялось в «поселение», расположенное рядом с железнодорожным тупиком в Освенциме. Воображение Кэмпффера уже рисовало ему будущий офис в Плоешти с картой Румынии на стене, которую он собственноручно утыкает булавками. Плоешти… Несомненно, за столь ласковым приемом, оказанным ему Хоссбахом, что-то кроется. Где-то произошел сбой, и Хоссбах не преминет воспользоваться последними днями своего главенствующего положения, чтобы подложить ему, Эриху Кэмпфферу, свинью.

— Чем могу быть вам полезен? — спросил наконец Кэмпффер.

— Не мне лично, а уже вышестоящему командованию. Видите ли, в настоящий момент у нас в Румынии возникла маленькая проблема, можно сказать, некоторое неудобство…

— В самом деле?

— Да. Одно небольшое армейское подразделение, дислоцированное в Альпах севернее Плоешти, несет потери, вероятнее всего связанные с действиями местных партизан. Тамошний командир просит разрешения на передислокацию.

— Но ведь это чисто армейские дела. — Кэмпфферу явно не нравился поворот событий. — К деятельности СС не имеет никакого отношения.

— И тем не менее, — Хоссбах повернулся и взял со стола какую-то бумагу, — по приказу Главного командования дело передано в департамент обергруппенфюрера Гейдриха, поэтому вполне логично передать этот документ вам.

— Почему именно мне?

— Офицер, о котором идет речь, — тот самый капитан Клаус Ворманн, на которого вы обратили мое внимание около года назад в связи с его отказом вступить в партию.

Кэмпффер позволил себе слегка расслабиться.

— И поскольку я буду в Румынии, мне и предстоит с этим разбираться?

— Вот именно. За год пребывания в Освенциме вы, должно быть, не только приобрели навыки образцового коменданта концлагеря, но и научились там способам борьбы с местными партизанами. Уверен, что поставленную перед вами задачу вы решите быстро.

— Могу я увидеть документы?

— Конечно.

Кэмпффер взял протянутый ему лист бумаги и прочитал написанные там две строки. Затем перечитал их снова.

— Расшифровка правильная?

— Да. Мне самому написанное показалось несколько странным, поэтому я перепроверил. Все точно.

Кэмпффер снова перечитал донесение:

— «Прошу немедленной передислокации. Нечто убивает моих людей».

Тревожный документ. Кэмпффер знал Ворманна еще с Первой мировой войны, и в его представлении тот был одним из величайших упрямцев на земле. Даже теперь, в новой войне, будучи офицером рейхсвера, Ворманн неоднократно отказывался вступать в партию, несмотря на оказываемое на него давление. Он ни за что не согласился бы изменить раз принятое решение, стратегическое или любое другое. Должно быть, случилось что-то действительно из ряда вон выходящее, раз он вынужден просить о передислокации. Но больше всего Кэмпффера обеспокоила лексика, использованная в донесении. Ворманн всегда выражал свои мысли четко и грамотно, он знал, что его донесение пройдет через множество рук при передаче и расшифровке, и явно пытался донести что-то очень важное до Ставки, не вдаваясь при этом в детали.

Но что именно? Почему Ворманн так неопределенно пишет «нечто убивает»? Он явно имеет в виду действия человека, тогда почему «нечто»?

Убивать, конечно, могло и животное, и яд, и стихийное бедствие, но тогда Ворманн, несомненно, написал бы «кто-то» или «что-то».

— Думаю, не стоит напоминать вам, — продолжал тем временем Хоссбах, — что Румыния является скорее союзным государством, чем оккупированной территорией, поэтому необходимо соблюдать определенный такт.

— Я прекрасно отдаю себе в этом отчет.

Некоторого такта требовало и общение с самим Ворманном. У Кэмпффера уже давно был на него зуб.

Хоссбах попытался улыбнуться, однако улыбка, по мнению Кэмпффера, получилась скорее плотоядной.

— Все мы здесь, в Департаменте рас и перемещения населения, включая и генерала Гейдриха, будем с большим интересом следить, как вы справитесь с этим, перед тем как приступите к исполнению своих обязанностей в Плоешти.

Легкое ударение на слове «перед» и небольшая пауза перед этим не ускользнули от внимания Кэмпффера. Хоссбах явно собирался превратить эту неожиданную прогулку в Альпы в испытание огнем. Кэмпффер должен был прибыть в Плоешти через неделю, и если он за это время не разберется с проблемой Ворманна, могут возникнуть сомнения: а тот ли он человек, который способен руководить лагерем в Плоешти? В желающих попасть на его место недостатка не будет.

Побуждаемый вдруг возникшим сознанием срочности, он резко встал и надел шинель и фуражку.

— Особых проблем не предвижу. Немедленно отбываю туда с двумя группами из спецподразделения. Если не возникнет задержки с транспортом, мы можем прибыть туда уже сегодня к вечеру.

— Превосходно! — воскликнул Хоссбах, подняв руку в ответном приветствии.

— Двух групп вполне хватит, чтобы разобраться с несколькими партизанами, — сказал Кэмпффер, поворачиваясь к двери.

— Более чем достаточно, я уверен.

Штурмбаннфюрер СС Кэмпффер не услышал прощальной реплики своего начальника. В его мозгу звучали другие слова: «Нечто убивает моих людей».

Перевал Дину, Румыния

28 апреля 1941 года

13 ч 22 мин

Капитан Клаус Ворманн подошел к выходящему на южную сторону распахнутому окну своей комнаты, расположенной в башне замка, и выплюнул вниз густую белую струю.

Ну и гадость это козье молоко! Для сыра, может, и сойдет, но уж никак не для питья.

Следя за струей, рассыпавшейся на мелкие брызги и падавшей с высоты в добрую сотню футов на камни внизу, Ворманн мечтал о большой кружке доброго немецкого пива. Единственное, чего ему хотелось сейчас больше, чем пива, так это убраться из этого преддверия ада.

Но это было невозможно. Во всяком случае, пока. Он расправил плечи типичным движением прусского офицера. Ворманн был ширококостным мужчиной выше среднего роста, с великолепной мускулатурой, превращающейся теперь в жир, у него были темно-каштановые, коротко стриженные волосы, большие, широко поставленные карие глаза, слегка кривой нос, сломанный еще в ранней юности, и красиво очерченные полные губы, способные расплываться в широкой улыбке. Ворманн похлопал себя по небольшому животику, видневшемуся из-под расстегнутого серого кителя. Обычно, будучи чем-то озабоченным или недовольным, он имел привычку что-нибудь жевать в промежутке между завтраком, обедом и ужином, причем в основном колбасу. И чем больше он бывал озабочен и огорчен, тем больше жевал. Он явно толстел.

Взгляд Ворманна остановился на небольшой румынской деревушке на другой стороне ущелья, которая, казалось, купалась в лучах полуденного солнца. Оторвавшись от окна, он повернулся и прошелся по комнате со стенами из серых каменных блоков. На стенах во многих местах виднелись какие-то странные кресты из латуни и никеля. Всего, если быть точным, сорок девять крестов. Ворманн пересчитывал их бесчисленное количество раз за последние три-четыре дня. Он прошел мимо мольберта с почти завершенной картиной, мимо раскладного походного стола к противоположному окну, выходящему в маленький внутренний дворик замка.

Внизу небольшими группками стояли все его люди, свободные в данный момент от службы. Некоторые тихо переговаривались между собой, другие хранили угрюмое молчание. Но все старательно избегали затененных мест. Приближалась еще одна ночь. И еще одному из них предстояло умереть.

В углу один из солдат что-то яростно строгал. Ворманн повнимательней присмотрелся и разглядел в руках строгальщика грубый крест. Как будто вокруг было мало крестов!

Людей охватил страх, да и его самого тоже. Столь разительная перемена произошла с ними меньше чем за неделю. Он помнил, как они входили в ворота замка — гордые солдаты вермахта, армии, завоевавшей Польшу, Данию, Норвегию, Голландию и Бельгию, а затем, сбросив при Дюнкерке в море остатки британской армии, покончившей за тридцать девять дней с Францией. Лишь в этом месяце солдаты вермахта за двенадцать дней захватили Югославию, за двадцать один — Грецию. Ничто не могло противостоять им, рожденным побеждать.

Но все это было неделю назад. Просто удивительно, как могут повлиять на гордых победителей шесть ужасных и необъяснимых смертей. Это сильно беспокоило Ворманна. За последнюю неделю мир словно сжался для него и его людей до размеров этого крошечного замка, этой каменной гробницы. Они столкнулись с чем-то таким, с чем не могли справиться привычными способами, что убивало и растворялось в пространстве, чтобы затем снова вернуться и снова убить. И люди теряли присутствие духа.

Они… Ворманн сообразил, что себя он с некоторых пор не причисляет к ним. Огонь борьбы угас в его сердце еще раньше, в Польше, недалеко от Познани… после того как следом за регулярными войсками пришли эсэсовцы и он воочию увидал судьбу «нежелательных элементов», уцелевших после прохождения доблестных войск вермахта. Он пытался было протестовать и в результате с тех пор не принимал участия в боевых действиях. Только и всего. В тот день он перестал гордиться собой и чувствовать себя завоевателем мира.

Ворманн подошел к столу. Посмотрел на фотографии жены и двух сыновей в аккуратных рамках и перевел взгляд на полученную утром шифровку:

«Штурмбаннфюрер СС Кэмпффер прибывает сегодня с приданным спецподразделением. Дислокации не менять».

При чем здесь майор СС? Ведь это позиции регулярной армейской части. Насколько ему было известно, СС не имели никакого отношения ни к нему самому, ни к замку, ни к Румынии вообще. Но в этой войне много такого, что выше его разумения. И в довершение ко всему еще этот Кэмпффер! Никуда не годный в бою, но несомненно образцовый эсэсовец! Что ему здесь делать? Да еще со спецподразделением… Ведь это карательные отряды, дивизия «Мертвая голова», опорная сила концлагерей. Крупные специалисты по истреблению безоружного мирного населения. Именно их работу он, Ворманн, и наблюдал около Познани. Но зачем они здесь?

Безоружное мирное население… Слова наводили на определенную мысль, и, когда она окончательно сформировалась, губы Ворманна растянулись в усмешке, хотя глаза оставались серьезными.

Что же, эсэсовцы так эсэсовцы. Ворманн был теперь убежден, что у истоков совершенных в замке убийств стоял безоружный штатский, но не из категории беспомощных и безответных, с которыми привыкли иметь дело эсэсовцы. Пусть приезжают. Пусть испытают сами тот ужас, который так любят сеять вокруг. Пусть научатся верить в невозможное.

Ворманн научился. Еще неделю назад он бы первый посмеялся над этим, но теперь чем ниже склонялось к горизонту солнце, тем крепче он верил и боялся.

Всего какая-то неделя. Когда они только прибыли в замок, у них возникло много вопросов, не имевших ответа, но не было страха. Неделя. Неужели всего неделя? Казалось, с того момента, как он впервые увидел стены этого замка, прошла целая вечность…

Глава 1

«Вывод: Нефтеперерабатывающий комплекс в Плоешти имеет хорошую естественную защиту на севере. Перевал Дину в Трансильванских Альпах является единственным слабым местом, причем весьма незначительным. Как сказано выше, небольшая плотность населения и весенние погодные условия делают теоретически возможным для крупных военных подразделений незаметно пройти из юго-западных русских степей через южное Прикарпатье и перевал Дину, спуститься с гор в двадцати милях северо-западней Плоешти, и тогда от нефтяных полей их будет отделять лишь голая равнина.

Из-за стратегической важности обеспечения бензином из Плоешти было бы целесообразным вплоть до вступления плана “Барбаросса” в полную силу держать на перевале Дину небольшой наблюдательный отряд. Как уже упоминалось в докладе, посередине перевала находится старое фортификационное сооружение, которое может быть использовано для дислокации отряда».

Доклад по оценке обороноспособности Плоешти, Румыния,

подготовленный для Главного командования рейхсвера

1 апреля 1941 года.

Перевал Дину, Румыния

Вторник, 22 апреля

12 ч 08 мин

Длинных дней здесь не бывает ни в какое время года, думал Ворманн, глядя на горные вершины, возвышающиеся на добрых тысячу футов по обе стороны перевала. Солнце описывает дугу под углом градусов тридцать перед тем, как осветить восточный склон, и, проделав по небу коротенькое путешествие в девяносто градусов, снова исчезает из виду.

Склоны перевала Дину очень крутые, настолько близки к полной вертикали, насколько это возможно для горной кручи. Унылый пейзаж из голых острых выступов с узкими уступами и крутыми обрывами, изредка прореженными коническими скоплениями крошащихся сланцев. Серое и коричневое, глина и гранит, — вот цвета, окружающие пейзаж лишь с редкими вкраплениями зеленого. Чахлые деревья, еще голые, как это бывает в самом начале весны, с кронами, изогнутыми и перекрученными ветром, едва держатся на склонах, каким-то чудом закрепившись корнями среди камней. Они напоминают усталых альпинистов, слишком обессилевших, чтобы идти куда бы то ни было.

Из своего автомобиля Ворманн слышал рокот едущих следом двух машин с солдатами и лязг и грохот идущего за ними транспорта с оружием и провиантом. Все четыре машины ползли друг за другом вдоль подножия западного склона хребта, где в течение десятилетий природный выступ горы использовали как дорогу. Этот перевал, на редкость узкий, в среднем около полумили шириной на протяжении практически всей серпантинной дороги, идущей через Трансильванские Альпы, — самое неизведанное место в Европе. Ворманн с тоской глянул вниз на дно ущелья, футах в пятидесяти справа от дороги. Гладкое, сплошь поросшее травой, среди которой бежала едва видневшаяся тропинка. Тот путь был бы и приятней и короче, но ему четко объяснили, что до конечного пункта назначения можно проехать только верхней дорогой.

Дорога, ха! Ворманн аж крякнул от возмущения. Разве это дорога?! Скорее тропа, точнее, уступ. Но уж никак не дорога. Похоже, здешние румыны не знали о существовании двигателя внутреннего сгорания и не предусмотрели никакого обеспечения прохождения колесного автотранспорта.

Внезапно солнце исчезло, раздался гром, сверкнула молния и снова хлынул дождь. Ворманн выругался. Опять гроза. Климат здесь прямо бешеный. Шквалы налетают один за другим на ущелье, рассыпая молнии во всех направлениях, угрожая опрокинуть горы ударами грома и сильнейшим ливнем. Можно подумать, что они стремятся избавиться от балласта, чтобы взмыть над горными пиками и улететь. Шквалы прекращаются столь же внезапно, как и налетают. Вот и этот такой же.

Неужели кто-то может здесь жить, с удивлением думал Ворманн. Урожай скудный, едва хватает на пропитание, ну, может, чуть больше. А вот козам и овцам хорошо: свежей травы там, внизу, и чистой воды в ручьях предостаточно. Но как могут жить люди?

Ворманн впервые увидел замок, когда колонна, проехав мимо небольшого стада коз, резко свернула налево. Его охватило какое-то странное чувство, скорее приятное, чем тревожное. Это необычное сооружение, построенное в виде замка, нельзя было назвать замком из-за крошечного размера.

Названия оно не имело, что тоже было весьма странным. Построенное столетия назад, здание при этом выглядело так, будто последний камень положили только вчера. На самом деле первой мыслью Ворманна было, что они вообще где-то свернули не в ту сторону. Не может быть, чтобы это сооружение было тем самым пустующим фортом пятисотлетней давности, который им предстояло занять.

Остановив колонну, Ворманн еще раз сверился с картой и убедился, что они действительно прибыли на место дислокации. Он еще раз внимательно оглядел крепость.

Много лет назад от западного склона откололся огромный плоский кусок гранитной скалы, вокруг которого постепенно образовался глубокий ров с ледяной водой из горного ручья. На этом осколке и стоял замок. Его стены из серого гранита высотой порядка сорока футов в задней части плавно переходили в гранит скалы — умелое сочетание человеческого труда и природного ландшафта. Но самой замечательной частью этой крошечной крепости была единственная башня, образующая основной угол сооружения: выступающая прямо на середину перевала, она возвышалась своим зубчатым верхом футов на сто пятьдесят над каменистым рвом. Это и был собственно замок. Крепость из другого времени. Приятное зрелище, если принять во внимание, что в стенах этой башни они смогут укрыться от любой непогоды во время предстоящих бдений на перевале.

Однако странно, что он кажется почти не тронутым временем…

Ворманн кивнул сидящему рядом с ним сержанту и свернул карту. Сержант Остер был единственным младшим командиром в его подразделении, выполнявшим заодно и обязанности шофера. Тот махнул в окно левой рукой, и все четыре машины тронулись вперед. Дорога — вернее, тропа за поворотом расширялась и вела в небольшую деревушку, примостившуюся у подножия горы южнее замка, прямо за рвом.

По мере продвижения к центру деревушки Ворманн решил, что она тоже не заслуживает громкого названия «деревня». Это было не деревней в немецком смысле этого слова, а просто скоплением кривобоких одноэтажных хибар, за исключением одной, расположенной в северном конце. Та была двухэтажной и имела какую-то вывеску на фасаде. Ворманн ни слова не знал по-румынски, но понял, что это своего рода гостиница или корчма. Интересно, зачем здесь гостиница? Кому придет в голову приехать в эту глухомань?

В сотне футов за деревней дорога обрывалась и начинался деревянный настил двухсотфутового моста, идущего через ров и опиравшегося на каменные опоры. Этот мост связывал замок с внешним миром. Никаким другим способом проникнуть туда было невозможно, разве что вскарабкаться по отвесным стенам или спуститься на веревке на тысячу футов с противоположного, практически вертикального горного склона.

Опытным взглядом военного Ворманн мгновенно оценил стратегически выгодное расположение замка. Великолепный наблюдательный пункт. Весь этот отрезок перевала будет виден с башни как на ладони, а, сидя на стенах замка, пятьдесят умелых бойцов легко смогут отбиться от целого батальона русских… Русские, конечно, вряд ли появятся на перевале Дину, но кто он такой, чтобы спорить со Ставкой?

Оценил Ворманн замок и другим взглядом, взглядом художника. Великолепный ландшафт… Интересно, что лучше использовать: акварель или масло? Единственный способ это выяснить — попробовать оба варианта. А в ближайшие месяцы у него будет масса свободного времени.

— Ну, сержант, — спросил он у Остера, когда они остановились у начала моста, — как вам нравится наш новый дом?

— Не очень, господин капитан.

— Привыкайте. Вполне вероятно, что вы проведете здесь всю войну.

— Слушаюсь, господин капитан.

Отметив, что Остер отвечает непривычно сухо, Ворманн внимательно посмотрел на него. Сержант был худощавым смуглым молодым человеком, почти вдвое моложе самого Ворманна.

— До конца войны осталось не так уж много, сержант. Перед нашим отъездом я слышал, что уже сдалась Югославия.

— Жаль, что вы нам сразу этого не сказали, господин капитан! Это подняло бы наш боевой дух!

— А что, вы так сильно приуныли?

— Мы предпочли бы сейчас быть в Греции.

— Но там ведь нет ничего, кроме крепких напитков, жесткого мяса и странных танцев. Вам бы там не понравилось.

— Да, но там идет сражение, господин капитан.

— А… Поэтому…

Ворманн подумал о том, что за последний год стал слишком ироничным. Это никогда не украшало любого немецкого офицера, а для офицера, который никогда не был наци, представляло определенную опасность. Но это было его единственной защитой от растущего разочарования в ходе войны и в собственной карьере. Остер еще слишком мало служит с ним, чтобы это понять. Ничего, скоро узнает.

— Сдается мне, что к моменту вашего прибытия там все бы уже закончилось. Я, во всяком случае, ожидаю победы уже на этой неделе.

— И все равно мы считаем, что могли бы лучше послужить фюреру, чем просто сидеть в этих горах.

— Да, но не следует забывать, что именно по воле вашего фюрера мы здесь и находимся.

Ворманн с удовольствием отметил, что Остер не отреагировал на слово «вашего».

— Но почему, господин капитан? В чем смысл нашего здесь пребывания?

Ворманн начал цитировать:

— Главное командование рассматривает перевал Дину как основной рубеж обороны на направлении из русских степей в сторону нефтяного комплекса Плоешти. В случае ухудшения отношений между рейхом и Россией русские могут нанести удар по Плоешти. А без производимого там бензина мобильность вермахта будет сильно снижена.

Несмотря на то что он уже неоднократно слышал это разъяснение и сам не раз пересказывал его солдатам, Остер терпеливо дослушал до конца, хотя Ворманн прекрасно знал, что ничуть не убедил сержанта. И он не мог сердиться, поскольку любой разумный человек счел бы это объяснение, мягко говоря, неполным.

Остер достаточно долго прослужил, чтобы понимать, что это явление весьма необычное, когда офицера-ветерана, участника боевых кампаний, ставят во главе четырех пехотных взводов, причем без заместителя, и отправляют в богом забытое место на перевале в глухих горах, да еще и на территории союзного государства. Это служба для зеленого лейтенантика.

— Но ведь у русских полно своей собственной нефти, и к тому же у нас с ними заключен пакт о ненападении?

— Ну конечно, как же это я забыл! Пакт! Сейчас ведь никто не нарушает договоров…

— Вы хотите сказать, что Сталин осмелится предать фюрера?

Ворманн проглотил готовый сорваться с языка ответ: «Нет, если твой фюрер не предаст его первым». Остер все равно не понял бы. Как и подавляющее большинство представителей послевоенного поколения, он привык отождествлять интересы германского народа с волей Адольфа Гитлера. Этот человек вдохновлял его, а Ворманн был уже не в том возрасте, когда творят себе кумиров. В прошлом месяце ему исполнился сорок один год, он видел восхождение Гитлера из пивных залов на пост канцлера, наблюдал за его постепенным обожествлением. Ворманну он не нравился никогда.

Да, Гитлер объединил страну и вернул ей утраченное чувство собственного достоинства — факт, который не мог отрицать ни один немец. Но Ворманн никогда не доверял Гитлеру, австрияку, окружившему себя баварцами-южанами. Ни один уважающий себя уроженец Пруссии не мог доверять такому сборищу южан. Было в них что-то ужасное, а события, свидетелем которых он стал в Познани, показали, насколько он был прав в своих подозрениях.

— Пусть люди выходят и строятся, — сказал он, проигнорировав последний вопрос Остера. В любом случае вопрос этот был чисто риторическим. — Проверьте настил — сможет ли он выдержать машины, пока я осмотрю замок изнутри.

Идя по мосту, Ворманн подумал, что он выглядит достаточно прочным. Капитан глянул вниз, на камни и плещущуюся воду. Довольно высоко — не меньше шестидесяти футов. Пожалуй, лучше разгрузить машины и пропускать по мосту по одной.

Тяжелые деревянные ворота замка были настежь открыты, как и большинство ставен на окнах башни и стен. Такое впечатление, что замок проветривали. Ворманн прошел через ворота на вымощенный булыжниками двор. Здесь было тихо и прохладно. Он обнаружил, что в замке есть невидимая с дороги задняя секция, врезанная прямо в скалу.

Капитан медленно обошел все вокруг. Над головой нависала громада башни, со всех сторон высились серые стены. Ему показалось, что он попал в лапы огромного спящего зверя, которого не решаются разбудить.

И тут Ворманн увидел кресты. По всей внутренней поверхности стен были кресты, сотни крестов, нет, тысячи… Все одинакового размера и одной и той же необычной формы: вертикальная планка около десяти дюймов длиной, квадратная в нижней части и овальная вверху, поперечная — дюймов восьми — со слегка загнутыми вверх краями. Но самым странным было ее расположение: она находилась слишком высоко по сравнению с традиционной формой креста — еще немного выше, и получилась бы Т-образная форма.

Эти странные символы несколько озадачили Ворманна и даже обеспокоили. Что-то в них было не то… Он подошел к ближайшему кресту, провел рукой по гладкой поверхности. Вертикаль была латунной, поперечина — из никеля, крест почти полностью утопал в стене.

Он снова огляделся вокруг. Что-то еще вызывало смутное беспокойство. Чего-то здесь не хватало. И вдруг сообразил. Птицы.

На стенах не было голубей. В каждом немецком замке жило огромное количество голубей, они гнездились в каждой трещине, в каждом выступе. Здесь же не было ни единой птицы ни на стенах, ни на окнах, ни на башне — нигде.

Внезапно Ворманн услышал сзади какой-то звук и резко обернулся, расстегнув кобуру и положив руку на рукоятку «люгера». Хотя румынские власти и были союзниками рейха, но Ворманн хорошо знал, что в этой стране у немцев много врагов. В частности, Национальная аграрная партия являлась фанатически антигерманской и, хотя в настоящее время не стояла у власти, по-прежнему оставалась очень активной, так что вполне могли существовать партизанские группы, скрывающиеся где-нибудь в Альпах и поджидающие момента, чтобы ухлопать нескольких немцев.

Звук приближался. Спокойные размеренные шаги — кто-то смело шел прямо на него. Из дверей, ведущих во внутреннюю секцию, вышел мужчина лет тридцати в овечьей безрукавке, распахнутой на груди. Ворманна он не замечал. В руках мужчина держал мастерок с цементом, которым принялся замазывать трещину в стене, присев на корточки спиной к Ворманну.

— Ты что здесь делаешь? — рявкнул Ворманн.

Ему было сказано, что замок пуст.

Каменщик от неожиданности выронил мастерок, и гнев на его лице сменился испугом, когда он разглядел немецкую форму и до него дошло, что к нему обратились по-немецки. Он пробормотал что-то невразумительное — видимо, на румынском. Ворманн раздраженно подумал, что ему, вероятно, придется либо искать переводчика, либо самому выучить хоть немного этот язык, если он собирается здесь пробыть достаточно долго.

— Говори по-немецки! Что ты здесь делаешь?

Мужчина нерешительно и боязливо покачал головой. Он поднял вверх указательный палец, прося обождать, и крикнул что-то похожее на «папа!». Сверху раздался шум, и в одном из окон башни показалась голова пожилого мужчины в шапке из овчины.

Ворманн все крепче сжимал пистолет, пока эти двое обменивались репликами на своем языке, затем старик крикнул по-немецки:

— Я сейчас спущусь, господин.

Ворманн кивнул и успокоился. Он вернулся к одному из крестов и стал его рассматривать. Латунь и никель… очень похоже на золото с серебром.

— В стены этого замка вделано шестнадцать тысяч восемьсот семь таких крестов, — раздался у него за спиной голос. Человек говорил с сильным акцентом и с трудом подбирал слова.

— Вы их пересчитывали? — Ворманн повернулся к говорившему. — Или просто взяли эту цифру с потолка специально для туристов?

Перед ним стоял мужчина лет пятидесяти пяти, очень похожий на молодого каменщика, которого напугал Ворманн. Оба в одинаковых рубашках и овечьих безрукавках, только у старшего на голове шапка.

— Меня зовут Александру, — спокойно сказал мужчина и слегка приосанился. — Я здесь работаю со своими сыновьями. И никаких туристов мы сюда не пускаем.

— Теперь все изменится. Однако вот что: мне было сказано, что в замке никто не живет.

— Так и есть. Вечером после работы мы уходим домой в деревню.

— А где владелец замка?

— Понятия не имею, — пожал плечами Александру.

— Кто он?

— Не знаю, — снова дернул плечом румын.

— Тогда кто же вам платит?

Все это начинало действовать Ворманну на нервы. Похоже, этот тип только и может, что пожимать плечами и говорить «не знаю».

— Хозяин корчмы. Кто-то привозит ему деньги два раза в год, проверяет состояние замка, делает пометки и уезжает. А корчмарь платит нам ежемесячно.

— А кто руководит вашей работой? — Ворманн ждал еще одного пожатия плечами, но неожиданно получил ответ.

— Никто. — Александру стоял, гордо выпрямившись, и отвечал со спокойным достоинством. — Мы сами знаем, что нужно делать. Наша задача — следить за тем, чтобы замок всегда выглядел как новый, а больше нам ничего знать и не надо. Все, что нужно, мы делаем. Мой отец этим занимался, отец моего отца и так далее. После меня это будут делать мои сыновья.

— И вы всю жизнь занимаетесь замком? Что-то не верится…

— Он больше, чем кажется на первый взгляд. В стенах, которые вы видите, есть комнаты, а в подвале под нами целые анфилады комнат, а также и в задней части, уходящей в гору. Так что работа есть всегда.

Ворманн окинул взглядом темные стены, наполовину погруженные во мрак, и двор, тоже темный, несмотря на разгар дня. Кто же построил это сооружение? И кто платит деньги за то, чтобы оно выглядело как новенькое? Ерунда какая-то. Ворманн снова огляделся и подумал, что если бы он строил этот замок, то расположил бы его по-другому, по другую сторону перевала, где с южной и восточной стороны больше света и тепла. А в этом месте почти всегда сумрачно.

— Ну хорошо. Вы можете продолжать вашу работу после того, как мы обустроимся здесь. Только вы с вашими сыновьями должны будете каждый раз докладывать часовым о своем прибытии и отбытии.

Старик покачал головой.

— В чем дело? — спросил Ворманн.

— Вы не можете здесь оставаться.

— Почему?

— Это запрещено.

— Кем?

Александру пожал плечами.

— Всегда так было. Мы следим за сохранностью замка и за тем, чтобы в нем никогда не было посторонних.

— И вы, несомненно, всегда с этим великолепно справлялись.

Серьезность, с которой говорил старик румын, начала забавлять Ворманна.

— Нет, не всегда. Бывало, путники останавливались здесь вопреки нашему желанию. Мы не настаивали — в конце концов, нам платят не за то, чтобы мы силой кого-то выдворяли отсюда. Но никто не задерживался здесь больше чем на одну ночь, а некоторые не выдерживали и ночи.

Ворманн улыбнулся. Он ждал ответа в таком духе. В пустующем замке, даже таком крохотном, должны быть привидения. За неимением ничего другого это всегда было темой для разговора по вечерам.

— И что же их так пугало? Стоны? Завывающие призраки, гремящие цепями?

— Нет… Здесь нет призраков, господин.

— Тогда, наверное, убийства, жуткие убийства? Или самоубийства? — Ворманн откровенно развлекался. — У нас в Германии тоже полно замков, и с каждым связана какая-нибудь страшная история.

Александру покачал головой:

— Никто никогда не умирал здесь. Во всяком случае, я об этом не слышал.

— Что же тогда? Почему никто не выдерживал здесь больше одной ночи?

— Сон, господин. Дурной сон. И всегда один и тот же, насколько я знаю. Людям снится, что они заперты в крошечной темной каморке без окон, без дверей… кромешная тьма… и холод… пронизывающий холод… и нечто, сидящее с вами в темноте… нечто еще более холодное, чем сама тьма… и голодное…

Ворманн почувствовал вдруг, что от этого рассказа у него по спине пробежал холодок. Он собрался было спросить Александру, не ночевал ли тот когда-нибудь в замке, но, взглянув старику в глаза, прочел в них ответ. Да, старый румын провел ночь в замке. Но только однажды.

— Я хочу, чтобы вы подождали, пока мои люди перейдут через мост, а затем показали мне замок, — сказал он, стряхнув с себя ощущение холода.

На лице Александру застыло выражение беспомощной растерянности.

— Мой долг, герр капитан, — ответил он с суровым достоинством, — проинформировать вас, что в замке не должно быть никаких жильцов.

Ворманн улыбнулся, но как-то невесело. Он был солдатом, знал, что такое долг, и уважал чувства старика.

— Вы меня предупредили, но теперь речь идет о немецкой армии, а это сила, которой вы не можете сопротивляться, поэтому должны смириться. Считайте, что вы честно выполнили свой долг до конца.

Сказав это, Ворманн отвернулся и зашагал к воротам. Он так и не увидел птиц. Интересно, а птицам сны тоже снятся? И они так же, как люди, проведя здесь ночь, улетали, чтобы никогда больше не возвращаться?

Командирская машина и три разгруженных грузовика проехали через мост без приключений и были поставлены во дворе. Солдаты прошли пешим строем, перенеся каждый свое оружие, а затем вернулись за оставшимся грузом и начали перетаскивать вручную провиант, генераторы и противотанковые орудия.

Пока сержант Остер присматривал за работой, Ворманн вместе с Александру быстренько обошел замок. Количество латунно-никелевых крестов, вделанных в стены через равные интервалы в каждом коридоре, в каждой комнате, по-прежнему изумляло его. И комнаты… они, казалось, были повсюду: в стенах, окружавших двор, под полом двора, в задней секции, в сторожевой башне. Большинство из них маленькие и все без мебели.

— Всего сорок девять комнат, включая палаты в башне, — сообщил Александру.

— Странное число, вам не кажется? Почему бы не округлить их количество до пятидесяти?

— Кто его знает, — пожал плечами старик.

Ворманн стиснул зубы. Если этот румын еще раз дернет плечами…

Они прошли по верхней галерее, идущей по диагонали от башни и затем резко поворачивающей обратно к горе. Ворманн отметил, что и на внутренней части парапета поблескивают кресты. Тут ему пришел в голову вопрос, который он сразу же задал Александру:

— Я что-то не припоминаю, чтобы с наружной стороны стены были кресты.

— А их там и нет. Только внутри. И посмотрите на эти вот плиты. Обратите внимание, как точно они подогнаны друг к другу. Причем без всякого раствора. И все стены замка так построены. Теперь этот секрет уже утерян…

Ворманна конструкция стен абсолютно не интересовала. Он указал себе под ноги:

— Вы говорите, что там тоже есть комнаты?

— Да, в два яруса в каждой стене, с маленькими окнами, выходящими наружу, и дверьми в коридор, который ведет во двор.

— Прекрасно. Как раз подойдут для казармы. Пошли теперь в башню.

Сторожевая башня была тоже необычной конструкции. Пятиэтажная, на каждом этаже — два зала, занимавших почти все пространство, кроме места для двери, ведущей на небольшую площадку перед зигзагообразной каменной лестницей вдоль внутренней северной стены башни.

Тяжело дыша после достаточно крутого подъема, Ворманн облокотился о зубчатый парапет крыши и окинул взглядом открывшуюся перед ним панораму перевала. Теперь он мог выбрать наиболее подходящее место для размещения противотанковых ружей. Капитан мало верил в эффективность противотанковых ружей образца 1938 года, которые были у него на вооружении, да и вообще не думал, что придется когда-нибудь их здесь применить, как, впрочем, и минометы. Но все равно их надо было установить.

— Отсюда все как на ладони, — пробормотал он себе под нос.

— Но только не весной, — неожиданно произнес Александру. — Весной перевал по ночам окутан густым туманом.

Ворманн мысленно сделал себе пометку. Значит, часовым придется не только ломать глаза и днем и ночью, но и слушать в оба уха.

— Куда подевались все птицы? — наконец поинтересовался капитан, почему-то это беспокоило его.

— Я никогда не видел здесь птиц, — ответил Александру. — Ни одной и никогда.

— И вам это не кажется странным?

— Замок сам по себе достаточно странный, герр капитан, со всеми этими крестами и тому подобным. Я перестал искать объяснение этому еще десятилетним ребенком. Просто это так, и все тут.

— Кто его строил?

Ворманн отвернулся, чтобы не видеть пожатия плечами, которое неминуемо должно было последовать за этим вопросом.

— Спросите пятерых, и вы получите пять различных ответов. Одни говорят, что валашский боярин, другие — что опальный турок, а кое-кто даже считает, что сам Папа Римский. Но кто может сказать наверняка? За пять столетий правда растворилась, а легенды разрослись.

— Вы действительно считаете, что на это требуется столько времени? — ехидно поинтересовался Ворманн, еще раз оглядывая напоследок перевал, перед тем как спуститься. Правда может раствориться и за несколько лет, подумал он при этом.

Едва они очутились во дворе, как Александру рванулся по коридору на звук молотка, доносившийся из южного конца коридора. Ворманн пошел следом. Увидев, что солдаты вбивают что-то в стены, Александру бросился к Ворманну.

— Герр капитан! Они вбивают костыли между камнями! — кричал он на бегу, ломая руки. — Остановите их! Они ломают стены!

— Глупости! Это обычные гвозди, а не костыли. У нас два генератора, и люди проводят здесь свет. Немецкие солдаты не могут жить при свечах.

Однако, пройдя чуть вперед, они увидели стоявшего на коленях солдата, ковырявшего стену штыком. Александру не на шутку разволновался.

— А этот? — громким шепотом спросил румын. — Он тоже лампочки вешает?

Ворманн быстро и бесшумно подошел сзади к увлекшемуся своим делом солдату. Увидев, что тот выковыривает из стены крест, Ворманн вдруг задрожал и облился холодным потом.

— Кто дал вам это задание?

Солдат изумленно оглянулся и выронил штык. Лицо его приобрело пепельный оттенок, когда он увидел стоящего перед ним разъяренного командира. Он вскочил на ноги и вытянулся по стойке «смирно».

— Отвечать! — гаркнул Ворманн.

— Никто, господин капитан!

— Какой вы получили приказ?

— Заняться освещением.

— Так почему не выполняете?

— Виноват, господин капитан.

— Я не ваш сержант, рядовой. Я хочу знать, о чем вы думали, когда действовали как варвар, а не как солдат немецкой армии?! Отвечать!

— О золоте, господин капитан, — покорно признался солдат. Звучало глупо, и провинившийся сам это прекрасно понимал. — Говорят, замок был построен для того, чтобы спрятать сокровища Папы. И эти кресты, господин капитан. Они как будто сделаны из золота и серебра… Я просто…

— Вы не выполнили приказ, рядовой. Ваша фамилия?

— Лютц, господин капитан.

— Значит, так, рядовой Лютц. Этот день для вас прошел удивительно плодотворно. Вы не только узнали, что кресты сделаны из латуни и никеля, но также заработали себе право ночного дежурства на неделю вперед. Доложите сержанту Остеру, когда закончите с электричеством.

Лютц поднял штык и пошел прочь, а Ворманн повернулся к Александру. Старый румын был белее мела и дрожал.

— Эти кресты нельзя трогать! Никогда!

— И почему же, позвольте спросить?

— Потому что так было всегда. В замке все должно оставаться без изменений. К этому мы и стремимся в своей работе. А вам лучше уйти!

— До свиданья, Александру, — произнес Ворманн тоном, который, как он считал, должен был положить конец дискуссии. Капитан сочувствовал старому румыну, но задание — прежде всего!

Вслед уходящему Ворманну неслись мольбы Александру:

— Пожалуйста, господин капитан, прошу вас! Прикажите не трогать кресты! Не трогать кресты!

Ворманн именно это и собирался сделать. Не ради Александру, а потому, что при виде Лютца, ковырявшего крест штыком, его охватил безотчетный ужас. Не просто неприятное чувство, а именно ужас, холодный, скрутивший ему желудок и вызвавший пот. И он не в состоянии был понять причины сего феномена.

Среда, 23 апреля

03 ч 20 мин

Была уже глубокая ночь, когда Ворманн наконец добрался до своего спального мешка, раскатанного прямо на полу. Для себя он облюбовал комнаты на третьем этаже, не очень высоко, но так, чтобы стены замка не мешали обзору. Большая комната могла служить кабинетом, а маленькая — спальней. Из двух фронтальных окон он мог видеть почти весь перевал и даже деревушку по ту сторону рва, а два других выходили во двор.

Ставни были открыты настежь. Выключив свет, Ворманн замер на несколько мгновений перед окном, глядя на перевал, затянутый легкой дымкой. С заходом солнца с вершин начал надвигаться холодный воздух и, смешиваясь с теплыми воздушными массами внизу, образовывал колышущуюся туманную дымку. Весь пейзаж освещали только звезды на небосклоне, яркие, какие можно увидеть лишь в горах. Глядя на них, Ворманн невольно вспомнил известную картину Ван Гога «Звездная ночь». Тишину нарушал лишь звук работавших в дальнем углу двора генераторов. Пейзаж вне времен. Ворманн смотрел на него до тех пор, пока его не одолела дремота.

Но, едва забравшись в спальный мешок, он вдруг обнаружил, что сон улетучился. Мысли разбежались во всех направлениях: холодно сегодня, но не настолько, чтобы разжигать камины, да и дров для них нет… и вообще скоро лето, проблемы с теплом не будет… с водой также проблем не предвидится, поскольку в подвале нашли цистерны, постоянно пополняющиеся подземными водами… вот очистка — это вечная проблема… и вообще, сколько же придется здесь еще проторчать? Может, дать завтра солдатам поспать подольше после сегодняшнего утомительного дня? Попросить, что ли, Александру и его парней изготовить топчаны для себя и солдат, чтобы не спать на полу?.. Особенно если придется здесь пробыть всю осень и зиму… если война затянется…

Война… Она казалась настолько далекой теперь. Мысль об отставке снова вернулась к нему. Днем за хлопотами он как-то забыл о ней, но сейчас, оставшись один в темной тишине, не мог не думать об этом.

Нельзя подать в отставку, пока идет война. Особенно теперь, когда он вынужден сидеть в этих горах по решению военных политиков в Берлине, поскольку именно этого они и добивались: вступай в партию или больше не примешь участия в боевых действиях; вступай в партию или получишь унизительное задание — будешь сидеть как сторожевой пес в Трансильванских Альпах; вступай в партию или уходи в отставку.

Может, после войны действительно уйти в отставку? Этой весной у него будет двадцать пять лет выслуги. А судя по тому, как развиваются события, четверть века службы вполне достаточно. Каждый день быть дома, рядом с Хельгой, общаться со своими мальчиками и повышать мастерство художника, рисуя прусские пейзажи.

И однако… армия слишком долго была для него домом, и Ворманн по-прежнему все еще тешил себя надеждой, что немецкая армия рано или поздно избавится от нацистов. Если только он дотянет до этого момента…

Капитан открыл глаза и уставился в темноту. Хотя противоположная стена и тонула во мраке, он практически видел кресты, утопленные в толще плит. Он не был очень уж верующим, но почему-то эти кресты действовали успокаивающе.

Тут Ворманн вспомнил об инциденте в коридоре. И как ни пытался, не смог избавиться окончательно от ужаса, охватившего его при виде солдата — как бишь его? — Лютц, кажется, — ковырявшего крест.

Лютц… Рядовой Лютц… От него следует ждать неприятностей… Надо сказать Остеру, чтобы приглядывал за ним…

Последнее, о чем Ворманн подумал перед тем, как заснуть, было: посетят ли его кошмары, о которых говорил Александру.

Глава 2

Замок

Среда, 23 апреля

03 ч 40 мин

Рядовой Ганс Лютц присел на корточки под тусклой лампочкой — одинокая согнутая фигура на маленьком островке света посреди кромешной тьмы — и глубоко затянулся сигаретой, прислонившись к холодной стене подвала. Он снял каску, и стали видны его светлые волосы и юное лицо с жесткими глазами и твердой линией рта. От усталости ломило все тело. Ничего больше он не желал, как забраться в свой спальный мешок и проспать оставшиеся несколько часов. Будь в подвале хоть чуточку теплее, он задремал бы прямо здесь, на каменном полу.

Но Лютц не мог себе этого позволить. Ночные дежурства в течение недели были малоприятны сами по себе, и одному Богу известно, что ему грозит, если его застукают спящим на посту. А с капитана Ворманна вполне станется пройтись именно по этому коридору, чтобы проверить его, рядового Лютца. Поэтому спать нельзя.

Надо же быть такому невезению, чтобы капитан застукал его сегодня днем. Лютц не сводил глаз с этих крестов с той самой минуты, как впервые ступил на двор замка. В конце концов через час соблазн стал слишком велик — до того было похоже, что они сделаны из золота и серебра, хотя маловероятно. Однако он должен был проверить, а в результате нажил неприятности.

Ну что ж, по крайней мере, он удовлетворил свое любопытство: ни золота, ни серебра. Хотя вряд ли, конечно, такое открытие стоило семи нарядов вне очереди.

Лютц сложил руки вокруг горящего кончика сигареты в тщетной попытке согреть замерзшие пальцы. Боже, ну и холод! Здесь холоднее, чем там, наверху, где патрулируют Отто и Эрнст. Но Лютц сознательно выбрал это место, надеясь, что холод не даст ему заснуть, к тому же он сможет продолжить свои изыскания.

Лютц был по-прежнему убежден, что где-то здесь зарыты сокровища Папы. Слишком многое указывало на это, на самом деле буквально все. А основное и самое важное указание — кресты. Это, конечно, не старые добрые симметричные мальтийские кресты, но тем не менее кресты. И сверкали они золотом и серебром. Затем, ни одна из комнат не была обставлена, значит, жить здесь никто не собирался. Но самым удивительным было состояние замка — кто-то, видимо, платил за ремонт, причем на протяжении столетий! Лютц знал только одну структуру, способную на такое, структуру богатую, мощную и существовавшую веками — католическую церковь.

И по разумению Лютца, о замке заботились лишь с одной целью — сохранить сокровища Ватикана. Сокровища были где-то здесь — за стенами или под полом, — и Лютц вознамерился их найти.

Солдат бросил взгляд на противоположную стену. Здесь, в подвале, крестов было особенно много и все совершенно одинаковые, за исключением, пожалуй, одного, вон там, слева, в нижнем ряду. В слабом электрическом свете этот крест блестел чуть по-другому. Не так, как остальные. Игра света или, возможно, другая шлифовка. Или другой металл?

Лютц снял с коленей свой «шмайссер» и приставил к стене. Он достал из чехла штык и пополз на четвереньках к кресту. Коснувшись острием металла, он сразу понял, что нашел нечто интересное. Металл был мягким… мягким и того желтого оттенка, каким бывает только золото.

Трясущимися руками Лютц вогнал штык между крестом и камнем, в который тот был вделан. Он ковырял все глубже и глубже, пока не уперся во что-то, и, несмотря на все усилия, не смог больше вогнать штык ни на йоту. Лезвие уперлось в стенку гнезда, в которое был вделан крест. При известной осторожности можно было извлечь крест целиком, не повредив металла. Лютц сильнее надавил на штык и тут почувствовал какое-то движение и остановился.

Черт! Закаленная сталь клинка врезалась прямо в золото. Он попытался изменить угол наклона, но металл продолжал гнуться и расползаться…

И вдруг камень дрогнул.

Лютц вытащил штык и внимательно посмотрел на плиту. Ничего особенного: два фута длиной, полтора вышиной и, видимо, около фута толщиной. Как и все плиты замка, она была закреплена без всякого раствора, только теперь выступала из стены примерно на четверть дюйма. Лютц встал и измерил шагами сначала расстояние от креста до двери ближайшей от камня комнаты, затем промерил вдоль стены длину комнаты изнутри. Повторив ту же операцию в комнате справа, Лютц при помощи элементарной арифметики обнаружил существенную разницу в результатах. Количество шагов не совпадало.

За стеной явно находилась большая потайная комната.

Победные колокола зазвенели у него внутри, и Лютц с новой силой навалился на камень, пытаясь сдвинуть его с места. Однако, несмотря на бешеные усилия, каменная плита не сдвинулась больше ни на миллиметр. Как ни неприятно было это сознавать, но справиться в одиночку явно не получалось. Придется звать кого-нибудь на помощь.

За неимением лучшего он решил пригласить патрулирующего наверху Отто Грюнштадта. Этот никогда не отказывался от легкой наживы, а здесь явно было чем поживиться. За стеной лежали миллионы, золото Папы Римского, Лютц был абсолютно уверен в этом, он почти что видел эти сокровища.

Оставив автомат и штык у стены, Лютц поднялся наверх.

— Отто, иди скорее сюда!

— Сомневаюсь я что-то, — бубнил Грюнштадт, топоча следом. Темноволосый, намного плотнее Лютца, он уже успел вспотеть, несмотря на холод. — Мне положено находиться наверху. Если кто-нибудь застукает…

— Это займет не больше двух минут, прямо здесь, внизу.

Прихватив керосиновую лампу со склада, Лютц чуть ли не силком уволок Грюнштадта с поста, взахлеб рассказывая ему о сокровищах и о том, что сейчас у них есть возможность обогатиться и никогда больше не думать о работе. Услышав такое, Грюнштадт полетел, как бабочка на огонь.

— Видишь? — прошептал Лютц, указывая на плиту. — Видишь, насколько она выпирает?

Грюнштадт опустился на колени и внимательно осмотрел края креста. Взяв штык Лютца, он провел им по поперечине. Металл легко поддался.

— Точно, золото, — тихо произнес он.

Лютцу хотелось дать ему пинка для ускорения, но он сдержался, чтобы Отто имел возможность решать сам. Он терпеливо наблюдал, как Грюнштадт пробует штыком соседние кресты.

— Это все латунь. Наш — единственный стоящий. А камень, в который он вделан, шатается, — быстро добавил Лютц. — И за ним — потайная комната шести футов длиной и бог знает сколько шириной.

Грюнштадт с ухмылкой оглянулся — вывод напрашивался сам собой.

— Ну что ж, приступим.

Вместе они достигли определенных результатов, но, на взгляд Лютца, недостаточных. Каменная глыба чуть-чуть раскачивалась и через пятнадцать минут изнурительного труда выдвинулась лишь на дюйм.

— Подожди, — задыхаясь, произнес Лютц. — Эта штука в целый фут толщиной. Эдак мы всю ночь проковыряемся, а уж до смены караула явно не успеем. Давай попробуем выгнуть посильнее середину креста. У меня, кажется, есть идея.

При помощи штыков они сумели выгнуть крест настолько, чтобы можно было просунуть под него широкий армейский ремень.

— Теперь мы ее вытащим! — воскликнул Лютц.

В ответ Грюнштадт напряженно улыбнулся — он очень беспокоился, что покинул так надолго свой пост.

Упершись ногами в стену и уцепившись обеими руками за ремень, они принялись изо всех сил тянуть на себя упрямый камень. Со скрежетом плита скользила вперед и наконец вывалилась наружу. Они отодвинули ее, и Лютц, шаря в кармане в поисках спичек, поинтересовался:

— Ну как, готов огрести золотишко?

Он зажег керосиновую лампу и поднес к провалу, но ничего не увидел, кроме густой темноты.

— Всегда готов, — откликнулся Грюнштадт. — Когда начнем подсчитывать?

— Как только вернусь.

Лютц поправил фитиль и решительно пополз вперед, двигая лампу перед собой. Оглядевшись, он обнаружил, что находится в узком, слегка идущем под уклон лазе около фута длиной. Лаз упирался в другую плиту, идентичную той, которую они только что вытащили. Поднеся лампу ближе, Лютц стал разглядывать крест. Похоже, тоже серебро с золотом…

— Подай штык. — Он протянул руку назад.

Грюнштадт вложил ему в ладонь рукоятку штыка.

— В чем дело?

— Еще одна плита.

На какое-то мгновение Лютц ощутил горькое разочарование. В этом лазе едва хватало места одному, значит, вытащить чертову плиту никак невозможно. Разве что разломать всю стену, а уж это им двоим явно не под силу, хоть всю ночь колупайся.

Не зная, что делать дальше, он решил выяснить, из какого металла сделан крест. Если тоже из золота с серебром, значит, они на верном пути.

С кряхтением поворачиваясь в узком проходе, Лютц ткнул крест концом штыка. Металл оказался мягким. Однако это было не все: каменная глыба стала медленно сдвигаться влево, как будто была на петлях. Несказанно обрадовавшись, Лютц с силой толкнул ее и обнаружил, что это всего-навсего тоненькая гранитная перегородка не более дюйма толщиной, она легко отошла, и солдата обдало из темноты холодным спертым воздухом. И было в этом холодном потоке что-то такое, от чего волосы у него на руках и на затылке зашевелились.

«Холодно, — подумал Лютц, задрожав. — Но не может же быть настолько холодно».

Подавив возникшее вдруг беспокойство, он снова пополз вперед.

Но едва просунул лампу в открывшуюся дыру, как она стала гаснуть. При этом пламя не шипело, не прыгало, так что холодный воздушный поток из темноты был явно ни при чем. Огонек просто медленно уменьшался, постепенно исчезая на кончике фитиля. Лютц подумал было о наличии здесь какого-то ядовитого газа, но не почувствовал никаких необычных запахов, не задыхался, не было жжения ни в глазах, ни в носу.

Может, керосин заканчивается. Он придвинул лампу к себе, и пламя тут же увеличилось, лампа загорелась в полную силу. Встряхнув ее, Лютц услышал бульканье жидкости внутри. Странно, керосина полно… Озадаченный, он снова двинул лампу вперед, и огонек тут же стал гаснуть. И чем дальше он продвигал лампу, тем меньше становилось пламя, оно ничего не освещало.

Что-то здесь не так.

— Отто! — крикнул он через плечо. — Привяжи мне ремень к ноге и держи крепче. Я полезу дальше.

— Слушай, может, подождем до завтра! Когда станет светло…

— Ты что, спятил?! Тогда о нашей находке узнают все и захотят получить свой кусок, а капитан, конечно, львиную долю потребует! А мы с тобой, проделав всю работу, останемся с носом!

— Что-то мне все это перестает нравиться.

В голосе Грюнштадта звучало сомнение.

— Что-нибудь случилось, Отто?

— Не знаю. Но я не хочу оставаться внизу.

— Перестань зудеть, как старая баба! — рявкнул Лютц.

Он не позволит Грюнштадту действовать ему на нервы. Лютц и сам чувствовал себя неуютно, но сокровища здесь, совсем рядом, на расстоянии нескольких дюймов, и он не позволит никому и ничему помешать взять их.

— Привяжи ремень и держи как следует! Может, лаз дальше резко уходит вниз, а я не желаю грохнуться!

— Ладно, — произнес Грюнштадт без всякого энтузиазма. — Только давай быстрей.

Лютц подождал, пока на левой ноге потуже затянется петля, и полез дальше в темноту, по-прежнему двигая лампу перед собой. Охваченный нетерпением, он полз вперед настолько быстро, насколько позволял узкий проход. Когда он просунул голову и плечи в отверстие люка, от пламени осталась лишь крохотная бело-голубая точка… Как будто свет был здесь нежеланным гостем и темнота загоняла его назад в фитиль.

Лютц продвинул лампу на несколько дюймов вперед, и огонек исчез совсем. В то же мгновение Лютц почувствовал, что он здесь не один.

Нечто, темное и холодное, как само помещение, в котором он оказался, настороженное и голодное, стояло рядом с ним. Лютца затрясло. Ужас объял все его существо. Он попытался вернуться назад, высвободить голову и плечи, но было поздно… Как будто что-то схватило его и удерживало, совершенно беспомощного, в этой кромешной бесконечной тьме. Страх и холод сковали его, сводя с ума. Лютц открыл было рот, чтобы попросить Отто поскорее вытащить его отсюда, но в этот миг его накрыла холодная волна и из груди у него вырвался вопль.

Снаружи ремень в руках Грюнштадта задергался, когда Лютц начал во все стороны колотить ногами, и из глубины лаза послышался человеческий голос. Но доносился он откуда-то издалека, и столько в нем было ужаса и отчаяния, что Отто ушам своим не верил. Внезапно крик оборвался каким-то булькающим звуком. И все стихло. Одновременно перестал дергаться Лютц.

— Ганс!

Тишина.

Сильно напуганный, Грюнштадт начал быстро вытягивать ремень, пока не показались ноги Лютца. Схватив за сапоги, Отто выволок его в коридор.

И тут, увидев, что осталось от Лютца, Грюнштадт завопил. Его крик разнесся по всему коридору, буквально сотрясая стены.

Перепуганный собственным криком, Грюнштадт замер в отупении. В это время стена задрожала, покрылась сетью трещин, и в том месте, где они выломали плиту, образовался широкий разлом. Лампочки в коридоре стали меркнуть одна за другой, и наконец стена рухнула, осыпав Грюнштадта градом осколков и одновременно выпуская наружу нечто чудовищно черное, мгновенно пронесшееся мимо окаменевшего солдата…

Начался кошмар.

Глава 3

Тавира, Португалия

Среда, 23 апреля

02 ч 35 мин (по Гринвичу)

Рыжеволосый мужчина внезапно проснулся, как от толчка. Сон неожиданно слетел с него, будто сброшенный плащ, и в первое мгновение он не понял причины. У него был тяжелый день, проведенный на море в противоборстве с наполненными сетями, и, по идее, он должен был спать как убитый до рассвета. Однако через несколько часов проснулся от какого-то тревожного чувства. В чем дело?

И тут понял.

Поморщившись от досады, мужчина опустил руку с низкой деревянной кровати и дважды стукнул кулаком по холодному песчаному полу. В этом жесте странно сочетались гнев и некая смиренность. Он так надеялся, что этого больше никогда не произойдет; повторял себе вновь и вновь, что это никогда не случится. Но вот оно свершилось, и он с горечью осознал, что в конечном счете это было неизбежно.

Мужчина встал и в одних трусах начал мерить шагами комнату. У него были тонкие правильные черты лица, но оливковый цвет кожи никак не вязался с огненной шевелюрой. Мужчина был широкоплеч и узок в талии, все тело покрыто шрамами. Двигаясь по комнате с кошачьей грацией, он снял с крючков одежду, вынул из ящика стола кое-какие личные вещи и, пока делал это, мысленно прикидывал маршрут до Румынии. Он собрал все необходимое, бросил на кровать, завернул в покрывало и перевязал крест-накрест веревкой.

Надев куртку и широкие штаны, он закинул узел за плечи, взял стоявшую возле двери небольшую лопату и вышел в безлунную прохладную ночь, пахнущую морем. За дюнами вздыхал и шумел Атлантический океан. Мужчина подошел к ближнему от хижины краю дюны и начал рыть. На глубине четырех футов лопата уперлась во что-то твердое. Рыжий наклонился и дальше стал копать руками. Несколько быстрых сильных движений — и из земли показался длинный узкий футляр, обернутый в клеенку. Футляр был порядка пяти футов длиной, десяти дюймов шириной и не более дюйма высотой. Мужчина замер на мгновение. Он взял футляр и обреченно опустил. А он так надеялся, что никогда больше не придется его открывать. Отложив футляр в сторону, мужчина стал рыть дальше и вскоре извлек тяжелый кожаный пояс с деньгами, тоже завернутый в клеенку.

Он поднялся. Легкий ветерок ерошил рыжую шевелюру. Обмотав пояс вокруг талии под рубашкой, а футляр сунув под мышку, рыжеволосый зашагал через дюны к тому месту, где Санчес держал на берегу свою лодку, каждый раз вытаскивая ее высоко на берег и привязывая к столбу, чтобы не унесло в море приливом. Осторожный человек этот Санчес. И хороший хозяин. Рыжему нравилось с ним работать.

Забравшись в лодку, он достал из-под банки сети и выкинул их на берег, потом отправил следом ящик с инструментом и снастями, предварительно достав оттуда молоток и гвозди. Покончив с этим, он подошел к столбу Санчеса, достал из пояса четыре золотые монеты по сто австрийских крон. В поясе было много золотых монет различного достоинства из многих стран мира: русские червонцы, австрийские шиллинги, чешские дукаты, американские «двойные орлы» и другие. Сейчас, во время войны, ему необходимо было золото, чтобы совершить путешествие по Средиземноморью.

Двумя точными сильными ударами человек пригвоздил монеты к столбу. На них Санчес сможет купить себе новую лодку, еще лучше прежней.

Ухватившись за конец, он стащил лодку на воду, вскочил в нее и взялся за весла. Пройдя волнорез, поднял паруса и повернул на восток, в сторону Гибралтара. Затем оглянулся и кинул прощальный взгляд на маленькую рыбацкую деревушку, освещаемую звездами. В последние годы этот уголок на юге Португалии был его домом. Ему стоило определенного труда завоевать доверие рыбаков. Они так и не приняли его до конца, и вряд ли приняли бы и в дальнейшем, но, по крайней мере, ценили его как отличного работника. А трудолюбие они уважали. К тому же работа пошла ему на пользу, снова сделав его крепким и мускулистым, вернув ему былую стать, которую он утратил за долгие годы спокойной городской жизни. Рыжий даже обзавелся среди рыбаков друзьями, но не настолько близкими, чтобы было трудно с ними расстаться.

Здешняя жизнь была нелегкой, но он с удовольствием согласился бы остаться и работать вдвое больше, чем ехать на встречу с тем, что его ожидало. Думая об этом, он непроизвольно сжимал кулаки. Однако никто иной не мог поехать вместо него. Только он сам.

Не мог он и отложить свой отъезд. Необходимо было попасть в Румынию как можно быстрее, с максимальной скоростью преодолеть расстояние в две тысячи триста миль — все Средиземное море.

В воспаленном мозгу билась лишь одна-единственная мысль: что, если он опоздает? Что, если уже опоздал? Мысль была настолько ужасна, что рыжий старался вовсе выкинуть ее из головы.

Глава 4

Замок

Среда, 23 апреля

04 ч 35 мин

Весь в поту, дрожа как осиновый лист, Ворманн проснулся одновременно со всеми обитателями замка. И разбудил его отнюдь не долгий и повторяющийся вой Грюнштадта, поскольку Ворманн находился слишком далеко, чтобы его услышать. Что-то другое заставило его в ужасе вскочить… ощущение какой-то непоправимой беды.

Оправившись от мгновенной растерянности, Ворманн быстро натянул бриджи и китель и помчался вниз. Солдаты уже выскочили наружу и стояли во дворе, собравшись небольшими группками. Все слушали кошмарный вой, который, казалось, шел отовсюду. Ворманн послал троих солдат посмотреть, что там, в подвале, происходит, и сам пошел следом. Не успел он ступить на первую ступеньку лестницы, ведущей в подвал, как снизу выскочили двое из посланных вперед солдат, дрожащие и бледные как смерть.

— Там, внизу, мертвец! — крикнул один из них.

— Кто? — спросил Ворманн, расталкивая солдат и начиная спускаться.

— Кажется, Лютц, но я не уверен. У мертвеца нет головы!

Наполовину засыпанное осколками камня, одетое в мундир тело лежало ничком посередине коридора. Без головы. Причем голова была не отрублена, не отрезана, а буквально оторвана — из лохмотьев кожи на шее торчали обрывки артерии и скрученный позвоночник. С первого взгляда можно было определить лишь, что это рядовой.

Второй солдат сидел рядом, тупо уставившись на пролом в стене. Вдруг он завыл громко, протяжно, так, что у Ворманна, разглядывавшего его, волосы встали дыбом.

— Что здесь произошло, рядовой? — спросил Ворманн, но ответа не получил и, схватив солдата за плечи, сильно встряхнул.

Однако глаза у того оставались пустыми и безучастными, как будто он даже не понимал, что перед ним командир. Казалось, он полностью ушел в себя и наглухо отгородился от внешнего мира.

По лестнице стали спускаться остальные солдаты. Взяв себя в руки, Ворманн склонился над обезглавленным трупом и пошарил у него в карманах. В бумажнике он обнаружил солдатскую книжку на имя рядового Ганса Лютца. Ворманн и прежде видел покойников, но то, что лежало сейчас перед ним, не шло ни в какое сравнение с обычными жертвами войны. Эта смерть вызвала у него приступ тошноты, чего никогда прежде за капитаном не наблюдалось. А в голове вертелось: вот что случается с теми, кто пытается выломать крест из стены…

Подошел Остер с лампой в руке, Ворманн зажег ее и, держа перед собой, шагнул в пролом. Свет играл на голых стенах. Изо рта шел пар. Здесь почему-то было холодно, гораздо холодней, чем можно было ожидать, и стоял затхлый запах. И чувствовалось что-то еще, нечто такое, отчего ему захотелось повернуть назад. Но на него смотрели его подчиненные.

Капитан проследовал за холодным потоком до его источника — широкой дыры в полу. Похоже, когда рухнула стена, в этом месте провалился пол. Внизу была кромешная тьма. Ворманн поднес к отверстию лампу и увидел ведущие в подземелье крутые ступеньки, усыпанные осколками камня. Один осколок казался странно круглым. Ворманн опустил лампу пониже, чтобы лучше видеть, и с трудом удержался от крика. Широко открытыми остекленевшими глазами на него смотрела голова рядового Ганса Лютца с оскаленным окровавленным ртом.

Глава 5

Бухарест, Румыния

Среда, 23 апреля

04 ч 55 мин

Магда не задавалась вопросом, зачем она все это делает, пока не услышала голос отца:

— Магда!

Она подняла голову и увидела свое отражение в зеркале на шкафу. Распущенные волосы пышным темным каскадом ниспадали на плечи и рассыпались по спине. Девушка не привыкла видеть себя с такой прической. Обычно она собирала волосы в тугой пучок на затылке и прятала под косынкой, никогда не распуская волосы днем.

На мгновение Магда растерялась: какое сегодня число?

И сколько сейчас времени? Глянула на часы: без пяти пять утра. Не может быть! Ведь она поднялась уже минут пятнадцать — двадцать назад! Должно быть, часы ночью остановились. Она схватила их и услышала тиканье. Странно…

Магда быстро подошла к окну и, выглянув наружу, увидела сквозь ночную дымку спокойный, спящий Бухарест.

Тогда Магда оглядела себя и обнаружила, что она все еще в синей фланелевой ночной рубашке до пола, завязанной на шее и запястьях. Ее маленькие груди бесстыдно стояли торчком под мягкой теплой тканью. Она быстро прикрыла их руками.

Магда представляла собой загадку для окружающих. Несмотря на мягкие, нежные черты лица, бархатистую гладкую кожу и огромные карие глаза, в тридцать один год она все еще не была замужем. Магда — книжный червь, преданная дочь, сиделка. Магда — синий чулок. И однако многие более молодые замужние женщины могли позавидовать красоте и упругости ее груди, свежей, нетронутой. И Магде не хотелось, чтобы когда-нибудь это изменилось.

Голос отца вернул ее к действительности.

— Магда! Что ты там делаешь?

Посмотрев на наполовину собранный чемодан на кровати, она не задумываясь ответила:

— Собираю в дорогу теплые вещи, папа.

Возникла короткая пауза, затем отец произнес:

— Подойди ко мне, пока я не перебудил своим криком весь дом.

Не зажигая света, Магда подошла к кровати отца, от которой ее отделяло всего несколько шагов. Они занимали трехкомнатную квартиру на первом этаже большого дома — две спальни бок о бок, крошечная кухня с угольным очагом и небольшая прихожая, служившая одновременно гостиной, фойе, столовой и кабинетом. Магда до сих пор сильно скучала по старому дому, из которого они вынуждены были переехать полгода назад, забрав лишь часть вещей, — остальные, не влезавшие в новую квартиру, пришлось продать. Домашний талисман они прикрепили к дверному косяку изнутри, а не снаружи. В нынешние времена так было лучше. А с внешней стороны двери один цыган — друг отца — вырезал маленький символ, обозначающий друга.

Справа на тумбочке горел ночник, слева стояла деревянная инвалидная коляска. Отец лежал на белых простынях и напоминал засохший цветок между страницами книги. Он поднял скрюченную руку в неизменной хлопковой перчатке и сморщился — даже такой простой жест причинял ему боль. Магда схватила его за руку и, присев на краешек кровати, стала массировать осторожными движениями. Больно было смотреть, как угасает в нем жизнь.

— Что за вещи ты собираешь? — спросил отец, глядя на нее блестящими близорукими глазами. Очки лежали на тумбочке, а без них он почти ничего не видел. — Ты мне не говорила, что уезжаешь.

— Но ведь мы едем вместе, — ответила она, улыбаясь.

— Куда?

И тут Магда почувствовала, что улыбка медленно сползает с ее лица, уступая место недоумению. Действительно, куда?

Только сейчас она поняла, что не имеет об этом ни малейшего представления, лишь в голове вертелись смутные образы заснеженных вершин и слышалось завывание холодного ветра.

— В Альпы, папа.

Губы отца раздвинулись в грустной улыбке, натянувшей пергаментную кожу лица, которая, казалось, вот-вот лопнет.

— Должно быть, тебе все это приснилось, девочка. Никуда мы не едем. Во всяком случае, я уж точно никуда не поеду. Никогда. Это сон, красивый сон, и ничего больше. Забудь об этом и поспи еще немного.

Магда нахмурилась, услышав в голосе отца безнадежные нотки. Всю жизнь он был бойцом, но болезнь источила его силы, не только физические, но и моральные. Однако сейчас не время для споров. Она погладила его руку и потянулась к выключателю.

— Пожалуй, ты прав. Это сон.

Поцеловав отца в лоб, девушка выключила свет и вернулась к себе. Посмотрела на чемодан, который все еще лежал на кровати. Ну конечно же, ей просто приснилось, что они едут куда-то. Другого объяснения нет. Любая поездка сейчас начисто исключалась.

Однако странное чувство не покидало ее: непоколебимая уверенность в том, что они поедут куда-то на север, и скоро… Такой уверенности сны не дают. Эта мысль вызвала другое, странное, неприятное ощущение, будто чьи-то ледяные пальцы коснулись ее.

Магда никак не могла избавиться от этого чувства, поэтому захлопнула чемодан, не запирая замков, и засунула его под кровать. Теплые вещи остались в чемодане. Ведь в это время года в Альпах еще холодно…

Глава 6

Замок

Среда, 23 апреля

06 ч 22 мин

Спустя некоторое время Ворманн улучил момент выпить с сержантом Остером чашечку кофе. Рядового Грюнштадта к этому моменту отвели в отдельную комнату и оставили одного. Двое приятелей раздели, вымыли его, поскольку перед тем, как впасть в состояние прострации, Грюнштадт обделался, и уложили в постель.

— По моему разумению, — рассуждал Остер, — дело было так: когда рухнула стена, огромный каменный блок упал ему на спину и оторвал голову.

Сержант пытался говорить спокойно и рассудительно, но Ворманн видел, что он так же растерян и напуган, как и все остальные.

— Неплохая версия, особенно при отсутствии медицинской экспертизы, но она тем не менее не объясняет, что они вообще там делали и почему Грюнштадт в таком состоянии.

— Шок.

Ворманн задумчиво покачал головой:

— Этот человек участвовал в сражениях и видал вещи похуже. Вряд ли его состояние вызвано только шоком. Здесь что-то другое…

У Ворманна были свои соображения на этот счет. Каменная плита с выгнутым крестом из золота и серебра, ремень, привязанный к ноге Лютца, лаз в стене — все указывало на то, что Лютц залезал внутрь, надеясь найти драгоценности. Но там была всего лишь маленькая пустая темная келья, что-то вроде крошечной тюремной камеры или потайной комнаты, где можно спрятаться. Ворманн вообще не мог понять, каково назначение этого помещения.

— Должно быть, вытащив нижний блок, — продолжал свои рассуждения Остер, — они спровоцировали обвал.

— Сомневаюсь, — пробурчал Ворманн, продолжая прихлебывать кофе в надежде немного согреться и взбодриться. — Что касается пола, может, так оно и было, а вот стены…

Он вспомнил разбросанные по коридору обломки камней. Казалось, стена взорвалась изнутри, и найти этому объяснение Ворманн просто не мог. Он поставил чашку. Ладно, с объяснениями придется повременить.

— Пошли. У нас еще много дел.

Капитан направился к себе, а Остер стал связываться по радио с Плоешти — дважды в день они выходили на связь с гарнизоном. Сержанту было приказано доложить о происшедшем как о несчастном случае.

Ворманн подошел к окну и посмотрел вниз. Небо посветлело, но во дворе все еще царила темнота. И тут Ворманн почувствовал, что замок изменился. Наполнился каким-то тревожным напряжением. Еще вчера он был просто старым каменным строением, но сейчас появилось нечто иное… Тени казались темнее и глубже, и чудилось в этом что-то зловещее.

Ворманн приписал столь мрачное восприятие окружающей действительности предрассветной мгле и шоку, вызванному смертью, однако, когда солнце наконец взошло и согрело стены замка, Ворманн отчетливо ощутил, что солнечный свет не сможет одолеть проснувшееся зло, а лишь на время загонит его под землю.

Те же чувства испытывали его подчиненные, но Ворманн был полон решимости поднять им настроение. Как только явится Александру с сыновьями, нужно будет отправить его за досками, чтобы сделать столы и койки. Так что скоро здесь раздастся здоровый стук молотков, загоняющих гвозди в сухое дерево. Он подошел к окну, выходящему на дорогу, и увидел Александру с сыновьями. Теперь все будет в порядке.

Ворманн глянул на маленькую деревушку, разделенную как бы на две половины взошедшим солнцем: нижняя часть скрывалась в густой тени, верхняя — купалась в солнечных лучах. Ворманн подумал, что должен нарисовать деревушку именно такой, какой видит ее сейчас. Он сделал шаг назад: деревня в серой рамке каменного окна сверкала как алмаз. Да, пожалуй, так это и будет выглядеть… деревня, видимая через окно в стене. Контрастность тонов нравилась ему. Ворманну не терпелось натянуть холст и приступить к работе. Именно в таком стрессовом состоянии он больше всего любил рисовать, погрузившись в мир композиции и перспективы, света и тени, красок и структуры.

Остаток дня пролетел быстро. Ворманн проследил, чтобы тело Лютца перенесли в подвал. Мертвеца и голову спустили вниз через дыру в полу подвала и положили на землю в расположенной под ним пещере, прикрыв простыней. Температура здесь сохранялась почти как в морозильной камере, червей не было, поэтому место вполне подходило для сохранения трупа до отправки домой.

При других обстоятельствах Ворманн повнимательней изучил бы пещеру: ее блестящие стены и чернильно-темные провалы должны были хорошо смотреться на холсте. Но не сейчас. Ворманн пытался уверить себя, что пока слишком холодно, надо дождаться лета и тогда он непременно этим займется. Но дело было вовсе не в этом. Чувствовалось в пещере нечто такое, что заставило его убраться оттуда как можно быстрей.

Днем стало ясно, что с Грюнштадтом дела совсем плохи. Признаков улучшения не было никаких. Он лежал в той же позе, тупо уставившись в пространство. Время от времени начинал дрожать и стонать, а то и выть во всю силу своих легких. Опять обгадился. Если так пойдет дальше, да еще без пищи, воды и должного медицинского ухода, он явно не дотянет до конца недели. Его придется отправить отсюда вместе с останками Лютца.

Весь день Ворманн внимательно следил за настроением людей и остался доволен. Физическая работа явно пошла на пользу. Они работали дружно и слаженно, несмотря на недосып и смерть Лютца. Лютц был интриганом и лентяем, вечно отлынивал от работы, и его недолюбливали. А потому решили, что он сам виноват в случившемся.

Ворманн позаботился о том, чтобы солдатам некогда было скорбеть и причитать, особенно тем, кто к этому расположен. Нужно было сделать отхожее место, доставить лес из деревни, сколотить столы и стулья. К вечеру так вымотались, что все, за исключением караульных, расползлись по своим спальным мешкам. Лишь единицы остались выкурить последнюю перед сном сигарету.

Ворманн разрешил внести некоторые изменения в караульную службу с тем, чтобы солдат, дежуривший во дворе, мог заходить в коридор, ведущий к комнате Грюнштадта. Всем становилось жутко от его криков и стонов, но, поскольку Отто в отряде любили, солдаты сочли своим долгом присматривать за ним, чтобы он ничего с собой не сделал.

Около полуночи Ворманн понял, что ему не уснуть, хотя спать чертовски хотелось. С наступлением темноты к нему вернулось некоторое предчувствие и не давало расслабиться. В конце концов он не выдержал и встал, решив обойти караульных и проверить, не спит ли кто на посту, а заодно посмотреть, что там с Грюнштадтом. Пытаясь представить себе, что могло привести солдата в подобное состояние, Ворманн заглянул в дверь его комнаты. Слабый свет керосиновой лампы в дальнем углу падал на лежавшего навзничь Грюнштадта. Тот как раз находился в спокойной фазе, был весь в поту, прерывисто дышал и всхлипывал. За всхлипыванием обычно следовал продолжительный вой. Ворманну захотелось убраться подальше отсюда до того, как Грюнштадт взвоет. Уж очень сильно били по нервам эти дикие звуки. Голос, лишенный разума…

Он дошел уже до конца коридора и собирался выйти во двор, когда началось. Только на сей раз это был не просто вой, а скорее визг, как будто Грюнштадта жгли или резали — в нем слышалось не только душевное, но и физическое страдание. Затем звук резко оборвался — как будто выключили радио.

На мгновение Ворманн замер, мышцы и нервы не повиновались ему. Лишь сделав над собой неимоверное усилие, он повернулся, побежал обратно по коридору и влетел в комнату, где лежал Грюнштадт. Здесь было холодно, холодней, чем минуту назад, лампа погасла. Ворманн достал спички, зажег ее и посмотрел на Грюнштадта.

Тот был мертв. Выпученные глаза уставились в потолок, рот был широко открыт в последнем крике ужаса. А шея… горло было разорвано в клочья, постель и стены залиты кровью. Чисто рефлекторно Ворманн выхватил «люгер», шаря глазами по комнате в поисках того, кто это сделал, но никого не обнаружил. Подбежав к узкому окну, он выглянул наружу и оглядел стены сверху донизу. Никаких признаков веревки, никто не убегал. Никого. Он снова оглядел комнату. Невероятно! Никто не проходил по коридору, никто не вылезал в окно. И все же Грюнштадт был убит.

Грохот сапог прерывал размышления — часовые, услышав визг, бежали сюда, чтобы узнать, в чем дело. Хорошо… Ворманн вынужден был признать, что и сам до смерти напуган. Он не мог больше оставаться один в этой комнате.

Четверг, 24 апреля

Проследив, чтобы Грюнштадта положили рядом с Лютцем, Ворманн снова занял на весь день людей плотницкой работой. Он всячески поддерживал слух, что в округе действует антигерманская партизанская группировка, но самого себя в этом убедить не смог, поскольку, находясь в коридоре в момент убийства в комнате, точно знал, что убийца не прошел бы мимо него незамеченным — если только не умел летать или проходить сквозь стены. Что же здесь все-таки происходит?

Он приказал удвоить на ночь караул вокруг казармы, поставить охрану.

Под аккомпанемент молотков, стучавших внизу, Ворманн натянул холст и начал рисовать. Ему необходимо было что-то делать, чтобы хоть на время избавиться от кошмара прошедшей ночи. И ему действительно удалось отвлечься, сосредоточившись на смешивании красок для получения тона, нужного для изображения стен комнаты. Он решил расположить окно чуть справа от центра и провел чудесных два часа, рисуя стены и контур окна, оставив место для изображения деревушки.

Этой ночью он спал. После прерванного сна первой ночи и бессонной второй, его измученное тело требовало отдыха. Ворманн буквально рухнул в постель и мгновенно уснул.

* * *

Рядовой Руди Шрек вышагивал по двору, поглядывая на рядового Венера, несущего службу в дальнем углу двора. Двое на таком небольшом пространстве, да еще в начале вечера! Не много ли? Но по мере наступления темноты Шрек вдруг осознал, что куда приятней знать, что ты не один. Оба они ходили по периметру двора на расстоянии вытянутой руки от стены в разные стороны по часовой стрелке. При этом, правда, постоянно находились на расстоянии друг от друга — так было удобнее вести наблюдение.

Руди Шрек не боялся за свою жизнь. Чувствовал себя несколько неуютно, но не боялся. Он был настороже, на плече у него висел автомат, с которым он умел обращаться, поэтому кем бы ни был убийца, с ним, Руди Шреком, ему не справиться. Конечно, он не возражал бы, будь во дворе больше света. Свет развешанных ламп весь двор не охватывал, лишь отдельные участки, а два дальних угла оставались почти в темноте.

Ночь была и без того промозглой, а тут еще опустился туман, он проник сквозь ворота, окутав все вокруг, и каска стала влажной. Шрек потер кулаком глаза. Как же он устал… Устал от всего, связанного с армией. Война оказалась совсем не такой, какой он ее себе представлял. Когда он пошел служить два года назад, ему едва исполнилось восемнадцать и голова была полна звоном и яростью битв, великими сражениями и победами, видениями великих армий на полях славы. Все это он вычитал в исторических книгах. Однако настоящая война выглядела совсем иначе. Настоящая война — это ожидание. И как правило, ожидание в грязи, холоде, мерзости, сырости. Руди Шрек был сыт войной по горло. Он хотел вернуться домой, в Треизу, к родителям и своей любимой Еве, которая писала реже, чем могла бы. Его тянуло к прежней жизни, где нет ни мундира, ни поверок, ни сержантов, ни офицеров. Нет ночных дежурств.

Руди направился в дальний северный угол двора. Тени здесь казались глубже, чем обычно… Намного глубже, чем в прошлый раз. Шрек замедлил шаг. Глупо, подумалось ему. Всего лишь игра света. Совершенно нечего бояться. И однако… не хотелось туда идти. Лучше бы срезать этот угол… Расправив плечи, Шрек заставил себя двигаться вперед. Ничего особенного. Всего лишь тень.

Он уже не ребенок, чтобы бояться темноты. Шрек двигался вперед на расстоянии вытянутой руки от стены, прямо в затемненный угол — и вдруг заблудился. Холодная тьма сомкнулась над ним. Он повернул назад, но там было еще темней. Как будто весь мир вдруг исчез. Шрек снял с плеча «шмайссер», взял на изготовку и скинул предохранитель. Его прошиб холодный пот. Больше всего на свете ему хотелось поверить, что это всего лишь игра света, что Венер каким-то образом выключил свет в тот момент, когда он зашел в тень. Но все его внезапно обострившиеся чувства говорили другое. Тьма была кромешной. Она давила на глаза и заползала в душу, вселяла страх.

Кто-то приближался. Шрек не мог ни видеть его, ни слышать, но кто-то здесь был. Все ближе и ближе.

— Венер? — тихо позвал он, стараясь скрыть нотки ужаса в голосе. — Венер, это ты?

Но это был не Венер. Шрек понял это, когда существо приблизилось. Что-то вроде тяжелого каната обвилось вокруг лодыжек, и, уже падая, рядовой Руди Шрек заорал и начал палить во все стороны, пока тьма не поглотила его. Для него война закончилась.

Ворманна разбудила короткая автоматная очередь. Он высунулся в окно. Один из часовых несся во всю прыть к задней части двора. А где второй? Проклятье! Он же поставил двоих во дворе! Ворманн уже собрался бежать вниз, когда краем глаза заметил что-то, висящее на стене. Что-то белое, похожее на…

Тело… Висящее вниз головой… Голое тело, подвешенное за ноги. Даже из своего окна Ворманн видел кровь, льющуюся из разорванного горла на лицо. Его солдат, вооруженный и находящийся на посту, убит, раздет и подвешен, как цыпленок в витрине мясной лавки.

Страх, чуть трепыхавшийся в душе Ворманна, теперь охватил его ледяными тисками.

Пятница, 25 апреля

Три мертвеца в подвале. Командование в Плоешти было извещено о последнем случае, но никак не отреагировало. Днем во дворе шла суета, но сделали мало. Ворманн решил на ночь расставить солдат попарно. Казалось невероятным, что партизаны застанут врасплох стоящего на посту бдительного и опытного солдата, однако это произошло. Но с двумя часовыми вряд ли такое может случиться.

После обеда Ворманн вернулся к своей картине и за этим приятным занятием на время избавился от ощущения нависшего над замком рока. Он добавил тени на серый цвет стен и начал тщательно вырисовывать контуры окна. Кресты капитан решил не писать, чтобы все внимание сосредоточить на деревушке, которая по замыслу должна была стать центром полотна. Он работал как автомат, сузив окружающий мир до размеров мазка на холсте, оставив ужас за его пределами.

Ночь прошла спокойно. Ворманн то и дело вскакивал с постели и вглядывался во двор — действия с точки зрения логики совершенно бесполезные, однако ему казалось, что если он будет лично присматривать за тем, что происходит в замке, то сохранит жизнь его обитателям. Но в очередной раз выглянув в окно, Ворманн обнаружил внизу только одного часового. Решив не кричать из окна и не будить остальных, он предпочел спуститься вниз и разобраться в происходящем лично.

— Где ваш напарник? — спросил он, едва спустившись во двор, одинокого часового.

Солдат резко повернулся и, заикаясь от испуга при виде командира, ответил:

— Он устал, господин капитан, и я разрешил ему отдохнуть.

Ворманна охватило недоброе предчувствие.

— Я приказал часовым ходить парами! Где он?

— В кабине первого грузовика.

Ворманн быстро пересек двор и открыл дверцу машины. Сидящий в кабине солдат не двигался. Капитан дернул его за рукав:

— Проснись!

Солдат начал медленно заваливаться на бок, затем, утратив равновесие, буквально свалился на Ворманна. Ворманн поймал его и тут же едва не выпустил из рук. Во время падения голова солдата откинулась, и глазам капитана открылось разорванное горло. Ворманн осторожно положил тело на землю и отошел в сторону, стиснув зубы, чтобы сдержать готовый вырваться крик ужаса.

Суббота, 26 апреля

Этим утром Ворманн не пустил в замок Александру с сыновьями. Не то чтобы он их подозревал в причастности к происходящим событиям, но сержант Остер предупредил его, что солдаты взвинчены из-за неспособности обеспечить собственную безопасность, поэтому Ворманн счел за благо не пускать посторонних во избежание возможных неприятных инцидентов.

Вскоре Ворманн обнаружил, что солдаты обеспокоены не только вопросом безопасности. Ближе к полудню во дворе завязалась драка. Один капрал попытался применить власть в отношении рядового и заставить последнего отдать специально освященный нательный крестик. Солдат отказался, и драка между двумя быстро переросла во всеобщую свалку. Еще после первой смерти прошел слушок о вампирах, но тогда эту версию осмеяли, однако с каждой последующей смертью она все больше набирала силу, пока наконец в нее не поверили почти все.

В конце концов, они ведь в Румынии, причем не просто в Румынии, а в Трансильвании.

Ворманн понимал, что подобные настроения нужно душить в зародыше, поэтому он построил людей и целых полчаса вправлял им мозги. Он говорил, что их долг, как немецких солдат, сохранять мужество перед лицом опасности, оставаться верными делу, за которое сражаются, не позволять страху проникать в сердца и стравливать их друг с другом, поскольку ни к чему, кроме поражения, это не приведет.

— И наконец, — сказал он, заметив, что солдатам его речи наскучили, — вы должны изгнать всякие мысли о сверхъестественном. Все эти смерти — дело человеческих рук, и мы непременно отыщем убийцу. Теперь совершенно ясно, что в замке есть потайные ходы, по которым убийца входит и выходит незамеченным. Поэтому весь остаток дня мы посвятим поиску этих ходов. И еще: сегодня ночью нести караул будет половина численного состава. Мы положим конец таинственным смертям раз и навсегда!

Похоже, произнесенная речь имела успех, и настроение людей несколько улучшилось. Ворманн почти что и сам поверил в то, что говорил.

Весь остаток дня Ворманн непрерывно ходил по замку, подбадривая людей и наблюдая за тем, как они делают промеры полов и стен, пытаясь обнаружить скрытые помещения, простукивают стены в поисках пустот. Однако все было напрасно, они не нашли ничего. Ворманн лично произвел осмотр пещеры внизу. Она как будто уходила в глубь горы, и он решил отложить тщательное исследование на потом. Сейчас просто не было времени, да и никаких следов в ней он не обнаружил. Здесь явно никто не проходил уже много лет. Тем не менее капитан распорядился поставить четверых часовых у входа, дабы избежать возможного проникновения в замок снизу.

При всем при этом капитан ухитрился выкроить время и сделать набросок деревушки. Это была единственная отдушина, единственное спасение от все возрастающего напряжения, идущего со всех сторон. Работая углем, он чувствовал, как напряжение спадает, будто полотно вбирает его в себя.

Завтра надо выбрать время и наложить краски, поскольку Ворманну хотелось изобразить деревушку ранним утром.

Заход солнца и недостаточность освещения вынудили капитана прекратить работу, и тут же вернулись все страхи и опасения. При солнечном свете он легко мог поверить, что его людей убивает человек, и посмеяться над разговорами о вампирах. Однако с наступлением темноты вяжущий страх снова охватил его вместе с воспоминаниями об окровавленном теле солдата у него на руках прошлой ночью.

Лишь одну спокойную ночь! Одну ночь без смертей, и, возможно, я справлюсь с этим. Поставив половину людей в караул, я должен предотвратить несчастье. Завтра все повернется к лучшему, молил про себя Ворманн.

Одну ночь. Всего лишь одну ночь без смертей!

Воскресенье, 27 апреля

Утро было таким, каким и должно быть воскресное утро, — ясным и солнечным. Ворманн всю ночь проспал, сидя на стуле, и, проснувшись, обнаружил, что ломит все тело. Он даже не сразу сообразил, что сон ни разу не был прерван ни воплями, ни выстрелами. Натянув сапоги, капитан помчался вниз. Он должен убедиться, что за ночь не погиб ни один человек. Опрос часового подтвердил — никаких происшествий.

Ворманн словно сбросил с себя десяток лет. Удалось! Значит, можно нейтрализовать убийцу! Однако состояние эйфории стало быстро улетучиваться, когда он увидел спешащего к нему через двор солдата с озабоченным выражением лица.

— Господин капитан! — обратился рядовой, приблизившись. — Что-то случилось с Францем, то есть с рядовым Гентом. Он не просыпается.

У Ворманна подогнулись колени.

— Вы посмотрели, что с ним?

— Нет, господин капитан. Я… Я…

— Ведите.

Солдат повел его в казарму, расположенную у южной стены. Упомянутый Гент лежал в спальном мешке на койке, спиной к двери.

— Франц! — окликнул его солдат прямо с порога. — Проснись! Капитан здесь!

Гент не шелохнулся.

Боже, сделай так, чтобы он был болен или даже мертв, но от сердечной недостаточности! — взмолился про себя Ворманн, подходя к постели. От чего угодно, лишь бы у него не было разорвано горло! Пожалуйста, все, что угодно, только не это!

— Рядовой Гент! — позвал Ворманн.

Никакого движения, даже дыхания не было слышно. Предчувствуя, какое зрелище его ждет, Ворманн склонился над солдатом.

Гент был укрыт до подбородка, однако Ворманн даже не стал отдергивать край. Не было необходимости. Остекленевшие глаза, бледная кожа и кровавые пятна, проступавшие сквозь ткань, достаточно ясно говорили о том, что произошло.

— Люди на грани паники, — говорил Остер.

Ворманн клал мазки на полотно короткими резкими движениями. Солнце освещало деревушку именно так, как ему хотелось. Наверняка Остер думает, что Ворманн спятил, и, возможно, так оно и есть. Среди всего этого ужаса рисование стало для капитана навязчивой идеей.

— Я их не осуждаю. Думаю, они не прочь пойти в деревню и застрелить нескольких обитателей. Однако это не…

— Прошу прощения, господин капитан, но они думают совсем не об этом.

— Да? — Ворманн на мгновение прекратил рисовать. — О чем же тогда?

— Они считают, что из убитых вытекло слишком мало крови. Они также думают, что гибель Лютца не была несчастным случаем… что он был убит, как и другие.

— Мало крови? А, понятно. Опять вампиры, да?

Остер кивнул:

— Да, господин капитан. И люди считают, что это Лютц выпустил тварь наружу, когда вскрыл то помещение в подвале.

— А я придерживаюсь иного мнения. — Ворманн отвернулся к полотну, чтобы скрыть от Остера выражение лица. Он должен поддерживать людей, быть для них спасительным якорем. Он просто обязан настаивать на абсолютно реальной и естественной версии происходящего. — Я считаю, что Лютца раздавил упавший камень. Я также считаю, что последующие смерти к Лютцу не имеют никакого отношения. И крови, по моему мнению, было больше чем достаточно. Никакого кровососа здесь нет! Вам ясно, сержант?

— Но горло…

Ворманн промолчал. Действительно, как быть с горлом? Глотки солдат не были перерезаны, убийца не пользовался ни ножом, ни удавкой. Горло каждого из убитых было буквально разорвано. Яростно разорвано. Но чем? Зубами?

— Кем бы ни был убийца, он явно пытается запугать нас. И не без успеха. Поэтому мы сделаем вот что: сегодня ночью дежурить будут все до единого, включая и меня. Ходить будем попарно. Замок будет патрулироваться настолько тщательно, что муха не пролетит!

— Но это ведь невозможно делать каждую ночь!

— Конечно нет. Но вполне возможно сегодня, и если будет в том необходимость, то и завтра тоже. И тогда мы поймаем убийцу, кем бы он ни был!

— Так точно, господин капитан! — Остер прямо-таки просиял.

— Вы вот что мне скажите, сержант, — обратился Ворманн к откозырявшему и собравшемуся уходить Остеру, — вас здесь хоть раз мучили кошмары?

Молодой человек нахмурился, соображая.

— Нет, господин капитан. Не припоминаю такого.

— А остальных?

— Никого. А вам снятся кошмары, господин капитан?

— Нет. — Ворманн мотнул головой, давая понять сержанту, что тот может идти.

Никаких кошмарных снов, подумал он, если не считать того, что каждый день превратился в сплошной кошмар.

— Пойду свяжусь с Плоешти, — сообщил Остер, выходя из комнаты.

Интересно, думал Ворманн, заставит ли сообщение о пятой смерти хоть как-то отреагировать командование в Плоешти? Остер каждый день сообщал туда об очередном мертвеце, однако реакции не было никакой. Ни предложения помощи, ни приказа покинуть замок. Похоже, им было глубоко наплевать на происходящее, лишь бы кто-то присматривал за перевалом. Скоро придется решать, что делать с мертвецами в подвале. Но Ворманну ужасно хотелось провести хоть одну ночь без очередного покойника, перед тем как отправлять тела. Только одну.

Он вернулся к картине, но обнаружил, что освещение изменилось. Моя кисточки, Ворманн думал о том, что надежды на поимку убийцы нынешней ночью немного, однако она может стать поворотной точкой. Если все будут начеку и ходить парами, может быть, они и останутся живы. И тогда моральное состояние людей намного улучшится.

И тут, пока он расставлял по местам тюбики с краской, его осенила ужасная догадка: а что, если убийца — один из солдат?

Понедельник, 28 апреля

Миновала полночь, и пока все шло нормально. Остер установил в середине двора контрольный пункт, и на данный момент все были на месте. Дополнительные лампочки во дворе и на верхушке башни придавали людям уверенности, особенно когда они проходили по затененным углам. Конечно, целую ночь держать на ногах весь состав — мера чрезвычайная, но это должно сработать.

Ворманн перегнулся через подоконник, оглядывая двор. Отсюда ему был виден сидящий за столом в центре двора Остер и все солдаты, обходившие по периметру замок внизу и на стенах. Генераторы работали вовсю. На горный склон, образующий заднюю стену замка, были направлены лампы, чтобы никто не мог спуститься незамеченным. Солдаты, патрулировавшие на стенах, внимательно следили за их наружной стороной, чтобы никто не мог взобраться. Ворота были заперты, а у входа в пещеру выставлено целое отделение.

Замок охранялся тщательнейшим образом.

Стоя у окна, Ворманн вдруг сообразил, что он единственный человек в замке, который находится в одиночестве и не имеет охраны. Эта мысль заставила его немного поколебаться, прежде чем обернуться и оглядеть затененные углы собственной комнаты. Но такова цена офицерских погон.

Высунувшись в окно, Ворманн посмотрел вниз и заметил, что там, где башня примыкает к южной стене, тень несколько глубже. У него на глазах свет висящей там лампы все тускнел и тускнел, пока не погас. Что-то случилось с проводкой, подумал Ворманн, но тут же заметил, что остальные лампы продолжают гореть. Должно быть, перегорела, и все. Однако лампа погасла как-то странно: обычно перегоревшие лампы сначала ярко вспыхивают, затем гаснут. Эта же просто тихо потухла.

Один из часовых, ходивших по южной стене, тоже заметил неполадку и пошел выяснить, в чем дело. Ворманн хотел было окликнуть его и приказать позвать с собой напарника, но передумал. Второй солдат стоял на виду возле парапета. К тому же там был тупик. Никакой опасности.

Он проследил, как солдат вступил в тень — странно глубокую тень. Примерно секунд через пятнадцать Ворманн перевел взгляд в другое место, но последовавший затем булькающий звук и удар дерева и металла о камень — звон упавшего оружия — заставили его глянуть туда, куда пошел солдат.

Подскочив от неожиданности, Ворманн почувствовал, что ладони стали липкими от пота. Рискуя вывалиться, капитан высунулся как можно дальше, пытаясь разглядеть, что же происходит, но так ничего и не увидел в густой, почти чернильной тени.

Второй часовой, напарник исчезнувшего в тени солдата, должно быть, тоже услыхал странные звуки и пошел посмотреть, что происходит.

Ворманн увидел тусклую красную точку, появившуюся в тени. Когда она медленно разрослась, капитан сообразил, что там снова засветилась лампочка. И тут он увидел первого часового. Солдат лежал навзничь, раскинув руки и неловко подогнув ноги. Вместо горла зияла кровавая дыра. Мертвые глаза, казалось, с упреком смотрели прямо на Ворманна. Больше ничего и никого там не было.

Второй часовой закричал, зовя на помощь, а Ворманн, отпрянув от окна, привалился к стене. Он не мог шевельнуться, не мог произнести ни слова. На губах выступила пена. Боже мой! Боже мой!

Собравшись с силами, Ворманн подошел к столу, сделанному для него два дня назад, и схватил карандаш. Он должен вывести отсюда своих людей — из этого чертова замка, а если нужно, то и вообще с перевала. От того, чему он сейчас стал свидетелем, защиты не было. И на сей раз он не станет обращаться в Плоешти, шифровка пойдет прямо в Ставку.

Но как сообщить о подобном? Он смотрел на кресты, которые теперь казались чистой воды издевательством, и тщетно искал нужные слова. Как объяснить Ставке серьезность происходящего и при этом не выглядеть сумасшедшим? Как заставить их понять, что ему и его людям необходимо убраться из этого замка, что нечто жуткое угрожает им здесь, нечто, абсолютно недосягаемое для немецкой военной мощи.

Он стал сочинять донесение, судорожно зачеркивая фразу, снова писал. Он никогда добровольно не оставлял позиций, но еще одна ночь в этом проклятом месте вызовет катастрофу. Уже сейчас люди практически вышли из-под контроля. С таким уровнем смертности, если они здесь пробудут еще некоторое время, он окажется командиром без подчиненных.

Командиром… Губы Ворманна растянулись в сардонической улыбке. Он больше не был командиром в замке. Нечто темное и ужасное захватило власть.

Глава 7

Дарданеллы

Понедельник, 28 апреля

02 ч 44 мин

Они находились посередине пролива, когда он почувствовал, что лодочник что-то затевает.

Путешествие было нелегким. Рыжеволосый пересек Гибралтар и в Марбелле нанял тридцатифутовую моторную лодку. Оснащенная двумя мощными двигателями лодка имела низкую посадку, а ее владелец явно не походил на капитана прогулочной яхты. Рыжий легко узнал в нем контрабандиста.

Владелец долго торговался, пока не узнал, что ему заплатят в золотых долларах: половину сразу, а остальное — по прибытии к северному побережью Мраморного моря. Чтобы переплыть Средиземное море, владелец потребовал команду, однако рыжий заявил, что сам вполне в состоянии заменить команду.

Они плыли уже шесть суток, сменяя друг друга у руля каждые восемь часов. Лодка спокойно шла на скорости в двадцать узлов, останавливаясь только в маленьких бухтах, где владельца лодки хорошо знали, лишь для заправки горючим. За все платил рыжий.

И вот теперь, когда лодка замедлила ход, рыжий встрепенулся. Сейчас Карлос спустится вниз и попытается его убить. Он давно ждет подходящего случая, еще с момента отплытия из Марбеллы. Сейчас их путешествие подходило к концу, и у Карлоса оставалась всего одна ночь, чтобы завладеть поясом с деньгами. Рыжий знал об этом. Карлос то и дело, будто случайно, терся о него, проверяя, на месте ли пояс. Карлосу было известно, что в поясе золото, и, судя по толщине, много золота. Заинтересовал его и длинный футляр, с которым пассажир никогда не расставался.

Жаль. Все шесть дней Карлос был хорошим товарищем. К тому же великолепный моряк. Правда, пил многовато, а еще больше ел и, похоже, никогда не мылся. Рыжий пожал плечами. В свое время он сам прилично вонял. Намного сильней.

Дверь приоткрылась, впустив струю холодного воздуха, на мгновение в дверном проеме возникла фигура Карлоса, и дверь закрылась.

Очень плохо, подумал рыжеволосый, услышав звук извлекаемого из ножен оружия. Приятное путешествие заканчивалось печально. Карлос умело провел их мимо Сардинии, по чистым синим водам между северным концом Туниса и Сицилией, затем севернее Крита вверх к Эгейскому морю. Сейчас они шли по Дарданеллам, узкому проливу, соединяющему Эгейское море с Мраморным.

Очень плохо.

Он увидел клинок, направленный ему в грудь, и мгновенно перехватил его левой рукой. Правой он блокировал другую руку Карлоса.

— Почему, Карлос?

— Отдай золото! — Слова прозвучали как удар бича.

— Я мог бы дать тебе больше, если бы ты попросил. Зачем же убивать меня?

Карлос, оценив силу державших его рук, решил изменить тактику.

— Я только хотел срезать пояс. Я не собирался убивать тебя.

— Пояс у меня на талии, а нож нацелен в грудь.

— Здесь темно.

— Не так уж и темно. Впрочем, ладно… — Он ослабил хватку. — Сколько ты хочешь?

Почувствовав, что рука свободна, Карлос мгновенно нанес удар, прорычав:

— Все!

Но рыжий снова легко перехватил его руку.

— Мне очень жаль, что ты это сделал, Карлос.

Спокойно, с невероятной легкостью рыжий согнул руку Карлоса так, что острие уперлось тому в грудь. Рука с хрустом сломалась, сухожилия разорвались. Карлос вскрикнул от боли и страха. Теперь острие ножа было нацелено прямо ему в сердце.

— Не надо! Пожалуйста… Не-ет!

— Я дал тебе шанс, Карлос. — Низкий голос прозвучал совершенно бесстрастно. — Но ты его упустил.

Голос Карлоса сорвался на крик, мгновенно смолкший, когда лезвие вошло в сердце. Тело напряглось и тут же обмякло, рухнув на пол.

Некоторое время рыжий прислушивался к голосу совести. Ведь он давно никого не убивал — но совесть молчала. И вообще никаких чувств он не испытывал. Карлос, этот хладнокровный убийца, получил по заслугам. В рыжем жило единственное желание — поскорей попасть в Румынию.

Он встал и, прихватив футляр, поднялся на палубу. Сел за руль и запустил двигатели на полную мощность. Дарданеллы. Он уже проходил их прежде, но ни разу во время войны и никогда на полной скорости в темноте. Сейчас лодка была как раз в самом узком месте пролива, где ширина едва достигала мили. Впрочем, даже в самом широком месте этот пролив имел не более четырех миль. Рыжеволосый продвигался вперед в полной темноте, без бортовых огней, полагаясь лишь на интуицию и сверяясь с компасом.

Неизвестно, на что он может напороться в этих водах. По радио сообщили, что Греция сдалась на милость победителя. Может, правда, а может, нет. Сейчас в Дарданеллах он может встретить немцев, англичан, русских, а ему сталкиваться с ними никак нельзя. Поскольку выехал он неожиданно и никаких документов, дающих право на пребывание здесь, у него нет. К тому же время работает против него и приходится выжимать из двигателей все, на что они способны.

Только бы добраться до Мраморного моря, а там уж на морском просторе он помчится со всей возможной скоростью, пока хватит горючего. Когда же горючее иссякнет, пойдет к Черному морю по суше. Это займет много времени, которого и так в обрез, но выбора нет… Даже будь у него в достатке горючего, он не рискнул бы идти через Босфор — там сейчас русских как тараканов.

Он попытался выжать из двигателей еще пару узлов. Бесполезно.

И тут он пожалел, что не умеет летать.

Глава 8

Бухарест, Румыния

Понедельник, 28 апреля

09 ч 50 мин

Магда привычно держала мандолину, которая вибрировала в руках, пальцы девушки быстро и легко бегали по струнам. Глаза были устремлены на листок бумаги с написанными от руки нотами — одна из красивейших цыганских мелодий из когда-либо записанных ею.

Девушка сидела внутри расписной цыганской кибитки, очень тесной и к тому же забитой развешанными по стенам полочками с экзотическими растениями и специями, цветастыми подушками, разбросанными по углам, лампами и гирляндами чеснока, свисавшими с низкого потолка. Она сидела нога на ногу, чтобы было удобней держать инструмент, но серая шерстяная юбка была такой длинной, что едва виднелись лодыжки. Мешковатая серая кофта с застежками спереди полностью скрывала простую белую блузку, роскошные каштановые волосы были убраны под старую косынку. Но даже блеклость наряда не могла скрыть яркий блеск ее глаз и нежный цвет лица.

Магда полностью погрузилась в мир музыки, уносивший ее прочь из реальности, которая с каждым днем становилась все более враждебной. В мире музыки не было места тем, кто ненавидел евреев. Они отняли у отца работу в университете, вынудили уехать из родного дома, где они с отцом прожили много лет, лишили престола ее короля — не то чтобы она очень уж любила короля Кароля, однако он был законным монархом — и посадили вместо него генерала Антонеску с Железной гвардией. Но они не могли отнять у нее ее музыки.

— Правильно? — спросила она, когда замер последний аккорд и в кибитке воцарилась тишина.

Старая женщина, сидевшая в углу возле крошечного круглого дубового столика, улыбнулась, отчего вокруг ее черных цыганских глаз собрались морщинки.

— Почти. Только в середине должно звучать так.

Старуха положила на стол тщательно перетасованную колоду потрепанных карт и взяла инструмент, напоминавший волынку. Она поднесла трубки к губам и принялась дуть, став при этом похожей на сморщенного Пана. Магда стала подыгрывать и вскоре поняла, что действительно ее запись не совсем верна, и тут же внесла исправления.

— Теперь, пожалуй, все. — Девушка не без удовольствия собрала листки в аккуратную стопку. — Большое тебе спасибо, Йозефа.

Женщина протянула руку:

— Дай-ка взглянуть.

Магда передала ей листок и с любопытством наблюдала, как глаза цыганки перебегают со строчки на строчку. Йозефа считалась пхури дай — мудрой женщиной своего табора. Папа часто рассказывал, какой сногсшибательной красавицей была она в юности. Теперь ее обветренная кожа высохла и сморщилась, волосы, некогда черные как вороново крыло, стали серебряными, тело оплыло. Однако голова по-прежнему оставалась ясной.

— Значит, это и есть моя песня? — Йозефа не знала нот.

— Да. Теперь она навсегда сохранится.

Старая цыганка вернула записи.

— Но я-то не буду играть ее так всегда. Сейчас мне нравится, а через месяц надоест, и я что-нибудь изменю. За многие годы я уже не раз ее меняла.

Убирая ноты в папку, Магда согласно кивнула. Еще до того, как начать собирать цыганские мелодии, она прекрасно понимала, что в основном — это сплошная импровизация. Да и как могло быть иначе, если сама цыганская жизнь — сплошная импровизация, когда единственный дом — кибитка, постоянные переезды, и ничто не держит на месте. К тому же нет письменности. Может быть, именно поэтому ей хотелось поймать клочок их жизни и заключить в клетку музыкальных символов, чтобы сохранить для потомков самобытность их культуры.

— Пока пусть будет так. Возможно, на следующий год я приду послушать, что ты добавила.

— А разве к следующему году твоя книжка еще не выйдет?

У Магды перехватило дыхание.

— Боюсь, что нет.

— Почему нет?

Не желая отвечать и пытаясь сообразить, как бы ей вежливо уйти от ответа, Магда сделала вид, что занята упаковкой мандолины. Но ничего путного на ум не шло. Не поднимая головы, она сказала:

— Мне нужно найти другого издателя.

— А что случилось с прежним?

Магда не отрывала глаз от пола. Она чувствовала себя неловко. Это было самым большим ударом в ее жизни, когда издатель отказался выполнять договор.

До сих пор было больно вспоминать об этом.

— Он передумал. Сказал, что сейчас не самое подходящее время для издания сборника цыганских мелодий.

— Особенно когда составитель — еврейка, — понимающе добавила Йозефа.

Магда быстро глянула на старуху и вновь уставилась в пол. Насколько верно сказано, подумала она. К горлу подкатил комок. Ей не хотелось продолжать эту тему.

— А у тебя как дела?

— Ужасно.

Передернув плечами, Йозефа отложила инструмент и взяла карты. На старухе был традиционный цыганский наряд: цветастая блузка, полосатая юбка, яркий платок. Бешеное сочетание красок и тонов. Она машинально перетасовывала колоду.

— Я почти не гадаю. Иногда приходит кое-кто из постоянных клиентов, а сама никуда не хожу, с тех пор как с меня взяли подписку.

Магда догадалась об этом еще утром, когда подходила к кибитке. С двери исчезла табличка с надписью «Домна Йозефа. Гадание», а также диаграммы и каббалистические знаки с окон. Она слышала, что Железная гвардия приказала всем цыганам оставаться на местах и «не причинять неудобств» гражданам.

— Значит, цыгане тоже попали в немилость?

— Мы, ромы, всегда были в немилости, во все времена и везде. Нам не привыкать. Но вот вы, евреи… — Она сокрушенно покачала головой. — Мы кое-что слышали… Ужасные вещи творятся в Польше.

— Мы тоже об этом слышали. — Магда с трудом сдержала всхлип. — Но и нам не привыкать к гонениям.

Во всяком случае, некоторым из нас, подумала она. Только не мне. Я никогда к этому не привыкну.

— Боюсь, дальше будет хуже, — добавила Йозефа.

— Ромам нечего бояться.

Магда чувствовала, что ее слова звучат зло, но ничего не могла с собой поделать. Мир превратился в сущий ад. Магда отрицала неизбежное, иначе как же еще она могла защититься? Ужасные слухи, которые ходили о евреях, не могли быть правдой. И о цыганах тоже. Поговаривали, будто на периферии Железная гвардия окружала таборы, всех цыган подвергали стерилизации и отправляли на каторжные работы. Это, должно быть, лишь злобные слухи, страшные сказки. И все же со всеми ужасными вещами, творящимися вокруг…

— А я и не волнуюсь, — продолжала между тем Йозефа. — Разрежь цыгана на десять частей и вместо него получишь десять новых цыган.

Магда была твердо убеждена, что, проделав подобное с евреем, не получишь ничего, кроме мертвого еврея. И она попыталась сменить тему разговора.

— Это у тебя что, гадальная колода? — Она прекрасно знала, что у Йозефы в руках гадальные карты.

Йозефа кивнула.

— Хочешь погадаю?

— Нет, спасибо. Не верю я в это.

— Говоря по правде, я и сама не всегда верю. Как правило, карты ничего не говорят, поскольку им нечего сказать. Поэтому мы сочиняем, как в музыке. Девушкам я говорю, что скоро они встретят красивого парня, а парням — что дела их вот-вот пойдут на лад. Что же в этом плохого?

— И никакого предсказания…

Йозефа пожала плечами.

— Иногда карты говорят правду. Хочешь попробовать?

— Нет. Спасибо, не стоит. — Магда не желала знать, что ждет ее в будущем. Во всяком случае, ничего хорошего. Такое у нее предчувствие.

— Ну, пожалуйста. Это мой тебе подарок.

Магда заколебалась. Ей не хотелось обижать старую Йозефу, и потом, разве цыганка только что не сказала, что карты ничего не говорят? Может быть, она сочинит для нее красивую историю.

— Ну ладно…

Йозефа протянула через стол колоду:

— Сними.

Магда сняла верхнюю часть, Йозефа переложила ее вниз и начала раскладывать карты, не переставая говорить.

— Как дела у твоего отца?

— Боюсь, не очень хорошо. Он почти не встает.

— Какая жалость. Нечасто встретишь человека, который понимал бы цыган так, как твой отец. А медведь Йошки не помог ему вылечить ревматизм?

Магда покачала головой:

— Нет. Да ведь у него не просто ревматизм, а гораздо хуже.

И чего только папа не перепробовал, чтобы остановить прогрессирующее искривление конечностей, даже позволил дрессированному медведю Йошки — внука Йозефы — походить по спине. Но древний цыганский способ оказался столь же бесполезным, как и последние «чудеса» современной медицины.

— Хороший человек. — Йозефа продолжала раскладывать карты.

— Это несправедливо, что он, столько знающий об этой стране, не может увидеть ее снова.

Она нахмурилась и озадаченно умолкла.

— Что случилось? — Озабоченное лицо старухи, пристально разглядывавшей карты, напугало Магду. — С тобой все в порядке?

— А? Что? А, со мной все нормально. Просто карты говорят…

— Плохо, да?! — Магда отказывалась верить в то, что карты могут предсказывать будущее лучше, чем, допустим, внутренности мертвой птицы, но почему-то заволновалась.

— Дело в том, как она легли. Я никогда прежде не видела ничего подобного. Карты, которые ничего не значат, отсеялись. Те, что предсказывают добро, легли справа, а те, что зло, — слева. Странно.

— И что же это значит?

— Не знаю. Спрошу-ка я Йошку. — Обернувшись, она позвала внука, затем снова повернулась к Магде: — Йошка очень хорошо знает карты. Он любил наблюдать за мной, когда был совсем еще маленьким.

Красивый смуглый молодой человек лет двадцати пяти, великолепно сложенный, сияя белозубой улыбкой, забрался в кибитку и кивнул Магде, уставившись на нее своими большими черными глазами. Магда отвела взгляд. Она почувствовала себя голой. Йошка был моложе ее, но это его не останавливало, и он не раз давал ей понять, что хочет ее, однако Магда делала вид, будто не слышит.

Парень глянул на карты, и улыбка сбежала с его лица. Несколько мгновений он постоял нахмурившись, затем сказал:

— Перемешайте, снимите и разложите заново.

Йозефа кивнула, и вся процедура повторилась. На сей раз уже в абсолютной тишине. Магда поймала себя на том, что позабыла о своем скептицизме. Она подалась всем телом вперед и внимательно следила за тем, как ложатся карты на стол. Она ничего не смыслила в гадании и вынуждена была полностью положиться на старую цыганку и ее внука. Но стоило ей взглянуть на их лица, как она тут же поняла: что-то не так.

— Ну, что ты об этом думаешь, Йошка? — тихо спросила старуха внука.

— Не знаю… Столько добра и зла и такая граница между ними.

Магда сглотнула. Во рту пересохло.

— Вы хотите сказать, что карты легли так же, как в первый раз?

— Да, — ответила Йозефа. — Только теперь они поменялись местами: хорошие — слева, плохие — справа. — Она глянула на Магду. — Тебе предстоит выбор. Серьезный выбор.

Неожиданно рассердившись, Магда позабыла об охватившем ее волнении. Да они просто ее разыгрывают! А она никому не позволит смеяться над ней.

— Я, пожалуй, пойду. — Магда схватила нотную папку, мандолину и вскочила с места. — Я не наивная простушка, над которой можно подшучивать.

— Нет! Прошу тебя! Давай еще раз! — Старая цыганка умоляюще протянула к ней руки.

— Извини, но мне действительно пора.

Она кинулась к выходу, прекрасно понимая, что обижает Йозефу, но ничего не могла с собой поделать. Эти странные карты с загадочными картинками и недоуменные лица цыган заставили ее покинуть кибитку, и как можно скорей. Ей нестерпимо захотелось вернуться в Бухарест, с его прямыми и четкими линиями улиц и мостовых.

Глава 9

Замок

Понедельник, 28 апреля

19 ч 10 мин

«Змеи» прибыли.

Эсэсовцы, особенно офицеры, всегда напоминали Ворманну змей. И штурмбаннфюрер СС Эрих Кэмпффер отнюдь не являлся исключением.

Ворманн на всю жизнь запомнил вечер за несколько лет до войны, когда местный старший полицейский и эсэсовский чин давал прием в Ратенау. Среди приглашенных оказался и капитан Ворманн, награжденный боевыми орденами офицер немецкой армии и уважаемый в округе человек. Ему не хотелось идти, но Хельга так редко бывала в свете и так радовалась предстоящему приему, что у него не хватило духу отказаться.

В зале для приема целую стену занимал большой стеклянный террариум с трехфутовой змеей, которая то сворачивалась в кольца, то разворачивалась. Любимое домашнее животное хозяина. Он держал змею голодной. Трижды приглашал гостей посмотреть, как скармливает своей питомице жаб. Ворманну вполне хватило одного раза. Он взглянул на змею и на еще живую жабу, судорожно дергавшую лапками в тщетной попытке освободиться, и у него прошла всякая охота смотреть на подобное зрелище.

Оно испортило ему настроение на весь оставшийся вечер. Когда они с Хельгой, собравшись домой, проходили мимо террариума, Ворманн видел, что ненасытная рептилия снует вдоль стекла в поисках еще одной жабы, несмотря на то что уже трех сожрала.

Именно эту змею он и представил себе, глядя на Кэмпффера, бегавшего взад-вперед по комнате. За исключением коричневой рубашки, все на нем было черное — черная куртка, черные бриджи, черный галстук, черный кожаный ремень, черная кобура и черные же сапоги. Только серебряный череп на фуражке, эсэсовские молнии и офицерская петлица на воротнике были светлыми, будто яркие пятна на чешуе ядовитой гадины.

От него не ускользнуло, что Кэмпффер заметно постарел со времени их последней случайной встречи в Берлине два года назад. Но не так сильно, как я, мрачно подумал Ворманн. Майор СС, хоть и был на два года старше, из-за стройной фигуры выглядел моложе. Его густые светлые волосы не тронула седина. Просто образец арийского совершенства.

— Ты, кажется, привез всего один взвод, — сказал Ворманн. — В шифровке говорилось о двух. Впрочем, я полагал, что ты прихватишь с собой целый полк.

— Нет, Клаус, — снисходительным тоном произнес Кэмпффер, продолжая мерить шагами комнату. — Одного взвода больше чем достаточно для разрешения твоей так называемой проблемы. Солдаты спецподразделения весьма опытны в подобного рода делах. Я взял с собой два взвода лишь потому, что здесь просто короткая остановка на моем дальнейшем пути.

— Да? А где тогда второй взвод? Цветочки собирает?

— Можно сказать и так.

Улыбка Кэмпффера была не из приятных.

— И что сие должно означать?

Сняв фуражку и шинель, Кэмпффер швырнул их на стол и подошел к окну, из которого видна была деревня.

— Сейчас увидишь.

Ворманн нехотя последовал за ним. Кэмпффер прибыл всего двадцать минут назад, а уже пытался взять командование на себя. Сначала со своими головорезами он, ни секунды не колеблясь, перешел мост и вошел в крепость. К великому сожалению Ворманна, опоры моста не обвалились. Ему явно не везло — джип майора и грузовик с солдатами спокойно въехали в замок. Затем Кэмпффер приказал сержанту Остеру — его, Ворманна, сержанту! — проследить за тем, чтобы спецотряд разместили как следует в казарме, а сам парадным шагом продефилировал в кабинет Ворманна с видом мессии и бодро отсалютовал:

— Хайль Гитлер!

— Похоже, ты сильно продвинулся с той войны, — заметил капитан, пока они с Кэмпффером наблюдали за тихой деревушкой внизу. — И СС тебя, кажется, вполне устраивает.

— Да, я предпочитаю СС регулярной армии, если ты это имеешь в виду. Куда более эффективная сила.

— Как же, наслышан!

— Я покажу тебе, как эффективность решает проблемы, Клаус. А решение проблем — это победа в войне. — Майор указал в окно. — Погляди-ка!

Сначала Ворманн не разглядел ничего, затем увидел какое-то движение на краю деревни. Это была группа людей. По мере приближения к замку они вытягивались в цепочку: взвод эсэсовцев гнал прикладами к замку десяток деревенских жителей.

Ворманн был потрясен, хотя в душе ожидал увидеть нечто подобное.

— Ты что, спятил? Они же граждане Румынии! А Румыния — наш союзник!

— Этими самыми румынскими гражданами или гражданином и были убиты немецкие солдаты. И я сильно сомневаюсь, что Антонеску поднимет шум из-за деревенского быдла.

— Но, убив их, ты все равно ничего не добьешься!

— А я пока и не собираюсь их убивать. Но из них получатся великолепные заложники. А в деревне пустили слух, что, если погибнет еще хоть один солдат рейха, — все они будут немедленно расстреляны. И впредь за каждого солдата будут расстреливаться десять деревенских. И так до тех пор, пока либо не прекратятся убийства, либо в деревне не останется ни одного человека.

Ворманн отвернулся от окна. Вот он, новый порядок, новая Германия, мораль высшей расы! Вот, оказывается, как нужно выигрывать войну!

— Это не сработает, — буркнул он.

— Конечно сработает. — Самодовольство Кэмпффера было невыносимо. — Всегда срабатывало и всегда будет срабатывать. Этих партизан взбадривают дружеские похлопывания по плечу их же собутыльников. Они изображают героев до тех пор, пока не трогают их товарищей или их жен и детей. И тогда они вновь превращаются в добрых хороших крестьян.

Ворманн судорожно искал пути спасения этих невинных людей. Он-то прекрасно знал, что к убийствам в замке они не имеют никакого отношения.

— На сей раз так не будет.

— Сомневаюсь. К тому же я полагаю, Клаус, что у меня значительно больше опыта по этой части, чем у тебя.

— Ах да… в Освенциме, кажется?

— У коменданта Гесса было чему поучиться…

— А ты любишь учиться, не так ли? — Ворманн схватил со стола вещи майора и кинул ему. — Пошли, я покажу тебе кое-что новенькое!

Не давая Кэмпфферу опомниться, Ворманн быстро сбежал вниз, пересек двор и спустился в подвал. Приостановившись перед проломом в полу, он зажег лампу и повел Кэмпффера в нижнее подземелье.

— А здесь прохладно, — поежился Кэмпффер.

— Здесь лежат тела. Все шесть.

— Как, разве ты их еще не отправил?

— Я не счел возможным отправлять их по одному, во избежание пересудов среди румын, которые могли бы подорвать престиж немецкой армии. Я собирался забрать их с собой при передислокации, но, как ты знаешь, мне не разрешили покинуть замок.

Ворманн остановился перед телами на холодном полу, с неудовольствием отметив, что простыни в беспорядке. В общем-то мелочь, но он считал, что к телам усопших нужно относиться с уважением. Если уж приходится ждать отправки на родину, то по крайней мере мундиры и саваны у покойников должны быть чистыми. Он подошел к последнему из погибших солдат, откинул простыню так, что стали видны плечи.

— Это рядовой Ремер. Посмотри на его горло.

Кэмпффер глянул с невозмутимым видом.

Ворманн перешел к следующему, держа лампу так, чтобы Кэмпффер мог получше разглядеть разорванные глотки солдат. Он показал ему всех, оставив самое интересное напоследок.

— А теперь рядовой Лютц.

Только тут Кэмпффер, проявив наконец эмоции, тихонько ахнул. Но и Ворманн не смог удержаться от восклицания. Голова Лютца была перевернута: макушка приставлена к плечам, а подбородок и обрубок шеи устремлены в темноту.

Быстро и бережно Ворманн поправил голову, мысленно поклявшись найти того, кто так по-свински поступил с погибшим товарищем, и заставить крепко пожалеть о содеянном.

Тщательно расправив простыню, он повернулся к эсэсовцу:

— Теперь ты понимаешь, что заложники не помогут?

Майор не ответил. Вместо этого он повернулся и поднялся наверх.

Ворманн понял, что Кэмпффер потрясен гораздо сильней, чем хочет показать.

— Эти люди не просто убиты, — произнес наконец Кэмпффер. — Они убиты с особой жестокостью!

— Вот именно! И существо, сделавшее это, совершенно безумно! И для него жизнь десятка крестьян ничего не значит!

— Почему ты говоришь «существо»?

Ворманн твердо выдержал испытующий взгляд Кэмпффера.

— Потому что я не знаю, что это такое. Одно совершенно точно — убийца разгуливает по замку как хочет, какие бы меры безопасности мы ни предпринимали.

— Какие бы меры ни предпринимали, говоришь? — К Кэмпфферу вернулся его прежний апломб. — Единственная действенная мера безопасности — страх. Заставь убийцу испытывать страх. Страх перед той ценой, которую заплатят другие за его действия. Страх — вот основа безопасности.

— А если у убийцы такие же взгляды, как у тебя? Что, если ему наплевать на судьбу деревенских?

Кэмпффер промолчал. Не получив ответа, Ворманн пошел в наступление:

— Страх, о котором ты толкуешь, не годится для борьбы с подобными тебе. Так что прибереги эту теорию для Освенцима, когда отправишься туда снова.

— Я не вернусь в Польшу, Клаус. Как только разберусь здесь, у тебя, — это займет пару дней, не больше, — поеду в Плоешти.

— Не вижу там для тебя поля деятельности, синагог там нет, жечь нечего, разве что нефтеперерабатывающие заводы.

— Ладно, Клаус, продолжай в том же духе, — процедил Кэмпффер, — но уверяю тебя, как только я запущу свой проект в Плоешти, ты больше не посмеешь разговаривать со мной в таком тоне.

Ворманн сел за стол, с трудом сдерживая раздражение. Кэмпффер был просто невыносим. Глядя на фотографию Фрица — своего младшего пятнадцатилетнего сына, капитан продолжил:

— И все-таки не понимаю, что может привлечь в Плоешти такого, как ты.

— Отнюдь не нефтяные заводы, уверяю тебя — их я оставлю на попечение Ставки.

— Как мило с твоей стороны.

Кэмпффер сделал вид, что не слышит.

— Нет, меня интересует железная дорога.

По-прежнему глядя на фото сына, Ворманн повторил словно эхо:

— Железная дорога.

— Да! К твоему сведению, самый крупный железнодорожный узел Румынии расположен в Плоешти. Это идеальное место, чтобы создать там лагерь для перемещенных лиц!

Ворманн мгновенно вышел из транса и поднял голову.

— Ты имеешь в виду такой, как в Освенциме?

— Именно! Поэтому в Освенциме и создали такой лагерь. Для перевозки низших рас в лагеря самое главное — разветвленная железнодорожная сеть. А из Плоешти бензин идет во все точки Румынии. — Он широко развел руки. — А обратно в Плоешти из каждого уголка Румынии повезут евреев, цыган и прочий человеческий мусор, которым полна эта страна и ее окрестности.

— Но это ведь не оккупированная территория! Ты не можешь.

— Фюрер хочет держать под контролем весь этот сброд в Румынии. Действительно, генерал Антонеску и Железная гвардия убирают евреев с ключевых постов, но у фюрера более грандиозные планы. У нас в СС это называется «Решение румынского вопроса». Гиммлер уже договорился с генералом Антонеску. СС покажет румынам, как нужно действовать. И мне предложили взять на себя эту миссию. Я назначен комендантом лагеря в Плоешти.

Ворманн был настолько ошарашен, что потерял дар речи, а Кэмпффер тем временем с воодушевлением продолжал:

— А знаешь ли ты, сколько евреев в Румынии? По последним данным — семьсот пятьдесят тысяч! Возможно, даже миллион! Точно не знает никто, но, как только я введу четкую систему учета, мы получим абсолютно точные данные! Однако это не самое страшное — страна кишит цыганами и масонами и хуже того — мусульманами! В общем и целом — два миллиона нежелательных элементов!

— Если бы я знал! — воскликнул Ворманн, закатив глаза и схватившись за голову. — Ноги бы моей не было в этой помойке!

На сей раз Кэмпффер его услышал.

— Можешь смеяться сколько хочешь, Клаус, но Плоешти приобретет большое значение. На данный момент мы вынуждены перевозить евреев из Венгрии в Освенцим, что сопряжено с большой тратой времени, горючего и людских сил. А как только начнет действовать лагерь в Плоешти, многих повезут в Румынию. И будучи комендантом, я стану одним из самых влиятельных лиц в СС во всем Третьем Рейхе! И тогда настанет мой черед посмеяться.

Ворманн молчал. Смеяться ему совсем не хотелось. От всей этой затеи его просто тошнило. Он понимал, что к власти над миром рвутся буйнопомешанные и что он, как офицер, помогает им в этом. И в создавшейся ситуации ему не оставалось ничего другого, как ерничать. Он молча наблюдал за Кэмпффером, ходившим из угла в угол по комнате.

— А я и не знал, что ты художник. — Майор остановился перед мольбертом, словно только сейчас увидел его. Мгновение он молча смотрел на полотно, затем сказал: — Потрать ты столько же времени на поиск убийцы, как на этот отвратительный рисунок, возможно, кое-кто из твоих людей…

— Отвратительный?! В моей картине нет ничего отвратительного!

— Неужели? Ты хочешь сказать, что силуэт повешенного на стене радует глаз?

Ворманн вскочил и подошел к картине.

— О чем это ты?

— Да вот, на стене. — Кэмпффер ткнул пальцем в холст.

Ворманн уставился на картину. Сначала он не увидел ничего особенного, кроме серого фона стены, нарисованной им несколько дней назад. Ничего, что хоть немного напоминало… Минуточку… У него перехватило дыхание. Слева от окна, за которым сияла залитая солнцем деревня, шла тоненькая вертикальная линия с темной тенью на конце. Да, эту тень можно было принять за силуэт повешенного. Он смутно помнил, как рисовал и эту линию, и тень, но тогда он не видел в них ничего зловещего.

Однако, не желая доставлять удовольствие Кэмпфферу и соглашаться с ним, Ворманн возразил:

— Один замечает уродство, другой красоту.

Но Кэмпффер уже думал о другом.

— Хорошо, что ты закончил картину, Клаус, потому что я не позволю тебе приходить сюда и заниматься живописью. Вернешься к этому после моего отъезда в Плоешти.

Ворманн ждал подобного выпада.

— Здесь ты жить не будешь. Это мои комнаты…

— Ошибаетесь, капитан, они мои. Вы, кажется, забыли, что я старше вас по званию?

Ворманн фыркнул:

— Эсэсовское звание! Чушь! Пустое место! Да мои сержанты во сто крат больше солдаты, чем ты, да и, кстати, во сто крат мужественней!

— Осторожно, капитан! Только Железный крест, полученный в прошлой войне, до сего момента служил вам защитой! Не перегните палку!

И тут Ворманн не выдержал. Он сорвал с груди серебряный мальтийский крест, отделанный черной эмалью, и сунул его Кэмпфферу под нос:

— Да, а у тебя такого нет! И никогда не будет! Во всяком случае, настоящего, как мой — без этой гнусной свастики в центре!

— Хватит!

— Нет, не хватит! Вы, эсэсовцы, только и можете убивать беззащитных женщин, стариков и детей! Я получил этот орден, сражаясь с мужчинами, вооруженными мужчинами! И мы с тобой оба знаем, — Ворманн перешел на свистящий шепот, — как ты не любишь стреляющего противника!

Кэмпффер, побелев от ярости, наклонился вперед и уставился на Ворманна своими голубыми глазами, горящими от бешенства.

— Та великая война, твоя война — в прошлом. О ней уже забыли. Эта великая война — моя.

Ворманн улыбнулся, довольный тем, что сумел-таки вывести Кэмпффера из себя:

— О нет, Эрих, ту войну не забыли. И никогда не забудут. Особенно твою храбрость под Верденом!

— Я тебя предупреждаю, — прошипел Кэмпффер, — не то… — и замолк.

Потому что Ворманн шел прямо на него. Капитан был уже сыт по горло общением с этим лощеным людоедом в форме, обсуждающим ликвидацию миллионов беззащитных людей так же спокойно, как, скажем, меню на ужин. Хотя Ворманн не сделал ни одного угрожающего жеста, Кэмпффер невольно отступил к дверям.

Капитан спокойно обошел его и распахнул дверь:

— Вон отсюда!

— Да как ты смеешь?

— Вон!

Довольно долго они смотрели друг на друга, и в какой-то момент Ворманн даже подумал, что Кэмпффер полезет в драку. Он знал, что майор находится в лучшей форме, да и физически сильней. Но только физически. Наконец Кэмпффер не выдержал и отвел глаза. Они оба хорошо знали, что собой представляет на самом деле штурмбаннфюрер СС Эрих Кэмпффер. Не говоря ни слова, эсэсовец схватил шинель и вылетел из комнаты. Ворманн спокойно закрыл за ним дверь.

Какое-то время капитан стоял неподвижно. Напрасно он позволил Кэмпфферу вывести себя из равновесия. Раньше он лучше владел собой. Он подошел к мольберту и уставился на холст. И чем дольше смотрел, тем больше нарисованная на стене тень приобретала сходство с повешенным. Это вызвало неприятное ощущение, да и огорчило. Ворманн хотел, чтобы центром картины была солнечная деревня, а теперь не видел ничего, кроме этой чертовой тени.

Оторвавшись от рисунка, Ворманн вернулся к столу и снова взял фотографию сына. Чем больше он встречал людей, подобных Кэмпфферу, тем больше переживал за Фрица. Он так не волновался за старшего, Курта, когда тот воевал во Франции, в прошлом году. Курту девятнадцать, он уже капрал. Взрослый мужчина.

Но Фриц… Что они сделали с Фрицем, эти чертовы нацисты! Мальчика каким-то образом завлекли в гитлерюгенд, и когда Ворманн последний раз приезжал в отпуск домой, то был неприятно поражен и расстроен, услышав из уст четырнадцатилетнего сына эту чушь о превосходстве арийской расы и о равенстве фюрера с Господом Богом. Нацисты украли у него сына, чтобы превратить его в змею, такую как Кэмпффер. И Ворманн ничего не мог сделать.

Так же как ничего не мог сделать и с самим Кэмпффером. Эсэсовец ему не подчинен, и, если решат расстрелять заложников, нет никакой возможности ему помешать, разве что арестовать. А этого Ворманн сделать как раз не мог. Кэмпффер прислан сюда по приказу Ставки. Его арест был бы открытым неподчинением, явным вызовом. Все прусское наследие Ворманна восставало при этой мысли. Армия — его жизнь, его дом… По крайней мере, была таковой на протяжении четверти века. И восставать против нее он не мог.

Беспомощность. Полная беспомощность — вот что чувствовал Ворманн сейчас, как и тогда, в Польше, под Познанью, полтора года назад, когда там только что прекратились бои. Он со своими людьми отдыхал на привале, когда из-за холма примерно в миле от них донеслись звуки автоматных очередей. Ворманн пошел посмотреть. И увидел. Эсэсовцы ставили перед рвом евреев — мужчин и женщин всех возрастов, детей — и расстреливали из автоматов. Затем сбрасывали тела в ров и выстраивали следующих, и так без конца. Земля была влажной от крови, воздух пропах порохом, и повсюду раздавались крики умирающих, заваленных телами, которых никто не потрудился добить.

Он ничего не мог поделать тогда. Не может и сейчас. Не может превратить эту войну в войну солдат против солдат, не может остановить существо, убивающее его людей, не может помешать Кэмпфферу уничтожить крестьян.

Ворманн тяжело рухнул на стул. К чему все это? Зачем пытаться что-то сделать? Дальше будет еще хуже. Он ведь ровесник века — века надежд и перемен. И принимает участие уже во второй войне — войне, которой не понимает.

А ведь он желал этой войны, хотел получить шанс отомстить всем этим стервятникам, которые налетели на фатерланд после той войны, задавив ее огромными репарациями и смешивая с грязью год за годом, год за годом. И он получил свой шанс, стал участником грандиозных побед Германии. Победное шествие вермахта остановить невозможно.

Почему же тогда ему так плохо? Он корил себя за то, что мечтает уйти от всего этого и оказаться в Ратенау рядом с Хельгой, за радость от сознания того, что его отец, тоже кадровый офицер, погиб в ту войну и не видит творящихся сейчас во имя его любимого фатерланда ужасов.

При всем при этом, когда все идет наперекосяк, он, Ворманн, держится за свою службу. Почему? Видимо, дело в том, сказал себе Ворманн в сотый, а может быть, и в тысячный раз, что немецкая армия, он в этом уверен, переживет нацистов. Политики приходят и уходят, а армия остается. Если он сможет продержаться, то станет свидетелем победы армии и падения Гитлера и всех его бандитов. Он свято в это верил. Ничего другого ему не оставалось.

Вопреки рассудку капитан молился, чтобы угроза Кэмпффера в отношении заложников возымела действие и трупов больше не было. Но если еще кому-то суждено умереть нынче ночью, пусть это будет… Ворманн знал, чей труп ему хотелось бы завтра обнаружить.

Глава 10

Замок

Вторник, 29 апреля

01 ч 18 мин

Майор Кэмпффер ворочался в своем спальном мешке и никак не мог уснуть. Он не мог забыть вызывающее поведение Ворманна. Утешало, хоть и слабо, лишь то, что сержант Остер выполнил все должным образом. Как и большинство солдат регулярной армии, он с должным почтением и страхом относился к черной форме и эмблеме в виде мертвой головы — к тому, на что его командиру, как выяснилось, было глубоко наплевать, хотя Кэмпффер был знаком с Ворманном еще задолго до создания СС.

Сержант с готовностью расквартировал оба эсэсовских взвода и даже подобрал помещение для заложников в тупиковом конце коридора задней части замка. Прекрасный выбор: коридор был прорублен прямо в горе и заканчивался четырьмя большими комнатами. Единственной дорогой к месту заключения, помимо коридора в стене, был длинный коридор, ведущий прямо во двор. Кэмпффер предполагал, что прежде эти помещения использовались под склад, поскольку вентиляция там была слабой, а камины отсутствовали вовсе. Сержант проследил за тем, чтобы по всей длине обоих коридоров развесили лампы. Теперь никто не мог приблизиться незамеченным к часовым из спецкоманды, стоящим на посту попарно.

Для самого же майора Кэмпффера Остер отыскал огромную комнату на втором этаже задней части замка. Сначала сержант предложил ему поселиться в башне, но Кэмпффер отказался. Конечно, можно было бы обосноваться там на первом или втором этаже, но это означало быть ниже Ворманна. А на четвертый слишком высоко взбираться. Лучше уж в задней части замка. Здесь было окно, позволявшее обозревать двор. Ему принесли деревянную койку, взятую у одного из солдат Ворманна, а главное — здесь была необычайно массивная дубовая дверь с металлическим засовом. И вот теперь майор лежал в спальном мешке на новой койке и смотрел на стены, украшенные крестами. Кругом кресты. Странно. Он хотел было поинтересоваться на эту тему у сержанта, но раздумал, не желая терять имидж всезнающего человека, поскольку этот имидж был существенной деталью эсэсовского мифа и приходилось его соблюдать. Возможно, он потом спросит Ворманна — когда будет в состоянии с ним беседовать.

Ворманн… Этот человек не шел у него из головы. Ирония создавшегося положения заключалась в том, что Ворманн был последним человеком на земле, с кем Кэмпфферу хотелось бы столкнуться. В присутствии Ворманна он не мог изображать того офицера СС, каким хотел казаться. Ворманн видел его насквозь и знал, что под личиной бесстрашного эсэсовца скрывается до смерти перепуганный восемнадцатилетний мальчишка. Тот день под Верденом был поворотным в их судьбах…

Англичане внезапно прорвали линию обороны немцев и били по ним, не давая поднять головы. Кэмпффер, Ворманн и вся их рота под пулеметным огнем противника… непрерывные атаки англичан… гибнущие рядом товарищи… единственно верное решение — перегруппироваться и отступить, но нет команды… командир, видимо, убит… Рядовой Кэмпффер не видит возле себя никого из своего отделения, кроме новобранца, совсем зеленого шестнадцатилетнего добровольца по фамилии Ворманн, слишком молодого для сражения… жестом предлагает юнцу следовать за собой и отойти… Ворманн качает головой и ползет к пулемету… сначала раздаются короткие захлебывающиеся очереди, затем стрельба становится все уверенней. Кэмпффер уползает прочь, зная, что позже англичане зароют мальчишку…

Но Ворманна в тот день не похоронили. Он сдерживал натиск врага достаточно долго, пока не подошло подкрепление. Его повысили в звании и наградили Железным крестом. К концу войны он был уже кандидатом в офицеры и ухитрился закрепиться в тех жалких остатках немецкой армии, которые было дозволено иметь Германии после Версальского мира.

А Кэмпффер, сын чиновника из Аугсбурга, оказался после войны на улице, до смерти перепуганный и без гроша в кармане, один из многих ветеранов проигранной войны и разбитой армии. Они не были героями — они были обузой. Тогда он присоединился к нигилистам из Фрайкорпс Оберлянд, а уж оттуда было рукой подать до вступления в НСДАП в 1927 году. В 1931 году, доказав свое чисто арийское происхождение, Кэмпффер вступил в СС, и с этого момента СС стали для него домом. Свой родной дом он потерял во время войны и тогда поклялся, что больше никогда не будет бездомным.

Уже в СС он освоил технику террора и пыток, а также искусство выживания — как подсиживать начальство и одновременно скрывать собственные слабости от подчиненных. Таким образом он сумел продвинуться до должности первого заместителя коменданта Освенцима Рудольфа Гесса, самого беспощадного истребителя евреев.

И здесь он проявил себя настолько прилежным учеником, что получил чин штурмбаннфюрера и задание создать концлагерь в Плоешти.

Кэмпфферу не терпелось поскорей попасть в Плоешти и приступить к выполнению возложенной на него миссии. Только ворманновские убийцы-невидимки стояли у него на пути. Придется сначала разобраться с ними. Это даже не проблема, а так, маленькая помеха. Ему хотелось покончить с этим как можно быстрей не только потому, что он рвался в Плоешти, но и потому, что жаждал отыграться на Ворманне. Быстрое решение проблемы — единственный способ одержать над ним верх. Он навсегда заткнет Ворманну рот, и тот не посмеет больше упоминать об этом верденском инциденте. Если Ворманн попытается публично обвинить его в трусости, то он, Кэмпффер, всегда сможет сказать, что капитан просто ожесточился, не справившись с задачей, и теперь из зависти клевещет на одержавшего победу Кэмпффера.

Он погасил стоящую на полу лампу. Да… ему нужно срочно найти решение здешней проблемы. Впереди еще масса дел, важных и требующих полной отдачи.

На самом деле больше всего его настораживало то, что Ворманн по-настоящему напуган. А капитан Клаус Ворманн не из пугливых.

Майор закрыл глаза и стал потихоньку погружаться в сон. Он почти совсем было заснул, когда что-то вырвало его из этого блаженного состояния. Кэмпффер вдруг обнаружил, что сон улетучился, а сам он весь в холодном поту от внезапно охватившего его животного ужаса. Что-то находилось в коридоре прямо за дверью. Он ничего не видел, ничего не слышал, но тем не менее точно знал, что оно там. Что-то, окруженное такой сильной аурой зла, холодной ненависти и злобности, что он ощутил его присутствие даже через массивную дверь и каменные стены. Оно было там, двигалось по коридору, прошло мимо двери и удалилось прочь. Прочь…

Пульс майора начал успокаиваться, дрожь прошла. Не сразу, но все-таки эсэсовец смог убедить себя, что это был всего лишь кошмарный сон, очень яркий, из тех, которые могут разбудить едва заснувшего человека.

Кэмпффер встал с постели и начал быстро снимать белье. Во время кошмарного сна у него не выдержал мочевой пузырь.

Рядовые Фридрих Вальц и Карл Флик из дивизии СС «Мертвая голова» стояли на посту в черной форме, блестящих касках и тряслись от холода. Они дохли от скуки, замерзли и устали. Эта ночь была совсем не похожа на те, к которым они привыкли. Там, в Освенциме, были теплые казармы, теплые сторожевые башни, где они могли посидеть, выпить горячего кофе и перекинуться в картишки, пока заключенные ежились от холода в своих полосатых робах. Лишь изредка их ставили дежурить у ворот или отправляли обходить лагерь по периметру.

Конечно, здесь они тоже были не на улице, но мерзли так же, как и заключенные. А это несправедливо.

Рядовой Флик закинул свой «шмайссер» за спину и потер руки, пытаясь согреть пальцы, окоченевшие несмотря на теплые перчатки. Он стоял рядом с Вальцем, привалившимся к стене на пересечении обоих коридоров. Отсюда они хорошо просматривались: левый до самого выхода во двор и правый, где содержались заложники.

— Слушай, Карл, давай чем-нибудь займемся, — сказал Вальц, — не то я свихнусь.

— Например?

— Давай поиграем с ними в «заксенгрусс».

— Они не жиды.

— Но и не немцы.

Флик задумался. «Заксенгрусс», или саксонское приветствие, было его любимым способом ломать сопротивление вновь прибывших заключенных в Освенциме. В течение нескольких часов он заставлял их делать глубокие приседания, держа руки за головой. Даже человек в хорошей спортивной форме может выдержать не более получаса таких упражнений. Флик всегда ужасно потешался, глядя на выражения лиц заключенных, когда те начинали ощущать, что их тела им больше не подчиняются, суставы и мышцы разламываются от напряжения. И страх на их лицах, потому что тех, кто не выдерживал и падал, либо пристреливали на месте, либо били ногами до тех пор, пока они снова не начинали приседать. Конечно, сейчас они с Вальцем не могли пристрелить никого из этих румын, зато вполне могли поразвлечься с ними. Впрочем, это чревато…

— Лучше не стоит. Нас всего двое. Вдруг кому-нибудь из них взбредет в голову погеройствовать.

— А мы будем выводить их по двое. Да ладно тебе, Карл! Порезвимся!

— Ладно, уговорил, — ухмыльнулся Флик.

Это, конечно, не так увлекательно, как их с Вальцем игра в Освенциме, когда они держали пари, сколько можно переломать костей заключенному, чтобы тот не потерял трудоспособности. Ну да на худой конец и «заксенгрусс» сойдет. Флик полез за ключом от комнаты, где содержались заложники. Их можно было, разбив на группы, разместить в имеющиеся здесь четыре комнаты, но эсэсовцы предпочли затолкать всех десятерых в одну. Флик заранее предвкушал удовольствие созерцать искаженные страхом лица и ужас от его улыбки, не предвещающей ничего хорошего. Он готов был наслаждаться подобным образом до бесконечности.

Он уже приближался к комнате, когда Вальц окликнул его:

— Погоди-ка минутку, Карл.

Обернувшись, он увидел, что напарник озадаченно смотрит в глубь коридора, ведущего во двор.

— В чем дело? — поинтересовался Флик.

— Что-то не так с лампочками. Самая дальняя гаснет.

— Ну и что?

— Она гаснет. — Он глянул на Флика, затем снова в коридор. — А теперь вторая!

Голос Вальца взлетел на октаву, он перехватил автомат на изготовку.

— Иди сюда!

Флик выронил ключи, сбросил предохранитель «шмайссера» и побежал к приятелю. Пока он добежал, погасла третья лампа. Флик попытался рассмотреть, что происходит в коридоре за погасшими лампами, но не увидел ничего. Казалось, все пространство утонуло в непроглядной тьме.

— Не нравится мне это, — произнес Вальц.

— Мне тоже. Но я не вижу ни одной живой души. Может, генератор барахлит или с проводкой что-то.

Флик сам не верил в то, что говорил, равно как и Вальц, но он должен был хоть что-то сказать, чтобы скрыть охвативший его страх. Эсэсовцы должны вызывать ужас, а не испытывать его сами.

Начала гаснуть четвертая лампа. Тьма подступала все ближе и уже была футах в двенадцати от них.

— Пошли отсюда, — произнес Флик, отступая в хорошо освещенный коридор, где содержались заложники. Он слышал их за дверью. Хотя сидевшие там люди не могли видеть, что происходит в коридорах, но явно чувствовали что-то неладное.

Скорчившись за спиной Вальца, Флик все сильней ощущал холод, глядя на затухающее освещение во внешнем коридоре. Ему хотелось увидеть цель, по которой можно было бы стрелять, но там не было ничего, кроме полнейшей тьмы.

А потом тьма охватила его, сковала холодом суставы, заволокла глаза. На краткий миг, показавшийся ему вечностью, рядовой Флик ощутил безумный ужас, который он так любил вызывать у других, и почувствовал рвущую внутренности боль, которую так любил причинять другим. Затем он перестал что-либо ощущать и чувствовать вообще.

Постепенно освещение снова набрало силу. Сначала в дальней части коридора, затем все ближе и ближе. Лампочки стали оживать. Тишину нарушили лишь заложники. Из-за запертых дверей доносились всхлипывания женщин и облегченные вздохи мужчин. Они радовались тому, что охвативший их страх отступил. Один из заложников попытался было рассмотреть что-нибудь сквозь замочную скважину, но смог увидеть лишь небольшой кусок пола и часть противоположной стены коридора.

Коридор был пуст, на полу была лужа крови, от которой на холоде поднимался пар. На стене тоже виднелась кровь, и ее брызги очень напоминали румыну знакомые буквы, однако понять смысл написанного он не сумел.

Мужчина отошел от двери и, ни слова не говоря, присоединился к остальным, сбившимся в кучку в дальнем углу.

За дверью снова кто-то стоял.

Кэмпффер открыл глаза. Он боялся, что кошмар снова возвратится. Но нет. На этот раз он не чувствовал за стеной присутствия темных злых сил. Там явно находился человек, причем очень неуклюжий. Да, если он решил чем-либо здесь поживиться, то явно промахнулся. Для пущей надежности Кэмпффер достал из кобуры свой «люгер» и положил на изгиб локтя.

— Кто здесь?

Тишина.

Кто-то упорно продолжал дергать ручку. Кэмпффер видел, как периодически что-то загораживает свет, проникающий в комнату через щель под дверью, но определить, кто это, он не мог. Кэмпффер было подумал, не зажечь ли лампу, но решил, что пока не стоит. Темнота давала ему преимущество — злоумышленник будет хорошо виден в верном проеме на фоне освещенного коридора.

— Назовитесь!

Дергать ручку прекратили, и тут же последовал треск, как будто что-то тяжелое навалилось на дверь, стараясь вломиться внутрь. Конечно, точно определить в темноте Кэмпффер не мог, но ему показалось, что дверь прогибается. Но ведь она же из двухдюймового дуба! Чтобы прогнуть столь массивные доски, нужно что-то очень тяжелое. Дверь трещала все сильней. Майора стало трясти, он весь взмок. Деваться было некуда. И тут послышался еще один звук — как будто кто-то скребся когтями по двери. Звук нарастал, становился все громче и практически парализовал волю офицера. Дерево трещало, как будто вот-вот разлетится в мелкую щепку, а петли со скрежетом начали отдираться от камня. Сейчас дверь рухнет! Кэмпффер понимал, что ему давно пора достать патрон в своем «люгере», но не мог пошевелиться.

Замок заскрипел и выломался, дверь широко распахнулась, с грохотом ударившись о стену. В дверном проеме, в падавшем из коридора ярком свете, выросли два человеческих силуэта. По каскам Кэмпффер определил немецких солдат, а по форме сапог — эсэсовцев. Казалось бы, он должен был испытать облегчение, но почему-то еще сильнее напрягся.

— В чем дело? — требовательно спросил майор.

Ответа не последовало. Молча они шагнули вперед к тому месту, где Кэмпффер, окаменев, лежал в своем мешке. Что-то было не так с их внешним видом — не то чтобы какой-то беспорядок в одежде, а какая-то неуловимая гротескность. В какое-то мгновение майор Кэмпффер подумал, что оба солдата пройдут прямо по нему, но они, подойдя вплотную, замерли как по команде. Ни слова, ни жеста.

— Что вам нужно?

Ему полагалось бы рассердиться, но злости почему-то не было. Только страх. Помимо воли майор сжался в мешке, пытаясь спрятаться.

— Отвечать! — В его голосе звучала мольба.

Тишина.

Левой рукой он нащупал лежащую возле него лампу, а правой судорожно сжимал пистолет, направленный на странную пару, нависшую над ним. Нащупав выключатель, Кэмпффер замер на секунду, прислушиваясь к своему прерывистому дыханию. Он должен выяснить, кто они и зачем пришли, но что-то мешало ему включить фонарь.

Наконец Кэмпффер не выдержал. Застонав, он нажал кнопку и поднял фонарь.

Над ним стояли рядовые Флик и Вальц с искаженными бледными лицами и остекленевшими глазами. С вырванными окровавленными глотками. Никто из троих не пошевелился. Мертвые, как известно, не двигаются, а Кэмпффер замер от ужаса. Какой-то миг, показавшийся ему вечностью, Кэмпффер лежал парализованный страхом, сжимая фонарь и судорожно открывая рот. Но ни один звук не вылетел из пересохшего вдруг горла.

И тут фигуры задвигались. Тихо и чуть ли не грациозно солдаты наклонились вперед и рухнули на своего командира, придавив его всей своей тяжестью.

Отчаянно дергаясь в попытках вылезти из-под мертвецов, Кэмпффер услышал где-то вдалеке полный смертельного ужаса вопль. Какой-то частью своего сознания майор сумел идентифицировать его.

Голос принадлежал ему самому.

— Ну теперь-то ты веришь?

— Во что?

Кэмпффер старался не глядеть на Ворманна. Он уставился на стакан с водкой, который судорожно сжимал в руке. Он залпом выпил половину и теперь тянул маленькими глотками то, что осталось. Только сейчас он пришел в себя. То, что он находился в комнате Ворманна, а не в своей, сильно помогло ему очухаться.

— Что методы СС здесь не помогут.

— Методы СС всегда помогают.

— Но не в этот раз.

— Я только начал! Еще не расстрелян ни один крестьянин!

Говоря это, Кэмпффер, однако, отдавал себе отчет в том, что столкнулся он здесь с чем-то необъяснимым. Сотрудникам СС еще не приходилось решать подобной проблемы. Прецедентов не было, и он не знал, к кому обратиться за помощью или советом. В этом чертовом замке было нечто не поддающееся ни страху, ни насилию. Оно само великолепно умело пользоваться страхом как оружием. Это не партизаны, не фанатики из Народной крестьянской партии. Это нечто сильнее войны, сильнее национальности, сильнее расы.

И все же крестьян надо будет на рассвете расстрелять. Он не мог их отпустить — это означало бы признать поражение, и не только свое, но и СС. А подобного нельзя допускать. Не важно, что их смерть не произведет ни малейшего впечатления на… нечто убивающее немецких солдат. Крестьяне должны умереть.

— А они и не будут расстреляны, — сказал Ворманн.

— Что? — Кэмпффер оторвал наконец глаза от стакана и глянул на капитана.

— Да деревенские… Я их отпустил.

— Как ты посмел! — Кэмпффер вскочил со стула, отметив про себя, что к нему вернулась способность чувствовать — он был зол.

— Ты будешь еще благодарить меня, что не придется отвечать за смерть жителей целой румынской деревни. А именно этим закончилось бы. Знаю я таких, как ты: раз начав, вы уже не можете остановиться, и вам безразлично, есть от этого толк или нет, не важно, скольких придется убить, — вы скорей перебьете всех, чем признаете свою ошибку. Именно поэтому я и решил не дать тебе начать. Можешь теперь обвинить в провале меня. Я не стану возражать. И тогда, по крайней мере, мы сможем передислоцироваться в более безопасное место.

Кэмпффер молча сел, сразу смекнув, что такой поворот событий действительно дает ему шанс. Но он все равно в ловушке. Доложить руководству СС о провале означало бы конец карьеры.

— Но я не собираюсь сдаваться! — воскликнул майор, пытаясь выглядеть решительным и упорным.

— А что ты еще можешь сделать? С этим невозможно бороться!

— Я буду бороться!

— Но как? — Ворманн откинулся на стуле и сложил руки на животе. — Ведь ты даже не знаешь, с кем сражаться. Так как же ты собираешься это делать?

— Огнем! Оружием! С помощью…

Кэмпффер не договорил и, кляня себя за малодушие, невольно отшатнулся, когда Ворманн вдруг подался всем телом вперед.

— А теперь слушайте меня, господин штурмбаннфюрер. Эти люди были уже мертвы, когда пришли к вам! Мертвы! В коридоре весь пол залит кровью. Они умерли в этой вашей временной тюрьме! И тем не менее прошли по коридору, поднялись наверх, выломали дверь, промаршировали к вашей койке и свалились на вас! Объясните, как вы собираетесь с этим бороться?

Кэмпффер вздрогнул.

— Они были живы, когда пришли ко мне! Пришли с докладом, повинуясь высокому чувству долга, несмотря на смертельные раны.

— Они были мертвы, мой друг, — произнес Ворманн без малейшего намека на дружелюбие в голосе. — Ты ведь не рассмотрел их как следует, был слишком занят, счищая дерьмо со штанов. А я рассмотрел. Я рассмотрел их так же внимательно, как и каждого погибшего в этом Богом проклятом замке. И поверь мне: смерть настигла их внезапно, они не успели сделать ни шагу. Артерии на горле у них были разорваны, как и дыхательные пути. Шеи разодраны до позвоночника, так что они никак не могли прийти к тебе с докладом, будь ты хоть сам Гиммлер.

— Значит, их принесли! — Несмотря на то что Кэмпффер был свидетелем этой страшной трагедии, он все еще пытался найти какое-нибудь разумное объяснение случившемуся. Ведь мертвецы не ходят! Не могут ходить!

Ворманн снова откинулся назад и с таким презрением поглядел на майора, что тот почувствовал себя маленьким и голым.

— А вас в СС обучают еще и лгать самим себе?

Кэмпффер промолчал. Он сразу определил, что подчиненные его мертвы, стоило лишь поднести фонарь к их лицам.

Ворманн встал и направился к двери.

— Пойду скажу людям, что на рассвете мы отсюда уходим.

— Нет!

Слово само сорвалось с языка и прозвучало громче и визгливей, чем майору хотелось бы.

— Не собираешься же ты здесь оставаться?

Ворманн недоверчиво посмотрел на майора.

— Я должен выполнить свою задачу.

— Но ты не сможешь! Ты проиграешь! Теперь-то тебе это должно быть ясно.

— Мне ясно лишь одно: надо использовать другие методы.

— Только законченный псих может здесь оставаться!

Я не хочу здесь оставаться, думал Кэмпффер. Я хочу отсюда побыстрей убраться, как и остальные. При других обстоятельствах он сам отдал бы приказ покинуть замок. Но сейчас он не может себе этого позволить — просто обязан довести дело до конца и лишь после этого поехать в Плоешти. Иначе он не поедет туда никогда — слишком много желающих получить это тепленькое место, стоит только допустить слабинку, как кто-нибудь из сослуживцев с удовольствием займет вакантную должность коменданта лагеря. Он должен выйти победителем в этом чертовом замке. Если он проиграет, его сбросят со счетов и он будет прозябать в какой-нибудь незначительной эсэсовской структуре, тогда как другие в СС станут править миром.

И он нуждался в помощи Ворманна. Нужно убедить его остаться еще на несколько дней, пока они не найдут решение. А потом он отправит капитана под трибунал за то, что тот отпустил крестьян.

— А сам ты как думаешь, что это может быть, Клаус? — вкрадчиво спросил Кэмпффер.

— Может быть что? — бросил Ворманн недовольным тоном.

— Эти убийства… Кто или что, по твоему мнению, убивает солдат?

Ворманн опустился на стул с озабоченным видом.

— Не знаю. И мне кажется, не желаю знать. У нас в подвале уже восемь трупов, и главное сейчас — спасти остальных людей.

— Да ладно тебе, Клаус… Ты здесь уже целую неделю, должны же у тебя быть хоть какие-нибудь соображения по этому поводу.

Говори, сказал себе Кэмпффер. Чем дольше ты будешь говорить, тем позже тебе придется возвращаться к себе в комнату.

— Люди считают, что это вампир, — пожал плечами Ворманн.

— Вампир!

Такой вариант совсем не устраивал майора, однако он продолжал все тем же мягким и дружелюбным тоном:

— И ты с ними согласен?

— На прошлой неделе — господи, да еще три дня назад — я бы сказал «нет». А теперь и сам не уверен. Я теперь вообще ни в чем не уверен. Если действительно это вампир, то он совсем не такой, каким его описывают во всяких страшных историях или изображают в кино. Единственное, в чем я убежден, что убийца — не человек, а какое-то другое существо.

Кэмпффер попытался припомнить хоть что-нибудь о вампирах. Пьет ли тварь, которая убивает солдат, их кровь? Кто знает… Потребуется целая лаборатория, чтобы это определить, — так сильно разорваны шеи и столько крови вытекло на одежду и на пол. Он смотрел как-то пиратскую копию немого фильма «Носферату» и американскую версию «Дракулы» с немецкими субтитрами. Это было много лет назад, и тогда идея существования вампиров казалась просто нелепой, что вполне справедливо. Но теперь… конечно, никакой горбоносый славянин во фраке не разгуливал по окрестностям замка, однако в подвале лежат восемь трупов. К тому же майор с трудом представлял себе своих подчиненных, вооруженных молотками и осиновыми кольями.

— Кажется, нужно искать первопричину, — сказал Кэмпффер, чувствуя, что в своих размышлениях зашел в тупик.

— Что ты имеешь в виду?

— Не «что», а «кого». Необходимо выяснить, кто владелец замка. Пусть все объяснит. С какой целью построили крепость и зачем поддерживают ее в идеальном состоянии.

— Александру и его парни не знают владельца.

— Это они так говорят.

— А зачем им лгать?

— Все лгут. Кто-то же им платит.

— Деньги присылают владельцу корчмы, а он передает их Александру.

— Значит, надо допросить корчмаря.

— Тогда уже заодно попроси его перевести слова на стене.

— Какие слова? На какой стене? — изумился Кэмпффер.

— Там, внизу, где убили твоих солдат. Там что-то написано на стене их кровью.

— По-румынски?

Ворманн пожал плечами:

— Понятия не имею. Я буквы не смог разобрать, не то что язык.

Кэмпффер вскочил как ошпаренный. Наконец-то хоть за что-то можно ухватиться.

— Немедленно притащить корчмаря!

Корчмаря звали Юлиу. Это был тучный мужчина лет шестидесяти, с лысиной на макушке и густыми усами. Его толстые щеки, не знавшие бритвы уже по крайней мере неделю, тряслись от холода и страха, пока он в одной ночной рубашке стоял в коридоре замка возле той самой комнаты, где заперли крестьян-заложников.

Совсем как в старые добрые времена, думал Кэмпффер, рассматривая его из темноты помещения, в котором находился. К нему вернулось боевое настроение. Испуганный, растерянный человек напомнил майору о начале карьеры в СС, когда они в Мюнхене ранним утром вытаскивали из теплых постелей евреев — владельцев магазинов, били их на глазах домашних и смотрели, как те покрывались от страха потом.

Корчмарь, правда, не был евреем.

Впрочем, это не имело значения. Еврей-франкмасон, цыган или румынский корчмарь — не все ли равно. Единственное, что для Кэмпффера имело значение, — это унизить человеческое достоинство жертвы, замучить ее, сломить. Пусть знают, что от него им никуда не скрыться. Он продержит дрожащего старика под ослепительным светом направленной на него лампы, пока ему, Кэмпфферу, это не надоест. Юлиу притащили на то место, где убили эсэсовцев. Все, что хоть отдаленно напоминало регистрационные книги и гроссбухи, было изъято и брошено рядом с ним. Глаза старика перебегали от кровавых пятен на стенах на невозмутимые лица эсэсовцев, вытащивших его из постели, затем на кровавые пятна на полу. Кэмпфферу было трудно смотреть на эти кровавые пятна, которые живо напоминали ему о разорванных глотках, откуда пролилась эта кровь, и о двух мертвецах, стоявших над ним.

Когда майор почувствовал, что пальцы немеют, несмотря на кожаные перчатки, он вышел на свет и встал перед Юлиу. Увидев перед собой эсэсовского офицера в полной форме, Юлиу попятился и чуть не рухнул на сваленные в кучу гроссбухи.

— Кто владелец замка? — тихо спросил Кэмпффер без всякого вступления.

— Не знаю, господин офицер.

Его немецкий был ужасен, но все же лучше, чем объясняться через переводчика. Майор ударил Юлиу по лицу. Абсолютно беззлобно. Просто стандартная процедура.

— Кто владелец замка, я тебя спрашиваю!

— Не знаю!

Он снова ударил корчмаря.

— Кто? — завопил Кэмпффер.

На губах Юлиу показалась кровь, и он заплакал. Хороший признак — значит, скоро сломается.

— Не знаю! — вскрикнул румын.

— Кто дает тебе деньги, чтобы платить работающим здесь людям?

— Курьер.

— Кто его посылает?

— Не знаю. Он никогда не говорит. Какой-нибудь банк, наверное. Он приезжает два раза в год.

— Значит, ты подписываешь либо ордер, либо чек. От кого они?

— Я подписываю письмо. Там наверху написано: «Средиземноморский банк. Швейцария. Цюрих».

— Какими деньгами ты получаешь?

— Золотом. Золотые монеты по двадцать лей. Я плачу Александру, а он — своим сыновьям. Так было всегда.

Кэмпффер смотрел, как Юлиу вытирает слезы, и размышлял. Он нащупал следующее звено цепочки. Теперь нужно сделать запрос СС, чтобы выяснили в Средиземноморском банке в Цюрихе, кто посылает золотые монеты румынскому корчмарю в Трансильванию. А оттуда — к владельцу счета и затем к владельцу замка.

А дальше что?

Он не имел об этом ни малейшего представления, но в данный момент это было единственным возможным вариантом. Он повернулся и посмотрел на слова, написанные на стене позади него. Кровь — кровь Флика и Вальца, — которой были написаны слова, уже высохла и приобрела буро-коричневый оттенок. Надпись была сделана небрежно и не походила ни на один известный ему алфавит. Кое-какие буквы он, конечно, разобрал, но в целом это было совершенно непонятно. Однако должны же они что-то обозначать.

— Что здесь написано? — Кэмпффер указал на надпись.

— Не знаю, господин офицер! — Юлиу весь сжался под пронзительной голубизной глаз майора. — Пожалуйста… Я действительно не знаю.

По выражению его лица и интонации Кэмпффер понял, что румын говорит правду, но это не имело значения — не имело прежде, не будет иметь и впредь. Румына нужно было окончательно сломать, подавить, чтобы он всем в деревне рассказал, как сурово обошелся с ним офицер в черной форме. Пусть знают, с немцами надо сотрудничать, из шкуры вон лезть, чтобы услужить СС.

— Врешь! — заорал Кэмпффер и снова наотмашь ударил Юлиу по лицу. — Здесь румынские буквы! Говори, что написано!

— Они не румынские, господин офицер! — проговорил Юлиу, скорчившись от страха и боли. — Только похожи! Я не знаю, что здесь написано!

Это вполне увязывалось со сведениями, почерпнутыми Кэмпффером из словаря. Он начал изучать Румынию и существующие там диалекты, как только прослышал о проекте в Плоешти. К настоящему моменту он уже немного знал дако-румынский диалект и надеялся вскоре овладеть им в совершенстве. Он не хотел, чтобы румыны, с которыми ему придется работать, пытались хоть что-то утаить от него, говоря на родном языке.

Но помимо дако-румынского существовали еще три сильно отличавшихся между собой основных диалекта.

А написанные на стене слова, хоть и походили на румынские, не напоминали ни один из них. Юлиу, корчмарь, — скорее всего, единственный грамотный на всю деревню — не узнал их. И все равно ему придется помучиться.

Кэмпффер повернулся спиной к Юлиу и четырем эсэсовцам и произнес, ни к кому не обращаясь, хотя смысл был понятен:

— Научите его искусству перевода.

В воздухе повисла мучительная пауза, затем раздался глухой удар и крик. Он не обернулся, но хорошо знал, что произошло. Один из солдат так ударил Юлиу прикладом по спине, что тот рухнул на колени. Сейчас они окружат его и начнут бить сапогами по самым уязвимым местам. Это они хорошо умеют.

— Прекратить! — раздался чей-то голос, который Кэмпффер сразу узнал: Ворманн!

Взбешенный таким дерзким вмешательством, Кэмпффер повернулся на каблуках, готовый дать капитану отпор. Ведь это прямое нарушение субординации! Удар по его авторитету! Он уже открыл рот, чтобы обругать капитана, как вдруг заметил, что тот держит палец на спусковом крючке пистолета. Конечно, он вряд ли осмелится выстрелить… Но все же…

Эсэсовцы выжидающе смотрели на майора, не зная, что делать. Больше всего Кэмпфферу хотелось сказать им, чтобы выполняли приказ, но он вдруг понял, что не может этого сделать из-за твердого взгляда и вызывающего вида Ворманна.

— Этот румын отказался с нами сотрудничать, — промямлил майор.

— И поэтому вы считаете, что избить его до беспамятства, если не до смерти — самый верный способ добиться желаемого? До чего мудро!

Ворманн подошел к Юлиу, оттолкнув эсэсовцев, будто те были неодушевленными предметами. Он остановил взгляд на стонущем корчмаре, затем пристально посмотрел в глаза каждому солдату.

— Так вот каким образом вы действуете во славу фатерланда! Держу пари, ваши матери и отцы гордились бы вами, если бы увидели, как вы вчетвером забиваете до смерти безоружного старика. Какая отвага! Какое мужество! Почему бы вам не пригласить их как-нибудь на такое зрелище. А может, вы и их забили до смерти во время последней побывки?

— Предупреждаю вас, капитан, — начал Кэмпффер, но Ворманн уже переключил свое внимание на корчмаря.

— Что вы можете сообщить нам о замке?

— Ничего, — всхлипнул Юлиу, не поднимаясь с пола.

— Какие-нибудь легенды, слухи, страшные истории?

— Я прожил здесь всю жизнь и никогда ничего подобного не слышал.

— И никто раньше в замке не умирал? Никогда?

— Никогда.

Тут Кэмпффер увидел, что в глазах старика засветилась надежда, как будто он нашел способ выбраться отсюда живым.

— Но, кажется, есть человек, который мог бы вам помочь. Мне только нужно просмотреть записи… — Он указал на сваленные в кучу книги.

Ворманн кивнул старику, тот прополз по полу и выбрал потрепанную грязную книгу в матерчатом переплете. Лихорадочно полистав ее, он нашел то, что искал.

— Вот! Этот человек был здесь трижды за последние десять лет. Он тяжело болен и тает буквально на глазах. Обычно он приезжал с дочерью. Это крупный ученый из Бухарестского университета, специалист по истории наших мест.

Кэмпффер заинтересовался:

— А когда он был здесь в последний раз?

— Пять лет назад. — Услышав голос майора, Юлиу вздрогнул и отполз подальше.

— Что значит — тяжело болен? — спросил Ворманн.

— В последний раз он не мог передвигаться без костылей.

Ворманн взял у корчмаря книгу.

— Как его имя?

— Профессор Теодор Куза.

— Будем надеяться, что он еще жив, — произнес Ворманн, протягивая Кэмпфферу тетрадь. — Уверен, у СС есть связи в Бухаресте, которые позволят это выяснить. Советую тебе не терять времени.

— Я никогда не теряю времени, — парировал Кэмпффер, пытаясь хоть как-то восстановить свой авторитет в глазах подчиненных. Этого он Ворманну не простит никогда. — Можете сами в этом убедиться. Сейчас мои люди работают во дворе, простукивают стены и проверяют прочность кладки. Надеюсь, ваши люди окажут им помощь. Пока будут связываться со Средиземноморским банком в Цюрихе и искать профессора, мы постараемся разобрать это сооружение по камешку. И если даже не получим никакой стоящей информации из банка или от профессора, по крайней мере разрушим имеющиеся в замке всякого рода тайники.

Ворманн равнодушно пожал плечами:

— Все лучше, чем сидеть и ждать, пока тебя убьют. Я прикажу сержанту Остеру доложиться вам. Он сможет уточнить детали и осуществлять координацию работ.

Он повернулся, поставил Юлиу на ноги и, подтолкнув, сказал:

— Я провожу вас, чтобы часовые вас выпустили.

Но корчмарь замешкался и, наклонившись к капитану, что-то тихо сказал ему на ухо. Ворманн расхохотался.

Кэмпффер почувствовал, как от бешенства кровь бросилась ему в лицо. Они смеются над ним! Это эсэсовец всегда безошибочно чувствовал.

— Что вас так развеселило, капитан? — рявкнул майор.

— Этот профессор Куза, — ответил Ворманн, перестав смеяться, но ехидно улыбаясь, — человек, который, возможно, знает, как хоть некоторым из нас остаться в живых… так вот, он — еврей!

С этими словами капитан повернулся и ушел, снова хохоча во всю глотку.

Глава 11

Бухарест

Вторник, 29 апреля

10 ч 20 мин

В дверь барабанили с такой силой, что чуть не сорвали ее с петель.

— Открывайте!

Магда не узнала собственного голоса, когда спросила: «Кто там?» — заранее зная ответ и замирая от ужаса.

— Немедленно откройте!

Девушка в своем мешковатом свитере поверх длинной ночной рубашки стояла перед дверью. Она беспомощно оглянулась на отца, который сидел в инвалидной коляске за столом.

— Лучше открой, — произнес он с кажущимся спокойствием, которое — она знала это наверняка — стоило ему колоссальных усилий. Его изможденное лицо оставалось бесстрастным, но в глазах застыл страх.

Магда открыла замок и отскочила назад, словно боялась, что ее укусят. И хорошо сделала, потому что дверь широко распахнулась и в проеме возникли двое солдат из Железной гвардии — румынского варианта немецких штурмовых отрядов — в касках и с ружьями на изготовку.

— Здесь живет Куза, — произнес тот, что стоял сзади.

Вопрос прозвучал как утверждение, словно кто-то пытался возражать.

— Да, — ответила Магда, подходя к отцу. — Что вам угодно?

— Нам нужен Теодор Куза. Где он?

Говоривший уставился на Магду.

— Это я, — сказал старик.

Магда стояла рядом, положив руку на деревянную спинку коляски, словно оберегая отца. Ее трясло. Уже давно она с ужасом ждала этого дня, втайне надеясь, что он никогда не наступит. Но он наступил, и, похоже, теперь их отправят в какой-то лагерь, где отец не протянет и ночи. Они все время боялись, что установившийся в Румынии антисемитский режим примет форму узаконенного кошмара, как это случилось в Германии.

Гвардейцы уставились на старика. Стоявший позади, вроде бы старший, приблизился и достал из кармана листок бумаги. Заглянув в него, он снова посмотрел на отца:

— Вы не Куза. Кузе пятьдесят шесть лет, а вы глубокий старик.

— И тем не менее это я!

Теперь солдаты смотрели на Магду.

— Это правда? Это и есть профессор Теодор Куза, бывший сотрудник Бухарестского университета?

Магда кивнула. От страха у нее перехватило дыхание, и она не могла промолвить ни слова.

Гвардейцы заколебались, явно не зная, что делать дальше.

— Что вам от меня нужно? — спросил профессор.

— Мы должны доставить вас на вокзал и сопровождать до пересадки в Кампине, где вас встретят представители Третьего рейха. А оттуда…

— Немцы? Но почему?

— Не ваше дело! А оттуда…

— Видимо, они и сами не знают, — услышала Магда бормотание отца.

— Вас доставят на перевал Дину.

На лице отца, словно в зеркале, отразилось ее собственное удивление, когда он услышал о месте назначения, но профессор быстро овладел собой.

— Я с удовольствием принял бы ваше предложение, господа, — сказал Куза, сплетя пальцы в хлопковых перчатках, — поскольку мало на земле есть мест, столь интересных, как перевал Дину. Но в настоящий момент, как вы могли уже заметить, я не совсем в форме.

Гвардейцы молча стояли, глядя на старика в инвалидной коляске. Магда прекрасно понимала их растерянность. Отец напоминал живой скелет, обтянутый серой прозрачной кожей. Почти лысый череп, скорченные распухшие пальцы, что было видно даже в перчатках. Его руки и шея были настолько тонкими, будто с костей удалили все мясо. Он выглядел хилым и совершенно обессиленным. Восьмидесятилетний старец. Они же ожидали увидеть человека пятидесяти шести лет.

— И все же вам придется поехать, — произнес наконец старший гвардеец.

— Но он не может! — закричала Магда. — Он не выдержит такой поездки!

Гвардейцы переглянулись. Ход их мыслей был совершенно очевиден: приказано найти профессора Кузу и доставить его как можно быстрей на перевал Дину. Конечно, живым. А этот немощный старик вряд ли способен добраться даже до вокзала…

— Если мне обеспечат квалифицированную помощь моей дочери, — услышала вдруг Магда, — то я, пожалуй, справлюсь с этим.

— Папа, нет! Ты не можешь! Боже, что он такое говорит!

— Магда… Эти люди хотят меня забрать. И чтобы я выжил, ты должна поехать со мной. — Он смотрел на нее, и в его взгляде Магда прочла приказ. — Ты должна.

— Хорошо, папа.

Она не понимала, что он задумал, но должна была подчиниться. Ведь он — ее отец.

Профессор пытливо посмотрел на дочь.

— Сообрази, в какую сторону мы едем, дорогая?

Он явно на что-то намекал. И тут Магда вспомнила: сон! Сон, приснившийся ей неделю назад, и наполовину собранный чемодан, все еще лежавший у нее под кроватью.

На север!

* * *

Гвардейцы ехали вместе с ними в купе и тихо переговаривались между собой, то и дело поглядывая на Магду и буквально раздевая ее глазами. Профессор сидел у окна, сложив на коленях руки в двух парах перчаток — кожаные поверх хлопковых. Бухарест остался позади. До Плоешти было пятьдесят три мили и оттуда — еще восемьдесят на север до Кампины. Дальше дорога предстояла тяжелая, и Магда молила Бога, чтобы с отцом ничего не случилось.

— Понимаешь, почему я хотел взять тебя с собой? — спросил профессор своим хриплым голосом.

— Нет, папа. Я вообще не понимаю, зачем мы туда едем. Ты вполне мог отказаться. Достаточно было их начальству увидеть тебя, чтобы понять, что ехать ты не можешь.

— Для них это не имеет значения. Но я гораздо крепче, чем кажется, — не здоров, конечно, но и не живой труп, каким выгляжу.

— Не говори так!

— Я давно перестал себя обманывать. Врачи ошиблись. У меня не ревматический артрит. Что-то посерьезнее. Но я смирился. Надежды никакой, да и жить осталось немного. Поэтому я решил использовать отпущенный мне срок с максимальной пользой.

— Но зачем сокращать этот срок, позволяя им тащить тебя на перевал?

— А почему бы и нет? Я всегда любил перевал Дину. Вполне можно умереть и там. К тому же они все равно не оставили бы меня в покое. Зачем-то я им нужен, и они поволокли бы меня туда даже на катафалке. — Старик пристально посмотрел на дочь. — Но знаешь, почему я настоял, чтобы ты поехала со мной?

Магда задумалась. Отец всегда оставался учителем, всегда изображал Сократа, задавая вопрос за вопросом, подводя слушателей к выводу. Магду это частенько раздражало, и она старалась найти ответ как можно быстрее. А сейчас к тому же слишком нервничала и ей было не до игры.

— Чтобы быть твоей сиделкой, как всегда. Для чего же еще? — огрызнулась Магда и тотчас пожалела о своих словах.

Однако отец не стал спорить — уж очень ему хотелось довести свою мысль до конца.

— Да, — сказал он, понизив голос, — пусть считают, что мне не обойтись без твоего ухода. Но я имел в виду другое. Это твой шанс покинуть страну! Там, на перевале, при первой же возможности ты сбежишь и укроешься в горах.

— Нет, папа!

— Послушай меня! — Отец придвинулся к самому ее уху. — Такой возможности больше не представится. Мы с тобой не раз были в Альпах, ты хорошо знаешь перевал. Скоро лето. Укроешься там на время, а затем уйдешь на юг.

— Куда?

— Не знаю, куда угодно! Лишь бы покинуть страну. В Европу! Поезжай в Америку! В Турцию! Азию! Куда хочешь!

— Женщина, путешествующая в одиночку в военное время! — Магда смотрела на отца, стараясь скрыть скептические нотки в голосе. Он просто плохо соображает. — И как далеко я смогу уехать?!

— Ты должна попытаться! — Его губы тряслись.

— Папа, в чем дело?

Отец долго смотрел в окно, а когда заговорил, голос его был едва слышен:

— Для нас все кончено! Они сотрут нас с лица земли.

— Кого!

— Нас! Евреев! В Европе у нас не осталось ни малейшего шанса. Может, где-нибудь еще…

— Не будь так…

— Это правда! Вот уже и Греция капитулировала! Пойми, с момента нападения на Польшу полтора года назад они не потерпели ни единого поражения! Больше шести недель никто не может выстоять. Ничто их не остановит! А этот маньяк, их фюрер, задался целью уничтожить нашу расу. Слышала, что творится в Польше? Скоро то же самое произойдет и в Румынии. До сих пор им было не до нас — этот предатель Антонеску и Железная гвардия сцепились друг с другом. Но, похоже, за последние месяцы они утрясли свои разногласия, так что конец наш не за горами.

— Ошибаешься, папа, — быстро возразила Магда. Такие разговоры ужасали ее. — Румынский народ этого не допустит.

Он повернулся к ней, его глаза сверкали.

— Не допустит? Посмотри на нас с тобой! Посмотри, что творится! Разве протестовал кто-нибудь, когда власти начали «румынизацию» всей собственности и промышленности, принадлежавшей евреям? Разве хоть один из моих университетских коллег — верных друзей на протяжении десятилетий! — сказал хоть слово по поводу моего увольнения? Никто! Ни один! И зашел хоть раз кто-нибудь из них меня проведать? — Голос отца дрогнул. — Ни один!

Он замолчал и снова отвернулся к окну.

Магда хотела как-то утешить отца, но не находила никаких слов. Она знала, он заплакал бы сейчас, если бы болезнь не иссушила его слезные железы. Не отрывая глаз от зеленого ландшафта за окном, отец снова заговорил, но сейчас голос его звучал спокойно.

— Два румынских фашиста собираются передать нас немецким фашистам. Нам конец!

Магда смотрела в затылок отца. Как он ожесточился, каким стал циничным! И неудивительно.

Болезнь медленно, но верно скручивала его тело в узлы, разрушала пальцы, превратила его кожу в сухой пергамент, высушила глаза и рот, ему даже трудно стало глотать. Крупнейший специалист в области румынского фольклора, первый кандидат на должность заведующего кафедрой истории. Профессора с многолетним стажем уволили из университета. Конечно, все выглядело в высшей степени благопристойно, якобы из-за прогрессирующей болезни, но папа знал, что его выгнали, потому что он еврей. Просто выбросили, как последний хлам. Это не могло не сказаться на его здоровье. Ведь его лишили возможности заниматься историей Румынии — любимым делом, а теперь увозят из собственного дома.

Он знал, что машины, предназначенные для уничтожения его народа, уже весьма эффективно работают в других странах. Скоро придет черед Румынии. И это больше всего угнетало профессора. Было от чего ожесточиться, размышляла Магда. Она тоже вправе ожесточиться. Ведь это ее народ, ее наследие они хотят уничтожить. А вскоре убьют и ее.

О нет, только не ее. Она не может с этим смириться. Они отняли у нее всякую надежду стать кем-нибудь еще, кроме секретаря и сиделки собственного отца. Это ей достаточно красноречиво объяснил редактор, отвергнувший сборник ее песен. Магде стало невыносимо тяжело. После смерти матери одиннадцать лет назад она на собственном опыте убедилась, как нелегко прожить женщине в этом мире. Трудно, если ты замужем, еще трудней, если нет, потому что тогда тебе не на кого опереться. Женщину, имеющую какие-либо интересы помимо домашних дел, никто не принимал всерьез. Если ты замужем, то и занимайся домом, если не замужем, то, значит, что-то в тебе не так. А если к тому же ты еврейка…

Она бросила взгляд на гвардейцев. Почему меня лишают права оставить след на земле? Пусть небольшой, хотя бы царапинку. Мой сборник песен… Не обязательно ему стать популярным, но, может быть, однажды, спустя сотни лет, кто-нибудь натолкнулся бы на него и сыграл одну из записанных там песен. А потом глянул бы на обложку и прочел мое имя, и тогда я бы словно ожила. Кто-то узнал бы, что когда-то жила на этой земле Магда Куза.

Девушка вздохнула. Нет, она не собирается сдаваться. Во всяком случае, пока. Конечно, все плохо, а будет еще хуже, но это еще не конец. Надежда умирает последней. Однако Магда знала, что одной надежды мало. Должно быть что-то еще, только она никак не могла определить, что именно. Но прежде всего надежда.

Поезд шел мимо расписных кибиток, стоящих вокруг большого костра. Специалист по фольклору, отец приобрел много друзей среди цыган и записывал их устное творчество.

— Посмотри! — воскликнула она в надежде поднять его настроение. Он любил этот народ. — Цыгане!

— Вижу, — ответил отец без всякого энтузиазма. — Попрощайся с ними, потому что они тоже обречены, как и мы.

— Папа, прекрати!

— Но это так. Цыгане всегда были кошмаром для властей и поэтому тоже подлежат уничтожению. Они любят свободу, шум, смех, праздность. Это претит фашистскому менталитету. Они родились в кибитке, прямо на земле, у них нет постоянного адреса, постоянного места работы. Даже постоянного имени. Их у цыган три: одно для чужаков, другое для своих и третье, тайное, которое им шепчет при рождении на ухо мать, чтобы обмануть дьявола, если он придет. Для фашистского режима они просто ужас во плоти.

— Возможно, — ответила Магда. — Ну а мы? Почему мы для них ужас?

Профессор наконец отвернулся от окна.

— Не знаю. Думаю, никто этого не знает. Мы законопослушные граждане, где бы ни жили. Может быть, такова наша судьба. Мы изобретательны, развиваем торговлю, исправно платим налоги. — Он покачал головой. — Я пытался в этом разобраться, но не смог. Как не могу понять, зачем нас тащат на перевал Дину. Единственное, что там может представить интерес, это крепость, да и то лишь для таких, как мы с тобой. Не для нацистов.

Он откинулся на сиденье и закрыл глаза. Вскоре он уже спал, слегка похрапывая, и проспал все время, пока они ехали мимо нефтехранилищ и дымящихся заводов Плоешти, проснулся, когда проезжали мимо Плоешти, и снова заснул. Магда же в это время мучительно размышляла о том, что их ждет впереди. И зачем, собственно, немцам понадобился отец на перевале Дину.

В конце концов, глядя на пролегающие за окном равнины, Магда предалась своим любимым мечтам: она замужем за красивым мужчиной, любящим и умным. Они очень богаты, но тратят свои деньги не на тряпки и драгоценности — для Магды это просто игрушки, а на книги и раритеты. Дом их похож на музей, заставленный артефактами, представляющими ценность лишь для них двоих, а сам дом находится в далекой стране, где никто не знает, что они евреи. И вообще это не имеет значения. Ее муж — крупный ученый, а сама она уважаема и знаменита благодаря своим музыкальным аранжировкам. Отец живет с ними, ему обеспечен самый лучший уход, самые лучшие доктора и сиделки, и у нее хватает времени на занятия музыкой.

Губы Магды тронула горькая улыбка. Красивая сказка, вот и все. Ее время ушло. Ей тридцать один, и какой же достойный внимания мужчина сделает ее своей избранницей, женой, матерью своих детей. Разве что любовницей. Но на это Магда никогда не согласится. Лет двенадцать назад она встретила молодого человека.

Михаил…

Один из папиных учеников. Они нравились друг другу, и, возможно, что-нибудь из этого и получилось бы. Но умерла мама, и Магде пришлось полностью посвятить себя отцу, так что для Михаила уже не оставалось места в ее жизни. У нее не было выбора — отец был буквально сражен смертью матери, и только Магда могла его поддержать.

Магда вертела тоненькое золотое колечко на правой руке. Мамино. Если бы она не умерла, все было бы совсем по-другому. Михаил давно женат, у него трое детей. А у Магды никого нет, только отец.

С маминой смертью все изменилось. Магда сама не заметила, как случилось, что вся ее жизнь сосредоточилась на отце. В те годы около нее вертелось много мужчин, но Магда их не замечала, никак не реагируя на знаки внимания и ухаживания. Все эти годы она металась, сама не зная, чего хочет: стать знаменитой или, как все женщины, завести семью и детей. А теперь уже поздно. Впереди нет ничего — с каждым днем она все больше в этом убеждается.

А могло быть совсем иначе! Гораздо лучше! Если бы только мама не умерла. Если бы не заболел отец. Если бы она не родилась еврейкой. В последнем она ни за что не призналась бы папе. Это убило бы его. Но это правда. Не будь они евреями, не ехали бы сейчас в этом поезде, папа по-прежнему работал бы в университете и будущее не было бы настолько мрачным и безысходным.

Равнины медленно переходили в возвышенности, и рельсы постепенно шли вверх. Солнце стояло высоко над Альпами, когда поезд вполз на последнюю возвышенность перед Кампиной. Они проехали мимо небольшой фабрички, и Магда начала натягивать на отца свитер. Затем повязала голову платком и пошла за его коляской, стоящей в хвосте вагона. Младший гвардеец последовал за ней. Магда все время ощущала на себе его раздевающий взгляд, который, по мере того как они удалялись от Бухареста, становился все более наглым.

Перегнувшись через спинку коляски, чтобы поправить подушку, она почувствовала, как он ухватил ее за ягодицы под плотной тканью юбки, пытаясь одну руку просунуть ей между ног. Приступ дурноты не помешал девушке выпрямиться и повернуться к солдату лицом, с трудом сдерживаясь, чтобы не вцепиться ему в физиономию.

— Я думал, тебе понравится, — сказал он, обнимая ее. — Для еврейки ты достаточно хороша, и я уверен, тебе нужен настоящий мужчина.

Магда глянула на него. Гвардеец был кем угодно, только не «настоящим мужчиной». Лет восемнадцати, от силы двадцати, над верхней губой усы, скорее похожие на грязную полоску. Он еще крепче прижался к ней, подталкивая к двери.

— Следующее купе — багажное. Пошли туда.

— Нет.

Магде удалось сохранить самообладание.

Он толкнул ее:

— Двигай!

Пытаясь сообразить, что же делать дальше, Магда с трудом преодолевала охватившие ее страх и отвращение. Надо было сказать что-нибудь, но она не хотела его дразнить, а то еще захочет доказать свое «я».

— Разве ты не можешь найти девушку, которая хочет тебя? — спросила она, глядя ему в глаза.

Он моргнул.

— Конечно могу.

— Тогда зачем связываться с такой, которая не хочет?

— Потом скажешь «спасибо», — проговорил он, буквально пожирая ее глазами.

— Но зачем тебе?

Некоторое время он смотрел на нее, потом отвел глаза. Магда не знала, что последует дальше. Она уже готовилась закатить сцену с воплями и дракой, если он попробует все же затолкнуть ее в соседнее купе.

Но в это время поезд начал замедлять ход. Они подъезжали к Кампине.

— Жаль, не успел, — сказал гвардеец, оставив Магду, чтобы взглянуть на перрон.

Он выпрямился и указал за окно.

— Думаю, по сравнению с ними я показался бы тебе нежным любовником.

Магда тоже выглянула наружу, и у нее подкосились ноги. На платформе стояли четверо мужчин в черной военной форме. Эсэсовцы! Она столько слышала о них, что распознала с первого взгляда.

Глава 12

Кабабурун, Турция

Вторник, 29 апреля

18 ч 02 мин

Рыжеволосый мужчина стоял на молу, чувствуя, как постепенно уходит тепло заходящего солнца по мере того, как удлинялась отбрасываемая сваей на воду тень. Черное море. Глупое название. Оно было синим и похожим на океан. На берегу до самой кромки воды лепились друг к другу двухэтажные домишки из кирпича и глины. Их черепичные крыши были почти такого же цвета, как предзакатное солнце.

Лодку он нашел без труда. Улов здесь, как правило, богатый, но местные рыбаки почему-то бедствуют, еле сводя концы с концами.

На сей раз это был не быстроходный катер контрабандиста, а неуклюжая посудина для ловли сардин, сплошь покрытая солью. Не совсем то, что ему нужно, но ничего лучшего здесь не найти.

На катере контрабандиста он дошел до Силиври, местечка западнее Константинополя, — нет, теперь, кажется, его называют Стамбул. Он вспомнил, что нынешний режим переименовал город примерно лет десять назад. Пора бы уже привыкнуть, но старые привычки трудно менять. Рыжий тогда причалил к берегу, выпрыгнул на сушу со своим длинным плоским ящиком под мышкой и оттолкнул катер, отправив его дрейфовать по Мраморному морю вместе с телом владельца до тех пор, пока его не найдет какой-нибудь рыбак или военный корабль.

Затем он проделал двадцатимильный путь по вересковым пустошам европейской части Турции. На южном побережье лошадь было купить так же легко, как нанять лодку здесь, на северном. Правительства здесь постоянно менялись, деньги в любой момент могли оказаться ничего не стоящими бумажками. Только золото открывало двери.

И вот теперь он стоял на берегу Черного моря, притопывая ногой и постукивая пальцами по плоской коробке, ожидая, пока нанятую им посудину заправят горючим. Он боролся со жгучим желанием сбежать вниз и пинками заставить владельца поторопиться, хотя знал, что это бесполезно. Этих людей не заставишь двигаться быстрее — привычный для них темп жизни куда медленнее его собственного.

Отсюда двести пятьдесят миль на север до дельты Дуная и оттуда еще почти двести миль на запад в глубь территории до перевала Дину. Если бы не эта дурацкая война, он нанял бы аэроплан и давно был бы на месте.

Что же там произошло? Бои на перевале? По радио ничего не говорили о военных действиях в Румынии. Не важно. Что-то произошло. А он-то думал, что решил проблему раз и навсегда.

Рыжий скривился. Навсегда? Но он лучше, чем кто-либо другой, знает, что ничего вечного в этом мире нет.

И все же он надеялся, что дело не зашло слишком далеко и все еще можно вернуть на свои места.

Глава 13

Замок

Вторник, 29 апреля

17 ч 52 мин

— Вы что, не видите, в каком он состоянии! — кричала Магда. Гнев и жгучее желание защитить отца вытеснили страх.

— Мне плевать, даже если он на последнем издыхании, — бросил эсэсовский офицер, которого называли майором Кэмпффером. — Пусть расскажет все, что ему известно об этом замке.

Путь от Кампины до замка был сплошным кошмаром. Их затолкали в кузов грузовика, приставив двоих солдат, еще двое сидели в кабине. Папа быстро распознал в них солдат спецкоманды и объяснил Магде их функции. Даже без отцовского разъяснения она нашла их отвратительными — эти люди обращались с папой и с ней как с багажом. Они не говорили по-румынски, пользуясь вместо этого языком тычков и ударами прикладов. Но Магда скоро распознала за их привычной жестокостью кое-что еще — сильную озабоченность. Казалось, они были рады оставить хоть ненадолго перевал Дину и очень не хотели туда возвращаться.

Поездка была особенно тяжела для отца, который сидел на лавке, идущей вдоль борта грузовика. Машина подпрыгивала, болталась и дергалась на дороге, совершенно не предназначенной для колесного транспорта. И каждый толчок болью отзывался во всем теле старика. Магда видела, как он морщится и скрипит зубами от почти нестерпимой боли, но ничего не могла сделать. Лишь когда грузовик затормозил перед мостом, пропуская отару овец, девушка помогла отцу пересесть обратно в коляску. Не имея возможности видеть, что происходит снаружи, она делала все очень быстро, зная, что надо успеть, пока шофер нетерпеливо жмет на клаксон.

Всю остальную дорогу она придерживала коляску, чтобы та не каталась по всему кузову, одновременно стараясь не свалиться с сиденья сама, как только машина вновь тронулась.

Конвоиры лишь хмыкали, глядя на нее, но помочь и не думали. К тому времени, когда они достигли замка, Магда была вымотана не меньше, чем отец.

Замок… Что-то в нем изменилось. Он выглядел таким же ухоженным, как всегда, но, как только они въехали в ворота, девушка ощутила это — какую-то грозную ауру, даже воздух стал тяжелым и гнетущим, давил на психику и вызывал дрожь.

Отец тоже это заметил, потому что вдруг поднял голову и огляделся, как бы пытаясь разобраться в своих ощущениях.

Немцы, похоже, очень спешили, и в замке было полно солдат — одни в серой форме, другие — в черной. Двое в сером откинули задник грузовика, как только машина остановилась во дворе, и начали торопить их:

— Schnell! Schnell![1]

Довольно сносно зная язык, Магда обратилась к ним по-немецки:

— Он не может ходить!

Что в данный момент соответствовало истине — отец был на грани полного физического истощения.

Солдаты в сером не колеблясь залезли в кузов и аккуратно и быстро спустили на землю отца, вынесли коляску и все их вещи. Но через двор Магда везла отца уже сама. Следуя за солдатами, она чувствовала, как у нее за спиной сгущаются тени.

— Что-то здесь не так, папа, — шепнула она ему на ухо. — Ты чувствуешь?

В ответ он лишь слабо кивнул.

Она вкатила коляску на первый этаж сторожевой башни. Там их поджидали два немецких офицера, один в сером, другой в черном, стоя возле стола под единственной свисавшей с потолка лампой.

Вечер только начинался.

— Во-первых, — начал отец на великолепном немецком, отвечая на вопрос майора Кэмпффера, — это сооружение не является замком. Твердыня, или донжон, как еще называют такого рода сооружения, то есть последнее внутреннее укрепленное сооружение замка, последний оплот, где жил хозяин замка со своей семьей и ближайшим окружением. Это строение, — он сделал руками легкий жест, — совершенно уникально. Я не знаю, как его можно назвать. Для обычного сторожевого поста оно слишком изысканно и добротно построено, но при этом слишком мало, чтобы его выстроил уважающий себя феодал. Его всегда называли замком за неимением более подходящего названия, так что, я думаю, остановимся на нем.

— Мне наплевать, что ты думаешь! — рявкнул майор. — Меня интересует, что ты знаешь! Историю замка, легенды, с ним связанные, — короче, все!

— Нельзя ли с этим подождать до утра? — спросила Магда. — Отец очень устал и плохо соображает. Может быть, к утру…

— Нет! Мы должны выяснить это немедленно!

Магда перевела взгляд с блондинистого майора на второго офицера, темноволосого и плотного капитана по фамилии Ворманн, все время хранившего молчание. В глазах у обоих было то же выражение, что и у остальных немецких солдат. Теперь она могла его определить. Страх! Этими людьми владел страх. Офицеры и рядовые — все были смертельно напуганы.

— А в связи с чем, собственно, вас это интересует? — спросил отец.

Наконец заговорил капитан Ворманн:

— Профессор Куза, за неделю, что мы здесь находимся, убито восемь человек.

Майор уставился на капитана, но тот невозмутимо продолжал, то ли не замечая недовольства эсэсовца, то ли попросту игнорируя его:

— По одному человеку каждую ночь, кроме вчерашней, когда глотки были вырваны сразу у двух солдат.

Магда молила Бога, чтобы отец своим ответом не привел немцев в ярость. Но старик ни о чем подобном и не помышлял.

— Я далек от политических кругов и не знаю никаких группировок в этих краях. К сожалению, ничем не могу вам помочь.

— Политика здесь ни при чем, — заявил капитан.

— Тогда что же?

Казалось, слова капитана причинили старику боль.

— Мы даже не уверены, что убийца — человек.

Магде показалось, что прошла целая вечность, прежде чем она увидела, что губы отца слегка приоткрылись, а потом расплылись в улыбке, отчего лицо его теперь напоминало лицо мертвеца.

— Вы верите в потусторонние силы, господа? Только потому, что не можете отыскать убийцу ваших людей и не желаете признать, что румынские партизаны обвели вас вокруг пальца? Если вам действительно нужен мой…

— Заткнись, жид! — громыхнул эсэсовец с неприкрытой яростью, шагнув вперед. — Единственная причина, почему ты здесь, единственная причина, по которой я не приказал расстрелять тебя и твою дочь прямо на месте, — это то, что ты знаток местного фольклора. И твоя жизнь напрямую зависит от того, насколько ты нам будешь полезен. Пока что толку от тебя никакого, и я не уверен, что не напрасно тащил тебя сюда!

Отец сразу перестал улыбаться, взглянул на дочь, потом на майора. Угроза достигла цели.

— Я сделаю все, что смогу, — серьезно сказал он, — но сначала вам придется рассказать мне подробно, что здесь произошло. Возможно, тогда я смогу дать какое-нибудь более реальное объяснение происходящему.

— Надеюсь. Ради спасения собственной жизни.

Капитан Ворманн рассказал о двух рядовых, которые нашли крест, сделанный из золота и серебра, а не из латуни и никеля, выломали его и проникли по лазу в темницу, о вышибленной стене в коридоре, о том, как провалился в подвал пол, о судьбе рядового Лютца и других. Рассказал капитан и о всепоглощающей тьме, которую видел собственными глазами две ночи назад, и, наконец, об эсэсовцах, которые каким-то образом пришли в комнату майора Кэмпффера после того, как им вырвали глотки.

При других обстоятельствах Магда лишь посмеялась бы, услышав нечто подобное. Но атмосфера замка и серьезные, озабоченные лица обоих офицеров придавали истории достоверность. Девушка испугалась, слушая капитана, она вспомнила, что сон о поездке на север видела как раз в ту ночь, когда погиб первый солдат.

Но она не могла сейчас об этом думать, нужно было позаботиться об отце. Она следила за выражением его лица, видела, как постепенно исчезает с него усталость. И к тому моменту, когда капитан Ворманн закончил свой рассказ, отец из старого немощного калеки снова превратился в профессора Теодора Кузу, эксперта, учуявшего сенсационное открытие на своем любимом поприще.

— Наиболее вероятным, — произнес отец, когда капитан замолчал, — является предположение, что нечто было выпущено из темницы в подвале, когда первый солдат проник туда. Насколько мне известно, до этого момента в замке никто никогда не погибал. Я мог бы подумать, что это работа патриотов, — он выделил последнее слово, — если бы не события двух последних ночей. А вот почему погас свет на стене и каким образом могли двигаться трупы, тут я не нахожу разумного объяснения. Поэтому нам, видимо, придется искать объяснение происходящему за пределами реального.

— Именно для этого ты здесь и находишься, жид, — буркнул майор.

— Наиболее простым решением было бы покинуть замок.

— Исключено!

Отец проглотил сказанное.

— Я не верю в существование вампиров, господа.

Магда поймала его быстрый остерегающий взгляд — она-то знала, что это не совсем так.

— По крайней мере, с некоторых пор не верю. Так же как в оборотней или в привидения. Но я всегда считал, что этот замок какой-то странный. Он долго был загадкой. Даже если откинуть необычность архитектуры, все равно остается неизвестным, кто его построил. Его содержат в прекрасном состоянии, и при этом никто не заявляет о своих правах на него. Нигде нет сведений о владельце — я знаю это совершенно точно, потому что потратил годы на то, чтобы узнать, кто его построил и содержит.

— Мы сейчас занимаемся выяснением этого вопроса, — заметил Кэмпффер.

— Вы хотите сказать, что связались со Средиземноморским банком в Цюрихе? Не тратьте зря время, я там уже был. Деньги поступают с трастового счета, открытого в прошлом веке, когда банк был основан. Деньги на содержание замка выплачиваются с процентов по вкладу. А до этого, я полагаю, они поступали с такого же счета в другом банке, возможно, из другой страны… Записи местных корчмарей в течение поколений оставляют желать лучшего. Но все дело в том, что невозможно найти родственников или доверенных лиц тех, кто открыл этот счет и кому должны выплачиваться проценты по нему in perpetuum[2].

Майор Кэмпффер стукнул кулаком по столу.

— Проклятье! На что ты тогда нужен, старик!

— Моя персона — это все, чем вы располагаете, господин майор. Но позвольте мне продолжить: три года назад я написал прошение румынскому правительству — тогда при короле Кароле — с просьбой внести замок в список национальных сокровищ и объявить государственной собственностью. Надеялся, что подобная национализация de facto заставит владельцев объявиться, если они живы. Но мне было отказано. Перевал Дину сочли слишком далеко расположенным и слабодоступным. К тому же, поскольку никакие события румынской истории не были связаны с этим замком, его нельзя официально признать национальным сокровищем. И наконец, и это самое главное, если признать замок национальным сокровищем, то это повлечет за собой использование государственных фондов на его содержание. А зачем тратить государственные деньги, когда частный капитал прекрасно с этим справляется? Такого рода аргументам я ничего противопоставить не мог. И я сдался, господа. Ухудшающееся здоровье вынуждало меня оставаться в Бухаресте. Таким образом, мне пришлось утешиться тем, что, исчерпав все возможные источники, я стал крупнейшим ныне здравствующим авторитетом, знающим об этом замке больше, чем кто бы то ни было. То есть практически ничего.

Магда морщилась от отцовского постоянного «я, я, я». Ведь почти всю работу для него проделала она. Она знала о замке столько же, сколько и он. Но девушка промолчала. Она не должна противоречить отцу; не при посторонних, во всяком случае.

— А что вы можете сказать об этом? — Капитан Ворманн указал на кипу свитков и томов в кожаных переплетах, сваленных в углу.

— Книги? — Отец изумленно поднял брови.

— Мы начали разбирать замок, — пояснил Кэмпффер. — У этой штуки, которую мы ищем, скоро не останется места для укрытия. Мы выставим каждый камень на свет. Где тогда прятаться?

— Неплохая идея, — отец пожал плечами, — при условии, конечно, что вы не выпустите еще что-нибудь похуже.

Такая мысль не приходила майору в голову.

— Но где вы нашли книги? В замке никогда не было библиотеки, а деревенские едва умеют прочесть свое имя.

— В скрытой нише одной из стен во время демонтажа, — объяснил капитан.

Отец повернулся к Магде:

— Пойди посмотри, что там есть.

Магда прошла в угол и опустилась на колени перед кучей книг, счастливая от возможности хоть ненадолго присесть. Единственным сидячим местом в комнате была папина коляска, и никто не предложил ей стул. Она посмотрела на книги, ощутила знакомый запах старой бумаги. Девушка любила и сами книги, и их запах. Их было около дюжины, некоторые частично сгнили. Одна была в виде свитка. Магда медленно склонилась над ними, дав мышцам расслабиться, прежде чем снова выпрямиться, и взяла в руки объемистый том. Заглавие было на английском. «Книга Эйбон». Не может быть! Это, должно быть, какая-то шутка! Она стала быстро перебирать остальные книги, Переводя названия с различных языков, на которых они были написаны, с возрастающим изумлением и беспокойством. Все — подлинники! Она поднялась и отошла назад, чуть не запнувшись в спешке о собственную ногу.

— В чем дело? — спросил отец, взглянув на нее.

— Эти книги! — Она не в силах была скрыть шок и отвращение. — Они не имеют права на существование!

Отец повернулся к столу, где лежало несколько книг.

— Принеси их мне!

Магда взяла две книги. Одна называлась «De Vermis Mysteris» («О таинственных червях») Людвига Принна, вторая — «Культ Гули» графа д’Эрлетта. Обе очень тяжелые. От одного лишь прикосновения к ним по телу Магды пробежали мурашки. Любопытство обоих офицеров было настолько велико, что они тоже подошли к книгам и перетащили их на стол.

Дрожа от охватившего его нетерпения, отец что-то бормотал себе под нос, перед тем как произнести вслух название каждой книги.

— «Некромантские рукописи» в свитках! Перевод дю Норда «Книги Эйбон», «Семь тайных книг Хасана»! А вот «Культ немых» фон Юнца! Эти книги бесценны! Их запрещали и уничтожали на протяжении столетий, их сжигали, а названия их передавались лишь шепотом! В отношении некоторых под сомнение ставился сам факт их существования! И вот они все здесь, возможно, последние уцелевшие экземпляры!

— Пожалуй, их не зря запрещали, папа, — сказала Магда, которой очень не понравился блеск, появившийся в глазах отца.

Находка потрясла ее. Она знала, что в них описывались странные ритуалы и контакты с силами, находящимися за пределами разума и здравого смысла. И то, что они действительно существуют, что они сами и их авторы — не просто мрачный вымысел, не могло не тревожить. Это подрывало все устои.

— Пожалуй, пожалуй, — кивнул отец, даже не глянув на нее. Он стянул зубами кожаные перчатки, надел на указательный палец правой руки поверх матерчатых перчаток резиновый колпачок и, поправив очки, начал перелистывать страницы. — Но тогда были другие времена. А сейчас на дворе двадцатый век, и я не думаю, что в этих книгах есть что-то такое, с чем невозможно справиться.

— А что в них такого ужасного? — поинтересовался Ворманн, придвигая к себе толстый кожаный том с металлическими застежками. Это был «Культ немых». — Посмотрите-ка, здесь на немецком.

Он раскрыл том и, пролистав примерно до середины, начал читать.

Магда хотела было остановить его, но передумала. В конце концов, она этим немцам ничем не обязана. Она видела, как капитан вдруг побледнел, изменился в лице и резко захлопнул книгу.

— Какой же больной, извращенный ум мог сочинить такое?! Это же… Это… — Он не находил слов, чтобы выразить свои эмоции.

— А что вы взяли? — спросил профессор, отрываясь от книги, названия которой еще не произнес вслух. — О, книга фон Юнца… Она была впервые издана частным образом в тысяча восемьсот тридцать девятом году в Дюссельдорфе. Причем очень маленьким тиражом, где-то порядка дюжины экземпляров…

Тут он запнулся.

— Что-нибудь не так? — полюбопытствовал Кэмпффер. Все это время он стоял в стороне, мало интересуясь происходящим.

— Да… Видите ли, замок построен в пятнадцатом веке… Это я знаю совершенно точно. А все эти книги написаны намного раньше, все, кроме книги фон Юнца. Это означает, что где-то в середине прошлого века, может, чуть позже, кто-то привез ее сюда и положил вместе с остальными.

— Не вижу, какой нам прок от этого открытия, — хмыкнул Кэмпффер. — Это не сможет уберечь от смерти ни одного из наших солдат, — тут он ухмыльнулся пришедшей в голову идее, — так же как тебя самого или твою дочку нынче ночью.

— Но это проливает новый свет на всю нашу проблему! Книги, лежащие перед вами, на протяжении веков были прокляты как несущие зло. Я с этим не согласен. Эти книги не несут зло, а только описывают его. Вот эту, которая у меня в руках, боялись особенно сильно. Это «Аль Азиф» в оригинале — на арабском.

— О нет! — ахнула Магда. — Эта книга действительно самая ужасная.

— Да! Я, правда, не очень хорошо разбираюсь в арабском, но вполне в состоянии перевести название и имя поэта, сочинившего ее. — Он перевел взгляд с Магды на Кэмпффера. — И ответ на ваш вопрос вы вполне можете найти на страницах этих книг. Я займусь ими сегодня же. Но сначала я хотел бы взглянуть на трупы.

— Зачем? — На этот раз заговорил капитан Ворманн. Он наконец пришел в себя после знакомства с книгой фон Юнца.

— Я хотел бы посмотреть на раны. Может быть, их смерть имеет отношение к каким-либо древним ритуалам.

— Мы тебя немедленно туда доставим, — согласился майор и вызвал двоих эсэсовцев.

Магде не хотелось идти, ее совершенно не прельщала перспектива смотреть на мертвецов, но она боялась оставаться одна в этой комнате. Поэтому она взялась за ручки коляски и покатила ее к лестнице, ведущей в подвал. Возле самой лестницы эсэсовцы отстранили ее и, следуя приказанию майора, перенесли профессора вместе с креслом вниз по ступенькам. Там было страшно холодно. Магда пожалела, что пошла.

— Что вы можете сказать об этих крестах, профессор? — спросил капитан Ворманн, пока они шли по коридору. Коляску снова катила Магда. — Что они могут означать?

— Не знаю. С ними даже не связана ни одна местная легенда, кроме той, которая гласит, что замок построил один из пап. Но пятнадцатый век был кризисным для Священной Римской империи, а замок расположен в области, которая находилась под постоянной угрозой нападения со стороны оттоманских турок. Поэтому такая теория просто нелепа.

— А турки не могли его построить?

— Невозможно, — покачал головой профессор. — Это совсем не их архитектурный стиль, а кресты вообще далеки от турецкой символики.

— А что это за форма крестов?

Похоже, капитан серьезно интересовался замком, поэтому Магда ответила за отца. Проблемой крестов, весьма интересовавших ее самое, она занималась в течение нескольких лет.

— Этого никто не знает, — сказала девушка. — Мы с отцом перевернули груды литературы по истории христианства, римской истории, славянской истории, но нигде не обнаружили ничего подобного. Если бы мы нашли исторический прецедент, связанный с такой формой креста, это дало бы возможность выдвинуть гипотезу о создателях замка. Но мы не нашли ничего. Кресты уникальны, как и сам замок.

Она хотела продолжить — это отвлекало ее от мыслей о том, что предстояло увидеть в подвале. Но капитан, похоже, не очень-то ее слушал. Может быть, его больше занимал пролом в стене, к которому они подошли, впрочем, Магда чувствовала, что причина в другом — в том, что она женщина. Магда вздохнула и умолкла. Она по опыту знала, что женщину редко принимают всерьез. Похоже, у немецких мужчин много общего с румынскими. Может, вообще все мужчины одинаковы?

— Еще вопрос, профессор, — обратился капитан к отцу. — Как вы думаете, почему в замке совсем нет птиц?

— Честно говоря, я никогда прежде этого не замечал.

Тут Магда подумала, что действительно никогда не видела здесь птиц, но ей не казалось это странным… до настоящего момента.

Обломки возле проломленной стены были аккуратно собраны в кучи. Катя между ними коляску, Магда почувствовала, как повеяло холодом из дырки в полу за стеной, и вытащила из кармана на спинке коляски кожаные перчатки.

— Лучше надень их, — сказала она, остановившись и протягивая их отцу.

— Но на нем уже есть перчатки! — рявкнул Кэмпффер, раздраженный задержкой.

— Его руки очень чувствительны к холоду, — пояснила Магда. — Это связано с его болезнью.

— А что, собственно, это за болезнь? — поинтересовался Ворманн.

— Склеродерма, — ответила Магда.

Недоумение на лицах немцев было вполне естественным. Это название ничего им не говорило.

Уладив вопрос с перчатками, отец пояснил:

— Я сам впервые услышал об этом заболевании, лишь когда мне поставили диагноз. Вообще-то говоря, первые два врача, обследовавшие меня, тоже ошиблись с диагнозом. Ну, я не буду вдаваться в подробности, а если вкратце, то эта болезнь поражает не только руки.

— Но как она действует на ваши руки? — настойчиво продолжал Ворманн.

— При резком падении температуры в пальцах сразу нарушается кровообращение, практически совсем прекращается. Мне сказали, что руки надо беречь, не то разовьется гангрена и придется их ампутировать. Поэтому я и ношу перчатки круглый год, за исключением, может быть, только самого теплого летнего месяца. Не снимаю их даже ночью. — Он огляделся по сторонам. — Ну-с, я готов.

Магда поежилась от холода, идущего снизу из подвала.

— Мне кажется, там слишком холодно для тебя, папа.

— Ну уж ради него мы не станем тащить трупы сюда, — бросил Кэмпффер и махнул рукой солдатам.

Эсэсовцы вновь подхватили коляску вместе с седоком и протащили сквозь пролом. Капитан Ворманн с керосиновой лампой шел впереди. Майор Кэмпффер, тоже с лампой, замыкал цепочку. Магда неохотно двинулась вперед, держась поближе к отцу. Она опасалась, как бы солдаты не оступились на скользких ступеньках и не уронили его, и лишь когда колеса коляски коснулись твердой поверхности пола, вздохнула с облегчением.

Один из эсэсовцев покатил коляску к каким-то восьми предметам, накрытым простынями. Магда осталась у подножия лестницы на маленьком освещенном пятачке. Предстоящее зрелище было не для нее.

Она заметила, что капитан Ворманн чем-то явно смущен: подойдя к загадочным предметам, оказавшимся мертвецами, он наклонился и начал расправлять на них простыни. Этот подвал… Они с отцом облазили весь замок вдоль и поперек за эти годы, но даже не подозревали о существовании еще одного подвала. Магда потерла ладонями локти и плечи, пытаясь согреться. Ну и холод!

Она внимательно огляделась, ища следы крыс. В новом районе Бухареста, куда они вынуждены были переехать, подвалы буквально кишели крысами, чего нельзя было сказать об их прежнем доме возле университета. Магда патологически боялась крыс и понимала, что это смешно, но ничего не могла с собой поделать. Один их вид вызывал омерзение… то, как они двигались, голые, волочащиеся по земле хвосты — Магду просто тошнило от всего этого.

Но, к счастью, здесь их не было. Капитан одну за другой приподнимал простыни так, чтобы была видна голова и шея, и что-то говорил при этом. Но Магда, слава богу, ничего не видела и не слышала.

Наконец мужчины вернулись к лестнице, и она услышала голос отца:

— …Вряд ли эти раны связаны с каким-то ритуалом. За исключением обезглавленного солдата, все остальные умерли от разрыва основных кровеносных сосудов шеи и гортани. Следов зубов, звериных или человеческих, я не обнаружил. Но при этом совершенно очевидно, что раны не нанесены каким-либо острым или режущим предметом. Глотки просто разорваны или даже вырваны, если хотите. Но каким образом, я определить не в состоянии.

«Ну как может отец спокойно рассуждать о таких страшных вещах!» — ужаснулась Магда.

Голос майора Кэмпффера прозвучал уверенно и угрожающе:

— Опять ты умудрился наговорить кучу слов и при этом не сказать абсолютно ничего путного!

— У вас недостаточно материала для работы. Может быть, есть что-нибудь еще?

Майор двинулся наверх, не потрудившись ответить, однако капитан Ворманн, словно вспомнив что-то, щелкнул пальцами и воскликнул:

— Слова! Слова на стене — те самые, написанные кровью на языке, которого никто не понимает!

Глаза профессора мгновенно загорелись.

— Я должен их немедленно увидеть!

Коляску подняли наверх, и Магда снова поплелась в хвосте до выхода во двор. Там она опять взялась за ручки и покатила коляску вслед за немцами к задней стене замка. Вскоре они оказались в конце тупикового коридора перед буро-коричневой надписью на стене.

Буквы были разной толщины и, совершенно очевидно, написаны пальцем. От этой мысли Магда вздрогнула и стала изучать надпись. Она узнала язык и была уверена, что сможет ее перевести, если, конечно, сосредоточится и перестанет думать о том, что автор надписи использовал вместо чернил.

— У вас есть какие-нибудь идеи на этот счет? — спросил Ворманн.

— Да! — кивнул профессор и замолчал, уставившись, как загипнотизированный, на письмена.

— Ну! — нетерпеливо рявкнул Кэмпффер.

Магда понимала, насколько ненавистна этому эсэсовцу зависимость от какого-то еврея, который к тому же еще и медлит с выводами. Только бы отец не вывел из себя немца каким-нибудь неосторожно сказанным словом.

— Здесь написано: «Чужаки, оставьте мой дом!» Это повелительное наклонение, — произнес профессор бесстрастно, как автомат.

Что-то в этой надписи встревожило старика.

Кэмпффер хлопнул рукой по кобуре:

— Ха! Значит, все-таки это убийства по политическим мотивам!

— Возможно. Только, видите ли, это предупреждение или требование — называйте как хотите — написано на безукоризненном старославянском языке. А это — мертвый язык. Такой же мертвый, как латынь. Буквы нисколько не отличаются от тех, что писали в глубокой древности. Это я знаю точно, поскольку видел много подлинных рукописей.

Теперь, когда отец назвал язык, Магда смогла наконец сосредоточиться на словах. И тут поняла, что так встревожило отца.

— Ваш убийца, господа, — продолжал между тем профессор, — либо великий ученый, либо человек, которого пятьсот лет назад заморозили и теперь он проснулся.

Глава 14

— Похоже, мы впустую потратили время, — раздраженно бросил майор Кэмпффер, вышагивая кругами и попыхивая сигаретой.

Все четверо снова находились на нижнем этаже башни.

Стоя в центре комнаты, Магда устало привалилась к спинке коляски. Она чувствовала, что эти двое играют в своего рода перетягивание каната, но не могла понять ни правил этой странной игры, ни замысла игроков. Единственное, в чем она была абсолютно уверена, — от результата этой игры зависела жизнь отца и ее собственная.

— Не согласен. — Капитан Ворманн стоял, прислонившись к стене возле двери, скрестив на груди руки. — Насколько я понимаю, сейчас мы знаем гораздо больше, чем утром. Хоть и маленький, но все-таки прогресс… Сами мы не продвинулись бы ни на йоту.

— Этого недостаточно! — рявкнул Кэмпффер. — Мы не узнали практически ничего!

— Что ж, в таком случае мы должны покинуть замок немедленно, поскольку никаких других доступных источников информации у нас нет.

Кэмпффер промолчал, продолжая нервно курить и мерить шагами комнату.

Профессор, пытаясь привлечь к себе внимание, негромко кашлянул.

— Не лезь, жид! — гаркнул эсэсовец.

— Почему же, давай послушаем. Ведь за этим ты его сюда и приволок, разве нет? — вмешался Ворманн.

Постепенно до Магды дошло, что офицеры враждуют друг с другом. Кажется, и отец это понял и теперь пытался воспользоваться ситуацией.

— Пожалуй, я смогу вам помочь. — Профессор указал на лежавшие на столе книги. — Как я уже сказал, не исключено, что ответ на ваш вопрос можно найти в этих книгах. И если это так, то я единственный, кто — с помощью дочери, конечно, — сможет этот ответ отыскать. Если хотите, я попробую.

Кэмпффер перестал вышагивать и посмотрел на Ворманна.

— Пожалуй, стоит попытаться, — пожал плечами Ворманн. — Во всяком случае, у меня никаких более ценных идей нет. А у тебя?

Кэмпффер бросил окурок на пол и медленно растер носком сапога.

— У тебя ровно три дня, жид, чтобы выдать что-нибудь стоящее.

Он быстрым шагом прошел мимо них и вышел, не потрудившись закрыть за собой дверь.

Ворманн отвалился от стены и тоже направился к двери.

— Я прикажу сержанту выдать вам пару спальных мешков. — Он окинул взглядом хилое тело профессора. — Других постелей у нас нет.

— Ничего, я смогу обойтись и этим, благодарю вас.

— Дрова. Нам понадобятся дрова для камина, — произнесла Магда.

— Здесь ночью не так уж холодно, — покачал головой Ворманн.

— Это нужно для отца. От холода у него могут окоченеть руки, и он не сможет переворачивать страницы.

Ворманн вздохнул.

— Хорошо, скажу сержанту, пусть придумает что-нибудь. Возможно, еще остались какие-нибудь деревяшки.

Прежде чем выйти, он обернулся.

— Позвольте сказать вам обоим вот еще что: майор раздавит вас с такой же легкостью, как только что раздавил окурок. У него свои, довольно веские причины поскорее решить проблему, у меня — свои: я не хочу, чтобы мои люди гибли. Избавьте нас от смертей хотя бы на одну ночь, избавьте от существа, убивающего солдат, покажите, на что вы способны, и я сделаю все возможное, чтобы отправить вас в Бухарест и обеспечить вам безопасность.

— Сделаете? — переспросила Магда, внимательно глядя на капитана. Неужели он действительно хочет дать им надежду? — Может, сделаете. А может, и нет.

Капитан помрачнел и повторил, словно эхо:

— Может, сделаю, а может, и нет.

Приказав доставить дрова в комнаты на первом этаже башни, Ворманн задумался. Вначале ему показалось, что старик и девушка просто несчастные люди. Дочь, прикованная к отцу, и отец, прикованный к инвалидной коляске. Но теперь, узнав ближе, ощущал в них какую-то скрытую силу. Это хорошо. Поскольку обоим нужна стальная броня, чтобы выжить здесь, в этом замке. Если уж сильные вооруженные мужчины не могли себя защитить, как спасутся беззащитная женщина и калека?

Внезапно Ворманн почувствовал на себе чей-то взгляд. Чувство было совершенно отчетливым, хотя источника капитан не знал, и оно не доставило ему удовольствия, особенно здесь, где творилось бог знает что и сильно било по нервам.

Ворманн покосился на ступени, ведущие направо. Никого. Выглянул во двор. Везде горел свет, пара часовых несла службу.

Ощущение, однако, не проходило.

Он направился к лестнице, надеясь стряхнуть наваждение, когда окажется в другом месте. Так оно и случилось. Стоило ему подняться к себе, и все прошло.

Не прошел только страх и сознание неотвратимости очередной смерти ночью.

Майор Кэмпффер, стоя в темном коридоре задней части замка, видел, как Ворманн, задержавшись на миг у входа в башню, начал подниматься по лестнице. Кэмпфферу вдруг очень захотелось последовать за ним — быстро пересечь двор, взбежать на третий этаж и постучать в дверь.

Он просто не мог оставаться один этой ночью. Ступеньки за его спиной вели к его комнатам, тем самым комнатам, куда пришли двое мертвых солдат и рухнули на него. При одной лишь мысли, что надо туда идти, майор холодел от ужаса.

Ворманн единственный, кто мог бы помочь ему в этой ситуации. Не к лицу офицеру искать общества простых солдат и уж тем более идти к евреям.

Нет, только к Ворманну. Он тоже офицер, и они вполне могут составить друг другу компанию. Кэмпффер вышел во двор и решительно направился к башне. Но, сделав несколько шагов, остановился. Да Ворманн не впустит его ни за что. Не говоря уже о том, чтобы посидеть и распить бутылочку шнапса. Ворманн презирает СС и всех, кто связан с партией. Почему? Кэмпффер не мог найти этому объяснение. Ведь Ворманн — чистокровный ариец. Ему нечего опасаться СС. Почему же тогда он их всех так ненавидит?

Кэмпффер повернул обратно. Сблизиться с Ворманном совершенно невозможно. Он слишком туп и узколоб, чтобы понять реалии нового порядка. Он обречен. И лучше держаться от него подальше.

И все же… Кэмпфферу нужно, чтобы этой ночью кто-то был рядом. Но кто?

Майор с опаской медленно поднимался по лестнице: не ждет ли его там очередной кошмар?

Огонь принес в комнату не только тепло. Стало светлей, и этот свет был намного приятней, чем исходивший от единственной, висевшей на потолке лампы.

Магда расстелила для отца спальный мешок рядом с камином, но старик даже не взглянул на него. Впервые за последние годы она видела его столь оживленным. Месяц за месяцем болезнь подтачивала его силы, и большую часть суток он спал.

Но сейчас перед ней был совершенно другой человек. С каким увлечением он просматривал книги! Магда знала, что это ненадолго. Вскоре больное тело потребует отдыха. Он держался на одном энтузиазме, запаса сил у него не было и быть не могло.

Однако ей не хотелось ему мешать. Из-за болезни отец постепенно утратил интерес ко всему и целыми днями бесцельно смотрел в окно. Врачи определили депрессию, естественную в его состоянии, которую снять было невозможно. Он принимал только аспирин, чтобы заглушить боль, и, если был, кодеин. Специально от боли в суставах.

Сколько лет отец был живым трупом! А теперь вот стал проявлять признаки жизни. Магда молча смотрела, как отец раскрыл книгу «О таинственных червях», снял очки и устало потер глаза. А может, все-таки уговорить его оторваться от этих жутких книг и передохнуть?

— Почему ты не все сказал им о своей теории?

— Мм? — Профессор не понял и заморгал. — Какой теории?

— Ты сказал, что не веришь в вампиров, но ведь это не так, верно? Если, конечно, ты не распрощался со своей любимой идеей.

— Нет, я по-прежнему считаю, что существовал настоящий вампир, но только один, — от него и пошел весь румынский фольклор на эту тему. Тому есть множество исторических подтверждений, однако нет прямых доказательств. А без доказательств я не мог опубликовать ни одной статьи. По этой же причине я предпочел ничего об этом не говорить и немцам.

— С какой стати? Они ведь не коллеги-ученые!

— Верно. Но они считают меня образованным и надеются извлечь из этого пользу. Если бы я поделился с ними моими идеями, они сочли бы меня просто полоумным старым евреем. А полоумный старый еврей вряд ли долго проживет в компании нацистов. Согласна?

Магда замотала головой. Разговор принимал нежелательный для нее оборот.

— Ну а все-таки. Считаешь ли ты, что в замке живет…

— Вампир? — Отец слегка передернул плечом. — Кто знает, что такое настоящий вампир? Об этом ходит столько легенд, что никто не отличит правду от лжи — если, конечно, допустить, что в легендах вообще есть хоть крупица правды. И все же неспроста в Трансильвании и Молдавии столько легенд о вампирах. Если покопаться, в любой сказке найдешь долю истины.

Профессор умолк и задумался, только глаза горели на неподвижном лице.

— Уверен, ты и сама знаешь, что здесь творится что-то необычное. Замок был напрямую связан с дьявольщиной, эти книги неопровержимое тому доказательство. И надпись на стене… либо это дело рук сумасшедшего, либо знак того, что мы имеем дело с какой-то нежитью. Нам предстоит это выяснить.

— А ты что думаешь? — настаивала Магда, желая услышать что-нибудь утешительное.

От одной мысли, что нежить действительно существует, по телу побежали мурашки. Никогда девушка не верила подобным россказням и зачастую размышляла, не играет ли отец в своего рода интеллектуальную игру, серьезно рассуждая на эту тему. Но теперь…

— Сейчас я ничего не думаю. Но чувствую, что мы на грани открытия. Ничего конкретного пока сказать не могу… не могу объяснить. Просто чувствую. И ты тоже чувствуешь, я знаю.

Магда молча кивнула. Она чувствовала. О да, она тоже это чувствовала.

Отец снова потер глаза.

— Я не могу больше читать, Магда.

— Тогда давай я помогу тебе лечь.

Стряхнув оцепенение, она шагнула к отцу.

— Пока не хочу. Я слишком взволнован, чтобы уснуть. Лучше сыграй мне что-нибудь.

— Но, папа…

— Ты ведь взяла с собой мандолину, я знаю.

— Папа, ты же знаешь, как действует на тебя моя игра.

— Пожалуйста!

Магда улыбнулась. Она ни в чем не могла ему отказать.

— Ну хорошо.

Перед отъездом она аккуратно упаковала мандолину и сложила в большой чемодан. В общем-то, по привычке. Куда бы она ни ездила, всегда брала с собой мандолину. Музыка и раньше занимала одно из главных мест в ее жизни, а с тех пор как отца уволили из университета, превратилась еще и в основной источник существования. После переезда в крошечную квартирку Магда стала преподавать музыку детям, игру на мандолине — у себя дома, а игру на пианино — у них. Свое пианино они вынуждены были продать при переезде.

Магда села на стул, который принесли в комнату вместе с дровами и спальными мешками, быстро настроила инструмент, подтянув пару струн, ослабевших во время путешествия, и начала играть в цыганской манере, которая позволяла следить одновременно и за ритмом, и за мелодией. Музыка тоже была цыганской, грустная песня о неразделенной любви и разбитом сердце. Закончив второй куплет и начав третий, последний, она глянула на отца.

Профессор сидел, откинувшись назад и закрыв глаза, воображая, будто держит скрипку, скрюченными пальцами левой руки прижимая струны, а правой водя по струнам смычком, насколько позволяли больные суставы. Отец когда-то был хорошим скрипачом, и они частенько играли вдвоем эту мелодию.

Старик плакал. Но слез не было. Глаза и щеки оставались сухими.

— Ох, папа, я не подумала… не надо было играть эту песню.

Магда ругала себя. Знает столько песен, а выбрала именно эту — она напомнила отцу, что он не может больше играть. Магда хотела подойти к отцу и вдруг замерла. В комнате стало темнее.

— Все в порядке, Магда. Приятно было вспомнить, как мы с тобой вместе играли… это лучше, чем если бы я вообще никогда не играл. До сих пор слышу звучание моей скрипки. — Глаза его скрывали стекла очков. — Пожалуйста, продолжай.

Но Магда не шелохнулась. В комнате стало холодней. Откуда этот сквозняк? Она оглянулась. Ей кажется или свет действительно меркнет?

Отец открыл глаза и увидел ее лицо.

— Магда?!

— Огонь гаснет!

Огонь в камине действительно затухал, причем как-то странно — ни шипения угольков, ни дыма, — казалось, пламя заползает назад в головешки. Угасла и лампа на потолке. Наступила темнота, но не обычная, как бывает, когда гаснет свет, а всепоглощающая. Почти осязаемая. Вместе с тьмой по комнате расползался холод. И запах, кислый и едкий дух зла, вызывающий мысли о тлении и разрытых могилах.

— Что происходит?

— Он идет, Магда! Встань рядом со мной!

Магда бросилась к отцу, лихорадочно соображая, где бы его спрятать, и в то же время надеясь на его защиту. Дрожа, Магда вся сжалась, вцепившись в изуродованные руки старика.

— Что же нам делать? — спросила она почему-то шепотом.

— Не знаю. — Отец тоже дрожал.

Тьма все сгущалась, лампочка совсем погасла, лишь головешки тускло светились в камине. Стен уже не было видно — их поглотила чернильная темнота. Только отсвет мерцающих угольков, умирающий островок тепла, давал им надежду.

Они были не одни. В темноте что-то двигалось. Кралось. Что-то нечистое, плотоядное.

Подул ветерок, сначала слабый, как легкий бриз, потом все сильней и сильней, по комнате пронесся ураган, хотя дверь и ставни были плотно закрыты.

Магда пыталась освободиться от сковавшего ее ужаса и отпустила руки отца. Видеть дверь девушка не могла, но помнила, что она находится прямо напротив камина. Несмотря на хлещущие ледяные порывы ветра, она взялась за ручки коляски и начала медленно толкать ее в том направлении, где должна была находиться дверь. Может быть, если удастся выйти во двор, они смогут спастись. Она сама не знала почему, но ей казалось, что оставаться в этой комнате все равно что ждать смерти.

Магде удалось протолкнуть коляску вперед футов на пять от того места, где они стояли, но вдруг коляска остановилась. Девушка запаниковала. Что-то не выпускало их отсюда! Но это не было невидимое препятствие, прочная и неприступная стена. Казалось, кто-то или что-то держит колеса с противоположной стороны, издеваясь над ее отчаянными попытками.

И тут в темноте появилось мертвенно-бледное лицо, оно смотрело ей прямо в глаза. Появилось и сразу исчезло.

Сердце Магды бешено заколотилось, ладони стали липкими от пота и скользили по деревянным ручкам. «Не может быть! Это галлюцинация! Все это нереально…» — твердил ей рассудок, но ощущения говорили обратное. Она взглянула на отца и увидела, что ее собственный страх словно отразился у него на лице.

— Не останавливайся! — закричал он.

— Я не могу сдвинуть коляску!

Он попытался наклониться, чтобы выяснить, что блокирует колеса, но мешали больные суставы. Тогда он повернулся к ней:

— Обратно к камину! Быстро!

Магда изо всех сил потащила коляску на себя и тут почувствовала, как что-то ледяное схватило ее за предплечье.

Она хотела закричать, но из горла вырвался лишь мышиный писк. Ледяная хватка болью отозвалась в плече и в следующий момент — в сердце. Она опустила глаза и увидела схватившую ее повыше локтя руку с длинными толстыми пальцами и ладонью, покрытой до длинных темных ногтей черными вьющимися волосками. Кисть была поглощена тьмой.

Даже сквозь свитер и блузку Магда почувствовала, как омерзительно это прикосновение. Она оглянулась, пытаясь разглядеть мелькнувшее в темноте лицо, однако ничего не увидела и, всхлипывая, старалась высвободиться. Отвращение не позволяло ей дотронуться до державшей ее руки.

Вдруг тьма начала рассеиваться. Бледный овал надвинулся на нее, остановившись в нескольких дюймах. Лицо. Лицо из кошмарного сна.

Высокий лоб, тусклые длинные черные волосы больше походили на дохлых змей, намертво вцепившихся в голову. Мертвенно-бледная кожа, впалые щеки и крючковатый нос. Узкие губы обнажали в улыбке желтые зубы, длинные, почти звериные. Но, увидев глаза, Магда замерла, перестав вырываться и визжать и почти забыв о держащей ее ледяной руке.

Эти глаза… Большие и круглые, холодные и прозрачные, зрачки — как две черные дыры, ведущие в хаос, лежащий за пределами разума, за пределами самой реальности, черные, как ночное небо, не знавшее ни света солнца, ни даже слабого света луны и звезд. Радужная оболочка была почти такой же темной, как и зрачки, и под взглядом Магды все разрасталась и расширялась, превращаясь как бы в двери, сквозь которые ее влекло в мир ужаса и безумия…

Безумие… Оно манило, влекло к себе. Там тихо, там безопасно, там никого нет. Как прекрасно было бы войти в эти двери и погрузиться в эти черные озера… Как прекрасно…

Нет!

Магда отчаянно сопротивлялась этому желанию, пыталась уйти от этих глаз, но… зачем сопротивляться? Жизнь — не что иное, как болезни и несчастья, вечная борьба, в которой человек обречен на вечный проигрыш… Зачем тогда все это? Ведь все твои деяния в конечном итоге не имеют значения… Зачем?

Она чувствовала непреодолимое желание приблизиться к этим глазам, желание, которому не было сил сопротивляться. В них она видела мучительную страсть, но не просто сексуальное вожделение, а жажду обладать всем ее существом, растворить в себе ее «я». Она была близка к тому, чтобы войти в черные двери. Так легко туда войти…

Она все еще пыталась сопротивляться, что-то внутри сдерживало ее, не позволяло сдаться, заставляло идти против течения… Но желание было таким сильным, а она так устала… да и какое это имеет значение…

Какой-то звук… музыка… и в то же время не музыка… звук у нее в мозгу, абсолютно немузыкальный, немелодичный, сводящая с ума какофония, разбивающая жалкие остатки ее воли… Мир вокруг постепенно исчезал, оставались только глаза… только глаза…

Она зашаталась, раскачиваясь на краю вечности…

…И тут услышала голос отца.

Магда уцепилась за него, как за спасательный канат, медленно выползая из пучины безумия. Отец не звал ее, и это был не румынский язык, но она узнала его голос в окружавшем ее хаосе.

Глаза исчезли. Магда была свободна. Рука отпустила ее.

Она стояла задыхаясь, мокрая как мышь, слабая и растерянная, ветер, гулявший по комнате, срывал с нее одежду, платок, мешал дышать. И тут она ужаснулась еще больше, потому что глаза смотрели на отца, а он ведь такой слабый!

Но отец спокойно выдержал этот взгляд. Он снова заговорил на каком-то непонятном ей языке. Она увидела в темноте, как леденящая душу улыбка исчезла с мертвенно-бледного лица и тонкие губы стали еще тоньше, страшные глаза сузились, словно чудовище обдумывало слова отца.

Магда молча смотрела на это лицо, не в силах пошевелиться. Она увидела, как тонкие губы чуть искривились в улыбке.

Затем последовал легкий кивок, почти незаметный. Решение было принято.

Ветер пропал, как и не было. Лицо растворилось во тьме.

Наступила тишина.

Магда с отцом неподвижно глядели друг на друга, по-прежнему находясь в центре комнаты, а тьма и холод тем временем медленно исчезали. В камине с треском вспыхнуло пламя, и Магда рухнула бы на пол от страха, если бы не успела ухватиться за ручку коляски.

— С тобой все в порядке? — спросил отец, глядя мимо нее. Он пытался пошевелить пальцами.

— Да-да, все в порядке. — Она постепенно приходила в себя после пережитых событий. — Что это было? Господи, что это было?!

Отец не слушал.

— Я их не чувствую. Совсем не чувствую.

Он начал стягивать перчатки.

Его жалоба придала Магде сил. Она выпрямилась и покатила коляску к огню, который уже полыхал вовсю. После пережитого Магда все еще чувствовала страшную слабость, но какое это сейчас имело значение? А как же она? Почему она всегда на втором месте? Почему всегда должна быть сильной? Хоть бы потерять сознание, чтобы кто-нибудь о ней позаботился, стал бы за ней ухаживать, помогать… Усилием воли она прогнала эти мысли. Дочь не должна так думать, когда отец нуждается в помощи.

— Вытяни руки, папа! Здесь нет горячей воды, поэтому придется воспользоваться теплом от камина.

При свете огня Магда видела, что руки отца стали мертвенно-белыми, как у этого… этой твари. Кисти напоминали обрубки с жесткой грубой кожей и кривыми ногтями. На подушечке каждого пальца виднелись следы гангрены. Неужели это руки отца? Магда помнила, какими изящными они были, живыми, с длинными ловкими пальцами. Руки ученого. Руки музыканта. Казалось, они жили своей жизнью. А теперь превратились в мумифицированную карикатуру.

Согревать руки надо было постепенно. Дома на этот случай у нее всегда был припасен горшок с горячей водой. Резкое падение температуры вызывало у отца спазм кровеносных сосудов в пальцах. Доктора называли это феноменом Рейно. А поскольку действие никотина было таким же, старику пришлось отказаться от любимых сигар. Если же ткани были слишком долго лишены кислорода, если приступы учащались, начиналась гангрена. До сих пор отцу везло: очаги поражения были незначительными, и с гангреной врачи справлялись. Но так не могло продолжаться вечно.

Она наблюдала, как отец, протянув руки к огню, вращает кистями медленно, насколько позволяют больные суставы. Сейчас отец ничего не чувствует — настолько сильно руки замерзли и одеревенели. Но как только восстановится кровообращение, он ощутит нестерпимую боль, как от ожогов.

— Посмотри, что они с тобой сделали! — гневно вскричала Магда, глядя, как пальцы отца постепенно из белых становятся синими.

Отец вопросительно глянул на нее.

— Бывало и хуже.

— Знаю! Но этого не должно было быть вовсе! Что они пытаются с нами сделать?

— Они?

— Нацисты! Они играют с нами! Экспериментируют над нами! Я не знаю, что здесь произошло на самом деле… Все выглядело весьма реалистично, хотя казалось нереальным. Не могло быть реальным! Они загипнотизировали нас, одурманили наркотиками, играли со светом…

— Все это было на самом деле, Магда, — мягко возразил отец с некоторым изумлением, поскольку не сомневался в том, что в глубине души Магда и сама в это верила, только не хотела признаться. — Все это так же реально, как запрещенные книги. Я знаю…

Он скрипнул зубами — кровообращение восстановилось, и пальцы стали пунцовыми. Изголодавшиеся по кислороду ткани теперь наказывали отца страшной болью, выбрасывая скопившиеся в них токсины. Магде казалось, что она тоже ощущает эту дикую боль, настолько часто ей приходилось видеть отца в таком состоянии.

Когда боль немного утихла, профессор снова заговорил, с придыханием, словно выбрасывая слова:

— Я говорил с ним на старославянском… сказал, что мы не враги… сказал, чтобы он нас оставил в покое… и он ушел.

Он поморщился от боли, затем пристально посмотрел на Магду. Голос его звучал тихо и хрипло:

— Это он, Магда! Я знаю! Это он!

Магда не ответила. Она тоже знала.

Глава 15

Замок

Среда, 30 апреля

06 ч 22 мин

Капитан Ворманн решил бодрствовать всю ночь напролет, но не выдержал. Он сел к окну, выходящему на двор, с «люгером» на коленях, хотя очень сомневался, что девятимиллиметровый парабеллум поможет при встрече с тем существом, которое обитало в замке. Однако бессонные ночи, компенсированные лишь кратким дневным сном, подточили силы, и он уснул.

Внезапно капитан проснулся, как от толчка, и не сразу сообразил, где находится. На мгновение ему показалось, что он в Ратенау и сейчас Хельга внизу готовит на кухне яичницу с колбасой, а мальчики уже давно встали и пошли доить коров. Но это был всего лишь сон.

Увидев, что небо светлеет, Ворманн вскочил со стула. Очередная ночь миновала, а он жив. Он пережил еще одну ночь. Однако радость была недолгой. Значит, умер кто-то другой. Где-то на территории замка лежит окровавленный труп, и теперь остается лишь его найти.

Засунув «люгер» в кобуру, он вышел из комнаты. Все тихо. Ворманн сбежал вниз по лестнице, потирая на бегу глаза и похлопывая себя по пухлым щекам, чтобы окончательно проснуться. Едва он спустился на первый этаж, как открылась дверь в комнату, где находились евреи, и в коридор вышла девушка.

Капитана она не замечала. С озабоченным лицом она несла куда-то металлический горшок. В глубокой задумчивости прошла мимо капитана во двор и свернула к подвалу. Ворманн сперва насторожился, но тут же сообразил, что в подвале стоят цистерны со свежей водой и девушка, уже бывавшая здесь не раз, это знает.

Ворманн вышел во двор и стал наблюдать за ней. Было что-то эфемерное в этом зрелище: девушка, освещенная солнцем, идет по вымощенному булыжником двору, окруженному мрачными серыми стенами, со множеством металлических крестов, а над ее свежими следами клубится легкий туман. Похоже на сон… Интересно, а ведь под всеми ее одеждами скрыта неплохая фигурка… Изящная и естественная походка с плавно покачивающимися бедрами ему тоже понравилась. И мордашка вполне симпатичная, особенно хороши громадные карие глаза… Если бы она сняла косынку и распустила волосы, то была бы просто красавицей.

В другое время и при других обстоятельствах ей пришлось бы туго в подобном окружении — пять взводов солдат, изголодавшихся по женскому телу. Но им сейчас не до нее: они боятся темноты и смерти.

Ворманн собрался было пойти за девушкой следом, чтобы убедиться, что ей действительно ничего не нужно, кроме свежей воды, но увидел, что к нему мчится сержант Остер.

— Капитан, капитан!

Ворманн вздохнул и приготовился выслушать новости.

— Ну, кого на сей раз мы потеряли?

— Никого! — Сержант помахал списком личного состава. — Я поименно проверил — все живы-здоровы!

Ворманн не спешил радоваться — он уже обжегся на этом недавно, но в душе у него все же затеплилась надежда.

— Вы уверены? Это точно?

— Так точно! Я проверил всех, кроме господина майора. И евреев.

Ворманн невольно взглянул на окно Кэмпффера. Неужели?..

— Я решил проверить офицеров в конце, — извиняющимся тоном пояснил Остер.

Ворманн кивнул. Он почти не слушал сержанта. Неужели? Неужели жертвой этой ночи стал Эрих Кэмпффер? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Ворманн никогда не думал, что способен так возненавидеть другое человеческое существо, как он возненавидел Кэмпффера за последние два с половиной дня.

Со смутным чувством тревожного ожидания Ворманн неохотно двинулся к резиденции эсэсовца. Если Кэмпффер действительно мертв, мир станет лучше и чище. А он, Ворманн, как старший по чину после Кэмпффера, уже к полудню уведет отсюда своих людей. Эсэсовцы могут либо идти с ним, либо оставаться здесь и умирать, дожидаясь прибытия нового офицера СС. Но он ни секунды не сомневался, что они тоже охотно уедут.

Если же, паче чаяния, Кэмпффер остался жив, то и это обстоятельство имеет свою положительную сторону: впервые с момента их приезда сюда это будет ночь без смертей. Отлично! Сей факт сильно поднимет моральный дух людей. И возможно, появится крошечная надежда покончить с этим нависшим над ними проклятием.

Ворманн шел через двор, сержант топал следом за ним.

— Вы считаете, это евреи сделали? — спросил Остер.

— Что сделали? — нахмурился Ворманн.

— Ну, что этой ночью никто не умер…

Ворманн остановился и уставился в стену между головой Остера и окном Кэмпффера. Похоже, Остер не сомневался, что штурмбаннфюрер жив.

— Что вы говорите, сержант? Каким образом они могли это сделать?

Остер моргнул.

— Не знаю… Но люди в это верят… Во всяком случае, мои, то есть, я хотел сказать, наши солдаты в это верят. Ведь, в конце концов, до их появления здесь мы каждую ночь теряли кого-то. Может быть, они что-то нашли в тех книгах, которые мы откопали?

— Может быть. — Ворманн открыл дверь в задней секции замка и взбежал на второй этаж.

Интригующе, но маловероятно. Старый еврей с дочкой вряд ли могли так быстро что-нибудь обнаружить. Старый еврей… Похоже, я начинаю излагать, как Кэмпффер, подумал Ворманн. Вот ужас!

Подходя к комнате Кэмпффера, Ворманн дышал как паровоз. «Слишком много ем и мало двигаюсь», — вновь повторил про себя капитан. Он было потянулся к ручке, как дверь распахнулась и на пороге возник Кэмпффер собственной персоной.

— А, Клаус! — произнес он с притворной радостью. — Мне послышалось, что сюда кто-то идет.

Кэмпффер поправил черную офицерскую портупею на груди и кобуру на бедре. Убедившись, что все в ажуре, он вышел в коридор.

— Как приятно видеть тебя в добром здравии, — сказал Ворманн.

Кэмпффер, пораженный столь явной ложью, остро глянул на капитана, потом на Остера.

— Ну, сержант, кто на этот раз?

— Простите, не понял, господин майор?

— Погиб! Кто погиб этой ночью? Кто-нибудь из моих или из ваших? Я хочу, чтобы еврея с дочкой повели к трупу и чтобы они…

— Извините, господин майор, но этой ночью никто не погиб.

Брови Кэмпффера изумленно взлетели вверх, и он повернулся к Ворманну.

— Никто? Это правда?

— Раз сержант говорит, значит, правда.

— Выходит, нам удалось! — Кэмпффер стукнул кулаком по ладони, его распирало от гордости, при этом он стал выше на целый дюйм. — Нам удалось!

— Нам? Не будете ли, дорогой майор, столь любезны объяснить — что именно «нам» удалось?

— Как! Ночь прошла, и никто не погиб! Я же говорил — если мы продержимся, нам удастся одолеть эту тварь!

— Допустим, мы продержались. — Ворманн тщательно подбирал слова. — Но не скажете ли, каким образом? Точнее, что именно защитило нас? Я должен знать точно, и тогда, отдавая приказы, смогу обеспечить повторение этого чуда будущей ночью.

Весь восторг и самолюбование Кэмпффера испарились так же внезапно, как и возникли.

— Пошли навестим этого жида, — буркнул он и, оттолкнув Остера и Ворманна, быстро направился к лестнице.

— Я думал, вы сразу сообразите, — заметил Ворманн, неторопливо следуя за эсэсовцем.

Едва они спустились во двор, как Ворманн услышал женский крик, доносящийся из подвала. Слов разобрать он не мог, но было ясно, что девушка зовет на помощь. Крик стал пронзительней и громче. В нем звучали страх и гнев.

Ворманн кинулся ко входу в подвал. Там, внизу, он увидел дочь профессора — Ворманн вспомнил, что ее зовут Магда, — зажатую в угол между лестницей и стеной. Ее одежда была спущена с плеча, обнажая белую круглую грудь, которую тискал эсэсовец, в то время как девушка яростно колотила его ногами и кулаками, пытаясь вырваться.

На мгновение оторопев при виде этой сцены, Ворманн в следующий миг уже слетел вниз по ступенькам. Солдат, поглощенный своим занятием, даже не услышал его приближения. Стиснув зубы, Ворманн изо всех сил двинул эсэсовца ногой в бок. Это было приятно — дать пинка одному из этих подонков. Но этим Ворманн и ограничился, хотя и с большим трудом.

Эсэсовец взвыл от боли и развернулся, готовый дать сдачи. Но, даже увидев, что перед ним офицер, все еще колебался — связываться с ним или нет.

Ворманну на какой-то момент даже захотелось, чтобы солдат полез в драку, он уже готов был выхватить свой «люгер». Капитан никогда бы не подумал прежде, что сможет застрелить немецкого солдата, но что-то побуждало капитана сделать это, выместить на нем всю свою злость за то, что нацисты сделали с фатерландом, с армией и карьерой самого Ворманна.

Солдат опомнился и замер по стойке «смирно». Ворманн почувствовал, как уходит охватившее его напряжение.

Что с ним творится? Прежде ненависть была ему чужда. Он убивал людей в сражениях, на расстоянии и в рукопашной, но без ненависти. Это было непривычное, выбивающее из колеи чувство, как будто в доме поселился нежеланный гость, от которого никак нельзя избавиться.

Пока солдат приводил в порядок форму, Ворманн смотрел на девушку. Магда уже оправила на себе одежду и поднялась на ноги. Вдруг она шагнула к эсэсовцу и отвесила ему такую оплеуху, что у того мотнулась голова. От неожиданности солдат отступил, споткнулся о ступеньку и не упал лишь потому, что уперся рукой о стену.

Магда сказала что-то по-румынски, причем выражение ее лица и интонация не оставляли сомнений в смысле сказанного. Гордо подняв голову, она прошествовала мимо Ворманна, прихватив по дороге горшок с водой.

Ворманну потребовалась вся его прусская сдержанность, чтобы не зааплодировать. Вместо этого он повернулся к солдату, который разрывался между необходимостью стоять «смирно» в присутствии офицера и желанием разобраться с девушкой.

Девушкой… Почему он называет ее девушкой? Она лет на двенадцать моложе его самого и лет на десять, как минимум, старше сына, Курта, а его он считает взрослым мужчиной. Возможно, из-за того, что в ней есть какая-то нетронутая свежесть, невинность. Что-то, что просто необходимо сохранить как драгоценность. Защитить.

— Ваше имя, рядовой?

— Рядовой Лееб, спецподразделение, господин капитан.

— Для вас в порядке вещей — насиловать женщин, будучи в карауле?

Ответа не последовало.

— То, что я сейчас наблюдал, входит в ваши обязанности здесь, в подвале?

— Она всего лишь еврейка, господин капитан.

Он произнес это таким тоном, словно считал, что сам по себе этот факт позволял ему сделать с девушкой все, что угодно.

— Вы не ответили на вопрос, рядовой! — Ярость Ворманна подходила к точке кипения. — Является ли изнасилование вашей служебной обязанностью?

— Никак нет! — На сей раз ответ прозвучал лаконично, хоть и с вызовом.

Ворманн приблизился к солдату и сдернул автомат с его плеча.

— Вы будете наказаны, рядовой…

— Но я…

Ворманн отметил, что солдат обращается не к нему, а к кому-то, стоящему позади него. Не было необходимости оборачиваться, Ворманн и так знал, кто это, и, не прерываясь, закончил:

— …за то, что оставили свой пост. Сержант Остер назначит вам дисциплинарное наказание… — Ворманн сделал паузу, поглядев в глаза стоявшего наверху Кэмпффера. — Если, конечно, у господина майора нет для вас какого-нибудь особого наказания.

В принципе, Кэмпффер был вправе вмешаться, поскольку каждая группа солдат подчинялась своему командиру и Кэмпффер находился здесь по распоряжению командования. К тому же формально он был старшим по званию. Но в данной ситуации майор ничего поделать не мог. Отпустить рядового Лееба безнаказанным означало простить солдату, что он оставил без приказа пост. Ни один офицер не мог допустить подобного. Кэмпффер оказался в ловушке. Ворманн все прекрасно понимал и собирался извлечь из этого максимальную выгоду.

— Заберите его, сержант, — строго сказал майор. — Я разберусь с ним позже.

Ворманн передал «шмайссер» Остеру, который повел сникшего эсэсовца вверх по лестнице.

— На будущее, — злобно прошипел Кэмпффер, когда сержант с солдатом отошли за пределы слышимости, — я запрещаю вам читать мораль и отдавать приказы моим подчиненным! Они находятся в моем распоряжении, а не в вашем!

Ворманн медленно поднялся наверх. Подойдя вплотную к майору, он яростно бросил ему прямо в лицо:

— Тогда потрудитесь держать своих вонючих псов на цепи!

Майор побледнел при виде такой вспышки нескрываемой ненависти.

— Слушайте, господин офицер СС, — продолжал Ворманн, выплескивая всю свою злость и отвращение, — и слушайте внимательно. Я уж и не знаю, как сказать, чтобы до вас наконец дошло. К разумным словам у вас прямо-таки железный иммунитет. Поэтому на сей раз я попытаюсь обратиться к вашему инстинкту самосохранения — а нам с вами известно, насколько сильно он у вас развит. Вдумайтесь: этой ночью никто не погиб. А единственное отличие этой ночи от всех предыдущих в том, что в замке появились эти двое евреев из Бухареста. Здесь должна быть взаимосвязь. В любом случае, хотя бы потому, что появился шанс, что они смогут найти объяснение происходящим здесь убийствам и способ прекратить их, вы должны держать своих скотов подальше от них!

Чувствуя, что может не совладать с собой и дать Кэмпфферу пинка для ускорения мыслительного процесса, если немедленно не уйдет, Ворманн, не дожидаясь ответа, повернулся и пошел к сторожевой башне. Пройдя несколько шагов, он услышал, что Кэмпффер медленно бредет следом. Капитан подошел к комнате на первом этаже, постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. Вежливость, конечно, хорошо, но он собирался поддерживать непререкаемость авторитета своей власти в глазах этих двух гражданских.

Профессор едва удостоил взглядом вошедших офицеров. Он сидел в своей коляске перед столом, заваленным книгами, и потягивал воду из оловянной кружки. Складывалось впечатление, что он не двигался с места и всю ночь просидел в той же позе, в какой его оставили вчера вечером. Ворманн подумал, а двигался ли за ночь старик вообще. Капитан взглянул на кипу книг и отвел глаза. Он вспомнил прочитанный им вчера отрывок в одной из них… о подготовке к жертвоприношению какому-то божеству, чье имя состояло из непроизносимого сочетания согласных. Его передернуло от воспоминания о том, что должно было быть принесено в жертву и как эту жертву подготавливали. Как можно спокойно читать такие вещи — и чтобы при этом не выворачивало наизнанку…

Он оглядел комнату. Девушки видно не было. Вероятно, она сидела в соседней комнате. Помещение казалось меньше, чем двумя этажами выше, где жил он сам. Возможно, из-за сваленных книг и багажа…

— Хотелось бы знать, будет ли повторяться сегодняшний инцидент постоянно, как только мы попытаемся раздобыть питьевой воды? — холодно поинтересовался старик. Лицо его походило на восковую маску. — Будут ли ваши солдаты нападать на мою дочь каждый раз, когда ей понадобится выйти из комнаты?

— Мы с этим уже разобрались, — быстро ответил Ворманн. — Солдат будет наказан. — Он выразительно посмотрел на Кэмпффера, вышагивающего в противоположном конце комнаты. — Могу вас уверить, подобное впредь не повторится.

— Надеюсь, — сказал Куза. — В этих книгах довольно трудно найти что-либо и в более благоприятных условиях. Но работать под угрозой физической расправы… разум восстает и отказывается.

— Лучше пусть не отказывается, жид! — рявкнул Кэмпффер. — Лучше пусть повинуется!

— Мне трудно сосредоточиться, если я вынужден все время опасаться за дочь. По-моему, это вполне понятно.

Ворманн чувствовал, что профессор явно чего-то хочет, причем от него, но никак не мог понять, чего именно.

— Боюсь, с этим ничего не поделаешь, — сочувственно сказал он старику. — Ваша дочь — единственная женщина на военной базе. Мне подобное положение вещей нравится не больше, чем вам. Женщине здесь не место. Хотя… — Ему вдруг пришла в голову отличная мысль, и он повернулся к Кэмпфферу. — Мы можем поселить ее в корчме. Она возьмет с собой пару книг, изучит, а потом обсудит с профессором.

— Исключено! — отрезал Кэмпффер. — Она останется здесь, под нашим присмотром.

Он подошел к сидевшему у стола Кузе.

— А теперь говори, что тебе удалось выудить в этих книгах, отчего прошлую ночь все остались в живых?

— Не понимаю вас…

— Нынче ночью никто не погиб, — пояснил Ворманн.

Ему хотелось увидеть реакцию старика, но на его высохшем, почти мумифицированном лице невозможно было что-либо прочесть. Хотя Ворманну показалось, что веки профессора слегка дрогнули, будто от удивления.

— Магда! — крикнул старик. — Иди сюда!

Дверь в заднюю комнату распахнулась, и девушка вышла. Она уже успела переодеться и как будто пришла в себя после приключения в подвале, но Ворманн заметил, что руки у нее все еще дрожат.

— Да, папа?

— Этой ночью никто не умер! — воскликнул профессор. — Должно быть, сработало одно из заклинаний!

— Значит, все живы? — В глазах девушки мелькнула растерянность, но было в них и что-то другое — мимолетное выражение ужаса при воспоминании о прошлой ночи. Но тут она встретилась взглядом с отцом, заметила его легкий кивок и, видимо, поняла, что он имел в виду. — Чудесно! Интересно, какое именно заклинание сработало?

— Заклинание? — Еще в прошлый понедельник Ворманн лишь посмеялся бы над подобной чепухой.

Все это смахивало на чародейство и черную магию. Но теперь капитан был готов поверить во что угодно, лишь бы и на следующее утро все остались живы. Во что угодно…

— Дай мне посмотреть это заклинание, — потребовал Кэмпффер с загоревшимися глазами.

— Пожалуйста. — Куза протянул ему увесистый том. — Это «О таинственных червях» Людвига Принна. На латинском. — Профессор глянул на эсэсовца. — Вы знаете латынь, майор?

В ответ Кэмпффер лишь скрипнул зубами.

— Стыдно, — сказал старик. — Ну что ж, тогда я вам переведу…

— А ведь ты мне врешь, жид, верно? — Голос Кэмпффера звучал подозрительно мягко.

Но Кузу было не так уж легко напугать, и Ворманн восхитился его мужеством.

— Ответ лежит здесь! — воскликнул профессор, указывая на книги. — Прошлой ночью вы могли убедиться в этом. Я пока не знаю, что за существо обитает в замке, но через некоторое время выясню это, конечно, если мне дадут спокойно работать и не будут мешать. А теперь всего хорошего, господа!

Он поправил очки и решительно придвинул к себе очередной том. Ворманн ухмыльнулся про себя, глядя, как Кэмпффер бесится от бессилия, и, прежде чем тот успел ляпнуть очередную глупость, быстро заговорил:

— Полагаю, сейчас самое лучшее оставить профессора в покое и предоставить ему возможность заняться тем, ради чего он, собственно, сюда и приехал. Не так ли, майор?

Кэмпффер в ярости заложил руки за спину и молча вышел. Ворманн внимательно посмотрел на профессора, затем на его дочь. Они явно что-то скрывают, эти двое. Что-то, касающееся самого замка либо этой смертоносной твари, бродящей ночами по коридорам. Точно Ворманн определить не мог. Да и на данный момент это не имело значения. До тех пор пока его люди живы, пусть тешатся на здоровье своим секретом. Он не очень-то интересовал Ворманна. Но если убийства возобновятся, он потребует полного отчета.

Профессор Куза отложил книгу, как только за капитаном закрылась дверь, и начал растирать пальцы один за другим.

По утрам ему было особенно плохо. Но больше всего болели руки. Каждая косточка, каждый сустав хрустели и ныли, протестуя при малейшем движении. И не только руки, но все суставы вообще. Подъем с кровати и посадка в инвалидное кресло каждый раз стоили ему нестерпимой боли в пояснице, коленях, локтях, плечах и запястьях. И только к полудню, после приема двух доз аспирина и при наличии кодеина, боль становилась более-менее терпимой. Иногда старику казалось, что в теле его не осталось плоти и крови и теперь оно словно механическая игрушка, забытая под дождем и безнадежно заржавевшая.

Вечно пересохший рот также доставлял массу неприятностей. Врачи сказали, что «для больных склеродермой характерно значительное сокращение секреции слюнных желез». Они говорили об этом спокойным деловым тоном, но жить с языком, больше похожим на кусок гипса, совсем невесело. И профессор вынужден был часто пить воду, иначе голос его скрипел, как песок под ногами.

Но каждый глоток тоже был сущей мукой. Вода с трудом проходила в глотку. А о пище и говорить не приходится. Приходилось пережевывать каждый кусок до боли в челюстях, чтобы он благополучно добрался до желудка, не застряв по дороге.

Не жизнь, а каторга. Кузе зачастую приходила мысль покончить со всем этим, но таких попыток он ни разу не предпринял. То ли потому, что не хватало мужества, то ли, наоборот, хватало мужества жить на предложенных условиях. Он и сам толком не мог понять.

— С тобой все в порядке, папа?

Профессор посмотрел на дочь. Она стояла возле камина, скрестив руки и вся дрожа. Но не от холода. Он понимал, что ночной визит для нее не прошел бесследно и она практически не спала. Впрочем, он тоже. А потом еще этот эсэсовец, который напал на нее в нескольких шагах от их комнаты.

Дикари! Чего бы он не отдал, чтобы увидеть их всех мертвыми — не только этих, в замке, но каждого вонючего нациста, покинувшего пределы своей страны! Да и в самой Германии тоже! Так хотелось найти способ уничтожить их всех до того, как они уничтожат его. Но что он мог? Старый ученый-калека, с виду глубокий старик, не способный даже защитить собственную дочь, что мог он сделать?

Ничего. Ему хотелось кричать, ломать, рушить стены подобно Самсону. А еще ему хотелось плакать. В последнее время он часто плакал, несмотря на то что не было слез. Мужчине не к лицу плакать. Но какой он теперь мужчина!

— Со мной все в порядке, Магда. Не хуже и не лучше — как обычно. А вот за тебя я волнуюсь. Тебе здесь не место. Любой женщине здесь не место.

Она вздохнула:

— Знаю. Но мы не можем отсюда уйти без их разрешения.

— Ты всегда была преданной дочкой, — проникновенным тоном сказал профессор.

Магда действительно была любящей и преданной дочерью. Сильный характер не мешал ей повиноваться воле отца. Он не знал, чем заслужил такую прекрасную дочь.

— Я имел в виду не нас, а только тебя. Я хочу, чтобы с наступлением темноты ты покинула замок.

— Я плохой скалолаз, папа, — слабо улыбнулась Магда. — И мне как-то не хочется соблазнять часового у ворот. К тому же я не знаю, как это делается.

— Выход отсюда прямо у нас под ногами. Помнишь?

Магда широко раскрыла глаза:

— Ой, совсем забыла об этом!

— Как ты могла? Ведь это твоя находка.

Это случилось во время их последнего приезда в замок. Профессор тогда еще мог передвигаться, правда, не без помощи костылей. Но спускаться вниз он уже был не в состоянии и послал Магду в ров поискать какие-нибудь надписи на камнях кладки или еще что-то, что могло бы навести на след строителей замка. Никаких надписей она не нашла, зато обнаружила большой плоский камень у подножия башни, который начал медленно поворачиваться, когда она на него оперлась. Он ничем не выделялся среди других, но изнутри был на петлях. И при свете солнца девушке удалось разглядеть ступеньки, уходящие вверх.

Несмотря на протесты отца, Магда сумела настоять на своем и исследовать нижнюю часть башни в надежде найти какие-нибудь старые записи. Однако она обнаружила лишь множество крутых ступенек, заканчивающихся тупиком. Но так казалось только на первый взгляд. На самом деле неглубокая ниша в конце тупика находилась как раз в той стене, которая разделяла комнаты, отведенные для них немцами. И в этой стене Магда нашла такой же камень, как внизу, похожий на все остальные, но поворачивающийся внутрь и открывающий ход из большой комнаты. Таким образом, из нижней части башни можно было тайком покинуть замок или проникнуть в него.

Тогда Куза не обратил особого внимания на эту лестницу — в любом замке есть потайные ходы. Но теперь это был путь к свободе для Магды.

— Ты уйдешь через этот ход, как только стемнеет. Из ущелья направишься на восток. Доберешься до Дуная, по нему — до Черного моря, а оттуда — в Турцию или…

— Без тебя?

— Разумеется!

— Забудь об этом, папа! Я останусь с тобой.

— Магда, я, как отец, приказываю тебе, и ты должна повиноваться!

— И не думай! Я не брошу тебя. Я себе этого потом никогда не прощу! Как ты не понимаешь!

Профессор был глубоко тронут ее словами, но не подал виду. Было ясно, что командирский тон на этот раз не поможет. И тогда он решил сменить его на умоляющий. За многие годы он научился подбирать к сердцу дочери ключи. Тем или иным способом, не мытьем, так катаньем, он всегда добивался своего. Иногда он презирал себя за то, что так беззастенчиво ломает ей жизнь, но она была его дочерью, а он — ее отцом. И он нуждался в ней. И вот теперь, когда ей необходимо освободиться от него и спастись самой, она отказывается.

— Пожалуйста, Магда. Сделай последнее одолжение умирающему старику, который сможет с улыбкой сойти в могилу, зная, что ты в безопасности и нацисты тебя не найдут.

— А я, значит, должна жить с сознанием того, что бросила тебя одного им на растерзание? Ни за что!

— Пожалуйста, послушай меня! Возьми с собой книгу «Аль Азиф». Она громоздкая, я знаю, но, по всей вероятности, это единственный уцелевший экземпляр. В любой стране мира тебе дадут за нее большие деньги, и ты сможешь безбедно прожить всю жизнь.

— Нет, папа!

Такого решительного тона профессор не слышал из уст дочери никогда.

Магда повернулась и вышла в другую комнату, прикрыв за собой дверь.

«Уж слишком хорошо я ее воспитал, — думал профессор. — Настолько сильно сумел привязать к себе, что теперь мне не оттолкнуть ее даже ради ее же собственного блага. Не поэтому ли она так и не вышла замуж? Из-за меня…»

Куза потер глаза руками в матерчатых перчатках, вспоминая прошедшие годы. Магда рано стала предметом мужского внимания. Что-то в ней привлекало самых разных мужчин, причем каждого что-то свое. Ни один не оставался равнодушным… Она давным-давно вышла бы замуж и имела кучу детей, а он — внуков, если бы одиннадцать лет назад внезапно не умерла ее мать. Магда, которой тогда исполнилось только двадцать, как-то сразу изменилась, став для него компаньонкой, секретарем, помощником, а потом и сиделкой. Мужчины вскоре почувствовали ее отчужденность. Магда воздвигала вокруг себя стену, сквозь которую мог пробиться только Куза. Для прочих девушка оставалась недоступной.

Однако сейчас пришло время думать о другом. Магду ждет весьма короткое будущее, если она не уберется из замка. И еще этот ночной визит. Куза был уверен, что страшное существо явится снова, и хотел избавить Магду от этого кошмара. Леденящий душу страх охватывал профессора, стоило ему вспомнить взгляд этого существа. Плотоядный. Алчущий… Пусть Магда уйдет отсюда как можно дальше.

Но больше всего профессор хотел остаться один на один с загадочным существом. Надо прожить не одну жизнь, чтобы дождаться такого. Встретиться лицом к лицу с мифом, существом, которым на протяжении столетий пугали детей! Да и взрослых тоже! Документально подтвердить его существование! Он должен заставить это существо говорить. Должен выяснить, в каких легендах есть правда, а в каких — нет!

При одной лишь мысли о предстоящей встрече сердце начинало бешено колотиться. Как ни странно, Куза не испытывал особого страха перед этим существом. Он знал его язык и даже смог объясниться с ним прошлой ночью. Существо исчезло, не причинив им вреда. Профессор чувствовал, что они могут найти точки соприкосновения, могут общаться. Конечно, он не собирался причинять этому существу вред или мешать ему убивать нацистов.

Профессор посмотрел на заваленный книгами стол. Ничего, что представляло бы угрозу для ночного посетителя, в старых записях нет, профессор в этом уверен. А запрету книги подверглись лишь потому, что вызывали отвращение. Но в игре, затеянной им с двумя враждующими между собой немецкими офицерами, они могли сослужить хорошую службу. Он останется в замке до тех пор, пока не узнает все, что можно, о таинственном существе. А потом пусть немцы делают с ним, профессором, что хотят.

Но Магда… Пока Магда не будет в безопасности, он не сможет думать ни о чем другом. Добровольно она не уйдет… ну а если ее просто выставят? Для этого, кажется, можно использовать капитана Ворманна. Ему, похоже, тоже не по душе присутствие женщины в военном гарнизоне. Да, и если его каким-то образом спровоцировать…

Куза презирал себя за свои намерения, но выбора не было.

— Магда! — позвал он. — Магда!

Она приоткрыла дверь:

— Надеюсь, ты не собираешься снова уговаривать меня уйти из замка, потому что…

— Нет, не из замка, а всего лишь из комнаты. Я голоден, а немцы сказали, что будут кормить нас со своей кухни.

— Они принесли нам поесть?

— Нет. И вряд ли принесут. Тебе придется сходить самой.

Магда ушам своим не поверила.

— Идти через двор?! Ты хочешь, чтобы я вышла отсюда после того, что случилось утром?

— Я уверен, ничего подобного больше не произойдет. — Ему было противно лгать ей, но иного пути не было. — Офицеры предупредили своих солдат. И к тому же это не темная подвальная лестница. Ты будешь на открытом месте.

— Но они так смотрят на меня…

— Все равно нужно поесть.

Наступила пауза. Дочь молча смотрела на него, затем кивнула:

— Да, конечно.

Она застегнула кофту на все пуговицы и, не говоря ни слова, вышла из комнаты.

Куза ощутил комок в горле, когда за ней закрылась дверь. Она такая храбрая и верит ему… А он ее предал. И в то же время спас. Есть ему не хотелось, но он умышленно послал ее за едой, зная, что может произойти.

Глава 16

Дельта Дуная, Восточная Румыния

Среда, 30 апреля

10 ч 35 мин

Снова на горизонте показалась земля.

Бесконечные шестнадцать часов, когда каждый час казался вечностью, подходили к концу. Рыжий стоял на носу потрепанного бурей суденышка и смотрел в сторону берега. Они спокойно прошли по Черному морю, лодка двигалась на хорошей скорости, но недостаточно быстро для того, кто спешил к своей цели. Хорошо еще, что встретившиеся им два патрульных катера — один русский, другой румынский — не остановили их. Проверка могла обернуться для рыжего катастрофой.

Прямо по носу лежала дельта Дуная, который множеством протоков вливался здесь в Черное море. Болотистый и заросший зеленью берег был усыпан бесчисленными бухточками. Высадиться здесь несложно, а вот пройти через трясину до берега, возможно, проблема. И времени совсем нет!

Придется искать другой путь.

Рыжий оглянулся на старого турка, сидевшего у руля, затем стал снова смотреть в сторону дельты. Плоскодонка имела высокую посадку и могла легко пройти дальше по реке — ей вполне хватило бы четырех футов глубины. Значит, на ней можно пройти по одному из протоков вверх к основному руслу, а оттуда подняться выше, скажем, до плеса восточней Галаца. Придется, конечно, идти против течения, но все равно это значительно быстрей, чем тащиться пешком несколько миль через трясину.

Он сунул руку в пояс с деньгами и достал две золотые мексиканские монеты по пятьдесят песо. Обе они весили около двух с половиной золотых унций. Опять повернувшись к старику, рыжий показал ему монеты и сказал по-турецки:

— Кямиль! Получишь еще две монеты, если подбросишь меня вверх по течению!

Рыбак молча уставился на монеты, закусив нижнюю губу. Он получил от своего пассажира уже столько золота, что стал самым богатым человеком в деревне. На какое-то время, во всяком случае. Но ничто не вечно, и скоро ему снова придется выйти в море и забрасывать сети. Так что две монеты совсем не лишние. Кто знает, сколько еще дней потребуется провести в море, сколько новых шрамов появится на руках, насколько сильней заболит спина и сколько пота придется пролить, разгружая улов на консервном заводе, чтобы заработать такие деньги.

Рыжий спокойно наблюдал, как Кямиль взвешивал в уме все «за» и «против», и в свою очередь обдумывал возможные опасности этого мероприятия. Придется идти днем, вблизи от берега из-за узости фарватера на большей части пути, плыть в румынских водах на турецкой лодке.

Чистое безумие. Если даже им каким-то чудом удастся добраться до Галаца, вряд ли Кямилю так же повезет на обратном пути. Его обязательно поймают, лодку конфискуют, а самого отправят за решетку. Для рыжеволосого риск невелик. Если их и поймают и доставят в порт, он найдет способ сбежать и продолжить свой путь. Но вот Кямиль в лучшем случае потеряет лодку. А возможно, и жизнь.

Игра не стоит свеч. К тому же это просто нечестно по отношению к турку. Рыжий убрал деньги как раз в тот момент, когда Кямиль уже потянулся за ними.

— Пожалуй, не стоит, Кямиль. Лучше высади меня на берег где-нибудь здесь, как мы и договорились.

Старый рыбак кивнул скорей с облегчением, чем с сожалением. Вид золотых чуть было не спровоцировал его свалять дурака.

Лодка повернула к берегу. Рыжий перекинул через плечо веревку, которой был связан узелок с пожитками, и взял под мышку длинный плоский футляр. За фут или два от зарослей тростника и мшистых кочек, песка и грязи, которые служили здесь берегом, Кямиль выключил двигатель, и рыжий, перемахнув через борт, шагнул на сушу.

Сделав несколько шагов, он оглянулся и посмотрел на старого турка. Кямиль помахал рукой и начал потихоньку отчаливать.

— Кямиль! — закричал рыжеволосый. — Лови!

И одну за другой кинул обе золотые монеты рыбаку. Тот ловко поймал их на лету смуглой мозолистой рукой.

Сопровождаемый громкими словами благодарности именем Магомета и всего прочего, что было свято в исламе, рыжий начал пробираться по болоту. Тучи насекомых, ядовитые змеи, бездонные трясины и коварные плывуны ждали его впереди, а за ними — солдаты Железной гвардии. Остановить его они не могли, но отнять драгоценное время — вполне. Но эта опасность была ничтожной по сравнению с тем, что ждало его на перевале Дину.

Глава 17

Замок

Среда, 30 апреля

16 ч 47 мин

Ворманн стоял у окна, наблюдая за солдатами во дворе. Вчера они все были вместе, вперемешку серые и черные, солдаты СС и люди Ворманна. Сегодня же держались порознь, как будто их разделила невидимая линия.

Вчера у них был общий враг, убивающий независимо от цвета мундира. Но этой ночью никого не убили, и ко второй половине дня они уже вели себя как победители, причем каждая сторона приписывала победу себе. Вполне естественное соперничество. Эсэсовцы считали себя элитными войсками, специалистами по особым видам военных действий. Солдаты же регулярной армии полагали, что только они — настоящие воины, и, хотя и побаивались черной формы СС, считали эсэсовцев просто отборными полицейскими.

Началось за завтраком. Все шло спокойно до тех пор, пока во дворе не появилась Магда. Сразу пошла шутливая толкотня, каждый пытался протиснуться к ней, пока она шла, набирая пищу для себя и отца. Никаких инцидентов не произошло, но само ее появление во дворе во время завтрака положило начало разделению солдат на два лагеря. Эсэсовцы считали, что, поскольку она еврейка, они вправе поступать с ней как заблагорассудится. Солдаты же регулярной армии полагали, что такого права не имеет никто. Она была красавицей. Ни старая косынка на голове, ни бесформенное тряпье, в которое она была одета, не могли скрыть ее женственности. Гладкая нежная кожа, тонкая грациозная шея, изгиб губ, огромные лучезарные карие глаза. Она была достойна внимания любого мужчины, и каждый настоящий солдат считал делом чести заполучить ее первым.

Ворманн не сразу понял, но первые трещины в отношениях между двумя группами солдат появились именно в тот момент.

В обед снова началась возня между серыми и черными — и снова в то время, когда девушка проходила между рядами. В возникшей толчее двое даже упали, и Ворманн вынужден был послать сержанта, чтобы срочно навести порядок, пока не завязалась настоящая драка. К этому времени Магда уже взяла еду и ушла.

Вскоре Ворманн снова увидел ее во дворе. На сей раз она искала его. Она сказала, что ее отцу нужен крест или распятие для работы с книгами. Не мог бы капитан одолжить? Он мог — маленький серебряный крестик, снятый с одного из убитых.

Солдаты, свободные от наряда, сидели во дворе, а остальные продолжали разбирать стены в задней части замка. Ворманн напряженно обдумывал, как избежать неприятностей во время ужина. Не лучше ли относить еду старику и дочери прямо в башню? Чем меньше девица будет мелькать во дворе, тем лучше.

Тут его внимание привлек шум прямо у него под окном. Ворманн глянул вниз. Там опять была Магда, которая, чуть поколебавшись, решительно вздернула подбородок и двинулась с ведром к подвалу. Солдаты сначала просто следили за девушкой, затем вскочили и направились к ней, окружив со всех сторон, — их тянуло к Магде, как тянет мотыльков на огонь.

Когда она вышла из подвала с полным ведром, они обступили ее и, отталкивая друг друга, пытались протиснуться поближе, чтобы получше ее рассмотреть. Они окликали ее, вертелись под ногами, мешая пройти к башне. Один из эсэсовцев преградил ей путь, но его тут же оттолкнул армеец, который с нарочитой галантностью выхватил у нее ведро и понес вперед. Обиженный эсэсовец со злости пнул ведро ногой, но выбить не сумел, лишь на ноги армейцу полилась вода.

Черные заржали, а армеец побагровел от злости. Ворманн мгновенно понял, что за этим последует, но предотвратить события с высоты третьего этажа не мог. Капитан успел увидеть, как солдат в сером бьет со всего размаха эсэсовца ведром по голове, а в следующую секунду уже летел вниз по лестнице.

Пробегая первый этаж, он заметил мелькнувший подол юбки перед тем, как дверь в комнату евреев захлопнулась, а выскочив во двор, увидел самое настоящее побоище. Ему пришлось дважды выстрелить в воздух, чтобы привлечь к себе внимание дерущихся. Он пригрозил пристрелить того, кто посмеет нанести еще хоть один удар. Лишь после этого драка прекратилась.

Девушку надо было срочно убирать из замка.

Когда все улеглось, Ворманн, оставив своих людей на сержанта Остера, прямым ходом поспешил на первый этаж к евреям. Пока Кэмпффер разбирался со своими, он хотел, воспользовавшись моментом, поскорей убрать Магду из замка. Главное — успеть выдворить ее за ворота и поместить в корчме прежде, чем Кэмпффер сообразит, в чем дело, а потом он сумеет устроить все так, что Магда останется там.

На сей раз капитан и не подумал постучаться, а сразу вошел и громко позвал:

— Фрейлейн Куза!

Старик все так же сидел у стола, самой же девушки видно не было.

— Что вам от нее нужно? — спросил профессор.

Ворманн не ответил и снова позвал:

— Фрейлейн Куза!

— Да? — взволнованно откликнулась она, выходя из соседней комнаты.

— Быстро собирайтесь. Вы немедленно переходите в корчму. Две минуты на сборы. Не больше!

— Но я не могу бросить отца!

— Две минуты, и вас здесь не будет! С вещами или без!

Ему нужно было оставаться непреклонным, и он надеялся, что у него достаточно решительный вид. На самом деле он испытывал неловкость, разлучая старика с дочерью, — профессор, несомненно, нуждался в уходе, а лучшую сиделку, чем Магда, трудно было найти. Но он в первую очередь должен думать о своих подчиненных, а девушка вызывает ненужные осложнения. Отцу придется остаться в замке, а дочери — перебраться в корчму. Без вариантов.

Ворманн видел, как умоляюще она смотрела на отца, видимо, в надежде, что он вступится за нее. Но старик молчал. Не дождавшись помощи, Магда тяжело вздохнула и направилась в соседнюю комнату.

— У вас полторы минуты, — бросил ей вслед Ворманн.

— Полторы минуты на что? — раздался за спиной у Ворманна голос Кэмпффера.

Чертыхнувшись про себя, Ворманн повернулся к эсэсовцу, готовый дать отпор.

— Вы, как всегда, вовремя, майор, — начал он. — Я как раз велел фрейлейн Куза собрать вещи и отправиться в корчму.

Кэмпффер открыл было рот, но не успел произнести и слова, как раздался исступленный крик профессора:

— Я запрещаю! Я не позволю вам забрать мою дочь!

Глаза Кэмпффера зло сощурились, и он смерил старика презрительным взглядом. Даже Ворманн изумился столь внезапной вспышке гнева у профессора.

— Ты запрещаешь, старый жид? — прохрипел майор, медленно приближаясь к калеке. — Ты запрещаешь? Так вот что я тебе скажу: ты ничего здесь запретить не можешь! Ничего!

Старик покорно склонил голову.

Удовлетворенный результатом разыгранной ярости, Кэмпффер бодро обратился к Ворманну:

— Проследите, чтобы ее немедленно убрали отсюда! От нее одни неприятности!

Слегка ошеломленный и в то же время развеселившийся, Ворманн проводил взглядом Кэмпффера, который удалился столь же внезапно, как и возник. Затем он перевел взгляд на профессора, который уже поднял голову и отнюдь не выглядел покорным.

— Почему вы не возражали до прихода майора? — поинтересовался капитан. — Мне показалось, вы сами хотите, чтобы она покинула замок?

— Может быть. Но я передумал.

— Да, я заметил… Причем сообщили об этом в самой провокационной манере и в самый подходящий момент. Интересно, вы каждым человеком можете так манипулировать?

— Дорогой капитан, — серьезно ответил Куза, — мало кто обращает внимание на калеку. Люди смотрят на тело, искалеченное либо в результате несчастного случая, либо болезнью, и считают, что разум тоже разрушен. Рассуждают примерно так: «Раз он не способен передвигаться, то и соображать не может». Этим и пользуются люди, подобные мне, чтобы заставить других сделать то, чего хотят сами, а те уверены, что действуют по собственной воле. Это не манипулирование — скорее, своеобразный метод убеждения.

Когда Магда появилась в дверях с чемоданом в руке, Ворманн с горечью и в то же время с восхищением сообразил, что им тоже манипулировали — или просто смогли его «убедить», и отдал должное уму профессора. Теперь он точно знал, кто виновник частых походов Магды во двор и в подвал. Впрочем, это открытие его особо не огорчило. Он и сам считал, что женщине в замке не место.

— Я оставлю вас в корчме без охраны, — сообщил он Магде. — Думаю, вы и сами понимаете, что, если вы убежите, вашему отцу от этого лучше не станет. Так что полагаюсь на ваше честное слово и преданность отцу.

Он не стал объяснять, что приставить к ней охрану — значит нажить еще большие неприятности. За этот пост, дающий двойную выгоду — отдаленность от замка и близость к привлекательной женщине, — начнется свара между черными и серыми, и напряженность возрастет. Поэтому у капитана не было иного выхода, как доверять ей.

Отец с дочерью переглянулись.

— Не бойтесь, капитан, — сказала Магда, не сводя глаз с отца. — Я не собираюсь сбежать и бросить его здесь.

Ворманн заметил, как старик гневно сжал кулаки.

— Возьми лучше это. — Куза придвинул к ней книгу, которую называл «Аль Азиф». — Изучишь, а завтра обсудим.

Улыбка Магды была несколько озорной.

— Ты же знаешь, что я не понимаю арабского, папа.

Она взяла со стола том поменьше.

— Пожалуй, возьму лучше эту.

Они снова переглянулись. Эти двое явно мерились силой воли, и Ворманн это хорошо понимал.

Внезапно Магда обошла стол и, нагнувшись, поцеловала отца в щеку. Она погладила его редкие седые волосы, затем выпрямилась и посмотрела Ворманну в глаза.

— Позаботьтесь о моем отце, капитан. Пожалуйста. Кроме него, у меня никого нет.

Прежде чем Ворманн успел подумать, слова сами сорвались у него с языка:

— Не волнуйтесь. Я лично обо всем позабочусь.

И тут же выругался про себя. Он не должен был ничего обещать. Это противоречило его офицерской выучке, его прусскому воспитанию. Но что-то в ее взгляде не позволило ему поступить иначе. У него не было дочери, а если бы была, он хотел бы, чтобы она заботилась о нем так же, как эта девушка о своем отце.

Нет… Не стоит беспокоиться, что она убежит. А вот отец — тот еще хитрец. За ним нужен глаз да глаз. Ворманн решил, что доверять этим двоим нельзя.

Конь мчался во весь опор, нес рыжего по подножиям крутых холмов к юго-восточному входу на перевал Дину. В спешке он даже не заметил, что вокруг все цветет. Чем больше солнце клонилось к закату, тем круче становились холмы по обеим сторонам дороги, которая к тому же сужалась, пока не превратилась в тропку не больше двух футов шириной. Только бы проскочить это ущелье — и он окажется на широком плато перед перевалом. Дальше уже просто, даже в темноте. Эту дорогу он хорошо знал.

Он уже хотел было поздравить себя с тем, что благополучно избежал встречи с многочисленными патрулями, как вдруг налетел на двоих солдат, преградивших ему дорогу с винтовками наперевес и примкнутыми штыками. Осадив коня, рыжий быстро сообразил, что делать, — лишние неприятности ему не нужны, поэтому он решил прикинуться ягненком.

— Куда это ты так торопишься, козопас?

Говорил тот, что постарше, рябой, с густыми усами. Молодой заржал при слове «козопас». Вероятно, в нем было что-то унизительное.

— В свою деревню. Она наверху, через перевал. У меня отец заболел. Пожалуйста, пропустите меня.

— Всему свое время. И докуда ты хочешь доехать?

— До замка.

— Замка? Никогда не слышал. Это где?

Ага, все ясно. Значит, в окрестностях замка боевых действий нет, иначе эти люди знали бы хоть что-то.

— Почему вы меня задержали? — спросил он, прикинувшись испуганным. — Что-нибудь не так?

— Такие, как ты, не задают вопросов Железной гвардии, — нахмурился усатый. — Ну-ка, слазь с коня, чтобы мы могли тебя получше рассмотреть.

Значит, это не простые солдаты, а Железная гвардия. От них отделаться сложней. Рыжий молча спешился и встал возле коня.

— Ты, похоже, нездешний, — хмыкнул усатый. — Покажи-ка документы.

Именно этого рыжий боялся на протяжении всего путешествия.

— У меня их нет при себе, господин, — сказал он извиняющимся тоном очень почтительно. — В спешке забыл их взять, но могу вернуться за ними, если желаете.

Солдаты переглянулись. С человеком без документов не о чем разговаривать — он нарушитель закона, и этим все сказано.

— Значит, никаких документов? — ухмыльнулся усатый, приставив винтовку к груди рыжего и сопровождая каждое слово тычком по ребрам. — Откуда же мы узнаем, кто ты такой есть, а? Может, ты везешь оружие партизанам в горы?

Чтобы не злить усатого, рыжий моргнул и отступил, сделав вид, что ему очень больно.

«Ничего не изменилось, — подумал он. — В любом месте в любое время солдат есть солдат, как бы он ни назывался».

Усатый отступил чуть назад и взял рыжеволосого на мушку.

— Обыщи его! — приказал он напарнику.

Тот перекинул винтовку за спину и начал грубо обыскивать рыжего. Нащупав пояс с деньгами, он замер, ловко расстегнул рубашку и сорвал пояс. Увидев золото, солдаты снова переглянулись.

— Где ты его украл? — рявкнул усатый, сильно ударив рыжеволосого прикладом по ребрам.

— Это мое, — ответил тот. — Здесь все, что у меня есть. Но вы можете забрать его себе, только пропустите меня.

Рыжий говорил правду. Золото ему больше не нужно.

— Уж конечно, заберем, — усмехнулся усатый. — Но сначала посмотрим, что у тебя еще имеется! — Он указал на плоский длинный футляр, притороченный справа к седлу. — Открой-ка вот это! — обратился он к молодому.

Рыжеволосый решил, что с него достаточно. Он не мог позволить им открыть футляр.

— Не трогайте! — приказал он.

Солдаты, услышав явную угрозу в голосе задержанного, изумленно уставились на него. Усатый, злобно поджав губы и шагнув вперед, еще раз с размаху ударил рыжего прикладом.

— Какого…

Все последующие движения рыжего казались хорошо продуманными, но на самом деле действовал он чисто рефлекторно. Не успел удар усатого достичь цели, как рыжий ловко выхватил винтовку у него из рук. Пока усатый тупо смотрел на свои пустые ладони, рыжий ударом приклада сломал ему челюсть. Дальше оставалось перебить ему гортань, а это было уже несложно сделать коротким ударом по открытой шее. Тут он увидел, как молодой патрульный судорожно срывает с плеча винтовку. Сделав резкий выпад, рыжий вогнал штык на всю длину в грудь солдата. Тот слабо охнул и уже мертвый осел на землю.

Рыжеволосый невозмутимо смотрел на дело собственных рук. Усатый был еще жив, но при последнем издыхании. Судорожно выгнув спину, с посиневшим лицом он отчаянно рвал руками горло, тщетно пытаясь вдохнуть хоть каплю воздуха.

Как и раньше, когда он убил Карлоса-контрабандиста, рыжий не испытывал ничего — ни сожаления, ни радости. Он считал, что мир не обеднеет, потеряв двух членов Железной гвардии, и понимал, что, промедли он еще, лежал бы сам на земле, раненый или убитый.

К тому времени, когда рыжий уже подвязал пояс с деньгами себе на талию, усатый перестал хрипеть и неподвижно лежал рядом с напарником. Оттащив трупы и оружие за камни на северном склоне ближайшего холма, рыжий вскочил на коня и помчался во весь опор к замку.

Магда мерила шагами крохотную, освещенную свечами комнатушку, в которой ее поселили в корчме, нервно потирая руки и время от времени останавливаясь у окна и бросая тревожные взгляды в сторону замка. Ночь была темной — с юга надвинулись тучи и закрыли луну.

Темнота пугала ее. Темнота и одиночество. Она уже забыла, когда в последний раз оставалась ночью одна. Здесь она была совсем беспомощна и беззащитна. Конечно, немного утешало, что в корчме была еще одна женщина — Лидия, жена Юлиу, но вряд ли от нее будет какой-нибудь прок, если тварь, обитавшая в замке, перейдет ров и появится здесь.

Из окна открывался прекрасный вид на замок — это была единственная комната с окном на север. Именно поэтому Магда в ней и поселилась. Никаких трудностей не возникло — кроме нее постояльцев не было.

Юлиу вел себя весьма любезно, даже заискивающе, чем слегка удивил девушку. Конечно, он и раньше был предупредителен с гостями, но не до такой степени. Он перед Магдой буквально стелился.

С того места, где стояла Магда, было хорошо видно освещенное окно на первом этаже башни, где находился отец. Никакого движения там она не заметила, значит, отец оставался один. Сперва девушка рассердилась, сообразив, каким образом он заставил ее покинуть замок, но со временем обида улеглась и уступила место беспокойству. Как же он будет там без нее?

Она повернулась и, прислонившись к подоконнику, осмотрела оштукатуренные стены. Комнатка была крошечной — узенький шкафчик, тумбочка с зеркалом, табурет на трех ножках и широкая, слишком мягкая кровать. На ней сейчас лежала мандолина — с момента своего переезда Магда так к ней больше и не прикоснулась. Книга, «Культ Гули», лежала в нижнем ящике тумбочки нераскрытая. Магда и не собиралась ее читать — взяла ее лишь для отвода глаз.

Нужно пойти прогуляться. Она задула две свечи, оставив гореть одну — не хотелось возвращаться в темную комнату. После прошлой ночи она теперь, пожалуй, всю жизнь будет бояться темноты.

По полированной деревянной лестнице девушка спустилась на первый этаж. Корчмарь с удрученным видом сидел на нижней ступеньке и строгал какую-то деревяшку.

— Что-нибудь случилось, Юлиу?

При звуке ее голоса корчмарь поднял голову, мельком заглянул ей в глаза и вернулся к своему занятию.

— С вашим отцом… с ним все в порядке?

— Пока да. А что?

Юлиу отложил нож, закрыл лицо руками и быстро-быстро заговорил:

— Это из-за меня вы здесь оказались. Мне так стыдно… Я не мужчина… Но они хотели знать все о замке, а я ничего не мог рассказать. И я вспомнил про вашего отца, которому известно о замке все, что только может быть известно. Я не думал, что он так болен, и не представлял себе, что они и вас сюда привезут. Но я ничего не мог сделать! Они меня били! Жестоко били.

В первый момент Магда возмутилась — он не имел права рассказывать немцам об отце! Но потом подумала, что, наверное, при таких обстоятельствах она и сама рассказала бы все, что знала. По крайней мере, теперь ясно, как они нашли отца. Этим же объяснялась и необычайная почтительность Юлиу.

Его умоляющий взгляд тронул Магду.

— Вы ненавидите меня, да?

Магда подошла, положила руку ему на плечо.

— Нет. Вы ведь не хотели причинить нам зла.

Юлиу накрыл ее руку своей ладонью:

— Надеюсь, все обойдется.

— Я тоже.

Магда медленно пошла по тропинке к ущелью. Тишину нарушал только хруст мелких камешков под ногами, эхом отдававшийся во влажном воздухе. Она остановилась в густом кустарнике чуть правее моста и поплотней запахнула кофту. Наступила полночь — сырая и холодная, однако дрожала девушка не только по этой причине. Сзади блеклой тенью виднелась корчма, впереди, за мостом, высился сверкающий огнями замок. К нему подкрадывался, наползая с перевала, туман, и сквозь него виднелся свет во внутреннем дворе, который казался большим фосфоресцирующим облаком. Замок выглядел как роскошный лайнер, плывущий в призрачном море тумана.

Магду, по мере того как она смотрела на замок, все сильнее и сильнее охватывал страх.

Прошлая ночь… Дневные страхи и заботы помогли ей не думать о ней. Но сейчас, в темноте, она вспомнила — и глаза, и ледяную хватку. Провела рукой по тому месту возле локтя, которого коснулась жуткая тварь. Там до сих пор оставалось светло-серое пятно, и она никак не могла его отмыть. Кожа выглядела мертвой. Отцу она об этом ничего не сказала. Но пятно на руке служило доказательством того, что все произошедшее прошлой ночью было явью. Существо, которое она всегда считала плодом человеческой фантазии, оказалось реальным и находилось здесь, в стоящем перед ней каменном здании. Там же был и отец. Магда знала, что как раз в данный момент он сидит и ждет появления таинственного существа. Прямо он этого не сказал, но она и так знала. Существо придет, а ее не будет с отцом, никто не поможет ему. Прошлой ночью тварь их почему-то пощадила, но можно ли рассчитывать на такое везение две ночи подряд?

А если тварь вместо замка придет к ней? Девушка не могла себе представить, как сможет вынести еще одну такую встречу.

Все казалось настолько нереальным! Никакой нежити не существует!

И все же прошлой ночью…

Ее размышления прервал стук копыт. Повернувшись, Магда с трудом разглядела всадника верхом на лошади, промчавшегося галопом мимо корчмы. Он подъехал к мосту, явно направляясь в замок, но вдруг резко осадил коня и остановился у края рва. И всадник, и конь были хорошо видны в свете, идущем из окон замка. Магда разглядела даже длинный узкий предмет, притороченный к седлу. Всадник спешился, сделал несколько осторожных шагов по мосту и снова остановился.

Спрятавшись за кустом, Магда следила, как всадник внимательно рассматривает замок. Она сама толком не понимала, почему прячется, но события последних дней сделали ее осторожной и подозрительной.

Человек был высокого роста, мускулистый, с взлохмаченными рыжими волосами. Дышал незнакомец часто, но легко. Она видела, как он медленно поворачивает голову, наблюдая за часовыми на стенах замка. Похоже, он их пересчитывал. Держался мужчина очень напряженно и, казалось, еле сдерживался, чтобы не вышибить с разбегу тяжелые ворота по другую сторону моста. Он был явно расстроен, зол и озадачен одновременно.

Довольно долго человек просто тихо стоял. От длительного сидения на корточках у Магды затекли ноги, но она боялась пошевелиться. Наконец мужчина пошел обратно к коню, внимательно рассматривая на ходу ущелье. Вдруг он остановился и посмотрел на куст, за которым пряталась Магда. Она затаила дыхание, сердце бешено заколотилось от страха.

— Эй, вы там! — окликнул незнакомец. — Вылезайте!

Окрик был повелительным, голос звучал с южным акцентом.

Магда не шевелилась. Как он умудрился разглядеть ее в кромешной тьме, да еще за кустом?

— Вылезайте, или я сам вас вытащу!

Магда нащупала рядом с собой увесистый камень. Схватив его, она быстро выпрямилась и шагнула вперед. Лучше уж встретиться с ним на открытом месте. Она не позволит тащить ее, будет сопротивляться, драться. Хватит с нее на сегодня!

— Почему вы там прятались?

— Потому что не знаю, кто вы такой. — Магда старалась говорить как можно уверенней, даже с вызовом.

— Логично, — кивнул мужчина.

Магда почувствовала в его голосе напряжение, но к ней оно отношения не имело. Это ее немного успокоило.

— Вы не знаете, что там происходит? — Незнакомец махнул рукой в сторону замка. — Кто осветил замок, как дешевый балаган?

— Немецкие солдаты.

— Да, мне показалось, что каски немецкие. Но зачем они там?

— Понятия не имею. И не уверена, что они сами это знают.

Он снова бросил взгляд на замок, пробормотав себе под нос что-то невнятное, вроде «безумцы», точно она разобрать не могла. Магда совершенно его не интересовала, а все его помыслы были устремлены на замок. Она расслабила руку, в которой был зажат камень, но не бросила его. Еще не время.

— А почему это вас так интересует?

Он как-то странно посмотрел на нее, на лицо набежала тень.

— Просто так, я турист. Я бывал здесь и раньше и рассчитывал заночевать возле замка по пути через перевал.

Магда мгновенно поняла, что он лжет. Никакой турист не станет мчаться ночью сломя голову через перевал Дину. Ни один, если он в здравом уме.

Магда повернулась и медленно пошла к корчме. Ей стало боязно оставаться в темноте наедине с мужчиной, который так откровенно лгал.

— Куда вы?

— Пойду в дом. Здесь холодно.

— Я провожу вас.

Магда невольно ускорила шаг.

— Спасибо, я и сама доберусь.

Незнакомец либо не расслышал, либо проигнорировал сказанное. Он взял лошадь под уздцы и пошел рядом с девушкой, стараясь идти с ней в ногу. Впереди виднелась двухэтажная корчма, похожая на ящик. В своем окне Магда заметила слабый свет от свечки, которую она оставила гореть.

— Можете бросить камень, — произнес незнакомец. — Он не понадобится.

Магда постаралась скрыть изумление. Неужели он видит в темноте?

— Я сама решу, что мне делать.

От него исходил едкий запах мужского и конского пота. Магда ускорила шаг, но мужчина и не думал догонять ее.

Только у самых дверей Магда бросила камень и вошла в корчму. В темной столовой за невысоким столиком, который служил конторкой, сидел Юлиу, собираясь задуть горевшую перед ним свечу.

— Подождите, — сказала Магда, проходя мимо. — По-моему, к вам еще один постоялец.

— Сегодня? — Лицо хозяина озарила улыбка.

— Прямо сейчас.

Просияв, корчмарь раскрыл регистрационную книгу и снял крышку с чернильницы. Корчма принадлежала семье Юлиу в течение многих поколений. Рассказывали, что ее построили для каменщиков, сооружавших замок. Это маленькое двухэтажное заведение почти не приносило дохода — количество постояльцев за год было совершенно ничтожным. На первом этаже жила семья Юлиу, и возле конторки всегда кто-нибудь находился на тот редкий случай, если вдруг появится гость. Основным источником дохода семьи были проценты, которые Юлиу получал, работая казначеем семьи Александру, которая обслуживала замок. Еще он продавал шерсть овец, которых разводил его сын.

Две сданные комнаты из трех — это же золотое дно!

Магда легко взбежала по лестнице на второй этаж, но в свою комнату заходить не спешила. Она остановилась в коридоре, желая послушать, что незнакомец скажет Юлиу. Девушка сама удивилась возникшему вдруг интересу. Ведь незнакомец показался ей таким несимпатичным, к тому же очень грязным, от него дурно пахло, а его высокомерие и снисходительный тон показались ей оскорбительными.

Но почему же тогда ей так хочется подслушать их разговор? Это совсем на нее не похоже…

Магда услышала тяжелые шаги сперва на крыльце, затем на первом этаже, когда мужчина вошел. Голос незнакомца эхом разнесся по дому.

— Эй, корчмарь! А, ты еще не спишь? Хорошо! Пошли кого-нибудь почистить и поставить в стойло моего коня. Я побуду здесь несколько дней. Это мой второй конь за день, и я его порядком загнал. Его надо хорошенько выводить перед тем, как поставить на конюшню. Эй, ты меня слышишь?

— Да… да, мой господин.

В хриплом голосе Юлиу слышался испуг.

— Ты можешь это сделать?

— Да. Сейчас… сейчас позову племянника…

— И комнату для меня.

— У нас есть две свободные. Пожалуйста, распишитесь.

Возникла пауза.

— Дай ту, которая выходит на север.

— Э-э, извините, господин, но вы написали лишь свое имя — Гленн. Этого недостаточно, — проговорил Юлиу дрожащим голосом.

— У вас здесь что, есть другой Гленн?

— Нет, но…

— Значит, Гленна вполне достаточно.

— Как вам угодно, господин. Но должен вам сказать, что северная комната занята. Можете поселиться в восточной.

— Кто бы там ни был, пойди и скажи ему, чтобы перешел в другую. Я заплачу дополнительно.

— Это не он, а она, и мне кажется, она не согласится.

«И ты абсолютно прав», — подумала Магда.

— Пойди и скажи ей!

Это был уже приказ, и Юлиу не мог ослушаться.

Когда на лестнице раздались шаги Юлиу, Магда быстро юркнула к себе в комнату и замерла в ожидании. Поведение незнакомца вывело ее из себя. Интересно, чем это он так напугал Юлиу?

При первом же стуке Магда распахнула дверь и уставилась на услужливого корчмаря, который, обливаясь потом, нервно теребил подол рубашки. Даже усы у него обвисли. Он был перепуган насмерть.

— Пожалуйста, домнишоара[3] Куза, — пробормотал он, — там, внизу, мужчина, и ему нужна эта комната. Не могли бы вы ее уступить? Пожалуйста!

Он чуть не плакал. Просто молил. Магде стало жаль старика, но уступать она не собиралась.

— Разумеется, нет!

Магда хотела было захлопнуть дверь, но корчмарь схватился за ручку.

— Но вы должны!

— Нет, Юлиу. И точка.

— Ну, тогда не могли бы вы… не могли бы вы сами ему сказать! Пожалуйста!

— Почему вы его так боитесь? Кто он такой?

— Не знаю. Я на самом деле даже… — Тут он замолчал. — Ну прошу вас, скажите ему сами…

Юлиу буквально трясло от ужаса. Первым побуждением Магды было сказать корчмарю, чтобы сам разбирался со своими делами, но затем она подумала, что не откажет себе в удовольствии лично сообщить этому наглецу, что она не намерена уступать ему комнату.

— Ну конечно, я ему скажу.

Она проскользнула мимо Юлиу и сбежала вниз по ступенькам. Мужчина спокойно ждал в холле, непринужденно облокотившись на тот узкий длинный ящик, который, как успела заметить Магда, был раньше приторочен к седлу.

На сей раз, увидев его при свете, Магда изменила свое мнение. Да, он грязен и скверно пахнет, это чувствовалось еще на лестнице, но у него правильные черты лица, длинный и прямой нос, высокие скулы. Она обратила внимание на великолепные огненно-рыжие волосы, слишком длинные и растрепанные, что, как и запах, было явно результатом длинного трудного пути. Он поднял на нее глаза. Пронзительно-голубые и ясные, они никак не вязались, впрочем, как и все остальное, со смуглой оливковой кожей.

— Я так и думал, что это вы.

— Да, и я не собираюсь менять комнату.

— Но я настаиваю! — требовательно сказал он, выпрямившись во весь рост.

— Пока что в этой комнате живу я. Вы сможете туда перебраться, когда я перееду.

Рыжий шагнул к ней.

— Послушайте, для меня очень важно иметь окна на север. Я…

— У меня тоже есть свои причины наблюдать за замком, — перебила Магда, избавив его таким образом от необходимости снова лгать. — Так же как и у вас. И причины очень важные. Я не перееду.

Глаза мужчины гневно сверкнули, и Магда на мгновение испугалась, не перегнула ли она палку. Но он вдруг так же быстро успокоился и отступил. Слегка улыбнувшись, рыжеволосый произнес:

— Вы явно не местная.

— Я из Бухареста.

— Так я и думал.

Магда уловила в его взгляде нечто похожее на симпатию. Но с какой стати он станет относиться к ней с симпатией, если она заупрямилась и не хочет уступить ему комнату?

— Так вы не передумаете?

— Нет.

— Ну ладно, — вздохнул мужчина. — Тогда, значит, вид на восток. Хозяин! Покажи мне мою комнату!

Юлиу опрометью кинулся вниз по лестнице, споткнувшись и едва не скатившись кубарем.

— Сюда, пожалуйста, господин. Комната наверху по правую сторону — там уже все для вас приготовлено. Я понесу это.

Он потянулся за футляром, но Гленн жестом остановил его.

— Я сам донесу. А вот к седлу привязано одеяло, оно мне понадобится. — Он направился к лестнице. — И проследи, чтобы с лошадью все было в порядке! Это очень хорошее и преданное животное.

Он еще раз посмотрел на Магду — и это не показалось ей неприятным — и зашагал наверх через две ступеньки.

— И приготовь мне ванну! Немедленно!

— Да, господин! — Юлиу кинулся к Магде и крепко сжал ее руки. — Спасибо! — прошептал он с облегчением и бросился на улицу к лошади.

Некоторое время Магда постояла, размышляя над странными событиями этого вечера. Но что они значат по сравнению с тем ужасом, который происходит в замке, совсем рядом.

Замок! Она совсем забыла об отце! Девушка взлетела по ступенькам, пронеслась мимо комнаты Гленна, примчалась к себе и подбежала к окну. Там, в башне, в комнате отца по-прежнему горел свет.

Она перевела дух и прилегла на кровать. Кровать… Наконец-то настоящая кровать! В конце концов, может быть, нынче ночью все будет хорошо. Магда улыбнулась. Пожалуй, не стоит так себя обнадеживать. Что-то непременно случится. Она закрыла глаза, чтобы не видеть отражавшегося в зеркале тусклого света единственной свечи. Как же она устала! Надо дать глазам отдохнуть хоть несколько минут, возможно, она почувствует облегчение… Надо думать о чем-нибудь приятном, например, что они с папой вернутся домой, в Бухарест, немцев прогонят, а это кошмарное чудовище…

Какой-то звук в коридоре нарушил ход ее мыслей. Похоже, этот Гленн спускается вниз, чтобы принять ванну. По крайней мере, от него не будет исходить этот отвратительный запах. Хотя ей-то что за дело до этого? Кажется, он и в самом деле заботится о своем коне, а это признак доброты. Или практичности. Неужели это у него вторая лошадь за сегодняшний день? Как можно за день загнать двух лошадей до такого состояния? Она никак не могла понять, почему Юлиу так испугался незнакомца. Казалось, он был знаком с Гленном, но не знал его имени, пока тот не расписался в регистрационной книге. Что-то здесь не так…

И вообще все перепуталось… Магда никак не могла сосредоточиться, мысли разбегались…

Магда проснулась, когда хлопнула дверь. Не в ее комнату, значит, в комнату Гленна. Заскрипели ступеньки. Девушка вскочила и посмотрела на свечу — та сгорела ровно наполовину. Она подбежала к окну. Свет в комнате отца все еще горел.

Внизу все было тихо, но Магда рассмотрела силуэт мужчины, направлявшегося к замку. Он двигался бесшумно, как кошка. Наверняка это Гленн. Магда продолжала наблюдать. Мужчина свернул в кустарник и остановился — на том самом месте, где недавно пряталась она сама. Туман уже заполнил ущелье и теперь подбирался к его ногам. Стоя как на часах, он наблюдал за замком.

Магда вдруг разозлилась. Что он там делает? Это ее наблюдательный пункт. Она захотела пойти прямо к нему и сказать, чтобы он убирался, но не рискнула. Вообще-то она нисколько не боялась его, но зачем он так быстро идет и с таким решительным видом? Человек он наверняка опасный, но не для нее — Магда это четко осознавала. Например, для немцев в замке. Не был ли он в таком случае ее потенциальным союзником? И все же она побоялась пойти к нему одна в темноте и сказать, что сама хочет занять этот пост.

Но наблюдать за ним Магда вполне могла. Если встать где-нибудь поодаль, у него за спиной, можно выяснить, что его интересует, а заодно и поглядывать за папиным окном. Может, ей удастся узнать, что понадобилось здесь этому Гленну. Ни о чем другом она не могла думать, пока тихонько спускалась по ступенькам, затем прошла через вестибюль и вышла на улицу, спрятавшись за большим камнем неподалеку от Гленна. Уж здесь-то он ни за что ее не заметит.

— Вы пришли занять ваш любимый наблюдательный пункт?

Магда даже подскочила от неожиданности — он ведь ни разу не обернулся.

— Как вы узнали, что я здесь?

— Я слышал ваши шаги с момента, как вы вышли из дома. Вы не очень-то ловкая, надо заметить.

Опять эта снисходительность!

Он обернулся и поманил ее к себе.

— Подойдите ко мне и скажите, зачем, по вашему мнению, немцам понадобилась такая иллюминация в ночное время? Они что, вообще не спят?

Магда немного поколебалась, затем решила все же последовать приглашению. Она встанет вон там, на краю ущелья, но на некотором расстоянии от Гленна. Подойдя ближе, она почувствовала, что от него уже не пахнет так скверно.

— Они боятся темноты, — объяснила Магда.

— Боятся темноты, — задумчиво повторил Гленн. Казалось, такой ответ совсем его не удивил. — А почему?

— Думаю, что там живет вампир.

В тусклом свете, сочившемся сквозь туман из замка, Магда увидела, как Гленн вскинул бровь.

— Вот как? Это они вам сказали? Вы там кого-нибудь знаете?

— Я сама была в замке. А мой отец и сейчас находится там. — Девушка указала на замок. — Нижнее окно башни — то, которое освещено.

Она очень надеялась, что с отцом все в порядке.

— Но почему они считают, что там вампир?

— Погибли восемь немецких солдат, и у всех разорвано горло.

Гленн поджал губы и усмехнулся.

— Значит, вампир…

— А еще говорили о каких-то ходячих мертвецах. И все это они объясняют присутствием вампира. А после того, что я сама видела…

— Вы видели его?! — Гленн резко повернул голову и буквально впился глазами в девушку, напряженно ожидая ответа.

Магда слегка отпрянула назад.

— Да…

— Какой он?

Магда вдруг испугалась.

— Зачем вам это знать?

Гленн подошел к ней и заговорил требовательным тоном:

— Скажите! Он смуглый? Бледный? Красивый? Уродливый? Какой?!

— Я… я не уверена, что хорошо помню. Единственное, что я могу сказать, — он похож на безумца… и в нем есть что-то дьявольское. Понимаете?

Гленн выпрямился.

— О да. Хорошо понимаю. И я не хотел огорчать вас. — Он помолчал. — А его глаза?

у Магды перехватило дыхание.

— Откуда вы знаете о его глазах?

— Я ничего не знаю, — быстро ответил Гленн, — но, говорят, глаза — зеркало души.

— Если так, — голос ее упал до шепота, — если так, то его душа — бездонная яма.

Некоторое время оба молча глядели на замок. Интересно, о чем сейчас думает Гленн? — мелькнула у Магды мысль. Наконец он снова заговорил:

— Еще один вопрос: вы не знаете, с чего все началось?

— Нас с отцом тогда не было здесь, но нам сказали, что первый солдат погиб, когда вместе со своим приятелем выломал какую-то стену в подвале.

Гленн закрыл глаза, поморщился, словно от боли, и пробормотал, как и несколькими часами раньше, что-то похожее на «безумцы». Вернее, не пробормотал, а произнес беззвучно, губами.

Снова открыв глаза, он резким жестом указал в сторону замка:

— Что происходит в комнате вашего отца?

Сначала Магда ничего не заметила. Но затем ее охватил ужас. Свет начал гаснуть. Не задумываясь, она ринулась к мосту. Но Гленн схватил ее за руку и потащил назад.

— Не валяйте дурака! — прошептал он ей в самое ухо. — Часовые пристрелят вас! Или просто не впустят! Вы ничего сейчас не можете сделать!

Но Магда не слушала и отчаянно сопротивлялась, пытаясь вырваться. Она должна быть рядом с отцом! Но Гленн не собирался ее отпускать. Его пальцы вцепились ей в руку и все крепче сжимали ее.

Наконец до нее дошел смысл его слов: к отцу ее не пустят и тут ничего не поделаешь.

В полной растерянности она молча смотрела, как свет в комнате отца постепенно умирает, уступая место тьме.

Глава 18

Замок

Четверг, 1 мая

02 ч 17 мин

Теодор Куза терпеливо и напряженно ждал, уверенный, сам не зная почему, что тварь, которая приходила прошлой ночью, обязательно вернется сегодня. Ведь он говорил с ней на древнем языке. Непременно вернется. Нынче ночью.

Это единственное, в чем он уверен. Возможно, он раскроет тайну, над которой ученые бились столетиями, если, конечно, доживет до рассвета. Профессора била дрожь — как в предчувствии открытия, так и от страха перед неизвестностью.

Все готово. Он сидит за столом, слева от него аккуратная стопка книг, справа — коробочка с талисманами, согласно преданиям, отпугивающими вампиров, перед ним — кружка с теплой водой, без которой он не может обходиться. Под потолком, прямо над головой, — лампочка, единственный источник света. И полная тишина нарушается лишь его дыханием.

Вдруг профессор понял: он не один.

Прежде чем Куза смог что-либо разглядеть, он ощутил уже знакомое чувство близости зла, где-то за пределами видимости, не поддающееся описанию. Оно просто было здесь. Потом стала сгущаться тьма. На этот раз все происходило иначе. Если прошлой ночью тьма поглощала в комнате все пространство и шла отовсюду, то сегодня вползала другим путем — просачиваясь сквозь стены, постепенно обволакивая их и кольцом подкрадываясь к креслу.

Куза прижал ладони к крышке стола, чтобы не было заметно, как сильно трясутся руки. Он слышал стук собственного сердца — настолько громкий и сильный, что даже испугался, как бы оно не разорвалось. Наконец-то наступил долгожданный момент. Существо здесь!

Стены исчезли. Тьма окружила его эбонитовым сводом, свет от лампочки не шел дальше края стола. Стало холодно, но не так сильно, как в прошлый раз, поскольку не было ветра.

— Где ты? — спросил профессор на старославянском.

Ответа не последовало. Но в темноте, там, куда уже не доставал свет лампы, что-то стояло в ожидании и, казалось, оценивало обстановку.

— Покажись, прошу тебя!

Наступила томительная пауза, затем из темноты раздался голос, произнесший с сильным акцентом:

— Я умею говорить и на более современном языке.

Профессор сразу распознал вариант дако-румынского диалекта, на котором говорили в этих краях в те времена, когда был построен замок.

Из темноты появился один угол стола, а вместе с ним и контуры фигуры. Куза мгновенно узнал лицо и глаза вчерашнего посетителя, прежде чем увидел его полностью. Это был мужчина гигантского роста, не меньше шести с половиной футов, широкоплечий, с гордой осанкой. Он стоял с вызывающим видом, расставив ноги и положив руки на пояс.

Черный плащ до самого пола был застегнут на шее золотой пряжкой с камнями. Под плащом Куза разглядел широкую красную рубаху, скорее всего шелковую, свободные черные штаны, похожие на галифе, и высокие сапоги из грубой коричневой кожи.

Воплощение силы и жестокости.

— Откуда ты знаешь старый язык? — спросил пришелец.

— Я… я долго его изучал, — заикаясь, ответил Куза. Голова была словно в тумане, он плохо соображал и забыл все, что собирался спросить, обдумывая это весь день. — Я думал, вы придете во фраке, — в отчаянии сказал он первое, что пришло на ум.

Густые черные брови почти сошлись на переносице.

— Я не знаю, что значит «фрак».

Куза мысленно дал себе пинка — просто удивительно, насколько сильное влияние может оказать один-единственный роман, написанный в прошлом веке каким-то англичанином, на восприятие чисто румынской легенды. Он наклонился вперед:

— Кто вы такой?

— Я — виконт Раду Моласар. Когда-то эта часть Валахии принадлежала мне.

Он явно имел в виду, что в свое время был феодалом.

— Боярин?

— Да. Один из немногих, кто оставался с Владом, с тем самым, кого прозвали Цепеш — Колосажатель, — до самого конца, до самой его смерти под Бухарестом.

Хотя Куза и ожидал услышать нечто подобное, все равно был потрясен.

— Но это же произошло в тысяча четыреста семьдесят шестом году! Почти пятьсот лет назад! Неужели вам столько лет?

— Я был там…

— А где вы находились с пятнадцатого века?

— Здесь.

— Но почему? — Страх профессора уступил место возбуждению, мысли полетели вскачь. Он хотел знать все, и немедленно!

— Меня преследовали.

— Турки?

Моласар прищурился, сверкали лишь черные дыры зрачков.

— Нет… другие… сумасшедшие, готовые преследовать меня до самого края света, только бы уничтожить. Я знал, что в конце концов они настигнут меня. — Тут он улыбнулся, обнажив длинные желтоватые зубы, не очень острые, но все равно устрашающего вида. — Поэтому и решил переждать. Выстроил этот донжон, позаботился о том, чтобы за ним следили, а сам скрылся.

— А вы… — Этот вопрос Куза хотел задать с самого начала, однако не решился, но теперь просто не мог удержаться. — Вы — нежить?

Опять улыбка — холодная, почти насмешливая.

— Нежить? Носферату? Морок? Возможно.

— Но как же вы…

Моласар нетерпеливо махнул рукой:

— Довольно! Хватит с меня глупых вопросов! Мне плевать на твою любознательность. Но ты сам мне не безразличен, потому что мы — соплеменники, а на нашу землю пришли завоеватели. Почему же ты с ними? Ты предал Валахию?

— Нет! — Страх, исчезнувший было, снова вернулся к профессору, таким гневом дышало лицо Моласара. — Они привезли меня сюда вопреки моей воле!

— Зачем?

— Думают, что я могу узнать, кто убивает их солдат. И мне кажется, я узнал… Или нет?

— Да. Узнал. — Гнева как не бывало. Моласар улыбнулся. — Они нужны мне для восстановления сил после долгого отдыха. Причем нужны все, чтобы вернуть прежнюю силу.

— Но вы не должны! — выпалил профессор.

Моласар снова рассвирепел.

— Не смей указывать мне, что я должен, а чего не должен делать в собственном доме! Тем более когда его поганят захватчики! Я позаботился о том, чтобы ни один турок не сунулся на перевал, пока владел этими землями, а теперь, проснувшись, обнаруживаю, что в моем доме полно немцев!

Он бушевал, расхаживал взад-вперед по комнате, сопровождая каждое слово взмахом огромного кулака.

Куза воспользовался моментом, открыл коробочку и вынул осколок зеркала, который накануне добыла по его просьбе Магда. Пока Моласар в гневе метался по комнате, профессор попытался поймать в зеркале его отражение. Но в зеркале отражались только книги, хотя Моласар стоял рядом. У боярина не было отражения.

Внезапно зеркало вырвали у него из рук.

— Все еще любопытствуешь? — Моласар поднес зеркало к лицу. — Да, в сказках говорят правду — я не отражаюсь в зеркале. Хотя когда-то давно был как все. — На мгновение его глаза затуманились. — Но теперь уже нет… Что у тебя там еще в коробке?

— Чеснок. — Куза сунул руку под крышку и достал головку. — Говорят, он отпугивает нежить.

Моласар протянул руку с волосатой ладонью.

— Дай сюда! — Он взял у профессора головку чеснока, поднес ко рту, откусил половинку. Остальное швырнул в угол. — Люблю чеснок!

— А серебро?

Старик вынул серебряный медальон, оставленный Магдой.

Моласар взял его и потер между ладонями.

— Какой же боярин боится серебра!

Казалось, ему нравилась эта игра.

— А вот это? — спросил Куза, доставая последний талисман. — Говорят, самое сильное средство против вампиров.

Это был серебряный крестик, одолженный Магде капитаном Ворманном.

Испустив нечто среднее между хрипом и воем, Моласар отшатнулся и отвел глаза.

— Убери!

— Он действует на вас? — изумился профессор. Сердце сжалось при виде съежившегося Моласара. — Но почему? Как…

— Убери это!!!

Куза тотчас же убрал крестик в коробку, плотно прикрыв ее крышкой.

Моласар готов был броситься на старика и, оскалившись, злобно прошипел:

— Я думал, что найду в тебе союзника в борьбе с иноземцами, но вижу, что ты такой же, как они!

— Я тоже хочу, чтобы они убрались! — испуганно воскликнул профессор, вжимаясь в спинку коляски. — Даже больше, чем вы!

— Будь это так, ты не принес бы эту мерзость сюда, в комнату! И уж во всяком случае, не стал бы мне ее показывать!

— Но я же не знал! Это могла быть очередная сказка, как чеснок и серебро!

Необходимо, чтобы Моласар поверил ему. Моласар помолчал.

— Возможно. — Он повернулся и зашагал во тьму, ярость его немного поутихла. — Но я все равно в тебе сомневаюсь, калека.

— Не уходите! Пожалуйста!

Моласар ступил во тьму и, когда она начала медленно его обволакивать, повернулся к профессору. Но ничего не сказал.

— Я ваш союзник, Моласар! — крикнул Куза. Нельзя позволить ему уйти просто так, ведь осталось еще столько вопросов! — Пожалуйста, верьте мне!

Теперь во мраке виднелись лишь глаза Моласара. Остальное поглотила тьма. Неожиданно из темноты возникла рука, и указательный палец погрозил профессору.

— Я буду следить за тобой, калека! И если увижу, что тебе можно доверять, снова приду. Тогда и поговорим. Но если предашь наш народ, я убью тебя.

Рука исчезла. Затем — глаза. Но слова, сказанные Моласаром, остались висеть в воздухе. Тьма постепенно отступила, втягиваясь в стены. Вскоре комната стала такой, как прежде. Единственным свидетельством посещения Моласара являлась надкушенная головка чеснока, валявшаяся в углу.

Долгое время Куза сидел не шевелясь. Потом ощутил сильную сухость во рту, сильней, чем обычно. Он взял кружку и сделал несколько глотков — привычные действия не требовали умственных усилий. Как обычно, с трудом проглотив жидкость, профессор потянулся к коробочке. Несколько мгновений задумчиво водил пальцами по крышке, прежде чем взять ее. Уставший мозг восставал против необходимости достать то, что лежало внутри, но он должен был это сделать. Сжав губы в узкую полоску, Куза поднял крышку, достал крестик и положил перед собой на стол.

Такая маленькая вещица. Серебряная. На концах что-то вроде орнамента. Не распятие. Просто крест. Символ человеческой жестокости.

С высоты тысячелетних традиций и из глубины своей культуры Куза всегда смотрел на ношение креста как на варварский обычай, признак незрелости веры. И действительно, христианская религия была относительно молодой по сравнению с иудейской. Ей нужно время. Как Моласар назвал крест? «Мерзость»? Нет, это не так. Во всяком случае, для него, профессора Кузы. Гротеск, возможно, но не мерзость.

Однако теперь эта вещица приобрела иной смысл, впрочем, как и многое другое. Стены комнаты, казалось, давили, заставляя сконцентрировать внимание на крестике. Кресты очень похожи на амулеты, которыми пользовались народы с примитивной культурой, чтобы отвадить нечистую силу. У жителей Восточной Европы, особенно у цыган, амулетов было великое множество, от икон до чеснока. Поэтому профессор и положил крестик вместе с остальными талисманами в коробочку, не видя причин относиться к этому символу христианской веры с большим пиететом, чем к остальным талисманам.

Но Моласар испугался именно креста… не мог вынести одного его вида. Традиционно считалось, что крест отпугивает демонов и вампиров, поскольку символизирует конечную победу добра над злом. Куза всегда считал, что если нежить и существует и крест имеет над ней какую-либо власть, то лишь благодаря человеку, который верит в силу креста, а не самому кресту.

Оказалось, что он не прав. Моласар — зло во плоти. Это аксиома: любое существо, убивающее людей, чтобы продлить собственное существование, несомненно несет в себе зло. А когда Куза показал крест, Моласар сгинул. Куза не верил в силу креста, однако крест имел власть над Моласаром.

Значит, сила заключена в самом кресте, а не в человеке, который им пользуется.

Руки профессора тряслись, голова шла кругом, а мысли разбегались. Мозг пытался переварить информацию. Поистине ошеломляющую.

Глава 19

Замок

Четверг, 1 мая

06 ч 40 мин

Две ночи, одна за другой, без покойников. Застегивая на поясе ремень, Ворманн почувствовал приступ эйфории. До самого утра он спокойно спал и проснулся в отличном настроении. И вовсе не оттого, что замок стал более светлым и уютным. В нем по-прежнему ощущалось присутствие злых темных сил. Нет, изменился он сам, капитан Ворманн. Вдруг почувствовал, что у него появился шанс вернуться домой, в Ратенау, живым и невредимым. В какой-то момент он усомнился было в этом, однако плотный завтрак и ночь без убийств разогнали сомнения. Все возможно. Даже отбытие Эриха Кэмпффера с его головорезами.

Против ожиданий картина нынче утром не вызывала беспокойства. Тень в углу полотна, которую тогда заметил Кэмпффер, по-прежнему походила на висельника, но сейчас это нисколько не волновало Ворманна.

Капитан сбежал на первый этаж как раз вовремя. Кэмпффер, еще более самоуверенный, чем обычно, и, как всегда, без всяких на то оснований, направлялся через двор к профессору.

— Доброе утро, майор! — дружелюбно приветствовал его Ворманн, решив забыть о вражде между ними, поскольку отъезд Кэмпффера был не за горами. — Похоже, нас с вами посетила одна и та же мысль: вы собираетесь выразить глубочайшую признательность профессору Кузе за то, что он снова спас жизни немецких солдат.

Все-таки Ворманн не мог удержаться от ехидства.

— А кто сказал, что это его заслуга? — рявкнул Кэмпффер, чей победоносный вид после слов Ворманна мгновенно испарился. — Он и сам на это не претендует!

— Но с тех пор, как он здесь, убийства прекратились. Вам не кажется, что тут есть какая-то связь?

— Чистое совпадение! Ничего больше!

— Тогда зачем вы к нему идете?

Кэмпффер на секунду остановился:

— Чтобы допросить жида о том, что он вычитал в книжках, естественно.

— Естественно.

Офицеры вошли в комнату к старику. Кэмпффер первым. Ворманн — за ним. Профессор стоял на коленях на раскатанном спальном мешке. Он не молился, просто пытался сесть в коляску. Бросив взгляд на вошедших, он снова вернулся к своему занятию.

Первой реакцией Ворманна было желание помочь старику. Вряд ли он самостоятельно справится с этим со своими изуродованными руками и слабыми мышцами, если даже ему удастся крепко уцепиться за ручки. Но Куза не попросил о помощи — ни словом, ни взглядом. Для него явно было делом чести — самостоятельно усесться в коляску. Ворманн подумал, что старику нечем особо гордиться, разве что дочерью, и решил не лишать его радости хотя бы этой маленькой победы.

Куза, похоже, хорошо знал, что делать. Стоя рядом с Кэмпффером, который — капитан был в этом уверен — наслаждался зрелищем, Ворманн наблюдал, как Куза упер коляску в стену возле камина, поморщившись от боли, когда напрягался в попытках подняться, заставляя разгибаться негнущиеся суставы. Наконец Куза со стоном взгромоздился на сиденье и в полном изнеможении откинулся на бок, весь в поту, задыхаясь. Теперь осталось лишь усесться поглубже, чтобы опереться о спинку, но самое сложное было уже позади.

— Что вам от меня надо? — отдышавшись, спросил он. Слишком сильную боль и усталость испытывал профессор, чтобы демонстрировать немцам подчеркнутую вежливость и безупречные манеры, как он это делал с первого же момента своего приезда в замок. Сейчас ему было не до сарказма.

— Что ты выяснил этой ночью, жид? — спросил Кэмпффер.

Куза откинулся в коляске, прикрыл глаза, снова открыл и, прищурившись, глянул на майора. Похоже, без очков он ничего не видел.

— Не очень много. Но есть факты, указывающие на то, что замок построен в пятнадцатом веке боярином — современником Влада Цепеша.

— И это все? За два дня ты узнал только это?

— За один день, майор, — ответил профессор с присущим ему ехидством, что не ускользнуло от Ворманна. — За один день и две ночи. Это не такой уж большой срок, если источники написаны не на родном языке.

— Меня не интересуют объяснения, жид! Мне нужен результат!

— Ну и каков он? — Ответ на этот вопрос казался важным для Кузы.

Кэмпффер расправил плечи и гордо выпрямился.

— Две ночи подряд прошли без смертей, но я не верю, что это твоя заслуга. — Он искоса высокомерно глянул на Ворманна. — Похоже, я выполнил здесь свою миссию. Но на всякий случай задержусь еще на одну ночь.

— О! Еще одна ночь в вашем обществе! — воскликнул Ворманн, возликовав в душе. Еще одну ночь он мог вытерпеть все, что угодно, даже Кэмпффера.

— Вам нет необходимости задерживаться, господин майор, — произнес Куза, и лицо его просветлело. — Уверен, другие страны гораздо больше нуждаются в ваших услугах.

Губы Кэмпффера искривились в усмешке.

— Я вовсе не собираюсь покидать твою любимую страну, жид. Отсюда я еду в Плоешти.

— В Плоешти? Зачем?

— Скоро узнаешь. — Эсэсовец повернулся к Ворманну: — Завтра на рассвете я отбываю.

— Я лично распахну перед вами ворота и придержу створки.

Кэмпффер метнул на капитана злобный взгляд и выскочил из комнаты. Ворманн задумчиво смотрел ему вслед. Он чувствовал, что проблема осталась нерешенной, что убийства могут возобновиться в любой момент. Просто наступила короткая передышка, своего рода мораторий. Они так ничего и не выяснили, ничего не добились. Но капитан не собирался делиться своими мыслями с Кэмпффером. Он хотел, чтобы майор убрался из замка, так же сильно, как хотел этого сам Кэмпффер. Ворманн не собирался предпринимать ничего такого, что могло бы отсрочить отъезд эсэсовцев.

— Что он имел в виду, говоря о Плоешти? — раздался у капитана за спиной голос профессора.

— Вам не надо этого знать. — Ворманн перевел взгляд с встревоженного лица Кузы на стол. Серебряный крестик, взятый у него вчера Магдой, лежал рядом с очками.

— Пожалуйста, капитан, скажите. Зачем этот человек едет в Плоешти?

Ворманн проигнорировал вопрос. У старого профессора и без того хватает проблем. И если он узнает, что в Плоешти собираются создать второй Освенцим, ему не станет легче.

— Вы можете навестить дочь, если хотите. Только вам придется ехать к ней самому. Ей сюда вход запрещен. Он пригодился?

Куза бросил взгляд на крестик и быстро отвел глаза.

— Нет. Совсем нет.

— Могу я его забрать?

— Что? Нет-нет! Он может еще пригодиться. Оставьте его.

Неожиданная напряженность в тоне профессора поразила Ворманна. Что-то в этом человеке изменилось со вчерашнего дня, он был уже не так уверен в себе. Ворманн не понимал, в чем дело, но что-то было не так.

Капитан положил крестик на стол и вышел. Ему и без того хватало проблем, чтобы еще задумываться над тем, чем же так встревожен профессор. Если Кэмпффер все-таки уедет, нужно обдумать, что делать дальше. Остаться в замке или уйти? Одно совершенно ясно: необходимо заняться отправкой тел погибших в Германию. Они и так слишком долго здесь пролежали. Во всяком случае, избавившись от Кэмпффера, он снова сможет рассуждать логично.

Занятый своими мыслями, Ворманн покинул профессора не попрощавшись. Закрывая дверь, капитан увидел, что Куза подъехал к столу, водрузил на нос очки и замер, глядя на зажатый в руке крест.

Слава богу, папа жив.

Магда нетерпеливо ждала у ворот, пока часовой ходил за отцом. Они и так заставили ее прождать целый час, прежде чем открыли ворота. Магда примчалась к замку с первыми лучами солнца, но часовые проигнорировали ее стук. После бессонной ночи девушка чувствовала себя разбитой и раздраженной. Но по крайней мере, отец был жив.

Магда окинула взглядом двор. Все спокойно. В задней части лежат кучи камней из разобранной стены, но никто не работает. Наверное, все на завтраке. Почему их так долго нет? Они должны были позволить ей самой сходить за ним.

Как-то сами собой мысли переключились на другое. Она подумала о Гленне. Прошлой ночью он спас ей жизнь, удержал от безрассудного поступка, иначе немецкие часовые наверняка пристрелили бы ее. К счастью, он оказался достаточно силен и крепко держал, пока она не пришла в себя. Магда вспомнила, как Гленн прижимал ее к себе. Прежде ни один мужчина не делал ничего подобного — она никого не подпускала так близко. Это было приятное ощущение. Оно пробудило в ней еще неведомое ей чувство. Напрасно старалась Магда сосредоточить свои мысли на отце и замке, не думать о Гленне…

Он был так добр к ней, успокаивал, уговаривал вернуться в комнату и продолжать наблюдения из окна. Ведь, стоя на краю ущелья, она ничем не могла помочь отцу. Магда чувствовала себя совершенно беспомощной, и Гленн понял это. А когда попрощался с ней у дверей комнаты, в его глазах Магда увидела странное выражение — грусти и чего-то еще. Вины? Но почему он должен чувствовать себя виноватым? И в чем?

Магда увидела какое-то движение у входа в башню и прошла в ворота. И как только вошла на территорию замка, ей стало холодно и неуютно, как будто она вышла из теплого дома в холодную зимнюю ночь. Магда тут же отступила от ворот и снова ощутила тепло. Казалось, внутри замка свой микроклимат. Солдаты этого вроде бы не замечали, привыкли, но ей со стороны было видней.

Появился отец в инвалидной коляске, которую с недовольным видом толкал часовой. Едва взглянув на отца, Магда заподозрила неладное. Ночью произошло что-то ужасное. Она хотела кинуться к нему, но знала, что ее не пустят. Солдат довез коляску до ворот и подтолкнул к Магде, которая тут же подхватила ее и повезла через мост. Они дошли уже до середины, а отец не произнес ни единого слова, даже не поздоровался, и Магда решила первой нарушить молчание.

— Что-то случилось, папа?

— Все и ничего.

— Он приходил ночью?

— Подожди до корчмы, там я все расскажу. Здесь нас могут услышать.

Горя от нетерпения, Магда еще быстрее покатила коляску вперед и, объехав вокруг корчмы, поставила ее к залитой утренним солнцем стене таким образом, чтобы яркие лучи не слепили отцу глаза. Затем опустилась перед стариком на колени и схватила его за руки. Он выглядел еще хуже, чем обычно, и девушку охватила острая жалость. Надо увезти его обратно в Бухарест, здесь ему совсем плохо.

— Что случилось, папа? Расскажи мне. Он снова приходил, да?

Голос старика звучал холодно и глухо, когда он заговорил, устремив взгляд на замок.

— Как здесь тепло! Тепло не телу — душе.

— Папа…

— Его зовут Моласар. Он сказал, что был боярином, верным Владу Цепешу.

Магда вскрикнула от изумления:

— Значит, ему пятьсот лет!

— Даже больше, я уверен. Но он не дал задать все интересующие меня вопросы. У него свои интересы, прежде всего он хочет убрать из замка всех чужаков.

— То есть и тебя тоже.

— Не обязательно. Похоже, он считает меня своим — румыном, валахом, как он говорит, — и его не очень беспокоит мое присутствие. Беспокоят немцы — сама мысль о том, что они находятся в его замке, приводит Моласара в бешенство. Видела бы ты его лицо, когда он говорил о них!

— Его замке?

— Да. Он построил его, чтобы скрыться там после смерти Влада.

Поколебавшись, Магда все же решилась задать главный вопрос:

— Он и в самом деле вампир?

— Да, я полагаю, — ответил отец, кивнув головой и серьезно поглядев на дочь. — Во всяком случае, его можно называть так хотя бы условно. Очень сомневаюсь, что старые легенды правдивы. Нам придется наполнить слово новым содержанием — не в духе привычного фольклора, а в том смысле, который вкладывает в него Моласар. — Профессор прикрыл глаза. — И вообще многое подлежит переосмыслению.

Усилием воли Магда подавила отвращение, возникшее при мысли о вампирах, и заставила свой тренированный мозг объективно анализировать ситуацию.

— Он сказал, что был боярином при Владе Цепеше. Тогда мы можем найти упоминания о нем в архивах.

Старик опять устремил взгляд на замок.

— Можем найти, а можем и не найти. С Владом за три его царствования было много бояр, одни относились к нему лояльно, другие — нет. Почти всех нелояльных он посадил на кол. Ты же знаешь, исторические документы того периода хаотичны и фрагментарны: то турки нападали на Валахию, то еще кто-нибудь. Допустим, Моласар был современником Влада и мы найдем тому подтверждение, что нам это даст?

— Пожалуй, ничего.

Магда хорошо знала историю региона. Боярин — сподвижник Влада Цепеша, по мнению Магды, самого кровавого правителя в румынской истории. Сын князя Влада по прозвищу Дракул, то есть Дракон, был известен как Влад Дракула, то есть сын Дракона. Но потом он получил прозвище Цепеш — Колосажатель, принимая во внимание его излюбленный метод расправы с пленными, политическими противниками, боярами-предателями и вообще со всеми неугодными. Магда вспомнила рисунок, запечатлевший «варфоломеевскую ночь», устроенную Владом в Амласе, когда 30 000 жителей несчастного города, обреченные на мучительную смерть, были посажены на колья. Иногда подобные акции он использовал и в стратегических целях: в 1460 году 20 000 гниющих на кольях тел пленных турок неподалеку от Тарговисты настолько перепугали турецкую армию, что та предпочла отступить и оставить княжество Влада на некоторое время в покое.

— Только представь — соратник Влада Цепеша… — задумчиво произнесла она.

— Не надо забывать, что мир тогда отличался от нынешнего, — быстро возразил отец. — Влад был продуктом своей эпохи, и Моласар тоже. В этих местах Влада и по сей день почитают как национального героя. Конечно, он был кошмаром Валахии, но и единственным защитником от турок.

— Уверена, этот Моласар не видел ничего страшного в поступках Влада. — Ей стало дурно при мысли о людях, посаженных на кол, мужчинах, женщинах, детях, умирающих медленной смертью. — Думаю, это даже развлекало его.

— Кто знает? Ясно одно: почему представитель нежити связался с таким, как Влад Цепеш. Не было недостатка в жертвах. Он мог удовлетворять свою алчность, пожирая умирающих, и никому бы не пришло в голову, что несчастные закончили свою жизнь не на колу, а как-то иначе. В общем, он мог спокойно кормиться, никак не проявляя своей истинной сущности.

— От этого он не перестает быть чудовищем, — прошептала Магда.

— Как ты можешь его судить? Судить вправе лишь равный, а кто равен Моласару? Ты понимаешь, что означает само его существование? Как много оно меняет? Сколько концепций сейчас обратится в пыль?

Магда медленно кивнула, потрясенная грандиозностью открытия.

— О да. Разновидность бессмертия.

— Более того! Это новая форма жизни, новый способ существования! Нет, не так. Способ старый, но с точки зрения исторического и научного познания новый. А помимо рациональных, еще и духовные последствия. — Голос старика стал тише. — Они… они опустошающие.

— Но как?! Как такое возможно?!

— Не знаю. Мне столько всего нужно узнать, а он появился и сразу исчез. И я ничего не успел. Он питается кровью — это кажется очевидным, достаточно поглядеть на останки солдат. Они все обескровлены. Прошлой ночью я выяснил, что он не отражается в зеркале — об этом говорится в легендах. Но что касается чеснока и серебра — это чушь. Он нисколько их не боится. Существо он несомненно ночное, появляется и действует только ночью. Однако я сильно сомневаюсь, что он проводит дневные часы, скажем, в гробу.

— Вампир… — тихо произнесла Магда. — Когда сидишь здесь при солнечном свете, это кажется настолько нелепым, настолько…

— Казалось ли тебе нелепым, когда позапрошлой ночью он наслал тьму в нашу комнату? Или когда схватил тебя за руку?

Магда поднялась, потирая руку: есть ли там еще след. Она отвернулась и закатала рукав. Да… Еще есть… бело-серое пятно, а кожа будто омертвела. Опуская рукав, девушка вдруг заметила, что пятно начало исчезать — там, куда падали прямые солнечные лучи, кожа вновь стала розовой и здоровой, и постепенно пятно пропало совсем.

Магда почувствовала слабость и ухватилась за спинку коляски, чтобы не упасть. Стараясь не подавать виду, она повернулась к отцу.

Но напрасно Магда беспокоилась: глаза профессора по-прежнему были устремлены на замок — он ничего не заметил.

— Он сейчас где-то там, — произнес Куза, — дожидается наступления ночи. Я должен поговорить с ним.

— Он действительно вампир, папа? И правду ли он сказал, что был боярином пятьсот лет назад? Не хитрость ли это? Есть ли у него доказательства?

— Доказательства? — со злостью спросил старик. — А почему, собственно, он должен что-то доказывать? Не все ли ему равно, верим мы в это или нет? Он преследует свои цели и считает, что я могу быть ему полезен. «Союзник в борьбе с чужаками» — вот что он сказал.

— Не позволяй ему использовать себя!

— А почему бы и нет? Я охотно помогу ему в борьбе с немцами, захватившими его замок, не понимаю только, какая от меня польза. Именно поэтому я немцам ничего и не сказал.

Магда чувствовала, что не только немцам — он и ей что-то недоговаривал. А это было на него не похоже.

— Папа, это несерьезно!

— У нас один враг, у Моласара и у меня, разве не так?

— На данный момент — возможно. А потом?

Отец промолчал.

— И не забывай, он может оказать мне большую помощь в работе. Я должен все о нем знать. Должен поговорить с ним! Должен! — Он снова уставился на замок. — Теперь многое изменилось… столько всего нужно переосмыслить…

Магда попыталась уловить его настроение, но не смогла.

— Что тебя беспокоит, папа? Многие годы, рискуя быть осмеянным, ты утверждал, что нельзя сбрасывать со счетов легенды о вампирах. Теперь же, когда, казалось бы, ты отомщен, почему-то огорчаешься вместо того, чтобы радоваться.

— Неужели ты так ничего и не поняла? Это была просто тренировка ума. Мне нравилось играть с этой мыслью, использовать ее в качестве стимулятора не только для себя самого, но и для других сотрудников исторического факультета, чтобы расшевелить их закостеневшие мозги!

— Но не только это, верно? Не станешь же ты отрицать?

— Хорошо… Но я никогда не думал, что подобное создание существует. И уж конечно, что я когда-нибудь увижу его собственными глазами — столкнусь с ним лицом к лицу. — Голос профессора упал до шепота. — И я никогда не предполагал, что он может бояться…

Отец умолк. Он как будто замкнулся в себе, шаря рукой в нагрудном кармане пальто.

— Бояться чего, папа? Чего именно?

Но профессор молчал, не сводя глаз с замка, не вынимая руки из кармана.

— Он — абсолютное зло, Магда. Паразит с паранормальной силой, питающийся человеческой кровью. Зло во плоти. Осязаемое зло. А если это так, то где же тогда добро?

— О чем ты говоришь? — испуганно воскликнула Магда. — Это бессмыслица!

Старик вытащил руку из кармана и сунул ей что-то прямо под нос.

— Вот! Вот о чем я говорю!

В руке у него был серебряный крестик, позаимствованный ею у капитана. Что имеет в виду отец? Почему он выглядит так странно, почему глаза необычно блестят?

— Не понимаю.

— Моласар боится его!

— Что же в этом странного, папа? Согласно легендам, вампир и должен…

— Согласно легендам! Но это не легенда! Это действительность! И это напугало его! Эта штука чуть было не заставила его выскочить из комнаты! Крест!

Внезапно Магда поняла, что так взбудоражило отца.

— А! Сообразила наконец! — грустно улыбнулся старик.

Бедный папа! Провести всю ночь в мучительных раздумьях! Разум Магды сопротивлялся, отказываясь воздать должное услышанному.

— Но не можешь же ты считать…

— Надо смотреть фактам в лицо, Магда. — Он поднял крестик, и солнечные лучи заиграли на серебряной поверхности. — Это часть нашей веры, наших традиций: Христос не был мессией, мессия еще придет. Христос был простым смертным, его последователи — добропорядочными, но обманутыми людьми. И если это правда… — Крестик, казалось, гипнотизировал старика. — Если это правда… если Христос был всего лишь человеком… почему тогда крест — причина его смерти — так ужасает вампира? Почему?

— Папа, ты торопишься с выводами! Должно быть что-то еще!

— Я уверен, что есть. Но подумай сама: ведь мы знали, что вампир боится креста, из фольклора, из романов, из фильмов, снятых по мотивам преданий, но никогда не задумывались над этим. Вампир боится креста. Почему? Потому что крест — символ спасения человечества. Понимаешь, что это значит? Впервые мне это пришло в голову только нынешней ночью.

«Возможно ли такое?» — спрашивала себя Магда, пока отец размышлял.

Профессор снова заговорил, и голос его звучал печально и глухо:

— Если существо, подобное Моласару, с нескрываемым ужасом относится к символу христианской веры, то сам собой напрашивается вывод, что Христос был больше чем человеком, и, если это правда, все традиции нашего народа, вся его вера на протяжении двух тысячелетий были ложными. Мессия уже приходил на землю, а мы не сумели его распознать!

— Ты не можешь так говорить! Я отказываюсь этому верить! Должно быть другое объяснение!

— Тебя при этом не было. Ты не видела отвращения на его лице при виде креста. Не видела, как он в ужасе отскочил и не подходил, пока я не убрал крест в коробку. Крест имеет над ним власть!

Должно быть, это правда. Хотя она противоречит всему, что знает Магда. Самой основе ее познаний. Но раз отец видел все это собственными глазами, значит, так оно и есть. Напрасно искала девушка слова утешения или поддержки, единственное, что смогла она произнести, это грустное «папа!».

Профессор с горечью улыбнулся:

— Не расстраивайся, дитя мое. Я не собираюсь выбросить Тору и податься в монастырь. Моя вера глубже. Но это наводит на размышления. Не так ли? Возникает вопрос: возможно, мы ошибались… мы все, возможно, пропустили поезд, который ушел двадцать столетий назад.

Ради дочери профессор пытался найти хоть что-то отрадное в создавшейся ситуации, но Магда прекрасно понимала, как сам он страдает.

Задумавшись, она опустилась на траву. И тут заметила какое-то движение в окне наверху. Мелькнула рыжая шевелюра. Магда от злости стиснула кулаки, сообразив, что они расположились прямо под открытым окном комнаты Гленна. Должно быть, он слышал весь разговор.

Магда еще некоторое время смотрела на окно, надеясь застать Гленна врасплох, когда он подслушивал, но ничего больше не увидела. Она уже отказалась от этой мысли, как вдруг услышала рядом голос:

— Доброе утро!

Это был Гленн, он появился из-за угла и тащил в каждой руке по маленькому деревянному стульчику.

— Кто это? — спросил отец, лишенный возможности повернуться и посмотреть, что происходит у него за спиной.

— Один человек, я с ним вчера познакомилась. Его зовут Гленн. Он поселился в комнате напротив моей.

Гленн весело кивнул Магде, как старой знакомой, и остановился перед профессором, возвышаясь над ним во весь свой огромный рост. На нем были шерстяные брюки, горные ботинки и свободного покроя рубашка, расстегнутая на груди. Поставив стулья, он протянул старику руку.

— Доброе утро, сударь. С вашей дочерью мы уже знакомы.

— Теодор Куза, — поколебавшись, представился профессор, с плохо скрываемой подозрительностью.

Он вложил свою скрюченную руку в перчатке в ладонь Гленна, и мужчины обменялись чем-то вроде рукопожатия. Затем Гленн указал Магде на один из стульев.

— Сядьте сюда. Земля еще слишком сырая.

Магда поднялась и гордо выпрямилась.

— Спасибо, я постою, — произнесла она как можно высокомерней. Ее возмутило, что он подслушивал их, а еще больше — что так бесцеремонно нарушил их уединение. — Мы как раз собирались уходить.

И Магда решительно двинулась к коляске, но Гленн ласково удержал ее за руку.

— Пожалуйста, останьтесь. Вы же тут разговаривали под окном и разбудили меня. Давайте еще поговорим о замке и вампирах, — улыбнулся он. — Хотите?

Но отец был очень взволнован.

— Вы не должны никому говорить о том, что услышали! Это может стоить нам жизни!

— Напрасно беспокоитесь! — Улыбка Гленна пропала. — Мне с немцами не о чем говорить. — Он оглянулся на Магду. — Может, присядете все-таки? Я принес стул для вас.

Девушка вопросительно посмотрела на отца:

— Папа?

— Не думаю, что у нас есть выбор, — пожал старик плечами.

Магда шагнула к стулу, и Гленн убрал руку. И Магде вдруг стало жаль, что он это сделал. Устраиваясь поудобней, она смотрела, как Гленн повернул второй стул и сел на него верхом.

— Прошлой ночью Магда рассказала мне о вампире в замке, — сказал рыжеволосый, — но я, кажется, не расслышал имя, которое он вам назвал.

— Моласар, — ответил профессор.

— Моласар, — в раздумье повторил Гленн, несколько озадаченно. — Мо-ла-сар… — Затем лицо его просветлело, как будто он решил неразрешимую загадку. — Ну конечно же, Моласар. Странное имя, вы не находите?

— Непривычное, но не такое уж странное.

— А вот это. — Гленн указал на крестик, который профессор все еще держал в руке. — Мне послышалось или вы действительно сказали Магде, что Моласар боится креста?

— Действительно сказал.

Магда отметила, что отец не жаждет делиться информацией.

— Вы ведь еврей, не так ли, профессор?

Последовал кивок.

— Разве у евреев в обычае носить кресты?

— Моя дочь позаимствовала его для меня — как объект эксперимента.

Гленн повернулся к девушке:

— А вы где его взяли?

У одного офицера в замке.

«К чему это все?» — подумала Магда.

Это его собственный?

— Нет. Он сказал, что снял его с убитого солдата.

Она начала понимать, к чему клонит Гленн.

— Непонятно, — Гленн вновь переключил внимание на профессора, — почему крест не помог солдату, которому принадлежал. Ведь существо могло обойти стороной его обладателя и найти другую жертву, без амулета.

— Может быть, крест был спрятан у него под рубашкой, — предположил профессор. — Или в кармане. А может быть, он просто не надел его.

— Может быть, может быть, — улыбнулся Гленн.

— Мы с тобой об этом не подумали, папа, — вмешалась Магда, готовая поддержать любую идею, которая могла бы укрепить дух отца.

— Сомневайтесь во всем, — произнес Гленн. — Всегда во всем сомневайтесь. Не мне напоминать об этом вам, ученому.

— Откуда вы знаете, что я ученый? — резко спросил профессор, и его старческие глаза блеснули. — Моя дочь вам сказала?

— Юлиу сказал. Однако есть кое-что еще, что вы проглядели, причем настолько очевидное, что вам станет неловко, когда вы узнаете, что я имею в виду.

— Пусть нам станет неловко! — воскликнула Магда, подумав про себя: только скажите, пожалуйста.

— Ну хорошо: вас не удивило, что вампир, который так боится креста, обитает в замке, буквально набитом крестами? Как вы это объясняете?

Магда в недоумении уставилась на отца и увидела, что он тоже озадачен.

— Знаете, — смущенно улыбнулся профессор, — я так часто бывал в замке и так долго строил разные гипотезы, что просто перестал замечать кресты!

— Это понятно. Я сам неоднократно бывал здесь, их действительно перестаешь замечать. Но вопрос все же остается: почему существо, питающее отвращение к крестам, окружило себя бесчисленным их количеством? — Гленн поднялся и легко вскинул стул на плечо. — А теперь я, пожалуй, пойду попрошу Лидию накормить меня завтраком, а вы пока поищите ответ на этот вопрос. Если, конечно, он существует.

— Но вам-то что за дело до всего этого? — спросил Куза. — Почему вы здесь?

— Просто путешествую. Мне нравится это место, и я регулярно сюда приезжаю.

— А по-моему, вы очень интересуетесь замком. И хорошо осведомлены о нем.

— Уверен, мои познания сильно уступают вашим, — пожал плечами Гленн.

Тут подала голос Магда:

— Хотелось бы знать, как удержать папу от возвращения в замок сегодня ночью.

— Я должен вернуться, дорогая. Должен еще раз встретиться с Моласаром.

Магду бросило в дрожь при одной мысли, что отец снова вернется в замок.

— Но я не хочу, чтобы однажды утром тебя обнаружили с разорванным горлом.

— Может случиться кое-что и похуже, — тихо произнес Гленн.

Удивленная тоном, каким были произнесены эти слова, Магда посмотрела на Гленна: лицо его больше не было ни ясным, ни добрым. Рыжеволосый пристально смотрел на профессора. Но в следующий момент Гленн уже улыбался своей лучезарной улыбкой.

— Завтрак ждет. Уверен, мы с вами еще не раз встретимся. Да, вот еще что, пока вас не покинул.

Он зашел за коляску и развернул ее на сто восемьдесят градусов.

— Что вы делаете? — вскричал профессор.

Магда вскочила на ноги.

— Просто предлагаю вам сменить пейзаж, профессор. В конце концов, замок — достаточно мрачное зрелище. А сегодняшнее утро слишком прекрасно, чтобы тратить его на созерцание серых стен.

Гленн указал на подножие перевала.

— Вместо того чтобы смотреть на север, поглядите лучше на юг и восток. Несмотря на свою суровость, это самое красивое место на свете. Посмотрите, как зеленеет молодая трава, как распускаются на склонах цветы. Забудьте хоть на время о замке.

На секунду он перехватил взгляд Магды, а в следующее мгновение уже исчез со стулом на плече.

— Чудной какой-то, — произнес отец, и в его голосе явственно слышался смех.

— Да, он чудной.

Но даже считая Гленна чудным, Магда понимала, что должна быть признательна этому человеку. По причинам, известным ему одному, он вмешался в их разговор, превратил его практически в монолог, поднял настроение папе, избавив его от самых болезненных сомнений и заставив подумать совсем о другом. Причем проделал это мастерски и весьма эффективно. Но зачем? Какое ему дело до переживаний старого бухарестского еврея-калеки?

— Однако он задал интересные вопросы, — продолжал между тем папа. — Великолепные вопросы. И как я сам до этого не додумался?

— А я?

— Впрочем, ему легко быть объективным, он, не в пример нам, не встречался только что с существом, считавшимся до сих пор плодом мрачной фантазии. Кстати, как ты с ним познакомилась?

— Прошлой ночью, когда стояла на краю рва и смотрела на твои окна…

— Ты не должна со мной так нянчиться! Не забывай, что это я вырастил тебя, а не наоборот!

Магда не обратила внимания на его реплику и продолжила:

— …он прискакал верхом на лошади. По-моему, собирался промчаться прямо в замок. Но, увидев огни и немцев, остановился.

Отец ненадолго задумался, затем сменил тему.

— Кстати, о немцах — мне лучше вернуться, пока за мной не пришли. Не хотелось бы возвращаться под дулом автоматов.

— А нет никакой возможности…

— Убежать? Конечно есть! Просто-напросто ты покатишь меня в коляске вниз по перевалу вплоть до Кампины! Или поможешь мне сесть верхом на лошадь — это, несомненно, ускорит дело! — По мере того как отец говорил, тон его становился все более ядовитым. — А еще лучше попросить этого майора СС одолжить нам грузовик, чтобы немного покататься! Уверен, он не откажет!

— Зачем ты так! — запротестовала Магда, задетая за живое его сарказмом.

— А тебе незачем изводить себя мыслью о возможности побега для нас обоих! Немцы не дураки! Они знают, что я не могу бежать, а ты без меня не уйдешь, как бы мне этого ни хотелось. По крайней мере, хоть ты тогда оказалась бы в безопасности.

— Но ты ведь не хочешь убежать. Если бы и мог, не убежал бы. Ты хочешь вернуться в замок! Не так ли, папа? — Магда поняла, к чему отец клонит.

— Мы все равно здесь в ловушке, — отец избегал смотреть ей в глаза, — и я должен использовать этот единственный в жизни шанс. Я предам дело всей своей жизни, если упущу такую возможность.

— Да если бы сейчас прямо здесь приземлился самолет и пилот предложил нам улететь, ты не согласился бы, верно?

— Я должен снова его увидеть, Магда! Должен спросить об этих крестах на стенах замка! Спросить, как он стал тем, кем стал! А главное, должен выяснить, почему он боится креста! Иначе я просто… просто сойду с ума!

Оба надолго замолчали. Но Магда чувствовала, что их отношения дали трещину. Отец отдаляется от нее, замкнувшись в себе. Такого еще никогда не случалось. Все проблемы они обсуждали вместе. А сейчас он этого не хочет. Хотел лишь одного — встретиться с Моласаром.

— Отвези меня в замок, — нарушил профессор затянувшееся молчание, которое становилось тягостным.

— Побудь еще. Ты и так слишком долго пробыл в замке, и это, мне кажется, тебе не на пользу.

— Со мной все в порядке, Магда. И я сам буду решать, как долго мне там находиться. Ну так что, отвезешь ты меня или мне сидеть здесь и дожидаться нацистов?

Закусив от гнева и обиды губу, Магда покатила коляску.

Глава 20

Рыжий уселся возле окна, чтобы послушать дальнейший разговор, но чуть в глубине, так, чтобы Магда его не видела, если вдруг вздумает поднять голову. Один раз он уже допустил оплошность, облокотившись на подоконник, чтобы лучше слышать. И, застигнутый врасплох, решил, что лучший способ защиты — нападение, и спустился вниз, прямо к ним.

А сейчас, похоже, разговор увял. Услышав скрип колес инвалидной коляски, он выглянул и увидел, что Магда увозит отца. Девушка катила коляску и внешне казалась спокойной, хотя рыжий прекрасно понимал, какие чувства бушуют у нее в душе. Высунувшись из окна, он смотрел им вслед, пока они не исчезли за поворотом.

Не раздумывая, рыжий выскочил в коридор, быстро пересек его, открыл комнату Магды и прошел прямо к окну. Магда катила коляску по тропинке, ведущей к мосту.

Ему хотелось на нее смотреть.

Девушка заинтересовала его еще при первой встрече, возле рва, когда без тени страха спокойно стояла перед ним в ночной темноте, на всякий случай сжимая в руке увесистый камень. И позже, уже в корчме, когда твердо отказалась уступить ему свою комнату. Тогда рыжий впервые увидел ее при свете, с горящими от ярости глазами, и почувствовал, что выстроенная им за долгие годы защитная стена рушится. Ему нравилось в Магде все: темно-карие глаза, румянец на щеках… а особенно улыбка. Правда, она всего лишь раз улыбнулась… А волосы… Золотисто-каштановые прядки, выбившиеся из-под платка… Она была бы просто красавицей, если бы распустила волосы.

Но это не просто физическое влечение. Она сделана из добротного материала, эта Магда… Он смотрел, как она подвезла отца к воротам и передала охране. Ворота закрылись, и девушка осталась одна на мосту. Когда девушка пошла обратно, рыжий отступил в глубь комнаты, чтобы она случайно не увидела его в окне. Она хорошо знала, что со стен замка за ней наблюдают сотни глаз, что солдаты буквально раздевают ее взглядом, но шла, гордо выпрямившись, не торопясь. Она прекрасно владела собой и шагала с таким видом, как будто только что вручила бандероль и отправилась по следующему адресу. А ведь внутри у нее, наверное, все дрожало.

Рыжий покачал головой в молчаливом одобрении. Он уже давно научился прятать свои мысли за щитом непробиваемого спокойствия. Это позволяло ему сохранять отчужденность, избегать слишком близких отношений, уменьшало вероятность импульсивных действий. Выработанная им манера поведения позволяла сохранять ясное и трезвое восприятие действительности, даже если кругом царил хаос.

Магда же, как он теперь понимал, относилась к той редкой породе людей, которым удавалось проникать за его защитную оболочку, нарушать спокойствие. Его влекло к этой девушке, к тому же она заслужила его уважение — а на это мало кто мог рассчитывать.

Но любовь для него непозволительная роскошь. Он должен сохранять дистанцию. И однако… у него давно не было женщины, и Магда пробудила в нем чувства, которые, казалось, давно умерли. И это было приятно. Она сумела пробить его оборону, а он — рыжий прекрасно это понял — смог проникнуть в ее защитный кокон. Было бы так здорово…

Нет! Ты не можешь сейчас влюбиться! Не можешь позволить себе беспокоиться о ком-либо! Когда угодно, но не сейчас! Только сумасшедший…

И все же…

Рыжеволосый вздохнул. Лучше сразу завязать свои чувства в крепкий узел, пока ситуация не вышла из-под контроля. Или последствия будут ужасны. Для них обоих.

Магда уже подходила к корчме. Рыжий вышел из комнаты, тщательно закрыв за собой дверь, вернулся к себе и лег на кровать, закинув руки за голову. Он прислушался, ожидая услышать ее шаги на лестнице. Но так и не дождался.

К своему собственному немалому изумлению, Магда вдруг поймала себя на том, что по мере приближения к корчме все меньше думает об отце и все больше — о Гленне. И устыдилась. Она оставила своего больного отца одного в окружении нацистов, ему предстоит нынешней ночью встреча с нежитью, а она думает о каком-то незнакомце. Обходя корчму, девушка почувствовала стеснение в груди, и пульс участился при одной только мысли о Гленне.

Это просто от голода, подумала Магда. Ведь она ничего не ела сегодня.

Вокруг не было ни души. Только стул, принесенный Гленном, одиноко стоял, освещенный солнечными лучами. Магда глянула на окно. И там никого.

Магда понесла стул к дверям. Она не хотела признаться себе, что испытала разочарование. Просто хотелось есть. Вот и все.

Тут она вспомнила, что Гленн собирался позавтракать. Может быть, он еще там? Магда ускорила шаг. Да, ей очень хочется есть.

Зайдя в столовую, она увидела Юлиу. Он отрезал толстый ломоть сыра и запивал его козьим молоком. Похоже, он ел не меньше шести раз в сутки.

Юлиу был один.

— Домнишоара Куза! — окликнул ее корчмарь. — Не хотите ли сыра?

Магда кивнула и села за стол. Аппетит как-то сразу пропал, но она решила что-нибудь съесть для поддержания сил. К тому же ей надо было задать Юлиу несколько вопросов.

— Ваш постоялец, — начала девушка, снимая с протянутого ножа ломтик сыра, — должно быть, ему принесли завтрак в комнату?

Юлиу удивленно поднял бровь:

— Завтрак? Он не просил никакого завтрака. Многие путешественники возят еду с собой.

Магда нахмурилась. Почему же он сказал, что попросит Лидию его накормить? Предлог, чтобы уйти?

— Скажите мне вот что, Юлиу. Похоже, вы уже успокоились с вечера? Чем вас так расстроил этот Гленн, когда приехал?

— Ничем.

— Юлиу, но вы весь дрожали! И я хочу знать почему, тем более что его комната напротив моей! Я должна знать, не опасен ли он.

Корчмарь с преувеличенным усердием резал сыр.

— Вы посчитаете меня за идиота.

— Нет, не посчитаю.

— Ну, ладно. — Юлиу положил нож и продолжил заговорщицким тоном: — Когда я был ребенком, мой отец владел корчмой и, как и я теперь, выплачивал деньги смотрителям замка. Однажды, когда часть золота, предназначенного для уплаты, исчезла — была украдена, по словам отца, — он не смог выплатить полную сумму. То же самое случилось и в следующий раз — исчезла часть денег. И вот однажды ночью приехал незнакомец и стал бить отца. Он гонял его по всей комнате и тряс, как соломенную куклу, требуя найти деньги. «Найди деньги! Найди деньги!» — кричал он. — Юлиу надул и без того круглые щеки. — И мой отец, стыдно сказать, нашел пропавшие деньги. Оказалось, он спрятал их. Незнакомец был в ярости. Он снова начал избивать отца, сломал ему обе руки.

— Но какое это имеет отношение…

— Поймите, — Юлиу наклонился к Магде и понизил голос почти до шепота, — отец был порядочным человеком, а в начале века в наших краях происходило нечто ужасное. Он взял лишь немного денег, чтобы семья не голодала грядущей зимой, надеясь вернуть их, как только наступят лучшие времена. Никогда ничего подобного он не делал.

— Юлиу! — нетерпеливо прервала Магда старика. — Какое это имеет отношение к вашему постояльцу?

— Он как две капли воды похож на того, домнишоара. Мне было в ту пору десять лет, но я на всю жизнь запомнил того, кто избил отца. У него тоже были рыжие волосы, и выглядел он в точности как этот. Лет на тридцать, не больше. Но, — Юлиу хихикнул, — с тех пор прошло сорок лет. Так что вряд ли это тот самый человек. Однако вчера вечером, при свечах, я подумал… подумал, что он сейчас начнет избивать меня.

Магда удивленно подняла брови, и корчмарь поспешил объяснить:

— Нет-нет, у меня все золото в целости и сохранности. Но дело в том, что смотрителей не пускают в замок, и они, само собой, не работают, а я продолжаю им платить. Никто не может сказать, что я присвоил хоть одну монетку! Никто!

— Ну конечно нет, Юлиу. — Магда взяла еще кусочек сыра и встала. — Пойду, пожалуй, к себе, отдохну немного.

Он улыбнулся и кивнул:

— Обед в шесть.

Магда буквально взлетела наверх, но, проходя мимо двери Гленна, замедлила шаг, прислушиваясь. Интересно, что он делает, если, конечно, он вообще там?

В комнате было душно, и Магда оставила дверь открытой. Плеснув в таз немного воды из фарфорового кувшина, стоявшего на тумбочке, Магда умылась. Она чувствовала себя совершенно разбитой, но знала, что не сможет уснуть. Слишком много мыслей роилось в голове.

Вдруг внимание ее привлекло громкое чириканье за окном. В кроне дерева у северной стены корчмы птицы свили гнездо. Магда разглядела четверых крошечных птенцов, состоявших, казалось, из одних глаз и широко раскрытых клювов. Они вытягивали свои тоненькие шейки, ловя пищу, которую принесла им мать. Магда ничего не понимала в птицах. Это была какая-то серая птаха с черными полосками на крыльях. Дома можно было бы посмотреть в справочнике. Но сейчас Магде было не до птиц.

Напряжение не проходило, и девушка бродила по крошечной комнате, не находя себе места. Поискала фонарик, который привезла с собой. Работает. Это хорошо. Ночью пригодится. Возвратившись в корчму, девушка приняла решение.

Магда бросила взгляд на лежавшую в углу у окна мандолину. Взяла ее, села на кровать и, настраивая, стала перебирать струны, потом заиграла. Сначала неуверенно, потом все смелей, смелей, народные мелодии сменяли одна другую. Она настолько сроднилась со своим инструментом, что играла почти машинально, уставившись в пространство, пальцы сами летали по струнам. Напряжение постепенно спадало. Увлеченная игрой, Магда забыла обо всем на свете.

Движение в дверях вернуло девушку к действительности. На пороге стоял Гленн.

— Вы так хорошо играете, — произнес он.

Она обрадовалась, что это он, что он ей улыбается и что ему понравилась ее игра.

— Не очень, — застенчиво улыбнулась девушка. — Я была невнимательна.

— Возможно. Но ваш репертуар великолепен. Я знаю только одного человека, который может сыграть столько песен.

— Да? И кто же он?

— Я.

Ну вот, опять он демонстрирует свое превосходство. Или же просто разыгрывает ее? Магда решила принять вызов и протянула мандолину.

— Докажите!

Ухмыляясь, Гленн вошел в комнату, пододвинул трехногий табурет поближе к кровати, сел и взял мандолину. Чуть подстроив инструмент, он заиграл. Магда слушала в немом изумлении. Такой крупный мужчина с такими большими руками, а как нежно касается струн. Он явно рисовался, играя те же самые вещи, но в более сложной манере.

Магда изучающе глядела на него. Ей нравилось, как туго обтягивает голубая рубашка широкие плечи. Рукава были закатаны до локтей, и она смотрела на игру мышц на его руках, исполосованных шрамами, начинавшимися от самых ладоней и уходившими вверх, под рукава. Она хотела спросить, откуда шрамы, но не решилась — слишком это был интимный вопрос.

А вот песни другое дело.

— Последнюю вы сыграли неверно, — сказала Магда.

— Какую же?

— Я называю ее «Жена каменщика». Слова варьируются в разных местностях, я знаю, но мелодия везде одна и та же.

— Не везде, — ответил Гленн. — В оригинальном исполнении она звучала так, как я ее сыграл.

— Вы уверены?

Опять эта раздражающая самоуверенность.

— Меня обучила этой песне деревенская певица, далеко не молодая, ее давно уже нет в живых.

— Из какой она деревни?

Магда не могла сдержать возмущения. В самом деле, она была экспертом. Кто он такой, чтобы поправлять ее?

— Краних… недалеко от Сучевы.

— А… Молдавия. Возможно, отсюда и различие.

Магда подняла глаза и перехватила его пристальный взгляд.

— Вам одиноко без отца?

Магда задумалась. Вначале ей и в самом деле было очень одиноко, она была растеряна и просто не знала, куда себя девать. Но сейчас, сидя рядом с Гленном, слушая его игру и даже споря с ним, она чувствовала себя совсем неплохо. Вообще-то напрасно она его впустила, хотя он сам зашел — дверь была открыта, — с ним, по крайней мере, ей не было так страшно. К тому же он ей нравился, особенно его ясные синие глаза, однако Магда мало что могла прочесть в его взгляде, так искусно скрывал он свои чувства.

— И да и нет, — ответила наконец девушка.

Гленн засмеялся.

— Что же, вполне честный ответ!

Оба замолчали, и Магда вдруг осознала, что Гленн — яркий представитель своего пола, из плоти и крови, при этом хорошо сложен. От него исходила такая аура мужественности, которую она ни у кого другого не встречала. Ночью и утром Магда этого не заметила, но здесь, в тесной крохотной комнате эта аура заполнила буквально все пространство. Она ласкала девушку, вызывая у нее странное, специфическое чувство. В общем-то достаточно примитивное. Магде приходилось слышать о животном магнетизме… может быть, это она и испытывала сейчас? Или просто все дело в том, что он полон жизни? Жизненная сила била из него ключом.

— У вас есть муж? — спросил Гленн, глядя на тоненький золотой ободок на правой руке — обручальное кольцо ее матери.

— Нет.

— А любовник?

— Конечно нет!

— А почему «конечно»?

— Потому что…

Магда заколебалась. Она не решилась сказать ему, что давно уже рассталась с мыслью о личной жизни, разве что иногда мечтала о ней. Все мужчины, с которыми ей приходилось встречаться последние годы, уже женаты, а неженатые либо заядлые холостяки, либо люди недостойные, с которыми никакая порядочная женщина не согласится связать свою судьбу. Но одно Магда хорошо понимала. Все, кого она до сих пор знала, блекли перед сидевшим здесь мужчиной.

— Потому что я уже вышла из того возраста, когда это имеет значение, — ответила девушка наконец.

— Да вы совсем еще ребенок!

— А вы? Вы женаты?

— В данный момент нет.

— А были?

— Много раз.

— Сыграйте еще! — в отчаянии попросила Магда.

Гленн явно подшучивал над ней, предпочитая увиливать от ответов.

Через некоторое время они перестали музицировать и возобновили разговор. Они говорили о многих вещах, но все так или иначе касалось Магды. Девушка вдруг обнаружила, что рассказывает буквально обо всем: о музыке, о своем любимом цыганском и румынском фольклоре, о знакомых цыганах и румынских крестьянах по всем городам и весям, которые были источником ее поисков, о своих надеждах и чаяниях. Вначале из нее трудно было вытянуть хоть слово, но постепенно, поощряемая Гленном, неожиданно для себя самой она разговорилась. И Гленн слушал. Слушал с искренним интересом, в отличие от большинства мужчин, которые так и норовят перехватить инициативу в разговоре. Гленн же, наоборот, больше молчал и слушал.

За окном уже стало темнеть. Магда зевнула.

— Прошу прощения, кажется, я сама себе надоела. Хватит обо мне. Давайте поговорим о вас? Откуда вы родом?

Гленн пожал плечами:

— Вообще-то я всю жизнь переезжал из страны в страну, исколесил почти всю Западную Европу, но вы можете считать меня англичанином.

— Вы говорите по-румынски просто великолепно — почти как румын.

— Я часто здесь бывал, даже жил в румынских семьях.

— А не опасно для вас, как для британского подданного, находиться в Румынии? Особенно если учесть, что рядом нацисты?

Гленн, поколебавшись, ответил:

— Видите ли, на самом деле я не имею никакого гражданства. У меня множество документов, подтверждающих мое подданство в различных странах, но родины у меня нет. Здесь, в горах, это совершенно не важно.

Человек без родины? Ничего подобного Магда никогда не слыхала. Кому же он сохраняет верность?

— Будьте осторожны: рыжеволосые мужчины не часто встречаются.

— Верно. — Улыбаясь, он провел рукой по своей огненной шевелюре. — Но немцы сидят в крепости, а Железная гвардия не лезет в горы. Себе дороже. К тому же я не собираюсь ни с кем контактировать и долго здесь не задержусь.

Магда почувствовала разочарование — ей было приятно его общество.

— А как долго вы здесь пробудете?

Девушка понимала, что поспешила с вопросом, но не смогла удержаться. Она должна знать.

— До тех пор пока Германия и Румыния не объявят войну России.

— Этого не может…

— Это неизбежно. И очень скоро.

Гленн поднялся.

— Куда вы?

— Отдыхайте! Вам это просто необходимо.

Он сунул мандолину ей в руки. На мгновение пальцы их встретились, и по телу Магды пробежал электрический ток. Она задрожала, но руки не отняла… О нет… она хотела, чтобы это ощущение и это тепло, разливавшееся до самых кончиков пальцев на ногах, подольше не исчезало…

Магда видела, что Гленн тоже почувствовал нечто подобное.

Но он заставил себя отпустить руку Магды и пошел к двери. Ощущение исчезло, осталась только слабость. Магде хотелось остановить Гленна, схватить за руку, попросить остаться. Но само это желание шокировало ее. Кроме того, она никак не могла разобраться в своих чувствах, ничего подобного она никогда не испытывала.

Когда за Гленном закрылась дверь, тепло, согревающее душу и тело, уступило место пустоте. Некоторое время Магда неподвижно сидела. Может, оно и к лучшему, что Гленн оставил ее одну. Ей нужно поспать. Предстоит трудная ночь.

Магда твердо решила, что не позволит отцу встретиться с Моласаром один на один.

Глава 21

Замок

Четверг, 1 мая

17 ч 22 мин

Капитан Ворманн сидел у себя в комнате, наблюдая, как на замок ложатся тени, до тех пор пока солнце не скрылось совсем. С каждой минутой беспокойство его росло. В принципе, наступление темноты не должно было волновать капитана. В конце концов, две ночи подряд прошли без покойников. Можно было надеяться, что и нынешней ночью ничего не случится. Однако у него появилось предчувствие.

Моральный дух солдат за последние два дня значительно вырос. Они снова почувствовали себя победителями, что явствует из их поведения, что можно прочесть на их лицах, в глазах. Им грозила смертельная опасность, многие погибли, но они выстояли, и замок по-прежнему у них в руках. Девушки в замке нет, солдаты больше не гибнут, и между эсэсовцами и серыми установилось что-то вроде взаимного доверия. Они, конечно, не подружились, но образовалось некое товарищество — они ведь победители. Но Ворманн обнаружил, что почему-то не в состоянии разделить их оптимизм.

Капитан посмотрел на полотно. У него пропало всякое желание работать над картиной дальше, не хотелось и другую начинать, не говоря уже о том, чтобы закрасить тень удавленника. Он остановил взгляд на злополучном пятне. С каждым днем оно проступало на холсте явственней. Сегодня контуры тела стали темней, а голова — более резко очерченной.

Ворманн встряхнулся и отвел взгляд. Нонсенс!

Нет… не совсем нонсенс. В замке по-прежнему что-то не так. Конечно, за последние два дня никто не погиб, но сам замок не изменился. Зло не покинуло его, оно лишь… отдыхает. Отдыхает? Подходящее ли это слово? Не совсем. Скорее сдерживается. Воздух все так же тяжел, в нем витает угроза. Солдаты стараются не думать об этом, похлопывают друг друга по спине, весело болтают. Ворманн так не может. Достаточно взглянуть на картину, и становится ясно, что убийствам не будет конца, что это лишь перерыв, который может кончиться в любую минуту, даже сегодня. Никакой победы! Зло здесь, оно затаилось и ждет подходящего момента, чтобы нанести удар.

Капитан распрямился, стараясь унять охватившую его дрожь. Что-то произойдет, и очень скоро. Он нутром это чувствовал.

— Еще одну ночь… дай мне всего одну ночь, — молил он.

Если до утра смерть не нанесет удара, Кэмпффер уедет в Плоешти. И тогда Ворманн сможет действовать по собственному усмотрению, не оглядываясь на СС. И если снова начнутся проблемы, он уберет отсюда всех своих людей.

Кэмпффер…

Интересно, а чем, собственно, сейчас занят дорогуша Эрих? После обеда его что-то не было видно.

Штурмбаннфюрер СС Кэмпффер склонился над картой Плоешти, разложенной на койке. День быстро угасал, и в глазах рябило от тоненьких линий пересекающихся железных дорог, которые он изучал. Лучше на сегодня закончить, трудно работать при свете лампы.

Выпрямившись, он потер глаза. В общем-то нынешний день не прошел напрасно. Из новой карты железнодорожного узла удалось выудить кое-какие полезные сведения. И теперь майор предвидел неизбежные конфликты с румынами. Всем, что касается лагеря, он намерен был заниматься сам, даже выбором места. Он уже нашел его и считал вполне подходящим. В восточной части узла находились склады. Если они не использовались или не предназначались для более важных целей, то вполне могли лечь в основу лагеря в Плоешти. Окружить их колючей проволокой можно буквально за несколько дней, и тогда Железная гвардия приступит к отлову евреев.

Кэмпфферу не терпелось поскорей начать. Он позволит Железной гвардии собирать первых «гостей» любым угодным им способом, а сам займется разработкой завода. Как только дело пойдет на лад, большую часть времени придется посвятить обучению румын проверенным СС методам борьбы с нежелательными элементами.

Сворачивая карту, он подсчитывал огромные прибыли, которые должен был принести лагерь. А главное — придумывал, каким образом присвоить себе львиную их часть. Первым делом он отберет у заключенных кольца, часы, драгоценности. Позднее — золотые коронки и женские волосы. Все коменданты лагерей в Германии и Польше обогатились, и Кэмпффер не собирался быть исключением.

Дальше — больше. В ближайшем будущем, когда лагерная машина заработает как хорошо отлаженный механизм, наверняка появится возможность поставлять румынским предприятиям рабочую силу — самых крепких и здоровых заключенных. В других лагерях это используется весьма широко и приносит немалую выгоду. Наверняка можно будет задействовать большое количество заключенных, особенно после начала операции «Барбаросса». Румынская армия войдет в Россию вместе с войсками вермахта, и, таким образом, румынские заводы и фабрики будут остро нуждаться в рабочей силе. А положенная заключенным зарплата пойдет, естественно, в карман коменданта лагеря.

Он знал, как это делается. Комендант Освенцима Гесс научил его. Не часто человеку предоставляют возможность послужить родине, улучшить генетический баланс человеческой расы и одновременно обогатиться. Майору повезло…

Если не считать этого чертова замка. Ну, в конце концов и эта проблема, кажется, решена. Если ничего не изменится, он может уехать утром и доложить в Берлин об успешном завершении операции. Он сообщит, что по прибытии сюда потерял в первую ночь двух солдат, прежде чем смог провести карательную акцию. После нее смертей больше не было. О том, почему прекратились убийства, он, конечно, умолчит, но даст понять, кому принадлежат лавры. Три ночи прошли спокойно, вся вина ляжет на этого мужлана Ворманна. Но к тому времени он, Кэмпффер, будет уже целиком занят строительством лагеря в Плоешти. И на выручку Ворманну придется посылать кого-то другого.

Магду разбудил стук в дверь и голос Лидии. Она сказала, что ужин готов. Чтобы проснуться окончательно, девушка умылась холодной водой. Но есть совсем не хотелось. Сказывалось напряжение. Кусок в горло не лез.

Магда подошла к окну. Слева на горизонте еще было немного света, а перевал поглотила тьма. В замок пришла ночь, но электричество еще не включили. Лишь кое-где в окнах горел свет, в комнате отца тоже. Но пока замок еще не походил на дешевый балаган, как выразился Гленн прошлой ночью.

Интересно, где сейчас Гленн? В столовой или же там его нет? Думает ли о ней? Может быть, ждет ее? Или для него главное — еда? Не важно. Все равно она не может увидеться с ним. Достаточно ему посмотреть ей в глаза, и он поймет, что она затевает, и постарается помешать ей.

Магда попыталась сосредоточить мысли на замке. Ну почему она все время думает о Гленне? Разве он не может сам о себе позаботиться? Нужно думать об отце и о том, что ей предстоит сделать сегодня ночью.

Однако мысли упрямо возвращались к этому рыжеволосому мужчине. Он ей даже приснился. Деталей Магда не помнила, но осталось ощущение чего-то теплого, сексуального. Что это с ней? Никто еще не вызывал в ней подобных чувств. Конечно, за ней и прежде ухаживали молодые люди, ей это льстило, некоторые даже нравились, но не больше. Даже Михаил… она никогда не хотела его.

Вот оно: Магда с изумлением осознала, что хочет Гленна, хочет, чтобы он был рядом, чтобы волновал ее…

Да это же абсурд! Она ведет себя как простушка с фермы после встречи с первым в ее жизни сладкоречивым мужчиной из большого города. Нет, она не может позволить себе влюбиться в Гленна, да и в любого другого мужчину тоже. Не может до тех пор, пока отец будет нуждаться в ее уходе. Тем более сейчас, когда он заперт в замке вместе с немцами и этой тварью. Отец — главное в ее жизни. Кроме нее, у него никого нет, и она ни за что не бросит его.

Ах, но Гленн… Жаль, что на свете мало таких мужчин… Он по достоинству оценил ее, дал понять, что ей есть чем гордиться. Она больше не чувствовала себя книжным червем, неудачницей, как о ней говорили, и могла разговаривать с ним совершенно непринужденно.

Уже перевалило за десять, когда Магда покинула корчму. Из окна она видела, как Гленн спустился по тропинке и занял наблюдательный пост в кустах на краю рва. Повременив немного, убедившись, что он не вернется, девушка повязала платок, взяла фонарик и вышла из комнаты. Никем не замеченная, она спустилась по лестнице и, пройдя холл, исчезла в темноте.

К мосту Магда не пошла, а пересекла тропинку и направилась к горам, пробираясь во мраке на ощупь. Она не могла воспользоваться фонариком, пока не окажется в замке, — если зажечь его здесь, во рву, свет заметят часовые на стенах. Магда сунула фонарик за корсаж юбки, под свитер, ощущая кожей холодный металл.

Девушка точно знала, куда надо идти. В западном конце рва образовался склон из грязи, камней и щебня, скатывавшихся вниз на протяжении веков и постепенно сгладивших обрыв. Склон был покатым, и по нему было легко подняться наверх — Магда обнаружила это много лет назад, когда искала во рву несуществующие надписи. Со времени этой первой своей экспедиции девушка не раз взбиралась на склон, только днем. Нынче ей придется проделать весь маршрут в темноте и тумане. Даже луна не поможет, потому что появится лишь после полуночи. Она здорово рисковала, но была уверена, что справится.

Магда достигла горы, где ров резко уходил вниз. Каменная осыпь образовала полуконус, основание которого лежало в шестидесяти футах внизу, на самом дне рва, а верх находился в двух шагах от того места, где стояла Магда.

Стиснув зубы и сделав два глубоких вдоха, девушка начала спуск. Она двигалась медленно, осторожно, щупая ногой буквально каждый камень, прежде чем сделать следующий шаг, и цепляясь за камни, чтобы не потерять равновесия. Торопиться некуда, времени предостаточно. Главное — осторожность. Осторожность и полная тишина. Одно неловкое движение — и она покатится вниз, а к тому времени, когда достигнет дна, острые камни в клочья изорвут тело. Но если даже она останется жива при падении, шум, несомненно, привлечет внимание часовых в замке.

Магда медленно продвигалась вниз по склону, пытаясь отогнать мысль о том, что на дне рва ее, возможно, подстерегает Моласар. Ей пришлось пережить один неприятный момент, когда она спустилась туда, где уже поднялся туман. Двигаясь в кромешной тьме и тумане, она в очередной раз попыталась нащупать опору ногами, но не смогла и уцепилась руками за выступ. Ей вдруг показалось, что весь мир куда-то исчез и она осталась навечно висеть здесь одна. Однако Магда справилась с паникой и, сдвинувшись чуть левей, нащупала наконец ногой следующий валун.

Дальше было проще, и вскоре она уже стояла у основания осыпи. Но самая трудная часть пути была впереди. Дно ущелья представляло собой неизведанное царство камней и разросшихся сорняков, скрывавшихся в клубах тумана, который, извиваясь, хватал Магду своими призрачными длинными щупальцами. Девушка шла очень медленно, осторожно по скользким камням, где легко было оступиться и переломать себе ноги. Из-за тумана она ничего не видела, но упорно шла дальше. Миновала, кажется, целая вечность, пока Магда наконец добралась до длинной плотной тени над головой: значит, она сейчас под мостом, а впереди слева — основание башни.

Магда уже почти добралась до места, когда левая нога неожиданно ушла по щиколотку в ледяную воду. Девушка быстро вытащила ногу, сняла туфли и теплые чулки, подоткнула подол. Собравшись с духом, она стиснула зубы и храбро шагнула, резко выдохнув, когда ледяная вода охватила ноги до самых колен. Икры сразу заломило, свело, но Магда заставляла себя идти медленно, хотя очень хотелось бежать, чтобы выбраться как можно быстрей из ледяной купели. Но бежать нельзя, шум может выдать ее.

Она уже отошла от воды на добрых двенадцать футов, когда наконец сообразила, что давно идет по суше, настолько сильно онемели ноги. Дрожа от холода, девушка опустилась на ближайший валун и стала энергично массировать икры и ступни, пока не вернулась чувствительность, затем натянула чулки и обулась.

Через несколько шагов перед ней выросли огромные глыбы неотесанного гранита — фундамент, на котором покоился замок. Отсюда, идя вдоль него, касаясь рукой неровной поверхности, было легко попасть к тому месту, где основание башни упиралось в дно рва. Наконец она нащупала гладкую поверхность прямоугольных каменных блоков, сделанных человеческими руками, и поняла, что достигла цели.

Магда пошарила по стене в поисках нужного камня, который отличался по размерам от остальных, быстро нашла его и решительно толкнула. С едва слышным скрежетом плита отошла назад, и появилась чернеющая пасть потайного хода. Магда без колебаний шагнула в темноту и достала из-за пояса фонарик.

Не успела она сделать и нескольких шагов, как ощутила присутствие зла и вся покрылась холодным потом. Ей захотелось бежать сломя голову назад сквозь туман. Ощущение было не такое, как в тот момент, когда они с отцом въехали в ворота замка во вторник вечером, или сегодня утром, когда она вступила на территорию крепости. Гораздо сильнее. Может быть, она стала более внимательной или же зло в замке стало сильней?

Медленно, лениво и бесцельно бродил он по самым темным и глубоким закоулкам пещеры, являющейся подвалом замка, перебираясь от тени к тени, сам часть этих теней, внешне человек, но давно лишившийся всяких признаков человечности.

Внезапно он остановился, ощутив чье-то присутствие. Кто-то проник в замок. Замерев на секунду, он напрягся и сразу понял, что это дочь калеки, та самая, к которой он прикоснулся две ночи назад, излучавшая такую силу и доброту, что его вечный неутолимый голод возрос еще сильней. Он очень разозлился, когда немцы выставили ее из замка.

И вот она вернулась.

Он снова двинулся, сливаясь с темнотой. Но теперь у него появилась цель.

* * *

Магда стояла в кромешной тьме, дрожа и не зная, что делать дальше. Вековая плесень и пыль, потревоженные, лезли в рот и в нос, вызывая кашель. Нужно выбираться отсюда. Вся эта затея — настоящее безумие. Чем она может помочь отцу при встрече с нежитью? Чего добивается, проникнув сюда? Именно из-за своего идиотского «героизма» многие и поплатились жизнью! Кто она такая, чтобы возомнить…

Стоп! — прервал ее размышления внутренний голос. Она рассуждает как пораженец. Этого не должно быть. Она может помочь отцу. Чем? Этого Магда точно не знала, но, по крайней мере, она будет с ним рядом, а моральная поддержка тоже немало значит. Нужно идти дальше.

Сперва она собиралась сразу закрыть за собой потайной ход, задвинув камень на место, но так и не смогла заставить себя сделать это. Все-таки спокойней знать, что в случае чего всегда можно убежать, путь открыт.

Решив, что теперь вполне можно воспользоваться фонариком, девушка включила его, и яркий луч, пронзив темноту, осветил нижнюю часть винтовой каменной лестницы на внутренней стене башни. Она направила луч вверх, но его сразу же поглотил густой мрак.

Выбора не было — нужно подниматься.

После трудного спуска на дно рва и путешествия сквозь туман по дну ущелья лестница — даже такая крутая — казалась роскошью. Магда тщательно освещала каждую ступеньку, прежде чем ступить на нее. Она могла оказаться сломанной. Тишину внутри каменного цилиндра нарушали только ее шаги, пока она поднималась, сделав два полных витка и преодолев две трети подъема.

Здесь она почувствовала дуновение ветерка справа и услышала странный звук.

Девушка замерла, дрожа в холодном воздушном потоке, прислушиваясь к мягкому отдаленному звуку, похожему на шарканье. Звук был неравномерным по силе и ритму, но непрерывным. Быстро направив луч фонарика вправо, Магда увидела узкий проем высотой футов в шесть. Она видела его и прежде, когда исследовала замок, но не фиксировала на нем внимание. Помнила только, что ни звуков, ни ветерка тогда не было.

Девушка осветила отверстие, надеясь увидеть источник непонятного шума, и в то же время замирала от страха.

Только бы не крысы! Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы там не было крыс!

Однако она не увидела ничего, кроме земляного пола. Шаркающий звук вроде бы шел из глубины пещеры. А еще правее, футах в пятидесяти, она различила тусклое свечение. Магда выключила фонарь и в темноте отчетливо увидела бледный желтоватый свет. Прищурившись, девушка разглядела контур лестницы.

И тут внезапно поняла, где находится. Она видела нижний подвал только с восточной стороны. А свет проникал туда сквозь пролом в полу верхнего подвала. Всего две ночи назад она стояла возле этих ступенек, пока отец рассматривал… трупы. Если сейчас ступени находятся справа, значит, слева лежат восемь мертвых немецких солдат. И все же звук не прекращался: он доносился из дальнего конца подземелья, если, конечно, у этого подземелья вообще был конец.

Магду передернуло, но, взяв себя в руки, она снова включила фонарик и продолжила путь. Оставалось преодолеть последние ступеньки, и девушка направила луч вверх, туда, где они исчезали в темной нише. Увидев нишу, она приободрилась, так как знала, что потолок, выхваченный лучом из мрака, был одновременно полом первого этажа башни — там находился отец. А ниша была в стене, разделявшей две его комнаты.

Магда взбежала на последние ступеньки и оказалась на площадке. Она прильнула ухом к большому камню справа, который, как и подвижный блок внизу, был прикреплен с помощью скрытых петель. Из-за стены не доносилось ни звука. И все же она ждала, заставляя себя терпеливо прислушиваться. Ни звука шагов, ни голосов. Отец был один.

Девушка толкнула камень, рассчитывая, что тот легко отойдет в сторону. Но плита не сдвинулась с места. Магда налегла на него всем телом. Бесполезно. Скорчившись и чувствуя себя запертой в этом узком пространстве, Магда лихорадочно пыталась сообразить, что же такое произошло. Пять лет назад плита поворачивалась очень легко. Возможно, за прошедшие годы замок просел и от этого испортились замысловатые петли?

Ей захотелось постучать фонариком по стене. По крайней мере, отец догадается, что она здесь. Ну а потом что? Он ведь все равно не сможет помочь сдвинуть камень. А вдруг звук услышат часовые или один из офицеров? Нет, лучше не надо.

Но ей необходимо попасть к отцу! Девушка снова попыталась сдвинуть камень. На этот раз она уперлась спиной в блок, а ногами — в противоположную стену и как могла напряглась.

Никакого результата.

Пока она беспомощно сидела возле плиты, злая и разочарованная, ее вдруг осенило: возможно, в башню можно попасть через нижний подвал! Если там нет часовых, она доберется до двора, а если во дворе еще не зажгли свет, незаметно преодолеет небольшое пространство до башни и попадет к отцу. Однако здесь столько «если»… впрочем, в случае необходимости она может сразу же вернуться обратно. Разве не так?

Магда бегом спустилась к отверстию в стене. Холодный ветерок и шаркающие звуки не исчезали. Девушка скользнула в проем и направилась к ступенькам, ведущим в верхний подвал, ориентируясь на проникающий сверху через пролом в полу свет. Она старательно освещала дорогу прямо перед собой, всячески избегая направлять луч влево, туда, где, она знала, лежат трупы.

Вдруг девушка почувствовала, что с каждым шагом ей все труднее и труднее идти. Разум, чувство долга и любовь к отцу настойчиво звали ее вперед. Но что-то давило, удерживало, тормозило. Какие-то животные инстинкты в дальних уголках мозга пытались вернуть ее назад.

Но Магда упорно шла, отметая все предупреждения разума и инстинкта. Теперь ее уже ничто не остановит… даже эти пляшущие тени в дьявольском хороводе. «Это всего лишь игра света, — твердила себе Магда. — Надо не останавливаясь идти вперед, и все будет в порядке».

Она уже почти добралась до лестницы, когда увидела на нижней ступеньке движущуюся тень. Девушка едва не закричала, когда при свете фонарика увидела, что это такое.

Крыса!

Огромная жирная крыса сидела на ступеньке, обернув вокруг себя голый хвост, и вылизывала когти. С трудом сдержав подступившую к горлу тошноту, Магда остановилась. Она понимала, что не сможет сделать и шага, пока эта тварь не уберется отсюда. Крыса подняла мордочку и, увидев девушку, быстро исчезла в темноте. Магда не стала дожидаться, пока она вернется обратно, и помчалась вверх по ступенькам. И лишь на половине лестницы остановилась и прислушалась, переводя дух.

Наверху было тихо — ни шагов, ни покашливания, ни голосов. Только шарканье, и звук этот слышался здесь отчетливее, чем в нижнем подвале, но по-прежнему доносился откуда-то из глубины подземелья. Нечего обращать внимания, подумала Магда, не понимая, что это за звук и где его источник.

Девушка посветила фонариком, нет ли крыс, и продолжала подниматься, но теперь уже медленно и бесшумно. Добравшись до верха, она осторожно высунулась в пролом. Справа шел центральный коридор подвала, ярко освещенный несколькими оголенными лампочками. Там вроде бы никого не было. Магда вылезла из дыры в полу и подошла к пролому в стене. Здесь она замерла, снова прислушавшись, — не слышно ли часовых. Но, не обнаружив ничего подозрительного, ступила в освещенный коридор.

Оставался самый опасный участок. Чтобы попасть к отцу, нужно было пройти через весь коридор до лестницы, ведущей во двор. Потом через двор до башни, а уж там…

«Главное — не спеши, — твердила себе Магда. — Сначала пройди коридор, а уже потом думай о лестнице».

Она нерешительно стояла возле пролома и никак не могла заставить себя двинуться вперед при ярком свете ламп. После кромешной тьмы она чувствовала себя на свету, будто голая в центре Бухареста в яркий солнечный день. Но выбора нет: нужно либо идти, либо возвращаться в корчму.

Девушка собралась с силами и быстро пошла вперед. Она уже почти дошла до лестницы, когда сверху раздались шаги. Кто-то шел навстречу. Но Магда, готовая к такому повороту событий, юркнула в ближайшую комнату.

Однако, не успев закрыть за собой дверь, девушка остановилась как вкопанная. Она ничего не увидела и не услышала, но все равно поняла, что тут кто-то есть. Нужно немедленно уходить! Но тогда она попадется на глаза тому, кто спускается по лестнице! Внезапно сзади в темноте кто-то задвигался и грубая рука схватила ее за горло.

— Это кто тут у нас, а? — произнес по-немецки мужской голос. В комнате оказался часовой! Немец выволок ее в коридор. — Ну-ка, ну-ка, давай глянем на тебя при свете!

Сердце Магды бешено колотилось от ужаса, ей больше всего сейчас хотелось увидеть цвет формы поймавшего ее солдата. Если мундир серый, то у нее есть шанс. Если же черный…

Мундир был черным. И к ним бежал еще один эсэсовец.

— Так это же наша жидовочка! — воскликнул первый часовой, без каски, с заспанным видом. Должно быть, дремал в комнате, когда она туда заскочила.

— Как она сюда попала? — спросил второй, подбежав.

Оба эсэсовца смотрели на нее такими голодными глазами, что Магде захотелось раствориться, исчезнуть.

— Понятия не имею, — ответил заспанный часовой, отпустив горло Магды и подталкивая ее к лестнице. — Но думаю, лучше отвести ее к майору.

Он пошел в комнату за каской, а второй тут же вплотную приблизился к девушке. Не раздумывая, Магда с силой толкнула первого часового так, что тот кубарем влетел в комнату, и бросилась к пролому в стене. Она совершенно не желала встречаться с майором. Если удастся прорваться вниз, появится шанс на спасение, поскольку дорогу знает только она одна.

Вдруг затылок обожгло болью, второй солдат резко рванул ее за волосы, которые успел захватить вместе с платком в тот момент, когда она пробегала мимо него, подтянул ее к себе и, положив вторую руку между грудей, буквально вжал ее в стену.

Слезы брызнули из глаз, перехватило дыхание, в голове помутилось от удара о ледяной камень, и в последующие несколько секунд Магда слышала все как сквозь вату.

— Эй, ты, часом, ее не убил?

— Ничего с ней не будет.

— Похоже, эта девка не знает своего места!

— Наверное, ее никто прежде не учил уму-разуму.

Наступила небольшая пауза, затем Магда услышала:

— Давай сюда!

По-прежнему пребывая в каком-то тумане, когда перед глазами все плыло и тело не слушалось, девушка все же почувствовала, как ее потащили за руки по холодному полу куда-то подальше от света. С трудом соображая, Магда поняла, что находится в одной из комнат. Но почему? Тут солдаты отпустили ей руки, и она услышала скрип закрываемой двери, в комнате стало темно, и тут они навалились на нее всей своей тяжестью, отталкивая друг друга в нетерпении и при этом активно мешая друг другу, поскольку один пытался стащить с нее юбку, а второй — наоборот, задрать, чтобы побыстрей добраться до тела.

Она хотела закричать, но голос пропал, хотела брыкаться, но руки и ноги, словно чужие, не слушались. Девушка даже не испугалась по-настоящему, настолько все казалось далеким и нереальным. За плечами насильников виднелся светлый контур двери, и ей только хотелось туда, на свет.

И вдруг свет пропал, закрытый какой-то тенью. Магда почувствовала, что там, в коридоре, кто-то есть. И тут же раздался оглушительный грохот. Дверь проломилась посередине и распахнулась настежь, осыпав всех троих мелкими обломками. Чей-то силуэт — огромный, явно мужской — заслонил весь проем.

«Гленн!» — обрадовалась было Магда, но надежда тут же увяла вместе с волной холода и злобы, хлынувшей из дверей.

Перепуганные эсэсовцы с громким криком отскочили в сторону. Темная фигура двинулась вперед и, казалось, росла на глазах. Солдаты кинулись к оружию, спотыкаясь по пути о распростертое тело девушки. Но они были слишком медлительны. Незнакомец оказался куда проворней — он ринулся к ним, схватил обоих солдат за горло и выпрямился во весь свой исполинский рост.

Магда сразу пришла в себя, когда поняла весь ужас происходящего. Над ней возвышался Моласар — его гигантский черный силуэт заслонял свет из коридора, вместо глаз горели как угли две красные точки, а на вытянутых руках он держал эсэсовцев, которые беспомощно дергались, лягались и хрипели, задыхаясь в мертвой хватке. Он держал солдат так до тех пор, пока движения их не замедлились, хрипы не смолкли и они повисли бездыханными у него в руках. И тут Моласар резко тряхнул их с такой силой, что Магда явственно услышала, как хрустнули сломанные позвонки. Затем монстр швырнул трупы в дальний темный угол комнаты и исчез вслед за ними в непроницаемой тьме.

Борясь с болью и слабостью, Магда перекатилась на живот и с трудом встала на четвереньки. Подняться на ноги девушка оказалась в силах лишь через несколько минут.

И тут раздался булькающий звук, от которого ее чуть не вывернуло. Магда мгновенно вскочила и, на секунду прислонившись к стене, чтобы не упасть, пулей вылетела в коридор.

Нужно скорей убираться отсюда! Ужас происходящего напрочь вышиб все мысли об отце. Коридор плясал перед глазами, но она, стараясь не потерять сознания, упорно двигалась к пролому в стене. Ей удалось добраться до него, не упав по дороге, но, ступив внутрь, она краем глаза успела уловить какое-то движение у себя за спиной.

Моласар размашистым, уверенным шагом быстро и легко шел за ней, плащ величественно развевался у него за плечами, глаза горели, губы и подбородок были в крови.

Вскрикнув, Магда прыгнула в проем и помчалась к ступенькам, ведущим в подземелье. Конечно, убежать от него было невозможно, но девушка не желала сдаваться. Она чувствовала его приближение, но, не оглядываясь, спрыгнула вниз на ступеньки.

И тут ей под ноги попался булыжник, девушка споткнулась и стала падать. Могучие руки, холодные как лед, мгновенно подхватили ее сзади. Магда открыла было рот, чтобы завизжать от ужаса и отвращения, но не смогла издать ни звука. Ее подняли на руки и понесли вниз. Мельком кинув на Моласара исполненный ужаса взгляд, она успела разглядеть жестокое, бледное, испачканное кровью лицо, длинные спутанные волосы и безумные глаза, прежде чем они спустились вниз, во тьму, и больше она уже ничего не видела. Моласар нес ее к той самой лестнице у основания башни. Девушка попыталась вырваться, но быстро поняла бесполезность своих усилий и покорилась судьбе, решив поберечь силы на тот случай, если представится возможность убежать.

Как и в прошлый раз, она даже сквозь многослойную одежду чувствовала леденящее прикосновение. От Моласара исходил тяжелый запах плесени; хотя он не выглядел грязным, было в нем что-то нечистое.

Он нес ее через узкий проем у основания башни.

— Куда… — попыталась произнести Магда, но голос сорвался после первого же слова.

Ответа не последовало.

Магда начала мерзнуть, еще когда Моласар нес ее по подвалу, и теперь у нее зуб на зуб не попадал. Казалось, Моласар вытягивает из нее остатки тепла.

Вокруг стояла кромешная тьма, но Моласар легко и уверенно поднимался вверх, перешагивая через две ступеньки. Наконец он остановился. Магда поняла, что они находятся в нише возле комнаты отца, затем послышался скрежет камня и в глаза ударил яркий свет.

— Магда!

Это был голос отца. Пока глаза привыкали к свету, девушка почувствовала, как ее осторожно поставили на пол и отпустили. Она вытянула руку на голос, коснулась коляски и схватилась за подлокотник, как утопающий за соломинку.

— Что ты здесь делаешь? — спросил отец испуганным шепотом.

— Солдаты… — только и смогла произнести девушка. Постепенно зрение пришло в норму, и она увидела, что отец смотрит на нее, раскрыв рот от изумления.

— Они притащили тебя из корчмы?

Магда покачала головой:

— Нет. Я прошла низом.

— Но зачем? Что за глупость?

— Чтобы ты не оставался с ним один на один. — Магда не стала указывать на Моласара, поскольку и так было ясно, о ком речь.

В комнате заметно потемнело. Она знала, что Моласар стоит где-то сзади в темноте, но никак не могла решиться глянуть в ту сторону.

— Меня поймали двое эсэсовцев, — продолжила она. — И затащили в пустую комнату. Они хотели меня…

— Что?! — вытаращил глаза отец.

— Нет, меня… — Магда бросила короткий взгляд в темноту. — Меня спасли.

Отец не сводил с нее глаз, но в них не было ни изумления, ни волнения, только недоверие.

— Тебя спас Моласар?

Магда кивнула и только теперь смогла заставить себя обернуться и посмотреть на Моласара.

— Он убил их обоих!

Моласар стоял в тени в глубине ниши, окутанный темнотой, мрачный персонаж ночных кошмаров. Лицо его было едва различимо, лишь глаза ярко горели во мраке. Кровь с губ и подбородка исчезла, будто впиталась в кожу. Магду передернуло.

— Ты все испортила! — сердито закричал отец. — Как только обнаружат трупы, майор обрушит весь гнев на меня. И в этом ты виновата!

— Я хотела быть рядом с тобой, — опешив, оправдывалась Магда, не в силах понять причины такой ярости.

— Я не просил тебя. Я и раньше этого не хотел, и сейчас не хочу!

— Но, папа, прошу тебя…

Отец указал скрюченным пальцем на проем в стене:

— Уходи, Магда! Мне нужно еще очень многое сделать, а времени почти нет. Скоро сюда ворвутся нацисты и учинят мне допрос, станут допытываться, почему погибли еще двое солдат, а мне нечего им ответить! Я должен поговорить с Моласаром до их прихода!

— Папа…

— Убирайся!

Магда молча смотрела на отца. Как он может с ней так разговаривать? Ей хотелось кричать, умолять, даже стукнуть его, чтобы хоть как-то привести в чувство. Но она не могла. Не могла перечить ему, особенно при Моласаре. Пусть он не прав, но он ее отец, и этим все сказано.

Девушка резко повернулась и выскочила в проем мимо невозмутимо стоявшего Моласара. Плита закрылась за ней, и она снова оказалась в кромешной тьме. Магда схватилась за корсаж юбки, но фонарика там не оказалось. Наверное, выронила.

Ей оставалось либо вернуться в комнату отца и попросить лампу или свечку, либо спускаться в темноте. Поколебавшись, девушка предпочла последнее. Она была не в силах еще раз встретиться с отцом. Он обидел ее, обидел жестоко. Как он мог ее так оскорбить?! Он сильно изменился за последние дни. Куда девались его доброта и способность к состраданию? Он прогнал ее, словно чужую. И даже не поинтересовался, есть ли у нее фонарь!

Магда подавила вырвавшийся всхлип. Нет, она не заплачет! Ни за что не заплачет! Но что же теперь делать? Девушка чувствовала себя совершенно беспомощной и, что еще хуже, преданной.

Единственное, что оставалось, — покинуть замок. Она начала спускаться на ощупь. Девушка знала, что, если держаться рукой за стену и осторожно переставлять ноги, можно спуститься вниз, не свернув себе шеи.

Пройдя первый виток, Магда прислушалась. Шарканья не было. Но вместо него из проема доносился какой-то другой звук — более громкий и близкий. Девушка замедлила шаг и, когда достигла проема, ощутила знакомое дуновение. Она снова прислушалась. Звук становился все громче.

Звук шагов, беспорядочных и тяжелых. Будто двигались, волоча ноги, какие-то таинственные существа. От этого жуткого звука у девушки перехватило дыхание и язык присох к гортани. Явно не крысы — слишком тяжелая поступь. Звук шел из темноты откуда-то слева. Справа из пролома в верхнем подвале по-прежнему струился слабый свет, но не достигал того места, откуда доносились леденящие душу звуки. И слава богу! Магда не испытывала ни малейшего желания увидеть источник шума.

Девушка прыгнула вперед, желая побыстрей миновать зловещий проем, и какой-то бесконечный момент не могла нащупать стену, беспомощно хватаясь за воздух. Наконец пальцы коснулись холодного спасительного камня, и Магда продолжила спуск. Теперь она двигалась значительно быстрей, даже чересчур быстро, с риском для жизни. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди, дыхание с хрипом вырывалось из скованных ужасом легких.

Она должна выбраться из замка, прежде чем тварь выйдет на лестницу.

Казалось, спуску не будет конца. Магда шла, время от времени невольно оборачиваясь назад в безнадежной попытке разглядеть что-либо в окружающей темноте. Наконец впереди замаячил прямоугольник света, и девушка кинулась к нему со всех ног, а когда выскочила наружу, ее сразу окутал туман. Быстро задвинув на место плиту, Магда в изнеможении прислонилась к ней и облегченно вздохнула.

Придя немного в себя, девушка сообразила, что за пределами замка не избавилась от царившей в нем гнетущей атмосферы. Зло вышло за ворота и преследовало ее до самой воды, когда она медленно двигалась в темноте.

Внезапно сверху раздались крики и шум, и сквозь туман стали видны загоревшиеся в замке огни. Не осталось ни одного темного окна. Должно быть, кто-то нашел трупы эсэсовцев.

Магда уходила прочь. Огни не были опасны, поскольку не достигали места, где она шла. Свет просачивался сюда, как солнечные лучи на дно мутного озера. Туман поглощал лучи, превращаясь в белесую мглу, скрывавшую девушку. На этот раз Магда проскочила ледяной ручей, не потрудившись разуться и снять чулки, — так хотелось побыстрее и подальше убраться от крепости. Мелькнула над головой тень моста, и вот уже она выбралась к подножию холма, по которому спускалась вниз. Передохнув немного, Магда карабкалась наверх до тех пор, пока не оказалась выше полосы тумана, к этому времени почти заполнившего ров и уже добиравшегося до вершины. Еще немного — и она в безопасности.

Магда вылезла наверх и, пригнувшись, понеслась к корчме. Добежав до кустов, она споткнулась о корень, растянулась на земле и ушибла о камень колено. Вскрикнув, она села, обхватив колено, и разрыдалась. Она плакала горько и жалобно, но не от одной только боли. Здесь была и обида на отца, и радость от побега из замка — в общем, все, что ей пришлось пережить нынешней ночью.

— Вы ходили в замок?

Это был Гленн. Никого в этот момент Магде не хотелось увидеть так, как его. Вытерев глаза рукавом, девушка встала, точнее, попыталась встать. Острая боль пронзила ногу, и Гленн подхватил ее, чтобы она не упала.

— Вы ушиблись? — ласково спросил он.

— Всего лишь синяк.

Она попробовала шагнуть, но ушибленная нога не слушалась. Ни слова не говоря, Гленн взял ее на руки и понес в корчму.

Второй раз за сегодняшнюю ночь ее несли на руках. Но на сей раз все было совершенно иначе. От Гленна исходило тепло, и оно растопило ледяной холод прикосновений Моласара. Магда доверчиво прильнула к нему, чувствуя, как исчезают, словно по волшебству, все страхи и волнения. Но как он сумел так бесшумно подойти? Или он все это время стоял в кустах и ждал ее возвращения?

Девушка уткнулась ему в плечо, чувствуя себя в полной безопасности. Ах, если бы так могло продолжаться вечно!

Гленн пронес ее, как пушинку, через дверь, по пустому холлу, поднялся по лестнице и внес в комнату. Осторожно посадив девушку на край постели, он опустился возле нее на колени.

— Давайте посмотрим ногу.

Немного поколебавшись, Магда завернула юбку чуть выше колена, оставив вторую ногу тщательно прикрытой подолом, и плотно обтянула грубой тканью бедра. Где-то в глубине копошилась мысль, что не пристало вот так сидеть на кровати и выставлять ногу перед мужчиной, которого едва знает. И все же…

Через порванный темно-синий чулок виднелся свежий кровоподтек на коленной чашечке. Колено покраснело и вспухло. Гленн повернулся к тумбочке, смочил в холодной воде полотенце и приложил к ушибленному месту.

— Это должно помочь.

— Что же такое происходит в замке? — спросила Магда, глядя на рыжую шевелюру и пытаясь не замечать тепла, поднимавшегося к лону от руки, лежащей у нее на колене.

Гленн поднял глаза:

— Вы были там нынче ночью. Почему бы вам не рассказать мне?

— Да, я там была, но не могу объяснить — или не могу принять — происходящее. Я знаю, что с тех пор, как проснулся Моласар, замок начал меняться. Мне раньше нравилось это место. Теперь я его боюсь. В нем определенно что-то… не то. И это «не то» не нужно видеть или трогать, чтобы осознавать его присутствие, ну, как иногда не нужно выглядывать в окно, чтобы знать о приближении ненастья. Оно просто висит в воздухе… и как бы проникает сквозь кожу.

— А какое именно «не то» вы почувствовали в Моласаре?

— Он — воплощение зла. Я понимаю, это звучит как-то неопределенно, но он — само зло. Абсолютное зло. Чудовищное, древнее зло, которое разрастается и процветает на смерти, ценит то, что пагубно для живого, и ненавидит и боится всего, что дорого нам. — Магда вздрогнула, застеснявшись силы своих эмоций. — Во всяком случае, именно так я его воспринимаю. Вам это о чем-нибудь говорит?

Гленн долго и пристально на нее смотрел и наконец ответил:

— Вы, должно быть, очень чувствительны, если смогли все это понять.

— И все же…

— И все же что?

— И все же сегодня ночью Моласар спас меня от двух негодяев, которые, согласно здравому смыслу, должны были быть в союзе со мной против него.

Зрачки Гленна изумленно расширились.

— Моласар спас вас?

— Да. Он убил двоих немецких солдат, — Магда поморщилась при воспоминании, — жестоко убил… Но не тронул меня. Странно, правда?

— Весьма.

Сняв руку с колена девушки, Гленн задумчиво взъерошил свои густые волосы. Магде так хотелось, чтобы он снова положил руку ей на колено, но Гленн явно думал сейчас о чем-то другом.

— Вы убежали от него?

— Нет. Он отнес меня к отцу. — Она наблюдала, как Гленн некоторое время переваривал полученную информацию, затем кивнул, как будто нашел объяснение происшедшему. — И было кое-что еще.

— С Моласаром?

— Нет. Кое-что еще в замке. В подземелье… там что-то двигалось. Возможно, то, что раньше издавало шаркающий звук.

— Шаркающий звук… — задумчиво повторил Гленн.

— Как будто кто-то скребет ногами… в дальнем конце нижнего подвала.

Не говоря ни слова, Гленн встал, подошел к окну и неподвижно замер, глядя на замок.

— Расскажите мне подробно все, что произошло с вами сегодня, начиная с момента, когда вы вошли в замок, и кончая тем, как выбрались. Подробно, не упуская ни единой детали.

Магда добросовестно рассказала все, что могла вспомнить, вплоть до того момента, как Моласар принес ее к отцу в комнату, и тут голос изменил ей.

— Что случилось?

— Ничего.

— С вашим отцом все в порядке?

Горький ком стоял у Магды в горле, но она заставила себя ответить:

— О, с ним все хорошо.

Она попыталась улыбнуться, но слезы сами потекли из глаз и заструились по щекам. Сдержать их у Магды не было сил.

— Он велел мне уйти… оставить его наедине с Моласаром. Можете себе представить?! После всего, что мне пришлось пережить, чтобы добраться до него, он приказал мне убираться вон!

Должно быть, горечь ее слов дошла до Гленна и вывела его из состояния задумчивости, потому что он отвернулся от окна и посмотрел на нее.

— Ему, видимо, наплевать, что на меня напали и чуть не изнасиловали два нацистских скота!.. Он даже не поинтересовался, больно ли мне! Единственное, что его волновало, так это общение с Моласаром! Разозлился, что я отнимаю у него драгоценное время. Мешаю беседовать с этой… тварью!

Гленн шагнул к кровати, сел рядом с Магдой, нежно обнял ее и тихонько привлек к себе.

— Ваш отец в невероятном напряжении, вы не должны забывать об этом!

— А он не должен забывать, что он — мой отец!

— Конечно, — мягко сказал Гленн. — Конечно, не должен. — Он чуть повернулся, откинулся на спину и слегка потянул Магду за плечи. — Вот так. Прилягте рядом со мной и закройте глаза. Все будет хорошо.

Сердце Магды бешено заколотилось, но она позволила уложить себя на кровать. Забыв о боли в колене, она подтянула ноги и повернулась на бок лицом к нему. Так они и лежали рядом на узкой кровати. Гленн продолжал обнимать ее, а Магда положила голову ему на плечо. Тела их тоже почти соприкасались, одной рукой она упиралась в крепкие мышцы его груди. Мысли об отце и обида на него растворялись, уступая место совсем другим ощущениям и чувствам. Никогда прежде она не лежала рядом с мужчиной. Это было страшно и в то же время чудесно. Окружающая его аура мужественности обволакивала ее, кружила голову. Каждое его прикосновение было как булавочный укол, между ними словно пробегали электрические разряды, проникавшие сквозь одежду… и эта одежда мешала ей.

Вдруг, повинуясь внезапному порыву, Магда приподнялась и поцеловала его в губы. Гленн сразу же приник к ней, но через мгновение отстранился.

— Магда…

Она смотрела ему прямо в глаза и видела в них желание, сомнение, удивление. Она поцеловала его не задумываясь, подчинившись вдруг возникшей непреодолимой потребности, и сдержаться не было сил. Ее тело действовало как бы отдельно от разума, и она не стремилась остановить его. Быть может, это мгновение никогда больше не повторится. Все должно произойти сейчас. Ей хотелось попросить Гленна заняться с ней любовью, но она не решалась.

— Когда-нибудь, Магда, — сказал он, будто прочитав ее мысли, и снова положил ее голову себе на плечо. — Когда-нибудь. Но не сейчас. Не сегодня.

Он погладил девушку по волосам и сказал, что ей надо поспать. Как ни странно, страсть и пыл сразу покинули Магду, а вместе с ними ушли и все страхи нынешней ночи. Даже мысли об отце. Лишь отдельные их всплески пробивались сквозь нахлынувшую на нее волну спокойствия, но все реже и реже, и растворялись, как круги на воде. Вместо них медленно текли мысли о Гленне… Кто он такой на самом деле, и правильно, разумно ли она поступила, позволив себе остаться с ним вот так, наедине.

Гленн… Он явно знал о замке и Моласаре больше, но чего-то недоговаривал.

Магда поймала себя на том, что говорила с Гленном о замке так, будто он знал его так же хорошо, как она. Он не удивился, услышав о скрытой лестнице, шедшей от основания башни, и о проходе с этой лестницы в нижний подвал, хотя она упомянула о них вскользь. Значит, он знал об их существовании. Иного объяснения быть не могло.

Но все это не так уж важно. Если она несколько лет назад смогла обнаружить потайной вход в башню, то почему этого не мог сделать кто-то еще. Главное, что впервые за эту ночь она почувствовала себя в полной безопасности. И знала, что желанна.

Наконец девушка уснула.

Глава 22

Как только за дочерью задвинулась каменная плита, Куза повернулся к Моласару и обнаружил, что тот уставился на него из темноты своими бездонными черными глазами. Профессор всю ночь ждал этого момента, чтобы задать Моласару интересующие его вопросы, в частности прояснить те противоречия, на которые обратил внимание рыжеволосый незнакомец. Но Моласар появился с его дочерью на руках.

— Почему вы это сделали? — спросил профессор, глядя снизу вверх на Моласара.

Тот молча в упор глядел на него.

— Почему? Я думал, она для вас всего лишь очередной лакомый кусочек!

— Не испытывай моего терпения, калека! — Лицо Моласара побелело еще сильней. — Я не могу спокойно стоять и смотреть, как двое немцев насилуют женщину моей страны, так же как не мог пять столетий назад равнодушно наблюдать, как то же самое делают турки! Поэтому я и стал сподвижником Влада Цепеша! Но сегодня немцы зашли куда дальше турок — они пытались совершить акт насилия в моем собственном доме! — Он вдруг успокоился и довольно ухмыльнулся. — И я получил немало удовольствия, оборвав их никчемные жизни.

— Так же, как получали удовольствие от союза с Владом.

— Ему нравилось сажать людей на кол, и это давало мне превосходную возможность удовлетворять свои желания, оставаясь в то же время в тени. Влад доверял мне. И в конце я был одним из немногих бояр, на кого он мог полностью положиться.

— Я вас не понимаю.

— А никто от тебя этого и не ждет. Ты на это не способен, я выхожу за рамки твоей компетенции.

Куза попытался сосредоточиться и привести в порядок путающиеся мысли. Столько противоречий… все не так, как должно было быть. Но больше всего тревожило сознание того, что безопасностью, а может, и самой жизнью единственной дочери он обязан нежити.

— В любом случае я ваш должник.

Моласар не ответил.

Поколебавшись, Куза все-таки начал исподволь подводить Моласара к тому самому вопросу, который мучил его сильнее всего.

— А существуют ли еще такие, как вы?

— Ты имеешь в виду нежить? Морок? Раньше были. А сейчас — не знаю. После пробуждения я почуял, что никто не желает признавать моего существования, так что за истекшие пять веков люди сумели, видимо, уничтожить всех остальных.

— А остальные тоже боялись креста?

Моласар напрягся:

— У тебя ведь нет его с собой? Предупреждаю, что…

— Нет, он далеко. Но меня удивляет ваш страх. — Куза указал на стены. — Вы окружили себя крестами из латуни и никеля, тысячами крестов, и вдруг прошлой ночью запаниковали при виде крошечного серебряного.

Моласар подошел к ближайшему кресту и оперся на него рукой.

— Здесь заключена небольшая хитрость. Видишь, как высоко расположена крестовина. Настолько высоко, что это практически и не крест вовсе. Такая форма не вызывает у меня отвращения. Я встроил тысячи таких в стены замка, чтобы запутать моих преследователей, когда решил укрыться здесь. Они и предположить не могли, что существо, подобное мне, может скрываться в постройке, где стены усеяны «крестами». Но данная форма креста имеет для меня особое значение. Позже я тебе объясню, в чем дело, если, конечно, ты заслужишь мое доверие.

Куза упорно пытался обнаружить нечто странное в страхе Моласара перед крестом. Однако надежда на это, едва родившись, умерла. И вновь им овладели тяжелые сомнения. Надо хорошенько подумать. Удержать Моласара и выудить у него что-нибудь еще. Нельзя позволить ему уйти. Пока нельзя.

— А кто они такие? Кто вас преследовал?

— Тебе что-нибудь говорит слово «глэкен»?

— Нет.

Моласар подошел ближе.

— Совсем ничего?

— Уверяю вас, никогда прежде не слышал этого слова.

«Почему это для него так важно?» — подумал профессор.

— Тогда, возможно, они больше не существуют, — пробормотал Моласар, обращаясь скорее к самому себе, чем к старику.

— Пожалуйста, объясните, что такое «глэкен»?

— Глэкены — это секта фанатиков, начавшая свою деятельность от имени церкви еще в Средние века. Ее члены насаждали христианство и в самом начале подчинялись только Папе Римскому, но довольно скоро стали сами себе хозяевами. Они стремились проникнуть во все эшелоны власти, подчинить своему влиянию все королевские династии, чтобы в конечном счете завладеть всем миром — единая вера, единая власть.

— Но это невозможно! Я один из крупнейших специалистов в области европейской истории, в частности Восточной Европы, и никогда не слышал о такой секте.

Моласар придвинулся еще ближе и ощерился.

— Ты смеешь уличать меня во лжи в моем собственном доме?! Безумец! Что ты смыслишь в истории! Ты когда-нибудь слышал обо мне или мне подобных, пока я сам не предстал перед тобой? А много ли ты знаешь об истории замка? Ничего! Глэкены — тайное братство. Ни одна королевская семья даже не догадывалась о них, а потом, церковь, если и знала об их существовании, ни за что не признала бы этого!

Куза отвернулся, чтобы не чувствовать смрадного дыхания Моласара, к которому явственно примешивался запах свежей крови.

— А вы как узнали об их существовании?

— Были времена, когда для тех, кого вы называете нежитью, мало что оставалось неизвестным в этом мире. Мы узнали о замыслах глэкенов и решили действовать. — Моласар гордо выпрямился. — На протяжении веков мы противостояли глэкенам. Срывали их планы — они задались целью уничтожить нас всех до единого. Убивали власть имущих, попавших под их влияние.

Он возбужденно заходил по комнате.

— Вначале глэкены даже не были уверены, что мы существуем. Но как только убедились в этом, начали с нами тотальную войну. Один за другим мои братья гибли. И когда я понял, что кольцо вокруг меня сжимается, построил замок и решил сохранить себя в нем, чтобы пережить глэкенов с их планами мирового господства. И похоже, это мне удалось.

— Очень мудро, — согласился профессор. — Вы окружили себя псевдокрестами и впали в спячку. Но все же ответьте мне: почему вы боитесь креста?

— Я не желаю об этом говорить.

— Но вы должны мне сказать! Мессия — Иисус Христос — был ли…

— Нет! — Моласар отшатнулся и, задыхаясь, прислонился к стене.

— Что с вами?

Моласар уставился на Кузу.

— Не будь ты моим соотечественником, я вырвал бы тебе язык!

«Даже само имя Христа приводит его в ужас!» — подумал Куза.

— Но я никогда…

— Не произноси больше этих имен, если тебе дорога моя помощь!

— Но это всего лишь слова.

— НИКОГДА! — Моласар уже овладел собой. — Я тебя предупредил. Никогда, или твой труп ляжет в подвале рядом с телами немцев.

У профессора голова пошла кругом. Необходимо что-то предпринять.

— А что вы можете сказать об этих словах: «Йитгадаль веитгадаш шемей раба беальма дивера хиреутеи, вейямлих…»

— Это еще что за абракадабра? — спросил Моласар. — Какое-нибудь заклинание? Или молитва? Пытаешься от меня избавиться? — Он подошел ближе. — Уж не переметнулся ли ты к немцам?

— Нет, — только и смог произнести профессор дрогнувшим голосом.

В голове у него зашумело, и он судорожно вцепился в ручки коляски. Казалось, комната перевернулась вверх дном и земля уходит из-под ног. Это был сущий кошмар! Чудовище боялось креста, приходило в бешенство при одном лишь упоминании Христа, а древние иудейские молитвы за упокой души, произнесенные на иврите, для него пустой набор слов. Непостижимо! И все же это так.

Моласар тем временем продолжал говорить, не обращая никакого внимания на вихрь чувств, захвативших профессора. Куза попытался вникнуть в смысл его слов. Это очень важно для спасения Магды и его самого.

— Мои силы растут не по дням, а по часам. Они вливаются в меня. Очень скоро — самое большее через две ночи — я смогу очистить замок от чужеземцев.

Куза мучительно размышлял: силы… через две ночи… очистить замок. Но в голове у него вертелось совсем другое: «Йитгадаль веитгадаш шемей», — и это мешало слушать Моласара.

Вдруг у входа в башню раздался громкий топот, кто-то бежал вверх по лестнице, а со двора доносились испуганные гневные крики. Лампочка на потолке мигнула, и свет стал слабее — это означало, что замок полностью освещен.

Моласар осклабился в волчьем оскале:

— Похоже, они нашли мертвецов.

— И сейчас появятся здесь и обвинят меня в этом, — добавил Куза, выведенный из ступора охватившей его тревогой.

— Ты ведь умный, — сказал Моласар, шагнув к стене и толкнув привычным жестом каменную плиту, которая легко повернулась. — Вот и воспользуйся этим умом.

Куза беспомощно смотрел, как Моласар растворяется в темноте открывшегося прохода, жалея, что не может последовать за ним. Как только проход закрылся, профессор развернул кресло к столу и склонился над «Аль Азифом», сделав вид, будто поглощен чтением, ожидая и дрожа от страха.

В комнату ворвался Кэмпффер.

— Ты, жид! — заорал он, с угрожающим видом тыча пальцем в лицо профессора и размашистым шагом направляясь к столу. — Ничего у тебя не вышло, жид! Я так и знал!

Куза с недоумением смотрел на майора. Сказать было нечего. И не было сил. Он чувствовал себя несчастным, больным и разбитым не только физически, но и душевно. Болела каждая косточка, каждый сустав, каждая мышца. Он все еще не мог прийти в себя после разговора с Моласаром. Мозг отказывался работать. Во рту пересохло, но он не решался прикоснуться к воде, потому что при одном только виде Кэмпффера сразу заныл мочевой пузырь.

Нет, такие стрессы не для него. Он педагог, ученый, человек умственного труда. Он не знает, как вести себя с этим наглым щеголем, от которого теперь зависит его жизнь. С какой радостью Куза нанес бы ответный удар, но не смел об этом даже мечтать. Так стоит ли за такую жизнь бороться?

Сколько еще он сможет выдержать?

Но у него есть Магда. И нельзя лишать ее даже самой маленькой надежды.

Две ночи… Моласар сказал, что у него будет достаточно сил через две ночи. Сорок восемь часов. «Смогу ли я продержаться так долго?» — спрашивал себя Куза. Но он должен продержаться до субботнего вечера. Вечер субботы… Шаббат закончится… хотя что теперь значит для него Шаббат? Да и все остальное тоже?

— Ты меня слышишь, жид? — Голос майора сорвался на визг.

— Да он понятия не имеет, о чем вы толкуете, — раздался еще один голос.

В комнату вошел капитан. Было в этом человеке что-то порядочное, какое-то благородство. И Куза это чувствовал. Качества, никак не присущие офицеру германской армии.

— Ничего, скоро узнает! — Очутившись у стола, майор склонился к старику так низко, что его физиономия «истинного арийца» оказалась всего в нескольких дюймах от лица профессора.

— Что случилось, майор? — спросил Куза, изображая недоумение и стараясь ничем не выдать своего страха. — Что я такого сделал?

— Ничего ты не сделал, жид! В этом-то все и дело! Две ночи торчишь тут со своими паршивыми книгами и морочишь нам голову, будто благодаря тебе прекратились убийства. Но сегодня…

— Но я никогда… — начал было Куза, однако майор не дал ему продолжить и грохнул кулаком по столу.

— Молчать! Сегодня еще двоих моих людей нашли в подвале с разорванным горлом.

Перед мысленным взором профессора предстали два трупа. Он уже прежде видел убитых с вырванными глотками и радовался в душе: эти двое пытались изнасиловать его дочь и заслужили подобную участь. Даже страшнее. Хорошо, что Моласар выпил их кровь.

Но теперь и сам он в опасности. Майор в бешенстве. Нужно что-то срочно придумать, иначе вряд ли он доживет до субботнего вечера.

— Теперь ясно: в том, что две ночи прошли спокойно, твоей заслуги нет. Я не вижу никакой связи между твоим пребыванием здесь и двумя сутками без смертей — для тебя это просто счастливое стечение обстоятельств! Но ты пытался убедить нас в обратном. Что же, это лишний раз подтверждает истину, которой нас учили в Германии: никогда не доверяй жиду!

— Я не приписывал эту заслугу себе.

— Ты пытаешься задержать меня здесь, жид! — прищурившись, прошипел Кэмпффер. — Делаешь все возможное, чтобы помешать мне выполнить мою миссию в Плоешти, да?

Куза растерялся от такого оборота дела. Этот человек безумен… Безумен не меньше, чем сам Абдул аль-Хазред, написавший «Аль Азиф», книгу, которая лежит сейчас перед ним.

И тут профессору в голову пришла блестящая мысль.

— Но послушайте, майор! Я наконец нашел кое-что в одной из книг!

Услышав это, Ворманн шагнул вперед.

— Нашли? И что же вы нашли?

— Ничего он не нашел! — прорычал Кэмпффер. — Еще одна жидовская уловка, чтобы продлить себе жизнь!

«Вы совершенно правы, майор!» — подумал Куза.

— Господи, дайте же ему сказать! — гаркнул Ворманн и повернулся к профессору: — Так что вы нашли? Покажите мне.

Куза указал на «Аль Азиф», написанную арабской вязью. Книга датировалась восьмым веком, и в ней не было ни слова ни о замке, ни о Румынии вообще. Но профессор надеялся, что немцы никогда об этом не узнают.

Взглянув на рукопись, Ворманн с сомнением вскинул бровь:

— Я не понимаю эти каракули.

— Да врет он все! — не унимался Кэмпффер.

— Эта книга не лжет, майор, — тихо произнес Куза. Он на секунду замолчал, молясь про себя, чтобы немцы не отличили турецкий язык от арабского, затем вдохновенно продолжил: — Она написана турком, который вторгся сюда вместе с Мухаммедом Вторым. Автор пишет, что существовала маленькая крепость — описываемые им кресты не оставляют сомнений, что речь идет именно об этом замке, — которой владел боярин из древнего валашского рода. Призрак хозяина позволяет ночевать в замке только местным жителям, а ежели чужеземцы или завоеватели осмелятся войти в ворота его бывшего жилища, он убивает по одному из них каждую ночь. Вы понимаете? То, что происходит с вами сейчас, происходило и с турецкими солдатами пять столетий назад!

Куза замолчал и внимательно посмотрел на офицеров. Он сам изумился, насколько складную сказку сумел сочинить, используя свои собственные познания об истории края и сведения, полученные от Моласара. Конечно, не все в его рассказе было ладно, но немцы вряд ли это заметили.

— Чушь собачья! — фыркнул Кэмпффер.

— Не уверен! — вмешался Ворманн. — Сами подумайте: в те времена турки постоянно наведывались в эти места. И подсчитайте трупы: с учетом сегодняшних, начиная с двадцать второго апреля, то есть с момента моего прибытия, как раз получается по покойнику в день.

— И все равно… — Кэмпффер не закончил фразы, его уверенность таяла на глазах, и он с сомнением смотрел на профессора. — Значит, мы не первые?..

— Нет. Во всяком случае, если учесть то, что здесь написано. — Куза кивнул на книгу.

Сработала! Самая чудовищная ложь, какую только можно себе представить, к тому же сочиненная на ходу, сработала! Немцы не знали, чему верить! Ему хотелось смеяться.

— И как же они решили проблему? — спросил Ворманн.

— Ушли.

Наступила долгая пауза.

Наконец Ворманн повернулся к Кэмпфферу:

— Я вам это твержу вот уже…

— Мы не можем уйти! — завизжал Кэмпффер, он был на грани истерики. — По крайней мере, до воскресенья. — Тут он повернулся к профессору: — И если к этому времени ты не найдешь решения, жид, я прослежу за тем, чтобы ты вместе со своей дочерью сопровождал меня в Плоешти.

— Зачем?

— Там узнаешь. — Кэмпффер секунду поколебался, потом продолжил: — Впрочем, нет, скажу прямо сейчас. Пусть это будет для тебя дополнительным стимулом. Ты, надеюсь, слышал об Освенциме, Бухенвальде?

У Кузы перехватило дыхание.

— Лагеря смерти!

— Мы предпочитаем называть их центрами переселения. А в Румынии их до сих пор нет. И моя задача как раз и состоит в том, чтобы исправить эту оплошность. Такие, как ты, плюс цыгане и масоны, а также прочий человеческий мусор пройдут обработку в центре, который я построю в Плоешти. Но если ты окажешься мне полезен, я, пожалуй, отсрочу твой визит в этот лагерь, и, может быть, ты даже умрешь своей смертью. А попробуешь задержать меня здесь, тогда вместе с дочерью удостоишься чести быть нашим первым клиентом.

Куза беспомощно обмяк в коляске. Он шевелил губами, но не мог издать ни единого звука. Услышанное потрясло его до глубины души. Не может такого быть! Однако зловещий блеск в глазах Кэмпффера говорил о том, что это чистая правда.

— Зверь! — только и мог произнести профессор.

Кэмпффер расплылся в улыбке:

— Как ни странно, но в устах еврея это слово не является для меня оскорбительным, а только доказывает, что я успешно справляюсь со своими обязанностями. — Майор направился к выходу и уже у самых дверей обернулся. — Так что проштудируй как следует свои книги, жид. Потрудись для меня хорошенько. Найди ответ. От этого зависит жизнь не только твоя, но и твоей дочери тоже.

Он повернулся на каблуках и вышел.

Куза умоляюще посмотрел на Ворманна:

— Капитан…

— Я не в силах что-либо сделать, господин профессор, — едва слышно ответил он с нотками сожаления в голосе. — Единственное, что я могу вам посоветовать, — это продолжить работу с книгами. Вам удалось найти упоминание о замке, значит, есть шанс откопать еще что-нибудь. И пусть ваша дочь найдет убежище более надежное, чем корчма… Может быть, где-нибудь в горах…

Профессор не мог признаться капитану, что он соврал, что замок не упоминается в книгах и что вообще нет никакой надежды найти упоминание о нем. А насчет Магды…

— Моя дочь очень упряма. Она останется в корчме.

— Так я и думал. Но мне нечего добавить к сказанному. Я бессилен что-либо сделать и уже не контролирую обстановку в крепости. — Ворманн поморщился, как от зубной боли. — Если вообще когда-нибудь ее контролировал. Доброй ночи.

— Подождите! — Куза с трудом извлек из кармана крестик. — Возьмите его. Он больше не нужен.

Крепко зажав в кулаке крестик, Ворманн пристально посмотрел в глаза старику. Потом повернулся и вышел.

У Кузы начался приступ депрессии. Положение казалось безвыходным. Если Моласар перестанет убивать немцев, Кэмпффер благополучно отбудет в Плоешти и начнет массовое истребление румынских евреев. Если же убийства не прекратятся, Кэмпффер не оставит от замка камня на камне и увезет их с Магдой в Плоешти, где они станут первыми жертвами. Он представил, что будет с Магдой, когда она попадет эсэсовцам в руки, и вспомнил старое изречение: бывает судьба страшнее смерти.

И все-таки должен быть выход. Дело не только в нем или в Магде. На карту поставлены сотни жизней, возможно, миллионы. Должен быть способ остановить Кэмпффера! Нужно ему помешать. Кажется, ему необходимо быть в Плоешти не позднее понедельника… Потеряет ли он свой пост, если задержится? Если да, то все обреченные получат отсрочку…

А что, если Кэмпффер никогда не покинет замка? Что, если с ним произойдет несчастье? Как? Как остановить его?

Профессор заплакал от собственного бессилия. Он всего лишь старый калека, к тому же еврей, а вокруг только немцы. Ему нужна помощь. Нужен ответ. И немедленно. Профессор опустил голову.

Господи, помоги рабу Твоему найти ответ во имя спасения других Твоих рабов. Научи, как помочь им. Укажи путь к их спасению.

Беззвучная молитва прервалась, профессор впал в глубокое отчаяние. Что толку молиться? Сколько тысяч погибших от рук нацистов вот так же обращались к Богу, моля о помощи. Где они теперь? В мире ином. И где окажется он, если будет ждать ответа от Бога? Там же, где они. А Магду ждет еще худшая участь.

Он неподвижно сидел, охваченный отчаянием.

Но все же еще оставался Моласар.

Выйдя от профессора, Ворманн какое-то время молча постоял у дверей. Когда Куза рассказывал о том, что ему удалось найти в этой непонятной книге, у капитана возникло ощущение, что это и правда и ложь одновременно. Странно. Что за игру затеял профессор?

Ворманн вышел на ярко освещенный двор и сразу заметил озабоченное выражение на лицах солдат. Ну что ж, это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Две ночи без происшествий — и то слишком много, так что вряд ли можно было рассчитывать на третью. Сейчас все вернулось на круги своя, если не считать еще двух мертвецов. Теперь их уже десять. Десять ночей — десять мертвецов. Каждую ночь по одному. Страшно подумать! Если бы убийца, этот «валашский боярин», потерпел хотя бы до завтрашней ночи. Тогда Кэмпффер убрался бы отсюда и капитан смог бы покинуть замок вместе со своими солдатами. А теперь придется пробыть здесь до конца недели. Еще три ночи — пятница, суббота, воскресенье. Значит, еще три потенциальных трупа. А может, и больше.

Ворманн свернул вправо и направился ко входу в подземелье. Дневальные уже должны были отнести туда двух мертвецов. Ворманн решил проверить, положили ли их так, как подобает. Даже эсэсовцы имеют право на достойное обращение с их останками.

В верхнем подвале он бегло осмотрел комнату, где обнаружил покойников. У них были не только разорваны глотки, но и свернуты шеи. Это уже что-то новенькое. В комнате он никого не увидел, лишь на полу валялись обломки двери. Что же здесь произошло? На полу, рядом с солдатами, лежало оружие, из него, видимо, никто не стрелял. Может быть, они пытались спрятаться здесь от своего преследователя и заперлись? Почему никто не слышал криков? Или они не кричали?

Капитан прошел дальше по центральному коридору к пролому в стене и услышал внизу приглушенные голоса. Спускаясь по лестнице, он столкнулся с дневальными, пытавшимися согреть дыханием закоченевшие руки, и приказал им возвратиться обратно.

— Посмотрим, как вы справились с заданием.

В подвале тусклый свет фонариков и керосиновых ламп, которые солдаты держали в руках, выхватил из мрака десять тел на полу.

— Мы привели их в порядок, господин капитан, — сказал солдат в серой форме. — Натянули простыни, они стали сползать.

Ворманн внимательно огляделся. Все как будто в порядке. Надо отправлять погибших на родину. Но как?

Он щелкнул пальцами: ну конечно же — с Кэмпффером! Майор собирался убыть в воскресенье вечером, независимо ни от чего. Он и переправит тела в Плоешти, а оттуда их отвезут самолетом в Германию. Великолепно. И очень удобно.

Тут он заметил, что из-под простыни торчит нога одного из покойников. И подошел ближе, чтобы прикрыть ее. Сапог весь был в грязи. Как будто мертвеца волокли сюда за руки. Второй сапог тоже был в глине.

Ворманн пришел в неописуемую ярость, но быстро поостыл. Какая, собственно, разница? Труп есть труп… Стоит ли поднимать шум из-за пары грязных сапог? На прошлой неделе это, возможно, и имело смысл. Но сейчас — никакого. Мелочь. И все же эти сапоги почему-то вызывали тревогу. Он и сам не знал почему.

— Пошли, ребята.

Капитан отвернулся от трупов. Солдаты с радостью подчинились. Здесь было невыносимо холодно.

Дойдя до лестницы, Ворманн оглянулся. Мертвецы были едва различимы в тусклом свете. Сапоги… Он снова подумал об испачканных, заляпанных глиной сапогах. Потом повернулся и решительно зашагал следом за солдатами.

Кэмпффер стоял у окна и смотрел во двор. Ворманн зашел в подвал, затем вышел оттуда, а майор все стоял и смотрел. Казалось, он должен был чувствовать себя в относительной безопасности, по крайней мере до конца ночи. Но не потому, что на каждом шагу стояли часовые. Просто тварь уже выполнила на сегодня свою задачу, убила двоих, и вряд ли нападет снова.

И все-таки майора сковал леденящий душу ужас.

Страшная мысль пришла ему в голову. До сих пор жертвами были рядовые. Офицеры не погибали. Но может быть, просто потому, что рядовых было больше — примерно двадцать солдат на одного офицера. Где-то в глубине души зрела мысль, что для них с Ворманном убийца приберег что-то более изощренное, чем вырванные глотки.

Майор не знал, откуда такое предчувствие, но совершенно в этом не сомневался. Хоть бы поделиться с кем-нибудь своими страхами, все равно с кем, стало бы немного легче, и он смог бы уснуть.

Но поделиться было не с кем!

И он решил не спать до рассвета, пока солнечные лучи не рассеют ночную тьму.

Глава 23

Замок

Пятница, 2 мая

07 ч 32 мин

Магда ждала у ворот замка, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Несмотря на ясное солнечное утро, ей было холодно. Леденящее душу ощущение зла выплеснулось за стены замка и, казалось, начало заполнять перевал. Ночью оно преследовало Магду почти до самой воды, а сейчас, утром, нахлынуло, едва она ступила на мост.

Высокие деревянные ворота были распахнуты настежь и открывали короткий арочный проход, напоминавший туннель. Магда переводила взгляд от входа в башню, откуда должен был появиться отец, на открытый вход в подвал, расположенный прямо напротив главных ворот. Там группа солдат разбирала стену. Если вчера они работали не спеша, почти лениво, то сегодня двигались очень быстро, как-то судорожно. Как сумасшедшие, насмерть перепуганные сумасшедшие.

Почему они не уйдут отсюда, думала девушка. Она никак не могла понять, что заставляет их оставаться здесь день за днем, каждую ночь теряя людей. Это казалось совершенно бессмысленным.

Магда сильно тревожилась за отца. Что они сделали с ним, обнаружив тела несостоявшихся насильников? На подходе к мосту ей вдруг пришла в голову ужасная мысль — а вдруг они его расстреляли? Но страх рассеялся, когда часовой у ворот на ее просьбу увидеть отца согласно кивнул и быстро пошел к башне. И вот теперь, когда она немного успокоилась, в голову полезли разные мысли.

Утром Магда проснулась от тупой боли в колене и голодного писка птенцов за окном. Она лежала в постели, одетая и укрытая покрывалом. Прошлой ночью она была совершенно беззащитна, и Гленн мог легко воспользоваться ее состоянием. Но он не сделал этого, хотя понимал, что девушка сама хочет близости.

Магда вся внутренне сжалась, вспомнив вчерашнее, изумленная собственным бесстыдством. К счастью, Гленн оттолкнул ее… нет, не оттолкнул — просто заколебался. Размышляя об этом, она и радовалась, и огорчалась. Хорошо, что он ничего себе не позволил, но слишком уж легко преодолел соблазн. И ей обидно. Но почему? Она никогда не считала себя сексапильной. Однако сейчас где-то в дальних уголках мозга копошилась гнусная мыслишка, что как женщине ей, видимо, чего-то недостает.

А может быть, она тут ни при чем. Может, Гленн голубой и его больше привлекают мужчины! Впрочем, Магда хорошо понимала, что это не так. При одном лишь воспоминании об их единственном поцелуе ее бросало в жар.

И все равно он отверг ее. А если бы не отверг? Как смогла бы она сегодня смотреть ему в глаза? Униженная сознанием собственной распущенности, Магда избегала его, лишая таким образом себя удовольствия общения с ним. А она так этого жаждала!

Прошлой ночью на нее явно что-то нашло. Такое никогда больше не повторится. Просто она очень устала и физически, и морально. Нападение эсэсовцев, встреча с Моласаром, грубость отца — было от чего помутиться рассудку. Это не она, Магда Куза, лежала прошлой ночью с Гленном в постели, а кто-то другой, совершенно ей незнакомый. Нет, ничего подобного она впредь не допустит.

Как хотелось ей постучаться к нему, когда утром, прихрамывая от боли в колене, она проходила мимо его комнаты, поблагодарить за помощь, извиниться за свое поведение. Но в комнате было тихо, Гленн, видимо, еще спал, и Магда не стала его будить.

Девушка пошла прямо в замок. Она хотела убедиться, что с отцом все в порядке, но еще больше — высказать свою обиду. Пусть знает, что он не имел права так ее оскорбить и что теперь она, возможно, воспользуется его советом и покинет перевал. Последнее, конечно, было пустой угрозой, но ей хотелось причинить ему ответную боль, заставить понять свою ошибку и хотя бы извиниться. Девушка тщательно все продумала, что именно скажет, каким тоном, и была готова к разговору.

Наконец она увидела, как немец катит коляску отца. Стоило ей увидеть его, как обида и боль исчезли бесследно. Вид у него был ужасный. Казалось, он состарился лет на двадцать и выглядел еще более слабым, если вообще это было возможно.

На его долю выпали нечеловеческие страдания. Противостоять своим соотечественникам, своей болезни, а теперь еще и немецкой армии. Не может же она пополнить ряды его противников. Солдат оказался вежливее того, что привозил отца накануне. Он довез отца до Магды, передал ей коляску и лишь тогда ушел. Девушка молча повезла отца через мост. Но не прошли они и двенадцати футов, как отец поднял руку.

— Остановись, Магда.

— Что случилось?

Девушке не хотелось задерживаться, здесь еще ощущалось исходящее от замка зло. Но отец, казалось, этого не замечал.

— Я глаз не сомкнул нынче ночью.

— Они не давали тебе спать? — Девушка опустилась перед отцом на корточки. Ей хотелось его защитить, как защищает мать своего ребенка. В сердце не осталось места для обиды. — Они причинили тебе боль?

Отец посмотрел на нее полным страдания взглядом.

— Нет, они не тронули меня, но причинили другую боль.

— Каким образом?

Куза перешел на цыганский диалект, которым оба хорошо владели.

— Слушай меня внимательно, Магда. Эсэсовцы здесь лишь проездом. Они направляются в Плоешти, чтобы создать там лагерь смерти для нашего народа. Так сказал майор.

Магде стало дурно.

— Ох, только не это! Не может быть! Правительство никогда не позволит немцам прийти и…

— Они уже пришли! И строят укрепления вокруг нефтеперерабатывающих заводов в Плоешти, обучают румынских солдат. Так почему бы им не обучить тех же солдат уничтожать евреев? Насколько я понял, майор большой специалист в этом деле. И очень любит свою работу. Из него выйдет прекрасный учитель. Это я могу сказать совершенно определенно.

Не может быть! Она и в Моласара не верила. Конечно, в Бухаресте ходили слухи о лагерях смерти, о творящихся там ужасах, о бесчисленных смертях, которым вначале никто не верил. Но все новые и новые факты заставили поверить даже самых скептически настроенных евреев. Не верили только богачи, им ведь ничто не грозило. Поверить в подобное не отвечало их интересам. К тому же было невыгодно.

— Трудно найти для лагеря смерти место лучшее, чем Плоешти, — продолжал отец безжизненным голосом. — Там легко нас собрать. А если противник решит нанести по нефтехранилищам бомбовый удар, то вспыхнувший пожар сделает за нацистов всю работу. Впрочем, именно это соображение может предотвратить бомбежку, правда, я сильно в этом сомневаюсь.

Он помолчал, подумал с минуту.

— Кэмпффера нужно остановить.

Магда поднялась, поморщившись от боли в колене.

— Уж не собираешься ли ты взять эту миссию на себя? Они тебя тут же убьют, ты и пальцем не успеешь пошевелить!

— Я должен найти способ. Речь теперь идет не только о твоей жизни — о жизни тысяч людей. И их жизни зависят от Кэмпффера.

— Не будет его, пришлют другого!

— Да. Но на это понадобится время, а любая отсрочка пойдет нам на пользу. Может быть, за это время Россия нападет на Германию или наоборот. Рано или поздно два таких бешеных пса, как Гитлер и Сталин, вцепятся друг другу в глотки. Это неизбежно. И в новой войне, может быть, забудут о создании лагеря в Плоешти.

— Но каким образом можно майору помешать? — Она должна заставить отца мыслить логически, понять все безумие этой затеи.

— С помощью Моласара.

Магда ушам своим не поверила.

— Нет, папа, только не это!

Отец жестом остановил ее.

— Погоди, ты не дослушала. Моласар предложил мне стать союзником в борьбе с немцами. Не понимаю, какая ему от меня польза, но сегодня ночью надеюсь узнать и в свою очередь попрошу Моласара заняться Кэмпффером.

— Но нельзя заключать сделку с чудовищем! Где гарантия, что потом он не убьет и тебя?

— Мне не дорога моя жизнь. На карту поставлено гораздо большее. Кроме того, у Моласара есть какой-то свой кодекс чести. Пожалуй, ты судишь о нем слишком сурово. Как женщина, а не как ученый. Моласар — продукт своей эпохи, а то были кровавые времена. К тому же ему присуще чувство национальной гордости, и само присутствие немцев здесь, в замке, претит ему. Этим я и собираюсь воспользоваться. Он считает нас своими соплеменниками-валахами и расположен к нам. Разве не спас он тебя от немцев, на которых ты налетела прошлой ночью? А ведь он легко мог сделать тебя третьей жертвой. В общем, надо попытаться. У нас просто нет выбора.

Магда молча стояла перед ним, стараясь найти еще какой-нибудь вариант, но ничего не могла придумать. То, что предлагает отец, отвратительно, но вселяет хоть какую-то надежду. Может быть, она и впрямь несправедлива к Моласару? Возможно, он стал таким потому, что сильно отличается от них? И воплотил в себе не просто зло, а какие-то более значительные силы? Вот Кэмпффер, тот истинное воплощение зла! Разве не так? Магда мучительно искала ответ и не находила.

— Все это мне не нравится, папа, — только и могла сказать девушка.

— И не надо. Никто не обещал нам легкого решения — вообще никакого решения, уж если быть точным. — Куза не смог подавить зевок. — А теперь я хочу вернуться к себе. Выспаться перед ночным разговором. Набраться сил, чтобы заключить сделку с Моласаром.

— С дьяволом, — прошептала Магда. Никогда еще ей не было так страшно.

— Нет, дорогая. Дьявол носит черный мундир, имеет серебряный череп вместо кокарды на фуражке и называет себя штурмбаннфюрером.

Магда нехотя отвезла отца обратно к воротам и дождалась, пока он исчезнет в дверях башни. Затем поспешила в корчму, все еще в полной растерянности. События развивались слишком быстро. До сих пор вся ее жизнь проходила среди книг, научных поисков, мелодий и нотных знаков. Она была чужда всяких интриг. Голова гудела при мысли о том, чем может кончиться вся эта затея.

Но отец знает, что делает. Магда была в этом уверена. Она инстинктивно противилась идее союза с Моласаром до тех пор, пока не увидела в глазах отца огонек надежды, слабый отблеск того света, который в былые времена превращал любое общение с ним в истинное удовольствие. У отца появился шанс сделать что-то полезное, а не просто сидеть в кресле и позволять за собой ухаживать. Ему просто необходимо было сознавать, что он может принести пользу своему народу… кому угодно. И Магда не могла лишить его этого.

Лишь подойдя к корчме, Магда ощутила, что гнетущее чувство, охватившее ее возле замка, наконец отступило. Она обошла вокруг дома, надеясь найти Гленна. Может быть, он греется на солнышке у задней стены? Но на улице его не было. Не было и в столовой. Магда поднялась наверх и остановилась возле его двери, прислушиваясь. Но из комнаты по-прежнему не доносилось ни звука. Странно, он не производил впечатления «совы» — возможно, читал.

Девушка хотела было постучать, но передумала. Лучше б наткнуться на него случайно где-нибудь, в корчме или в окрестностях, а то еще подумает, что она за ним гоняется.

Вернувшись к себе, Магда услышала жалобный писк птенцов и, подойдя к окну, посмотрела на гнездо. Из него торчали четыре крошечные головки, но матери видно не было. Ничего, скоро прилетит — птенцы были явно голодны.

Девушка взяла мандолину, но, едва тронув струны, отложила ее. Ей было не по себе, а голодный писк птенцов усугублял это состояние. Вдруг, будто решившись на что-то, Магда выскочила в коридор.

Она снова подошла к комнате Гленна, дважды постучала. Ни звука. Поколебавшись, она повернула ручку. Дверь открылась.

— Гленн?!

Но и здесь его не оказалось. Комната была точь-в-точь как у нее. Именно в ней она и жила, когда в последний раз приезжала сюда с отцом. И все же что-то изменилось. Девушка внимательно огляделась. Зеркало. Исчезло зеркало, висевшее над бюро. На его месте виднелось пятно. Должно быть, оно разбилось, а другого так и не повесили.

Магда стала медленно двигаться по комнате. Здесь он стоял, здесь спал, постель так и осталась незастланной. В сильном возбуждении девушка обдумывала, что скажет Гленну, если вдруг он зайдет. Как объяснит свое появление? Никак. Пожалуй, лучше уйти, пока не поздно.

Она уже повернулась к выходу, но тут заметила, как что-то блеснуло из приоткрытой дверцы шкафа. Она не могла удержаться, чтобы не посмотреть, хотя знала, что очень рискует. Впрочем, что в этом плохого? И Магда распахнула дверцу.

В углу лежало то самое зеркало, которое должно было висеть над бюро. Интересно, зачем понадобилось Гленну его снимать? А может, он и не снимал? А просто оно упало, и Юлиу решил не вешать его снова. Помимо прочих вещей, которых было совсем немного, Магда заметила в противоположном углу шкафа длинный футляр высотой почти с нее.

Разбираемая любопытством, Магда опустилась на колени и потрогала — кожаный чехол, жесткий, влажный и сморщенный, был либо очень старым, либо за ним не следили. Что бы это такое могло быть? Магда оглянулась. В комнате по-прежнему никого, дверь открыта, в коридоре все тихо. Сейчас она быстро откроет застежки, посмотрит, что там в футляре, и убежит. Ей просто необходимо знать, что там. Чувствуя себя непослушным любопытным ребенком, исследующим запретные зоны дома, она принялась за застежки. Их было три, и они скрипели, как от песка. Так же заскрипели петли, когда она откинула крышку футляра.

В первый момент Магда не поняла, что перед ней за предмет. Синий, со стальным отливом, металлический, но из какого металла? Он имел форму удлиненного клинка — длинный кусок металла, заостренный на конце, с остро заточенными краями. Похоже на меч. Вот оно что! Меч! Палаш. Не хватало только рукояти, вместо нее из квадрата на тупом конце торчал толстый шестидюймовый шип, который явно вставлялся в гнездо эфеса. Оставалось только соединить клинок с рукоятью, и получится страшное и очень мощное оружие.

Глаза девушки впились в значки на лезвии — оно было все покрыто странными символами. Не просто нарисованными, а выгравированными на металлической поверхности. Девушка пробежала мизинцем по углублениям. Это были рунические символы, совершенно не похожие на виденные ею прежде руны. Она была немного знакома с германскими и скандинавскими рунами, в том числе и относящимися к третьему веку. Но эти были старше. Намного старше. Под ее взглядом руны словно оживали. Этот палаш был древним, настолько древним, что она даже не представляла себе, кто мог его выковать.

Вдруг дверь с грохотом захлопнулась.

— Ну как, нашли что искали?

От неожиданности Магда дернулась, и футляр закрылся. Девушка выпрямилась и повернулась к Гленну. Сердце бешено колотилось — от испуга и чувства вины.

— Гленн, я…

Он был явно взбешен.

— А я-то думал, вам можно доверять! Что вы надеялись здесь найти?

— Ничего… Я вас искала.

Девушка была поражена его яростью. Конечно, он был вправе выразить недовольство, но это…

— И вы думали, я в шкафу?!

— Нет! Я… — Объяснять бесполезно. Даже глупо. Ей здесь совершенно нечего делать. Она кругом виновата. Он застал ее врасплох, на месте преступления. Но ведь не собиралась же она, в самом деле, обворовать его! И возмутившись его грубости, Магда нашла в себе силы посмотреть ему прямо в глаза. — Я хотела узнать о вас побольше. И пришла поговорить с вами. Я… я… мне нравится быть с вами, а ведь я о вас практически ничего не знаю… — Магда тряхнула головой. — Такое никогда больше не повторится.

Она пошла к двери, намереваясь оставить его в столь желанном для него одиночестве, но, когда попыталась проскользнуть между бюро и Гленном, он порывисто обнял ее за плечи, ласково, но настойчиво, и не собирался отпускать. Он повернул Магду лицом к себе, и взгляды их встретились.

— Магда… — начал было он, привлек девушку к себе и прильнул к ее губам, сжав в объятиях.

Первым побуждением Магды было сопротивляться, бить его кулаками, но в следующий момент это желание угасло, прежде чем девушка осознала его, и она растаяла в охватившем ее огне страсти. Магда обвила шею Гленна руками и еще сильней прижалась к нему, изнемогая в сладкой истоме, в то время как его язык прорвался сквозь ее губы и там двигался, щекоча и лаская ее рот. Никто никогда не целовал ее так — это было сказочное блаженство. Руки Гленна медленно скользили по ее телу, гладили спину и ягодицы, нежно касались напряженной груди. Их тепло проникало в каждую ее клеточку. Вот они коснулись ее шеи, развязали платок, бросили на пол, заскользили вниз и на миг замерли, осторожно расстегивая пуговицы на кофте. Магда не мешала ему. Одежда душила ее, в комнате вдруг стало так жарко… Ей просто необходимо было избавиться от этих пут.

Но в какой-то момент, как раз когда он расстегивал ей блузку, она вдруг услышала голос своего второго «я»: «Да как ты можешь? Что с тобой происходит? Это же безумие!» И уже готова была убежать. Но это был голос прежней Магды, той, которая осталась один на один с жестоким миром после смерти матери. И этот голос тут же заглушил голос другой Магды, совершенно незнакомой, медленно поднимавшейся из обломков принципов прежней Магды. Новой Магды, разбуженной жизненной силой, бурлившей сейчас в мужчине, который ее обнимал. Все прошлое, все прежние традиции и понятия утратили всякий смысл. Ведь неизвестно, что сулит ей завтрашний день. Увидит ли она его? Существовало только настоящее. И Гленн.

Кофта соскользнула с плеч, за ней последовала блузка. Магду обожгло огнем, когда распущенные волосы веером раскинулись по обнаженной спине. Гленн тихонько опустил тугой лифчик, высвободив упругие груди, и, не отрываясь от губ девушки, принялся ласкать их, легонько обводя пальцами соски, которые тут же напряглись, и Магда застонала от наслаждения. Наконец он оторвался от губ и переместился ниже, покрывая поцелуями шею до ложбинки между грудей, затем провел языком вокруг каждого соска, там, где еще оставался теплый след его пальцев. Вскрикнув, Магда схватила его за волосы и выгнулась, прижимаясь грудью к его лицу, чувствуя, как волны экстаза охватывают лоно.

Гленн взял ее на руки, перенес на кровать и, не переставая покрывать поцелуями, снял с нее остатки одежды. Затем быстро разделся сам и снова склонился над девушкой. Руки Магды гладили каждый дюйм его тела, словно желая убедиться, что он живой, реальный, что он здесь, рядом с ней. Он стал осторожно входить в нее. Короткая вспышка боли, и он вошел целиком, и это было восхитительно.

Боже мой! — думала Магда, купаясь в волнах наслаждения. Так вот что это такое! Сколько же лет она потеряла напрасно? Неужели это то самое, о чем с таким отвращением говорят замужние женщины? Не может быть! Это так прекрасно! И ничего она не потеряла, потому что ни с кем, кроме Гленна, ничего подобного быть не могло.

Он медленно двигался в ее лоне, и она повторяла каждое его движение. Восхитительное ощущение все возрастало, а потом ей показалось, будто плоть ее растворилась в блаженстве. Гленн весь напрягся. И вот свершилось! Спина ее выгнулась, ноги сами собой взлетели вверх, и мир взорвался и исчез, охваченный пламенем.

Постепенно мир принял прежние очертания, пока Магда лежала в истоме, переводя дыхание.

Они провели весь день на узенькой кровати, перешептываясь, смеясь, весело болтая и изучая друг друга. Гленн так много знал и умел и многому обучил ее, как бы знакомя девушку с ее собственным телом. Он был нежным, терпеливым и ласковым, раз за разом заставляя Магду подниматься на вершину блаженства. Он был ее первым мужчиной. Она не сказала ему об этом. Зачем? Она была у него далеко не первой, и это тоже не требовало объяснений, да и не имело никакого значения. К тому же она почувствовала, что Гленн испытывал с ней огромное облегчение, как будто у него очень давно не было женщин.

Его тело восхищало Магду. Мужская анатомия была для нее terra incognita. Интересно, размышляла она, у всех мужчин такие упругие мышцы и прямо под кожей? Все тело его было покрыто огненно-рыжими волосами, грудь и живот — многочисленными шрамами, застарелыми, превратившимися в узкие белые полоски, ярко выделявшиеся на его оливковой коже. Гленн сказал, что это следы несчастных случаев, а потом прервал поток ее вопросов, снова занявшись с ней любовью.

Когда солнце скрылось за западным склоном, они наконец оделись и вышли прогуляться, рука в руке, ежеминутно останавливаясь, чтобы обняться и поцеловаться. Вернувшись в корчму, они увидели, что Лидия как раз накрывает стол к ужину. Магда обнаружила, что ужасно проголодалась. Они тут же сели за стол и принялись уплетать за обе щеки. При этом Магда тщетно пыталась не смотреть на Гленна, а сосредоточиться на еде, чувствуя, как по мере утоления физического голода в ней растет голод любовный. Перед ней открылся совершенно новый мир, и ей не терпелось исследовать его дальше.

Едва очистив тарелки, они быстро удалились к себе, торопясь, как школьники, которые спешат поиграть, пока на улице не стемнело. Они взлетели на второй этаж. Магда бежала впереди, радостно смеясь. На сей раз она вела Гленна в свою комнату. В свою постель. Как только за ними закрылась дверь, они начали срывать друг с друга одежду, беспорядочно разбрасывая ее по комнате, и соединились в жарком объятии.

Позже, много часов спустя, лежа в объятиях Гленна, полностью удовлетворенная, в мире сама с собой и с окружающей действительностью, Магда поняла, что окончательно влюбилась. Магда Куза, старая дева, синий чулок и книжный червь, влюбилась. Никогда, нигде, ни в какие времена не было другого такого, как Гленн. И он хотел ее. Она любила его. Девушка не произнесла вслух этих слов, как, впрочем, и он. Пусть первый скажет. Возможно, это произойдет не скоро. Не важно, девушка чувствовала, что он любит ее, и этого было достаточно.

Магда крепче прижалась к возлюбленному. Одного сегодняшнего дня ей хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Было бы настоящим любовным обжорством мечтать о завтрашнем дне. И все же она мечтала. С нетерпением. Наверняка никто никогда не получал столько удовольствия от своего тела и столько эмоций, как она. Никто. Сегодня она засыпала совершенно другим человеком — это была не та Магда, которая проснулась здесь нынче утром. Как давно это было… Прошла целая вечность, и та, прежняя Магда казалась теперь совершенно чужой. Прямо лунатик какой-то, ей-богу. Новая Магда была вполне бодрствующей и влюбленной. Теперь все пойдет хорошо.

Магда закрыла глаза. Засыпая, она услышала писк птенцов за окном. Уже не такой громкий, как утром, и безнадежный. Но прежде чем Магда успела подумать, что могло произойти с их матерью, ее одолел сон.

Рыжеволосый мужчина смотрел в темноте на лицо Магды. Спокойное и невинное. Лицо спящего ребенка. Он крепко обнял ее, будто испугавшись, что она вдруг исчезнет.

С самого начала он знал, что надо держаться на расстоянии. Но его влекло к ней. Он позволил ей разворошить пепел чувств, и девушка сумела найти тлеющие угли. И сегодня, когда он застал ее роющейся в шкафу, жар охватившего его гнева заставил вспыхнуть эти угли ярким пламенем.

Это почти что судьба. Рок. За свою жизнь он слишком много видел и пережил, чтобы верить в то, что все на свете предопределено. Но в то же время существовала некая… неизбежность. Разница еле уловимая, но очень существенная.

И все-таки он был не вправе позволить ей влюбиться в себя, поскольку даже не уверен, что выберется из этих мест целым и невредимым. Может быть, именно поэтому его и влечет к ней. Если ему суждено погибнуть, то, по крайней мере, перед смертью будет о чем вспомнить. Он не должен был давать волю чувствам. Это лишь ослабит его, уменьшит шансы выжить в предстоящей битве. А если и выживет, то захочет ли Магда иметь с ним дело, когда узнает правду?

Рыжеволосый заботливо натянул одеяло на ее голые плечи. Он не хотел ее потерять. И если существует какой-то путь удержать ее, когда все кончится, он сделает все возможное, чтобы найти этот путь.

Глава 24

Замок

Пятница, 2 мая

21 ч 37 мин

Капитан Ворманн сел к мольберту с благим намерением закрасить тень, похожую на удавленника. Но теперь, держа палитру в одной руке и тюбик краски в другой, он вдруг обнаружил, что желание это пропало. Пускай остается как есть. Не имеет значения. Все равно он оставит картину здесь, чтобы ничто не напоминало об этих местах, когда он уедет. Если, конечно, удастся уехать.

Из окна он видел, что в замке горят все лампы, часовые ходят парами, вооруженные до зубов, готовые стрелять при малейшем шорохе. Пистолет же самого Ворманна лежал в кобуре на кровати, напрочь забытый.

У капитана была собственная теория относительно замка. Не то чтобы он очень уж верил в нее, и все же она единственная хоть как-то объясняла происходящее и тайну самого замка. Замок живой, решил капитан. Поэтому никто ни разу не видел убийцу, его невозможно было ни выследить, ни обнаружить его убежище, несмотря на разобранные стены. Замок сам убивал людей.

Правда, эта теория не объясняла одного факта. Причем основного. Когда они прибыли сюда, замок не казался таким зловещим. Во всяком случае, это не чувствовалось. Конечно, здесь не гнездились птицы, но в остальном все было в порядке, пока не взломали стену подвала. И вот тогда началось. Замок превратился в кровожадное чудовище.

Никто так и не исследовал до конца нижний подвал. Не было тому причин. Когда наверху убили солдата, в подвале находились часовые, но они не заметили, чтобы кто-то прошел через пролом в полу. Может быть, все же надо было обследовать подземелье? Может быть, в этих пещерах скрыто сердце замка? И именно там следует искать? Впрочем, нет. На это, пожалуй, уйдет целая вечность. Пещеры могут тянуться на многие мили, и, честно говоря, никто не рвался туда. Там царила вечная ночь. А ночь стала злейшим врагом. Только трупы могли спокойно там находиться.

Трупы… В запачканных сапогах, под смятыми простынями. Они приходили на память в самые неподходящие моменты, как сейчас, например, и не давали покоя. Весь день с момента, когда последних двух солдат уложили рядом с остальными покойниками, эти грязные сапоги вызывали ужас и сумятицу в мыслях.

Грязные, заляпанные сапоги… Почему они так тревожат его?

Ворманн продолжал смотреть на полотно и не двигался.

Кэмпффер сидел на койке, закинув нога на ногу, с автоматом на коленях, тщетно пытаясь унять охватившую его дрожь. Майор никогда не думал, что постоянное чувство страха может так изматывать.

Он должен выбраться отсюда!

Завтра нужно взорвать к чертовой матери этот замок. Заложить фугасы и сровнять его с землей. Тогда он сможет провести воскресную ночь в Плоешти на настоящей кровати и не дергаться при малейшем шорохе и дуновении ветерка. Не трястись, обливаясь холодным потом при мысли, кто там крадется у него за дверью.

Нет, завтра, пожалуй, рано. Это может плохо отразиться на послужном списке. Его ждут в Плоешти не раньше понедельника, надеясь, что все имеющееся в его распоряжении время он использует для разрешения местной проблемы. Взорвать замок — самая крайняя мера, когда ничего другого не останется. Перевал по приказу Ставки охранялся, и замок был наблюдательным пунктом. И пойти на то, чтобы разрушить его, можно было лишь в крайнем случае.

За дверью раздались шаги часовых. Охрана в коридоре была усилена. Он лично распорядился. Не то чтобы майор рассчитывал, что шквальный огонь «шмайссеров» остановит убийцу. Нет. Он просто надеялся, что таинственное существо сначала займется часовыми, дав ему возможность прожить еще ночь. И часовым лучше быть настороже, независимо от усталости! Сегодня Кэмпффер заставил своих подчиненных потрудиться над разборкой стен, особенно вблизи его комнаты. Они разломали все стены на расстоянии пятидесяти футов от того места, где он сейчас сидел, и ничего не нашли. Ни тайных ходов в его комнату, ни скрытых убежищ. Ничего!

Кэмпффера еще сильней затрясло.

Как и прежде, темнота и холод проникли в комнату одновременно, но Куза чувствовал себя слишком больным и слабым, чтобы развернуть коляску и встретить Моласара. У него кончился кодеин, и боль в суставах стала просто невыносимой.

— Как вам удается проникать сюда и выходить, минуя двери? — спросил профессор, просто чтобы не молчать.

Он сидел лицом к тайному ходу, предположив, что Моласар появится именно оттуда. Но тот каким-то таинственным образом возник у него за спиной.

— У меня свои способы передвижения, не требующие ни дверей, ни ходов. Способы, недоступные твоему пониманию.

— Как и многое другое, — добавил Куза, не сумев скрыть отчаяние.

Прошедший день был просто ужасным. Кроме непрекращающейся боли профессора угнетало сознание того, что мелькнувший утром проблеск надежды на возможную отсрочку в решении судьбы его народа оказался химерой, пустой мечтой. Он собирался договориться с Моласаром, заключить с ним сделку. Но для чего? Чтобы убить майора? Магда права, смерть Кэмпффера лишь ненадолго отсрочит неотвратимое, а возможно, гибель эсэсовца лишь ухудшит положение. Несомненно, насильственная смерть офицера СС, присланного на строительство лагеря смерти, повлечет за собой карательные санкции против еврейского населения Румынии. А в Плоешти направят другого офицера. Может, через неделю, может, через месяц. Не все ли равно? У немцев много времени. Они выигрывают все сражения, покоряя одну страну за другой. И кажется, их невозможно остановить. А захватив все страны, они, к своему удовольствию, смогут воплощать в жизнь бредовые идеи своего бесноватого фюрера о чистоте расы.

Короче говоря, вряд ли старый калека — профессор истории в силах что-либо изменить.

Но больше всего мучила мысль о том, что Моласар боится креста… боится креста.

Моласар между тем бесшумно переместился и остановился перед профессором, молча разглядывая его. «Странно, — думал старик. — Я настолько поглощен собственными мыслями и жалостью к самому себе, что не реагирую на Моласара либо начинаю к нему привыкать». Сегодня он почему-то не ощутил того ужаса, который охватывал его всякий раз при появлении монстра. Наверное, ему уже все равно.

— Мне кажется, ты можешь умереть, — без всякого предисловия заявил Моласар.

Резкость заявления вывела Кузу из состояния прострации.

— От вашей руки?

— Нет. От своей собственной.

Неужели он способен читать мысли? Куза как раз всю вторую половину дня подумывал о самоубийстве. Ведь самоубийство решило бы разом кучу проблем. Магда почувствовала бы себя свободной и, избавившись от него, могла бы скрыться где-нибудь в горах и убежать от Кэмпффера, Железной гвардии и всех остальных негодяев. Но он не знал, как это осуществить. Да и решимости не хватало.

Куза отвел глаза.

— Возможно. Но даже если я не умру от своей руки, то скоро погибну в лагере смерти майора Кэмпффера.

— Лагере смерти? — Моласар придвинулся ближе к свету, недоуменно подняв бровь. — Это место, где люди собираются, чтобы вместе умереть?

— Нет. Место, куда людей насильно отвозят и умерщвляют. Майор собирается построить такой лагерь чуть южнее перевала.

— Убивать валахов?! — Моласар обнажил в приступе ярости непомерно длинные зубы. — Немец пришел сюда, чтобы убивать мой народ?

— Да не ваш народ, — сказал Куза подавленно. Чем больше он размышлял об этом, тем хуже ему становилось. — Речь идет о евреях. Так что вас это не касается.

— Я сам решаю, что меня касается, а что — нет! Но почему евреи? В Валахии нет евреев — во всяком случае, не так много, чтобы создавать проблему.

— Да, в те времена, когда вы строили замок, их почти не было. Но в следующем столетии мы перебрались сюда из Испании и других стран Западной Европы. Большинство осело в Турции, но многие обосновались в Польше, Венгрии и Валахии.

— Мы? — озадаченно переспросил Моласар. — Так ты еврей?

Куза кивнул, почти уверенный, что древний боярин разразится антисемитской речью.

Но вместо этого Моласар спокойно произнес:

— Ты тоже валах.

— Валахия объединилась с Молдавией, и страна теперь называется Румынией.

— Названия меняются. Но ты родился здесь? И те, другие евреи, которые должны попасть в лагерь смерти, тоже?

— Да, но…

— Значит, они валахи!

Куза понял, что терпение Моласара на исходе, но все же продолжил:

— Но их предки — эмигранты.

— Какая разница! Мой дед был выходцем из Венгрии. Так что же, я перестал из-за этого быть валахом?

— Нет. Ну конечно же нет.

Разговор не имел смысла, надо было заканчивать.

— То же самое и с евреями, о которых ты толкуешь. Они — валахи и мои соотечественники! — Моласар выпрямился во весь свой гигантский рост и гордо расправил плечи. — Ни один немец не смеет приходить в мою страну и убивать моих соотечественников!

«Типичная реакция! — думал Куза. — Готов поспорить, что ему и в голову не приходило осуждать уничтожение местных крестьян валашскими боярами. И конечно, он не протестовал, когда Влад сажал своих подданных на кол. Но что дозволено валашской знати, не дозволено чужеземцу!»

Моласар снова отошел в тень.

— Расскажи мне об этих лагерях смерти.

— Лучше не надо. Это слишком…

— Рассказывай!

Куза подчинился.

— Я расскажу, что знаю. Первый лагерь был создан в Бухенвальде лет восемь назад. Есть еще Флоссенбург, Равенсбрюк, Нацвайлер, Освенцим и еще много других, о которых я не слышал. Теперь такой лагерь строят в Румынии — или Валахии, как вы ее называете, — а через год-другой, возможно, построят еще. Эти лагеря служат одной-единственной цели: туда свозят людей определенного сорта — миллионы людей — мучают, унижают, изнуряют каторжным трудом и в конечном итоге уничтожают.

— Миллионы? — не то удивился, не то возмутился Моласар, видимо с трудом веря сказанному. Он почти полностью растворился в тени, лихорадочно передвигаясь от стены к стене.

— Миллионы, — твердо повторил профессор.

— Я убью этого немецкого майора.

— Не поможет. Таких, как он, тысячи, и они будут приезжать сюда один за другим. Вы убьете нескольких, возможно, многих, но в конце концов они найдут способ убить вас.

— Кто их посылает?

— Гитлер, их вождь, и он…

— Король? Принц?

— Нет… — Куза поискал подходящее слово. — Точнее всего — воевода, чтобы вам было понятно.

— А, воевода! Ну что ж, тогда я убью его, и он больше никого не сможет послать!

Моласар произнес это настолько обыденным тоном, что смысл сказанного не сразу дошел до измученного мозга профессора. А когда наконец дошел, старик воскликнул:

— Что вы сказали?

— Воевода Гитлер — когда я войду в полную силу, я выпью из него жизнь!

Кузе показалось, что он вынырнул наконец из океанских глубин на поверхность и глотнул воздуха. Но, опасаясь снова очутиться на дне, он вскричал:

— Вы не сможете! Он под надежной охраной, и он в Берлине!

Моласар снова вышел на свет и обнажил зубы, но на этот раз не в оскале, а в некоем подобии улыбки.

— Его охрана так же надежна, как охрана его лакеев в моем замке. Я легко доберусь до него, несмотря на крепкие замки и вооруженную стражу. Стоит мне только захотеть. И не важно, как далеко он находится, — как только наберусь сил, отыщу его.

Куза с трудом сдерживал возбуждение. Наконец-то появилась реальная надежда. Он и не мечтал!

— А когда? Когда вы сможете отправиться в Берлин?

— Завтра ночью. К этому времени я буду уже достаточно силен, особенно когда перебью всех захватчиков в замке.

— В таком случае хорошо, что они не послушались меня, когда я посоветовал покинуть замок.

— Что посоветовал? — взревел Моласар.

Его руки потянулись к старику, и он едва сдерживался, чтобы не растерзать старика.

— Извините меня! — Профессор вжался в спинку кресла. — Я думал, вы этого хотите!

— Я хочу их жизни! — Руки опустились. — Когда мне понадобится что-то другое, я тебе сообщу, и ты выполнишь любой мой приказ!

— Конечно, конечно.

Противоречить сейчас чудовищу было бы крайне неразумно. Не стоит забывать, с кем имеешь дело. Моласар не потерпит никаких возражений, все должно быть так, как он хочет. Иное для него непостижимо и неприемлемо.

— Хорошо. Мне нужна помощь смертных. Не все можно осуществить ночью в темноте, поэтому кто-то должен действовать днем, готовить мне путь, делать, что я велю. Так было, когда я выстроил этот замок и обеспечил его сохранность, так будет и теперь. В прошлом я пользовался услугами всяких изгоев, конечно, аппетиты их не были так велики, как мои, но неприемлемы для их соплеменников. И я помогал им, платил за услуги. Что же касается тебя, то у нас с тобой, насколько я понимаю, общая цель.

Куза глянул на свои искалеченные руки.

— Мне кажется, я не гожусь вам в помощники.

— То, что я собираюсь поручить тебе нынче ночью, несложно: некий ценный для меня предмет необходимо вынести из замка и надежно спрятать где-нибудь в горах. Тогда у меня будут развязаны руки и я смогу уничтожить тех, кто собирается убивать моих соотечественников.

Куза испытал странное ощущение, своего рода эмоциональный всплеск, когда представил себе, как Гитлер и Гиммлер корчатся в ужасе перед Моласаром, представил их изуродованные, безжизненные — а еще лучше безголовые — тела, выставленные на всеобщее обозрение у входа в пустой лагерь смерти. Это означало бы конец войны и спасение его народа. Не только румынских евреев, а всей расы! Это означало будущее для Магды. Конец Антонеску и Железной гвардии. И даже восстановление его самого в должности.

Но тут он вернулся к реальности, спустившись с радужных высот назад в инвалидную коляску. Ну как он сможет вынести что-либо из замка и спрятать где-то в горах, когда с трудом добирается до дверей собственной комнаты?

— Вам нужен здоровый помощник, — сказал профессор дрогнувшим голосом. — Какой прок от калеки?

Он скорей почувствовал, чем увидел, как Моласар обогнул стол и встал рядом с ним. Моласар положил свою тяжелую руку на плечо профессору, и тот, подняв глаза, увидел, что Моласар смотрит на него с улыбкой.

— Тебе предстоит еще многое узнать о моих возможностях.

Глава 25

Корчма

Суббота, 3 мая

10 ч 20 мин

Счастье.

Вот что это такое. Магда никогда не думала, что это так прекрасно — проснуться в объятиях любимого. Испытать чувство умиротворенности и безопасности. И потому что рядом с ней Гленн, наступивший день обещал быть радостным.

Гленн лежал на боку, к ней лицом. Он все еще спал, и, хотя Магде не хотелось его будить, она не могла удержаться, чтобы не прикоснуться к нему. Девушка нежно провела рукой по его плечу, пробежала пальцем по шраму на груди, легонько взъерошила волосы. Потом прижалась к нему. Под одеялом было так тепло и уютно и так приятно оттого, что они лежали, тесно прижавшись друг к другу. В Магде постепенно разгорался огонь желания. Хоть бы Гленн поскорей проснулся!

В ожидании девушка изучала его лицо. Ей еще так много предстоит узнать об этом человеке. Откуда все-таки он родом? Как прошло его детство? Почему он здесь? Почему возит с собой этот меч? И почему сам он такой чудесный? Она почувствовала себя маленькой школьницей и сама себе удивлялась. Никогда в жизни она не была так счастлива.

Ей хотелось, чтобы отец познакомился с ним поближе. Они должны хорошо поладить. Неизвестно только, как отец отреагирует на их отношения. Гленн не еврей… Она не знала, кто он, но уж точно не еврей. Не то чтобы для нее это имело какое-то значение, но отец всегда проявлял щепетильность в этом вопросе.

Отец…

Внезапно чувство стыда охватило Магду и погасило разгоравшуюся страсть. Пока она наслаждалась в объятиях Гленна, упиваясь экстазом, отец сидел в одиночестве в холодных каменных стенах, окруженный дьяволами в человеческом обличье, ожидая встречи с существом из преисподней. Как же могла она не испытать стыда?

С другой стороны, разве она не имеет права на каплю счастья? Она ведь не бросила отца. Она по-прежнему в корчме. Он прогнал ее из замка прошлой ночью, а днем вообще отказался покинуть крепость. А согласись он отправиться в корчму, она не оказалась бы в комнате Гленна и они не были бы сейчас вместе.

Странная штука — жизнь!

Но ни вчерашний день, ни нынешняя ночь ничего не изменили в судьбе ее и отца. Изменилась лишь она сама. Как и накануне, как и третьего дня, они с отцом во власти немцев. Они по-прежнему евреи. А немцы — по-прежнему нацисты.

Магда выскользнула из теплой постели, прихватив простыню, и, когда подошла к окну, обернула ее вокруг себя. Да, многое в ней изменилось, рухнули многие запреты, как отпадают куски земли с бронзовых артефактов, найденных при раскопках, но все-таки она по-прежнему была не в состоянии стоять средь бела дня голой у окна.

Замок — она почувствовала его присутствие еще до того, как подошла к окну. За ночь исходящее от него зло достигло деревни, как будто сам Моласар пришел сюда за ней. Замок возвышался над ущельем, серый камень под серым, хмурым небом, окутанный постепенно рассеивающимся туманом. На стенах ходили часовые, центральные ворота были открыты настежь. И кто-то или что-то двигалось по мосту к корчме. Магда прищурилась, пытаясь разглядеть, что это такое.

Инвалидная коляска. А в ней отец. Но его никто не вез. Он ехал сам. Быстрыми сильными ритмичными движениями он вращал ручки колес, и коляска довольно быстро катилась по мосту.

Совершенно невероятно, и все же глаза ее не обманывали. Отец ехал прямо к корчме!

Разбудив Гленна, Магда заметалась по комнате, собирая разбросанные вещи и одеваясь на ходу. Гленн мгновенно вскочил, подшучивая над ее растерянностью, стал вместе с ней отыскивать различные предметы туалета. Магде же было не до смеха. Кое-как приведя себя в порядок, она стремглав вылетела из комнаты, чтобы встретить отца внизу.

Этим утром Теодор Куза был счастлив. По-своему.

Он выздоровел. Голыми руками, открытыми свежему утреннему ветру, он бодро крутил колеса коляски, катясь по мосту. Ни боли, ни малейшего неудобства. Впервые за долгие годы Куза проснулся без ощущения, что ночью намертво заклинило все суставы. Руки свободно двигались, он мог вертеть головой во все стороны, не слыша при этом хруста суставов и не ощущая никакой боли. Язык был влажным — слюны хватало, и он спокойно глотал, не прибегая к чашке с водой. Мышцы лица тоже «оттаяли», и он снова мог улыбаться нормальной доброй улыбкой, не отпугивая людей заменявшей ее гримасой.

Он широко улыбался от счастья вновь обретенной подвижности, чувства собственной значимости и возможности снова принимать активное участие в жизни.

Слезы! По щекам текли слезы! Он часто плакал вначале, когда болезнь схватила его костлявой рукой, но слезы давно пересохли, перестали работать и слюнные железы. Теперь же щеки были мокры от слез. Всю дорогу от замка он, не стесняясь, плакал, и это были слезы радости.

Куза не знал, чего ему ждать, когда ночью Моласар положил руку ему на плечо, но ощущал в себе какие-то перемены. Тогда он и не понял, что это было, но Моласар велел ложиться спать, сказав, что утром все будет по-другому. Профессор спокойно проспал всю ночь, ни разу не прикоснувшись к чашке с водой, и проснулся позже обычного.

Проснулся… Скорее восстал из мертвых. С первой же попытки ему удалось сесть, а затем и безболезненно встать, не цепляясь за стены или спинку стула. И тогда он понял, что сможет помочь Моласару. И он ему поможет. Сделает все, что бы тот ни приказал.

Конечно, возникли проблемы, когда он покидал замок. Немцы не должны были знать, что он может ходить, поэтому пришлось ехать в коляске. Часовые у ворот с любопытством посмотрели на старика, но не остановили — ему было разрешено беспрепятственно навещать дочь. А никого из офицеров, по счастью, во дворе не оказалось.

И вот, покинув замок и катясь по мосту, профессор Теодор Куза с максимально возможной скоростью крутил колеса инвалидной коляски. Пусть Магда увидит! Пусть увидит, что сделал для него Моласар!

При скате с моста коляска подпрыгнула на камнях, и профессор чуть не вылетел из нее головой вперед, но удержался и продолжал гнать. По проселочной дороге ехать оказалось трудней, но это его мало беспокоило. Наоборот, давало возможность размять мышцы, которые казались неестественно сильными после стольких лет неподвижности. Он подкатил к парадному входу, обогнул здание слева и оказался у южного фасада. Там, на первом этаже, было одно-единственное окно, выходившее из столовой. Куза проехал мимо него и подкатил ближе к стене. Здесь никто не мог его увидеть ни из замка, ни из корчмы, а ему не терпелось еще раз испытать свои возможности.

Профессор повернулся лицом к стене и поставил коляску на тормоза. Затем оттолкнулся от подлокотников — и вот он уже стоит на ногах без всякой помощи и опоры. Один. Стоит. Сам. Он снова человек. Теперь он мог смотреть людям прямо в глаза, а не снизу вверх, как смотрит ребенок. Тогда с ним и обращались как с ребенком. Теперь он распрямился во весь свой рост… снова полноценный мужчина!

— Папа!

Профессор обернулся и увидел Магду. Она стояла возле дома и с изумлением глядела на него.

— Прекрасное утро, не правда ли? — произнес Куза, раскрывая дочери объятия.

Чуть помедлив, она кинулась ему на грудь.

— Ой, папа, — чуть слышно проговорила девушка, уткнувшись в складки его пиджака, пока профессор крепко прижимал ее к себе. — Ты можешь стоять!

— И не только!

Высвободившись, он обошел вокруг коляски, сначала держась за спинку, потом отпустил ее, сообразив, что в этом нет необходимости. Он чувствовал себя гораздо уверенней, чем утром. Он мог ходить! Ему казалось, что он смог бы сейчас и пробежать, и станцевать. Поддавшись порыву, он попытался сделать пируэт из цыганской пляски и чуть не свалился при этом, с трудом сохранив равновесие и хохоча над Магдой, которая никак не могла прийти в себя от удивления.

— Папа, что произошло? Это же чудо!

Задыхаясь от смеха и возбуждения, он схватил ее за руки.

— Да, чудо! В самом прямом смысле слова!

— Но как…

— Это сделал Моласар. Он излечил меня. Он вылечил мою склеродерму — совсем вылечил! Как будто я и не болел никогда!

Магда сияла от счастья, глаза ее наполнились слезами. Она радовалась вместе с ним. Вдруг профессор заметил, что к этой радости примешалась другая, более глубокая, близкая к настоящему счастью. Какие-то перемены произошли в Магде. Но профессор не стал ее ни о чем расспрашивать, не так уж и важно это было сейчас. Главное, что он снова чувствует себя человеком! И это так прекрасно!

Краем глаза Куза заметил какое-то движение и поднял голову. Магда проследила за его взглядом, и глаза ее радостно засияли.

— Гленн, посмотри! Разве это не чудесно? Моласар вылечил папу!

Рыжеволосый не произносил ни слова, пристально глядя на старика, и профессор под этим взглядом вдруг почувствовал себя неуютно — будто голубые глаза рыжего смотрели ему прямо в душу. Магда, радостно щебеча, подбежала к Гленну и потащила за руку к отцу. Казалось, она просто опьянела от счастья.

— Это же чудо! Настоящее чудо! Теперь мы сможем уйти отсюда, прежде чем…

— И какова же цена? — тихо спросил Гленн, не обращая внимания на восторженный щебет Магды.

Куза напрягся и попытался также прямо посмотреть Гленну в глаза. Но не смог. В этих холодных глазах не было радости. Только печаль и разочарование.

— Никакой цены. Моласар просто помог мне, как своему соплеменнику.

— Ничто не дается даром. Никогда.

— Ну хорошо, он попросил меня оказать ему кое-какие услуги. Помочь ему покинуть замок, поскольку он не может активно действовать днем.

— Что конкретно?

Кузу стал раздражать этот допрос. Гленн не имел никакого права вести себя так, и профессор решил не отвечать.

— Он не уточнял.

— А вам не кажется странным получать плату за услугу, которую вы еще не оказали, даже не согласились оказать, потому что не знаете, чего он от вас требует?

— Это не плата, — убежденно ответил Куза. — Просто он помог мне, чтобы я в свою очередь мог оказать ему помощь. Никаких сделок мы не заключали, да и не было необходимости. Нас объединяет общая цель — убрать немцев с румынской земли и стереть с лица земли Гитлера и нацизм!

У Гленна буквально глаза полезли на лоб, и, глядя на него, Куза едва не рассмеялся.

— Он вам это пообещал?

— Это не обещание! Моласар буквально рассвирепел, узнав о планах Кэмпффера построить лагерь смерти в Плоешти. А когда я ему сказал, что в Германии есть человек по имени Гитлер, который стоит за всем этим, Моласар поклялся уничтожить его, как только будет в силах покинуть замок. Так что никаких сделок, никакой платы — у нас с ним ОДНА ОБЩАЯ ЦЕЛЬ!

Должно быть, под конец профессор сорвался на крик, потому что, когда замолчал, Магда испуганно отступила назад и прижалась к Гленну. У Кузы похолодело внутри, и он постарался взять себя в руки.

— А чем ты занималась с тех пор, как мы с тобой расстались вчера утром, дитя мое?

— О, я… я почти все время была с Гленном.

Объяснений не требовалось. Куза и так все понял. Да, она была с Гленном. Куза смотрел на дочь, которая стояла с непокрытой головой в обнимку с этим чужаком! Ее пышные волосы развевались на ветру. Она действительно была с Гленном. Профессор вдруг разозлился. Всего лишь два дня провела без присмотра и спуталась с гоем. Этому надо положить конец! Но не сейчас. Сейчас есть другие, более важные проблемы. Как только они с Моласаром закончат дела в Берлине, он уж позаботится о том, чтобы с этим Гленном, который так осуждающе на него смотрит, тоже разобрались.

Разобрались… Он и сам не знал, что, собственно, под этим подразумевал. Но Гленн стал ему неприятен буквально с первого взгляда.

— Разве ты не понимаешь, что значит для нас твое выздоровление? — Магда пыталась успокоить отца. — Мы можем отсюда уехать, папа! Можем уйти вниз по перевалу и скрыться! Не надо возвращаться в замок! И Гленн нам поможет. Ведь правда поможешь, Гленн?

— Конечно. Но сначала спроси у отца, захочет ли он уехать.

«Черт бы его побрал! — подумал Куза, глядя в вопрошающие глаза дочери. — Вообразил себя самым умным».

— Папа?.. — начала было Магда, но осеклась, прочитав ответ на лице профессора.

— Я должен вернуться, — сказал Куза. — Не ради себя самого. Я не в счет. Ради нашего народа. Нашей культуры. Всего мира. Сегодня ночью он наберет достаточно сил, чтобы покончить с Кэмпффером и остальными немцами в замке. Потом я окажу ему одну незначительную услугу и мы сможем уйти отсюда, ни от кого не прячась. А когда Моласар расправится с Гитлером…

— Он действительно может это сделать? — спросила Магда с сомнением в голосе.

— Я задавался этим вопросом. Но потом вспомнил, какой ужас он нагнал на немцев, ускользая от них в течение полутора недель на крошечной территории замка, убивая одного за другим. Они чуть не перестреляли друг друга. — Профессор подставил руки ветру и поработал пальцами, наслаждаясь гибкостью и свободой движений. — Но после того, что случилось со мной, я пришел к выводу, что Моласар всемогущ.

— Разве можно ему доверять?

Куза глянул на дочь. Этот Гленн, похоже, успел заразить ее своими сомнениями. Он плохо влияет на дочь.

— Как же мне ему не доверять? — немного помолчав, ответил профессор. — Неужели ты не видишь, дочка, что у нас появилась возможность вернуться к нормальной жизни. Наших друзей-цыган перестанут преследовать, не будут стерилизовать и превращать в рабов. Евреев перестанут выгонять из их домов, гнать с работы, конфисковывать их собственность, уничтожать физически. Мне ничего не остается, как довериться Моласару.

Магда молчала. Возразить было нечего.

— Я смогу возвратиться в университет.

— Да… Твоя работа. — Магда чувствовала себя словно в тумане.

— Да, я вернусь, но не на прежнее место. Теперь, когда я здоров, ничто не мешает мне стать ректором.

Магда бросила на отца быстрый взгляд.

— Но ты никогда не хотел заниматься административной работой!

Она была права. Его никогда не прельщала подобная перспектива. Но теперь все изменилось.

— Раньше не хотел. Времена меняются. И если я помогу избавить Румынию от фашистов, не кажется ли тебе, что это будет заслуженной наградой?

— Но вы собираетесь выпустить на свободу Моласара, — сказал Гленн, долго хранивший молчание. — И тогда награда будет совсем другой.

Куза скрипнул зубами от ярости. Почему этот чужак не уберется прочь?

— Он уже на свободе! Я только помогу ему проложить путь. К тому же мы можем прийти с ним к какому-либо… соглашению. От него можно получить столько информации! Создание он уникальное. Кто знает, какие еще считавшиеся неизлечимыми болезни он сможет вылечить! И мы будем у него в долгу за избавление человечества от нацизма! И я просто обязан найти способ с ним договориться, конечно, на приемлемых условиях.

— Условиях? — переспросил Гленн. — И какие же условия вы собираетесь ему предложить?

— Что-нибудь придумаю.

— Что конкретно?

— Ну, не знаю… Можно предложить ему нацистов, которые развязали эту войну и построили лагеря смерти. Неплохо для начала.

— А кто следующий на очереди? Помните, Моласар будет требовать все больше и больше. Вам придется постоянно насыщать его. Кто же следующий?

— Я не позволю со мной так разговаривать! — закричал Куза, теряя терпение. — Можно будет найти какой-нибудь выход. Если целая нация смогла приспособиться к Адольфу Гитлеру, мы наверняка сможем найти способ сосуществования с Моласаром!

— Невозможно сосуществовать с чудовищами, будь то нацисты или Носферату, — произнес Гленн. — Прошу меня простить.

Он развернулся и пошел прочь. Магда осталась на месте, молча провожая его взглядом. А Куза, в свою очередь, смотрел на дочь, понимая, что, хоть Магда и не побежала следом за ним, душой она с этим чужаком. Он потерял дочь.

Осознание этой страшной истины должно было заставить его сердце кровоточить от боли. А он не испытывал ни боли, ни чувства утраты. Только злость. Он вообще не испытывал никаких эмоций, кроме бешеной злобы на человека, отнявшего у него дочь. Но почему?

Как только Гленн исчез из виду, Магда повернулась к отцу. Она пристально глянула ему в лицо, стараясь понять, что же с ним происходит, а заодно пытаясь разобраться и в собственных чувствах.

Отец выздоровел, это чудесно. Но какой ценой? Он так изменился — не только физически, но и нравственно, сама личность его стала какой-то другой. В интонациях появилось высокомерие, чего никогда не было прежде. А уж ярость, с какой он защищал Моласара, вообще не была присуща ему. Складывалось впечатление, будто его разобрали на части, а потом снова собрали… но при этом упустили кое-какие детали.

— Ну а ты? — спросил отец. — Ты тоже уйдешь от меня?

Прежде чем ответить, Магда еще раз внимательно на него посмотрела. Перед ней стоял почти что чужой человек.

— Конечно нет, — ответила девушка, стараясь не выдать своего жгучего желания уйти с Гленном. — Но…

— Но что? — Вопрос прозвучал как удар хлыста.

— Ты хорошо подумал о том, что означает сделка с таким существом, как Моласар?

Выражение лица старика поразило ее. Губы его кривились от ярости, когда он ответил:

— Вот, значит, как! Твой любовник сумел настроить тебя против твоего отца и твоего народа, не так ли? — Слова падали как булыжники. Отец рассмеялся коротким неприятным смешком. — Как легко, однако, тебя переубедить, дитя мое. Всего лишь пара голубых глаз, немного мускулов — и ты готова отвернуться от своего народа в момент смертельной опасности!

Магда пошатнулась, будто на нее налетел внезапный шквал. Неужели это ее отец произносит такие слова? Никогда он не был жесток ни с ней, ни с кем-либо еще, а сейчас прямо-таки брызжет ядом! Не желая высказывать свои обиды, девушка сказала, поджав губы, чтобы не дрожали:

— Я просто беспокоюсь о тебе. Ты ведь не знаешь, можно ли доверять Моласару!

— А ты не знаешь, что нельзя! Ты ни разу не говорила с ним, не видела выражения его глаз, когда речь заходит о немцах, захвативших его замок и его страну!

— Зато я чувствовала его прикосновение, — ответила Магда, невольно задрожав, словно от холода. — Причем дважды. И ничто не убедит меня в том, что его хоть сколько-нибудь беспокоит судьба евреев. Да и вообще любого живого существа.

— Ко мне он тоже прикасался, — возразил профессор, демонстративно подняв руки и быстро обойдя вокруг коляски. — Смотри, что сделало со мной его прикосновение! А что касается заботы Моласара о моем народе, то у меня нет никаких иллюзий на этот счет. Его не волнуют евреи других стран, только сограждане. Только румынские евреи. Именно румынские. Он был боярином на этой земле и по-прежнему считает ее своей! Можешь называть это национализмом, патриотизмом, как угодно — не важно! Главное, чтобы немцы убрались, как он говорит, с «валашской земли». Нашему народу здесь прямая выгода. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ему!

Звучало убедительно, и трудно было не согласиться. Все, что говорит отец, логично и достоверно. И вполне возможно, отцом движет благородство. Ведь он может бежать вместе с ней, спастись, но вместо этого намерен вернуться в замок, чтобы попытаться спасти других. Рискует жизнью ради общего блага. Может быть, он прав? Во всяком случае, Магде очень хотелось этому верить.

Но она не могла.

Леденящий холод прикосновения Моласара исключал всякое доверие к нему. Было и еще кое-что: изменившийся взгляд отца, полный злобы и ненависти.

— Я всего лишь хочу, чтобы с тобой ничего не случилось плохого, — только и смогла произнести Магда.

— А я хочу, чтобы с тобой все было в порядке, — ответил отец.

Девушка заметила, как смягчился при этом его взгляд. Стал почти таким же, как раньше.

— И еще я хочу, чтобы ты держалась подальше от этого Гленна, — добавил профессор. — Он на тебя плохо влияет.

Магда смотрела куда-то мимо отца. Ни за что в жизни она не откажется от Гленна.

— Гленн — самое лучшее, что есть у меня в этой жизни.

— Неужели? — сурово спросил отец.

— Да, — почти прошептала Магда. — Он помог мне понять, что до сих пор я и не жила вовсе.

— Как трогательно! Настоящая мелодрама! — презрительно бросил отец. — Но ведь он не еврей!

Магда давно ждала этого обвинения.

— А мне все равно! — выпалила девушка, твердо глядя отцу в глаза, уверенная в том, что и для него это не имеет значения — просто лишний повод поддеть ее. — Он хороший человек! И если нам суждено выбраться отсюда живыми, я пойду за ним куда угодно, если он захочет!

— Это мы еще увидим! — В словах отца звучала явная угроза. — А пока что я вижу, что нам не о чем разговаривать!

И он плюхнулся в коляску.

— Папа!

— Отвези меня в замок!

Терпение Магды лопнуло.

— Сам доедешь! — огрызнулась она и тут же пожалела.

Никогда в жизни она так не разговаривала с отцом. Но что еще хуже — отец не обратил внимания на ее вспышку. А если и обратил, то не придал ей никакого значения.

— Я допустил оплошность, приехав сюда самостоятельно, — произнес Куза как ни в чем не бывало. — Просто не мог дождаться, пока ты придешь за мной. Нужно быть осторожней. Немцы не должны знать о моем выздоровлении. А то приставят ко мне дополнительную стражу. Так что вези меня.

Магда нехотя подчинилась. Но в этот раз с радостью покинула его у ворот крепости и пошла обратно.

Матей Стефанеску был страшно зол. Ярость кипела в его груди, как расплавленный вар. И он совершенно не мог понять причины. Недовольный и напряженный, сидел он в своем маленьком домике, расположенном в южном конце деревни. На столе перед ним стояла чашка чая и лежал каравай хлеба. Матей размышлял о разных вещах, и ярость постепенно разгоралась все больше.

Он думал об Александру и его сыновьях. Как несправедливо, что они всю жизнь работают в замке и получают золото, а он вынужден гонять отару овец вверх-вниз по перевалу, пока скотина не вырастет, чтобы ее можно было продать или обменять на необходимые вещи. Он никогда прежде не завидовал Александру, но сегодня утром не давала покоя мысль, что именно Александру с сыновьями — причина всех его бед.

Матей думал о своих сыновьях. Они нужны ему здесь. В свои сорок семь он был уже совершенно седым, к тому же побаливали суставы. Но где они, его сыновья? Они бросили мать с отцом и уехали в Бухарест два года назад искать счастья, вместо того чтобы помогать родителям на старости лет. И с тех пор от них ни слуху ни духу! Работай в замке не Александру, а он, его сыновья были бы с ним, а в Бухарест умотали бы сыновья Александру.

Гнусный мир, и с каждым годом он все гнусней. Даже жена перестала о нем заботиться. Валяется в постели. Нет чтобы приготовить завтрак. Раньше Иванна всегда хорошо кормила его перед уходом. А сегодня даже не встала, хоть и не больна. Буркнула: «Сам приготовишь!» И пришлось самому заваривать чай, который нетронутый стыл на столе. Матей отрезал толстый ломоть хлеба. Но, едва надкусив, выплюнул.

Черствый!

Матей грохнул кулаком по столу. Терпение его истощилось. С ножом в руке он прошел в спальню и склонился над кроватью. Под одеялом выступали пышные формы жены.

— Хлеб черствый, — сказал он.

— Ну так пойди и испеки себе свежий, — раздался из-под одеяла приглушенный голос супруги.

— Ты паршивая жена! — злобно выпалил он, сжимая рукоять ножа в потной ладони.

Гнев дошел до точки кипения.

Иванна резко сбросила одеяло, встала в кровати на колени и подбоченилась. Тряхнув взлохмаченной головой, она уставилась на мужа, при этом лицо ее было искажено яростью, не уступавшей по силе охватившему его гневу.

— А ты вообще не мужик!

Матей ошарашенно глядел на жену. Какую-то секунду он смотрел на разыгравшуюся сцену как бы со стороны. Иванна просто не могла сказать такое. Она любила его. А он любил ее. Но сейчас ему хотелось ее убить.

Что происходит? Казалось, в воздухе витало нечто, отчего выходили наружу самые темные стороны души.

Матей вышел из оцепенения и, кипя от злости, ударил жену ножом. Он почувствовал, как лезвие вошло в тело, услышал крик, полный ужаса и боли. Затем повернулся и вышел, ни разу не обернувшись, даже не поглядев, куда пришелся удар, убил он жену или она осталась жива.

Застегивая китель перед тем, как спуститься вниз на обед, капитан Ворманн выглянул в окно и увидел на мосту профессора с дочерью, двигавшихся к замку. Он смотрел на них с чувством какого-то мрачного удовлетворения. Правильно он сделал, что переселил девушку в корчму, разрешив ей встречаться с отцом в дневные часы. Без нее солдаты лучше ладили между собой, а она не убежала, несмотря на то что ее не сторожили. Он не ошибся, она действительно была преданной дочерью. Наблюдая за ними, капитан понял, что отец с дочерью спорят о чем-то, причем весьма бурно.

Что-то в этой сцене показалось Ворманну странным. Он пригляделся повнимательней и заметил, что старик без перчаток. Капитан ни разу не видел профессора без перчаток. Вдобавок Куза как будто помогал дочери двигать коляску.

Ворманн пожал плечами. Может быть, профессор просто почувствовал себя лучше. Капитан сбежал по ступенькам, поправляя на ходу портупею и кобуру. Двор напоминал свалку, заставленный джипами, грузовиками, генераторами и гранитными блоками, выломанными из стен. Солдаты в спецовках уже сидели за столом. Сегодня они работали не столь усердно, как накануне. Естественно, ведь нынче ночью никого не убили.

Ворманн услышал голоса у ворот и оглянулся. Профессор с дочерью о чем-то громко спорили возле невозмутимо стоявшего часового. Не надо было знать румынский, чтобы понять, что они ссорятся. Девушка как будто защищалась, но не уступала. Капитан порадовался за нее. Старик всегда казался Ворманну своего рода тираном, спекулировавшим своей болезнью, чтобы влиять на дочь. Но сегодня он выглядел совсем не больным. Голос, обычно слабый, звучал громко и пронзительно. Должно быть, он и в самом деле сегодня чувствует себя гораздо лучше.

Ворманн отвернулся и зашагал к столам. Но вдруг пошел медленнее, когда на глаза попалась темная арка, через которую можно было бы по каменной лестнице спуститься в подвал и в подземелье.

Сапоги… эти чертовы грязные сапоги…

Ворманн не мог не думать о них. Прямо наваждение какое-то… за испачканными сапогами мертвецов крылось что-то ужасное. Ему просто необходимо еще раз взглянуть на них. Всего лишь раз.

Он быстро спустился вниз по ступенькам, пробежал по коридору, нигде не задерживаясь. Он только взглянет — и сразу наверх, на свет. Ворманн схватил лампу со стены возле пролома, зажег и полез вниз, в холодный мрак подземелья.

Там по грязи сновали три жирные крысы. Поморщившись от отвращения, Ворманн схватился за «люгер», желая пристрелить нагло глядящих на него грызунов. Но пока доставал оружие и досылал патрон, крысы благоразумно ретировались во тьму.

Сжимая в руке пистолет, Ворманн двинулся к лежавшим в ряд трупам. Крыс больше не попадалось. Всякие мысли о вымазанных сапогах вылетели из головы. Единственное, что теперь занимало капитана, — состояние тел мертвецов. Если крысы до них доберутся, он никогда себе не простит, что так затянул с отправкой останков на родину.

Кажется, все в полном порядке. Простыни на месте. Ворманн приподнял их одну за другой, посмотрел на лица — никаких следов деятельности крыс не было. Он коснулся лица одного из солдат — холодное. Совершенно ледяное и каменное. Малопривлекательная пища для крыс.

И все же теперь, зная о наличии хвостатых тварей, он больше не мог рисковать. Завтра утром пораньше необходимо организовать отправку. Он и так достаточно долго тянул. Капитан выпрямился и собрался было уйти, как вдруг бросил взгляд на руку одного из мертвецов, торчавшую из-под простыни. Капитан наклонился, чтобы убрать ее, но тут же отпрянул, едва коснувшись пальцев покойника.

Они были ободраны.

Понося вовсю крыс, Ворманн поднес лампу поближе к покойнику. И содрогнулся. Рука была грязной. Ногти сорваны и тоже покрыты грязью, кончики пальцев ободраны до кости. Ворманну стало дурно. Ему довелось однажды видеть подобное. В Первую мировую. Такие руки были у солдата, раненного в голову, которого по ошибке сочли мертвым и похоронили заживо. Очнувшись в гробу, он вылез из соснового ящика и прорыл руками пять или шесть футов земли, пытаясь выбраться. Несмотря на сверхчеловеческие усилия, бедолага так и не добрался до поверхности. Он задохнулся, но успел высунуть руки наружу.

Они выглядели в точности как эта.

Весь дрожа, Ворманн попятился к лестнице. У него не было ни малейшего желания осматривать вторую руку покойника. Он вообще больше ничего не хотел видеть здесь внизу. Никогда.

Капитан круто повернулся и бросился наверх, к свету.

Магда вернулась прямо к себе в комнату, намереваясь провести несколько часов в полном одиночестве, наедине с собой. Ей было над чем подумать. Но она никак не могла сосредоточиться. В комнате все напоминало о Гленне, о ночи, проведенной с ним. Незастланная кровать мешала думать.

К тому же она не могла не смотреть на замок и подошла к окну. Дух зла, прежде витавший лишь в его стенах, пронизывал теперь все пространство вокруг, и от этого мысли путались еще больше. Возвышавшийся на скале, он напоминал склизкую морскую тварь, выпустившую во все стороны свои зловещие щупальца.

Девушка отвернулась, и тут ей на глаза попалось птичье гнездо. Его маленькие обитатели сегодня почему-то молчали. И это казалось странным. Потому что накануне они пронзительно пищали весь день и всю ночь. Может, они улетели? Вряд ли. Магда мало что смыслила в птицах, но была уверена, что эти крохотные комочки еще не научились летать.

Обеспокоенная судьбой птенцов, девушка подтащила к окну табурет, встала на него и заглянула в гнездо. Птенцы были там — безжизненные неподвижные крошечные комочки с широко раскрытыми клювиками и остекленевшими глазами. Глядя на мертвых птенцов, Магда вдруг ощутила печаль утраты и, спрыгнув на пол, задумчиво облокотилась на подоконник. Птенцов никто не убивал. Они просто умерли. Может быть, заболели? Или умерли от голода? Возможно, их мать съела деревенская кошка… Или она их просто бросила…

Магде больше не хотелось оставаться в одиночестве.

Она вышла в коридор и постучала в комнату Гленна. Не дождавшись ответа, девушка распахнула дверь и вошла внутрь. Никого. Магда из окна выглянула наружу, надеясь увидеть Гленна загорающим на солнышке, но и там его не было. Вообще никого не было.

Куда же он мог деться?

Девушка спустилась вниз. Вид неубранных грязных тарелок в столовой сильно озадачил ее. Странно! Магда знала, что Лидия прекрасная хозяйка. И вдруг такой беспорядок! Однако тарелки напомнили девушке, что она не завтракала, а уже близилось время обеда, и она изрядно проголодалась.

Магда вышла на улицу и сразу же натолкнулась на Юлиу, который что-то высматривал в другом конце деревни.

— Доброе утро, — поздоровалась девушка. — А нельзя ли пообедать пораньше?

Юлиу повернулся и с такой враждебностью посмотрел на Магду, будто считал ниже своего достоинства отвечать на подобные вопросы. Он даже не удостоил ее ответом и снова отвернулся.

Проследив за его взглядом, Магда поняла, что корчмарь смотрит на небольшую толпу возле одного из домишек.

— Что случилось? — поинтересовалась она.

— Посторонних это не касается, — процедил Юлиу. Затем, видимо передумав, добавил: — Хотя вам, пожалуй, следует знать. — Он недобро улыбнулся. — Подрались сыновья Александру. Один помер, а второй тяжело ранен.

— Какой ужас! — вскричала Магда.

Она хорошо знала Александру и его сыновей, не раз беседовала с ними о замке. Они казались ей такими дружными. Девушку привела в ужас не только сама новость, но и злорадство, с которым Юлиу ее сообщил.

— Ничего ужасного, домнишоара Куза. Семейство Александру всегда считало себя выше остальных в деревне. Так им и надо! — Глаза Юлиу сузились. — Пусть это послужит уроком чужакам, которые приезжают сюда и тоже думают, что они лучше нас.

Услышав угрозу в словах Юлиу, Магда невольно отшатнулась. Он всегда был таким мирным и безобидным. Какая муха его укусила?

Она повернулась и пошла вокруг корчмы. Больше чем когда бы то ни было ей хотелось быть с Гленном. Но того нигде не было видно. Не стоял он и в кустах, откуда обычно наблюдал за замком.

Гленн исчез.

Обеспокоенная и подавленная, Магда вернулась в корчму. Подойдя к двери, девушка заметила сгорбленную фигуру, бредущую со стороны деревни. Какая-то женщина, как будто бы раненая, медленно приближалась к корчме.

— Помогите! — раздался жалобный голос.

Магда рванулась на помощь, но внезапно появившийся в дверях Юлиу помешал ей.

— Не суйтесь не в свое дело! — крикнул он грубо и повернулся к несчастной женщине. — Убирайся прочь, Иванна!

— Я ранена! — плакала та. — Матей ударил меня ножом!

Левая рука женщины болталась как плеть, а одежда — скорее всего, ночная рубашка — была залита кровью до самых колен.

— Не лезь со своими бедами! — гаркнул Юлиу. — У нас и без того хватает проблем!

Но женщина продолжала идти.

— Пожалуйста, помогите!

Юлиу отошел от двери и поднял с земли камень величиной с крупное яблоко.

— Нет! — закричала Магда, пытаясь повиснуть у него на руке.

Но Юлиу отмахнулся от нее и что есть силы запустил камнем в женщину, хрюкнув от удовольствия. К счастью, камень пролетел у нее над головой. Но корчмарь все же добился своего: всхлипнув, женщина повернулась и заковыляла прочь.

Магда кинулась следом.

— Подождите! Я помогу!

Но Юлиу грубо схватил ее за руку и швырнул через дверь в помещение. От неожиданности Магда споткнулась и рухнула на пол.

— Занимайтесь своими делами! — заорал он. — Я не потерплю, чтобы в моем доме создавали проблемы! Идите наверх и не выходите оттуда.

— Да как вы смеете… — начала было Магда и осеклась, увидев, как Юлиу шагнул к ней, оскалившись и подняв для удара руку. Перепугавшись, девушка вскочила на ноги и бросилась вверх по лестнице.

Что на него нашло? Его будто подменили! Казалось, вся деревня попала под какое-то дурное влияние. Ее обитатели режут, убивают друг друга, и никто не желает оказать помощь соседу. Что же здесь творится?

Поднявшись наверх, Магда сразу направилась в комнату Гленна, хотя вряд ли он мог незамеченным пройти мимо.

По-прежнему никого.

Да где же он, в конце концов?!

Девушка задумчиво ходила по крошечной комнатушке. Заглянула в шкаф — там все лежало на месте: одежда, футляр с палашом без рукояти, зеркало. Почему-то зеркало тревожило ее. Магда взглянула на стену над тумбочкой. Гвоздь был на месте. Просунув руку за зеркало, она обнаружила, что проволока, служившая петлей, тоже цела. Значит, зеркало не упало, а кто-то его снял. Гленн? Но зачем?

На душе стало еще неспокойней. Магда закрыла шкаф и вышла из комнаты. Поразмыслив, она решила, что недобрые слова отца и непонятное исчезновение Гленна сделали ее чересчур подозрительной. Нужно взять себя в руки и поверить, что с папой все будет в порядке, что Гленн скоро вернется, а люди в деревне опомнятся и снова станут доброжелательными.

Гленн… Куда же он запропастился? И почему? Вчера весь день они были неразлучны, а сегодня он вдруг исчез! Может быть, он просто попользовался ею? Получил свое и забыл? Нет, она отказывалась в это верить.

Казалось, его сильно обеспокоило то, что сказал отец нынче утром. Именно с этим и связано его исчезновение. Все так. И тем не менее Магда чувствовала себя брошенной.

К тому моменту, когда солнце начало клониться к вершинам гор, девушка уже была близка к отчаянию. Она еще раз заглянула в комнату Гленна и, безутешная, побрела к себе. Снова подошла к окну, выходящему на замок, и, стараясь не глядеть на мертвых птенцов, стала обшаривать глазами кусты на краю рва, надеясь обнаружить хоть что-то, что могло навести на след Гленна.

И вдруг справа от моста Магда заметила в кустах какое-то движение. Не раздумывая ни секунды, девушка бросилась к выходу. Гленн! Там должен быть Гленн!

Юлиу видно не было. Она беспрепятственно выскочила из корчмы и, приблизившись к кустам, стала высматривать среди листвы огненную шевелюру. От радости сердце едва не выскочило из груди. Переполнявшие душу переживания дня уступили место облегчению.

Магда нашла Гленна среди густых ветвей. Он сидел на большом валуне и наблюдал за замком. Ей хотелось прижаться к нему, смеяться от радости, что он жив и здоров, и в то же время она не могла ему простить, что он исчез, ни слова не сказав.

— Где ты пропадал весь день? — подходя сзади, спросила Магда, стараясь не выдать своего волнения.

Гленн ответил, не поворачивая головы:

— Гулял. Мне надо было подумать, и я решил совершить прогулку по ущелью.

— Я по тебе скучала.

— Я тоже. — Он повернулся и протянул к ней руку. — Иди сюда. Здесь хватит места для двоих.

Улыбка его уже не была такой широкой и ободряющей, как обычно. Казалось, он чем-то сильно озабочен.

Магда нырнула ему под мышку и тесно прижалась к теплому боку. Как хорошо… как уютно под защитой сильных рук!

— Скажи, что тебя тревожит?

— Многое! Вот эти листья, например. — Он сорвал несколько листков с ближайшей ветки и смял в кулаке. — Они засыхают. Умирают. А сейчас только апрель. Ну а жители деревни…

— Это из-за замка, да?

— Похоже, что так, верно? Немцы разрушают замок, и его пагубное влияние распространяется все дальше и дальше. По крайней мере, создается такое впечатление.

— И я так думаю, — прошептала Магда.

— А еще твой отец…

— Знаешь, он очень меня беспокоит. Я не хочу, чтобы Моласар обозлился на него и… — Она с трудом произносила слова, разум отказывался принимать подобное. — И поступил с ним так же, как с остальными.

— С человеком может произойти кое-что и похуже, чем просто лишиться крови.

Серьезность, с какой это было сказано, еще больше встревожила Магду.

— Ты уже говорил это прежде, в то утро, когда впервые встретился с папой. Что ты имеешь в виду? Что может быть хуже?

— Он может потерять свое «я».

— Самого себя?

— Нет, именно свое «я», то, что составляет его личность, саму свою сущность, все, ради чего боролся и жил.

— Гленн, я не понимаю.

Она действительно не могла понять. А может быть, не хотела. Ее настораживал отрешенный взгляд Гленна.

— Предположим, — начал он, — что вампир, или морок, или нежить — мертвец, прячущийся днем в могиле и восстающий ночью, чтобы пить кровь живых, — всего лишь легенда, и ничего больше, как ты и привыкла думать. Ну а если в основе всех этих мифов о вампирах лежит попытка старинных рассказчиков сказать, что есть существо, которое питается не просто кровью, а человеческими страстями, которое существует за счет жестокости, безумства и боли людей, которое черпает силу и власть из человеческого несчастья, страха и деградации?

Сами интонации Гленна, его голос привели Магду в отчаяние.

— Гленн, не надо так. Это же ужасно, то, что ты говоришь. Как можно питаться болью и несчастьем? Не хочешь ли ты сказать, что Моласар…

— Это всего лишь гипотеза.

— Ну, тогда ты не прав, — убежденно сказала девушка. — Я уверена, что Моласар — зло, да к тому же безумец. Но не то зло, о котором ты говоришь. Он не может им быть! Перед нашим приездом сюда он спас деревенских жителей, взятых майором в заложники. Меня освободил от эсэсовцев. — Магда зажмурилась при этом воспоминании. — А что может быть более унизительным, чем быть изнасилованной нацистами? Если бы он питался страхом и унижением людей, то вполне мог устроить себе небольшой пир за мой счет. Но Моласар оттащил их от меня и убил.

— Да. И если я правильно понял с твоих же слов, довольно жестоким образом.

Магду передернуло. Она вдруг вспомнила булькающие звуки, хруст переломанных позвонков.

— Ну и что?

— А то, что свое удовольствие он все равно получил.

— А ведь он мог убить и меня и тоже получить удовольствие! Но почему-то не сделал этого, а отнес меня к отцу.

Гленн пристально посмотрел на нее.

— Вот именно!

Озадаченная его реакцией, девушка умолкла на миг и затем продолжила:

— Что же касается моего отца, то последние несколько лет превратились для него в сущий ад. Он был глубоко несчастен и болен. А теперь излечился. Как будто и не болел никогда! Если Моласар питается человеческими страданиями, то почему не оставил папу больным, испытывающим жестокие боли? Зачем лишил себя такого источника пищи?

— В самом деле, зачем?

— Ну, Гленн! — Магда крепче прижалась к нему. — Не путай меня, мне и так страшно. Я не хочу с тобой ссориться, хватит с меня разговора с отцом! Еще одной ссоры я просто не выдержу!

Гленн сжал ее в объятиях.

— Ну ладно. Однако подумай сама: физически твой отец сейчас даже здоровей, чем раньше. Но что творится у него в душе? Тот ли он человек, с которым ты приехала сюда четыре дня назад?

Именно этот вопрос мучил Магду весь день, и она не находила ответа.

— Да… Нет… Не знаю! Думаю, он растерян так же, как я. Но уверена, с ним все будет в порядке. Он просто в шоке, только и всего. Неожиданное исцеление от неизлечимой болезни, медленно разрушающей тело, выведет из равновесия кого угодно. Любой на его месте повел бы себя таким образом. Но это пройдет. Подожди и убедишься сам.

Гленн промолчал, и она была ему благодарна. Это означало, что он тоже не хочет ссориться. Магда наблюдала, как туман начал медленно подниматься со дна ущелья, а солнце скрылось за вершинами гор. Приближалась ночь.

Ночь. Отец сказал, что нынче ночью Моласар очистит замок от немцев. И хотя это должно было вселить надежду, предстоящие события почему-то представлялись Магде и ужасными, и грозными. Даже Гленн, нежно обнимавший ее, не мог изгнать страх, охвативший ее.

— Вернемся в корчму, — предложила наконец девушка.

Гленн покачал головой.

— Нет. Я хочу видеть, что там происходит.

— Ну, тогда эта ночь может быть длинной.

— Да. Самой длинной из всех, — ответил Гленн, не глядя на нее. — Ночь без конца.

Магда подняла голову и увидела у него на лице выражение глубокой вины. «Что так терзает ему душу? — подумала девушка. — Почему он не хочет довериться мне и разделить со мной свое бремя?»

Глава 26

— Ты готов?

Куза даже не удивился. С того самого момента, как погасли последние солнечные лучи, он с нетерпением ждал появления Моласара. При звуке этого наводящего ужас голоса профессор поднялся с инвалидной коляски преисполненный благодарности за то, что в состоянии был это сделать. Весь день он только и ждал захода солнца, проклиная небесное светило за медлительность.

И вот срок настал. Сегодняшняя ночь будет его ночью, только его. Куза ждал ее. Она принадлежала ему. Никто не сможет лишить его этой ночи.

— Готов! — бодро ответил профессор, поворачиваясь к Моласару, оказавшемуся уже рядом и едва различимому при слабом пламени свечи, горевшей на столе. Лампочку на потолке Куза вывернул. При свечах он почему-то чувствовал себя гораздо лучше, чем при электрическом освещении. Более уютно. К тому же в полумраке он больше ощущал свое единство с Моласаром. — Благодаря вам я теперь в состоянии оказать помощь.

Моласар невозмутимо посмотрел на него.

— Твою болезнь вылечить легко. Будь я тогда сильней, излечил бы тебя мгновенно, а так на это ушла вся ночь.

— Но врачи не смогли бы этого сделать за всю свою жизнь! За несколько жизней!

— Ерунда! — отмахнулся Моласар. — Я обладаю силой убивать, но и могуществом исцелять. Во всем существует равновесие. Всегда.

Куза подумал, что Моласар сегодня пребывает в не свойственном ему философском настроении, однако сам профессор этой ночью был совершенно не расположен философствовать.

— И что же мы теперь будем делать?

— Ждать, — ответил Моласар. — Еще не все готово.

— Ну а потом? Что потом? — Куза с трудом сдерживал нетерпение.

Моласар приблизился к окну и долго молча смотрел на горные вершины. Наконец, прервав затянувшееся молчание, тихо начал:

— Сегодня я собираюсь доверить тебе источник моей власти. Вынесешь его из замка, найдешь в горах потайное место и спрячешь там. Смотри только, чтобы никто не отнял его у тебя.

Куза был сражен.

— Источник вашей власти? — Он судорожно рылся в памяти. — Но я никогда не слышал, чтобы нежить обладала чем-либо подобным!

— Потому что мы не хотели, чтобы кто-то об этом узнал, — пояснил Моласар, повернувшись к профессору. — Он — источник моей власти, но в то же время и самое слабое место в моей защите. Он позволяет мне существовать, но, попав не в те руки, может стать причиной моей гибели. Поэтому я всегда держу его поблизости, чтобы оберегать.

— Но что это? И где…

— Талисман, спрятанный в глубине подземелья. Ведь я собираюсь покинуть замок, но не могу оставить его здесь без присмотра или взять с собой в Германию. Поэтому я вынужден отдать его на сохранение тому, кто заслужил мое доверие.

Он подошел ближе.

Кузу бросило в дрожь под пристальным взглядом чудовища, но усилием воли он заставил себя не отводить глаз.

— Вы можете полностью довериться мне. Я найду такое место, где никто не сможет его отыскать. Клянусь!

— А ты сумеешь? — Моласар подошел еще ближе. Пламя свечи падало на его бледное лицо. — Ведь это будет самое важное задание, которое ты когда-либо получал.

— Я смогу. Теперь смогу, — сказал Куза, сжав кулаки, в которых ощущал не боль, а силу. — Никто не отнимет его у меня.

— Да и вряд ли кто-нибудь попытается. К тому же никто из ныне живущих не знает, как им воспользоваться против меня. Талисман сделан из золота и серебра, и если кто-нибудь найдет его и расплавит…

Куза заколебался.

— Знаете, ничто нельзя прятать вечно…

— А вечно и не нужно. Лишь до того момента, как я покончу с воеводой Гитлером и его свитой. Талисман должен быть в сохранности до моего возвращения. А уж потом я снова сам о нем позабочусь.

— Он будет цел! — Уверенность вновь вернулась к профессору. На несколько дней он может спрятать в этих горах все, что угодно. — Он будет дожидаться вашего возвращения. Гитлер умрет — какой это будет счастливый день! Свобода Румынии, свобода евреям. А для меня — оправдание!

— Оправдание?

— Моя дочь… Она считает, что я не должен вам доверять.

— Не очень-то мудро обсуждать наши дела с кем бы то ни было, даже с дочерью, — прищурившись, произнес Моласар.

— Она жаждет уничтожения Гитлера, как и я. Просто не может поверить в вашу искренность. К тому же на нее оказывает влияние один человек, боюсь, он стал ее любовником.

— Что еще за человек?

Кузе показалось, что Моласар вздрогнул, а его и без того бледное лицо стало еще белей.

— Я мало что о нем знаю. Его зовут Гленн, и он явно интересуется замком. Но что касается…

Внезапно Куза почувствовал, как полетел вперед, а потом вверх. В мгновение ока Моласар схватил его за пиджак и буквально оторвал от земли.

— Как он выглядит? — сквозь зубы прошипел боярин.

— Он… Он высокого роста! — пробормотал Куза, до смерти перепуганный невероятной силой ледяных рук, вцепившихся в него всего лишь в нескольких дюймах от шеи, и близостью длинных желтых клыков. — Почти такой же высокий, как вы, и…

— Волосы! Какие у него волосы?!

— Рыжие!

Резким движением Моласар отшвырнул старика так, что тот пролетел через всю комнату и с грохотом шлепнулся на пол. Из глотки Моласара вырвалось слово, и Куза сумел разобрать, несмотря на искаженный от ярости голос:

— Глэкен!

Куза прислонился к стене и замер на несколько секунд, а когда пришел в себя, к своему великому удивлению, заметил на лице Моласара страх.

«Глэкен? — думал Куза, боясь пошевелиться и произнести хоть слово. — Разве это не название тайного братства, о котором рассказал Моласар две ночи назад? Фанатики, которые преследуют его? Те самые, от которых он спрятался в замке?»

Профессор молча следил за Моласаром. Тот подошел к окну и с непонятным выражением лица уставился на лежавшую внизу деревню. Наконец он повернулся к Кузе. Губы его были сжаты в узкую полоску.

— Как давно он здесь?

— Три дня, приехал в среду вечером, — ответил Куза и не удержался от вопроса: — Что-нибудь не так?

Моласар ответил не сразу. Он мерил шагами комнату в темноте, там, куда не доставал свет, — три шага туда, три шага обратно, — глубоко погруженный в свои мысли. Наконец он остановился.

— Значит, братство глэкенов все еще существует, — произнес он глухим голосом. — Я должен был догадаться! Они всегда добивались своего, их желание завладеть миром слишком сильно, чтобы они могли вымереть! Эти нацисты, о которых ты толковал… этот Гитлер… теперь все становится понятным. Ну конечно!

Куза понял, что может встать без опаски.

— Что становится понятным?

— Глэкены всегда предпочитали действовать скрытно, прячась за спинами других, что позволяло им оставаться в тени и не показывать своих истинных намерений.

Моласар потряс своими огромными кулаками.

— Теперь я понимаю. Воевода Гитлер и его приспешники — всего лишь прикрытие для глэкенов. Какой же я дурак! Ведь должен был сразу понять, в чем дело, когда ты рассказал мне о лагерях смерти! И изогнутый крест, который нацисты везде рисуют, — это же очевидно! Глэкены были когда-то церковным воинством!

— Но Гленн…

— Один из них! Причем не марионетка, как нацисты, нет, он из Малого круга. Настоящий член братства глэкенов — один из элитных убийц!

У Кузы перехватило дыхание.

— Но почему вы так думаете?

— Все убийцы из секты глэкенов выглядят одинаково: голубые глаза, оливковая кожа, рыжие волосы. И они владеют всеми способами убийства, включая и уничтожение нежити. Этот Гленн сделает все, чтобы я никогда не покинул замка!

Куза прислонился к стене. У него подкосились ноги при мысли, что Магда в объятиях человека, представляющего силу, стоящую за Гитлером. В это невозможно поверить! И в то же время все вроде бы сходится. В этом-то и весь ужас — все сходится! Немудрено, что Гленн так огорчился, когда узнал, что Куза собирается помочь Моласару сокрушить Гитлера, и хотел заставить профессора усомниться в словах Моласара. Недаром он, Куза, сразу же возненавидел рыжеволосого. Чудовищем был не Моласар — чудовищем был Гленн! А ведь сейчас Магда наверняка с ним! Необходимо что-то срочно предпринять!

Куза выпрямился и посмотрел на Моласара. Он не мог позволить себе впасть в панику. Но, прежде чем на что-то решиться, нужно получить ответ на некоторые вопросы.

— Каким образом он может вам помешать?

— Он знает способы… способы борьбы с подобными мне, выработанные его сектой на протяжении столетий. Он — единственный — сумеет использовать мой талисман против меня. И если завладеет им, уничтожит меня!

— Уничтожит вас…

Куза замер.

Гленн мог все разрушить. Если он уничтожит Моласара, значит, будут еще лагеря смерти, армии Гитлера завоюют еще земли… а евреев истребят как нацию.

— Его необходимо убрать, — продолжал Моласар. — Я не могу рисковать, не могу оставить здесь источник моей власти, пока глэкен находится рядом.

— Так уберите его! — воскликнул Куза. — Убейте, как убили других!

Моласар покачал головой.

— Я еще недостаточно силен, чтобы противостоять ему. Во всяком случае, не за стенами замка. В замке я сильней. Если бы его можно было завлечь сюда, я позаботился бы о том, чтобы он больше не вставал на моем пути. Никогда!

— Придумал! — Кузу внезапно осенила блестящая мысль. На редкость простая. — Его сюда притащат!

Моласар с любопытством и в то же время с сомнением посмотрел на профессора.

— Кто притащит?

— Майор Кэмпффер. Он будет весьма рад оказать эту услугу! — засмеялся Куза и сам изумился. А почему бы и нет? Будет над чем посмеяться! Майор СС помогает уничтожить нацизм!

— А с какой стати он станет это делать?

— Предоставьте это мне!

Куза уселся в коляску и покатил к двери. Мозг лихорадочно работал. Главное — найти правильный тон в разговоре с Кэмпффером, внушить ему, что Гленна просто необходимо доставить в замок. Куза выкатился из башни во двор.

— Стража! Стража! — закричал он.

Немедленно подлетел сержант Остер в сопровождении двоих солдат.

— Позовите майора, — сказал Куза, изображая одышку. — Я должен с ним срочно переговорить!

— Я передам вашу просьбу, — ответил сержант, — но не рассчитывайте, что он немедленно примчится.

При этих словах солдаты ухмыльнулись.

— Скажите ему, что я узнал нечто весьма важное о замке, нечто такое, что требует немедленного решения. Завтра может быть поздно!

Сержант глянул на одного из солдат и кивнул в сторону задней части замка:

— Быстро! — а второму указал на коляску профессора: — Позаботимся о том, чтобы майору Кэмпфферу не пришлось слишком далеко идти.

Кузу повезли через двор настолько далеко, насколько позволяли разбросанные обломки стен, и оставили дожидаться майора. Профессор спокойно сидел, обдумывая предстоящий разговор. Ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем Кэмпффер появился в дверях. Он был без фуражки и явно раздражен.

— Что ты хотел мне сказать, жид?

— Это очень важно, майор, — ответил Куза нарочито слабым голосом, заставляя Кэмпффера прислушиваться. — И это не для посторонних ушей.

Пробираясь через обломки к профессору, Кэмпффер что-то бормотал себе под нос. Скорее всего, крепко ругался.

Куза и предположить не мог, какое удовольствие доставит ему затеянная игра.

Кэмпффер наконец добрался до коляски и жестом велел всем убраться.

— Надеюсь, это и в самом деле что-то стоящее, но если ты заставил меня лезть сюда из-за какой-то чепухи…

— Мне кажется, я обнаружил новый источник информации о замке, — сообщил профессор тоном заговорщика. — В корчме поселился один человек. Я разговаривал с ним сегодня. Мне показалось, что он интересуется происходящими здесь событиями. Слишком интересуется. Судя по тому, с каким пристрастием расспрашивал меня обо всех подробностях.

— А почему это должно меня интересовать?

— Видите ли, он сделал несколько замечаний, показавшихся мне странными. Настолько странными, что по возвращении я сверился с найденными здесь книгами и обнаружил там сведения, на которые он ссылался.

— Что же это за замечания?

— Сами по себе они не важны. Но дело в том, что он знает о замке гораздо больше, чем хочет показать. Видимо, он связан с людьми, оплачивающими содержание замка.

Куза замолчал, чтобы дать возможность майору переварить услышанное. Не стоило перегружать его информацией. Выдержав достаточную паузу, профессор добавил:

На вашем месте, майор, я пригласил бы этого господина сюда поболтать. Может быть, он окажется настолько любезен, что сообщит нам что-нибудь ценное.

Кэмпффер ухмыльнулся.

Я — не ты, жид, и не собираюсь тратить время на то, чтобы приглашать всяких олухов и тем более дожидаться утра!

Он подозвал сержанта.

Быстро пришлите сюда четверых солдат!

Затем обернулся к Кузе:

— А ты поедешь с нами и укажешь, кого нужно взять.

Куза с трудом сдержал улыбку, так просто все оказалось. Чертовски просто!

— А еще папа возражает потому, что ты не еврей, — сказала Магда.

Они по-прежнему сидели в зарослях кустарника. Сумерки сгущались, и в замке зажглись все огни.

— Он прав.

— А ты какого вероисповедания?

— Никакого.

— Но должен же ты принадлежать к какой-то вере по рождению?

— Возможно, — пожал плечами Гленн. — Только я давным-давно позабыл об этом.

— Как можно забывать такие вещи?

— Запросто.

Магду начинало раздражать его явное нежелание удовлетворить ее естественное любопытство.

— А ты вообще веришь в Бога, Гленн?

Он обернулся и одарил ее ослепительной улыбкой, которая безотказно действовала на девушку.

— Я верю в тебя… Разве этого недостаточно?

— Вполне. — Магда крепче прижалась к нему.

Что ей делать с этим человеком? Они такие разные, но он вызывает в ней бурю эмоций! Он хорошо образован, эрудирован, но при этом ей трудно представить его читающим книгу. Он прямо-таки излучает силу и в то же время так нежен с ней.

Гленн просто соткан из противоречий. И все же это тот человек, с которым она готова связать свою жизнь. Мечты о совместной жизни с Гленном не имели ничего общего с ее обычными мечтами. Никаких спокойных дней, заполненных учеными изысканиями, а бесконечные ночи с плотскими наслаждениями, и, если история с замком закончится для нее благополучно, она хотела бы прожить жизнь рядом с Гленном.

Она не понимала, почему он так действует на нее. Просто ей безумно хотелось с ним быть. Всегда. Прижиматься к нему по ночам и рожать ему детей, и чтобы он улыбался ей, как улыбнулся только что. Но Гленн больше не улыбался. Он внимательно смотрел на замок. Что-то мучило его, что-то терзало душу. Магде хотелось разделить его боль, успокоить. Но как, если она не знает, в чем дело. Надо попробовать…

— Гленн, — мягко начала она, — зачем ты сюда приехал, скажи!

Вместо ответа, он указал на замок.

— Там что-то происходит.

Магда взглянула. Ворота были распахнуты, и в лившемся из них свете она увидела инвалидную коляску отца и пятерых, сопровождающих ее.

— Куда они его везут? — задыхаясь от волнения, спросила Магда.

— В корчму, скорее всего. Куда еще можно добраться пешком?

— Это за мной, — прошептала Магда единственное, что пришло в голову.

— Вряд ли. Они не везли бы тогда профессора. Тут что-то другое.

Закусив от волнения губу, Магда наблюдала, как, окутанные туманом, приближаются шесть темных фигур, освещая фонарями путь. Когда они проходили футах в двадцати от укрытия, где сидели Гленн с Магдой, она прошептала:

— Давай останемся здесь, пока не узнаем, зачем они пришли.

— Но они могут подумать, что ты убежала, и тогда обрушатся на твоего отца. А тебя все равно найдут: мы здесь в ловушке — с одной стороны они, с другой — пропасть. Спрятаться негде. Лучше пойди им навстречу.

— А ты?

— Я буду здесь на всякий случай, если понадоблюсь. Чем меньше они обо мне знают, тем лучше.

Магда неохотно поднялась и вышла из кустов. К тому времени, когда она добралась до дороги, странная группа уже прошла дальше. Прежде чем подать голос, Магда внимательно на них посмотрела. Что-то здесь было не так. Она не знала, что именно, но и не могла избавиться от вдруг возникшего ощущения опасности. Отец отлично чувствовал себя в компании майора СС и его подчиненных, которых Магда теперь разглядывала. Даже беседовал с ними. Должно быть, все в порядке.

— Папа!

Солдаты, как по команде, мгновенно обернулись с автоматами на изготовку, а отец быстро заговорил по-немецки:

— Подождите! Пожалуйста! Это моя дочь! Позвольте мне поговорить с ней.

Магда подбежала к нему, обогнув страшную пятерку в черной форме, и заговорила с отцом на цыганском диалекте:

— Зачем они привезли тебя?

Отец ответил тоже по-цыгански:

— Объясню позже. Где Гленн?

— Там, в кустах, — без колебания ответила Магда. Она не могла не доверять отцу. — А почему ты спрашиваешь?

Отец быстро повернулся к майору и перешел на немецкий:

— Там! — Он указал на куст.

Четверка солдат быстро рассыпалась и полукругом пошла к кустам.

Магда в шоке смотрела на отца.

— Папа, что ты делаешь?

Она инстинктивно рванулась к кустам, но отец схватил ее за руку.

— Все в порядке, — сказал он, снова переходя на цыганский. — Я только что узнал, что это один из наших врагов.

Магда ответила по-румынски. Она была настолько поражена предательством отца, что могла говорить только на родном языке.

— Нет! Это…

— Он принадлежит к тайной группировке, которая управляет нацистами и использует их в своих собственных гнусных целях! Он хуже любого нациста!

— Это ложь!

— Нет, не ложь! Мне очень неприятно, но лучше тебе это узнать сейчас, потом будет слишком поздно!

— Они убьют его! — в страхе вскричала девушка, пытаясь вырваться, но отец крепко держал ее своими руками, которые вновь обрели силу, и продолжал нашептывать ей ужасные вещи:

— Нет, его не убьют! Всего лишь заберут в замок для допроса, и тогда, спасая шкуру, он вынужден будет рассказать о своих связях с Гитлером. — Глаза отца лихорадочно блестели, голос дрожал от возбуждения. — Ты еще мне скажешь спасибо, Магда. Поймешь, что я сделал это ради тебя!

— Нет, ради себя! — пронзительно крикнула Магда, тщетно пытаясь высвободиться из цепких рук. — Ты ненавидишь его, потому что…

Из кустов донесся крик, и двое солдат вывели Гленна на дорогу, наставив на него автоматы. Тут же подскочили еще двое, и Гленн оказался под прицелом уже четырех «шмайссеров».

— Оставьте его! — крикнула Магда, рванувшись к ним.

Но отец по-прежнему крепко держал ее.

— Не подходи, Магда! — приказал Гленн, мрачно глядя прямо в глаза профессору. — Ты ничего не добьешься, они пристрелят тебя, только и всего.

— Какая галантность! — раздался позади Магды ехидный голос Кэмпффера.

— Всего лишь спектакль, — прошептал отец.

— Ведите его в замок, а там мы выясним, что он знает.

Эсэсовцы начали подталкивать Гленна к мосту стволами автоматов. Его силуэт резко выделялся в свете, падавшем из ворот замка. Гленн спокойно дошел до моста, затем споткнулся и упал. Магда ахнула, но тут же поняла, что он не упал, а прыгнул на край моста. Что он задумал? И тут до нее дошло — Гленн хочет нырнуть вниз, под мост, и спрятаться там, а потом залезть по каменному склону ущелья.

Магда рванулась вперед.

Господи, дай ему убежать! — молила она про себя. Если ему удастся уйти под мост, он растворится во тьме и тумане. А пока немцы раздобудут веревки, чтобы последовать за ним, Гленн уже достигнет дна ущелья и уйдет — если, конечно, не сорвется и не разобьется насмерть.

Магда почти добежала до места событий, когда раздалась первая очередь. Тут же застрочили остальные автоматы, прорезав темноту короткими вспышками и оглушив грохотом мгновенно замершую девушку. В ужасе открыв рот, Магда смотрела, как под пулями разлетаются в щепки толстые деревянные доски. Гленн уже свесился через край моста, когда первые пули настигли его. Магда видела, как выгнулось и подпрыгнуло его тело, когда свинец прошил спину и ноги, видела, как Гленн перевернулся и следующая очередь прошила грудь и живот. Он весь как-то обмяк, и безвольное тело рухнуло вниз.

Его больше не было.

Следующие несколько мгновений показались девушке сущим кошмаром. Она словно окаменела, ослепленная вспышками выстрелов. Гленн не погиб! Он не может погибнуть! Он слишком живой, чтобы умереть! Это просто дурной сон, и она скоро проснется в его объятиях.

НЕТ! НЕТ! НЕ-Е-ЕТ! — мысленно кричала она в образовавшуюся, похожую на прозрачное желе пустоту, не в силах издать ни звука. Когда Магда добрела до места, солдаты уже подошли к краю обрыва, надеясь при свете фонариков что-нибудь разглядеть внизу, где клубился туман. Девушка свесилась вниз, но тоже ничего не увидела в расстилавшейся белесой мгле. Она с трудом подавила желание прыгнуть вниз вслед за Гленном, но вместо этого накинулась с кулаками на ближайшего солдата, молотя его по груди и лицу. Поджав губы, солдат медленно, будто сам того не желая, развернул автомат и ударил Магду по голове.

Мир взорвался тысячью осколков, и Магда рухнула. От удара о землю у нее перехватило дыхание. Откуда-то издалека донесся голос отца. Глаза застилала тьма, но Магда нашла в себе силы, чтобы посмотреть, как отца везут в замок.

— Магда! — крикнул он. — Все будет хорошо, вот увидишь! Ты еще будешь благодарить меня! Не надо ненавидеть меня, Магда!

Но Магда ненавидела его. Она поклялась, что будет ненавидеть его до конца дней своих. Это была ее последняя мысль, прежде чем она погрузилась во тьму.

Неизвестный мужчина был застрелен при попытке к бегству и упал в пропасть. Ворманн видел довольные рожи эсэсовцев, возвратившихся в замок. И заметил смятение на лице профессора. Все ясно: солдаты убили безоружного, то есть сделали то, что лучше всего умели делать, а профессор впервые в жизни присутствовал при бессмысленном убийстве.

Но чего Ворманн не мог понять, так это злости и разочарования на лице Кэмпффера. Он встретил его посередине двора.

— Один человек? Вся эта пальба из-за одного человека?

— Люди нервничают, — пояснил Кэмпффер, сам явно на взводе. — Ему не следовало пытаться уйти.

— А зачем он вам понадобился?

— Наш жид считает, что этот человек что-то знал о замке.

— Вы, наверное, забыли ему сообщить, чего от него хотите. Что это всего лишь допрос.

— Он пытался бежать.

— Ну да. И в конечном итоге вам теперь известно не больше, чем прежде. Должно быть, насмерть перепугали беднягу, и он кинулся наутек! А теперь уже никогда ничего не расскажет! Да что там говорить! Вы и вам подобные просто ни на что не способны.

Кэмпффер молча повернулся и направился к себе, оставив Ворманна посреди двора. На сей раз гнев, который обычно вызывал у капитана Кэмпффер, так и не разгорелся. Все, что Ворманн сейчас чувствовал, это холодное отвращение… и покорность судьбе.

Он стоял и смотрел, как солдаты, свободные от дежурства, разбредаются по казармам. Чуть раньше, когда на дальнем конце моста застрочили автоматы, он поднял их по тревоге и расставил на огневые позиции. Но боя не последовало, и они были сильно разочарованы. Капитан хорошо понимал их реакцию. Ему тоже хотелось сразиться с противником из плоти и крови, которого видно и слышно, в которого можно стрелять, который будет истекать кровью. Но их враг оставался невидимым и неосязаемым.

Ворманн вернулся к спуску в подвал. Ночью он снова туда пойдет. В последний раз. Один.

Обязательно один. Никто не должен знать, о чем он думает. Во всяком случае, сейчас, когда он окончательно решил отказаться от задания. Решение далось ему с трудом, но капитан все же сделал свой выбор: он выйдет в отставку, чтобы не иметь больше никакого отношения к этой войне. К великой радости партийных бонз и Ставки. Но если хоть кто-то узнает о его подозрениях, он будет уволен просто как умалишенный. Но он не позволит этого нацистам, не позволит запятнать свое доброе имя!

…Испачканные сапоги и ободранные пальцы… испачканные сапоги и ободранные пальцы… Литания безумия влекла его вниз, в подземелье. Что-то страшное, запредельное жило в глубине подвала. Ему казалось, он догадывается, что именно, но он не смел произнести этого вслух, даже думать об этом боялся. Мозг отказывался рисовать подобные картины, и образ оставался расплывчатым, неопределенным, как бы видимым на безопасном расстоянии сквозь полевой бинокль со сбитой фокусировкой.

Ворманн вошел в арку и стал спускаться по ступенькам.

Слишком долго стоял он в стороне, ожидая, пока сами собой прекратятся бесчинства в вермахте и война, которую он ведет. Но проблемы сами собой не решаются. Теперь капитан это осознал. Теперь наконец он мог признаться самому себе, что зверства, происходящие вслед за боями, не были временной аберрацией. До сих пор он боялся признаться себе в том, что буквально все в этой войне противоречит здравому смыслу. И вот наконец решился взглянуть правде в глаза и испытал мучительный стыд из-за своей причастности к этому кошмару.

Подземелье станет для него местом искупления. Он собственными глазами увидит, что там происходит. Встретится с кем-то или чем-то неведомым один на один и, пока не одолеет его, не успокоится. Только восстановив свою честь и искупив вину, он сможет вернуться в Ратенау, к Хельге. Сможет быть настоящим отцом Фрицу… и вытащит его из лап гитлерюгенда, если даже для этого потребуется переломать ему ноги.

Часовые, охранявшие пролом, еще не вернулись с огневых позиций. Оно и к лучшему. Теперь можно войти незамеченным и без сопровождения. Капитан взял лампу и на мгновение замер над проломом, глядя вниз в непроницаемую тьму.

Тут Ворманну вдруг пришло в голову, что он, должно быть, сошел с ума. Чистой воды сумасшествие — отказаться от задания! Он так долго жил с закрытыми глазами, так почему не оставить все как есть? Почему? Он вспомнил свою картину с тенью висельника, еще незаконченную. В последний раз, когда он смотрел на нее, ему показалось, что у висельника образовался небольшой животик. Да, наверняка он свихнулся. Он не должен был приходить сюда. Тем более один, да еще после захода солнца. Мог подождать до утра!

…Испачканные сапоги, ободранные пальцы…

Сейчас. Только сейчас. Он не безоружен. С ним его верный «люгер» и еще серебряный крестик, который вернул ему профессор. И капитан стал медленно спускаться в подземелье.

Дойдя до половины лестницы, Ворманн услышал шум. Остановился и прислушался. Мягкий шаркающий звук шел откуда-то справа, из глубины, из самого сердца замка. Крысы? Он посветил фонариком, но не увидел ни одной. Даже тех трех, что были на этих ступеньках в полдень. Спустившись вниз, он заспешил туда, где лежали тела солдат, и остолбенел от ужаса. Трупов не было.

Как только коляску вкатили в темную комнату и заперли дверь, Куза вскочил и подошел к окну. Напрягая зрение, он пытался разглядеть по ту сторону моста свою дочь. Но даже в бледном свете луны, показавшейся из-за гор, ничего не было видно. Но Юлиу и Лидия наверняка помогут Магде. Профессор не сомневался в этом.

Только колоссальным усилием воли он заставил себя не кинуться к дочери, когда эта немецкая скотина сшибла ее с ног, и сидел неподвижно, притворяясь калекой. Узнай немцы, что он может ходить, и их с Моласаром план провалится. А план этот сейчас важнее всего. Что значит благополучие одной женщины, пусть даже его единственной дочери, когда речь идет об уничтожении Гитлера?

— Где он?

Куза быстро обернулся на голос. В тоне Моласара, невидимого в темноте, явно звучала угроза. Интересно, подумал профессор, он только что появился или все это время ждал здесь?

— Мертв, — ответил Куза, ища глазами источник голоса. И почувствовал, что Моласар подошел ближе.

— Это невозможно!

— И тем не менее это так. Я видел собственными глазами. Он пытался сбежать, и немцы буквально изрешетили его. Должно быть, он был в отчаянии. Видимо, догадался, что ждет его в замке.

— А тело где?

— На дне ущелья.

— Его нужно найти! — Моласар подошел настолько близко, что лунный свет упал ему на лицо. — Я должен быть абсолютно уверен!

— Он мертв! Никто не может жить с таким количеством свинца в теле. Он получил столько смертельных ран, что их вполне хватило бы на десятерых. Видимо, он упал вниз уже мертвый. Да и само по себе падение… — Куза покачал головой, вспомнив недавние события. В другое время, в другом месте и при других обстоятельствах профессор пришел бы в ужас от увиденного. Но сейчас… — Так что он мертв вдвойне.

Но Моласара все еще обуревали сомнения.

— Я должен был убить его своими руками, почувствовать, как уходит из него жизнь. Только тогда я смог бы поверить, что он больше не стоит у меня на пути. А сейчас я вынужден полагаться на твое мнение.

— Но вы сами можете убедиться в этом. Его тело лежит на дне ущелья. Пойдите и посмотрите.

Моласар кивнул.

— Да… Да, пожалуй, так я и сделаю… Я должен знать точно. — Он повернулся и исчез во тьме, проговорив напоследок: — Когда все будет готово, я вернусь за тобой.

Куза еще раз посмотрел в окно на корчму и вернулся в коляску. Открытие Моласара, что глэкены еще существуют, глубоко потрясло его. Может быть, не так уж и просто — избавить мир от Адольфа Гитлера. И все же он должен попытаться! Должен!

Профессор сидел в темноте, даже не зажигая свечи, надеясь, что с Магдой все в порядке.

В висках у капитана стучало, и фонарь дрожал в руке, пока он беспомощно водил им, выхватывая из непроницаемой тьмы снятые простыни, под которыми не было ничего, кроме холодной земли и грязи. Только голова Лютца лежала на месте с открытым ртом и выпученными остекленевшими глазами. И больше ничего… как, впрочем, Ворманн и предполагал. И все же увиденное потрясло его.

Куда же они подевались?

Справа по-прежнему доносились шаркающие звуки.

Ворманн понимал, что нужно найти источник. Этого требовала его воинская честь. Но сперва… Убрав в кобуру «люгер», капитан достал из нагрудного кармана кителя серебряный крестик. Ему казалось, что крестик послужит куда лучшей защитой, чем пистолет.

Держа крестик перед собой, Ворманн двинулся на звук. Подземелье сужалось, переходя в узкий извилистый туннель, который вел в дальний конец замка. Звук становился все громче, все явственней. Появились крысы. Несколько жирных здоровенных тварей сидели на каменных выступах, следя за ним красными светящимися глазками. Чем дальше он продвигался, тем больше их становилось. Сотни серых тварей висели на стенах, копошились и пищали под ногами, уставившись на капитана злобными глазками. Но Ворманн, преодолевая отвращение, упорно шел вперед. Крысы бросались врассыпную, но никаких признаков страха перед человеком не выказывали. Ворманн пожалел, что не взял с собой автомата, хотя весьма сомнительно, что какое-либо оружие могло бы спасти его, вздумай твари наброситься на него всем скопом.

Туннель резко сворачивал вправо, и Ворманн остановился, прислушиваясь. Шаркающие звуки стали громче. Теперь они были настолько близко, что Ворманн приготовился встретиться с их источником за ближайшим поворотом. А это означало, что надо быть предельно осторожным. Попытаться все увидеть, оставаясь при этом незамеченным.

Придется погасить фонарь.

А вот этого Ворманну как раз совсем не хотелось. Колышущийся ковер из крыс на земле и на стенах внушал страх перед темнотой. Что, если они ведут себя смирно лишь потому, что их отпугивает свет? Что, если… Впрочем, не важно. Он должен выяснить, что там происходит. Капитан прикинул расстояние и решил, что до угла осталось пять широких шагов. Такое расстояние легко можно пройти и в темноте. Затем он свернет влево и заставит себя сделать еще три шага. И если опять ничего не обнаружит, зажжет фонарь и двинется дальше. Насколько он понимал, за поворотом ничего не было, а близость звука вполне могла оказаться акустическим трюком. Вполне вероятно, что придется пройти еще сотню ярдов. Или не придется.

Подбадривая себя, Ворманн погасил фонарь, оставив палец на кнопке на тот случай, если крысы вдруг вздумают что-нибудь выкинуть. Но ничего нового он не слышал, не ощущал. Он тихо стоял, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте, вдруг ему показалось, что звук стал громче, словно усиленный темнотой. Из-за угла не было видно ни малейшего отблеска, даже намека на свет. Но ведь то, что производило шум, должно было нуждаться хоть в капле света, разве не так?

Он медленно двинулся вперед, мысленно считая шаги, хотя каждый нерв взывал повернуть назад и бежать отсюда. Но он должен выяснить! Куда подевались мертвецы? Откуда исходил этот звук? Если он это выяснит, тогда, возможно, откроется и тайна замка? Его долг — узнать, в чем дело. Долг…

Сделав пятый, последний шаг, Ворманн свернул налево и тут же потерял равновесие. Левой рукой, в которой держал фонарь, капитан попытался ухватиться за стену, чтобы не упасть, но вместо стены ухватил что-то мягкое и пушистое. Существо, пронзительно пискнув, прежде чем удрать, тяпнуло его острыми как бритва зубами. Резкая боль пронзила руку от пальцев до плеча. Капитан, закусив губу, потряс ладонью, но почти тотчас же боль прошла, он даже умудрился не выронить фонарь.

Шаркающий звук был совсем близко, где-то впереди. Света по-прежнему не было. Как ни напрягал капитан глаза, он так ничего и не видел. Страх объял все его существо, и Ворманн покрылся испариной. Должен же хоть где-то быть свет!

Он сделал еще шаг — не такой широкий, как прежде, — и остановился.

Звук был впереди, прямо перед ним, внизу… шаркающий, скребущий, царапающий…

Еще шаг.

Откуда бы ни доносились звуки, казалось, что кто-то старательно и усиленно трудится, но почему-то не слышно тяжелого дыхания. Ворманн отчетливо слышал лишь собственное прерывистое дыхание и стук крови в висках. Только это и скребущий звук.

Еще один шаг, и он сможет зажечь фонарь. Ворманн с трудом оторвал ногу от земли и обнаружил, что не в состоянии в темноте двигаться дальше. Тело не слушалось.

Ворманн замер, содрогаясь от страха, и едва сдерживался, чтобы не повернуть обратно. Что он там увидит впереди, в этой кромешной тьме? Ничего хорошего. Лучше и не видеть и не знать, что там такое. Но пропавшие тела… Он должен выяснить!

Издав что-то похожее на всхлип, Ворманн включил фонарь. Краткий миг потребовался на то, чтобы глаза адаптировались к свету, и намного больше — чтобы мозг осознал весь кошмар открывшейся картины.

И тогда Ворманн закричал… Исступленный вопль смертельного ужаса, который разрастался и разносился эхом вновь и вновь по подземелью. В то же мгновение капитан повернулся и помчался обратно. Не помня себя, он пролетел мимо крыс и понесся дальше. До конца туннеля оставалось каких-то тридцать футов, когда Ворманн остановился как вкопанный и замер в нерешительности.

Впереди кто-то был.

Ворманн направил луч на фигуру, преградившую путь. Бледное лицо, плащ, длинные прямые волосы и два бездонных колодца безумия там, где должны быть глаза. Ворманн понял. Перед ним был хозяин замка.

Несколько секунд капитан стоял зачарованный и перепуганный, затем сработала четвертьвековая военная выучка.

— Дорогу! — приказал он, осветив при этом серебряный крестик, который держал в правой руке, уверенный в том, что обладает эффективным средством против монстра. — Во имя Господа, во имя Иисуса Христа, во имя всего святого — пропусти!

Но вместо того чтобы отступить, монстр подошел ближе, настолько близко, что Ворманн мог без труда рассмотреть болезненно бледное лицо чудовища. Оно улыбалось — и от этого волчьего оскала у капитана подкосились ноги и затряслась вытянутая вперед рука с зажатым крестиком.

Его глаза… О господи, его глаза… Ворманн стоял как пригвожденный. Назад он бежать не мог из-за увиденного там кошмара, путь вперед тоже был отрезан. Он беспомощно продолжал светить на крестик — крестик! Вампиры боятся креста! — держал его перед собой, борясь со страхом, какого еще ни разу в жизни не испытывал.

Господи, если Ты есть, не оставь меня милостью Своей!

И тут, прежде невидимая, из темноты протянулась рука и выхватила крестик из судорожно сжатых пальцев капитана. Чудовище зажало серебряную вещицу между указательным и большим пальцами и прямо на глазах у Ворманна начало медленно сгибать его, без видимого усилия согнув пополам. Затем еще и еще, пока крестик не превратился в бесформенный кусок серебра, после чего небрежным жестом, как солдат окурок, отбросил в сторону.

Ворманн закричал от ужаса, увидев, что эта же рука снова тянется к нему. Последним отчаянным движением он попытался ускользнуть… Но оказался недостаточно проворным…

Глава 27

Магда медленно приходила в себя, чувствуя, как кто-то дергает ее за одежду и больно давит на правую руку. Она с трудом открыла глаза. Звезд видно не было. Над ней нависла темная тень и тянула ее за рукав.

Где она? И почему так болит голова?

Память медленно возвращалась к ней… Гленн., мост… автоматные очереди… ущелье…

Гленн мертв! Это не сон — Гленн погиб!

Застонав, она села, и тот, кто пытался ее раздеть, испугался и, вскрикнув, побежал обратно в деревню. Когда мир вокруг перестал кружиться, девушка потрогала шишку у правого виска и поморщилась от боли.

И тут же почувствовала пульсирующую боль в безымянном пальце правой руки. Кожа возле материнского кольца была ободрана и саднила. Мародер пытался снять кольцо! Кто-то из деревенских! Должно быть, подумал, что Магда мертва, и перепугался, когда она зашевелилась.

Магда с трудом поднялась на ноги, и мир снова закачался. Когда же земля перестала уходить из-под ног, отступила дурнота и звон в ушах превратился в тихий гул, она пошла вперед. Каждый шаг отдавался болью в голове, но девушка продолжала идти, пересекла дорогу и стала продираться сквозь кусты. Из-за облаков выплыл месяц. Прежде его не было. Сколько же времени она пробыла без сознания? Необходимо отыскать Гленна!

Он жив! — твердила себе Магда. Он просто обязан быть жив! Девушка не могла представить его мертвым. Но как он мог уцелеть, получив такое количество пуль… да еще свалившись в ущелье?

Магда заплакала. Она оплакивала не только Гленна, но и себя, охваченная горем невосполнимой утраты. Она презирала себя за такой эгоизм, но ничего не могла поделать. Мысли о том, что между ними было и чего никогда больше не будет, поглотили девушку. На тридцать втором году жизни она наконец-то нашла человека, которого смогла полюбить. Она провела с ним всего один день — двадцать четыре незабываемых часа, открывших ей настоящее счастье, — и этого человека у нее отняли, жестоко убили!

Как несправедливо! Девушка подошла к каменной осыпи в конце рва и замерла, вглядываясь в поднимающийся со дна туман. Можно ли возненавидеть сооружение из камня? Магда ненавидела замок. Он был для нее олицетворением зла. Обладай она колдовской силой, отправила бы это сооружение в ад вместе со всеми его обитателями! Даже вместе с отцом! Да, да, вместе с ним! Но замок медленно плыл по призрачному морю тумана, молчаливый и жестокий, освещенный изнутри, мрачный и темный снаружи, и ему не было до нее никакого дела.

Девушка решила спуститься вниз, как и две ночи назад. Всего две ночи… Казалось, с тех пор прошла целая вечность. Туман поднялся почти до края ущелья, и спуск стал еще опасней. Настоящее безумие — рисковать жизнью, чтобы попытаться найти тело Гленна. Но сейчас жизнь уже не имела для нее такого значения, как несколько часов назад. Она должна отыскать его… должна коснуться его ран, прижаться к холодной груди и не услышать биения сердца… Должна убедиться, что ему уже невозможно помочь… Иначе ей не найти покоя…

Спустив ноги вниз в поисках опоры, Магда вдруг услышала совсем рядом шум скатывающихся по откосу камешков. В первый момент она подумала, что это под тяжестью ее тела оторвался и упал кусок глины. Но через секунду звук повторился. Девушка замерла и прислушалась. И уловила еще один звук: чье-то тяжелое дыхание. Кто-то карабкался вверх сквозь туман!

Перепугавшись, Магда отскочила от края рва и укрылась в кустах, готовая к мгновенному бегству. Она затаила дыхание, увидев, как появилась рука, судорожно вцепившаяся в рыхлую землю на краю обрыва, за ней вторая, а потом и голова.

— Гленн!

Магда сразу узнала его. Казалось, он не услышал ее голоса, изо всех сил стараясь вылезти на ровную поверхность. Магда кинулась к нему. Подхватив под мышки и чувствуя прилив сил, о существовании которых и не подозревала, вытащила Гленна наверх, где он распластался ничком, хрипя и задыхаясь. Магда беспомощно опустилась подле него на колени, не зная, что делать дальше.

— Ох, Гленн, ты же… — Залитые кровью руки девушки блестели в тусклом свете луны. — Ты истекаешь кровью!

Это было более чем очевидно, и этого следовало ожидать. Слова прозвучали на редкость глупо, но ничего другого в данный момент не пришло ей на ум.

Ты не можешь быть жив! — едва не вырвалось у Магды. Не надо произносить этих слов вслух, а то он и в самом деле умрет! Вся одежда на Гленне была насквозь пропитана кровью. Он получил столько смертельных ран! Просто чудо, что он еще дышит, не говоря уже о том, что смог вылезти из ущелья. И все же вот он, лежит распростертый перед ней… живой. Если он смог протянуть так долго, возможно…

— Я приведу врача! — («Надо же такое ляпнуть! Откуда на перевале Дину врачи?») — Я приведу Юлиу и Лидию! Они помогут мне перенести тебя в корчму.

Гленн что-то пробормотал. Магда склонилась ниже, прижавшись ухом к его губам.

— Сходи в мою комнату, — с трудом прошептал он, и Магда ощутила запах крови у него изо рта. Господи, у него внутреннее кровотечение! — ужаснулась девушка.

— Мы перенесем тебя в корчму, как только я найду Юлиу!

«Но захочет ли корчмарь помочь?» — мелькнула мысль.

Его пальцы вцепились ей в руку.

— Послушай меня! Возьми футляр… ты видела вчера… тот, в котором лежит клинок…

— Но тебе это сейчас не поможет! Тебе нужна медицинская помощь!

— Ты должна! Больше ничто меня не спасет.

Магда выпрямилась, все еще колеблясь, затем вскочила на ноги и понеслась к корчме. В голове снова застучало, но теперь девушка почти не ощущала боли. Гленну нужен клинок. Это казалось полной бессмыслицей, но в его голосе звучала уверенность… требовательность. Она должна принести клинок, раз он просит.

Магда не замедлила бега ни у дверей корчмы, ни у лестницы, взлетела наверх, перепрыгивая через ступеньки, и остановилась, лишь войдя в темную комнату Гленна. Когда она вынула из шкафа футляр, петли скрипнули и футляр раскрылся. Господи, она же забыла закрыть его вчера, напуганная внезапным появлением Гленна. Клинок стукнулся о зеркало, и осколки посыпались на пол. Магда быстро сунула клинок обратно в футляр, тщательно закрыла застежки, выпрямилась и охнула: футляр оказался невероятно тяжелым. Выходя, она сорвала с кровати одеяло, потом заскочила к себе за вторым.

Юлиу и Лидия, встревоженные шумом, с удивленными лицами стояли у лестницы.

— Не пытайтесь меня остановить! — крикнула Магда, пробегая мимо.

Видимо, что-то в голосе Магды заставило их пропустить ее без единого слова.

Сгибаясь под тяжестью футляра и одеял, Магда пролетела сквозь кусты, то и дело цепляясь за ветки, и подбежала к Гленну, моля Бога, чтобы он был еще жив. Гленн лежал теперь на спине, еще слабей, чем до ее ухода, голос стал еще тише.

— Клинок… — одними губами прошептал он, когда девушка склонилась над ним. — Достань его…

На какой-то ужасный миг Магде показалось, что он сейчас попросит покончить с ним одним ударом, чтобы избавить его от страданий. Конечно, она сделала бы для него все, что угодно, — все, что угодно, только не это! Не стал бы желать смерти тот, кто, весь израненный, так отчаянно старался вылезти из ущелья. Девушка решительно открыла футляр. Внутри лежали два больших осколка зеркала. Отбросив их прочь, Магда обеими руками подняла холодный темный клинок, чувствуя ладонями выгравированные руны.

Она протянула клинок Гленну и тут же едва не выронила, увидев, как от его пальцев по краям лезвия побежало голубое пламя, как при газовой сварке. Когда Магда отпустила клинок, Гленн кивнул. Он весь как-то расслабился, словно боль отпустила, на лице появилось умиротворенное выражение. Он напоминал путника, очутившегося наконец в родном теплом доме после изнурительного и долгого путешествия по морозу.

Гленн положил клинок вдоль своего избитого, пробитого пулями, окровавленного тела, при этом острие почти достигало лодыжек, а штырь, на котором должна была крепиться рукоять, практически упирался в подбородок. Скрестив руки поверх клинка, Гленн закрыл глаза.

— Не нужно тебе здесь оставаться сейчас, — чуть слышно произнес он. — Придешь попозже.

Гленн помолчал. Дыхание его стало ровнее, казалось, он заснул. Магда пристально разглядывала лежащего перед ней человека. Призрачный голубой свет от клинка начал расходиться по всему телу, полностью охватив руки. Магда накрыла Гленна одеялом, чтобы согреть и чтобы свечения не увидели в замке. Потом отодвинулась, накинула на себя второе одеяло и прислонилась к большому валуну. Мысли, которые до сих пор лишь смутно возникали в сознании, теперь зароились в голове.

Кто же он на самом деле такой? Как сумел выжить под градом пуль, со смертельными ранами, которых бы хватило на целый взвод, и после этого еще взобраться по склону, достаточно крутому даже для сильного здорового мужчины? Что за зеркала он прячет в шкафу вместе с древним мечом без рукояти? Кто лежит сейчас перед ней, прижав к груди странный меч и балансируя на грани жизни и смерти? Как могла она полюбить такого человека, доверить ему свою жизнь? Ведь она решительно ничего о нем не знает!

Ей вспомнились злобные выкрики отца: «Он принадлежит к тайной группировке, которая управляет нацистами, использует их в своих мерзких корыстных целях! Он сам хуже нациста!»

Может быть, папа прав? Неужели она так ослеплена страстью, что не могла или не хотела этого замечать? Гленн, несомненно, человек необычный. И у него есть тайны — он не был с ней до конца откровенным. Возможно ли, чтобы Гленн оказался врагом, а Моласар — союзником?

Девушка плотнее закуталась в одеяло. Ей ничего не оставалось, как ждать.

Глаза у Магды стали слипаться — от чрезмерной усталости и размеренного дыхания Гленна. Она не могла больше бороться со сном и смежила веки. Лишь на секундочку… чтобы дать отдых глазам…

Клаус Ворманн знал, что он мертв. И в то же время он не умер.

Он отчетливо помнил свою смерть. Его задушили с жестокой медлительностью здесь, в темном подвале, освещенном лишь слабым светом его собственного упавшего на пол фонарика. Ледяные пальцы сомкнулись на горле, перекрывая доступ воздуха в легкие, пока кровь не застучала в висках и над ним не сомкнулась тьма.

Но не вечная тьма. Пока не вечная.

Странно! Почему сознание не покинуло его? Ворманн лежал навзничь, уставившись в темноту широко открытыми глазами. Он не знал, сколько времени пролежал так. Но это не имело значения. Он лишь способен был созерцать происходящее. Тело казалось чужим. Он не чувствовал ничего — ни жесткой каменистой земли, на которой лежал, ни холодного воздуха, обдувавшего лицо. Ничего не слышал. Не дышал. Не мог двинуться с места — даже пальцем пошевелить. По глазам пробежала крыса, но он не смог даже моргнуть.

Он был мертв. И в то же время жив.

Исчезли страх и боль. Капитан не чувствовал ничего, кроме сожаления. Он пришел в этот подвал, желая восстановить свое доброе имя, а нашел лишь ужас и смерть. Свою смерть.

Неожиданно Ворманн осознал, что его куда-то перемещают. Он ничего не ощущал, но понял, что его грубо волокут, ухватив за воротник, по узкому проходу, через темную комнату — на свет.

Ворманн видел все на уровне своего обмякшего тела. Пока его волокли по усыпанному обломками гранита полу, он разглядел уже знакомую стену, ту самую, с надписью на древнем языке. Стена была вымыта, но на камнях еще виднелись коричневые разводы.

Его бросили на пол. Теперь обзор ограничивался лишь куском частично разобранного потолка прямо над ним. Краем глаза он мог видеть, как двигается огромная темная фигура. Вдруг в воздух взвилась змеей толстая веревка, и один ее конец обернулся вокруг балки в разобранном перекрытии, в то время как другой, завязанный петлей, приблизился к его лицу. Тут его снова потащили…

…вверх…

…пока ноги не оторвались от пола, а безжизненное тело не закачалось беспомощно в воздухе. В дверях коридора мелькнул огромный силуэт и исчез, оставив Ворманна болтаться в петле.

Капитану хотелось громко выразить свой протест Всевышнему. Теперь он знал, что хозяин замка, это чудовище, не только убивает солдат, пришедших в его владения, но и старается уничтожить их разум и душу.

И Ворманн понял, что в этой войне ему отведена роль самоубийцы. Солдаты подумают, что капитан покончил с собой, и будут полностью деморализованы. Командир, офицер, их лидер — повесился! Это ли не трусость, это ли не дезертирство!

Все существо капитана восставало против такого поворота событий, но он ничего не мог сделать. Он был мертв.

Может быть, это наказание за то, что он закрывал глаза на ужасы войны? Но не слишком ли оно жестоко и не слишком ли высока плата! Висеть здесь, беспомощно наблюдая, как солдаты будут глазеть на него! И последнее унижение — видеть злорадную ухмылку Эриха Кэмпффера! Может быть, именно для этого его и оставили болтаться здесь, на грани вечного забвения? Чтобы он стал свидетелем собственного унижения как самоубийцы?

Если бы он мог хоть что-то сделать! Вернуть поруганную честь и — да-да! — поруганное мужское достоинство. Что-нибудь, что наполнило бы его кончину смыслом!

Что-нибудь!

Что угодно!

Но все, что он мог, — это болтаться в петле, медленно раскачиваясь, и ждать, когда его обнаружат.

* * *

Услышав скрежещущий звук, Куза поднял глаза. Каменная плита, открывающая потайной ход к основанию балки, медленно поворачивалась, а когда остановилась, из темноты раздался голос Моласара:

— Все готово!

Наконец-то! Ожидание становилось невыносимым. С каждым прошедшим часом у Кузы все меньше оставалось надежды увидеть Моласара нынче ночью. Он никогда не отличался особым терпением, но и нетерпением тоже. Профессор пытался отвлечь себя мыслями о Магде — ведь ее сильно ударили прикладом по голове… Бесполезно. Уничтожение «воеводы Гитлера» вытеснило все прочие мысли. Куза без конца мерил шагами комнату, вдоль, и поперек, и по диагонали, горя желанием приступить к делу, но при этом понимал, что один не может ничего предпринять.

И вот Моласар наконец явился. Куза теперь уже навсегда покинул инвалидную коляску, нырнул в открывшийся проход и сразу почувствовал, как в ладонь ему вложили холодный металлический цилиндр.

— Что?.. — начал было профессор, но тут же сообразил, что это фонарик.

— Возьми, пригодится.

Куза зажег фонарь. Он был немецкого производства, в полном порядке, только стекло слегка треснуло. Чей он? — подумал профессор, но в этот момент Моласар скомандовал:

— Следуй за мной! — и уверенным шагом стал спускаться по винтовой лестнице, примыкающей к внешней стене башни.

Он прекрасно обходился без света в этой кромешной тьме, в отличие от профессора, который старался держаться поближе к боярину, тщательно освещая ступеньки. Жаль, что нельзя все рассмотреть здесь как следует. Он давно мечтал исследовать основание башни, но вынужден был довольствоваться рассказами Магды. Однако сейчас на это времени не было. Куза мысленно дал себе слово, когда все закончится, вернуться сюда и все внимательно изучить.

Вскоре они подошли к узкому проходу в стене. Проследовав туда вслед за Моласаром, профессор оказался в подземелье. Моласар ускорил шаги, и Кузе пришлось поднапрячься, чтобы не отставать. Но он и не думал жаловаться, благодаря Бога за то, что вообще может ходить и не бояться, что холод скрючит конечности и кровь перестанет поступать в сосуды. Он даже вспотел! Какое чудо!

Справа виден был слабый свет, пробивавшийся через пролом из верхнего подвала. Куза посветил налево. Трупы исчезли. Должно быть, немцы отправили их в Германию. Странно только, что саваны остались, небрежно сваленные в кучу.

До профессора донесся шум, перекрывающий звук его собственных торопливых шагов. Какое-то царапанье. Следуя за Моласаром из большой пещеры по узким проходам, Куза заметил, что звук постепенно нарастает. Вдруг Моласар резко свернул налево и остановился, жестом приглашая профессора стать рядом с собой. Скребущий звук заполнил окружающую тишину.

— Приготовься, — бесстрастно произнес Моласар. — Я нашел применение телам мертвых солдат. То, что ты сейчас увидишь, может показаться тебе кощунством, но это было совершенно необходимо, чтобы достать мой талисман. Я мог бы найти и другой способ, но этот показался вполне подходящим… и приятным.

Куза сильно сомневался, что Моласар мог сделать с телами немецких солдат нечто такое, что хоть как-то задело бы его чувства, но промолчал.

Он проследовал за хозяином замка в полукруглое помещение с грязным полом и ледяным каменным потолком. В середине была выкопана глубокая яма. А царапанье, ставшее совсем громким, не прекращалось. Откуда же идет этот звук? — недоумевал Куза. Он огляделся по сторонам. Луч фонарика отражался от покрытых льдом стен, заполнив все пространство призрачным светом.

Профессор заметил какое-то движение у своих ног и по периметру ямы. Слабое шевеление. Приглядевшись, он ахнул — крысы! Полчища крыс копошились вокруг колодца, теснясь и отталкивая друг друга… возбужденные… выжидающие…

Тут Куза заметил, как существо, гораздо крупнее крысы, взбирается по стене колодца. Шагнув вперед, он направил фонарь прямо вниз — и едва не выронил его. Ему показалось, что перед ним один из кругов ада. Внезапно ослабев, профессор отшатнулся к ближайшей стене и прислонился к ней, чтобы не упасть. Он закрыл глаза и тяжело дышал, как большой пес в жаркий августовский полдень, пытаясь успокоиться, преодолеть подступившую к горлу тошноту.

В колодце находились мертвецы, все десять, в черной и серой немецкой форме, — и все они двигались! Даже тот, без головы!

Куза открыл глаза. В царящем здесь адском полумраке он увидел, как один из мертвецов подполз, словно краб, к краю ямы, выбросил наружу горсть земли и опять сполз на дно.

Профессор с трудом оторвался от стены и подошел к яме, чтобы взглянуть еще раз.

Похоже, им не нужны были глаза, поскольку они не глядели на руки, скребя холодную твердую почву. Мертвые суставы двигались с трудом и неуклюже, как бы сопротивляясь той силе, которая принуждала их к действию. Однако мертвецы трудились без устали, в полной тишине и на удивление эффективно, несмотря на очевидную скованность движений. Шарканье обутых в сапоги ног, звуки скребущих по промерзшей земле ногтей эхом разносились по подвалу, отражаясь от стен и потолка, а яма тем временем становилась все глубже и шире…

Внезапно звук пропал, исчез, как будто его и не было. Мертвецы прекратили двигаться и замерли в полной неподвижности.

И тогда Куза услышал голос Моласара:

— Мой талисман лежит на дне, до него осталось несколько дюймов земли. Ты должен его достать.

— А они не могут? — От одной только мысли, что придется спуститься вниз, Кузе стало тошно.

— Они слишком неуклюжи.

— А вы не могли бы спуститься туда сами? — Куза умоляюще смотрел на Моласара. — А потом я отнесу его куда угодно.

Глаза Моласара гневно сверкнули.

— Это часть твоей задачи! Самая простая! Столько поставлено на карту, а ты гнушаешься замарать руки?!

— Нет-нет! Конечно нет! Вот только… — Профессор снова глянул на мертвецов.

Моласар проследил за его взглядом. Он не издал ни звука, не сделал ни единого жеста, но все мертвецы дружно повернулись и полезли из ямы наверх. Выбравшись, они встали по периметру. Крысы засуетились вокруг неподвижных ног. Моласар вновь посмотрел на Кузу.

Не дожидаясь повторного приказа, профессор перелез через край и соскользнул вниз. Пристроив фонарик на камень, он начал отгребать землю в самом центре колодца. Ни холод, ни грязь теперь не доставляли ему никакого неудобства. Преодолев первое чувство брезгливости от того, что он роет ту же землю, что и мертвецы, профессор обнаружил, что ему даже нравится снова владеть своими руками, независимо от того, какую он выполняет работу. И этим он обязан Моласару. Как приятно погружать пальцы в почву и ощущать в ладонях комья земли! Профессор окончательно развеселился и заработал еще быстрее.

Вскоре руки наткнулись на какой-то предмет, и он вытащил на поверхность квадратный сверток, длиной и шириной около фута и толщиной в несколько дюймов. Сверток был тяжелый, очень тяжелый. Он сорвал верхний слой полусгнившей материи и развернул вторую обертку из мешковины.

Перед ним лежал блестящий металлический предмет. У Кузы перехватило дыхание — в первый момент ему показалось, что это крест. Но это невозможно! Предмет лишь походил на крест и в точности повторял необычную форму тех непонятных крестов, которыми украшены стены замка. И все же ни один из них не шел ни в какое сравнение с этим. Потому что это был оригинал, образец, по которому были сделаны остальные кресты. Верхняя часть вертикальной планки была округлой, почти цилиндрической формы и, за исключением глубокого паза на торце, казалась сделанной из чистого золота. Поперечина, похоже, была из чистого серебра. Профессор быстро, но внимательно осмотрел предмет сквозь мощные линзы своих бифокальных очков, однако не обнаружил ни символов, ни надписей.

Талисман Моласара — ключ к его могуществу. Куза вдруг преисполнился благоговением. Предмет действительно обладал силой — профессор даже чувствовал, как эта сила вливается в его руки. Он поднял его над головой, чтобы показать Моласару, и ему почудилось, что талисман светится — или это луч фонаря отразился от блестящей поверхности?

— Я нашел его!

Он не мог видеть со своего места Моласара, но заметил, что ожившие мертвецы отошли назад, едва он поднял крестовидный предмет над головой.

— Моласар! Вы слышите меня?

— Да. — Казалось, голос доносится откуда-то из глубины туннеля. — Теперь моя сила в твоих руках. Тщательно оберегай ее, пока не спрячешь в надежном месте.

Куза покрепче сжал талисман, ощущая при этом радость.

— Когда я должен покинуть замок? И как выберусь?

— Примерно через час, как только я покончу с немцами. Теперь они все поплатятся за то, что посмели занять мой замок.

Кто-то барабанил в дверь комнаты и громко звал его. Кажется, сержант Остер… Похоже, он в истерике. Однако майор Кэмпффер предпочел не рисковать. Вскочив с кровати, он схватил «люгер» и раздраженно крикнул:

— Кто там?

За эту ночь его беспокоили уже второй раз. В первый раз — из-за этой бесполезной вылазки через мост по инициативе жида, а теперь снова. Он глянул на часы: уже почти четыре. Скоро рассвет. Что там могло случиться в такое время? Разве что еще кого-нибудь убили.

— Это сержант Остер, господин майор!

— Ну, что на этот раз? — рявкнул Кэмпффер, открывая дверь, но, едва глянув на совершенно белое лицо сержанта, понял, что произошло нечто ужасное. Хуже, чем смерть.

— Капитан, господин майор… Капитан Ворманн…

— Он убит?

«Ворманн? Офицер?» — метнулась мысль.

— Он покончил с собой, господин майор!

Шокированный Кэмпффер некоторое время молча взирал на сержанта, наконец, с огромным трудом вернув самообладание, произнес:

— Подождите здесь.

Кэмпффер закрыл дверь, быстро натянул бриджи и сапоги, набросил китель и, даже не застегнувшись, вернулся к двери.

— Отведите меня туда!

Следуя за Остером мимо разобранной стены замка, Кэмпффер вдруг понял: то, что Клаус Ворманн покончил с собой, дурной знак. Лучше бы его просто убили. Ворманн не походил на человека, склонного к самоубийству. Конечно, с годами люди меняются, но все же Кэмпффер не мог себе представить, что подросток, в одиночку обративший в бегство целую роту англичан в прошлую войну, теперь уже зрелый мужчина, вдруг решил покончить с собой в разгар нынешней войны.

И все же Ворманн мертв… Единственный человек на земле, который мог ткнуть в него пальцем и сказать «трус!», замолчал навеки. Это награда Кэмпфферу за все то, что ему пришлось пережить в этом чертовом замке. С каким удовольствием Кэмпффер напишет рапорт о смерти Ворманна. Он не опустит ни единой подробности. От прежней репутации капитана не останется и следа! Позорная смерть. Хуже дезертирства. Кэмпффер дорого бы дал, чтобы увидеть, с какими лицами встретят эту новость его жена и двое сыновей, которыми капитан так гордился! Что подумают о своем отце, о герое?

Вместо того чтобы вести майора через двор к комнатам Ворманна, сержант резко повернул направо и пошел вниз по коридору, туда, куда по приказу Кэмпффера были посажены крестьяне в первую ночь по прибытии эсэсовцев в замок. За последние несколько дней кладку здесь почти разобрали. Еще один поворот — и перед ними возник Ворманн.

Он висел на толстой веревке, тихо раскачиваясь, как от дуновения ветерка, хотя воздух был неподвижен. Веревка была переброшена через обнажившуюся потолочную балку и крепко привязана. Не увидев ни стула, ни какой-либо другой подставки, Кэмпффер не мог понять, как Ворманн умудрился повеситься. Может быть, он встал на одну из наваленных здесь и там груд вынутых из стены плит…

…Глаза Ворманна. Они почти вылезли из орбит, но на какое-то мгновение Кэмпфферу показалось, что зрачки чуть расширились при его приближении, однако тут же сообразил, что это, вероятно, игра света, отблеск свисавших с потолка ламп.

Майор остановился. Пряжка ремня Ворманна была всего в нескольких дюймах от носа эсэсовца. Кэмпффер посмотрел наверх, на распухшее, налитое кровью лицо капитана.

Опять эти глаза… Казалось, они смотрят прямо на него. Кэмпффер отвернулся и увидел тень удавленника на стене. Силуэт был точь-в-точь такой, как тень висельника на картине капитана.

Кэмпффера передернуло.

Что это, предчувствие? Мог ли Ворманн предвидеть свою смерть? Или мысль о самоубийстве уже подспудно сидела у него в мозгу?

И тут радость Кэмпффера несколько померкла. Он вдруг понял, что остался единственным офицером в гарнизоне и с этого момента вся ответственность лежит на нем. Кроме того, он вполне мог оказаться следующим кандидатом в покойники. Что же ему теперь…

Размышления майора были прерваны доносившимися со двора выстрелами.

Изумленный, Кэмпффер резко обернулся и увидел, как сержант Остер недоумевающе посмотрел в глубь коридора, а потом снова на него. Но недоумение на лице сержанта вдруг превратилось в гримасу животного ужаса, когда он поднял глаза на что-то над головой майора. Кэмпффер хотел обернуться и посмотреть, что могло вызвать такую реакцию, и тут почувствовал, как толстые ледяные пальцы схватили его за горло и стали душить. Эсэсовец попытался вырваться, отчаянно брыкаясь в надежде ударить того, кто стоял сзади, но ноги били в пустоту. Он хотел закричать, но из горла вырвался лишь хрип. Дергая и царапая холодные пальцы, безжалостно выдавливавшие из него жизнь, майор яростно вертелся, пытаясь увидеть нападавшего. Он уже знал — каким-то замершим от ужаса уголком сознания чувствовал, кто это, но ему необходимо было увидеть! Он завертелся сильней и увидел рукав серого армейского кителя… скользнул взглядом вверх… и увидел… Ворманна.

Но ведь он мертв!

Кэмпффер отчаянно извивался и царапал мертвые руки, сдавившие горло. Бесполезно. Его поднимали за шею вверх, медленно и упорно, пока ноги не оторвались от земли. Кэмпффер протянул руки к сержанту, надеясь на помощь, но тот был уже ни на что не годен. Остер вжался в стену и медленно отползал прочь, прочь от майора, словно вообще не видел его. Остановившийся взгляд был прикован к Ворманну, бывшему непосредственному начальнику… мертвому, но совершающему убийство.

Какие-то видения пробегали в мозгу Кэмпффера, он уже не различал ни звуков, ни красок, мысли путались, сердце билось все медленнее.

Со двора доносились выстрелы вперемешку с воплями боли и ужаса. Остер медленно отступал по коридору, не замечая двух мертвецов, огибающих угол, в одном из них майор еще смог узнать рядового СС Флика, убитого в первую же ночь в замке. Наконец и Остер заметил их и не знал, куда бежать. Выстрелы во дворе, ураган огня… стрельба в коридоре — Остер разрядил свой «шмайссер» в приближавшихся мертвецов, пули рвали в клочья форму и тела, отбросив их чуть назад, но не остановив неумолимого продвижения… вопли Остера, схваченного мертвецами за руки и брошенного с размаху головой об стену… крики сержанта, оборвавшиеся глухим ударом, от которого его голова раскололась, как яичная скорлупа…

Перед глазами майора все плыло… звуки становились все глуше… в мозгу билась последняя мысль: «Господи! Прошу Тебя, даруй мне жизнь! Я сделаю все, что Ты попросишь, лишь спаси!»

Треск и внезапное падение на пол — веревка не выдержала веса двух тел… но пальцы Ворманна продолжали сдавливать горло. Великое спокойствие снизошло на Кэмпффера. Сквозь наступающую тьму он еще видел, как тело сержанта Остера с окровавленной головой поднялось и последовало за своими убийцами во двор. Последнее, что Кэмпффер увидел, было искаженное лицо Ворманна и улыбка на его мертвых губах. Сердце майора остановилось навеки.

Во дворе царил хаос.

Ходячие трупы бродили повсюду, убивая солдат в постелях, на посту — везде. Пули их не брали — они и так были мертвы. Охваченные страхом солдаты выпускали в них очередь за очередью, но мертвецы продолжали наступать. Хуже того — как только кого-то из живых убивали, новоиспеченный покойник тут же поднимался и пополнял ряды атакующих.

Двое отчаявшихся эсэсовцев сняли засов с ворот и начали открывать их. Но прежде чем они смогли выскочить наружу, их схватили и повалили наземь. А мгновение спустя они уже были на ногах и встали в воротах рядом с другими мертвецами, следя за тем, чтобы никто из живых не вырвался за пределы замка.

Внезапно погас свет — кто-то очередью разнес генераторы.

Эсэсовский капрал впрыгнул в джип и завел мотор, надеясь прорваться за ворота, но слишком резко выжал сцепление, и двигатель заглох. Завести его снова он не успел, потому что был сдернут с сиденья и задушен.

Один рядовой, который корчился и дрожал под своей шинелью, был задушен его собственным спальным мешком, причем сделал это мертвец без головы, при жизни звавшийся Лютцем.

Вскоре стрельба понемногу стала стихать. Редкие очереди перешли в одиночные выстрелы. Криков больше не было слышно, только вой, доносившийся из казармы, да и тот вскоре прекратился. Воцарилась тишина. Во дворе стояли мертвецы — убитые давно и только что, абсолютно неподвижные. Они словно ожидали дальнейших приказаний.

Внезапно все они попадали, кроме двоих, которые направились в подвал, неуклюже переставляя ноги. В центре двора возвышалась одинокая величественная фигура. Хозяин замка. Теперь уже сомнений в этом не было.

Когда в ворота начали просачиваться клубы тумана, густой пеленой окутывая двор, Моласар повернулся и зашагал в подземелье.

Глава 28

Магду разбудила стрельба в замке. В первый момент она испугалась, подумав, что немцы прознали о планах отца и решили его расстрелять. Но эта страшная мысль тут же исчезла. Это была беспорядочная стрельба, а не залп по команде. Скорее всего, там произошел короткий бой.

Съежившись на сырой земле, Магда заметила, что звезды на светлеющем небосклоне потускнели. Эхо последних выстрелов вскоре растаяло в холодном предрассветном воздухе. Кто-то или что-то одержало в замке победу. Магда была уверена, что победил Моласар.

Девушка поднялась и подошла к Гленну. Лицо его было в поту, он учащенно дышал. Она откинула покрывало, чтобы взглянуть на раны, и вскрикнула: Гленн плавал в голубом сиянии, исходившем от клинка. Она осторожно коснулась его — свет не обжигал, а приятно грел руку. Под разорванной рубашкой Гленна она нащупала какой-то маленький твердый предмет, похожий на наперсток, и осторожно взяла его в руки.

В тусклом утреннем свете Магда не сразу поняла, что катается у нее в ладони. Кусочек свинца. Пуля.

Магда провела руками по телу Гленна. И обнаружила еще много пуль. А вот ран стало гораздо меньше. Они почти все исчезли. На месте кровавых дыр, в которые свободно пролезал палец, остались небольшие шрамы. Магда отвернула рубашку на животе у Гленна и стала рассматривать место, где обнаружила кусочек свинца. Справа, рядом с клинком, который Гленн прижимал к груди, виднелась открытая рана с шишкой посередине. Вдруг шишка лопнула и на поверхность вышла еще одна пуля. Зрелище было и пугающим, и чудесным. Голубое сияние извлекало из тела Гленна пули и затягивало раны! Магда с немым изумлением продолжала наблюдать.

Сияние стало меркнуть.

— Магда…

От неожиданности девушка подскочила. Голос Гленна звучал гораздо уверенней. Она снова укутала его в одеяло. Взгляд Гленна был устремлен на замок.

— Отдохни еще немного, — шепнула девушка.

— Что там происходит?

— Недавно там стреляли. И сильно.

Застонав, Гленн попытался сесть. Но Магда легко уложила его обратно — он был еще очень слаб.

— Мне надо в замок… Остановить Расалома.

— А кто это — Расалом?

— Тот, кого вы с отцом называете Моласаром. Он просто перевернул свое имя. На самом деле его зовут Расалом… Я должен остановить его.

— Уже рассвело. Вампир никуда не может двинуться после восхода солнца, так что…

— Он боится солнца не больше, чем ты!

— Да, но ведь вампиры…

— Никакой он не вампир! И не был им никогда! Будь он просто вампиром, — в голосе Гленна зазвучали нотки отчаяния, — я бы и пальцем не пошевелил, чтобы его остановить!

Магду вдруг охватил леденящий ужас.

— Не вампир?!

— Он всего лишь источник легенд о вампирах, но питается вовсе не кровью. Это закрепилось в легендах, в памяти поколений только потому, что кровь — вещь материальная, ее можно увидеть, потрогать. То, чем действительно питается Расалом, нельзя ни увидеть, ни потрогать.

— Ты имеешь в виду то, о чем пытался мне рассказать прошлой ночью, перед тем… перед тем, как пришли солдаты? — Ей не хотелось вспоминать об этом кошмаре.

— Да. Он черпает силу из человеческой боли, несчастий, безумия. Он питается агонией тех, кого убивает собственноручно, но предпочитает жестокость людей по отношению друг к другу.

— Но это же смешно! Этим невозможно питаться! Это все слишком… слишком нематериально!

— Солнечный свет тоже «слишком нематериален», однако все расцветает под его лучами. Поверь мне: Расалом питается вещами, которые невидимы и неосязаемы и одна ужасней другой.

— Послушать тебя, так он прямо сам Змей!

— Ты хочешь сказать, Сатана? Дьявол? — Гленн слабо усмехнулся. — Забудь все религиозные учения, о которых когда-либо слышала. Они здесь ни при чем. Расалом появился гораздо раньше любого из них.

— Не могу поверить…

— Еще во времена Предтеч. Он прикидывается пятисотлетним вампиром, потому что это хорошо вписывается в историю замка и данной местности. И потому, что такие рассказы легко вызывают страх — дополнительное наслаждение для него. Но он намного, намного старше. Все, что он рассказал твоему отцу, — чистая ложь. Правда лишь то, что ему необходимо восстановить силы.

— Все? А как быть с тем, что он спас меня? И вылечил папу? А деревенские жители, которых майор взял в заложники? Ведь их расстреляли бы, если бы не он.

— Никого он не спасал. Ты говорила, что он убил солдат, охранявших крестьян. Но разве он выпустил арестованных? Нет! Только выставил майора полным идиотом, заставив мертвецов промаршировать в его комнату, надеясь, что тот с перепугу немедленно расстреляет заложников. Подобные ситуации и придают ему силу. А после пятисотлетнего заточения ему нужно основательно подкрепиться. К счастью, обстоятельства сложились против него и крестьяне остались живы.

— Заточения? Но ведь он сказал папе… — Магда не договорила. — Неужели и это ложь?

Гленн кивнул.

— Расалом не строил замка, как утверждает. И не прятался там. Замок был выстроен, чтобы поймать его и держать там в вечном заточении. Кто мог предположить, что замок да и сам перевал Дину вдруг приобретет стратегическое значение? Или что какой-то идиот взломает печать на дверях его темницы? И теперь, если он вырвется за пределы замка…

— Но он уже вырвался…

— Нет. Еще нет. Очередная ложь. Он хотел заставить твоего отца поверить, что свободен в своих действиях, но на самом деле он по-прежнему привязан к замку второй частью вот этого. — Гленн откинул одеяло и показал ей штырь на клинке. — Рукоять этого меча — единственное, чего Расалом боится. Что имеет над ним власть. Она связывает его. Рукоять своего рода ключ, она удерживает его в стенах замка. Без нее меч бесполезен, но, соединенный с рукоятью, может уничтожить Расалома.

Магда тряхнула головой, чтобы привести в порядок мысли. С каждой минутой эта история становилась все более невероятной.

— Но рукоять? Где она? Как выглядит?

— Ты тысячу раз видела ее изображение на стенах замка.

— Кресты! — сообразила Магда. Значит, это все-таки не кресты! Они скопированы с рукояти! Тогда ничего удивительного, что поперечина расположена так высоко! Она годами смотрела на них, но даже близко не подошла к разгадке. И если Моласар — или она теперь должна называть его Расалом? — действительно являлся источником легенд о вампирах, становится ясным, почему его страх перед рукоятью превратился в легендах в страх перед крестом. — Но где же…

— Зарыта глубоко в подземелье. И пока она в стенах замка, Расалом не сможет его покинуть.

— Но все, что ему нужно, это вырыть рукоять и избавиться от нее!

— Он не может прикоснуться к ней, даже близко подойти.

— Значит, он навечно в ловушке.

— Нет, — очень тихо ответил Гленн, глядя Магде в глаза. — Вместо него это может сделать твой отец.

Магде стало худо, ей хотелось крикнуть «нет!» во всю силу легких, но она не смогла. От слов Гленна она прямо-таки окаменела. Но это была правда, и отрицать ее девушка не могла.

— Позволь объяснить тебе мою точку зрения на происшедшее, — прервал Гленн затянувшееся молчание. — Расалома выпустили в первую же ночь пребывания немцев в замке. У него тогда хватило сил убить только одного солдата. Потом он отдыхал и приглядывался к обстановке. Изначально, я думаю, он собирался убивать их по одному и питаться отчаянием и страхом, постоянно растущим среди оставшихся в живых после каждого очередного убийства. Он вел себя крайне осторожно, не убивая слишком много за раз, и не трогал офицеров, чтобы остальные не разбежались. Вероятно, он надеялся, что произойдет одно из трех: либо немцы настолько озвереют, что взорвут замок, и таким образом Расалом окажется на свободе, либо будут вызывать подкрепление, поставляя ему тем самым жертв. И третье: он найдет какого-нибудь ни в чем не повинного человека и перетянет на свою сторону.

— Отца. — Магда едва слышала собственный голос.

— Или тебя. Судя по твоим рассказам, Расалом во время своего первого появления рассчитывал именно на тебя. Но капитан убрал тебя из замка, и ты оказалась вне пределов досягаемости. Тогда Расалом остановил свой выбор на твоем отце.

— Но он мог использовать кого-нибудь из солдат!

— Видишь ли, он черпает силы и тогда, когда ему удается уничтожить все хорошее, что есть в человеке. Разрушение, подрыв и уничтожение моральных и духовных ценностей порядочного человека дает ему гораздо больше сил, чем тысяча убийств. Это для Расалома просто пир! И тут солдаты для него бесполезны. Ветераны польской и других кампаний с гордостью убивали во славу своего фюрера. И уничтожили немало людей. Для Расалома они не представляли практически никакой ценности. А прибывшее пополнение — охранники из концлагерей! В них и так не осталось ничего человеческого, что можно еще разрушить! Немцы годились только на то, чтобы использовать их в качестве шанцевого инструмента.

— Шанцевого инструмента? — не поняла Магда.

— Ну да, чтобы вырыть рукоять. Я подозреваю, что та «тварь», которая шаркала по подземелью, когда твой отец прогнал тебя, была никакая не тварь, а группа мертвых солдат, возвращавшихся к своим саванам.

Ходячие мертвецы… сама идея была слишком гротескной, слишком фантастичной, чтобы принять ее всерьез, но девушка хорошо помнила рассказанную Кэмпффером историю о мертвых солдатах, которые прямо с того места, где их убили, промаршировали к нему в комнату.

— Но если он может заставить мертвецов двигаться, почему не может приказать одному из них избавиться от рукояти?

— Невозможно. Рукоять разрушает его чары. Труп тут же станет снова недвижим, едва коснется рукояти. — Он помолчал. — Поэтому именно твой отец вынесет рукоять из замка.

— Но разве Расалом не потеряет над отцом власть, как только тот коснется рукояти?

Гленн грустно покачал головой.

— Пойми, ведь твой отец помогает Расалому по своему желанию… и с большим энтузиазмом. Он сможет легко завладеть рукоятью, потому что действует по своей собственной воле.

У Магды все помертвело внутри.

— Но ведь отец ничего не знает! Почему ты не рассказал ему?

— Потому что это его битва, а не моя! И потому что я не мог рисковать и дать возможность Расалому узнать, где нахожусь. Не говоря уже о том, что твой отец не поверил бы мне — ведь он возненавидел меня. Расалом проделал с ним мастерскую работу, постепенно разрушая его сущность, пласт за пластом уничтожая все то, во что он верил, что было для него свято, оставив лишь эгоизм.

Так оно и есть. Магда все видела собственными глазами и боялась поверить в случившееся. Это была правда.

— Ты мог помочь ему?

— Возможно. Впрочем, сомневаюсь. Твой отец вел борьбу не только с Расаломом, но и с самим собой. В конечном итоге против зла каждый вынужден выступать в одиночку. Твой отец нашел оправдание тому злу, которое чувствовал в Расаломе, а вскоре нашел в нем решение всех своих проблем. Расалом начал с веры. Он не боится креста, но притворился, что боится, вынудив старика поставить под сомнение все наследие предков, вера и духовные ценности вашего народа потеряли для него смысл. Затем Расалом спас тебя от насильников — лишнее доказательство гибкости и быстроты его ума, — сделав таким образом твоего отца своим должником. Дальше Расалом пообещал ему уничтожить нацизм и спасти ваш народ. И наконец, завершающий удар — излечивает отца от болезни, мучившей его многие годы. Теперь у него есть послушный раб, готовый сделать все, что он скажет. Он не только уничтожил человека, которого ты называла отцом, но превратил его в послушный инструмент, который выпустит самого страшного врага рода человеческого из стен замка.

Гленн попытался сесть.

— Я должен остановить Расалома раз и навсегда!

— Да пусть идет, — махнула рукой Магда, ошеломленная несчастьем, случившимся с ее отцом по его же вине. А выстояла бы она или кто-нибудь другой перед такой атакой на свое «я»? И она продолжала: — Расалом уйдет, отец избавится от его влияния, и мы пойдем дальше своим путем.

— Да не будет у вас своего пути и жизни не будет, если Расалом выйдет на свободу!

— Но что такого может сделать Расалом, чего еще не сотворили Гитлер и Железная гвардия?

— Да ты не слушала меня! — сердито воскликнул Гленн. — Как только Расалом выйдет на свободу, Гитлер покажется тебе ребенком, с которым вполне могли бы играть твои дети!

— Ничто не может быть хуже Гитлера! — воскликнула Магда. — Ничто!

— Расалом! Он хуже! Неужели ты не понимаешь, Магда, что даже при Гитлере, каким бы чудовищем он ни был, все же есть надежда! Гитлер всего лишь человек. Он смертен. В один прекрасный день он умрет или его убьют. Возможно, завтра, возможно, через тридцать лет, но он умрет! Он контролирует лишь малую часть мира. И хотя сейчас кажется непобедимым, ему еще предстоит столкнуться с Россией. Британия по-прежнему сопротивляется. Еще есть Америка, и если американцы решат повернуть свое производство и людей на войну, ни одна страна, даже гитлеровская Германия, не сможет им долго противостоять! Так что, как видишь, даже в этот мрачный период жизни остается лучик надежды.

Магда задумчиво кивнула. Слова Гленна соответствовали ее собственным чувствам — она никогда не переставала надеяться на лучшее.

— Говорю же тебе, Расалом живет за счет человеческой деградации, черпает силы из страха и унижения. А за всю историю человечества никогда еще этого добра не было так много, как в современной Восточной Европе. До тех пор пока рукоять находится в земле, Расалом не только не может выйти оттуда, но и изолирован от внешней среды. Убери рукоять — и туда хлынет поток, весь поток отрицательной энергии от всех смертей, несчастий и массовых казней в Бухенвальде, Дахау, Освенциме и прочих концлагерях, все ужасы современной войны. А он будет впитывать их как губка — ведь для него это грандиозный пир — и станет невероятно, чудовищно силен! Могущество его разрастется до немыслимых размеров! Но этим он не ограничится. Он захочет большего. Он быстренько обежит весь мир, уничтожая глав государств, сея смуту в правительствах и превращая народы в запуганную толпу. Какая армия сможет устоять перед легионами ходячих мертвецов? И тогда надо всем воцарится хаос. И начнется настоящий кошмар. Ничто не может быть хуже Гитлера, говоришь? А представь, что вся планета превратится в огромный концентрационный лагерь!

Разум Магды отказывался воспринимать картину, описанную Гленном.

— Это невозможно!

— Почему? Думаешь, будет недостаток в добровольцах, готовых служить в лагерях смерти, созданных Расаломом? Нацисты в полной мере доказали, что всегда найдутся желающие принять участие в уничтожении себе подобных. Но и это еще не все. Ты, надеюсь, заметила, как изменились жители деревни? Все, что скрывалось в самых темных уголках их души, всплыло теперь на поверхность. Они не испытывают ничего, кроме злобы, ненависти и жажды насилия.

— Но почему?

— Под влиянием Расалома. Разгуливая по замку, он постепенно наращивал силу за счет смертей и ужаса, царящих там, а главное, за счет медленной деградации твоего отца. А пока он наращивал мощь, солдаты вдобавок еще и разрушали стены замка. Каждый день они понемногу разбирали его, нарушая целостность строения. И с каждым днем влияние Расалома распространялось все дальше за стенами замка. Замок был выстроен по старинному образцу, и изображения рукояти меча на стенах были расположены таким образом, чтобы заточить Расалома внутри, отрезать от внешнего мира и сдерживать его мощь. Теперь система нарушена, и жители деревни расплачиваются за это. А если Расалом вырвется на свободу и доберется до концлагерей, то уже всему миру придется расплачиваться! В выборе жертв Расалом не так разборчив, как Гитлер, — ему сгодятся все расы и народности, независимо от вероисповедания или цвета кожи! Расалом воистину сторонник равенства — для него нет разницы между богатыми и бедными, верующими и неверующими: богачи не смогут откупиться, благочестивые не вымолят спасения, хитрые не выкрутятся и не ускользнут. Страдать будут все, особенно женщины и дети. Люди будут рождаться в несчастье, жить в вечном отчаянии и умирать в муках. Поколение за поколением будут страдать для того, чтобы питать Расалома!

Гленн остановился перевести дух и продолжил:

— Но самое страшное, Магда, что тогда исчезнет всякая надежда! И этому не будет конца! Расалом станет непобедим и бессмертен! Станет недосягаем. Если он вырвется сейчас на свободу, его невозможно будет остановить. В прошлом его останавливал меч, но теперь, если учесть, что творится вокруг… он станет настолько силен, что даже рукоять, соединенная с клинком, вряд ли его остановит. Нельзя допустить, чтобы он вырвался из замка!

Магда поняла, что Гленн собирается в замок.

— Нет! — закричала она и обхватила его руками, пытаясь удержать. Она не могла позволить ему уйти. — В таком состоянии ты не можешь с ним драться! Он убьет тебя! Неужели больше некому? Пусть это сделает кто-нибудь другой.

— Некому! Только я! И, как твой отец, я должен сражаться с ним один на один. К тому же я виноват в том, что Расалом еще до сих пор существует.

— Но почему?

Гленн промолчал. Тогда Магда решила поставить вопрос иначе:

— А откуда вообще он взялся, этот Расалом?

— Он был человеком… когда-то. Но отдался во власть сил Тьмы, и они изменили его. Навеки.

У Магды пересохло во рту.

— Но тогда… если Расалом служит силам Тьмы, кому служишь ты?

— Другим силам.

Она заметила, что отвечает он неохотно, но не унималась:

— Силам добра?

— Возможно.

— И давно?

— Всю жизнь.

— Но как же так… — Магда боялась услышать ответ. — Почему это твоя вина, Гленн?

Он отвернулся.

— Меня зовут не Гленн, а Глэкен. И я так же стар, как Расалом. Это я выстроил замок.

С тех пор как Куза спустился в яму за талисманом, Моласара он больше не видел. Боярин сказал о том, что немцы теперь поплатятся за то, что заняли его замок, при этом голос его донесся откуда-то из глубины туннеля, а потом он исчез совсем. Мертвецы снова зашевелились и двинулись следом за удивительным созданием, которое повелевало ими.

Куза остался наедине с холодом, крысами и талисманом. Ему хотелось поскорей убраться отсюда, но он здраво рассудил, что самое главное сейчас — уничтожить немцев: и солдат, и офицеров, что Моласар и собирался сделать. Конечно, профессор не отказался бы посмотреть, как будет умирать майор Кэмпффер. Пусть испытает хоть частичку того ужаса, через который заставил пройти тысячи ни в чем не повинных и беспомощных людей.

Но Моласар приказал ждать здесь. Со двора донеслись приглушенные звуки выстрелов, и профессор понял, почему должен был оставаться в подвале: Моласар доверил ему источник своего могущества и теперь не хотел подвергать риску, опасаясь, как бы шальная пуля не настигла профессора. Вскоре стрельба прекратилась. Положив талисман на землю, Куза взял фонарик, вылез из ямы и встал на краю, окруженный полчищами крыс. Он их даже не замечал, находясь в состоянии крайнего возбуждения и с нетерпением ожидая возвращения Моласара.

И вскоре услышал звук шагов. Кто-то шел сюда, и шел не один. Профессор направил фонарик на вход в пещеру и увидел, как из-за поворота вышел майор Кэмпффер и направился прямо к нему. Куза от неожиданности испустил вопль и чуть было не свалился в яму, но тут заметил, что у офицера остекленевшие глаза и застывшее лицо, и сообразил, что эсэсовец уже мертв. Вслед за майором шел капитан Ворманн, тоже мертвый, с обрывком веревки на шее.

— Я подумал, что тебе будет приятно взглянуть на эту парочку, — сказал Моласар, входя следом за офицерами. — В особенности на того, который собирался построить лагерь смерти для наших соотечественников-валахов! Теперь я найду этого Гитлера и уничтожу вместе с его подручными. — Моласар помолчал. — Но сперва надо позаботиться о моем талисмане. Ты должен тщательно спрятать его глубоко в горах. Только тогда я смогу полностью посвятить себя делу избавления мира от нашего общего врага.

— Конечно! — Сердце Кузы радостно затрепетало. — Он здесь, внизу!

Он скатился вниз и схватил талисман. Сунув его под мышку, профессор полез наверх. Моласар быстро отошел назад.

— Заверни его! — потребовал боярин. — Он сделан из драгоценных металлов и может привлечь внимание.

— Конечно! — радостно согласился Куза и достал со дна ямы кусок мешковины. — Я надежно упакую его, как только выберусь на свет, не волнуйтесь. Позабочусь о том, чтобы…

— Немедленно заверни его! — взревел Моласар.

Профессор замер, удивленный такой внезапной вспышкой ярости, он было подумал, что не должен позволять Моласару разговаривать с собой в подобном тоне, но потом решил, что средневековому боярину можно кое-что и простить.

— Хорошо, — кивнул он, опустился на корточки, накрыл талисман мешковиной, а сверху еще обернул измятой полусгнившей материей.

— Прекрасно! — прогремел голос почему-то позади профессора. Подняв голову, Куза увидел, что Моласар перешел в другой конец помещения, подальше от входа. — А теперь поспеши! Чем скорей я узнаю, что талисман надежно спрятан, тем раньше отправлюсь в Германию!

Куза заторопился. Как мог быстро, он выкарабкался из ямы и поспешил по туннелю к выходу из подвала, на свет, где его ждал новый день, новый не только для него самого и его народа, но и для всего человечества.

— Это старая история, Магда… Она тянется тысячелетия… и, боюсь, у меня нет времени тебе ее рассказывать.

Магде казалось, что его голос звучит откуда-то издалека, словно из глубокого колодца. Гленн сказал, что Расалом старше, чем иудаизм… а потом добавил, что он сам — ровесник Расалома… Но этого не может быть! Мужчина, который так любил ее, не мог быть каким-то пережитком древних времен! Он — живой и реальный! Из плоти и крови!

Какое-то движение привлекло ее внимание и вернуло к реальности. Гленн пытался встать на ноги, используя вместо опоры клинок. Ему удалось встать на колени, но он был еще слишком слаб, чтобы подняться совсем.

— Кто ты? — спросила девушка, глядя на него так, будто видела впервые. — И кто такой Расалом?

— Эта история началась давным-давно, — произнес Гленн, тяжело опираясь на клинок. Он весь взмок от усилия, и его пошатывало. — Задолго до эпохи фараонов, Вавилона, даже до расцвета Месопотамии. Когда-то на Земле существовала иная цивилизация, задолго до нынешней.

— Цивилизация Предтеч? — уточнила Магда. — Ты уже говорил об этом!

Идея была не нова для нее. Она уже встречалась с этой гипотезой в различных научных исторических и археологических журналах, которые прочла, помогая отцу в исследовательской работе. Эта достаточно сомнительная теория гласила, что вся нынешняя история отражает лишь развитие второй цивилизации на Земле, что когда-то, в незапамятные времена, на территории современной Евразии существовала иная цивилизация — некоторые археологи даже относили к ней Атлантиду и архипелаг Мю, — которая была полностью уничтожена в процессе каких-то глобальных катаклизмов.

— Но эта гипотеза полностью дискредитирована, — продолжила девушка с ноткой неуверенности в голосе. — Все известные историки и археологи считают ее совершенно бредовой.

— Знаю. — Гленн сардонически улыбнулся. — «Авторитеты» наподобие тех, кто оспаривал существование Трои, пока Шлиман не отыскал ее. Но я не собираюсь с тобой спорить. Цивилизация Предтеч действительно существовала. Я родился в те времена.

— Но каким образом…

— Позволь мне побыстрей закончить. У меня мало времени, а я хочу тебе кое-что рассказать, прежде чем пойду сражаться с Расаломом. В нашей цивилизации все было по-другому, иначе, чем у вас. Мир являл собой поле битвы между двумя… — он попытался подыскать подходящее слово, — я не буду называть их «богами», потому что не хочу, чтобы ты их как-то персонифицировала. Это были две огромные, недоступные пониманию силы… Силы, правящие тогда миром. Одна из них, Сила Тьмы, которую называли Хаосом, упивалась и наслаждалась всем, что пагубно для человечества, другая сила…

Он опять замолчал, и Магда не удержалась от подсказки:

— Белая Сила? Сила добра?

— Нет, все не так просто… Мы тогда называли ее Светом. Но главное — то, что она противостояла Хаосу. И наш мир тогда разделился на два лагеря: на тех, кто добивался власти при помощи Хаоса, и на тех, кто им противостоял. Расалом был величайшим чародеем своей эпохи, адептом Силы Тьмы. Он полностью отдался в ее власть и стал Поборником Хаоса.

— А ты предпочел стать Поборником Света — силы добра?

Магде очень хотелось, чтобы он сказал «да».

— Нет… Не то чтобы я сам избрал свой путь. И я не могу сказать, что та сила, которой я служу, была абсолютным добром или абсолютным Светом. Я был… скажем, мобилизован. И определенные обстоятельства сыграли свою роль — обстоятельства, которые уже давным-давно утратили для меня всякое значение, — но в результате получилось так, что я оказался в армии сторонников Света. А вскоре уже не имел возможности выйти из игры, так как оказался впереди, во главе всей армии. Тогда я и получил этот меч. Его сделали для одной-единственной цели — уничтожить Расалома… И вот пришло время последней схватки между противоборствующими силами: Армагеддон, Рагнарек — все битвы Страшного суда слились в одну. В результате начались кошмарные катаклизмы — землетрясения, извержения вулканов, огненные шквалы, гигантские волны — и стерли с лица земли малейшие следы нашей цивилизации. Лишь немногие уцелели, чтобы начать все заново.

— А что же Силы?

Гленн пожал плечами.

— Они существуют и поныне, только после той катастрофы потеряли к нам всякий интерес. Для них мало что осталось в разрушенном мире, немногие оставшиеся в живых обитатели которого вернулись к первобытному состоянию. Они переключились на что-то другое, оставив нас с Расаломом сражаться друг с другом на протяжении веков. Ни один из нас не одерживал верх надолго, мы не старели и не теряли сил. И где-то на этом долгом пути мы оба кое-что потеряли…

Он глянул на осколок зеркала, который выпал из футляра и лежал рядом с ним.

— Поднеси его к моему лицу, — попросил он Магду.

Магда поднесла осколок к его щеке.

— Ну и что ты там видишь? — спросил Гленн.

Магда глянула в зеркало и, вскрикнув, выронила его из рук. В зеркале не было отражения! То же самое отец говорил о Расаломе!

Человек, которого она любила, не имел отражения!

— Наши отражения забрали те Силы, которым мы служим. Может быть, для того, чтобы мы с Расаломом постоянно помнили, что наши жизни нам не принадлежат.

Его мысли, казалось, витали сейчас где-то очень далеко.

— А знаешь, — задумчиво продолжил он, — как странно — не видеть самого себя ни в зеркале, ни в воде… К этому невозможно привыкнуть. — Гленн грустно улыбнулся. — По-моему, я уже забыл, как выгляжу…

У Магды просто разрывалось сердце.

— Гленн?..

— …но я никогда не переставал преследовать Расалома. — Гленн вышел из задумчивости. — Откуда бы ни доходили слухи о резне и смерти, я мчался туда и прогонял его. Но по мере восстановления цивилизации люди снова начали собираться вместе, и Расалом стал более изобретателен. Он всегда сеял несчастье и смерть, где только мог, и в четырнадцатом веке, прошествовав из Константинополя по всей Европе, в каждом городе оставлял зараженных чумой крыс…

— Черная смерть!

— Да. Если бы не Расалом, это была бы небольшая вспышка эпидемии, а так, как тебе известно, она превратилась в крупнейшую катастрофу Средневековья. И тогда я понял, что должен найти способ остановить его, прежде чем он придумает что-нибудь еще более ужасное. И если бы я тогда справился со своей задачей, мы сейчас не сидели бы здесь.

— Но почему ты винишь в этом себя? Почему освобождение Расалома — твоя вина? Это немцы выпустили его!

— Потому что я должен был его убить. И мог это сделать еще полтысячелетия назад. Но не сделал! Я приехал сюда в поисках Влада Дракулы. Прослышал о творимых им злодеяниях в духе Расалома. Я думал тогда, что Влад и есть Расалом. Но ошибался. Влад был всего лишь безумцем, попавшим под влияние Расалома. Он давал пищу Расалому, сажая на кол тысячи невинных людей. Но даже в самые худшие времена Влад не творил и сотой доли того, что происходит сейчас ежедневно в лагерях смерти. Я выстроил замок. Хитростью заманил туда Расалома и с помощью рукояти заточил в стену подвала, где он должен был оставаться вечно. — Гленн вздохнул. — По крайней мере, я думал, что вечно. Я мог убить его тогда и должен был это сделать, но не сделал.

— Но почему?

Гленн закрыл глаза и долго молчал.

— Это не так просто объяснить… — заговорил он наконец, — но я испугался. Видишь ли, я существую как бы в противовес Расалому. Но что произойдет, если я одержу окончательную победу и убью его? Если вместе с ним исчезнет и творимое им зло, что будет со мной? Я прожил не одно тысячелетие, но не устал от жизни. Возможно, в это трудно поверить, но всегда появлялось что-то новое. — Он открыл глаза и прямо поглядел на Магду. — Всегда. Но боюсь, что мы с Расаломом представляем единое целое и от существования одного зависит жизнь другого. Как ян и инь[4]. А я еще не готов умереть.

— А ты можешь умереть? — Девушке было просто необходимо это знать.

— Да. Меня очень трудно убить, но умереть я могу. И умер бы сегодня, не принеси ты клинок. Я был на грани смерти… и ты спасла меня. — Он пристально посмотрел ей в глаза, затем перевел взгляд на замок. — Расалом, вероятно, думает, что я мертв. Это мне на руку.

Магде хотелось обнять его, но она не в силах была это сделать. Во всяком случае, пока. Что ж, теперь она поняла, почему на лице Гленна часто появлялось виноватое выражение, когда он думал, что никто на него не смотрит.

— Не ходи туда, Гленн…

— Зови меня Глэкен, — мягко попросил он. — Меня так давно никто не называл настоящим именем.

— Хорошо… Глэкен.

Слово было приятным на слух, и Магде показалось, что, называя его так, она становится ему ближе. Но оставалось еще несколько волновавших ее вопросов.

— А откуда взялись эти жуткие книги? Кто спрятал их в замке?

— Я. Они становятся опасными, если попадают не в те руки, но я не мог допустить их уничтожения. Любые знания — особенно о сущности зла — должны сохраняться.

У Магды оставался еще один вопрос, который она не решалась задать. Пока он вел свой рассказ, она поняла, что ей решительно все равно, сколько ему лет, это ничего не меняло в ее отношении к нему. Но как он сам относится к ней?

— А как же я? — спросила она с трудом. — Ты никогда не говорил мне…

Ей хотелось узнать, не является ли она для него лишь «перевалочным пунктом» на пути, еще одной очередной победой. Может быть, та любовь, которую она видела в его глазах и ощущала в ласках, была лишь притворством, которому он выучился за свою долгую жизнь? Способен ли он вообще любить? Но она не в силах была произнести это вслух. Даже думать об этом было больно.

— А ты поверишь, если я тебе скажу?

— Но вчера…

— Я люблю тебя, Магда, — произнес он, нежно взяв ее за руку. — Я так давно закрыл свою душу, заключив ее в панцирь, но ты сумела пробить броню. Единственная за долгое время. Хоть я и стар, стар так, что ты даже не можешь себе представить, но я мужчина! Этого у меня никто не отнял!

Магда нежно, но крепко сжала его в объятиях. Она хотела удержать его здесь, где он был в безопасности, за пределами страшного замка.

Через некоторое время он шепнул ей на ухо:

— Помоги мне встать, Магда. Я должен остановить твоего отца.

Магда понимала, что необходимо ему помочь, хоть и боялась за него. Она взяла Глэкена за руку и попыталась поднять, но ноги не держали его. Наконец он тяжело рухнул на землю и в ярости ударил по ней кулаком.

— Мне нужно отлежаться!

— Давай я пойду, — предложила Магда, удивляясь самой себе. — Я могу перехватить отца в воротах.

— Нет! Слишком опасно!

— Я поговорю с ним. Он послушает меня.

— Он уже себе неподвластен. Он послушает только Расалома.

— Но я должна попробовать. Или у тебя есть лучшее предложение?

Глэкен промолчал.

— Ну, тогда я пошла.

Больше всего ей хотелось гордо тряхнуть головой, чтобы он видел, какая она храбрая, но охвативший девушку ужас помешал ей сделать это.

— Только стой у ворот, — предупредил Глэкен. — Ни в коем случае не входи на территорию замка. Там теперь царствует Расалом!

«Знаю», — думала Магда, пока бежала по тропинке к мосту. Она не позволит отцу выйти оттуда, во всяком случае, с рукоятью меча.

Куза надеялся расстаться с фонариком, как только выберется в верхний подвал, но электричество отключили. Впрочем, в коридоре было не так уж темно. На стенах виднелись мерцающие пятна. Приглядевшись, он понял, что светятся вделанные в стены крестовидные копии талисмана. Они загорались сильней при его приближении и затухали, когда он проходил мимо, как бы реагируя на драгоценный предмет в руках профессора.

Теодор Куза двигался по центральному коридору, преисполненный благоговения. Никогда еще он так близко не соприкасался со сверхъестественным. И впредь не сможет воспринимать мир, да и жизнь, как раньше. А ведь он был уверен, что познал все, не понимая, насколько зашорены его глаза. Что ж, теперь шоры спали и он видит наконец мир таким, какой он есть на самом деле.

Он бережно прижимал завернутый талисман к груди, чувствуя себя сопричастным к сверхъестественному… и одновременно далеким от Бога. Но что сделал этот Бог для своего «избранного народа»? Сколько тысяч, миллионов евреев погибли за прошедшие годы, призывая его на помощь? Но так и не были услышаны!

Ничего… Спасение близко, и не без его, Теодора Кузы, участия.

Поднимаясь по лестнице, он вдруг почувствовал тревогу и замер на полпути. Пытаясь привести в порядок мысли, профессор смотрел, как медленно струится со двора вниз белый как молоко густой туман.

Приближался миг его триумфа. Наконец-то ему представилась возможность совершить что-то важное, сыграть активную роль в борьбе с нацизмом. Но откуда эта тревога? Он должен признать, что у него еще оставались кое-какие сомнения насчет Моласара, но ничего особенного. Все как будто в порядке…

Или нет? Куза никак не мог преодолеть сомнения, вызванные формой талисмана — уж слишком он походил на крест, а ведь Моласар боится креста! Но возможно, таким образом Моласар защищал свой талисман, придав ему сходство со священным предметом, чтобы сбить со следа преследователей? Ведь сделал же он так с замком. Но почему тогда не он достал талисман из ямы, а потребовал это от Кузы? И почему, если талисман — источник его силы и власти, он сам не прятал его в надежном месте?

Медленно, почти машинально Куза поднялся по последним ступенькам и вышел во двор. Здесь он прищурился в предрассветной мгле и сразу нашел ответ на свой вопрос: дневной свет! Ну конечно! Моласар не может передвигаться при свете дня, и ему нужен помощник. Какое облегчение — отбросить все сомнения! Дневной свет — вот объяснение всему!

Когда глаза Кузы привыкли к свету, он посмотрел через затянутый туманом двор на ворота и увидел там замершую в ожидании человеческую фигуру. На какое-то ужасное мгновение он подумал, что кому-то из часовых удалось избежать бойни, но тут же сообразил, что фигурка слишком маленькая и стройная, чтобы оказаться солдатом!

Магда! Преисполненный радости, профессор поспешил к ней.

* * *

Стоя в воротах замка, Магда смотрела во двор. Там было тихо и пустынно, но везде виднелись следы боя: пулевые отверстия в брезенте и корпусах автомобилей, разбитые стекла, выбоины в каменных стенах, дымок, поднимавшийся от разбитых генераторов. Никакого движения. Магда могла лишь догадываться, что скрыто под доходящей почти до колен пеленой тумана, закрывавшей землю.

Размышляла она и о том, что вообще делает здесь, дрожа от утренней прохлады в ожидании отца. Ведь неизвестно еще, несет ли он эту рукоять, от которой зависит судьба всего мира. Теперь, когда у девушки появилась свободная минута, чтобы спокойно обдумать, осознать все рассказанное Гленном — вернее, Глэкеном, — ее стали одолевать сомнения. Слова, произнесенные шепотом в темноте, теряют свою силу с наступлением дня. Так легко было верить Глэкену, глядя ему в глаза и слыша его голос! Но сейчас, когда его нет рядом, а она стоит здесь одна и ждет…

Магда уже не чувствовала прежней уверенности.

Это невероятно: огромные невидимые неведомые силы… Свет… Хаос… в борьбе за власть над человечеством. Абсурд! Безумные фантазии воспаленного сознания курильщика опия!

И все же…

Существовал Моласар — или Расалом, — не важно, как его по-настоящему зовут. Он уж точно не плод фантазии, не сон, и он — нечто большее, чем просто человеческое существо. Во всяком случае, Магда никогда прежде с таким не сталкивалась и не хотела бы встретиться еще раз. И он, несомненно, воплощение зла. Она почувствовала это сразу, еще в первый раз, когда он коснулся ее. И Глэкен — если, конечно, это его настоящее имя, — который не казался воплощением зла, но вполне мог оказаться просто сумасшедшим. Он настоящий, и у него клинок, который излучает сияние и залечивает смертельные раны. Магда видела это собственными глазами. И Глэкен не имел отражения…

А может быть, это она спятила?

Или все-таки не спятила? Если мир действительно на грани разрушения и все решается именно здесь, на этом Богом забытом горном перевале… Кому верить? Расалому, который, по его собственному признанию, подтвержденному Глэкеном, провел в заточении пятьсот лет и теперь, выйдя на свободу, обещал покончить с Гитлером и его злодеяниями? Или рыжеволосому мужчине, который стал любовью всей ее жизни и все-таки лгал ей, скрыв поначалу даже настоящее свое имя? К тому же ее родной отец обвинял его в пособничестве нацистам!

Ну почему все это свалилось именно на нее?

Почему она должна принимать решение, когда все так запуталось? Кому верить? Отцу, которому верила всю жизнь, или чужаку, раскрывшему ту часть ее натуры, о которой она прежде и не подозревала? Это несправедливо!

Магда вздохнула. Никто и не говорил никогда, что жизнь — штука справедливая.

Придется выбирать. Прямо сейчас!

Ей вспомнились слова Гленна, сказанные напоследок: «Ни в коем случае не входи на территорию замка. Там теперь царствует Расалом». Но девушка знала, что ей придется войти за ворота. Аура зла вокруг замка заставила ее напрячь все силы, чтобы перейти мост. Теперь надо посмотреть, каково там, внутри. Это поможет ей сделать выбор. Магда осторожно шагнула во двор, но тут же отдернула ногу. Ее прошиб холодный пот. Однако она закрыла глаза и, стиснув зубы, прошла за ворота.

Зло захлестнуло ее волной, дыхание перехватило, живот сжался в тугой комок. Девушку шатало как пьяную. Аура зла стала здесь намного сильней, чем прежде. Решимость Магды значительно поубавилась, ей захотелось поскорей убраться отсюда. Но девушка пересилила себя и осталась на месте, пережидая бушующую вокруг нее бурю злобы. Даже сам воздух здесь был пропитан злом. Это лишний раз подтвердило опасения Магды, хотя она и так ничего хорошего не ждала.

И именно здесь, во дворе, у ворот, она должна встретить отца. И остановить, если он несет рукоять меча.

Вдруг какое-то движение привлекло внимание девушки. Из подвала появился отец. На мгновение он остановился, оглядываясь по сторонам, потом побежал вперед, прямо к ней. Она уже не удивлялась, что он бежит, хотя накануне не мог как следует двигаться. Отец был весь в грязи, а в руках нес что-то тяжелое, тщательно завернутое.

— Магда! Он у меня! — задыхаясь, воскликнул отец, подбежав.

— О чем ты, папа? — Магда не узнала собственного голоса, так спокойно он прозвучал. Она боялась услышать ответ.

— Талисман Моласара — источник его силы!

— Ты его украл?

— Нет, он мне сам его дал. Чтобы я спрятал его в надежном месте, пока Моласар будет в Германии.

Магда похолодела. Отец собирался вынести какой-то предмет из замка. Как и предсказывал Глэкен.

Надо посмотреть, что за предмет.

— Покажи мне!

— Некогда. Я должен…

Он попытался обойти ее, но Магда преградила ему дорогу.

— Ну, пожалуйста, — молила она. — Покажи!

Профессор заколебался, с сомнением глядя на дочь, затем развернул обертку и показал ей то, что назвал «талисманом Моласара».

У Магды оборвалось сердце. О Боже! Предмет был явно тяжелым и казался сделанным из золота и серебра — в точности как кресты на стенах замка. И прорезь на торце совпадала со штырем, который девушка видела на клинке Глэкена.

Это была рукоять меча Глэкена. Рукоять… ключ от крепости… единственная вещь, спасающая мир от Расалома.

Отец что-то говорил ей, но Магда ничего не слышала, не в силах оторвать глаз от рукояти. Слова не доходили до ее сознания. Единственное, о чем она могла сейчас думать, — это о том, каким станет мир, если Расалом покинет пределы замка. Она должна остановить отца. Любой ценой. У нее просто нет выбора.

— Возвращайся назад, папа, — произнесла Магда, глядя отцу в глаза, но не нашла в них ничего, что напоминало бы человека, которого она так любила всю свою жизнь. — Оставь это в замке. Моласар обманул тебя. Это не источник его власти — это единственная вещь, которой он боится! Он — враг всему хорошему и доброму, что есть на земле! Ты не можешь позволить ему вырваться на свободу!

— Это смешно! Он уже на свободе! И он союзник — он помог мне! Я снова могу ходить!

— Да, пока не вынесешь эту вещь за пределы замка! Потому что сам он не может этого сделать, он вынужден находиться на территории замка!

— Ложь! Моласар убьет Гитлера и разрушит лагеря смерти!

— Он кормится смертью и горем, которые царят в этих лагерях, папа! — Это походило на разговор глухого с немым. — Хотя бы раз в жизни послушай меня! Поверь мне! Сделай, как я говорю! Не выноси эту вещь из замка!

Но отец, будто не слыша ее, шагнул вперед.

— Дай мне пройти!

Магда уперлась руками ему в грудь, стараясь не думать о том, что это ее отец, который вырастил ее и которому она многим обязана.

— Послушай же меня, папа!

— Нет!

Тут Магда изо всех сил толкнула отца так, что он едва не упал. Она ненавидела себя за это, но другого выхода не было. В конце концов, он теперь не беспомощный инвалид, а здоровый и сильный мужчина. И так же, как и она, преисполнен решимости.

— Ты подняла руку на отца?! — угрожающе прошипел он с удивлением и яростью на лице. — Вот, значит, какой ты стала, покувыркавшись ночь в постели со своим рыжим любовником! Я твой отец! И я приказываю тебе дать мне дорогу!

— Нет, папа!

Слезы застилали глаза. Никогда прежде она не смела перечить ему, но сейчас речь идет об их спасении, о спасении всего человечества.

Слезы дочери привели Кузу в замешательство. На секунду выражение его лица смягчилось, и он снова стал самим собой. Открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал и, зарычав от бешенства, занес тяжелую рукоять над головой дочери.

* * *

Расалом ждал в подземелье, погруженный во тьму. Тишину нарушало лишь шуршание крыс, ползавших по трупам немецких офицеров, которым он позволил свалиться в грязь, как только калека наконец убрался вместе с проклятой рукоятью. Скоро он получит долгожданную свободу. Утолит наконец свой голод. Если все то, что говорил калека, — правда (а из разговоров немецких солдат он понял, что старик не лжет), значит, Европа сейчас превратилась в сгусток человеческих страданий. Теперь, спустя тысячелетия борьбы, после бесчисленных поражений в сражении с Глэкеном, он наконец-то выполнит свое предназначение. Он считал, что все для него потеряно, когда Глэкен заточил его в эту каменную тюрьму, но в конечном счете он все же победит. Человеческая алчность выпустила его из клетки, где он просидел пять веков. А человеческая ненависть и жажда власти дадут ему столько силы, что он без помех станет хозяином всей планеты.

Он ждал. И голод его оставался по-прежнему острым и неутоленным. Силы не прибывали. Что-то не так. За это время калека уже мог дважды пройти за ворота. Да что там — трижды!

Определенно что-то случилось. Он мысленно прощупал замок и обнаружил присутствие дочери старого калеки. Должно быть, это она причина задержки. Но почему? Она не может знать… если, конечно, Глэкен перед смертью не сказал ей о рукояти.

Расалом слегка шевельнул левой рукой, и в темноте за его спиной начали неуклюже подниматься трупы майора Кэмпффера и капитана Ворманна. Встав на ноги, они застыли в ожидании.

Наполненный холодным бешенством, Расалом направился во двор. Ну, с дочкой он быстро разберется. Мертвецы зашагали следом. А за ними последовали полчища крыс.

Магда в тупом изумлении смотрела, как сверкающая серебром и золотом рукоять неумолимо опускается ей на голову. Никогда в жизни отец пальцем ее не тронул, а сейчас собирался разнести ей череп. Только инстинкт самосохранения спас Магду — в последний момент она отшатнулась, потом бросилась на отца, сбив его с ног, когда он пытался восстановить равновесие, ударив рукоятью по воздуху. Девушка навалилась на него, вцепившись обеими руками в серебряную поперечину, и отняла ее.

Отец вцепился в нее ногтями, как зверь, раздирая ей руки и пытаясь вернуть рукоять.

— Отдай мне его! Отдай! — вопил он. — Ты все испортишь!

Магда вскочила на ноги и отошла к воротам, перехватив рукоять поудобней за золотую часть. Она находилась в опасной близости от входа, но сумела удержать рукоять в пределах замка.

Отец поднялся с земли и кинулся к ней, набычившись и растопырив руки. Ей удалось уклониться от удара, но Куза изловчился и ухватил ее за локоть. Он набросился на нее, целясь кулаком в лицо и выкрикивая ругательства.

— Папа, прекрати! — закричала девушка, но отец не слышал. Он совершенно озверел. И когда потянулся грязными руками с ободранными ногтями к глазам Магды, она ударила его рукоятью по голове. Она действовала чисто рефлекторно. — Прекрати!

Удар металла по черепу эхом отозвался в ее сознании. Опешив, она смотрела, как закатились его глаза за стеклами очков и он осел на землю и затих. Клубы тумана начали медленно обволакивать неподвижное тело.

«Что я наделала?» — с ужасом подумала девушка.

— Зачем ты вынудил меня сделать это? — закричала она бесчувственному телу. — Почему не поверил мне хоть раз в жизни? Один лишь раз!

Нужно вытащить его отсюда. Пока только за ворота. Но прежде надо спрятать рукоять где-нибудь в замке. А потом она попробует укрыть отца в безопасном месте.

Она взглянула на вход в подвал в противоположном конце двора. Сейчас она попытается забросить рукоять туда. Магда кинулась было к подвалу, но вдруг остановилась как вкопанная. По ступенькам кто-то поднимался.

Расалом!

Он выплывал из-под земли, как огромная дохлая рыба со дна гнилого пруда. Глаза его, когда он увидел девушку, превратились в два источника черной ярости и буквально пронзали Магду. Оскалившись, он надвигался на нее сквозь пелену тумана.

Но Магда не отступила. Глэкен говорил, что Расалом боится рукояти, поэтому девушка чувствовала себя уверенно. Она сможет противостоять ему.

Расалом приблизился, и стало видно, что за ним следует кто-то еще. Из подвала показались двое. Их лица были мертвенно-бледными, движения неестественно медленными. Магда тут же узнала обоих — капитан и этот мерзкий майор. Ей не нужно было приглядываться, чтобы понять, что оба мертвы. Глэкен говорил о ходячих мертвецах, и она ожидала встречи с ними, но все равно кровь застыла в жилах от ужаса. Но она по-прежнему чувствовала себя в безопасности.

Расалом остановился футах в двенадцати от нее и медленно поднял руки, разведя их, как птица крылья. Несколько мгновений ничего не происходило. Затем Магда увидела какое-то движение на земле, покрытой пеленой тумана. Повсюду вокруг нее из тумана начали появляться руки, цеплявшиеся за воздух, потом показались головы и, наконец, туловища. Как отвратительные грибы, вылезающие из заплесневелой почвы, немецкие солдаты, которые еще недавно оккупировали замок, медленно восставали из мертвых.

Магда видела их изувеченные тела, разодранные глотки и все же продолжала твердо стоять на месте. У нее была рукоять. А Глэкен сказал, что рукоять разрушает колдовские чары Расалома. И Магда ему верила. Обязана была верить!

Мертвецы выстроились за спиной Расалома, а также слева и справа от него. И замерли.

«Может быть, они боятся рукояти? — думала Магда. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. — И не посмеют приблизиться?»

И тут она заметила странное движение возле ног кадавров. Магда внимательней пригляделась и увидела сквозь туманную мглу маленьких существ, серых и коричневых. Крысы! От отвращения ее затошнило, и мурашки побежали по телу. Магда начала отступать. Крысы шли на нее. Не всем скопом, а маленькими группками, шарахаясь во все стороны и наползая друг на друга. Девушка могла выдержать все, что угодно, даже ходячих мертвецов — только не крыс!

Увидев злорадную ухмылку на лице Расалома, Магда поняла, что среагировала именно так, как он и ожидал, — перед этой последней угрозой она отступила и стала приближаться к выходу из замка. Попыталась остановиться, однако ноги не слушались и уносили ее подальше от крыс.

И тут Магда увидела каменный свод — она была уже в самой арке. Еще ярд или два — и она вынесет рукоять за пределы замка… и Расалом вырвется на свободу.

Девушка зажмурилась и остановилась.

«Больше ни шагу! Ни единого шага! Ни единого!» — твердила себе девушка и тут почувствовала, как что-то коснулось ее ноги и умчалось прочь. Что-то маленькое и пушистое. Затем еще. И еще. Магда закусила губу, чтобы не закричать. Рукоять не действовала. Крысы не боятся! И вскоре навалятся на нее всем скопом!

Запаниковав, Магда открыла глаза, Расалом подошел еще ближе. Его бездонные глаза буравили ее из предрассветной мглы, армия мертвецов толпилась у него за спиной, а впереди копошились крысы. Он заставлял крыс идти вперед, заползать ей на ноги, щекотать лодыжки. Магда поняла, что долго не выдержит, что в любую секунду может сорваться и побежать. Она чувствовала, как всепоглощающий ужас разрастается в ней, сметая остатки решимости. «Рукоять не защищает меня!» — в страхе думала Магда. Она было побежала и вдруг остановилась. Да, крысы ползали вокруг нее, залезали на ноги, но ни разу не укусили и даже не оцарапали! Лишь касались и убегали прочь. Это рукоять! Расалом теряет контроль над ними, как только они прикасаются к ней, потому что в руках у нее рукоять! Магда перевела дух и заставила себя успокоиться.

«Они не укусят меня, — приободрилась девушка. — Прикоснутся — и все!»

Больше всего она боялась, что крысы поползут вверх по ногам. Но теперь знала, что этого не случится. И снова остановилась.

Расалом почувствовал перемену. Нахмурился и пошевелил руками.

Мертвецы задвигались. Они обошли хозяина и слились в монолитную стену мертвой плоти. Затем, шатаясь и загребая ногами, двинулись прямо на Магду и остановились всего в нескольких дюймах от нее. В их безжизненных, остекленевших глазах не было ни злобы, ни ненависти. Ничего. Но они стояли совсем близко! Будь они живыми, она ощущала бы их дыхание. А сейчас от них исходил слабый сладковатый запах, как будто они уже начали разлагаться.

Девушка снова закрыла глаза, борясь с приступом тошноты. Колени дрожали, но она только крепче прижимала к себе рукоять.

Дальше — ни шагу… дальше — ни шагу… ради Глэкена, ради самой себя, ради того, что осталось от отца, ради всех остальных… дальше — ни шагу…

Что-то тяжелое и холодное навалилось на нее. Она отшатнулась, вскрикнув от неожиданности и отвращения. Это были мертвецы. Они друг за другом валились на девушку. Один едва не сбил ее с ног. Магда отступила, и мертвое тело соскользнуло вниз. Девушка поняла замысел Расалома — он не смог напугать ее и теперь пытался вытолкать за ворота с помощью мертвецов. До выхода из замка оставались какие-то дюймы.

Мертвая масса продолжала давить, и тогда Магда решилась на отчаянный шаг. Сжав изо всех сил рукоять, она взмахнула ею, описав дугу и коснувшись при этом мертвых солдат.

И тут что-то ярко вспыхнуло, защипало, в нос ударил едкий желтоватый дымок… мертвецы задергались, будто в конвульсиях, и попадали, словно марионетки с обрезанными нитками. Магда шагнула вперед, еще раз взмахнув рукоятью — на сей раз уже смелей, и снова — вспышки, шипение и мягкое падение тел.

Даже Расалом отступил.

Магда слегка улыбнулась. По крайней мере, она освободила себе достаточно пространства, чтобы свободно дышать. У нее было оружие, и она училась владеть им. Магда проследила за взглядом Расалома, скользнувшим влево.

Отец! Он пришел в себя и теперь стоял прислонившись к стене у ворот. Магда с болью смотрела на стекающую по щеке отца струйку крови, сочившейся из раны на голове.

— Ты! — заревел Расалом, тыча пальцем в профессора. — Отними у нее талисман! Она переметнулась к нашим врагам!

Магда увидела, как отец отрицательно покачал головой, и в сердце ее затрепетала надежда.

— Нет! — Голос отца, совсем слабый, эхом разнесся по двору. — Я все видел! Если то, что она держит в руках, действительно источник твоей силы, тебе не нужна моя помощь. Возьми его сам!

Никогда еще Магда так не гордилась своим отцом. Он смело выступил против существа, попытавшегося завладеть его душой и почти преуспевшего в этом. Она вытерла слезы и улыбнулась отцу, вновь обретя в нем поддержку и пытаясь улыбкой поддержать его.

— Неблагодарный! — прошипел Расалом с исказившимся от ярости лицом. — Ты предал меня! Ну, хорошо же! Приготовься встретить свою болячку! Добро пожаловать в мир боли!

В то же мгновение старый профессор с глухим стоном рухнул на колени. Он вытянул вперед руки и увидел, как они прямо на глазах синеют и скрючиваются, превращая его снова в беспомощного калеку, каким он был до вчерашнего дня. Позвоночник согнулся, и Куза замычал, заваливаясь на бок. Постепенно все тело, дергаясь от боли, посылаемой каждой клеточкой, скручивалось в уродливый жгут. Когда все закончилось, он, всхлипывая, замер в позе, уродливо пародирующей человеческий зародыш.

С отчаянным криком «папа!» Магда рванулась к отцу, воспринимая его боль почти как свою.

Однако отец стойко перенес все страдания. И не молил о пощаде. Это, похоже, больше всего и взбесило Расалома. С громким писком крысы ринулись на беспомощно лежавшего Кузу серо-коричневой массой и начали рвать его тело острыми как бритва крошечными зубками.

Позабыв об отвращении, Магда бросилась к отцу, колотя крыс рукоятью и отбрасывая в сторону свободной рукой. Но на их место набегало вдвое больше, они вцеплялись в отца, и их мордочки мгновенно окрашивались кровью. Магда кричала, плакала и взывала к Богу на всех известных ей языках.

Вдруг она услышала позади себя зловещий шепот Расалома:

— Брось рукоять за ворота, и ты спасешь его! Вынеси ее из замка — и он будет жить!

Магда заставляла себя не слушать монстра, но где-то в глубине души понимала, что он победил. Она не могла допустить продолжения этого кошмара — мерзкие твари пожирали отца заживо! И она была не в силах ему помочь. Она проиграла. Придется сдаться.

Но не сейчас. Ведь крысы кусали только папу, ее они тронуть не могли.

Девушка легла на отца, стараясь прикрыть его своим телом, прижав рукоять животом.

— Он умрет! — шептал ненавистный голос. — Он умрет, и ты будешь виновата в его смерти! Это ты его убиваешь! Все, что от тебя требуется…

Расалом вдруг резко оборвал фразу, и голос его взлетел до громогласного вопля, полного одновременно ярости, страха и удивления:

— ТЫ-Ы?!

Магда повернула голову и увидела Глэкена, еще слабого, бледного, покрытого запекшейся кровью. Он стоял, прислонившись к воротам, в нескольких футах от нее. Никого в мире она не хотела бы сейчас видеть больше, чем его.

— Я знала, что ты придешь!

Трудно было поверить, что Глэкен смог перебраться через мост и прийти сюда, так ужасно он выглядел. В таком состоянии он вряд ли мог противостоять Расалому.

И все же он пришел. В одной руке он держал клинок, другую протянул к Магде. Никаких слов не требовалось. Она и так знала, зачем он пришел. Приподнявшись, девушка вложила рукоять в ладонь Глэкена.

— Не-е-е-ет! — раздался душераздирающий вопль Расалома.

Глэкен слабо улыбнулся ей и одним плавным движением, быстрым и точным, поставил клинок вертикально и насадил рукоять на штырь. Она села на место со звонким щелчком, за которым последовала вспышка ярче, чем солнце в летний полдень, ослепительная, брызгами разлетевшаяся от Глэкена и его меча, отражаясь в тысячах изображений рукояти на стенах замка.

Этот свет согрел Магду, как жар печи, обдавая волной добра, чистоты и тепла. В этом добром сиянии исчезли все тени, даже туман рассеялся, как и не было. Крысы с визгом бросились врассыпную, трупы попадали на землю, как скошенная пшеница. Даже Расалом отшатнулся, закрыв лицо руками.

Вернулся истинный хозяин замка.

Свет начал медленно угасать, втягиваясь обратно в меч, и прошло еще некоторое время, прежде чем к Магде вернулась способность видеть. И первым, кого она увидела, был Глэкен. Одежда его была по-прежнему разорвана и в крови, но перед девушкой стоял совсем другой человек. Слабость, усталость и раны бесследно исчезли. Теперь это был совершенно здоровый человек, от которого веяло удивительной силой и непоколебимой уверенностью. А глаза его горели столь яростной и неумолимой решимостью, что Магда порадовалась про себя: хорошо, что он друг, а не враг. Это он, Глэкен, вел за собой Силы Света в войне против Хаоса много тысяч лет тому назад… человек, которого она любила.

Глэкен держал в руке собранный меч, и древние руны сверкали и переливались по всей длине клинка. Его небесно-голубые глаза сияли, когда он повернулся к Магде и отсалютовал ей своим мечом.

— Благодарю тебя, моя Дама сердца, — ласково произнес он. — Я знал, что ты храбрая, но не догадывался, что настолько.

Магда вспыхнула от радости.

«Моя Дама сердца…» Он назвал ее своей Дамой сердца!

Глэкен указал на профессора:

— Вынеси его за ворота. Я постою на страже, пока вы не окажетесь в безопасности на мосту.

Магда поднялась на дрожащих ногах и быстро огляделась. Вокруг валялась куча мертвых тел, но Расалом исчез.

— А где же…

— Я найду его, — заверил Глэкен. — Но сперва я должен убедиться, что вы в безопасности.

Магда наклонилась, схватила отца под мышки и потащила жалкое, почти невесомое тело через ворота на мост. Он еле дышал. Из тысяч мелких ранок сочилась кровь. Магда начала осторожно промокать ранки краем юбки.

— Прощай, Магда.

Это был голос Глэкена, в котором звучала нотка обреченности.

— Прощай? Почему «прощай»? Ты куда-то уходишь?

— Я иду положить конец той войне, которая должна была закончиться много тысяч лет назад. — Он запнулся. — Как жаль…

Магду охватило отчаяние.

— Но ты ведь вернешься ко мне, правда?

Глэкен повернулся и пошел прочь в глубину двора.

— Глэкен!

Но он уже исчез в чреве башни.

И тогда вслед ему полетел истошный крик:

— Глэ-э-ке-ен!!!

Глава 29

Внутри башни царила кромешная тьма. Но не простая тьма, а та самая непроглядная чернильная мгла, которую мог навеять только Расалом. Тьма почти полностью поглотила Глэкена, но он все же не был совсем беспомощен. Едва он вступил внутрь башни, руны на мече тут же начали светиться мягким голубым светом. Изображения рукояти на стенах мгновенно отреагировали и загорелись желто-белым огнем, медленно пульсирующим, будто он поддерживал ритм огромного сердца. Голос Магды преследовал Глэкена. Он стоял у подножия лестницы в глубине башни, стараясь забыть о той боли, которая звучала в крике девушки. Он знал, что, если будет внимать ее зову, это лишь ослабит его. Он должен забыть о ней, как и обо всем остальном за пределами замка. Только он и Расалом! И их вечный бой должен закончиться здесь и сегодня. Уж на сей раз он не оплошает.

Глэкен впитывал в себя энергию меча. Как приятно снова держать его в руке, как бы воссоединяясь с утраченной когда-то частью тела. Но даже сила меча не могла заглушить запрятанное в глубине души глубокое отчаяние.

Ему не суждено восторжествовать сегодня. Даже если он и убьет Расалома. Он выполнит свое предназначение, ради которого существует века, и больше не понадобится Силе, которой служит.

Если он сможет победить Расалома…

Он отбросил все мрачные мысли. С таким настроением не вступают в битву. Нужно настроиться на победу, это единственный способ выиграть. А он должен победить.

Глэкен огляделся. Он ощущал присутствие Расалома где-то наверху. Но почему? Ведь оттуда невозможно убежать.

Глэкен взбежал на второй этаж и замер, прислушиваясь к своим ощущениям. Он по-прежнему чувствовал, что Расалом где-то далеко наверху, и все же темнота вокруг таила какую-то угрозу. Изображения рукояти пульсировали в темноте, как крестообразные маяки в густом тумане. Справа рядом с собой он видел смутные очертания лестницы, ведущей на третий этаж. И никакого движения.

Он двинулся было дальше и резко остановился. Вокруг него началось какое-то шевеление. Из темных углов и с пола поднимались темные фигуры. Окинув быстрым взглядом пространство вокруг, Глэкен насчитал около дюжины ходячих мертвецов в немецкой форме.

Так… Значит, Расалом был вовсе не один, когда скрылся в башне…

Как только мертвецы начали приближаться, Глэкен повернулся спиной к ступенькам, ведущим наверх, и приготовился. Он не боялся их, поскольку хорошо знал предел возможностей Расалома и все его уловки. Эти двигающиеся куски мертвой плоти не могли причинить ему вреда.

Но он был несколько озадачен. Чего хотел добиться Расалом таким гнусным трюком?

Мертвецы приближались, и Глэкен машинально встал в боевую стойку: слегка расставил ноги, левая чуть впереди правой, и взял меч на изготовку, держа обеими руками. Ему не нужно было сражаться с ними. Он знал, что может легко пройти сквозь них, потому что они свалятся от одного лишь прикосновения. Но этого было недостаточно. Чутье воина подсказывало, что он должен избавиться от них окончательно. И Глэкен не стал противиться своему инстинкту. Ему страстно хотелось уничтожить все, что имело хоть какое-то отношение к Расалому. Мертвые немцы разожгут в нем огонь, необходимый для последней схватки с их хозяином.

Мертвецы тем временем подошли совсем близко, образовав полукруг. Они упорно наступали, протягивая к нему руки со скрюченными пальцами. Как только первый оказался в пределах досягаемости, Глэкен начал орудовать мечом, нанося направо и налево короткие рубящие удары, отсекая руки и головы кадавров. При каждом соприкосновении с мертвой плотью клинок вспыхивал белым пламенем и меч с мягким шипением с легкостью входил в тела, из нанесенных ран вырывался желтый дымок, мертвецы оседали и валились на землю.

Глэкен делал выпад за выпадом, морщась от кошмара, участником которого являлся. Но не бледные неподвижные лица, казавшиеся серыми в сумеречном освещении, и не вонь, исходившая от кадавров, поражали его. Тишина. Не было слышно офицерских команд, криков ярости и боли, кровожадных призывов. Лишь шарканье ног, его собственное дыхание да свист клинка.

Не битва, а рубка мяса. Финальный штрих в резне, учиненной немцами между собой несколькими часами раньше. Мертвецы продолжали наступать, неустрашенные и неустрашимые, задние подталкивали передних, и кольцо вокруг Глэкена неотвратимо сжималось.

Половина трупов уже валялась на земле у его ног. Глэкен отошел, чтобы освободить себе побольше пространства, но, наступив каблуком на одно из упавших тел, потерял равновесие и стал заваливаться назад. И в это мгновение почувствовал движение наверху и сзади. Удивленный, он поднял голову и увидел двоих мертвецов, готовых свалиться на него с верхних ступенек. Уклониться он не успел. Трупы обрушились на него всей своей тяжестью, и он рухнул на пол. Не дав ему подняться, остальные мертвецы повалились на него, пригвоздив к полу доброй полутонной мертвого груза.

Глэкен сохранял полное спокойствие, хотя едва мог дышать под их тяжестью. К тому же от них исходило немыслимое зловоние — смесь горелого мяса, крови и экскрементов. Отплевываясь и кашляя, он собрал все силы, мощным рывком выбрался из-под смердящей массы и стал на четвереньки. Но вдруг почувствовал, как прямо под ним завибрировали каменные блоки. Глэкен не знал, что за этим последует и чем это вызвано, но осознавал, что нужно быстро убираться отсюда. Он поднапрягся, стряхнул с себя оставшихся мертвецов и одним прыжком оказался на лестнице.

Сзади раздался страшный скрежет. Стоя в безопасности на ступеньках, Глэкен оглянулся и увидел, что та часть пола, на которой он только что лежал, придавленный кучей покойников, исчезла. Каменный блок обрушился вниз, увлекая за собой трупы. Глухой удар возвестил о том, что камни вперемешку с плотью приземлились на первом этаже.

Потрясенный, Глэкен прислонился к стене, переводя дыхание и пытаясь избавиться от источаемого мертвецами зловония. За этими попытками остановить его продвижение что-то крылось — Расалом никогда ничего не делал зря. Но что? Повернувшись, чтобы подняться на третий этаж, Глэкен краем глаза увидел какое-то движение на полу. Валявшаяся у края провала чья-то оторванная рука ползла к нему, перебирая пальцами. Недоуменно качая головой, Глэкен пошел вверх, пытаясь вспомнить известные ему трюки Расалома и сообразить, до чего еще могут додуматься эти вывихнутые мозги. Пройдя половину пути, он почувствовал, что на лицо ему сыплется пыль и, не глядя вверх, мгновенно вжался в стену. И вовремя. В тот же миг каменная глыба обрушилась и с грохотом раскололась на том самом месте, где он только что стоял.

Одного взгляда вверх хватило бы, чтобы понять, что рухнувшая глыба вывалилась из верхней части стены. Еще один фокус Расалома. Неужели он все еще лелеет надежду искалечить или обезоружить его? Неужели не понимает, что тем самым лишь оттягивает неизбежную встречу.

Но вот исход этой встречи… он-то как раз неизвестен. Темные Силы давали Расалому значительные преимущества, благодаря которым он и побеждал. Главным его преимуществом было то, что он имел власть над светом и тьмой, а также мог подчинять себе животных и неодушевленные предметы. К тому же он был застрахован от ран и неуязвим для любого оружия, кроме меча Глэкена.

Глэкену не так повезло. Он тоже не старел, не слабел и не болел, обладал колоссальной живучестью и сверхъестественной силой, но мог погибнуть от сильных травм. Как недавно в ущелье. Никогда еще на протяжении всей своей долгой жизни он не чувствовал так близко холодного дыхания смерти. Он сумел избежать гибели лишь с помощью Магды.

Но сейчас силы практически уравнялись. Рукоять и клинок соединились, и меч находится в руках Глэкена. Расалом по-прежнему владеет колдовством, но заперт в стенах замка. Он не может удрать и отложить встречу с Глэкеном до лучших времен. Все завершится сегодня. Сейчас.

Глэкен осторожно приближался к третьему этажу. Там было тихо — ничто не двигалось, не пряталось во тьме. Пересекая площадку к следующему лестничному пролету, он почувствовал, что башня задрожала. Площадка закачалась, треснула и обвалилась чуть ли не у него под ногами. Он с трудом удержался на узеньком краю возле самой стены. Глянув под ноги, он увидел, как каменная плита летит вниз в облаке пыли.

«Можно сказать, удачно, — подумал он, переводя дух, — но не совсем».

Глэкен внимательно изучил результат действий Расалома. Обвалилась только площадка. Комнаты третьего этажа оставались на своем месте за стеной, к которой он прижимался. Он осторожно двинулся по кромке к следующему лестничному пролету, и, когда проходил мимо двери, ведущей в смежные комнаты, она внезапно распахнулась, и он оказался нос к носу еще с парочкой мертвецов. Они дружно навалились на него, обмякнув от первого же прикосновения, но сила удара оказалась достаточной, чтобы отбросить его назад. Лишь ухватившись свободной рукой за дверной косяк, он сумел избежать падения и повис, раскачиваясь над пропастью.

Трупы, не способные цепляться за что бы то ни было, инертной массой полетели вниз на каменные обломки.

Подтянувшись в дверной проем, Глэкен сел, намереваясь чуть передохнуть. «А вот это почти совсем удачно», — отметил он про себя.

Теперь, по крайней мере, он представлял, что на уме у его заклятого врага. Видимо, Расалом хотел скинуть его вниз и обрушить на него частично или целиком внутреннюю структуру башни. И если бы даже тонны обрушившихся камней не убили его, он все равно оказался бы в ловушке.

«А могло и сработать», — мрачно думал Глэкен, шаря глазами по углам в поисках кадавров. Удайся Расалому задуманное, он использовал бы оставшихся мертвецов, чтобы разгрести камни и отрыть меч. После чего ему оставалось лишь подождать, пока кто-нибудь из деревенских либо случайный прохожий — любой, кто окажется в пределах досягаемости, — появится поблизости и вынесет рукоять — с мечом или без него — за пределы замка. Может, и так, но Глэкен чувствовал, что у Расалома на уме что-то другое.

С глубоким отчаянием Магда смотрела, как Глэкен исчезает в глубине башни. Ей страстно хотелось кинуться за ним следом и вытащить его обратно, но отец нуждался в помощи. Сейчас — больше чем когда бы то ни было. Она заставила себя забыть о Глэкене и занялась его ранами.

А изранен он был ужасно. Несмотря на все попытки остановить кровь, под ним вскоре образовалась целая лужа, и струйки крови, просачиваясь сквозь настил моста, падали в бегущий внизу поток.

Внезапно отец заморгал и открыл глаза. Лицо его походило на гипсовую маску.

— Магда, — едва слышно прошептал он.

— Не надо разговаривать, папа. Береги силы.

— Уже нечего беречь… Мне очень жаль…

— Шшш!

Магда закусила губу. «Он не может умереть! — в ужасе думала девушка. — Я не дам ему умереть!»

— Я должен сказать тебе сейчас. Другой возможности уже не будет…

— Это не…

— …Я только хотел, чтобы все опять было хорошо… больше ничего… я не желал тебе зла… и хочу, чтобы ты знала…

Его голос потонул в грохоте, раздавшемся откуда-то из недр замка. Мост завибрировал. Магда увидела облака пыли, вырвавшиеся из окон второго и третьего этажа башни. Глэкен?..

— Я свалял дурака. — Голос отца слабел. — Предал нашу веру и все, что для меня свято — даже собственную дочь, — из-за его лжи. По моей вине погиб человек, которого ты полюбила…

— Все в порядке, папа, — заверила она отца. — Человек, которого я люблю, жив! Он сейчас в замке! И он положит конец этому ужасу раз и навсегда!

Старый профессор попытался улыбнуться.

— По твоим глазам вижу, как ты к нему относишься… Если у вас будет сын…

Снова грохот, еще сильнее предыдущего. На сей раз Магда увидела тучи пыли на всех этажах башни. Чья-то одинокая фигура возвышалась на самом краю крыши. Когда же Магда повернулась к отцу, глаза его уже остекленели и сердце не билось.

— Папа? — Она встряхнула отца. Отказываясь верить в очевидное, девушка с силой стала колотить его по груди и плечам. — Папа, проснись! Проснись!

Она вспомнила, как ненавидела его нынче ночью, как желала ему смерти. А теперь… теперь ей хотелось взять все свои жестокие слова назад, сказать, что она простила его, любит и уважает и что все осталось по-прежнему. Папа не мог покинуть ее, не выслушав!

Глэкен! Глэкен знает, что нужно делать! Девушка подняла глаза и увидела на краю башни вторую фигуру — они стояли друг против друга.

Глэкен промчался два оставшихся до последнего этажа пролета, уклоняясь от падающих камней и перепрыгивая провалы в полу. Оттуда по почти вертикальной лестнице вылез из тьмы на крышу.

В противоположном ее конце на парапете стоял Расалом. В предрассветном затишье плащ неподвижно свисал с его широких плеч. За спиной Расалома открывалась панорама плавающего в дымке перевала Дину, а дальше, с восточной стороны, возвышались горные хребты, уже освещенные солнцем, еще невидимым, но которое должно было вот-вот показаться над горизонтом.

Двинувшись вперед, Глэкен удивился, почему Расалом так спокойно стоит в невыгодной для него позиции. И лишь когда под ногами у него начала проваливаться крыша, он понял! Чисто рефлекторно Глэкен отпрыгнул вправо и сумел ухватиться свободной рукой за парапет. К тому времени, как ему удалось встать на него, подтянувшись, крыша и внутренняя часть башни — перекрытия, лестницы и три этажа целиком — третий, четвертый и пятый — рухнули вниз, сметая на пути остатки второго. От страшного удара башня содрогнулась. Тонны камней образовали огромную кучу внизу, а Глэкен и Расалом остались стоять на краю гигантского полого цилиндра из камня. Это было все, что мог сделать Расалом с башней. Вделанные во внешние стены изображения рукояти лишали его могущества.

Глэкен двинулся к Расалому против часовой стрелки, ожидая, что тот начнет отступать.

Но Расалом не двинулся с места. Вместо этого он заговорил на древнем языке:

— Ну что, варвар, опять мы с тобой сошлись, а?

Глэкен промолчал. Он подстегивал себя, разжигая ярость мыслями о том, что пришлось бы вытерпеть Магде в руках Расалома. Для последнего, решающего удара ему просто необходима неистовая ярость. Он не позволит себе размышлять, слушать, спорить или колебаться. Он должен нанести удар. Однажды он уже дал слабинку, когда пятьсот лет назад пленил Расалома, вместо того чтобы уничтожить. Но теперь он подобной оплошности не допустит. Этому конфликту пришел конец.

— Да ладно тебе, Глэкен, — неожиданно мягким, примирительным тоном произнес Расалом. — Не пора ли закончить эту нашу вечную войну?

— Да! — ответил Глэкен сквозь стиснутые зубы.

Он глянул вниз, на мост, и увидел крошечную фигурку Магды, склонившейся над отцом. Ярость берсерка охватила его, заставляя почти пробежать оставшиеся несколько шагов. Двуручный меч сверкал, готовый снести голову одним ударом.

— Перемирие! — вскрикнул Расалом и, отступая, изменил наконец гордую позу на позу поверженного.

— Никакого перемирия!

— Половина мира! Я предлагаю тебе полмира, Глэкен! Мы можем разделить его прямо сейчас, и ты соберешь на своей половине всех тех, кто тебе нужен! А другая половина будет моей!

Глэкен остановился, затем снова поднял клинок.

— Нет! Никаких полумер на сей раз!

Тогда Расалом ударил по самому больному месту врага.

— Убив меня, ты подпишешь свой собственный приговор!

— Где это сказано? — Решимость не помогла Глэкену сразу преодолеть вновь закравшееся в душу сомнение.

— Да это и так очевидно! Ты существуешь только как противовес мне. Убери меня — и твоя жизнь потеряет всякий смысл! Убив меня, ты убьешь и себя!

Так оно и есть. Глэкен боялся этого момента с той самой минуты, когда понял той ночью в Тавире, что Расалом вырвался из темницы. И все же где-то в глубине души теплилась надежда, что уничтожение Расалома не повлечет за собой смерть его самого. Не станет для него актом самоубийства.

Но надежда очень слабая. Он это хорошо понимал. Одно из двух: либо он нанесет удар и покончит с этим, либо согласится на перемирие.

А почему бы и нет? Почему не пойти на перемирие? Временный мир лучше, чем смерть. По крайней мере, он останется жив… и с ним будет Магда.

Расалом как будто читал его мысли.

— Тебе, кажется, нравится эта девушка, — произнес он, кинув взгляд на мост. — Ты сможешь оставить ее себе. И тебе не придется ее терять. Она такое милое храброе насекомое, верно?

— Значит, вот что мы все для тебя? Насекомые?

— Мы? Ты что, настолько романтик, что считаешь себя одним из них? Но мы непостижимы для этих насекомых, возвышаемся над ними — почти что как боги! Мы могли бы объединиться с тобой и действовать сообща, вместо того чтобы враждовать!

— Я никогда не отделял себя от них! Пытался жить как обычный человек.

— Но ты не обычный человек и никогда не сможешь жить как они! Они умирают, а ты продолжаешь жить! Ты не можешь быть одним из них! И не пытайся! Будь тем, кто ты есть, — высшим существом! Присоединяйся ко мне, и мы будем править ими! А убьешь меня — и мы оба умрем!

Глэкен заколебался. У него нет ни минуты на размышления. С Расаломом надо покончить. Раз и навсегда. Но так не хотелось умирать. Особенно сейчас, когда он только что обрел Магду. Сама мысль о разлуке с ней была невыносима. Хотелось быть с ней подольше.

Магда… Глэкен не решился посмотреть вниз, но чувствовал, что в этот момент она смотрит на него. Огромная тяжесть сдавила грудь. Только что она рисковала буквально всем, чтобы удержать Расалома в замке, ради него, Глэкена. Может ли он не оправдать ее доверия и быть потом достойным ее? Он вспомнил ее сияющие глаза, когда она протянула ему рукоять: «Я знала, что ты придешь».

Ведя борьбу с самим собой, Глэкен опустил меч. Заметив это, Расалом улыбнулся. Эта улыбка и положила конец сомнениям.

«За Магду!» — пронеслось у Глэкена в голове, и он поднял меч. В это мгновение из-за гор вышло солнце и лучи ударили ему прямо в глаза. Сквозь яркое сияние он увидел, что Расалом кинулся на него.

Тут Глэкен понял, почему Расалом вдруг разговорился! Почему всячески оттягивал неизбежную встречу и позволил Глэкену подойти так близко! Он ждал, когда солнце взойдет над горами и на миг ослепит противника! И теперь предпринял последнюю, отчаянную попытку сбросить Глэкена в ров вместе с мечом.

Расалом проскользнул под мечом и приближался, расставив руки. Глэкену не хватало места для маневра. Он не мог ни отойти в сторону, ни отступить. Все, что он мог, это, собрав все силы, занести меч как можно выше, почти вертикально, над головой. Глэкен понимал, что в любой момент может потерять равновесие, но отчаяние его было не меньшим, чем у Расалома. Вечная битва должна кончиться здесь и сейчас.

И вот они столкнулись — Расалом обхватил его руками с невероятной силой, и Глэкен почувствовал, что неумолимо отклоняется назад. Он сосредоточился на мече, нацелив острие в незащищенную спину Расалома, и вонзил клинок. Испустив вопль ярости и боли, Расалом попытался выпрямиться, но Глэкен надавил сильней.

Вдвоем они перевалились через край и полетели вниз.

Глэкена охватило удивительное спокойствие. Ему казалось, что они медленно плывут по воздуху к ущелью внизу, навеки сцепившиеся в последней схватке. Он победил.

И проиграл.

Крики Расалома стихли. Его неистовые черные глаза смотрели прямо на Глэкена. Он все еще отказывался верить, что умирает. А потом начал съеживаться: во время падения рунный меч пожирал его тело и сущность. Кожа Расалома стала сохнуть, морщиться, лопаться и сползать, клочьями разлетаясь по воздуху. Прямо на глазах у Глэкена вечный враг превращался в пыль.

Возле самой границы тумана Глэкен оглянулся на мост и успел заметить выражение ужаса на лице Магды. Он хотел поднять руку в прощальном жесте, но не успел: его мгновенно поглотил туман.

Сейчас он разобьется о невидимые внизу камни.

Магда не сводила глаз с двух фигур на самом верху башни. Они стояли рядом, почти соприкасаясь. Она видела, как вспыхнула на солнце рыжая шевелюра Глэкена, блеснул металл и фигуры сцепились. Они вертелись на самом краю парапета. А затем вместе рухнули вниз.

Ее пронзительный крик слился с замирающим воплем одной из фигур, затем фигуры переплелись и растворились в тумане.

На какой-то бесконечный страшный миг время остановилось. Магда не могла ни пошевелиться, ни вздохнуть. Глэкен и Расалом свалились вниз, и их поглотил туман, расстилающийся во рву. Глэкен упал в пропасть. А она смотрела, как он нырнул в собственную смерть, и ничего не могла сделать.

Оглушенная увиденным, девушка подошла к краю моста и глянула вниз, туда, где исчез человек, ставший для нее всем на свете. И тело, и мозг как бы онемели. Тьма начала застилать глаза, грозя поглотить ее целиком. Вздрогнув, Магда стряхнула холодное оцепенение, усилием воли подавив желание скользнуть вниз, чтобы присоединиться к Глэкену. Девушка вернулась и помчалась по мосту.

«Этого не может быть! — думала она, пока ноги сами несли ее по настилу. — Только не оба! Сначала папа, теперь Глэкен! Не может быть, чтобы сразу оба!»

Сбежав с моста, она понеслась к пропасти. Уцелел же Глэкен, когда упал в первый раз. Так, может, он и сейчас жив? Пожалуйста, пусть это будет так! Но в этот раз высота падения была куда больше! Девушка скакала вниз по камням, не обращая внимания на ушибы и царапины. Солнце, взошедшее еще недостаточно высоко, чтобы осветить ущелье, согрело воздух на перевале, и туман потихоньку рассеивался. Девушка неслась по дну ущелья, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, неслась настолько быстро, насколько позволяла неровная каменистая почва. Пробегая под мостом, она содрогнулась при мысли, что там, наверху, лежит папа. Совсем один. Мертвый. Не замедляя шага, она прошлепала по ледяной воде к основанию башни.

Задыхаясь, Магда медленно пошла по периметру, шаря глазами среди камней, надеясь обнаружить хоть какие-то признаки жизни. Но не увидела ничего… и никого.

— Глэкен? — Голос звучал слабо и надломленно. Она позвала еще: — Глэкен!

Тишина.

Он должен быть где-то здесь!

Вдруг впереди что-то блеснуло. Магда кинулась посмотреть, что это такое. Меч… Точнее, то, что от него осталось. Клинок разлетелся на тысячи осколков, и среди них лежала рукоять. Но уже лишенная блеска золота и серебра. Чувство невосполнимой утраты охватило девушку, когда она подняла рукоять и провела рукой по тусклой серой поверхности. Что-то вроде алхимии, только наоборот — серебро и золото превратились в свинец. Магда отгоняла тяжелые предчувствия, но подспудно понимала, что рукоять уже выполнила свое предназначение, ради которого и была создана.

Расалом мертв, значит, меч больше не нужен. Не нужен и человек, который им владел.

На сей раз чуда не произойдет.

И тогда Магда закричала. Ее крик разнесся по всему ущелью, девушка кричала и кричала, пока не отказал голос. Исполненный безысходной тоски и горечи невосполнимой утраты, он эхом отражался от стен замка, устремляясь к перевалу.

А когда последние отзвуки замерли вдали, Магда низко опустила голову и вся сникла. Хотелось плакать, но слез не было; хотелось сразиться и уничтожить того — или то, что было повинно в случившемся, но вокруг все было мертво, хотелось кричать и проклинать слепую несправедливость, но не осталось сил. Единственное, на что она была еще способна, — издавать судорожные сухие всхлипывания, идущие из самых глубин ее существа.

Она не знала, сколько простояла так, размышляя, стоит ли жить дальше. У нее не осталось ничего. И никого. Все, что было ей дорого, отняли. Зачем же влачить это жалкое существование?

Нет, она не должна так думать. Глэкен прожил так долго, но всегда находил причины жить дальше. Он восхищался ее храбростью. Но разве это храбрость — уйти от всего?

Нет, Глэкен хотел бы, чтобы она продолжала жить. Все, что он делал, было ради жизни. Ради жизни было само его существование. Даже смерть его — ради жизни!

Прижимая к груди рукоять, она перестала всхлипывать, повернулась и пошла прочь. Куда — она не знала, но теперь была уверена, что жизнь ее снова обретет смысл.

А еще она сохранит рукоять. Это все, что у нее осталось.

Эпилог

«Я ЖИВ».

Он сидел в темноте и ощупывал себя, желая убедиться, что все еще существует. Расалом исчез, превратился в горстку пыли, рассеявшуюся в воздухе. Наконец-то, бесконечность спустя, Расалома больше нет.

«А я жив. Почему?»

Он пролетел сквозь туман и ударился с такой силой, что должен был переломать себе все кости. Клинок рассыпался, рукоять стала другой.

А он жив.

В момент удара он почувствовал, как что-то вылетело из него, и лежал, ожидая прихода смерти.

Но не дождался.

Правая нога нестерпимо болела. Но он мог видеть, дышать, двигаться. И слышать. Когда он услышал, что по ущелью приближается Магда, то дотащился до потайного хода, открыл его и заполз внутрь. Здесь он затаился и ждал, заткнув уши, пока она звала его, чтобы не слышать боль и отчаяние в ее крике, и страстно желая откликнуться. Нет, он не может этого сделать, пока не убедится окончательно в том, что с ним произошло.

Глэкен услышал, как она уходит, шлепая ногами по воде, и, отодвинув камень, попытался встать. Правая нога не держала. Сломана, что ли? Он не знал, что такое перелом. Но, не в силах идти, пополз к воде. Он должен убедиться, прежде чем что-либо предпринять.

Дотащившись до воды, он заколебался. В ней отражалось голубое небо. А что он увидит, если склонится над самой водой?

— Пожалуйста, — воззвал он к Силе, которой служил и которая скорее всего, его не слышала. — Пожалуйста, пусть это будет конец. Дай прожить оставшиеся годы обычным человеком. Состариться вместе с этой женщиной, а не смотреть, как она увядает, а я остаюсь молодым. Пусть это будет конец. Я выполнил свой долг. Отпусти меня!

Стиснув зубы, он наклонился к воде. Измученный рыжеволосый голубоглазый мужчина со смуглой, оливкового цвета кожей смотрел на него оттуда. Отражение! Ему вернули его отражение!

Глэкену стало легко-легко, и душа его наполнилась радостью. ВСЕ КОНЧЕНО! НАКОНЕЦ-ТО ВСЕ КОНЧЕНО!

Он поднял голову и посмотрел на медленно удалявшуюся женщину, которую любил так, как не любил ни одну женщину за всю свою долгую жизнь.

— Магда! — Он хотел встать, но проклятая нога не повиновалась. Придется теперь ее лечить, как лечат простые смертные. — Магда!

Она обернулась и, казалось, стояла целую вечность не двигаясь. Глэкен поднял над головой обе руки. Он готов был зарыдать, если бы вспомнил, как это делается. Теперь, помимо всего прочего, ему придется заново учиться плакать.

— Магда!

Что-то выпало у нее из рук, что-то очень похожее на рукоять меча. И она понеслась к нему, понеслась так быстро, как только позволяли ее длинные ноги. На лице девушки отразились радость и сомнение, она была счастлива, но никак не могла поверить, что перед ней Глэкен, пока не прикоснулась к нему.

Но это был Глэкен, он ждал ее с раскрытыми объятиями.

А далеко в вышине синекрылая птичка, неся в клюве солому, тихонько села на окно замка в поисках подходящего места для гнезда.

Примечания

1

Быстрее, быстрее! (нем.)

2

Вечно (лат.). (Примеч. пер.)

3

Домнишоара — барышня (рум.).

4

Ян и инь — светлое и темное начало в китайской философии.

Content

Фрэнсис Пол Вилсон
«Замок»

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Эпилог

Примечания