Клюев Николай Алексеевич

Стихотворения

Стихотворения

"Весна отсияла… Как сладостно больно…"

Весна отсияла… Как сладостно больно,

Душой отрезвяся, любовь схоронить.

Ковыльное поле дремуче-раздольно,

И рдяна заката огнистая нить.

И серые избы с часовней убогой,

Понурые ели, бурьяны и льны

Суровым безвестьем, печалию строгой —

"Навеки", "Прощаю" — как сердце, полны

О матерь-отчизна, какими тропами

Бездольному сыну укажешь пойти:

Разбойную ль удаль померить с врагами

Иль робкой былинкой кивать при пути?

Былинка поблекнет, и удаль обманет,

Умчится, как буря, надежды губя, —

Пусть ветром нагорным душа моя станет

Пророческой сказкой баюкать тебя.

Баюкать безмолвье и бури лелеять,

В степи непогожей шуметь ковылем,

На спящие села прохладою веять

И в окна стучаться дозорным крылом.

<1911>

* Широко необъяное поле, *

Широко необъятное поле,

А за ним чуть синеющий лес!

Я опять на просторе, на воле

И любуюсь красою небес.

В этом царстве зеленом природы

Не увидишь рыданий и слез:

Только в редкие дни непогоды

Ветер стонет меж сучьев берез.

Не найдешь здесь душою пресыщенной

Пьяных оргий продажной любви,

Не увидишь толпы развращенной

С затаенным проклятих в груди.

Здесь иной мир — покоя, отрады

Нет суетных волнений души;

Жизнь тиха здесь, как пламя лампады,

Не колебленой ветром в тиши.

1904

Я был в духе в день воскресный…

Я был в духе в день воскресный…

Aпок<алипсис>, I,10

Я был в духе в день воскресный,

Осененной высотой,

Просветленно-бестелесный

И младенчески простой.

Видел ратей колесницы,

Судный жертвенник и крест,

Указующей десницы

Путеводно-млечный перст.

Источая кровь и пламень,

Шестикрыл и многолик,

С начертаньем белый камень

Мне вручил Архистратиг

И сказал: «Венчайся белым

Твердокаменным венцом,

Будь убог и темен телом,

Светел духом и лицом.

И другому талисману

Не вверяйся никогда, —

Я пасти не перестану

С высоты свои стада.

На крылах кроваво-дымных

Облечу подлунный храм

И из пепла тел невинных

Жизнь лазурную создам».

Верен ангела глаголу,

Вдохновившему меня,

Я сошел к земному долу,

Полон звуков и огня.

<1908>

* Ты не плачь, не крушись, *

Ты не плачь, не крушись,

Сердца робость избудь

И отбыть не страшись

В предуказанный путь.

Чем ущербней зима

К мигу солнечных встреч,

Тем угрюмей тюрьма

Будет сказку стеречь.

И в весенний прилет

По тебе лишь одной

У острожных ворот

Загрустит часовой.

<1911>

* Мне сказали, что ты умерла *

Мне сказали, что ты умерла

Заодно с золотым листопадом

И теперь, лучезарно светла,

Правишь горним, неведомым градом.

Я нездешним забыться готов,

Ты всегда баснословной казалась

И багрянцем осенних листов

Не однажды со мной любовалась.

Говорят, что не стало тебя,

Но любви иссякаемы ль струи:

Разве зори — не ласка твоя,

И лучи — не твои поцелуи?

1911?

ПЕСНЯ ПРО СУДЬБУ

Из-за леса лесу темного,

Из-за садика зеленого

Не ясен сокол вылетывал, —

Добрый молодец выезживал.

По одёже он — купецкий сын,

По обличью — парень-пахотник.

Он подъехал во чистом поле

Ко ракитовому кустику,

С корня сламывал три прутика,

Повыстругивал три жеребья.

Он слезал с коня пеганого,

Становился на прогалине,

Черной земи низко кланяясь:

«Ты ответствуй, мать-сыра земля,

С волчняком-травой, с дубровою,

Мне какой, заочно суженый,

Изо трех повыбрать жеребий?

Первый жеребий — быть лапотником,

Тихомудрым черным пахарем,

Средний — духом ожелезиться,

Стать фабричным горемыкою,

Третий — рай высокий, мысленный

Добру молодцу дарующий,

Там река течет животная,

Веют воздухи безбольные,

Младость резвая не старится,

Не седеют кудри-вихори».

<1912>

*Я — мраморный ангел на старом погосте *

Я — мраморный ангел на старом погосте,

Где схимницы-ели да никлый плакун,

Крылом осеняю трухлявые кости,

Подножья обветренный ржавый чугун,

В руке моей лира, и бренные гости

Уснули под отзвуки каменных струн.

И многие годы, судьбы непреклонней,

Блюду я забвение, сны и гроба.

Поэзии символ — мой гимн легкозвонней,

Чем осенью трав золотая мольба…

Но бдите и бойтесь! За глубью ладоней,

Как буря в ущелье, таится труба!

<1912>

СТАРУХА

Сын обижает, невестка не слухает,

Хлебным куском да бездельем корит;

Чую — на кладбище колокол ухает,

Ладаном тянет от вешних ракит.

Вышла я в поле, седая, горбатая, —

Нива без прясла, кругом сирота…

Свесила верба сережки мохнатые,

Меда душистей, белее холста.

Верба-невеста, молодка пригожая,

Зеленью-платом не засти зари;

Аль с алоцветной красотою не схожа я —

Косы желтее, чем бус янтари.

Ал сарафан с расписной оторочкою,

Белый рукав и плясун-башмачок…

Хворым младенчиком, всхлипнув над кочкою,

Звон оголосил пролесок и лог.

Схожа я с мшистой, заплаканной ивою,

Мне ли крутиться в янтарь-бахрому?..

Зой-невидимка узывней, дремливее,

Белые вербы в кадильном дыму.

<1912>

* Невесела нынче весна, *

Невесела нынче весна,

В полях безголосье и дрёма,

Дымится, от ливней черна

На крыше избенок солома.

Окутала сизая муть

Реку и на отмели лодку.

Как узника, тянет взглянуть

На пасмурных облак решетку.

Душа по лазури грустит,

По ладану ландышей, кашек.

В лиловых потемках ракит

Не чуется щебета пташек.

Ужель обманула зима

И сны, что про солнце шептали?

Плывут облаков терема

В рябые, потусклые дали.

<1912>

* Пушистые, теплые тучи,*

Пушистые, теплые тучи,

Над плёсом соловая марь.

За гатью, где сумрак дремучий,

Трезвонит Лесной Пономарь.

Плывут вечевые отгулы…

И чудится: витязей рать,

Развеся по ельнику тулы,

Во мхи залегла становать.

Осенняя явь Обонежья,

Как сказка, баюкает дух.

Чу, гул… Не душа ли медвежья

На темень расплакалась вслух?

Иль чует древесная сила,

Провидя судьбу наперед,

Что скоро железная жила

Ей хвойную ризу прошьет?

Зовут эту жилу Чугункой, —

С ней лихо и гибель во мгле…

Подъёлыш с ольховой лазункой

Таятся в родимом дупле.

Тайга — боговидящий инок,

Как в схиму, закуталась в марь.

Природы великий поминок

Вещает Лесной Пономарь.

<1914>

* Ноченька темная, жизнь *

Ноченька темная, жизнь подневольная…

В поле безлюдье, бесследье и жуть.

Мается душенька… Тропка окольная,

Выведи парня на хоженый путь!

Прыснул в глаза огонечек малешенек,

Темень дохнула далеким дымком.

Стар ли огневщик, младым ли младешенек,

С жаркою бровью, с лебяжьим плечом, —

Что до того? Отогреть бы ретивое,

Ворога тезкою, братом назвать…

Лютое поле, осочье шумливое

Полнятся вестью, что умерла мать,

Что не ворохнутся старые ноженьки,

Старые песни, как травы, мертвы…

Ночь — домовище, не видно дороженьки,

Негде склонить сироте головы.

<1914>

* Уж опозднилось… Скоро ужин *

Уж опозднилось… Скоро ужин…

В печужке варится кисель…

А за оконцем, в дымке стужи,

Седые космы треплет ель.

Мне отдых кажется находкой

И лаской песенка сверчка…

Душа избы старухой-теткой,

Дремля, сидит у камелька.

Прядется жизнь, и сказка длится,

Тысячелетья родит миг…

Буран, как пес, рычит и злится,

Что в поле тройки не настиг.

Потемки взором человечьим

Пытают совесть: друг иль тать?..

Отрадно сказкой, вьюжным вечем,

Как явью, грезить и дышать.

1914

ПАМЯТИ ГЕРОЯ

Умер, бедняга, в больнице военной…

К. Р.

Умер, бедняга, в больнице военной,

В смерти прекрасен и свят,

То не ему ли покров многоценный

Выткал осенний закат?

Таял он, словно свеча, понемногу,

Вянул, как в стужу цветы —

Не потому ли с берез на дорогу

Желтые сдуло листы,

И не с кручины ль, одевшись в багрянец,

Плачет ивняк над рекой?..

С виду пригожий он был новобранец,

Статный и рослый такой.

Мир тебе юный! Осенние дали

Скорбны, как родина-мать —

Всю глубину материнской печали

Трудно пером описать.

Злая шранпель с душегубкою-пулей

Сгинут, вражду разлюбя, —

Рыбарь за сетью, мужик за косулей,

Вспомнят, родимый, тебя!

<1914>

* Лежанка ждет кота, пузан-горшок — хозяйку *

Лежанка ждет кота, пузан-горшок — хозяйку —

Объявятся они, как в солнечную старь,

Мурлыке будет блин, а печку-многознайку

Насытят щаный пар и гречневая гарь.

В окне забрезжит луч — волхвующая сказка,

И вербой расцветет ласкающий уют;

Запечных бесенят хихиканье и пляска,

Как в заморозки ключ, испуганно замрут.

Увы, напрасен сон. Кудахчет тщетно рябка,

Что крошек нет в зобу, что сумрак так уныл —

Хозяйка в небесах, с мурлыки сшита шапка,

Чтоб дедовских седин буран не леденил.

Лишь в предрассветный час лесной снотворной влагой

На избяную тварь нисходит угомон,

Как будто нет Судьбы, и про блины с котягой,

Блюдя печной дозор, шушукает заслон.

<1914>

* Ворон грает к теплу, а сорока — к гостям, *

Ворон грает к теплу, а сорока — к гостям,

Ель на полдень шумит — к звероловным вестям.

Если полоз скрипит, конь ушами прядет —

Будет в торге урон и в кисе недочет.

Если прыскает кот и зачешется нос —

У зазнобы рукав полиняет от слез.

А над рябью озер прокричит дребезда —

Полонит рыбака душегубка-вода.

Дятел угол долбит — загорится изба,

Доведет до разбоя детину гульба.

Если девичий лапоть ветшает с пяты, —

Не доесть и блина, как наедут сваты.

При запалке ружья в уши кинется шум —

Не выглаживай лыж, будешь лешему кум.

Семь примет к мертвецу, но про них не теперь, —

У лесного жилья зааминена дверь,

Под порогом зарыт «Богородицын Сон», —

От беды-худобы нас помилует он.

<1914>

* Вы, деньки мои — голуби белые, *

Вы, деньки мои — голуби белые,

А часы — запоздалые зяблики,

Вы почто отлетать собираетесь,

Оставляете сад мой пустынею?

Аль осыпалось красное вишенье,

Виноградье мое приувянуло,

Али дубы матёрые, вечные,

Буреломом, как зверем, обглоданы,

Аль иссякла криница сердечная,

Али веры ограда разрушилась,

Али сам я — садовник испытанный,

Не возмог прикормить вас молитвою?

Проворкуйте, всевышние голуби,

И прожубруйте, дольние зяблики,

Что без вас с моим вишеньем станется:

Воронью оно в пищу достанется.

По отлете ж последнего голубя

Постучится в калитку дырявую

Дровосек с топорами да пилами,

В зипунище, в лаптищах с оборами.

Час за часом, как поздние зяблики,

Отлетает в пространство глубинное…

Чу! Как няни сверчковая песенка,

Прозвенело крыло голубиное.

Между 1914 и 1916

* Судьба-старуха нижет дни, *

Судьба-старуха нижет дни,

Как зерна бус — на нить:

Мелькнет игла — и вот они,

Кому глаза смежить.

Блеснет игла — опять черед

Любить, цветы срывать…

Не долог день, и краток год

Нетленное создать.

Всё прах и дым. Но есть в веках

Богорожденный час,

Он в сердобольных деревнях

Зовется Светлый Спас.

Не потому ль родимых сел

Смиренномудрен вид,

Что жизнедательный глагол

Им явственно звучит,

Что небо теплит им огни,

И Дева-благодать,

Как тихий лен, спрядает дни,

Чтоб вечное соткать?

<1915>

* Месяц — рог олений, *

Месяц — рог олений,

Тучка — лисий хвост.

Полон привидений

Таежный погост.

В заревом окладе

Спит Архангел Дня.

В Божьем вертограде

Не забудь меня.

Там святой Никита,

Лазарь — нищим брат.

Кирик и Улита

Страсти утолят.

В белом балахонце

Скотий врач — Медост…

Месяц, как оконце,

Брезжит на погост.

Темь соткала куколь

Елям и бугру.

Молвит дед: «Не внука ль

Выходил в бору?»

Я в ответ: «Теперя

На пушнину пост,

И меня, как зверя,

Исцелил Медост».

<1915>

Поэт

Наружный я и зол и грешен,

Неосязаемый — пречист,

Мной мрак полуночи кромешен,

И от меня закат лучист.

Я смехом солнечным младенца

Пустыню жизни оживлю

И жажду душ из чаши сердца

Вином певучим утолю.

Так на рассвете вдохновенья

В слепом безумье грезил я,

И вот предтечею забвенья

Шипит могильная змея.

Рыдает колокол усопший

Над прахом выветренных плит,

И на кресте венок поблекший

Улыбкой солнце золотит.

1909

* Я был прекрасен и крылат *

Я был прекрасен и крылат

В богоотеческом жилище,

И райских кринов аромат

Мне был усладою и пищей.

Блаженной родины лишен

И человеком ставший ныне,

Люблю я сосен перезвон

Молитвословящий пустыне.

Лишь одного недостает

Душе в подветренной юдоли, —

Чтоб нив просторы, лоно вод

Не оглашались стоном боли,

Чтоб не стремил на брата брат

Враждою вспыхнувшие взгляды,

И ширь полей, как вертоград,

Цвела для мира и отрады.

И чтоб похитить человек

Венец Создателя не тщился,

За то, отверженный навек,

Я песнокрылия лишился.

1911

СКАЗ ГРЯДУЩИЙ

Кабы молодцу узорчатый кафтан,

На сапожки с красной опушью сафьян,

На порты бы мухояровый камлот —

Дивовался бы на доброго народ.

Старики бы помянули старину,

Бабки — девичью, зеленую весну,

Мужики бы мне-ка воздали поклон:

"Дескать, в руку был крестьянский дивный сон,

Будто белая престольная Москва

Не опальная кручинная вдова…"

В тихом Угличе поют колокола,

Слышны клекоты победного орла:

Быть Руси в златоузорчатой парче,

Как пред образом заутренней свече!

Чтобы девичья умильная краса

Не топталась, как на травушке роса,

Чтоб румяны были зори-куличи,

Сытны варева в муравчатой печи,

Чтоб родная черносошная изба

Возглашала бы, как бранная труба:

"Солетайтесь, белы кречеты, на пир,

На честное рукобитие да мир!"

Буй-Тур Всеволод и Темный Василько,

С самогудами Чурило и Садко,

Александр Златокольчужный, Невский страж,

И Микулушка — кормилец верный наш,

Радонежские Ослябя, Пересвет, —

Стяги светлые столетий и побед!

Не забыты вы народной глубиной,

Ваши облики схоронены избой,

Смольным бором, голубым березняком,

Призакрыты алым девичьим платком!..

Тише, Волга, Днепр Перунов, не гуди, —

Наших батырей до срока не буди!

1917

ПЕСНЬ СОЛНЦЕНОСЦА

Три огненных дуба на пупе земном,

От них мы три желудя-солнца возьмем:

Лазоревым — облачный хворост спалим,

Павлиньим — грядущего даль озарим,

А красное солнце — мильонами рук

Подымем над миром печали и мук.

Пылающий кит взбороздит океан,

Звонарь преисподний ударит в Монблан,

То колокол наш — непомерный язык,

Из рек бечеву свил архангелов лик.

На каменный зык отзовутся миры,

И демоны выйдут из адской норы,

В потир отольются металлов пласты,

Чтоб солнца вкусили народы-Христы.

О демоны-братья, отпейте и вы

Громовых сердец, поцелуйной молвы!

Мы — рать солнценосцев на пупе земном —

Воздвигнем стобашенный, пламенный дом:

Китай и Европа, и Север и Юг

Сойдутся в чертог хороводом подруг,

Чтоб Бездну с Зенитом в одно сочетать,

Им бог — восприемник, Россия же — мать.

Из пупа вселенной три дуба растут:

Премудрость, Любовь и волхвующий Труд..

О, молот-ведун, чудотворец-верстак,

Вам ладан стиха, в сердце сорванный мак,

В ваш яростный ум, в многострунный язык

Я пчелкою-рифмой, как в улей, проник,

Дышу восковиной, медыныо цветов,

Сжигающих Индий и Волжских лугов!..

Верстак — Назарет, наковальня — Немврод,

Их слил в песнозвучье родимый народ:

"Вставай, подымайся" и "Зелен мой сад" —

В кровавом окопе и в поле звучат…

"Вставай, подымайся", — старуха поет,

В потемках телега и петли ворот,

За ставнем береза и ветер в трубе

Гадают о вещей народной судьбе…

Три желудя-солнца досталися нам —

Засевный подарок взалкавшим полям:

Свобода и Равенство, Братства венец —

Живительный выгон для ярых сердец.

Тучнейте, отары голодных умов,

Прозрений телицы и кони стихов!

В лесах диких грив, звездных рун и вымян

Крылатые боги раскинут свой стан,

По струнным лугам потечет молоко,

И певчей калиткою стукнет Садко:

"Пустите Бояна — Рублевскую Русь,

Я тайной умоюсь, а песней утрусь,

Почестному пиру отвешу поклон,

Румянее яблонь и краше икон:

Здравствуешь, Волюшка-мать,

Божьей Земли благодать,

Белая Меря, Сибирь,

Ладоги хлябкая ширь!

Здравствуйте, Волхов-гусляр,

Степи Великих Бухар,

Синий моздокский туман,

Волга и Стенькин курган!

Чай стосковались по мне,

Красной поддонной весне,

Думали — злой водяник

Выщербил песенный лик?

Я же — в избе и в хлеву

Ткал золотую молву,

Сирин мне вести носил

С плах и бескрестных могил.

Рушайте ж лебедь-судьбу,

В звон осластите губу,

Киева сполох-уста

Пусть воссияют, где Мета.

Чмок городов и племен

В лике моем воплощен,

Я — песноводный жених,

Русский яровчатый стих!"

1917

Братская песня

Поручил ключи от ада

Нам Вселюбящий стеречь,

Наша крепость и ограда —

Заревой, палящий меч.

Град наш тернием украшен,

Без кумирен и палат,

На твердынях светлых башен

Братья-воины стоят.

Их откинуты забрала,

Адамант — стожарный щит,

И ни ад, ни смерти жало

Духоборцев не страшит.

Кто придет в нетленный город,

Для вражды неуязвим,

Всяк собрат нам, стар и молод,

Земледел и пилигрим.

Ада пламенные своды

Разомкнуть дано лишь нам,

Человеческие роды

Повести к живым рекам.

Наши битвенные гимны

Буреветрами звучат…

Звякнул ключ гостеприимный

У предвечных, светлых врат.

ПАХАРЬ

Вы на себя плетете петли

И навостряете мечи.

Ищу вотще: меж вами нет ли

Рассвета алчущих в ночи?

На мне убогая сермяга,

Худая обувь на ногах,

Но сколько радости и блага

Сквозит в поруганных чертах.

В мой хлеб мешаете вы пепел,

Отраву горькую в вино,

Но я, как небо, мудро-светел

И неразгадан, как оно.

Вы обошли моря и сушу,

К созвездьям взвили корабли,

И лишь меня — мирскую душу,

Как жалкий сор, пренебрегли.

Работник родины свободной

На ниве жизни и труда,

Могу ль я вас, как терн негодный,

Не вырвать с корнем навсегда?

1911, 1918

БЕЛАЯ ПОВЕСТЬ

Памяти матери

То было лет двадцать назад,

И столько же зим, листопадов,

Четыре морщины на лбу

И сизая стежка на шее —

Невесты-петли поцелуй.

Закроешь глаза, и Оно

Родимою рябкой кудахчет,

Морщинистым древним сучком

С обиженной матицы смотрит,

Метлою в прозябшем углу

На пальцы ветловые дует.

Оно не микроб, не Толстой,

Не Врубеля мозг ледовитый,

Но в победья час мировой,

Когда мои хлебы пекутся,

И печка мурлычет, пьяна

Хозяйской, бобыльною лаской,

В печурке созвездья встают,

Поет Вифлеемское небо,

И Мать пеленает меня —

Предвечность в убогий свивальник.

Оно подрастает, как в темь

Измученный, дальний бубенчик,

Ныряет в укладку, в платок,

Что сердцу святее иконы,

И там серебрит купола,

Сплетает захватистый невод,

Чтоб выловить камбалу-душу,

И к груди сынишком прижать,

В лесную часовню повесть,

Где Боженька книгу читает,

И небо в окно подает

Лучистых зайчат и свистульку.

Потом черноусьем идти,

Как пальчику в бороду тятьке,

В пригоршне зайчонка неся —

Часовенный, жгучий гостинец.

Есть остров — Великий Четверг

С изюмною, лакомой елью,

Где Ангел в кутейном дупле

Поет золотые амини, —

Туда меня кличет Оно

Воркующим, бархатным громом,

От Ангела перышко дать

Сулит — щекотать за кудряшкой,

Чтоб Дедушка-Сон бородой

Согрел дорогие колешки.

Есть град с восковою стеной,

С палатой из титл и заставок,

Где вдовы Ресницы живут

С привратницей-Родинкой доброй,

Где коврик молитвенный расшит

Субботней страстною иглою,

Туда меня кличет Оно

Куличевым, сдобным трезвоном

Христом разговеться и всласть

Наслушаться вешних касаток,

Что в сердце слепили гнездо

Из ангельских звонких пушинок.

То было лет десять назад,

И столько же весен простудных,

Когда, словно пух на губе,

Подснежная лоснилась озимь,

И Месяц — плясун водяной

Под ольхами правил мальчишник,

В избе, под распятьем окна

За прялкой Предвечность сидела,

Вселенскую душу и мозг

В певучую нить выпрядая.

И Тот, кто во мне по ночам

О печень рогатину точит,

Стучится в лобок, как в притон,

Где Блуд и Чума потаскуха, —

К Предвечности Солнце подвел

Для жизни в лучах белокурых,

Для зыбки в углу избяном,

Где мозг мирозданья прядется.

Туда меня кличет Оно

Пророческим шелестом пряжи,

Лучом за распятьем окна,

Старушьей блаженной слезинкой,

Сулится кольцом подарить

С бездонною брачной подушкой,

Где остров — ржаное гумно

Снопами, как золотом, полон.

И в каждом снопе аромат

Младенческой яблочной пятки,

В соломе же вкус водяной

И шелест крестильного плата…

То было сегодня… Вчера…

Назад миллионы столетий, —

Не скажут ни святцы, ни стук

Височной кровавой толкуши,

Где мерно глухие песты

О темя Земли ударяют, —

В избу Бледный Конь прискакал,

И свежестью горной вершины

Пахнуло от гривы на печь, —

И печка в чертог обратилась:

Печурки — пролеты столпов,

А устье — врата огневые.

Конь лавку копытом задел,

И дерево стало дорогой,

Путем меж алмазных полей,

Трубящих и теплящих очи,

И каждое око есть мир,

Сплав жизней и душ отошедших.

"Изыди" — воззвали Миры,

И вышло Оно на дорогу…

В миры меня кличет Оно

Нагорным пустынным сияньем,

Свежительной гривой дожди

С сыновних ресниц отряхает.

И слезные ливни, как сеть,

Я в памяти глубь погружаю,

Но вновь неудачлив улов,

Как хлеб, что пеку я без Мамы, —

Мучнист стихотворный испод

И соль на губах от созвучий,

Знать, в замысла ярый раствор

Скатилась слеза дождевая.

До 1919 г.

[1]

* Темным зовам не верит душа, *

Темным зовам не верит душа,

Не летит встречу призракам ночи.

Ты, как осень, ясна, хороша,

Только строже и в ласках короче.

Потянулися с криком в отлет

Журавли над потусклой равниной.

Как с природой, тебя эшафот

Не разлучит с родимой кручиной.

Не однажды под осени плач

О тебе — невозвратно далекой

За разгульным стаканом палач

Головою поникнет жестокой.

<1912>

* Мне сказали, что ты умерла *

Мне сказали, что ты умерла

Заодно с золотым листопадом

И теперь, лучезарно светла,

Правишь горным, неведомым градом.

Я нездешним забыться готов,

Ты всегда баснословной казалась

И багрянцем осенних листов

Не однажды со мной любовалась.

Говорят, что не стало тебя,

Но любви иссякаемы ль струи:

Разве зори — не ласка твоя,

И лучи — не твои поцелуи?

<1913>

* Дремлю с медведем в обнимку,*

Дремлю с медведем в обнимку,

Щекою на доброй лапе…

Дозорит леший заимку

Верхом на черном арапе.

Слывя колдуном в округе,

Я — пестун красного клада,

Где прялка матери-вьюги

И ключ от Скимена-града!

Не знают бедные люди,

Как яр поцелуй медвежий!..

Луна — голова на блюде

Глядится в земные вежи.

И видят: поэт медведя

Питает кровью словесной…

Потомок Счастливый Федя

Упьется сказкой чудесной.

Прольет в хвою Песнослова

Ресниц живые излуки…

В тиши звериного крова

Скулят медвежата-звуки.

Словить бы Си, До для базара,

Для ха-ха-ха Прова и Пуда!

От книжного злого угара

Осыпалось песни чудо.

И только топтыгина лапой

Баюкать старые боли…

О, буквенный дождик, капай

На грудь родимого поля!

Глаголь, прорасти васильками,

Добро — золотой медуницей,

А я обнимусь с корнями

Землею — болезной сестрицей!

19 ноября 1921

* Под древними избами, в красном углу,*

Под древними избами, в красном углу,

Находят распятье, алтын и иглу —

Мужицкие Веды: мы распяты все,

На жернове — мельник, косарь — на косе,

И куплены медью из оси земной,

Расшиты же звездно Господней иглой.

Мы — кречетов стая, жар-птицы, орлы,

Нам явственны бури и вздохи метлы: —

В метле есть душа — деревянный божок,

А в буре Илья — громогласный пророк…

У Божьей иглы не измерить ушка

Мелькает лишь нить — огневая река…

Есть пламенный лев, он в мужицких крестцах,

И рык его чуется в ярых родах,

Когда роженичный заклятый пузырь

Мечом рассекает дитя-богатырь…

Есть черные дни — перелет воронят,

То Бог за шитьем оглянулся назад —

И в душу народа вонзилась игла…

Нас манят в зенит городов купола,

В коврижных поморьях звенящий баркас

Сулится отплыть в горностаевый сказ,

И нож семьянина, ковригу деля,

Как вал ударяет о грудь корабля.

Ломоть черносошный — то парус, то руль,

Но зубы как чайки у Степ и Акуль —

Слетятся к обломкам и правят пиры…

Мы сеем и жнем до урочной поры,

Пока не привел к пестрядным берегам

Крылатых баркасов нетленный Адам.

1916–1918

* На помин олонецким бабам *

На помин олонецким бабам

Воскуряю кедровый стих…

Я под огненным баобабом

Мозг ковриги и звезд постиг!

Есть Звезда Квашни и Сусека,

Материнской пазушной мглы…

У пиджачного человека

Не гнездятся в сердце орлы.

За резцами не вязнут перья

Пеклеванных драчливых стай…

Не магнит, а стряпка Лукерья

Указует дорогу в рай.

Там сосцы тишины и крынки

С песенным молоком…

Не поэты ли — сиротинки,

Позабывшие Отчий дом?

Не по ним ли хнычет мутовка,

Захлебываясь в дрожжах?..

Как словесная бронза ковка

Шепелявой прозе на страх!

Раздышалась мякишем книга,

Буква Ша — закваска в пере

И Казбеком блещет коврига

Каравану пестрых тире

(1921)

* Потемки — поджарая кошка *

Потемки — поджарая кошка

С мяуканьем ветра в трубе,

И звезд просяная окрошка

На синей небесной губе.

Земля не питает, не робит,

В амбаре пустуют кули,

А где-то над желтою Гоби

Плетут невода журавли.

А где-то в кизячном улусе

Скут пряжу и доят овец…

Цветы окровавленной Руси —

Бодяга и смертный волчец.

На солнце саврасом и рябом

Клюв молота, коготь серпа…

Плетется по книжным ухабам

Годов выгребная арба.

В ней Пушкина череп, Толстого,

Отребьями Гоголя сны,

С Покоем горбатое Слово[2]

Одрами в арбу впряжены.

Приметна ль вознице сторожка,

Где я песноклады таю?

Потемки — поджарая кошка

Крадутся к душе-воробью.

Ноябрь или декабрь 1921

* Меня хоронят, хоронят,*

Меня хоронят, хоронят,

Построчная тля, жуки.

Навозные проворонят

Ледоход словесной реки!

Проглазеют моржа златого

В половодном разливе строк,

Где ловец — мужицкое слово

За добычей стремит челнок!

Погребают меня так рано,

Тридцатилентным бородачом,

Засыпают книжным гуано

И брюсовским сюртуком.

Сгинь, поджарый! Моя одёжа —

Пестрядь нив и ржаной атлас!

РазорвАлась тучами рожа,

Что пасла, как отары, нас.

Я — из ста миллионов первый

Гуртовщик златорогих слов,

Похоронят меня не стервы,

А лопаты глухих веков!

Нестерпим панихидный запах…

Мозг бодает изгородь лба…

На бревенчатых тяжких лапах

Восплясала моя изба.

Осетром ныряет в оконцах

Краснобрюхий лесной закат, —

То к серпу на солнечных донцах

Пожаловал молот-брат.

И зажглись словесные клады

По запечным дебрям и мхам…

Стихотворные водопады

Претят бумажным жукам.

Не с того ль из книжных улусов

Тянет прелью и кизяком.

Песнослову грозится Брюсов

Изнасилованный пером.

Но ядрен мой рай и чудесен —

В чаще солнца рассветный гусь,

И бадьею омуты песен

Расплескала поморка-Русь

1921

Молитва солнцу

Солнышко-светик! Согрей мужика…

В сердце моем гробовая тоска.

Братья мои в непомерном бою

Грудь подставляют штыку да огню.

В бедной избе только холод да труд,

Русские реки слезами текут!

Пятеро нас, пять червлёных щитов

Русь боронят от заморских врагов:

Петра, Ляксандра, кудрявич

Митяй, Федя-орленок да я — Миколай.

Старший братан, как полесный медведь,

Мял, словно лыко, железо и медь;

Братец Ляксандр — бородища снопом,

Пахарь Господний, вскормленный гумном.

Митя-кудрявич, волосья как мед,

Ангелом стал у небесных ворот —

Рана кровавая точит лучи.

Сам же светлее церковной свечи,

Федюшка-светик осьмнадцать годов

Сгиб на Карпатах от вражьих штыков.

Сказывал взводный: Где парень убит,

Светлой слезинкой лампадка горит.

В волость бумага о смерти пришла,

Мать о ту пору куделю пряла,

Нитка порвалась…Куделя, как кровь…

Много на нашем погосте крестов!

Новый под елью, как сторож, стоит,

Ладаном ель над родимым кадит.

Петрова баба, что лебедь речной,

Косы в ладонь, сарафан расшитой,

Мужа кончину без слез приняла,

Только свечу пред божницей зажгла.

Ночью осенней, под мелким дождем,

Странницей-нищей ушла с посошком…

Куйте, жните, палите миры и сердца!

Шар земной — голова, тучи — кудри мои,

Мох — коралловый остров, и слезку певца

Омывают живых океанов струи.

* Есть две страны; одна — Больница, *

Есть две страны; одна — Больница,

Другая — Кладбище, меж них

Печальных сосен вереница,

Угрюмых пихт и верб седых!

Блуждая пасмурной опушкой,

Я обронил свою клюку

И заунывною кукушкой

Стучусь в окно к гробовщику:

"Ку-ку! Откройте двери, люди!"

"Будь проклят, полуночный пес!

Кому ты в глиняном сосуде

Несешь зарю апрельских роз?!

Весна погибла, в космы сосен

Вплетает вьюга седину…"

Но, слыша скрежет ткацких кросен,

Тянусь к зловещему окну.

И вижу: тетушка Могила

Ткет желтый саван, и челнок,

Мелькая птицей чернокрылой,

Рождает ткань, как мерность строк.

В вершинах пляска ветродуев,

Под хрип волчицыной трубы.

Читаю нити: "Н. А. Клюев, —

Певец олонецкой избы!"

25 марта 1937

* В златотканные дни сентября *

В златотканные дни сентября

Мнится папертью бора опушка.

Сосны молятся, ладан куря,

Над твоей опустелой избушкой.

Ветер-сторож следы старины

Заметает листвой шелестящей.

Распахни узорочье сосны,

Промелькни за березовой чащей!

Я узнаю косынки кайму,

Голосок с легковейной походкой…

Сосны шепчут про мрак и тюрьму,

Про мерцание звезд за решеткой,

Про бубенчик в жестоком пути,

Про седые бурятские дали…

Мир вам, сосны, вы думы мои,

Как родимая мать, разгадали!

В поминальные дни сентября

Вы сыновнюю тайну узнайте

И о той, что погибла любя,

Небесам и земле передайте.

<1911>

* Горние звезды как росы. *

Горние звезды как росы.

Кто там в небесном лугу

Точит лазурные косы,

Гнет за дугою дугу?

Месяц, как лилия, нежен,

Тонок, как профиль лица.

Мир неоглядно безбрежен.

Высь глубока без конца.

Слава нетленному чуду,

Перлам, украсившим свод,

Скоро к голодному люду

Пламенный вестник придет.

К зрячим нещадно суровый,

Милостив к падшим в ночи,

Горе кующим оковы,

Взявшим от царства ключи.

Будьте ж душой непреклонны

Все, кому свет не погас,

Ткут золотые хитоны

Звездные руки для вас.

<1908>

* Безответным рабом *

"Безответным рабом

Я в могилу сойду,

Под сосновым крестом

Свою долю найду".

Эту песню певал

Мой страдалец-отец,

И по смерть завещал

Допевать мне конец.

Но не стоном отцов

Моя песнь прозвучит,

А раскатом громов

Над землей пролетит.

Не безгласным рабом,

Проклиная житье,

А свободным орлом

Допою я ее.

<1905>

Песня о Соколе и трех птицах Божиих

Как по озеру бурливому,

По Онегушку шумливому,

На песок-луду намойную,

На коряжину надводную,

Что ль на тот горючий камешек,

Прибережный кремень Муромский, —

Птицы вещие слеталися,

От тумана отряхалися.

Перва птица — Куропь снежная,

Друга — черная Габучина,

А как третья птица вещая —

Дребезда золотоперая.

Взговорила Куропь белая

Человечьим звонким голосом:

Ай же, птицы вы летучия, —

Дребезда и ты — Габучина,

С братом-Ветром вы померялись,

Облетели море около,

Мими острова Буянного,

Не видали ль злого Сокола —

Душегуба окаянного?

Отвечали птицы умные:

Ай же, Куропь белокрылая,

Божья птица неповинная,

У тебя ль перо Архангела,

Голос грома поднебесного.

Мы летели мимо острова,

Миновали море около,

А не видли змея пестрово,

Что ль того лихого Сокола.

Только волны белогривые

Сестры вольные, шумливые

Принесли нам слухи верные,

Вои гулкие, пещерные:

Сокол-Царь — змея суровая,

Та ли погонь стоголовая,

Обрядился не на острове,

Схоронился не на ростани,

А навис погодной тучею,

Разметался гривой долгою,

Надо Свят-рекой текучею —

Крутобережною Волгою.

От полета соколиного,

Злого посвиста змеиного,

Волга-реченька смутилася —

В сине море отшатилася.

Ой, не звоны колокольные

Никнут к зени, бродят около —

Стонут люди полоненные

От налета злого Сокола!

И не песня заунывная

Над полями разливается —

То Плакун-трава могильная

С жалким шорохом склоняется!

Мы слетались, птицы мудрые,

На совет, на думу крепкую,

Со того ли саду райского —

С кипариса — Божья дерева.

Мы удумаем по-птичьему,

Сгомоним по-человечьему:

Я — Габучина безгрешная,

Птица темная, кромешная,

Затуманю разум Соколу,

Очи выклюю у серого,

Чтоб ни близ себя, ни около

Не узнал он Света белого.

Дребезда тут речь сговорила:

Я развею перья красныя

На равнины святорусские,

В буруны озер опасные,

Что ль во те ли речки узкие.

Где падет перо небесное,

Там слепые станут зрячими,

Хромоногие — ходячими,

Безъязыкие — речистыми,

Темноумые — лучистыми.

Где падет перо кровавое,

Там сыра земля расступится,

Море синее насупится,

Вздымет волны над дубравою,

Захлестнет лихого Сокола,

Его силищу неправую,

Занесет кругом и около

Глиной желтою горшечною

И споет с победной славою

Над могилой память вечную.

Прибредет мужик на глинянник,

Кирпича с руды натяпает

На печурку хлебопечную,

На завалину запечную.

Будет в стужу полузимнюю

Спину греть да приговаривать:

Воть-те слава соколиная —

Ты бесславьем опозорилась!

Напоследок слово молвила

Куропь — птица белоперая:

А как я, росой вспоенная,

Светлым облаком вскормленная,

Полечу в обитель райскую,

К кипарису — древу Божию,

К Саваофову подножию,

Запою стихиру длинную,

Сладословную, умильную,

Ту стихиру во долинушке

Молодой пастух подслушает…

Свесит голову детинушка,

Подотрет слезу рубахою,

И под дудочку свирельную

Сложит новую бывальщину

ПУСТЬ Я В ЛАПТЯХ

Пусть я в лаптях, в сермяге серой,

В рубахе грубой, пестрядной,

Но я живу с глубокой верой

В иную жизнь, в удел иной!

Века насилья и невзгоды,

Всевластье злобных палачей

Желанье пылкое свободы

Не умертвят в груди моей!

Наперекор закону века,

Что к свету путь загородил,

Себя считать за человека

Я не забыл! Я не забыл!

<1905>

* Мы любим только то, чему названья нет, *

Мы любим только то, чему названья нет,

Что, как полунамек, загадочностью мучит:

Отлеты журавлей, в природе ряд примет

Того, что прозревать неведомое учит.

Немолчный жизни звон, как в лабиринте стен,

В пустыне наших душ бездомным эхом бродит;

А время, как корабль под блеск попутных пен,

Плывет, и берегов желанных не находит.

И обращаем мы глаза свои с тоской

К Минувшего Земле — не видя стран грядущих…

. . . . .

В старинных зеркалах живет красавиц рой,

Но смерти виден лик в их омутах зовущих.

<1907>

ОСИНУШКА

Ах, кому судьбинушка

Ворожит беду:

Горькая осинушка

Ронит лист-руду.

Полымем разубрана,

Вся красным-красна,

Может быть, подрублена

Топором она.

Может, червоточина

Гложет сердце ей,

Черная проточина

Въелась меж корней.

Облака по просини

Крутятся в кольцо,

От судины-осени

Вянет деревцо.

Ой, заря-осинушка,

Златоцветный лёт,

У тебя детинушка

Разума займет!

Чтобы сны стожарные

В явь оборотить,

Думы — листья зарные

По ветру пустить.

<1908, 1912>

* Горние звезды как росы.*

Горние звезды как росы.

Кто там в небесном лугу

Точит лазурные косы,

Гнет за дугою дугу?

Месяц, как лилия, нежен,

Тонок, как профиль лица.

Мир неоглядно безбрежен.

Высь глубока без конца.

Слава нетленному чуду,

Перлам, украсившим свод,

Скоро к голодному люду

Пламенный вестник придет.

К зрячим нещадно суровый,

Милостив к падшим в ночи,

Горе кующим оковы,

Взявшим от царства ключи.

Будьте ж душой непреклонны

Все, кому свет не погас,

Ткут золотые хитоны

Звездные руки для вас.

1908

* Любви начало было летом, *

Любви начало было летом,

Конец — осенним сентябрем.

Ты подошла ко мне с приветом

В наряде девичьи простом.

Вручила красное яичко

Как символ крови и любви:

Не торопись на север, птичка,

Весну на юге обожди!

Синеют дымно перелески,

Настороженны и немы,

За узорочьем занавески

Не видно тающей зимы.

Но сердце чует: есть туманы,

Движенье смутное лесов,

Неотвратимые обманы

Лилово-сизых вечеров.

О, не лети в туманы пташкой!

Года уйдут в седую мглу —

Ты будешь нищею монашкой

Стоять на паперти в углу.

И, может быть, пройду я мимо,

Такой же нищий и худой…

О, дай мне крылья херувима

Лететь незримо за тобой!

Не обойти тебя приветом,

И не раскаяться потом…

Любви начало было летом,

Конец — осенним сентябрем.

<1908>

* Ты всё келейнее и строже, *

Ты всё келейнее и строже,

Непостижимее на взгляд…

О, кто же, милостивый боже,

В твоей печали виноват?

И косы пепельные глаже,

Чем раньше, стягиваешь ты,

Глухая мать сидит за пряжей —

На поминальные холсты.

Она нездешнее постигла,

Как ты, молитвенно строга…

Блуждают солнечные иглы

По колесу от очага.

Зимы предчувствием объяты

Рыдают сосны на бору;

Опять глухие казематы

Тебе приснятся ввечеру.

Лишь станут сумерки синее,

Туман окутает реку, —

Отец, с веревкою на шее,

Придет и сядет к камельку.

Жених с простреленною грудью,

Сестра, погибшая в бою, —

Все по вечернему безлюдью

Сойдутся в хижину твою.

А Смерть останется за дверью,

Как ночь, загадочно темна.

И до рассвета суеверью

Ты будешь слепо предана.

И не поверишь яви зрячей,

Когда торжественно в ночи

Тебе — за боль, за подвиг плача —

Вручатся вечности ключи.

<1908, 1911>

* Вы, белила-румяна мои, *

Вы, белила-румяна мои,

Дорогие, новокупленные,

На меду-вине развоженные,

На бело лицо положенные,

Разгоритесь зарецветом на щеках,

Алым маком на девических устах,

Чтоб пригоже меня, краше не было,

Супротивницам-подруженькам назло.

Уж я выйду на широкую гульбу —

Про свою людям поведаю судьбу:

"Вы не зарьтесь на жар-полымя румян,

Не глядите на парчовый сарафан.

Скоро девушку в полон заполонит

Во пустыне тихозвонный, белый скит".

Скатной ягоде не скрыться при пути —

От любови девке сердце не спасти.

<1909>

* Изба — святилище земли,*

Изба — святилище земли,

С запечной тайною и раем, —

По духу росной конопли

Мы сокровенное узнАем.

На грядке веников ряды —

Душа берез зеленоустых…

От звезд до луковой гряды

Всё в вещем шепоте и хрустах.

Земля, как старище-рыбак,

Сплетает облачные сети,

Чтоб уловить загробный мрак

Глухонемых тысячелетий.

Провижу я: как в верше сом,

Заплещет мгла в мужицкой длани, —

Золотобревный Отчий дом

Засолнцевеет на поляне.

Пшеничный колос-исполин

Двор осенит целящей тенью…

Не ты ль, мой брат, жених и сын,

Укажешь путь к преображенью?

В твоих глазах дымок от хат,

Глубинный сон речного ила,

Рязанский, маковый закат —

Твои певучие чернила.

Изба — питательница слов

Тебя взрастила не напрасно:

Для русских сел и городов

Ты станешь Радуницей красной.

Так не забудь запечный рай,

Где хорошо любить и плакать!

Тебе на путь, на вечный май,

Сплетаю стих — матерый лапоть.[3]

АЛЕКСАНДРУ БЛОКУ

1

Верить ли песням твоим —

Птицам морского рассвета, —

Будто туманом глухим

Водная зыбь не одета?

Вышли из хижины мы,

Смотрим в морозные дали:

Духи метели и тьмы

Взморье снегами сковали.

Тщетно тоскующий взгляд

Скал испытует граниты, —

В них лишь родимый фрегат

Грудью зияет разбитой.

Долго ль обветренный флаг

Будет трепаться так жалко?..

Есть у нас зимний очаг,

Матери мерная прялка.

В снежности синих ночей

Будем под прялки жужжанье

Слушать пролет журавлей,

Моря глухое дыханье.

Радость незримо придет,

И над вечерними нами

Тонкой рукою зажжет

Зорь незакатное пламя.

2

Я болен сладостным недугом —

Осенней, рдяною тоской.

Нерасторжимым полукругом

Сомкнулось небо надо мной.

Она везде, неуловима,

Трепещет, дышит и живет:

В рыбачьей песне, в свитках дыма,

В жужжанье ос и блеске вод.

В шуршанье трав — ее походка,

В нагорном эхо — всплески рук,

И казематная решетка —

Лишь символ смерти и разлук.

Ее ли косы смоляные,

Как ветер смех, мгновенный взгляд…

О, кто Ты: Женщина? Россия?

В годину черную собрат!

Поведай: тайное сомненье

Какою казнью искупить,

Чтоб на единое мгновенье

Твой лик прекрасный уловить?

1910

* В морозной мгле, как око сычье, *

В морозной мгле, как око сычье,

Луна-дозорщица глядит;

Какое светлое величье

В природе мертвенной сквозит.

Как будто в поле, мглой объятом,

Для правых подвигов и сил,

Под сребротканым, снежным платом,

Прекрасный витязь опочил.

О, кто ты, родина? Старуха?

Иль властноокая жена?

Для песнотворческого духа

Ты полнозвучна и ясна.

Твои черты январь-волшебник

Туманит вьюгой снеговой,

И схимник-бор читает требник,

Как над умершею тобой.

Но ты вовек неуязвима,

Для смерти яростных зубов,

Как мать, как женщина, любима

Семьей отверженных сынов.

На их любовь в плену угрюмом,

На воли пламенный недуг,

Ты отвечаешь бора шумом,

Мерцаньем звезд да свистом вьюг.

О, изреки: какие боли,

Ярмо какое изнести,

Чтоб в тайниках твоих раздолий

Открылись торные пути?

Чтоб, неизбывная доселе,

Родная сгинула тоска,

И легкозвоннее метели,

Слетала песня с языка?

<1911>

* Я был прекрасен и крылат *

Я был прекрасен и крылат

В богоотеческом жилище,

И райских кринов аромат

Мне был усладою и пищей.

Блаженной родины лишен

И человеком ставший ныне,

Люблю я сосен перезвон

Молитвословящий пустыне.

Лишь одного недостает

Душе в подветренной юдоли, —

Чтоб нив просторы, лоно вод

Не оглашались стоном боли,

Чтоб не стремил на брата брат

Враждою вспыхнувшие взгляды,

И ширь полей, как вертоград,

Цвела для мира и отрады.

И чтоб похитить человек

Венец Создателя не тщился,

За то, отверженный навек,

Я песнокрылия лишился.

<1911>

* Есть на свете край обширный, *

Есть на свете край обширный,

Где растут сосна да ель,

Неисследный и пустынный, —

Русской скорби колыбель.

В этом крае тьмы и горя

Есть забытая тюрьма,

Как скала на глади моря,

Неподвижна и нема.

За оградою высокой

Из гранитных серых плит,

Пташкой пленной, одинокой

В башне девушка сидит.

Злой кручиною объята,

Все томится, воли ждет,

От рассвета до заката,

День за днем, за годом год.

Но крепки дверей запоры,

Недоступно-страшен свод,

Сказки дикого простора

В каземат не донесет.

Только ветер перепевный

Шепчет ей издалека:

"Не томись, моя царевна,

Радость светлая близка.

За чертой зари туманной,

В ослепительной броне,

Мчится витязь долгожданный

На вспененном скакуне".

<1911>

* За лебединой белой долей, *

За лебединой белой долей,

И по-лебяжьему светла,

От васильковых меж и поля

Ты в город каменный пришла.

Гуляешь ночью до рассвета,

А днем усталая сидишь

И перья смятого берета

Иглой неловкою чинишь.

Такая хрупко-испитая

Рассветным кажешься ты днем,

Непостижимая, святая, —

Небес отмечена перстом.

Наедине, при встрече краткой,

Давая совести отчет,

Тебя вплетаю я украдкой

В видений пестрый хоровод.

Панель… Толпа… И вот картина,

Необычайная чета:

В слезах лобзает Магдалина

Стопы пречистые Христа.

Как ты, раскаяньем объята,

Янтарь рассыпала волос, —

И взором любящего брата

Глядит на грешницу Христос.

<1911>

* Весна отсияла… Как сладостно больно, *

Весна отсияла… Как сладостно больно,

Душой отрезвяся, любовь схоронить.

Ковыльное поле дремуче-раздольно,

И рдяна заката огнистая нить.

И серые избы с часовней убогой,

Понурые ели, бурьяны и льны

Суровым безвестьем, печалию строгой —

"Навеки", "Прощаю", — как сердце, полны.

О матерь-отчизна, какими тропами

Бездольному сыну укажешь пойти:

Разбойную ль удаль померить с врагами,

Иль робкой былинкой кивать при пути?

Былинка поблекнет, и удаль обманет,

Умчится, как буря, надежды губя, —

Пусть ветром нагорным душа моя станет

Пророческой сказкой баюкать тебя.

Баюкать безмолвье и бури лелеять,

В степи непогожей шуметь ковылем,

На спящие села прохладою веять,

И в окна стучаться дозорным крылом.

<1911>

* О, ризы вечера, багряно-золотые, *

О, ризы вечера, багряно-золотые,

Как ярое вино, пьяните вы меня!

Отраднее душе развалины седые

Туманов — вестников рассветного огня.

Горите же мрачней, закатные завесы!

Идет Посланец Сил, чтоб сумрак одолеть;

Пусть в безднах темноты ликуют ночи бесы,

Отгулом вторит им орудий злая медь.

Звончее топоры поют перед рассветом,

От эшафота тень черней — перед зарей…

Одежды вечера пьянят багряным цветом,

А саваны утра покоят белизной.

<1912>

ЛЕС

Как сладостный орган, десницею небесной

Ты вызван из земли, чтоб бури утишать,

Живым дарить покой, жильцам могилы тесной

Несбыточные сны дыханьем навевать.

Твоих зеленых волн прибой тысячеустный,

Под сводами души рождает смутный звон,

Как будто моряку, тоскующий и грустный,

С родимых берегов доносится поклон.

Как будто в зыбях хвой рыдают серафимы,

И тяжки вздохи их и гул скорбящих крыл,

О том, что Саваоф броней неуязвимой

От хищности людской тебя не оградил.

<1912>

* Вы обещали нам сады *

Я обещаю вам сады…

К. Бальмонт

Вы обещали нам сады

В краю улыбчиво-далеком,

Где снедь — волшебные плоды,

Живым питающие соком.

Вещали вы: "Далеких зла,

Мы вас от горестей укроем,

И прокаженные тела

В ручьях целительных омоем".

На зов пошли: Чума, Увечье,

Убийство, Голод и Разврат,

С лица — вампиры, по наречью —

В глухом ущелье водопад.

За ними следом Страх тлетворный

С дырявой Бедностью пошли, —

И облетел ваш сад узорный,

Ручьи отравой потекли.

За пришлецами напоследок

Идем неведомые Мы, —

Наш аромат смолист и едок,

Мы освежительней зимы.

Вскормили нас ущелий недра,

Вспоил дождями небосклон,

Мы — валуны, седые кедры,

Лесных ключей и сосен звон.

<1912>

* Я молился бы лику заката, *

Я молился бы лику заката,

Темной роще, туману, ручьям,

Да тяжелая дверь каземата

Не пускает к родимым полям —

Наглядеться на бора опушку,

Листопадом, смолой подышать,

Постучаться в лесную избушку,

Где за пряжею старится мать…

Не она ли за пряслом решетки

Ветровою свирелью поет…

Вечер нижет янтарные четки,

Красит золотом треснувший свод.

<1912>

* В просинь вод загляделися ивы, *

В просинь вод загляделися ивы,

Словно в зеркальцо девка-краса.

Убегают дороги извивы,

Перелесков, лесов пояса.

На деревне грачиные граи,

Бродит сон, волокнится дымок;

У плотины, где мшистые сваи,

Нижет скатную зернь солнопёк —

Водянице стожарную кику:

Самоцвет, зарянец, камень-зель.

Стародавнему верен навыку,

Прихожу на поречную мель.

Кличу девушку с русой косою,

С зыбким голосом, с вишеньем щек,

Ивы шепчут: "Сегодня с красою

Поменялся кольцом солнопёк,

Подарил ее зарною кикой,

Заголубил в речном терему…"

С рощи тянет смолой, земляникой,

Даль и воды в лазурном дыму.

<1912>

* Набух, оттаял лед на речке, *

Набух, оттаял лед на речке,

Стал пегим, ржаво-золотым,

В кустах затеплилися свечки,

И засинел кадильный дым.

Березки — бледные белички,

Потупясь, выстроились в ряд.

Я голоску веснянки-птички,

Как материнской ласке, рад.

Природы радостный причастник,

На облака молюся я,

На мне иноческий подрясник

И монастырская скуфья.

Обету строгому неверен,

Ушел я в поле к лознякам,

Чтоб поглядеть, как мир безмерен,

Как луч скользит по облакам,

Как пробудившиеся речки

Бурлят на талых валунах,

И невидимка теплит свечки

В нагих, дымящихся кустах.

<1912>

СТАРУХА

Сын обижает, невестка не слухает,

Хлебным куском да бездельем корит;

Чую — на кладбище колокол ухает,

Ладаном тянет от вешних ракит.

Вышла я в поле, седая, горбатая, —

Нива без прясла, кругом сирота…

Свесила верба сережки мохнатые,

Меда душистей, белее холста.

Верба-невеста, молодка пригожая,

Зеленью-платом не засти зари!

Аль с алоцветной красою не схожа я —

Косы желтее, чем бус янтари.

Ал сарафан с расписной оторочкою,

Белый рукав и плясун-башмачок…

Хворым младенчиком, всхлипнув над кочкою,

Звон оголосил пролесок и лог.

Схожа я с мшистой, заплаканной ивою,

Мне ли крутиться в янтарь-бахрому…

Зой-невидимка узывней, дремливее,

Белые вербы в кадильном дыму.

<1912>

* Певучей думой обуян, *

Певучей думой обуян,

Дремлю под жесткою дерюгой.

Я — королевич Еруслан

В пути за пленницей-подругой.

Мой конь под алым чепраком,

На мне серебряные латы…

А мать жужжит веретеном

В луче осеннего заката.

Смежают сумерки глаза,

На лихо жалуется прялка…

Дымится омут, спит лоза,

В осоке девушка-русалка.

Она поет, манит на дно

От неги ярого избытка…

Замри, судьбы веретено,

Порвись, тоскующая нитка!

<1912>

* Сготовить деду круп, помочь развесить сети, *

Сготовить деду круп, помочь развесить сети,

Лучину засветить и, слушая пургу,

Как в сказке, задремать на тридевять столетий,

В Садко оборотясь иль в вещего Вольгу.

"Гей, други! Не в бою, а в гуслях нам удача, —

Соловке-игруну претит вороний грай…"

С палатей смотрит Жуть, гудит, как било, Лаче,

И деду под кошмой приснился красный рай.

Там горы-куличи и сыченые реки,

У чаек и гагар по мисе яйцо…

Лучина точит смоль, смежив печурки-веки,

Теплынью дышит печь — ночной избы лицо.

Но уж рыжеет даль, пурговою метлищей

Рассвет сметает темь, как из сусека сор,

И слышно, как сова, спеша засесть в дуплище,

Гогочет и шипит на солнечный костер.

Почуя скитный звон, встает с лежанки бабка,

Над ней пятно зари, как венчик у святых,

А Лаче ткет валы размашисто и хлябко,

Теряяся во мхах и далях ветровых.

1912 (?)

* Запечных потемок чурается день, *

Запечных потемок чурается день,

Они сторожат наговорный кистень, —

Зарыл его прадед-повольник в углу,

Приставя дозором монашенку-мглу.

И теплится сказка. Избе лет за двести,

А всё не дождется от витязя вести.

Монашка прядет паутины кудель,

Смежает зеницы небесная бель.

Изба засыпает. С узорной божницы

Взирают Микола и сестры Седмицы,

На матице ожила карлиц гурьба,

Топтыгин с козой — избяная резьба.

Глядь, в горенке стол самобранкой накрыт

На лавке разбойника дочка сидит,

На ней пятишовка, из гривен блесня,

Сама же понурей осеннего дня.

Ткачиха-метель напевает в окно:

"На саван повольнику ткися, рядно,

Лежит он в логу, окровавлен чекмень,

Не выведал ворог про чудо-кистень!"

Колотится сердце… Лесная изба

Глядится в столетья, темна, как судьба,

И пестун былин, разоспавшийся дед,

Спросонок бормочет про тутошний свет.

<1913>

* Снова поверилось в дали свободные, *

Снова поверилось в дали свободные,

В жизнь, как в лазурный, безгорестный путь, —

Помнишь ракиты седые, надводные,

Вздохи туманов, безмолвия жуть?

Ты повторяла: "Туман — настоящее,

Холоден, хмур и зловеще глубок.

Сердцу пророчит забвенье целящее

В зелени ив пожелтевший листок".

Явью безбольною стало пророчество:

Просинь небес, и снега за окном.

В хижине тихо. Покой, одиночество

Веют нагорным, свежительным сном.

<1913>

* Я дома. Хмарой-тишиной *

Я дома. Хмарой-тишиной

Меня встречают близь и дали.

Тепла лежанка, за стеной

Старухи ели задремали.

Их не добудится пурга,

Ни зверь, ни окрик человечий…

Чу! С домовихой кочерга

Зашепелявили у печи.

Какая жуть. Мошник-петух

На жердке мреет, как куделя,

И отряхает зимний пух —

Предвестье буйного апреля.

<1913>

* Теплятся звезды-лучинки, *

Теплятся звезды-лучинки,

В воздухе марь и теплынь, —

Веселы будут отжинки,

В скирдах духмяна полынь.

Спят за омежками риги,

Роща — пристанище мглы,

Будут пахучи ковриги,

Зимние избы теплы.

Минет пора обмолота,

Пуща развихрит листы, —

Будет добычна охота,

Лоски на слищах холсты.

Месяц засветит лучинкой,

Скрипнет под лаптем снежок…

Колобы будут с начинкой,

Парень матёр и высок.

<1913>

* Я люблю цыганские кочевья, *

Я люблю цыганские кочевья,

Свист костра и ржанье жеребят,

Под луной как призраки деревья

И ночной железный листопад.

Я люблю кладбищенской сторожки

Нежилой, пугающий уют,

Дальний звон и с крестиками ложки,

В чьей резьбе заклятия живут.

Зорькой тишь, гармонику в потемки,

Дым овина, в росах коноплю…

Подивятся дальние потомки

Моему безбрежному "люблю".

Что до них? Улыбчивые очи

Ловят сказки теми и лучей…

Я люблю остожья, грай сорочий,

Близь и дали, рощу и ручей.

<1914>

* Уже хоронится от слежки *

Уже хоронится от слежки

Прыскучий заяц… Синь и стыть,

И нечем голые колешки

Березке в изморозь прикрыть.

Лесных прогалин скатеретка

В черничных пятнах, на реке

Горбуньей-девушкою лодка

Грустит и старится в тоске.

Осина смотрит староверкой,

Как четки, листья обронив,

Забыв хомут, пасется Серко

На глади сонных, сжатых нив.

В лесной избе покой часовни —

Труда и светлой скорби след…

Как Ной ковчег, готовит дровни

К веселым заморозкам дед.

И ввечеру, под дождик сыпкий,

Знать, заплутав в пустом бору,

Зайчонок-луч, прокравшись к зыбке,

Заводит с первенцем игру.

<1915>

* Пашни буры, межи зелены, *

Пашни буры, межи зелены,

Спит за елями закат,

Камней мшистые расщелины

Влагу вешнюю таят.

Хороша лесная родина:

Глушь да поймища кругом!..

Прослезилася смородина,

Травный слушая псалом.

И не чую больше тела я,

Сердце — всхожее зерно…

Прилетайте, птицы белые,

Клюйте ярое пшено!

Льются сумерки прозрачные,

Кроют дали, изб коньки,

И березки — свечи брачные —

Теплят листьев огоньки.

<1914>

Завещание

В час зловещий, в час могильный,

Об одном тебя молю:

Не смотри с тоской бессильной

На восходную зарю.

Но верна словам завета

Слезы робости утри,

И на проблески рассвета

Торжествующе смотри.

Не забудь за далью мрачной,

Средь волнующих забот,

Что взошел я новобрачно

По заре на эшафот;

Что, осилив злое горе,

Ложью жизни не дыша,

В заревое пала море

Огнекрылая душа

Клеветникам искусства

Я гневаюсь на вас и горестно браню,

Что десять лет певучему коню,

Узда алмазная, из золота копыта,

Попона же созвучьями расшита,

Вы нЕ дали и пригоршни овса

И не пускали в луг, где пьяная роса

Свежила б лебедю надломленные крылья!

Ни волчья пасть, ни дыба, ни копылья

Не знали пытки вероломней, —

Пегасу русскому в каменоломне

Нетопыри вплетались в гриву

И пили кровь, как суховеи ниву,

Чтоб не цвела она золототканно

Утехой брачною республике желанной!

Чтобы гумно, где Пушкин и Кольцов

С Есениным в венке из васильков,

Бодягой поросло, унылым плауном,

В разлуке с песногривым скакуном,

И с молотьбой стиха свежее борозды

И непомернее смарагдовой звезды,

Что смотрит в озеро, как чаша, колдовское,

Рождая струнный плеск и вещих сказок рои!

Но у ретивого копыта

Недаром золотом облиты,

Он выпил сон каменоломный

И ржет на Каме, под Коломной

И на балтийских берегах!..

Овсянки, явственны ль в стихах

Вам соловьиные раскаты,

И пал ли Клюев бородатый,

Как дуб, перунами сраженный,

С дуплом, где Сирин огневейный

Клад стережет — бериллы, яхонт?..

И от тверских дубленых пахот,

С антютиком лесным под мышкой,

Клычков размыкал ли излишки

Своих стихов — еловых почек,

И выплакал ли зори-очи

До мертвых костяных прорех

На грай вороний — черный смех?!

Ахматова — жасминный куст,

Обожженный асфальтом серым,

Тропу утратила ль к пещерам,

Где Данте шел и воздух густ,

И нимфа лен прядет хрустальный?

Средь русских женщин Анной дальней

Она как облако сквозит

Вечерней проседью ракит!

Полыни сноп, степное юдо,

Полуказак, полукентавр,

В чьей песне бранный гром литавр,

Багдадский шелк и перлы грудой,

Васильев — омуль с Иртыша.

Он выбрал щуку и ерша

Себе в друзья, — на песню право,

Чтоб цвесть в поэзии купавой, —

Не с вами правнук Ермака!

На стук степного батожка,

На ржанье сосунка-кентавра

Я осетром разинул жабры,

Чтоб гость в моей подводной келье

Испил раскольничьего зелья,

В легенде став единорогом,

И по родным полынным логам

Жил гривы заревом, отгулами копыт!

Так нагадал осетр, и вспенил перлы кит!

Я гневаюсь на вас, гнусавые вороны,

Что ни свирель ручья, ни сосен перезвоны,

Ни молодость в кудрях, как речка в купыре,

Вас не баюкают в багряном октябре,

Когда кленовый лист лохмотьями огня

Летит с лесистых скал, кимвалами звеня,

И ветер-конь в дождливом чепраке

Взлетает на утес, вздыбИться налегке,

Под молнии зурну копытом выбить пламя

И вновь низринуться, чтобы клектать с орлами

Иль ржать над пропастью потоком пенногривым.

Я отвращаюсь вас, что вы не так красивы!

Что знамя гордое, где плещется заря,

От песен зАстите крылом нетопыря,

Крапивой полуслов, бурьяном междометий,

Не чуя пиршества столетий,

Как бороды моей певучую грозу, —

Базальтовый обвал — художника слезу,

О лилии с полей Иерихона!..

Я содрогаюсь вас, убогие вороны,

Что серы вы, в стихе не лирохвосты,

Бумажные размножили погосты

И вывели ежей, улиток, саранчу!..

За будни львом на вас рычу

И за мои нежданные седины

Отмщаю тягой лебединой!

Всё на восток, в шафран и медь,

В кораллы розы нумидийской,

Чтоб под ракитою российской

Коринфской арфой отзвенеть

И от Печенеги до Бийска

Завьюжить песенную цветь,

Где конь пасется диковинный,

Питаясь ягодой наливной,

Травой-улыбой, приворотом,

Что по фантазии болотам

И на сердечном глыбком дне

Звенят, как пчелы по весне!

Меж трав волшебных Анатолий, —

Мой песноглаз, судьба-цветок,

Ему ковер индийских строк,

Рязанский лыковый уток,

С арабским бисером — до боли!

Чу! Ржет неистовый скакун

Прибоем слав о гребни дюн

Победно-трубных, как органы,

Где юность празднуют титаны!

1932

* Вы на себя плетете петли *

Вы на себя плетете петли

И навостряете мечи.

Ищу вотще: меж вами нет ли

Рассвета алчущих в ночи?

На мне убогая сермяга,

Худая обувь на ногах,

Но сколько радости и блага

Сквозит в поруганных чертах.

В мой хлеб мешаете вы пепел,

Отвагу горькую — в вино,

Но я, как небо, мудро светел

И неразгадан, как оно.

* Просинь — море, туча — кит, *

Просинь — море, туча — кит,

А туман — лодейный парус.

За окнищем моросит

Не то сырь, не то стеклярус.

Двор — совиное крыло,

Весь в глазастом узорочье.

Судомойня — не село,

Брань — не щекоты сорочьи.

В городище, как во сне,

Люди — тля, а избы — горы.

Примерещилися мне

Беломорские просторы.

Гомон чаек, плеск весла,

Вольный промысел ловецкий:

На потух заря пошла,

Чуден остров Соловецкий.

Водяник прядет кудель,

Что волна, то пасмо пряжи…

На извозчичью артель

Я готовлю харч говяжий.

Повернет небесный кит

Хвост к теплу и водополью…

Я — как невод, что лежит

На мели, изъеден солью.

Не придет за ним помор —

Пододонный полонянник…

Правят сумерки дозор,

Как ночлег бездомный странник.

<1914>

* Талы избы, дорога, *

Талы избы, дорога,

Буры пни и кусты,

У лосиного лога

Четки елей кресты.

На завалине лыжи

Обсушил полудняк.

Снег дырявый и рыжий,

Словно дедов армяк.

Зорька в пестрядь и лыко

Рядит сучья ракит,

Кузовок с земляникой —

Солнце метит в зенит.

Дятел — пущ колотушка —

Дразнит стуком клеста,

И глухарья ловушка

На сегодня пуста.

Между 1914 и 1916

* На темном ельнике стволы берез *

На темном ельнике стволы берез —

На рытом бархате девические пальцы.

Уже рябит снега, и слушает откос,

Как скут струю ручья невидимые скальцы.

От лыж неровен след. Покинув темь трущоб,

Бредет опушкой лось, вдыхая ветер с юга,

И таежный звонарь — хохлатая лешуга,

Усевшись на суку, задорно пучит зоб.

<1915>

* Галка-староверка ходит в черной ряске, *

Галка-староверка ходит в черной ряске,

В лапотках с оборой, в сизой подпояске.

Голубь в однорядке, воробей в сибирке,

Курица ж в салопе — клёваные дырки.

Гусь в дубленой шубе, утке ж на задворках

Щеголять далося в дедовских опорках.

В галочьи потёмки, взгромоздясь на жёрдки,

Спят, нахохлив зобы, курицы-молодки,

Лишь петух-кудесник, запахнувшись в саван,

Числит звездный бисер, чует травный ладан.

На погосте свечкой теплятся гнилушки,

Доплетает леший лапоть на опушке,

Верезжит в осоке проклятый младенчик…

Петел ждет, чтоб зорька нарядилась в венчик.

У зари нарядов тридевять укладок…

На ущербе ночи сон куриный сладок:

Спят монашка-галка, воробей-горошник…

Но едва забрезжит заревой кокошник —

Звездочет крылатый трубит в рог волшебный:

"Пробудитесь, птицы, пробил час хвалебный,

И пернатым брашно, на бугор, на плёсо,

Рассыпает солнце золотое просо!"

1914 или 1915

* Сегодня в лесу именины, *

Сегодня в лесу именины,

На просеке пряничный дух,

В багряных шугаях осины

Умильней причастниц-старух.

Пышней кулича муравейник,

А пень — как с наливкой бутыль.

В чаще именинник-затейник

Стоит, опершись на костыль.

Он в синем, как тучка, кафтанце,

Бородка — очёсок клочок;

О лете — сынке-голодранце

Тоскует лесной старичок.

Потрафить приятельским вкусам

Он ключницу-осень зовёт…

Прикутано старым бурнусом,

Спит лето в затишье болот.

Пусть осень густой варенухой

Обносит трущобных гостей —

Ленивец, хоть филин заухай,

Не сгонит дремоты с очей!

<1915>

* В овраге снежные ширинки *

В овраге снежные ширинки

Дырявит посохом закат,

Полощет в озере, как в кринке,

Плеща на лес, кумачный плат.

В расплаве мхов и тине роясь, —

Лесовику урочный дар, —

Он балахон и алый пояс

В тайгу забросил, как пожар.

У лесового нос — лукошко,

Волосья — поросли ракит…

Кошель с янтарною морошкой

Луна забрезжить норовит.

Зарит… Цветет загозье лыко,

Когтист и свеж медвежий след,

Озерко — туес с земляникой,

И вешний бор — за лаптем дед.

Дымится пень, ему лет со сто,

Он в шапке, с сивой бородой…

Скрипит лощеное берёсто

У лаптевяза под рукой.

<1915>

* Лесные сумерки — монах *

Лесные сумерки — монах

За узорочным часословом,

Горят заставки на листах

Сурьмою в золоте багровом.

И богомольно старцы-пни

Внимают звукам часословным…

Заря, задув свои огни,

Тускнеет венчиком иконным.

Лесных погостов старожил,

Я молодею в вечер мая,

Как о судьбе того, кто мил,

Над палой пихтою вздыхая.

Забвенье светлое тебе

В многопридельном хвойном храме,

По мощной жизни, по борьбе,

Лесными ставшая мощами!

Смывает киноварь стволов

Волна финифтяного мрака,

Но строг и вечен часослов

Над котловиною, где рака.

<1915>

* Не в смерть, а в жизнь введи меня, *

Не в смерть, а в жизнь введи меня,

Тропа дремучая лесная!

Привет вам, братья-зеленя,

Потемки дупел, синь живая!

Я не с железом к вам иду,

Дружась лишь с посохом да рясой,

Но чтоб припасть в слезах, в бреду

К ногам березы седовласой,

Чтоб помолиться лику ив,

Послушать пташек-клирошанок

И, брашен солнечных вкусив,

Набрать младенческих волвянок.

На мху, как в зыбке, задремать

Под "баю-бай" осиплой ели…

О, пуща-матерь, тучки прядь,

Туман, пушистее кудели,

Как сладко брагою лучей

На вашей вечере упиться,

Прозрев, что веткою в ручей

Душа родимая глядится!

<1915>

* Болесть да засуха, *

Болесть да засуха,

На скотину мор.

Горбясь, шьет старуха

Мертвецу убор.

Холст ледащ на ощупь,

Слепы нить, игла…

Как медвежья поступь,

Темень тяжела.

С печи смотрят годы

С карлицей-судьбой.

Водят хороводы

Тучи над избой.

Мертвый дух несносен,

Маета и чад.

Помелища сосен

В небеса стучат.

Глухо божье ухо,

Свод надземный толст.

Шьет, кляня, старуха

Поминальный холст.

<1915>

* Есть в Ленине керженский дух, *

(Из цикла "Ленин")

Есть в Ленине керженский дух,

Игуменский окрик в декретах,

Как будто истоки разрух

Он ищет в "Поморских ответах".

Мужицкая ныне земля,

И церковь — не наймит казенный,

Народный испод шевеля,

Несется глагол краснозвонный.

Нам красная молвь по уму:

В ней пламя, цветенье сафьяна, —

То Черной Неволи басму

Попрала стопа Иоанна.

Борис, златоордный мурза,

Трезвонит Иваном Великим,

А Лениным — вихрь и гроза

Причислены к ангельским ликам.

Есть в Смольном потемки трущоб

И привкус хвои с костяникой,

Там нищий колодовый гроб

С останками Руси великой.

"Куда схоронить мертвеца", —

Толкует удалых ватага.

Поземкой пылит с Коневца,

И плещется взморье-баклага.

Спросить бы у тучки, у звезд,

У зорь, что румянят ракиты…

Зловещ и пустынен погост,

Где царские бармы зарыты.

Их ворон-судьба стережет

В глухих преисподних могилах…

О чем же тоскует народ

В напевах татарско-унылых?

1918

* Не верьте, что бесы крылаты, — *

Не верьте, что бесы крылаты, —

У них, как у рыбы, пузырь,

Им любы глухие закаты

И моря полночная ширь.

Они за ладьею акулой,

Прожорливым спрутом, плывут;

Утесов подводные скулы —

Геенскому духу приют.

Есть бесы молчанья, улыбки,

Дверного засова, и сна…

В гробу и в младенческой зыбке

Бурлит огневая волна.

В кукушке и в песенке пряхи

Ныряют стада бесенят.

Старушьи, костлявые страхи —

Порука, что близится ад.

О, горы, на нас упадите,

Ущелья, окутайте нас!

На тле, на воловьем копыте

Начертан громовый рассказ.

За брашном, за нищенским кусом

Рогатые тени встают…

Кому же воскрылья с убрусом

Закатные ангелы ткут?

1916

* Хорошо ввечеру при лампадке *

Хорошо ввечеру при лампадке

Погрустить и поплакать втишок,

Из резной низколобой укладки

Недовязанный вынуть чулок.

Ненаедою-гостем за кружкой

Усадить на лежанку кота

И следить, как лучи над опушкой

Догорают виденьем креста,

Как бредет позад дремлющих гумен,

Оступаясь, лохмотница-мгла…

Всё по-старому: дед, как игумен,

Спит лохань и притихла метла.

Лишь чулок — как на отмели верши,

И с котом раздружился клубок.

Есть примета: где милый умерший,

Там пустует кольцо иль чулок,

Там божничные сумерки строже,

Дед безмолвен, провидя судьбу,

Глубже взор и морщины… О, Боже —

Завтра год, как родная в гробу!

<1915>

* Бродит темень по избе, *

Бродит темень по избе,

Спотыкается спросонок,

Балалайкою в трубе

Заливается бесенок:

"Трынь да брынь, да

тере-рень…"

Чу! Заутренние звоны…

Богородицына тень,

Просияв, сошла с иконы.

В дымовище сгинул бес,

Печь, как старица, вздохнула.

За окном бугор и лес

Зорька в сыту окунула.

Там, минуючи зарю,

Ширь безвестных плоскогорий,

Одолеть судьбу-змею

Скачет пламенный Егорий.

На задворки вышел Влас

С вербой, в венчике сусальном.

Золотой, воскресный час,

Просиявший в безначальном.

<1915>

* Обозвал тишину глухоманью, *

Обозвал тишину глухоманью,

Надругался над белым "молчи",

У креста простодушною данью

Не поставил сладимой свечи.

В хвойный ладан дохнул папиросой

И плевком незабудку обжег.

Зарябило слезинками плёсо,

Сединою заиндевел мох.

Светлый отрок — лесное молчанье,

Помолясь на заплаканный крест,

Закатилось в глухое скитанье

До святых, незапятнанных мест.

Заломила черемуха руки,

К норке путает след горностай…

Сын железа и каменной скуки

Попирает берестяный рай.

Между 1914 и 1916

ПРОГУЛКА

Двор, как дно огромной бочки,

Как замкнутое кольцо;

За решеткой одиночки

Чье-то бледное лицо.

Темной кофточки полоски,

Как ударов давних след,

И девической прически

В полумраке силуэт.

После памятной прогулки,

Образ светлый и родной,

В келье каменной и гулкой

Буду грезить я тобой.

Вспомню вечер безмятежный,

В бликах радужных балкон

И поющий скрипкой нежной

За оградой граммофон,

Светлокрашеную шлюпку,

Вёсел мерную молву,

Рядом девушку-голубку —

Белый призрак наяву…

Я всё тот же — мощи жаркой

Не сломил тяжелый свод…

Выйди, белая русалка,

К лодке, дремлющей у вод!

Поплывем мы… Сон нелепый!

Двор, как ямы мрачной дно,

За окном глухого склепа

И зловеще и темно.

<1907>

* Где вы, порывы кипучие, *

Где вы, порывы кипучие,

Чувств безграничный простор,

Речи проклятия жгучие,

Гневный насилью укор?

Где вы, невинные, чистые,

Смелые духом борцы,

Родины звезды лучистые,

Доли народной певцы?

Родина, кровью облитая,

Ждет вас, как светлого дня,

Тьмою кромешной покрытая,

Ждет — не дождется огня!

Этот огонь очистительный

Факел свободы зажжет

Голос земли убедительный —

Всевыносящий народ.

<1905>

НА ЧАСАХ

На часах у стен тюремных,

У окованных ворот,

Скучно в думах неизбежных

Ночь унылая идет.

Вдалеке волшебный город,

Весь сияющий в огнях,

Здесь же плит гранитных холод

Да засовы на дверях.

Острый месяц в тучах тонет,

Как обломок палаша;

В каждом камне, мнится, стонет

Заключенная душа.

Стонут, бьются души в узах

В безучастной тишине.

Все в рабочих синих блузах,

Земляки по крови мне.

Закипает в сердце глухо

Яд пережитых обид…

Мать родимая старуха,

Мнится, в сумраке стоит,

К ранцу жалостно и тупо

Припадает головой…

Одиночки, как уступы,

Громоздятся надо мной.

Словно глаз лукаво-грубый,

За спиной блестит ружье,

И не знаю я — кому бы

Горе высказать свое.

Жизнь безвинно-молодую

Загубить в расцвете жаль, —

Неотступно песню злую

За спиною шепчет сталь.

Шелестит зловеще дуло:

"Не корись лихой судьбе.

На исходе караула

В сердце выстрели себе

И умри безумно молод,

Тяготенье кончи дней…"

За тюрьмой волшебный город

Светит тысячью огней.

И огни, как бриллианты,

Блесток радужных поток…

Бьют унылые куранты

Череды унылой срок.

<1907>

* Я надену черную рубаху *

Я надену черную рубаху

И вослед за мутным фонарем

По камням двора пройду на плаху

С молчаливо-ласковым лицом.

Вспомню маму, крашеную прялку,

Синий вечер, дрёму паутин,

За окном ночующую галку,

На окне любимый бальзамин,

Луговин поёмные просторы,

Тишину обкошенной межи,

Облаков жемчужные узоры

И девичью песенку во ржи:

Узкая полосынька

Клинышком сошлась —

Не вовремя косынька

На две расплелась!

Развилась по спинушке,

Как льняная плеть, —

Нe тебе, детинушке,

Девушкой владеть!

Деревца вилавого

С маху не срубить —

Парня разудалого

Силой не любить!

Белая березонька

Клонится к дождю…

Не кукуй, загозынька,

Про судьбу мою!..

Но прервут куранты крепостные

Песню-думу боем роковым…

Бред души! То заводи речные

С тростником поют береговым.

Сердца сон, кромешный, как могила!

Опустил свой парус рыбарь-день.

И слезятся жалостно и хило

Огоньки прибрежных деревень.

<1908>

ОБИДИН ПЛАЧ

В красовитый летний праздничек,

На раскат-широкой улице,

Будет гульное гуляньице —

Пир — мирское столованьице.

Как у девушек-согревушек

Будут поднизи плетеные,

Сарафаны золоченые,

У дородных добрых молодцов,

Мигачей и залихватчиков,

Перелетных зорких кречетов,

Будут шапки с кистью до уха,

Опояски соловецкие,

Из семи шелков плетеные.

Только я, млада, на гульбище

Выйду в старо-старом рубище,

Нищим лыком опоясана…

Сгомонятся красны девушки,

Белолицые согревушки, —

Как от торопа повального

Отшатятся на сторонушку.

Парни ражие, удалые

За куветы встанут талые,

Притулятся на завалины

Старики, ребята малые —

Диво-дпвное увидючи,

Промежду себя толкуючи:

"Чья здесь ведьма захудалая

Ходит, в землю носом клюючи?

Уж не горе ли голодное,

Лихо злое, подколодное,

Забежало частой рощею.

Корбой темною, дремучею,

Через лягу — грязь топучую,

Во селенье домовитое,

На гулянье круговитое?

У нас время недогуляно,

Зелено вино недопито,

Девицы недоцелованы,

Молодцы недолюбованы,

Сладки пряники не съедены,

Серебрушки недоменяны…"

Тут я голосом, как молотом,

Выбью звоны колокольные:

"Не дарите меня золотом,

Только слухайте, крещеные:

Мне не спалось ночкой синею

Перед Спасовой заутреней.

Вышла к озеру по инею,

По росе медвяной, утренней.

Стала озеро выспрашивать,

Оно стало мне рассказывать

Тайну тихую поддонную

Про святую Русь крещеную.

От озерной прибауточки,

Водяной потайной басенки,

Понабережье насупилось,

Пеной-саваном окуталось.

Тучка сизая проплакала —

Зернью горькою прокапала,

Рыба в заводях повытухла,

На лугах трава повызябла…

Я поведаю на гульбище

Праздничанам-залихватчикам,

Что мне виделось в озерышке,

Во глуби на самом донышке.

Из конца в конец я видела

Поле грозное, убойное,

Костяками унавожено.

Как на полюшке кровавоём

Головами мосты мощены,

Из телес реки пропущены,

Близ сердечушка с ружья паля,

О бока пуля пролятыва,

Над глазами искры сыплются…

Оттого в заветный праздничек

На широкое гуляньице

Выйду я, млада, непутною,

Встану вотдаль немогутною,

Как кручинная кручинушка,

Та пугливая осинушка,

Что шумит-поет по осени

Песню жалкую свирельную,

Ронит листья — слезы желтые

На могилу безымянную".

<1908, 1919>

* Утонувшие в океане *

Утонувшие в океане

Не восходят до облаков,

Они в подземных, пламенных странах

Средь гремучих красных песков.

До второго пришествия Спаса

Огневейно крылаты они,

Лишь в поминок Всадник Саврасый

На мгновенье гасит огни

И тогда прозревают души,

Тихий Углич и праведный Псков

Чуют звон колокольный с суши,

Воск погоста и сыту блинов.

Был поминный круглый недаром:

Солнце с месяцем — Божьи блины,

За вселенским судным пожаром

Круглый год ипостась весны.

Не напрасны пшеница с медом —

В них услада надежды земной:

Мы умрем, но воскреснем с народом,

Как зерно под Господней сохой.

Не кляните ж, ученые люди,

Вербу, воск и голубку-кутью —

В них мятеж и раздумье о чуде

Уподобить жизнь кораблю,

Чтоб не сгибнуть в глухих океанах,

А цвести, пламенеть и питать,

И в подземных огненных странах

К небесам врата отыскать.

Жнецы

Наша радость, счастье наше

Не крикливы, не шумны,

Но блаженнее и краше,

Чем младенческие сны.

В серых избах, в казематах,

В гробовой измены час,

Смертным ужасом объятых

Не отыщется меж нас.

Мы блаженны, неизменны,

Веря любим и молчим,

Тайну Бога и Вселенной

В глубине своей храним.

Тишиной безвестья живы,

Во хмелю и под крестом,

Мы — жнецы вселенской нивы,

Вечеров уборки ждем.

И хоть смерть косой тлетворной

Нам грозит из лет седых:

Он придет нерукотворный

Век колосьев золотых

ГОЛОС ИЗ НАРОДА

Вы — отгул глухой, гремучей,

Обессилевшей волны,

Мы — предутренние тучи,

Зори росные весны.

Ваши помыслы — ненастье,

Дрожь и тени вечеров,

Наши — мерное согласье

Тяжких времени шагов.

Прозревается лишь в книге

Вами мудрости конец, —

В каждом облике и миге

Наш взыскующий Отец.

Ласка Матери-природы

Вас забвеньем не дарит, —

Чародейны наши воды

И огонь многоочит.

За слиянье нет поруки,

Перевал скалист и крут,

Но бесплодно ваши стуки

В лабиринте не замрут.

Мы, как рек подземных струи,

К вам незримо притечем

И в безбрежном поцелуе

Души братские сольем.

1910

* Костра степного взвивы, *

Костра степного взвивы,

Мерцанье высоты,

Бурьяны, даль и нивы —

Россия — это ты!

На мне бойца кольчуга,

И, подвигом горя,

В туман ночного луга

Несу светильник я.

Вас, люди, звери, гады,

Коснется ль вещий крик:

Огонь моей лампады —

Бессмертия родник!

Всё глухо. Точит злаки

Степная саранча…

Передо мной во мраке

Колеблется свеча,

Роняет сны-картинки

На скатертчатый стол —

Минувшего поминки,

Грядущего символ.

1910

* "Не жди зари, она погасла *

"Не жди зари, она погасла

Как в мавзолейной тишине

Лампада чадная без масла…" —

Могильный демон шепчет мне.

Душа смежает робко крылья,

Недоуменно смущена,

Пред духом мрака и насилья

Мятется трепетно она.

И демон сумрака кровавый

Трубит победу в смертный рог.

Смутился кубок брачной славы,

И пуст украшенный чертог.

Рассвета луч не обагрянит

Вино в бокалах круговых,

Пока из мертвых не восстанет

Гробнице преданный Жених.

Пока же камень не отвален,

И стража тело стережет,

Душа безмовие развалин

Чертога брачного поет.

1910

ПАХАРЬ

Вы на себя плетете петли

И навостряете мечи.

Ищу вотще: меж вами нет ли

Рассвета алчущих в ночи?

На мне убогая сермяга,

Худая обувь на ногах,

Но сколько радости и блага

Сквозит в поруганных чертах.

В мой хлеб мешаете вы пепел,

Отраву горькую в вино,

Но я, как небо, мудро-светел

И неразгадан, как оно.

Вы обошли моря и сушу,

К созвездьям взвили корабли,

И лишь меня — мирскую душу,

Как жалкий сор, пренебрегли.

Работник родины свободной

На ниве жизни и труда,

Могу ль я вас, как терн негодный,

Не вырвать с корнем навсегда?

<1911, 1918>

* На песню, на сказку рассудок молчит, *

На песню, на сказку рассудок молчит,

Но сердце так странно правдиво, —

И плачет оно, непонятно грустит,

О чем? — знают ветер да ивы.

О том ли, что юность бесследно прошла,

Что поле заплаканно-нище?

Вон серые избы родного села,

Луга, перелески, кладбище.

Вглядись в листопадную странничью даль,

В болот и оврагов пологость,

И сердцу-дитяти утешной едва ль

Почуется правды суровость.

Потянет к загадке, к свирельной мечте,

Вздохнуть, улыбнуться украдкой

Задумчиво-нежной небес высоте

И ивам, лепечущим сладко.

Примнится чертогом — покров шалаша,

Колдуньей лесной — незабудка,

и горько в себе посмеется душа

Над правдой слепого рассудка.

<1911>

* Я пришел к тебе, сыр-дремучий бор, *

Я пришел к тебе, сыр-дремучий бор,

Из-за быстрых рек, из-за дальних гор,

Чтоб у ног твоих, витязь-схимнище,

Подышать лесной древней силищей!

Ты прости, отец, сына нищего,

Песню-золото расточившего,

Не кудрявичем под гуслярный звон

В зелен терем твой постучался он!

Богатырь душой, певник розмыслом,

Раздружился я с древним обликом,

Променял парчу на сермяжину,

Кудри-вихори на плешь-лысину.

Поклонюсь тебе, государь, душой —

Укажи тропу в зелен терем свой!

Там, двенадцать в ряд, братовья сидят —

Самоцветней зорь боевой наряд…

Расскажу я им, баснослов-баян,

Что в родных степях поредел туман,

Что сокрылися гады, филины,

Супротивники пересилены,

Что крещеный люд на завалинах

Словно вешний цвет на прогалинах…

Ах, не в руку сон! Седовласый бор

Чуда-терема сторожит затвор:

На седых щеках слезовая смоль,

Меж бровей-трущоб вещей думы боль.

<1912>

* Прохожу ночной деревней, *

Прохожу ночной деревней,

В темных избах нет огня,

Явью сказочною, древней

Потянуло на меня.

В настоящем разуверясь,

Стародавних полон сил,

Распахнул я лихо ферязь,

Шапку-соболь заломил.

Свистнул, хлопнул у дороги

В удалецкую ладонь,

И, как вихорь, звонконогий

Подо мною взвился конь.

Прискакал. Дубровным зверем

Конь храпит, копытом бьет, —

Предо мной узорный терем,

Нет дозора у ворот.

Привязал гнедого к тыну;

Будет лихо али прок,

Пояс шелковый закину

На точеный шеломок.

Скрипнет крашеная ставня…

"Что, разлапушка, — не спишь?

Неспроста повесу-парня

Знают Кама и Иртыш!

Наши хаживали струги

До Хвалынщины подчас, —

Не иссякнут у подруги

Бирюза и канифас…"

Прояснилися избенки,

Речка в утреннем дыму.

Гусли-морок, всхлипнув звонко,

Искрой канули во тьму.

Но в душе, как хмель, струится

Вещих звуков серебро —

Отлетевшей жаро-птицы

Самоцветное перо.

<1912>

СВАДЕБНАЯ

Ты, судинушка — чужая сторона,

Что свекровьими попреками красна,

Стань-ка городом, дорогой столбовой,

Краснорядною торговой слободой!

Было б друженьке где волю волевать,

В сарафане-разгуляне щеголять,

Краснорядцев с ума-разума сводить,

Развеселой слобожанкою прослыть,

Перемочь невыносимую тоску —

Подариться нелюбиму муженьку!

Муж повышпилит булавочки с косы,

Не помилует девической красы,

Сгонит с облика белила и сурьму,

Не обрядит в расписную бахрому.

Станет друженька преклонливей травы,

Не услышит человеческой молвы,

Только благовест учует поутру,

Перехожую волынку ввечеру.

<1912>

* Недозрелую калинушку *

Недозрелую калинушку

Не ломают и не рвут, —

Недорощена детинушку

Во солдаты не берут.

Придорожну скатну ягоду

Топчут конник, пешеход, —

По двадцатой красной осени

Парня гонят во поход.

Раскудрявьтесь, кудри-вихори,

Брови — черные стрижи,

Ты, размыкушка-гармоника,

Про судину расскажи:

Во незнаемой сторонушке

Красовита ли гульба?

По страде свежит ли прохолодь,

В стужу греет ли изба?

Есть ли улица расхожая,

Девка-зорька, маков цвет,

Али ночка непогожая

Ко сударке застит след?

Ах, размыкушке-гармонике

Поиграть не долог срок!..

Придорожную калинушку

Топчут пеший и ездок.

<1912>

ПЛЯСЕЯ

Д е в к а — з а п е в а л о:

Я вечор, млада, во пиру была,

Хмелен мед пила, сахар кушала,

Во хмелю, млада, похвалялася

Не житьем-бытьем — красной удалью.

Не сосна в бору дрожмя дрогнула,

Топором-пилой насмерть ранена,

Не из невода рыба шалая,

Извиваючись, в омут просится, —

Это я пошла в пляску походом:

Гости-бражники рты разинули,

Домовой завыл — крякнул под полом,

На запечье кот искры выбрызнул:

Вот я —

Плясея —

Вихорь, прах летучий,

Сарафан —

Синь-туман,

Косы — бор дремучий!

Пляс — гром,

Бурелом,

Лешева погудка,

Под косой —

Луговой

Цветик незабудка!

П а р е н ь — п р и п е в а л о:

Ой, пляска приворотная,

Любовь — краса залетная,

Чем вчуже вами маяться,

На плахе белолиповой

Срубить бы легче голову!

Не уголь жжет мне пазуху,

Не воск — утроба топится

О камень — тело жаркое,

На пляс — красу орлиную

Разбойный ножик точится!

<1912>

ОТВЕРЖЕННОЙ

Если б ведать судьбину твою,

Не кручинить бы сердца разлукой

И любовь не считать бы свою

За тебя нерушимой порукой.

Не гадалося ставшее мне,

Что, по чувству сестра и подруга,

По своей отдалилась вине

Ты от братьев сурового круга.

Оттого, как под ветром ковыль,

И разлучная песня уныла,

Что тебе побирушки костыль

За измену судьба подарила.

И неведомо: я ли не прав

Или сердце к тому безучастно,

Что, отверженный облик приняв,

Ты, как прежде, нетленно прекрасна?

1910

* На припеке цветик алый *

На припеке цветик алый

Обезлиствел и поблек —

Свет-детина разудалый

От зазнобушки далек.

Он взвился бы буйной птицей

Цепи-вороги крепки,

Из темницы до светлицы

Перевалы далеки.

Призапала к милой стежка,

Буреломом залегла.

За окованным окошком —

Колокольная игла.

Всё дозоры да запоры,

Каземат — глухой капкан…

Где вы, косы — темны боры,

Заряница — сарафан?

В белоструганой светелке

Кто призарился на вас,

На фату хрущата шелка,

На узорный канифас?

Заручился кто от любы

Скатным клятвенным кольцом:

Волос — зарь, малина — губы,

В цвет черемухи лицом?..

Захолонула утроба,

Кровь, как цепи, тяжела…

Помяни, душа-зазноба,

Друга — сизого орла!

Без ножа ему неволя

Кольца срезала кудрей,

Чтоб раздольней стало поле,

Песня-вихорь удалей.

Чтоб напева ветровова

Не забыл крещеный край…

Не шуми ты, мать-дуброва,

Думу думать не мешай!

<1913>

* Осенюсь могильною иконкой, *

Осенюсь могильною иконкой,

Накормлю малиновок кутьей

И с клюкой, с дорожною котомкой,

Закачусь в туман вечеровой.

На распутьях дальнего скитанья,

Как пчела медвяную росу,

Соберу певучие сказанья

И тебе, родимый, принесу.

В глубине народной незабытым

Ты живешь, кровавый и святой…

Опаленным, сгибнувшим, убитым,

Всем покой за дверью гробовой.

<1912>

* Чу! Перекатный стук на гумнах, *

Чу! Перекатный стук на гумнах,

Он по заре звучит как рог.

От бед, от козней полоумных

Мой вещий дух не изнемог.

Я всё такой же, как в столетьях,

Широкогрудый удалец…

Знать, к солнцепеку на поветях

Рудеет утренний багрец.

От гумен тянет росным медом,

Дробь молотьбы — могучий рог.

Нас подарил обильным годом

Сребробородый, древний бог.

<1913>

ПОВОЛЖСКИЙ СКАЗ

Собиралися в ночнину,

Становились в тесный круг.

"Кто старшой, кому по чину

Повести за стругом струг?

Есть Иванко Шестипалый,

Васька Красный, Кудеяр,

Зауголыш, Рямза, Чалый

И Размыкушка-гусляр.

Стать негоже Кудеяру,

Рямзе с Васькой-яруном!"

Порешили: быть гусляру

Струговодом-большаком!

Он доселе тешил братов,

Не застаивал ветрил,

Сызрань, Астрахань, Саратов

В небо полымем пустил.

В епанчу, поверх кольчуги,

Оболок Размыка стан

И повел лихие струги

На слободку — Еруслан.

Плыли долго аль коротко,

Обогнули Жигули,

Еруслановой слободки

Не видали — не нашли.

Закручинились орлята:

Наважденье чем избыть?

Отступною данью-платой

Волге гусли подарить…

Воротилися в станища,

Что ни струг, то сирота,

Буруны разъели днища,

Червоточина — борта.

Объявилась горечь в браге.

Привелось, хоть тяжело,

Понести лихой ватаге

Черносошное тягло.

И доселе по Поволжью

Живы слухи: в ледоход

Самогуды звучной дрожью

Оглашают глуби вод.

Кто проведает — учует

Половодный, вещий сказ,

Тот навеки зажалкует,

Не сведет с пучины глаз.

Для того туман поречий,

Стружный парус, гул валов —

Перекатный рокот сечи,

Удалой повольный зов.

Дрожь осоки — шепот жаркий,

Огневая вспышка струй —

Зарноокой полонянки

Приворотный поцелуй.

<1913>

ПЕСНЯ ПОД ВОЛЫНКУ

Как родители-разлучники

Да женитьба подневольная

Довели удала молодца

До большой тоски-раздумьица!

Допрежь сердце соколиное

Черной немочи не ведало, —

Я на гульбищах погуливал,

Шапки старосте не ламывал.

А теперича я — молодец,

Словно птаха-коноплянница,

Что, по зорьке лёт направивши,

Птицелову в сеть сгодилася.

Как лихие путы пташицу,

Так станливого молодчика

Завязала и запутала

Молода жена-приданница.

<1913>

РОЖДЕСТВО ИЗБЫ

От кудрявых стружек тянет смолью,

Духовит, как улей, белый сруб.

Крепкогрудый плотник тешет колья,

На слова медлителен и скуп.

Тёпел паз, захватисты кокоры,

Крутолоб тесовый шоломок.

Будут рябью писаны подзоры,

И лудянкой выпестрен конёк.

По стене, как зернь, пройдут зарубки:

Сукрест, лапки, крапица, рядки,

Чтоб избе-молодке в красной щубке

Явь и сонь мерещились — легки.

Крепкогруд строитель-тайновидец,

Перед ним щепа как письмена:

Запоет резная пава с крылец,

Брызнет ярь с наличника окна.

И когда очёсками кудели

Над избой взлохматится дымок —

Сказ пойдет о красном древоделе

По лесам, на запад и восток.

1915 или 1916

* Льнянокудрых тучек бег — *

Льнянокудрых тучек бег —

Перед ведреным закатом.

Детским телом пахнет снег,

Затенённый пнем горбатым.

Луч — крестильный образок —

На валежину повешен,

И ребячий голосок

За кустами безутешен.

Под березой зыбки скрип,

Ельник в маревных пелёнках…

Кто родился иль погиб

В льнянокудрых сутемёнках?

И кому, склонясь, козу

Строит зорька-повитуха?..

"Поспрошай куму-лозу", —

Шепчет пихта, как старуха.

И лоза, рядясь в кудель,

Тайну светлую открыла:

"На заранке я апрель

В снежной лужице крестила".

<1916>

* Чтобы медведь пришел к порогу *

Чтобы медведь пришел к порогу

И щука выплыла на зов,

Словите ворона-тревогу

В тенета солнечных стихов.

Не бойтесь хвойного бесследья,

Целуйтесь с ветром и зарей,

Сундук железного возмездья

Взломав упорною рукой.

Повыньте жалости повязку,

Сорочку белой тишины,

Переступи в льняную сказку

Запечной, отрочьей весны.

Дремля присядьте у печурки —

У материнского сосца

И под баюканье снегурки

Дождитесь вещего конца.

Потянет медом от оконца,

Паучьим лыком и дуплом,

И, весь в паучьих волоконцах,

Топтыгин рявкнет под окном.

А в киноваренном озерке,

Где золотой окуний сказ,

На бессловесный окрик — зорко

Блеснет каурый щучий глаз.

1917 (?)

* Из подвалов, из темных углов, *

Из подвалов, из темных углов,

От машин и печей огнеглазых

Мы восстали могучей громов,

Чтоб увидеть всё небо в алмазах,

Уловить серафимов хвалы,

Причаститься из Спасовой чаши!

Наши юноши — в тучах орлы,

Звезд задумчивей девушки наши.

Город-дьявол копытами бил,

Устрашая нас каменным зевом.

У страдальческих теплых могил

Обручились мы с пламенным гневом.

Гнев повел нас на тюрьмы, дворцы,

Где на правду оковы ковались…

Не забыть, как с детями отцы

И с невестою милый прощались…

Мостовые расскажут о нас,

Камни знают кровавые были…

В золотой, победительный час

Мы сраженных орлов схоронили.

Поле Марсово — красный курган,

Храм победы и крови невинной…

На державу лазоревых стран

Мы помазаны кровью орлиной.

Конец 1917 или начало 1918

* В избе гармоника: "Накинув плащ с гитарой…" *

В избе гармоника: "Накинув плащ с гитарой…"

А ставень дедовский провидяще грустит:

Где Сирии — красный гость, Вольга с Мемелфой старой,

Божниц рублевский сон, и бархат ал и рыт?

"Откуля, доброхот?" — "С Владимира-Залесска…"

— "Сгорим, о братия, телес не посрамим!.."

Махорочная гарь, из ситца занавеска,

И оспа полуслов: "Валета скозырим".

Под матицей резной (искусством позабытым)

Валеты с дамами танцуют "вальц-плезир",

А Сирин на шестке сидит с крылом подбитым,

Щипля сусальный пух и сетуя на мир.

Кропилом дождевым смывается со ставней

Узорчатая быль про ярого Вольгу,

Лишь изредка в зрачках у вольницы недавней

Пропляшет царь морской и сгинет на бегу.

<1918>

* Революцию и Матерь света *

Революцию и Матерь света

В песнях возвеличим,

И семирогие кометы

На пир бессмертия закличем!

Ура, осанна, — два ветра-брата

В плащах багряных трубят, поют…

Завод железный, степная хата

Из ураганов знамена ткут.

Убийца красный — святей потира,

Убить — воскреснуть, и пасть — ожить…

Браду морскую, волосья мира

Коммуна-пряха спрядает в нить.

Из нитей невод сплетет Отвага,

В нем затрепещут стада веков…

На горной выси, в глуши оврага

Цветет шиповник пурпурных слов.

Товарищ ярый, мой брат орлиный,

Вперяйся в пламя и пламя пей!..

Потемки шахты, дымок овина

Отлились в перстень яснее дней!

А ночи вставки, в их гранях глуби

Стихов бурунных, лавинных строк…

Мы ало гибнем, прибойно любим,

Как злая клятва — любви зарок.

Как воск алтарный — мозоль на пятке,

На ярой шее — веревки след,

Пусть в Пошехонье чадят лампадки,

Пред ликом Мести — лучи комет!

И лик стожарный нам кровно ясен,

В нем сны заводов, раздумье нив…

Товарищ верный, орел прекрасен,

Но ты как буря, как жизнь красив!

1918

* Россия плачет пожарами, *

Россия плачет пожарами,

Варом, горючей золой,

Над перинами, самоварами

Над черной уездной судьбой.

Россия смеется зарницами

Плеском вод, перелетом гусей,

Над чертогами и темницами,

Над грудой разбитых цепей.

Россия плачет распутицей,

Листопадом, серым дождем,

Над кутьею и Троеручицей

С кисою, с пудовым замком

Россия смеется бурями

Блеском молний, обвалами гор,

Над столетьями, буднями хмурыми,

Где седины и мысленный сор,

Над моею заклятой тетрадкою,

Где за строчками визг бесенят…

Простираюсь перед укладкою

И слезам и хохоту рад, —

Там Бомбеем и Ладогой веющий,

Притаился мамин платок…

О твердыни ларца пламенещий

Разбивается смертный поток.

И над Русью ветвится и множится

Вавилонского плата кайма…

Возгремит, воссияет, обожится

Материнская вещая тьма!

1919

* Коровы — платиновые зубы,*

Коровы — платиновые зубы,

Оранжевая масть, в мыке валторны,

На птичьем дворе гамаюны, инкубы —

Домашние твари курино-покорны.

Пшеничные рощи, как улей, медовы,

На радио-солнце лелеют стволы,

Глухие преданья про жатву и ловы

В столетиях брезжат, неясно-смуглы.

Двуликие девушки ткут песнопенья —

Уснова — любовь, поцелуи — уток…

Блаженна земля и людские селенья,

Но есть роковое: Начало и Срок.

Но есть роковое: Печаль и Седины,

Плакучие ивы и воронов грай

Отдайте поэту родные овины,

Где зреет напев — просяной каравай!

Где гречневый дед — золотая улыба

Словесное жито ссыпает в сусек!..

Трещит ремингтон, что Удрас и Барыба

В кунсткамерной банке почили навек,

Что внук Китовраса в заразной больнице

Гнусавит Ой-ра, вередами цветя…

Чернильный удав на сермяжной странице

Пожрал мое сердце, поэзии мстя

(1921)

* Я — посвященный от народа, *

Я — посвященный от народа,

На мне великая печать,

И на чело свое природа

Мою прияла благодать.

Вот почему на речке-ряби,

В ракитах ветер-Алконост

Поет о Мекке и арабе,

Прозревших лик карельских звезд.

Все племена в едином слиты:

Алжир, оранжевый Бомбей

В кисете дедовском зашиты

До золотых, воскресных дней.

Есть в сивке доброе, слоновье,

И в елях финиковый шум, —

Как гость в зырянское зимовье

Приходит пестрый Эрзерум.

Китай за чайником мурлычет,

Чикаго смотрит чугуном…

Не Ярославна рано кычет

На забороле городском, —

То богоносный дух поэта

Над бурной родиной парит;

Она в громовый плащ одета,

Перековав луну на щит.

Левиафан, Молох с Ваалом —

Ее враги. Смертелен бой.

Но кроток луч над Валаамом,

Целуясь с ладожской волной.

А там, где снежную Печору

Полою застит небосклон,

В окно к тресковому помору

Стучится дед — пурговый сон.

Пусть кладенечные изломы

Врагов, как молния, разят, —

Есть на Руси живые дрёмы,

Невозмутимый, светлый сад.

Он в вербной слезке, в думе бабьей,

В богоявленье наяву,

И в дудке ветра об арабе,

Прозревшем Звездную Москву.

<1918>

ТРУД

Свить сенный воз мудрее, чем создать

"Войну и мир" иль Шиллера балладу.

Бредете вы по золотому саду,

Не смея плод оброненный поднять.

В нем ключ от врат в Украшенный чертог,

Где слово — жрец, а стих — раджа алмазный,

Туда въезжают возы без дорог

С билетом: Пот и Труд многообразный.

Батрак, погонщик, плотник и кузнец

Давно бессмертны и богам причастны:

Вы оттого печальны и несчастны,

Что под ярмо не нудили крестец,

Что ваши груди, ягодицы, пятки

Не случены с киркой, с лопатой, с хомутом.

В воронку адскую стремяся без оглядки,

Вы Детство и Любовь пугаете Трудом.

Он с молотом в руках, в медвежьей дикой шкуре,

Где заблудился вихрь, тысячелетий страх,

Обвалы горные в его словах о буре,

И кедровая глубь в дремучих волосах.

<1918>

МАТРОС

Грохочет Балтийское море,

И, пенясь в расщелинах скал,

Как лев, разъярившийся в ссоре,

Рычит набегающий вал.

Со стоном другой, подоспевший,

О каменный бьется уступ,

И лижет в камнях посиневший,

Холодный, безжизненный труп.

Недвижно лицо молодое,

Недвижен гранитный утес…

Замучен за дело святое

Безжалостно юный матрос.

Не в грозном бою с супостатом,

Не в чуждой, далекой земле —

Убит он своим же собратом,

Казнен на родном корабле.

Погиб он в борьбе за свободу,

За правду святую и честь…

Снесите же, волны, народу,

Отчизне последнюю весть.

Снесите родной деревушке

Посмертный, рыдающий стон

И матери, бедной старушке,

От павшего сына — поклон!

Рыдает холодное море,

Молчит неприветная даль,

Темна, как народное горе,

Как русская злая печаль.

Плывет полумесяц багровый

И кровью в пучине дрожит…

О, где же тот мститель суровый,

Который за кровь отомстит?

<1918>

ИЗ "КРАСНОЙ ГАЗЕТЫ"

1

Пусть черен дым кровавых мятежей

И рыщет Оторопь во мраке, —

Уж отточены миллионы ножей

На вас, гробовые вурдалаки!

Вы изгрызли душу народа,

Загадили светлый божий сад,

Не будет ни ладьи, ни парохода

Для отплытья вашего в гнойный ад.

Керенками вымощенный проселок —

Ваш лукавый искариотский путь;

Христос отдохнет от терновых иголок,

И легко вздохнет народная грудь.

Сгинут кровосмесители, проститутки,

Церковные кружки и барский шик,

Будут ангелы срывать незабудки

С луговин, где был лагерь пик.

Бедуинам и желтым корейцам

Не будет запретным наш храм…

Слава мученикам и красноармейцам,

И сермяжным советским властям!

Русские юноши, девушки, отзовитесь:

Вспомните Разина и Перовскую Софию!

В львиную красную веру креститесь,

В гибели славьте невесту-Россию!

2

Жильцы гробов, проснитесь! Близок Страшный суд

И Ангел-истребитель стоит у порога!

Ваши черные белогвардейцы умрут

За оплевание Красного бога,

За то, что гвоздиные раны России

Они посыпают толченым стеклом.

Шипят по соборам кутейные змии,

Молясь шепотком за романовский дом,

За то, чтобы снова чумазый Распутин

Плясал на иконах и в чашу плевал…

С кофейником стол, как перина, уютен

Для граждан, продавших свободу за кал.

О племя мокриц и болотных улиток!

О падаль червивая в божьем саду!

Грозой полыхает стоярусный свиток,

Пророча вам язвы и злую беду.

Хлыщи в котелках и мамаши в батистах,

С битюжьей осанкой купеческий род,

Не вам моя лира — в напевах тернистых

Пусть славится гибель и друг-пулемет!

Хвала пулемету, несытому кровью

Битюжьей породы, батистовых туш!..

Трубят серафимы над буйною новью,

Где зреет посев струннопламенных душ.

И души цветут по родным косогорам

Малиновой кашкой, пурпурным глазком…

Боец узнается по солнечным взорам,

По алому слову с прибойным стихом.

<1918>

* Зурна на зырянской свадьбе, *

Зурна на зырянской свадьбе,

В братине знойный чихирь,

У медведя в хвойной усадьбе

Гомонит кукуший псалтирь:

"Борони, Иван волосатый,

Берестяный семиглаз…"

Туркестан караваном ваты

Посетил глухой Арзамас.

У кобылы первенец — зебу,

На задворках — пальмовый гул.

И от гумен к новому хлебу

Ветерок шафранный пахнул.

Замесит Орина ковригу —

Квашня семнадцатый год…

По малину колдунью-книгу

Залучил корявый Федот.

Быть приплоду нутром в Микулу,

Речью в струны, лицом в зарю…

Всеплеменному внемля гулу,

Я поддонный напев творю.

И ветвятся стихи-кораллы,

Неявленные острова,

Где грядущие Калевалы

Буревые пожнут слова.

Где совьют родимые гнезда

Фламинго и журавли…

Как зерно залягу в борозды

Новобрачной, жадной земли!

1918 или 1919

* Печные прибои пьянящи и гулки, *

Печные прибои пьянящи и гулки,

В рассветки, в косматый потемочный час,

Как будто из тонкой серебряной тулки

В ковши звонкогорлые цедится квас.

В полях маета, многорукая жатва,

Соленая жажда и сводный пот.

Квасных переплесков свежительна дратва,

В них раковин влага, кувшинковый мед.

И мнится за печью седое поморье,

Гусиные дали и просырь мереж…

А дед запевает о Храбром Егорье,

Склонив над иглой солодовую плешь.

Неспора починка, и стёг неуклюжий,

Да море незримое нудит иглу…

То Индия наша, таинственный ужин,

Звенящий потирами в красном углу.

Печные прибои баюкают сушу,

Смывая обиды и горестей след.

"В раю упокой Поликарпову душу", —

С лучом незабудковым шепчется дед.

1916 (?)

* Вылез тулуп из чулана *

Вылез тулуп из чулана

С летних просонок горбат:

"Я у татарского хана

Был из наряда в наряд.

Полы мои из Бухары

Род растягайный ведут,

Пазухи — пламя Сахары

В русскую стужу несут.

Помнит моя подоплека

Желтый Кашмир и Тибет,

В шкуре овечьей Востока

Теплится жертвенный свет.

Мир вам, Ипат и Ненила,

Печь с черномазым горшком!

Плеск звездотечного Нила

В шорохе слышен моем.

Я — лежебок из чулана

В избу зазимки принес…

Нилу, седым океанам

Устье — запечный Христос".

Кто несказанное чает,

Веря в тулупную мглу,

Тот наяву обретает

Индию в красном углу.

1916 или 1917

* Где рай финифтяный и Сирин *

Где рай финифтяный и Сирин

Поет на ветке расписной,

Где Пушкин1 говором просвирен

Питает дух высокий свой,

Где Мей2 яровчатый, Никитин3,

Велесов первенец Кольцов4,

Туда бреду я, ликом скрытен,

Под ношей варварских стихов.

Когда сложу свою вязанку

Сосновых слов, медвежьих дум?

"К костру готовьтесь спозаранку",

Гремел мой прадед Аввакум.

Сгореть в метельном Пустозерске

Или в чернилах утонуть?

Словопоклонник богомерзкий,

Не знаю я, где орлий путь.

Поет мне Сирин издалеча:

"Люби, и звезды над тобой

Заполыхают красным вечем,

Где сердце — колокол живой".

Набат сердечный чует Пушкин —

Предвечных сладостей поэт…

Как яблоневые макушки,

Благоухает звукоцвет.

Он в белой букве, в алой строчке,

В фазаньи пестрой запятой.

Моя душа, как мох на кочке,

Пригрета пушкинской весной.

И под лучом кудряво-смуглым

Дремуча глубь торфяников.

В мозгу же, росчерком округлым,

Станицы тянутся стихов.

1916 или 1917

* Зима изгрызла бок у стога, *

Зима изгрызла бок у стога,

Вспорола скирды, но вдомек

Буренке пегая дорога

И грай нахохленных сорок.

Сороки хохлятся — к капели,

Дорога пега — быть теплу.

Как лещ наживку, ловят ели

Луча янтарную иглу.

И луч бежит в переполохе,

Ныряет в хвои, в зыбь ветвей…

По вечерам коровьи вздохи

Снотворней бабкиных речей:

"К весне пошло, на речке глыбко,

Буренка чует водополь…"

Изба дремлива, словно зыбка,

Где смолкли горести и боль.

Лишь в поставце, как скряга злато,

Теленье числя и удой,

Подойник с кринкою щербатой

Тревожат сумрак избяной.

<1916>

* Мой край, мое поморье, *

Мой край, мое поморье,

Где песни в глубине!

Твои лядины, взгорья

Дозорены Егорьем

На лебеде-коне!

Твоя судьба — гагара

С Кащеевым яйцом,

С лучиною стожары,

И повитухи-хмары

Склонились над гнездом.

Ты посвети лучиной,

Синебородый дед!

Гнездо шумит осиной,

Ямщицкою кручиной

С метелицей вослед.

За вьюжною кибиткой

Гагар нескор полет…

Тебе бы сад с калиткой

Да опашень враскидку

У лебединых вод.

Боярышней собольей

Привиделся ты мне,

Но в сорок лет до боли

Глядеть в глаза сокольи

Зазорно в тишине.

Приснился ты белицей —

По бровь холстинный плат,

Но Алконостом-птицей

Иль вещею зегзицей

Не кануть в струнный лад.

Остались только взгорья,

Ковыль да синь-туман,

Меж тем как редкоборьем

Над лебедем-Егорьем

Орлит аэроплан.

1927

ГИМН ВЕЛИКОЙ КРАСНОЙ АРМИИ

Мы — красные солдаты.

Священные штыки,

За трудовые хаты

Сомкнулися в полки.

От Ладоги до Волги

Взывает львиный гром…

Товарищи, недолго

Нам мериться с врагом!

Мир хижинам, война дворцам,

Цветы побед и честь борцам!

Низвергнуты короны,

Стоглавый капитал.

Рабочей обороны

Бурлит железный вал.

Он сокрушает скалы,

Пристанище акул…

Мы молоды и алы

За изгородью дул!

Мир хижинам, война дворцам,

Цветы побед и честь борцам!

Да здравствует Коммуны

Багряная звезда:

Не оборвутся струны

Певучего труда!

Да здравствуют Советы,

Социализма строй!

Орлиные рассветы

Трепещут над землей.

Мир хижинам, война дворцам,

Цветы побед и честь борцам!

С нуждой проклятой споря,

Зовет поденщик нас;

Вращают жернов горя

С Архангельском Кавказ.

Пшеница же — суставы

Да рабьи черепа…

Приводит в лагерь славы

Возмездия тропа.

Мир хижинам, война дворцам,

Цветы побед и честь борцам!

За праведные раны,

За ливень кровяной

Расплатятся тираны

Презренной головой.

Купеческие туши

И падаль по церквам,

В седых морях, на суше

Погибель злая вам!

Мир хижинам, война дворцам,

Цветы побед и честь борцам!

Мы — красные солдаты,

Всемирных бурь гонцы,

Приносим радость в хаты

И трепет во дворцы.

В пылающих заводах

Нас славят горн и пар…

Товарищи, в походах

Будь каждый смел и яр!

Мир хижинам, война дворцам,

Цветы побед и честь борцам!

Под огненное знамя

Скликайте земляков,

Кивач гуторит Каме,

Олонцу вторит Псков:

"За Землю и за Волю

Идет бесстрашных рать…"

Пускай не клянет долю

Красноармейца мать.

Мир хижинам, война дворцам,

Цветы побед и честь борцам!

На золотом пороге

Немеркнущих времен

Отпрянет ли в тревоге

Бессмертный легион?

За поединок краткий

Мы вечность обретем.

Знамен палящих складки

До солнца доплеснем!

Мир хижинам, война дворцам,

Цветы побед и честь борцам!

<1919>

ЛОВЦЫ

Скалы — мозоли земли,

Волны — ловецкие жилы.

Ваши черны корабли,

Путь до бесславной могилы.

Наш буреломен баркас,

В вымпеле солнце гнездится,

Груз — огнезарый атлас —

Брачному миру рядиться.

Спрут и морской однозуб

Стали бесстрашных добычей.

Дали, прибрежный уступ

Помнят кровавый обычай:

С рубки низринуть раба

В снедь брюхоротым акулам.

Наша ли, братья, судьба

Ввериться пушечным дулам!

В вымпеле солнце-орел

Вывело красную стаю;

Мачты почуяли мол,

Снасти — причальную сваю.

Скоро родной материк

Ветром борта поцелует;

Будет ничтожный — велик,

Нищий в венке запирует.

Светлый восстанет певец

звукам прибоем научен

И не изранит сердец

Скрип стихотворных уключин.

<1919>

* Огонь и розы на знаменах, *

Огонь и розы на знаменах,

На ружьях маковый багрец,

В красноармейских эшелонах

Не счесть пылающих сердец!

Шиповник алый на шинелях,

В единоборстве рождена,

Цветет в кумачневых метелях

Багрянородная весна.

За вороньем погоню правя,

Парят коммуны ястреба…

О нумидийской знойной славе

Гремит пурговая труба.

Египет в снежном городишке,

В броневиках — слоновый бой…

Не уживется в душной книжке

Молотобойных песен рой.

Ура! Да здравствует коммуна!

(Строка — орлиный перелет.)

Припал к пурпуровым лагунам

Родной возжаждавший народ.

Не потому ль багрец и розы

Заполовели на штыках,

И с нумидийским тигром козы

Резвятся в яростных стихах!

<1919>

* Братья, мы забыли подснежник, *

Братья, мы забыли подснежник,

На проталинке снегиря,

Непролазный, мертвый валежник

Прославляют поэты зря!

Хороши заводские трубы,

Многохоботный маховик,

Но всевластней отрочьи губы,

Где живет исступленья крик.

Но победней юноши пятка,

Рощи глаз, где лешачий дед.

Ненавистна борцу лампадка,

Филаретовских риз глазет!

Полюбить гудки, кривошипы —

Снегиря и травку презреть…

Осыпают церковные липы

Листопадную рыжую медь.

И на сердце свеча и просфорка,

Бересклет, где щебечет снегирь.

Есть Купало и Красная горка,

Сыропустная блинная ширь.

Есть Россия в багдадском монисто,

С бедуинским изломом бровей…

Мы забыли про цветик душистый

На груди колыбельных полей.

<1920>

* Свет неприкосновенный, свет неприступный *

Свет неприкосновенный, свет неприступный

Опочил на родной земле…

Уродился ячмень звездистый и крупный,

Румяный картофель пляшет в котле.

Облизан горшок белокурым Васяткой,

В нем прыгает белка — лесной солнцепек,

И пленники — грызь, маета с лихорадкой

Завязаны в бабкин заклятый платок.

Не кашляет хворь на счастливых задворках,

Пуста караулка, и умер затвор.

Чтоб сумерки выткать, в алмазных оборках

Уселась заря на пуховый бугор.

Покинула гроб долгожданная мама,

В улыбке — предвечность, напевы в перстах…

Треух — у тунгуза, у бура — панама,

Но брезжит одно в просветленных зрачках:

Повыковать плуг — сошники Гималаи,

Чтоб чрево земное до ада вспахать,

Леха за Олонцем, оглобли в Китае,

То свет неприступный — бессмертья печать.

Васятку в луче с духовидицей-печкой,

Я ведаю, минет карающий плуг,

Чтоб взростил не меч с сарацинской насечкой —

Удобренный ранами песенный луг.

<1921>

* Солнце Осьмнадцатого года, *

Солнце Осьмнадцатого года,

Не забудь наши песни, дерзновенные кудри!

Славяно-персидская природа

Взрастила злаки и розы в тундре.

Солнце Пламенеющего лета,

Не забудь наши раны и угли-кровинки,

Как старого мира скрипучая карета

Увязла по дышло в могильном суглинке!

Солнце Ослепительного века,

Не забудь Праздника великой коммуны!..

В чертоге и в хижине дровосека

Поют огнеперые Гамаюны.

О шапке Мономаха, о царьградских бармах

Их песня? О, Солнце, — скажи!..

В багряном заводе и в красных казармах

Роятся созвучья-стрижи.

Словить бы звенящих в построчные сети,

Бураны из крыльев запрячь в корабли…

Мы — кормчие мира, мы — боги и дети,

В пурпурный Октябрь повернули рули.

Плывем в огнецвет, где багрец и рябина,

Чтоб ран глубину с океанами слить;

Суровая пряха — бессмертных судьбина

Вручает лишь Солнцу горящую нить.

1918

КРАСНАЯ ПЕСНЯ

Распахнитесь, орлиные крылья,

Бей, набат, и гремите, грома, —

Оборвалися цепи насилья,

И разрушена жизни тюрьма!

Широки черноморские степи,

Буйна Волга, Урал златоруд, —

Сгинь, кровавая плаха и цепи,

Каземат и неправедный суд!

За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой

Идем мы на битву с врагами, —

Довольно им властвовать нами!

На бой, на бой!

Пролетела над Русью жар-птица,

Ярый гнев зажигая в груди…

Богородица наша Землица, —

Вольный хлеб мужику уроди!

Сбылись думы и давние слухи, —

Пробудился народ-Святогор;

Будет мед на домашней краюхе,

И на скатерти ярок узор.

За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой

Идем мы на битву с врагами, —

Довольно им властвовать нами!

На бой, на бой!

Хлеб да соль, Костромич и Волынец,

Олончанин, Москвич, Сибиряк!

Наша Волюшка — божий гостинец —

Человечеству светлый маяк!

От Байкала до теплого Крыма

Расплеснется ржаной океан…

Ослепительней риз серафима

Заревой Святогоров кафтан.

За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой

Идем мы на битву с врагами, —

Довольно им властвовать нами!

На бой, на бой!

Ставьте ж свечи мужицкому Спасу!

Знанье — брат и Наука — сестра,

Лик пшеничный, с брадой солнцевласой —

Воплощенье любви и добра!

Оку Спасову сумрак несносен,

Ненавистен телец золотой;

Китеж-град, ладан Саровских сосен —

Вот наш рай вожделенный, родной.

За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой

Идем мы на битву с врагами, —

Довольно им властвовать нами!

На бой, на бой!

Верьте ж, братья, за черным ненастьем

Блещет солнце — господне окно;

Чашу с кровью — всемирным причастьем

Нам испить до конца суждено.

За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой

Идем мы на битву с врагами, —

Довольно им властвовать нами!

На бой, на бой!

1918

* Я потомок лапландского князя, *

Я потомок лапландского князя,

Калевалов волхвующий внук,

Утолю без настоек и мази

Зуд томлений и пролежни скук.

Клуб земной — с солодягой корчагу

Сторожит Саваофов ухват,

Но, покорствуя хвойному магу,

Недвижим златорогий закат.

И скуластое солнце лопарье,

Как олений, послушный телок,

Тянет желтой морошковой гарью

От колдующих тундровых строк.

Стих — дымок над берестовым чумом,

Где уплыла окунья уха,

Кто прочтет, станет гагачьим кумом

И провидцем полночного мха.

Льдяный Врубель, горючий Григорьев

Разгадали сонник ягелей;

Их тоска — кашалоты в поморьи —

Стала грузом моих кораблей.

Не с того ль тянет ворванью книга

И смолой запятых табуны?

Вашингтон, черепичная Рига

Не вместят кашалотной волны.

Уплывем же, собратья, к Поволжью,

В папирусно-тигриный Памир!

Калевала сродни желтокожью,

В чьем венце ледовитый сапфир.

В русском коробе, в эллинской вазе,

Брезжат сполохи, полюсный щит,

И сапфир самоедского князя

На халдейском тюрбане горит.

<1919>

“Наша собачка у ворот отлаяла…”

Наша собачка у ворот отлаяла,

Замело пургою башмачок Светланы,

А давно ли нянюшка ворожила-баяла

Поварёнкой вычерпать поморья-океаны,

А давно ли Россия избою куталась, —

В подголовнике бисеры, шелка багдадские,

Кичкою кичилась, тулупом тулупилась,

Слушая акафисты да бунчуки казацкие?

Жировалось, бытилось братанам Елисеевым,

Налимьей ухой текла Молога синяя,

Не было помехи игрищам затейливым,

Саянам-сарафанам, тройкам в лунном инее.

Хороша была Настенька у купца Чапурина,

За ресницей рыбица глотала глубь глубокую

Аль опоена, аль окурена,

Только сгибла краса волоокая.

Налетела на хоромы приукрашены

Птица мерзкая — поганый вран,

Оттого от Пинеги до Кашина

Вьюгой разоткался Настин сарафан.

У матерой матери Мемёлфы Тимофеевны

Сказка-печень вспорота и сосцы откушены,

Люди обезлюдены, звери обеззверены…

Глядь, березка ранняя мерит серьги Лушины!

Глядь, за красной азбукой, мглицею потуплена,

Словно ива в озеро, празелень ресниц,

Струнным тесом крытая и из песен рублена

Видится хоромина в глубине страниц.

За оконцем Настенька в пяльцы душу впялила —

Вышить небывалое кровью да огнем…

Наша корноухая у ворот отлаяла

На гаданье нянино с вещим башмачком.

<1926>

“Нила Сорского глас: “Земнородные братья…”

Нила Сорского глас: "Земнородные братья,

Не рубите кринов златоствольных,

Что цветут, как слезы, в древних платьях,

В нищей песне, в свечечках юдольных.

Низвергайте царства и престолы,

Вес неправый, меру и чеканку,

Не голите лишь у Иверской подолы,

Просфору не чтите за баранку.

Притча есть: просфорку-потеряшку

Пес глотал и пламенем сжигался.

Зреть красно березку и монашку —

Бель и чернь, в них Руси дух сказался.

Не к лицу железо Ярославлю, —

В нем кровинка Спасова — церквушка:

Заслужила ль песью злую травлю

На сучке круживчатом пичужка?

С Соловков до жгучего Каира

Протянулась тропка — Божьи четки,

Проторил ее Спаситель Мира,

Старцев, дев и отроков подметки.

Русь течет к Великой Пирамиде,

В Вавилон, в сады Семирамиды;

Есть в избе, в сверчковой панихиде

Стены Плача, Жертвенник Обиды.

О, познайте, братия и други,

Божьих ризниц куколи и митры —

Окунутся солнце, радуг дуги

В ваши книги, в струны и палитры.

Покумится Каргополь с Бомбеем,

Пустозерск зардеет виноградно,

И над злым похитчиком-Кащеем

Ворон-смерть прокаркает злорадно".

1918 или начало 1919

Обидин плач

В красовитый летний праздничек,

На раскат-широкой улице,

Будет гульное гуляньице —

Пир — мирское столованьице.

Как у девушек-согревушек

Будут поднизи плетеные,

Сарафаны золоченые.

У дородных добрых молодцев,

Мигачей и залихватчиков,

Перелетных зорких кречетов,

Будут шапки с кистью до уха,

Опояски соловецкие,

Из семи шелков плетеные.

Только я, млада, на гульбище

Выйду в старо-старом рубище,

Нищим лыком опоясана…

Сгомонятся красны девушки,

Белолицые согревушки, —

Как от торопа повального,

Отшатятся на сторонушку.

Парни ражие, удалые

За куветы встанут талые.

Притулятся на завалины

Старики, ребята малые —

Диво-дивное увидючи,

Промежду себя толкуючи:

«Чья здесь ведьма захудалая

Ходит, в землю носом клюючи?

Уж не горе ли голодное,

Лихо злое, подколодное,

Забежало частой рощею,

Корбой темною, дремучею,

Через лягу — грязь топучую,

Во селенье домовитое,

На гулянье круговитое?

У нас время недогуляно,

Зелено вино недопито,

Девицы недоцелованы,

Молодцы недолюбованы,

Сладки пряники не съедены,

Серебрушки недоменяны…»

Тут я голосом, как молотом,

Выбью звоны колокольные:

«Не дарите меня золотом,

Только слухайте, крещеные:

Мне не спалось ночкой синею

Перед Спасовой заутреней.

Вышла к озеру по инею,

По росе медвяной, утренней.

Стала озеро выспрашивать,

Оно стало мне рассказывать

Тайну тихую поддонную

Про святую Русь крещеную.

От озерной прибауточки,

Водяной потайной басенки,

Понабережье насупилось,

Пеной-саваном окуталось.

Тучка сизая проплакала —

Зернью горькою прокапала,

Рыба в заводях повытухла,

На лугах трава повызябла…

Я поведаю на гульбище

Праздничанам-залихватчикам,

Что мне виделось в озёрышке,

Во глуби на самом донышке,

Из конца в конец я видела

Поле грозное, убойное,

Костяками унавожено.

Как на полюшке кровавоём

Головами мосты мощены,

Из телес реки пропущены,

Близ сердечушка с ружья паля,

О бока пуля пролятыва,

Над глазами искры сыплются…

Оттого в заветный праздничек

На широкое гуляньице

Выйду я, млада, непутною,

Встану вотдаль немогутною,

Как кручинная кручинушка,

Та пугливая осинушка,

Что шумит-поет по осени

Песню жалкую свирельную,

Ронит листья — слезы желтые

На могилу безымянную».

<1908, 1918>

* Проститься с лаптем-милягой,*

Проститься с лаптем-милягой,

С овином, где дед Велес,

Закатиться красной ватагой

В безвестье чужих небес.

Прозвенеть тальянкой в Сиаме,

Подивить трепаком Каир,

В расписном бизоньем вигваме

Новоладожский править пир,

Угостить раджу солонягой,

Баядерку сладким рожком!..

Как с Россией, простясь с бумагой,

Киммерийским журчу стихом.

И взирает Спас с укоризной

Из угла на словесный пляс…

С окровавленною отчизной

Не печалит разлука нас.

И когда зазвенит на Чили

Керженский самовар,

Серафим на моей могиле

Вострубит светел и яр.

И взлетит душа Алконостом

В голубую млечную медь,

Над родным плакучим погостом

Избяные крюки допеть!

1921

<Владимиру Кириллову>

2

Твое прозвище — русский город,

Азбучно-славянский святой,

Почему же мозольный молот

Откликается в песне простой?

Или муза — котельный мастер,

С махорочной гарью губ…

Заплутает железный Гастев,

Охотясь на лунный клуб.

Приведет его тропка к избушке

На куриной, заклятой пяте;

Претят бунчуки и пушки

Великому сфинксу — красоте.

Поэзия, друг, не окурок,

Не Марат, разыгранный понаслышке.

Караван осетинских бурок

Не согреет муз в твоей книжке.

Там огонь подменен фальцовкой

И созвучья — фабричным гудком,

По проселкам строчек с веревкой

Кружится смерть за певцом.

Убегай же, Кириллов, в Кириллов,

К Кириллу — азбучному святому,

Подслушать малиновок переливы,

Припасть к неоплаканному, родному.

И когда апрельской геранью

Расцветут твои глаза и блуза,

Под оконцем стукнет к заранью

Песнокудрая девушка-муза.

<1918>

“Из избы вытекают межи…”

Из избы вытекают межи,

Ломоносовы, Ермаки…

Убежать в половецкие вежи

От валдайской ямщицкой тоски!

Журавиная русская тяга —

С Соловков — на узорный Багдад…

В «Марсельезе», в напеве «Варяга»

Опадает судьба-виноград.

Забубённо, разгульно и пьяно

Бровь-стрела, степь да ветер в зрачках…

Обольщенная Русь, видно, рано

Прозвенел над Печорою Бах!

Спозаранку, знать, внук Коловрата

Персиянку дарил перстеньком!..

Поседела рязанская хата

Под стальным ливерпульским лучом:

Эфиопская черная рожа

Над родимою пущей взошла…

Хмура Волга и степь непогожа,

Где курганы пурга замела,

Где Светланина треплется лента,

Окровавленный плата лоскут…

Грай газетный и щёкот конвента

Славословят с оковами кнут.

И в глухом руднике — Ломоносов,

Для Европы издевка — Ермак…

В бубенце и в напеве матросов

Погибающий стонет «Варяг».

<1919>

* Мой край, мое Поморье,*

Мой край, мое Поморье,

Где песни в глубине,

Твои лядины, взгорья

Дозорены Егорьем

На лебеде-коне!

Твоя судьба-гагара

С Кощеевым яйцом,

С лучиною стожары.

И повитухи-хмары

Склонились над гнездом.

Ты посвети лучиной,

Синебородый дед!

Гнездо шумит осиной,

Ямщицкою кручиной

С метелицей вослед.

За вьюжною кибиткой

Гагар нескор полет…

Тебе бы сад с калиткой

Да опашень враскидку

У лебединых вод.

Боярышней собольей

Привиделся ты мне,

Но в сорок лет до боли

Глядеть в глаза сокольи

Зазорно в тишине.

Приснился ты белицей —

По бровь холстинный плат,

Но Алконостом-птицей

Иль вещею зегзицей

Не кануть в струнный лад.

Остались только взгорья,

Ковыль да синь-туман,

Меж тем как редкоборьем

Над лебедем-Егорьем

Орлит аэроплан.

1926

Посадская

Не шуми, трава шелкова,

Бел-призорник, зарецвет,

Вышиваю для милова

Левантиновый кисет.

Я по алу левантину

Расписной разброшу стёг,

Вышью Гору Соколину,

Белокаменный острог.

Неба ясные упёки

Наведу на уголки,

Бирюзой занижу реки,

С Беломорьем — Соловки.

Оторочку на кисете

Литерами обовью:

«Люди» с титлою, «Мыслете»,

Объявилося: «Люблю».

Ах, недаром на посаде

Грамотеей я слыву…

Зелен-ветер в палисаде

Всколыхнул призор-траву.

Не клонись, вещунья-травка,

Без тебя вдомек уму:

Я — посадская чернавка,

Мил жирует в терему.

У милого — кунья шуба,

Гоголиной масти конь,

У меня — сахарны губы,

Косы чалые в ладонь.

Не окупит мил любови

Четвертиной серебра…

Заревейте на обнове,

Расписные литера!

Дорог камень биpюзовый,

В стёг мудреный заплетись,

Ты, муравонька шелкова,

Самобранкой расстелись.

Не завихрился бы в поле

Подкопытный прах столбом,

Как проскачет конь гоголий

С зарнооким седоком.

<1912>

“Ураганы впряглися в соху…”

Ураганы впряглися в соху —

Ветрогривые жеребцы.

К яровому, озимому вздоху

Преклонились земли концы.

Будет колоб: солнце-начинка,

Океанское дно — испод…

По сердцам пролегла тропинка,

Где Бессмертное — пешеход.

Бадожок мозолит аорты,

Топчет лапоть предсердий сланец,

Путь безвестен и вехи стерты…

Где же, братья, тропы конец?

У излуки ли в Пошехонье,

Где свирепы тюря и чёс?..

Примерещилось рябой Хавронье

Дуновенье ширазских роз,

У мечети дядюшка Яков

С помадой и бирюзой…

Улыбается Перми Краков,

Пустозерску Таити зной.

Братья, верен буря-проселок,

И Бессмертное — пешеход,

Коротает последний волок

Ветрокудрый родной народ!

Ураганы впряглися в плуги,

Сейте пламя, звездный анис…

Зазвонят Соловки на юге,

У вогул запляшет Тунис.

И небесную, синюю шапку

Залихватски заломит мир.

Это вечность скликает рябку —

Сердце жизни на птичий пир.

1919

Братские песни Николы

Только во сто лет слетает с Громового дерева огнекрылая Естрафидь-птица, чтобы пропеть-провещать крещеному люду Судьбу-Гарпун. И лишь в сороковую, неугасимую, нерпячью зарю расцветает в грозных соловецких дебрях Святогорова палица — чудодейная Ломтрава, сокрушающая стены и железные засовы. Но еще реже, еще потайнее проносится над миром пурговый звон народного песеннего слова, — подспудного, мужицкого стиха. Вам, люди, несу я этот звон — отплески Медного Кита, на котором, по древней лопарской сказке, стоит Всемирная Песня.

Поручил ключи от ада

Нам Вселюбящий стеречь,

Наша крепость и ограда —

Заревой, палящий меч.

Град наш тернием украшен,

Без кумирен и палат,

На твердынях светлых башен

Братья-воины стоят.

Их откинуты забрала,

Адамант — стожарный щит,

И ни ад, ни смерти жало

Духоборцев не страшит.

Кто придет в нетленный город,

Для вражды неуязвим,

Всяк собрат нам, стар и молод,

Земледел и пилигрим.

Ада пламенные своды

Разомкнуть дано лишь нам,

Человеческие роды

Повести к живым рекам.

Наши битвенные гимны

Буреветрами звучат…

Звякнул ключ гостеприимный

У предвечных, светлых врат.

Богатырка

Моя родная богатырка —

Сестра в досуге и в борьбе,

Недаром огненная стирка

Прошла булатом по тебе!

Стирал тебя Колчак в Сибири

Братоубийственным штыком

И голод на поволжской шири

Костлявым гладил утюгом.

Старуха мурманская вьюга,

Ворча, крахмалила испод,

Чтоб от Алтая и до Буга

Взыграл железный ледоход.

Ты мой чумазый осьмилеток,

Пропавший потом боевым,

Тебе венок из лучших веток

Плетут Вайгач и теплый Крым.

Мне двадцать пять, крут подбородок,

И бровь моздокских ямщиков,

Гнездится красный зимородок

Под карим бархатом усов.

В лихом бою, над зыбкой в хате,

За яровою бороздой,

Я помню о суконном брате

С неодолимою звездой.

В груди, в виске ли будет дырка —

Ее напевом не заткнешь…

Моя родная богатырка,

С тобой и в смерти я пригож!

Лишь станут пасмурные брови,

Суровее твоя звезда…

У богатырских изголовий

Шумит степная лебеда.

И улыбаются курганы

Из-под отеческих усов

На ослепительные раны

Прекрасных внуков и сынов.

Декабрь 1925

* Позабыл, что в руках *

Позабыл, что в руках:

Сердце, шляпа иль трость?

Зреет в Отчих садах

Виноградная гроздь.

Впереди крик: "Нельзя",

Позади: "Воротись".

И тиха лишь стезя,

Уходящая ввысь.

Не по ней ли идти?

Может быть, не греша,

На лазурном пути

Станет птицей душа.

1910

О РАЗЛУКЕ

Мне хотелось бы плакать, моя дорогая,

В безнадежном отчаяньи руки ломать,

Да небес бирюза так нежна голубая,

Так певуча реки искрометная гладь.

Я, как чайка, люблю понадречные дали —

Очертанья холмов за тумана фатой,

В них так много живой, но суровой печали,

Колыбельных напевов и грусти родной.

И еще потому я в разлуке не плачу,

Хороню от других гнев и слезы свои,

Что провижу вдали наших крыльев удачу

Долететь сквозь туман до желанной земли.

Неисчетны, дитя,  буйнокрылые рати

В путь отлетный готовых собратьев-орлов,

Но за далью безбрежней ли степь на закате,

Зарубежных синей ли весна берегов?

Иль все та же и там разостлалась равнина

Безответных на клекот курганов-полей

И о витязе светлом не легче кручина

В терему заповедном царевне моей?

1909

* Я — мраморный ангел на старом погосте, *

Я — мраморный ангел на старом погосте,

Где схимницы-ели да никлый плакун,

Крылом осеняю трухлявые кости,

Подножья обветренный ржавый чугун,

В руке моей лира, и бренные гости

Уснули под отзвуки каменных струн.

И многие годы, судьбы непреклонней,

Блюду я забвение, сны и гроба.

Поэзии символ — мой гимн легкозвонней,

Чем осенью трав золотая мольба…

Но бдите и бойтесь! За глубью ладоней,

Как буря в ущелье, таится труба!

<1912>

* В степи чумацкая зола — *

В степи чумацкая зола —

Твой стих, гордынею остужен.

Из мыловарного котла

Тебе не выловить жемчужин.

И груз "Кобыльих кораблей" —

Обломки рифм, хромые стопы, —

Нс с Коловратовых полей

В твоем венке гелиотропы.

Их поливал Мариенгоф

Кофейной гущей с никотином…

От оклеветанных голгоф

Тропа к иудиным осинам.

Скорбит рязанская земля,

Седея просом и гречихой,

Что, соловьиный сад трепля,

Парит есенинское лихо.

Оно как стая воронят,

С нечистым граем, с жадным зобом,

И опадает песни сад

Над материнским строгим гробом.

В гробу пречистые персты,

Лапотцы с посохом железным,

Имажинистские цветы

Претят очам многоболезным.

Словесный брат, внемли, внемли

Стихам — берестяным оленям:

Олонецкие журавли

Христосуются с Голубенем.

Трерядница и Песнослов —

Садко с зеленой водяницей.

Не счесть певучих жемчугов

На нашем детище — странице.

Супруги мы… В живых веках

Заколосится наше семя,

И вспомнит нас младое племя

На песнотворческих пирах.

* Вечер ржавой позолотой *

Вечер ржавой позолотой

Красит туч изгиб.

Заболею за работой

Под гудочный хрип.

Прибреду в подвальный угол —

В гнилозубый рот.

Много страхов, черных пугал

Темень приведет.

Перепутает спросонка

Стрелка ход минут…

Убаюкайте совенка,

Сосны, старый пруд!

Мама, дедушка Савелий,

Лавка глаже щек…

Темень каркнет у постели:

"Умер паренек.

По одёжине — фабричный,

Обликом — белес…"

И положат в гроб больничный

Лавку, старый лес,

Сказку мамину — на сердце,

В изголовье — пруд.

Убиенного младенца

Ангелы возьмут.

К деду Боженьке, рыдая,

Я щекой прильну:

"Там, где гарь и копоть злая,

Вырасти сосну!

Страшно, дедушка, у домны

Голубю-душе…"

И раздастся голос громный

В божьем шалаше:

"Полетайте, серафимы,

В преисподний дол!

Там, для пил неуязвимый,

Вырастите ствол.

Расплесните скатерть хвои,

Звезды шишек, смоль,

Чтобы праведные Нои

Утолили боль,

Чтоб от смол янтарно пегий,

Как лесной закат,

Приютил мои ковчеги

Хвойный Арарат".

* Я говорил тебе о Боге *

Я говорил тебе о Боге,

Непостижимое вещал,

И об украшенном чертоге

С тобою вместе тосковал.

Я тосковал о райских кринах,

О берегах иной земли,

Где в светло дремлющих заливах

Блуждают сонно корабли.

Плывут проставленные души

В незатемненный далью путь,

К Материку желанной суши

От бурных странствий отдохнуть.

С тобой впервые разгадали

Мы очертанья кораблей,

В тумане сумеречной дали,

За гранью слившихся морей.

И стали чутки к откровенью

Незримо веющих сирен,

Всегда готовы к выступленью

Из Лабиринта бренных стен.

Но иногда мы чуем оба

Ошибки чувства и ума:

О, неужель за дверью гроба

Нас ждут неволя и тюрьма?

Всё так же будет вихрь попутный

Крутить метельные снега,

Синеть чертою недоступной

Вдали родные берега?

Свирелью плачущей сирены

Томить пугливые сердца,

И океан лохмотья пены

Швырять на камни без конца?

* Сердцу сердца говорю: *

Сердцу сердца говорю:

Близки межи роковые,

Скоро вынесет ладью

На просторы голубые.

Не кручинься и не плачь,

Необъятно и бездумно,

Одиночка и палач —

Всё так ново и безумно.

Не того в отшедшем жаль,

Что надеждам изменило,

Жаль, что родины печаль

Жизни море не вместило,

Что до дна заметено

Зарубежных вьюг снегами,

Рокоча, как встарь, оно

Не заспорит с берегами.

* Холодное, как смерть, равниной бездыханной *

Холодное, как смерть, равниной бездыханной

Болото мертвое раскинулось кругом,

Пугая робкий взор безбрежностью туманной,

Зловещее в своем молчанье ледяном.

Болото курится, как дымное кадило,

Безгласное, как труп, как камень мостовой.

Дитя моей любви, не для тебя ль могилу

Готовит здесь судьба незримою рукой!

Избушка ветхая на выселке угрюмом

Тебя, изгнанницу святую, приютит,

И старый бор печально строгим шумом

В глухую ночь невольно усыпит.

Но чуть рассвет затеплится над бором,

Прокрякает чирок в надводном тростнике, —

Болото мертвое немерянным простором

Тебе напомнит вновь о смерти и тоске.

* Не оплакано былое, *

Не оплакано былое,

За любовь не прощено.

Береги, дитя, земное,

Если неба не дано.

Об оставленном не плачь ты, —

Впереди чудес земля,

Устоят под бурей мачты,

Грудь родного корабля.

Кормчий молод и напевен,

Что ему бурун, скала?

Изо всех морских царевен

Только ты ему мила —

За глаза из изумруда,

За кораллы на губах…

Как душа его о чуде,

Плачет море в берегах.

Свой корабль за мглу седую

Не устанет он стремить,

Чтобы сказку ветровую

Наяву осуществить.

* Сегодня небо, как невеста *

Сегодня небо, как невеста,

Слепит венчальной белизной,

И от ворот — до казни места

Протянут свиток золотой.

На всем пути он чист и гладок,

Печатью скрепленный слегка,

Для человеческих нападок

В нем не нашлося уголка.

Так отчего глядят тревожно

Твои глаза на неба гладь?

Я обещаюсь непреложно

Тебе и в нем принадлежать.

Ласкать, как в прошлом, плечи, руки

И пряди пепельные кос…

В неотвратимый час разлуки

Не нужно робости и слез.

Лелеять нам одно лишь надо:

По злом минутии конца,

К уборке трав и винограда

Прибыть в обители Отца.

Чтоб не опали ягод грозди,

Пока отбытья длится час,

И наших ног, ладоней гвозди

Могли свидетельствовать нас.

* Нам закляты и заказаны *

Нам закляты и заказаны

К пережитому пути,

И о том, что с прошлым связано,

Ты не плачь и не грусти:

Настоящего видениям —

Огнепальные венки,

А безвестным поколениям —

Снежной сказки лепестки.

БЕГСТВО

Я бежал в простор лугов

Из-под мертвенного свода,

Где зловещий ход часов —

Круг замкнутый без исхода.

Где кадильный аромат

Страстью кровь воспламеняет,

И бездонной пастью ад

Души грешников глотает.

Испуская смрад и дым,

Всадник-смерть гнался за мною,

Вдруг провеяло над ним

Вихрем с серой проливною —

С высоты дохнул огонь,

Меч, исторгнутый из ножен, —

И отпрянул Смерти конь,

Перед Господом ничтожен.

Как росу с попутных трав,

Плоть томленья отряхнула,

И душа, возликовав,

В бесконечность заглянула.

С той поры не наугад

Я иду путем спасенья,

И вослед мне: свят, свят, свят, —

Шепчут камни и растенья.

* Есть то, чего не видел глаз, *

Есть то, чего не видел глаз,

Не уловляло вечно ухо:

Цветы лучистей, чем алмаз,

И дали призрачнее пуха.

Недостижимо смерти дно,

И реки жизни быстротечны, —

Но есть волшебное вино

Продлить чарующее вечно.

Его испив, немеркнущ я,

В полете времени безлетен,

Как моря вал из бытия —

Умчусь певуч и многоцветен.

И всем, кого томит тоска,

Любовь и бренные обеты,

Зажгу с вершин Материка

Путеводительные светы.

* Дрёмны плески вечернего звона, *

Дрёмны плески вечернего звона,

Мглистей дали, туманнее бор.

От закатной черты небосклона

Ты не сводишь молитвенный взор.

О туманах, о северном лете,

О пустыне моленья твои,

Обо всех, кто томится на свете,

И кто ищет ко Свету пути.

Отлетят лебединые зори,

Мрак и вьюги на землю сойдут,

И на тлеюще-дымном просторе

Безотзывно молитвы замрут.

* Отвергнув мир, врагов простя, *

Отвергнув мир, врагов простя,

Собрат букашке многоногой,

Как простодушное дитя,

Сижу у хижины порога.

Смотрю на северный закат,

Внимаю гомону пингвинов,

Взойти на Радужный Фрегат,

В душе надежды не отринув.

Уже в дубраве листопад

Намел смарагдов, меди груду…

Я здесь бездумен и крылат

И за морями светел буду.

НА КРЕСТЕ

1

Лестница златая

Прянула с небес.

Вижу, умирая,

Райских кринов лес.

В кущах духов клиры, —

Светел лик, крыло…

Хмель вина и мирры

Ветром донесло.

Лоскуты рубахи

Треплются у ног…

Камни шепчут в страхе:

"Да воскреснет Бог".

2

Гвоздяные ноют раны,

Жалят тернии чело.

Чу! Развеяло туманы

Серафимское крыло.

К моему ли, горний, древу

Перервать томленья нить;

Иль нечающую деву

Благовестьем озарить?

Ночь глуха и безотзывна,

Ко кресту утрачен след.

Где ты, светлая отчизна —

Голубиный Назарет?

БРАТСКАЯ ПЕСНЯ

Поручил ключи от ада

Нам Вселюбящий стеречь,

Наша крепость и ограда —

Заревой, палящий меч.

Град наш тернием украшен,

Без кумирен и палат,

На твердынях светлых башен

Братья-воины стоят.

Их откинуты забрала,

Адамант — стожарный щит,

И ни ад, ни смерти жало

Духоборцев не страшит.

Кто придет в нетленный город,

Для вражды неуязвим,

Всяк собрат нам, стар и молод,

Земледел и пилигрим.

Ада пламенные своды

Разомкнуть дано лишь нам,

Человеческие роды

Повести к живым рекам.

Наши битвенные гимны

Буреветрами звучат…

Звякнул ключ гостеприимный

У предвечных, светлых врат.

* Он придет! Он придет! И содрогнутся горы *

Он придет! Он придет! И содрогнутся горы

Звездоперстой стопы огневого царя,

Как под ветром осока, преклонятся боры,

Степь расстелет ковры, ароматы куря.

Он воссядет под елью, как море гремучей,

На слепящий престол, в нестерпимых лучах,

Притекут к нему звери пучиной рыкучей,

И сойдутся народы с тоскою в очах.

Он затопчет, как сор, вероломства законы,

Духом уст поразит исполинов-бойцов,

Даст державу простым, и презренным короны,

Чтобы царством владели во веки веков.

Мы с тобою, сестра, боязливы и нищи,

Будем в море людском сиротами стоять:

Ты печальна, как ивы родного кладбища,

И на мне не изглажена смерти печать.

Содрогаясь, мы внемлем Судьи приговору:

"Истребися, воскресни, восстань и живи!"

Кто-то шепчет тебе: "К бурь и молний собору

Вы причислены оба — за подвиг любви".

И пойму я, что минуло царство могилы,

Что за гробом припал я к живому ключу…

Воспаришь ты к созвездьям орлом буйнокрылым.

Молоньей просияв, я вослед полечу.

РАДЕЛЬНЫЕ ПЕСНИ

1

Ax, вы други, полюбовные собратья,

Обряжайтеся в одежу — в цветно платье.

Снаряжайтесь, умывайтеся беленько,

Расцвечайтеся, как зорюшка, аленько,

Укрепитеся, собратья, хлебом-солью,

Причаститеся незримой Агнчьей кровью!

Как у нас ли, други, ныне радость:

Отошли от нас болезни, смерть и старость.

Стали плотью мы заката зарянее,

Поднебесных облак-туч вольнее.

Разделяют с нами брашна серафимы,

Осеняют нас крылами легче дыма.

Сотворяют с нами знамение-чудо,

Возлагают наши душеньки на блюдо.

Дух возносят серафимы к Саваофу,

Телеса на Иисусову голгофу.

Мы в раю вкушаем ягод грозди,

На земле же терпим крест и гвозди.

Перебиты наши голени и ребра…

Ей, гряди ко стаду, Пастырь добрый!

Аминь.

2

Мне сказали — Света век не видать,

Белый Светик и поныне во глазах.

Я возьму каленовострую стрелу,

На полете звонкоперой накажу:

"Не кровавь, стрела зубчата, острия,

Ни о зверя, ни о малого червя".

Не послушалась каленая меня,

Полетела за туманные моря.

За морями синий камешек лежит,

Из-под камня быстра реченька бежит,

Вдоль по речке лебедь белая плывет,

Выше берега головушку несет,

Выше леса крылья взмахивает,

На себя водицу вспляскивает.

Угодила звонкоперая стрела

В жилу смертную лебяжьего крыла; —

Дрогнул берег, зашаталися леса,

Прокатилися по взгорьям голоса:

"Ныне, други, сочетался с братом брат:

С белой яблоней — зеленый виноград!"

3

Ты взойди, взойди, Невечерний свет,

С земнородными положи завет!

Чтоб отныне ли до скончания

Позабылися скорби давние,

Чтоб в ночи душе не кручинилось,

В утро белое зла не виделось,

Не желтели бы травы тучные,

Ветры веяли б сладкозвучные,

От земных сторон смерть бежала бы,

Твари дышащей смолкли б жалобы.

Ты взойди, взойди, Невечерний свет,

Необорный меч и стена от бед!

Без Тебя, отец, вождь, невеста, друг,

Не найти тропы на животный луг.

Зарных ангельских не срывать цветов,

Победительных не сплетать венков,

Не взыграть в трубу, в гусли горние,

Не завихрить крыл, ярче молнии.

ПЕСНЬ ПОХОДА

Братья воины, дерзайте

Встречу вражеским полкам!

Пеплом кос не посыпайте,

Жены, матери, по нам.

Наши груди — гор уступы,

Адаманты — рамена.

Под смоковничные купы

Соберутся племена.

Росы горние увлажат

Дня палящие лучи,

Братьям раны перевяжут

Среброкрылые врачи…

В светлом лагере победы,

Как рассветный ветер гор,

Сокрушившего все беды,

Воспоет небесный хор, —

Херувимы, Серафимы…

И, как с другом дорогим,

Жизни Царь Дориносимый

Вечерять воссядет с ним. —

Винограда вкусит гроздий,

Для сыновних видим глаз…

Чем смертельней терн и гвозди,

Тем победы ближе час…

Дух животными крылами

Прикоснется к мертвецам,

И завеса в пышном храме

Раздерется пополам…

Избежав могильной клети,

Сопричастники живым,

Мы убийц своих приветим

Целованием святым:

И враги, дрожа, тоскуя,

К нам на груди припадут…

Аллилуя, аллилуя!

Камни гор возопиют.

* Тучи, как кони в ночном, *

Тучи, как кони в ночном,

Месяц — грудок пастушонка.

Вся поросла ковылем

Божья святая сторонка.

Только и русла, что шлях —

Узкая, млечная стёжка.

Любо тебе во лесях,

В скрытной избе, у окошка.

Светит небесный грудок

Нашей пустынной любови.

Гоже ли девке платок

Супить по самые брови?

По сердцу ль парню в кудрях

Никнуть плакучей ракитой?

Плыть бы на звонких плотах

Вниз по Двине ледовитой!

Чуять, как сказочник-руль

Будит поддонные были.

Много б Устеш и Акуль

Кудри мои полонили.

Только не сбыться тому, —

Берег кувшинке несносен…

Глянь-ка, заря, бахрому

Весит на звонницы сосен.

Прячется карлица-мгла

То за ивняк, то за кочку.

Тысяча лет протекла

В эту пустынную ночку.

* Посмотри, какие тени *

Посмотри, какие тени

На дорогу стелют вязы!

Что нам бабушкины пени,

Деда нудные рассказы.

Убежим к затишью речки

От седой, докучной ровни…

У тебя глаза, как свечки

В полусумраке часовни.

Тянет мятою от сена,

Затуманились покосы.

Ты идешь, бледна, как пена,

Распустив тугие косы.

Над рекою ветел лапы,

Тростника пустые трости.

В ивняке тулья от шляпы: —

Не вчерашнего ли гостя?

Он печальнее, чем ели

На погосте, в час заката…

Ты дрожишь, белей кудели,

Вестью гибели объята.

Ах, любовь, как воск для лепки,

Под рукою смерти тает!..

"Святый Боже, святый крепкий", —

Вяз над омутом вздыхает.

* Ветхая ставней резьба, *

Ветхая ставней резьба,

Кровли узорный конек.

Тебе, моя сказка, судьба

Войти в теремок.

Счастья-Царевны глаза

Там цветут в тишине,

И пленных небес бирюза

Томится в окне.

По зиме в теремок прибреду

Про свои поведать вины,

И глухую старуху найду

Вместо синей звенящей весны.

СМЕРТЬ РУЧЬЯ

Туча — ель, а солнце — белка

С раззолоченным хвостом,

Синева — в плату сиделка

Наклонилась над ручьём.

Голубеют воды-очи,

Но не вспыхивает в них

Прежних удали и мочи,

Сновидений золотых.

Мамка кажет: "Эво, елка!

Хворь, дитя, перемоги…"

У ручья осока — челка,

Камни — с лоском сапоги.

На бугор кафтан заброшен,

С чернью петли, ал узор,

И чинить его упрошен

Пропитуха мухомор.

Что наштопает портняжка,

Всё ветшает, как листы;

На ручье ж одна рубашка,

Да посконные порты.

От лесной, пролетной гари

Веет дремою могил…

Тише, люди, тише, твари,

Светлый отрок опочил!

КАЗАРМА

Казарма мрачная с промерзшими стенами,

С недвижной полутьмой зияющих углов,

Где зреют злые сны осенними ночами

Под хриплый перезвон недремлющих часов, —

Во сне и наяву встает из-за тумана

Руиной мрачною из пропасти она,

Как остров дикарей на глади океана,

Полна зловещих чар и ужасов полна.

Казарма дикая, подобная острогу,

Кровавою мечтой мне в душу залегла,

Ей молодость моя, как некоему богу,

Вечерней жертвою принесена была.

И часто в тишине полночи бездыханной

Мерещится мне въявь военных плацев гладь

Глухой раскат шагов и рокот барабанный

Губительный сигнал: идти и убивать.

Но рядом клик другой, могучее сторицей,

Рассеивая сны, доносится из тьмы:

"Сто раз убей себя, но не живи убийцей,

Несчастное дитя казармы и тюрьмы!"

1907

* Горниста смолк рожок… Угрюмые солдаты *

Горниста смолк рожок… Угрюмые солдаты

На нары твердые ложатся в тесный ряд,

Казарма, как сундук, волшебствами заклятый,

Смолкает, хороня живой, дышащий клад.

И сны, вампиры-сны, к людскому изголовью

Стекаются в тиши незримою толпой,

Румяня бледность щек пылающею кровью,

Под тиканье часов сменяясь чередой.

Казарма спит в бреду, но сон ее опасен,

Как перед бурей тишь зловещая реки, —

Гремучий динамит для подвига припасен,

Для мести без конца отточены штыки.

Чуть только над землей, предтечею рассвета,

Поднимется с низин редеющий туман —

Взовьется в небеса сигнальная ракета,

К Восстанью позовет условный барабан.

1907

* Помню я обедню раннюю, *

Помню я обедню раннюю,

Вереницы клобуков,

Над толпою покаянною

Тяжкий гул колоколов.

Опьяненный перезвонами,

Гулом каменно-глухим.

Дал обет я пред иконами

Стать блаженным и святым.

И в ответ мольбе медлительной,

Покрывая медный вой,

Голос ясно-повелительный

Мне ответил: "Ты не Мой".

С той поры я перепутьями

Невидимкою блуждал,

Под валежником и прутьями

Вместе с ветром ночевал.

Истекли грехопадения,

И посланец горних сил

Безглагольного хваления

Путь заблудшему открыл.

Знаки замысла предвечного —

Зодиака и Креста,

И на плате солнца млечного

Лик прощающий Христа.

Между 1908 и 1911

ПОЭТ

Наружный я и зол и грешен.

Неосязаемый — пречист,

Мной мрак полуночи кромешен,

И от меня закат лучист.

Я смехом солнечным младенца

Пустыню жизни оживлю

И жажду душ из чаши сердца

Вином певучим утолю.

Так на рассвете вдохновенья

В слепом безумье грезил я,

И вот предтечею забвенья

Шипит могильная змея.

Рыдает колокол усопший

Над прахом выветренных плит,

И на кресте венок поблекший

Улыбкой солнце золотит.

1908 или 1909

СЛОБОДСКАЯ

Как во нашей ли деревне —

В развеселой слободе,

Был детина, как малина,

Тонкоплеч и чернобров;

Он головушкой покорен,

Сердцем-полымем ретив,

Дозволенья ожениться

У родителя просил.

На кручинное моленье

Не ответствовал отец, —

Тем на утреннем пролете

Сиза голубя сгубил:

У студеного поморья,

На пустынном берегу,

Сын под елью в темной келье

Поселился навсегда.

Иногда из кельи строгой

На уклон выходит он

Поглядеть, как стелет море

По набережью туман,

Как плывут над морем тучи,

Волны буйные шумят

О любови, о кручине,

О разлуке говорят.

1909

* Не говори, — без слов понятна *

Не говори, — без слов понятна

Твоя предзимняя тоска,

Она, как море, необъятна,

Как мрак осенний, глубока.

Не потому ли сердцу мнится

Зимы венчально-белый сон,

Что смерть костлявая стучится

У нашей хижины окон?

Что луч зари ущербно-острый

Померк на хвойной бахроме…

Не проведут ли наши сестры.

Как зиму, молодость в тюрьме?

От их девического круга,

Весну пророчащих судьбин

Тебе осталася лачуга,

А мне — медвежий карабин.

Но, о былом не сожалея,

Мы предвесенни, как снега…

О чем же, сумеречно тлея,

Вздыхает пламя очага?

Или пока снегов откосы

Зарозовеют вешним днем —

Твои отливчатые косы

Затмятся зимним серебром?

1910

ОЖИДАНИЕ

Кто-то стучится в окно:

Буря ли, сучья ль ракит?

В звуках, текущих ровно, —

Топот поспешных копыт.

Хижина наша мала,

Некуда гостю пройти:

Ночи зловещая мгла

Зверем лежит на пути.

Кто он? Седой пилигрим?

Смерти костлявая тень?

Или с мечом серафим,

Пламеннокрылый, как день?

Никнут ракиты, шурша,

Топот как буря растет…

Встань, пробудися, душа, —

Светлый ездок у ворот!

1911

* По тропе-дороженьке *

По тропе-дороженьке

Могота ль брести?..

Ой вы, руки-ноженьки,

Страдные пути!

В старину по кладочкам

Тачку я катал,

На привале давеча

Вспомнил — зырадал

На заводском промысле

Жизнь не дорога…

Ой вы, думы-розмыслн,

Тучи да снега!

1912

* Западите-ка, девичьи тропины, *

Западите-ка, девичьи тропины,

Замуравьтесь травою-лебедой, —

Молоденьке зеленой не топтати

Макасатовым красным сапожком.

Приубавила гульбища-воленья

От зазнобушки грамотка-письмо;

Я по зорьке скорописчату читала,

До полуночи в думушку брала.

Пишет девушке смертное прощенье

С Ерусланова, милый, городка, —

На поминку шлет скатное колечко,

На кручинушку бел-гербовый лист.

Я ложила колечко в изголовье, —

Золотое покою не дает.

С ранней пташкою девка пробудилась,

Распрощалася с матерью, отцом.

Обряжалася черною монашкой,

Расставалась с пригожеством-красой…

Замуравьтеся, девичьи тропины,

Смольным ельником, частою лозой.

1912

* Без посохов, без злата *

Без посохов, без злата

Мы двинулися в путь;

Пустыня мглой объята, —

Нам негде отдохнуть.

Здесь воины погибли:

Лежат булат, щиты…

Пред нами вечных библий

Развернуты листы.

В божественные строки,

Дрожа, вникаем мы,

Слагаем, одиноки,

Орлиные псалмы.

О, кто поймет, услышит

Псалмов высокий лад?

А где-то ровно дышит

Черемуховый сад.

За створчатою рамой

Малиновый платок, —

Туда ведет нac прямо

Тысячелетний рок.

Пахнуло смольным медом

С березовых лядин…

Из нас с Садко-народом

Не сгинет ни один.

У Садко — самогуды,

Стозвонная молва;

У нас-стихи-причуды,

Заморские слова.

У Садко-цвет-призорник,

Жар-птица, синь-туман:

У нас-плакун-терновник

И кровь гвоздиных ран.

Пустыня на утрате,

Пора исчислить путь,

У Садко в красной хате

От странствий отдохнуть.

1912

КРАСНАЯ ГОРКА

Как у нашего двора

Есть укатана гора,

Ах, укатана, увалена,

Водою полита.

Принаскучило младой

Шить серебряной иглой, —

Я со лавочки встала,

Серой уткой поплыла,

По за сенцам — лебедком,

Под крылечико — бегом.

Ax, не ведала млада,

Что гора — моя беда.

Что козловый башмачок

По раскату — не ходок!

Я и этак, я и так. —

Упирается башмак,

На ту пору паренек

Подал девушке платок.

Я бахромчат плат брала,

Парню славу воздала:

"Ты откуль изволишь быть,

Чем тебя благодарить:

Золотою ли казной

Али пьяною гостьбой?"

Раскудрявич мне в ответ:

"Я по волости сосед:

Приурочил для тебя

Плат и вихоря-коня,

Сани лаковые,

Губы маковые".

1912

ДОСЮЛЬНАЯ

Не по зелену бархату,

Не по рытому, черевчату

Золото кольцо катается,

Красным жаром распаляется,

По брусяной новой горнице,

По накатной половичине

Разудалый ходит походом,

Голосит слова ретивые:

"Ах, брусяные хоромы,

В вас кому ли жировати,

Красоватися кому?

Угодити мне из горниц.

С белостругаиых половиц

В поруб — лютую тюрьму!

Ах вы, сукна-заволоки,

Вами сосны ли крутити,

Обряжать пути-мосты?

Побраталися с детиной

Лыки с белою рядниной —

Поминальные холсты!

Ax ты, сад зелено-темный,

Не заманивай соловкой,

Духом-брагой не пои:

У тебя есть гость захожий,

Под лозой лежит пригожий

С метким ножиком в груди!.."

Ой, не в колокол ударили,

Не валун с нагорья ринули.

Подломив ковыль с душицею,

На отшибе ранив осокорь, —

Повели удала волостью,

За острожный тын, как ворога,

До него зенитной птахою

Долетает причит девичий:

"Ой, не полымя в бору

Полыхает ало —

Голошу, утробой мру

По тебе, удалый.

У перильчата крыльца

Яровая мята

Залучила жеребца

Друга-супостата.

Скакуну в сыром лугу

Мята с зверобоем,

Супротивнику-врагу

Ножик в ретивое.

Свянет мятная трава,

Цвет на бересклете…

Не молодка, не вдова —

Я одна на свете.

Заторится стежка-вьюн

До девичьей хаты,

И не вытопчет скакун

У крылечка мяты".

1913

* Как по реченьке-реке *

Как по реченьке-реке

В острогрудом челноке,

Где падун-водоворот,

Удалой рыбак плывет.

У него приманно рус,

Закудрявлен лихо ус,

Парус-облако, весло —

Лебединое крыло.

Подмережник — жемчуга,

Во мереже два cига,

Из сиговины один —

Рыбаку заочный сын.

В прибережной осоке,

В лютой немочи-тоске

Заломила руки мать.

Широка речная гладь;

Желтой мели полоса —

Словно девичья коса,

Заревые янтари —

Жар-монисто на груди.

С рыболовом, крутобок.

Бороздит янтарь челнок.

Глуби ропщут: так иль сяк

Будешь ты на дне, рыбак.

1913

* Дымно и тесно в избе, *

Дымно и тесно в избе,

Сумерки застят оконце.

Верь, не напрасно тебе

Грезятся небо и солнце.

Пряжи слезой не мочи,

С зимкой иссякнет куделя…

Кот, задремав на печи.

Скажет нам сказку про Леля.

"На море остров Буян,

Терем Похитчика-Змея…"

В поле редеет туман,

Бор зашептался, синея.

"Едет ко терему Лель,

Меч-кладенец наготове…"

Стукнул в оконце апрель —

Вестник победной любови.

1913

* Косогоры, низины, болота, *

Косогоры, низины, болота,

Над болотами ржавая марь.

Осыпается рощ позолота,

В бледном воздухе ладана гарь.

На прогалине теплятся свечи,

Озаряя узорчатый гроб,

Бездыханные девичьи плечи

И молитвенный, с венчиком, лоб.

Осень-с бледным челом инокиня —

Над покойницей правит обряд.

Даль мутна, речка призрачно синя,

В роще дятлы зловеще стучат.

1913

* Правда ль, други, что на свете *

Правда ль, други, что на свете

Есть чудесная страна,

Где ни бури и ни сети

Не мутят речного дна:

Где не жнется супостатом

Всколосившаяся новь

И сумой да казематом

Не карается любовь,

Мать не плачется о сыне,

Что безвременно погиб

И в седой морской пучине

Стал добычей хищных рыб;

Где безбурные закаты

Не мрачат сиянья дня,

Благосенны кущи-хаты

И приветны без огня.

Поразмыслите-ка, други,

Отчего ж в краю у нас

Застят таежные вьюги

Зори красные от глаз?

От невзгод черны избушки,

В поле падаль и навоз

Да вихрастые макушки

Никлых, стонущих берез?

Да маячат зубья борон,

Лебеду суля за труд,

Облака, как черный ворон,

Темь ненастную несут?

1913

ЮНОСТЬ

Мой красный галстук так хорош,

Я на гвоздику в нем похож,—

Гвоздика — радостный цветок

Тому, кто старости далек

И у кого на юной шее,

Весенних яблонь розовее,

Горит малиновый платок.

Гвоздика — яростный цветок!

Мой буйный галстук — стая птиц,

Багряных зябликов, синиц,

Поет с весною заодно,

Что парус вьюг упал на дно,

Во мглу скрипучего баркаса,

Что синь небесного атласа

Не раздерут клыки зарниц.

Мой рдяный галстук — стая птиц!

Пусть ворон каркает в ночи,

Ворчат овражные ключи

И волк выходит на опушку,—

Козлятами в свою хлевушку

Загнал я песни и лучи…

Пусть в темень ухают сычи!

Любимый мир — суровый дуб

И бора пихтовый тулуп,

Отары, буйволы в сто пуд

В лучах зрачков моих живут,

Моим румянцем под горой

Цветет шиповник молодой,

И крепкогрудая скала

Упорство мышц моих взяла!

Мой галстук с зябликами схож,

Румян от яблонных порош,

От рдяных листьев Октября

И от тебя, моя заря,

Что над родимою страной

Вздымаешь молот золотой!

* В заборной щели солнышка кусок… *

В заборной щели солнышка кусок —

Стихов веретено, влюбленности исток,

И мертвых кашек в воздухе дымок…

Оранжевый сентябрь плетет земле венок.

Предзимняя душа, как тундровый олень,

Стремится к полюсу, где льдов седая лень,

Где ледовитый дуб возносит сполох-сень,

И эскимоска-ночь укачивает день.

В моржовой зыбке светлое дитя

До мамушки-зари прижухнуло грустя…

Поземок-дед, ягельником хрустя,

За чумом бродит, ежась и кряхтя.

Душа-олень летит в алмаз и лед,

Где время с гарпуном, миров стерляжий ход,

Чтобы закликать май, гусиный перелет,

И в поле, как стихи, суслонный хоровод.

В заборной щели солнечный глазок

Глядит в овраг души, где слезка-ручеек

Звенит украдкою меж галек — серых строк,

Что умерла любовь и нежный май истек.

* Когда осыпаются липы *

Когда осыпаются липы

В раскосый и рыжий закат,

И кличет хозяйка «цып, цыпы»

Осенних зобастых курят,

На грядках лысато и пусто,

Вдовеет в полях борозда,

Лишь пузом упругим капуста,

Как баба обновкой, горда.

Ненастна воронья губернья,

Ущербные листья — гроши.

Тогда предстают непомерней

Глухие проселки души.

Мерещится странником голос,

Под вьюгой, без верной клюки,

И сердце в слезах раскололось

Дуплистой ветлой у реки.

Ненастье и косит, и губит

На кляче ребрастой верхом,

И в дедовском кондовом срубе

Беда покумилась с котом.

Кошачье, «мяу», в половицах,

Простужена старая печь.

В былое ли внуку укрыться

Иль в новое мышкой утечь?!

Там лета грозовые кони,

Тучны золотые овсы…

Согреть бы, как душу, ладони

Пожаром девичьей косы.

Поэмы

МАТЬ-СУББОТА

Николаю Ильичу Архипову —

моей последней радости!

Ангел простых человеческих дел

В избу мою жаворонком влетел,

Заулыбалися печь и скамья,

Булькнула звонко гусыня-бадья,

Муха впотьмах забубнила коту:

«За ухом, дяденька, смой черноту!»

Ангел простых человеческих дел

Бабке за прялкою венчик надел,

Миром помазал дверей косяки,

Бусы и киноварь пролил в горшки.

Посох врачуя, шепнул кошелю:

«Будешь созвучьями полон в раю!..»

Ангел простых человеческих дел

Вечером голуб, в рассветки же бел,

Перед ковригою свечку зажег,

В бороду сумерек вплел василек,

Сел на шесток и затренькал сверчком:

«Мир тебе, нива с горбатым гумном!

Мир очагу, где обильны всегда

Звездной плотвою годов невода!..»

Невозмутимы луга тишины —

Пастбище тайн и овчинной луны,

Там небеса, как полати, теплы,

Овцы — оладьи, ковриги — волы;

Пышным отарам вожак — помело,

Отчая кровля — печное чело.

Ангел простых человеческих дел

Хлебным теленьям дал тук и предел.

Судьям чернильным постылы стихи,

Где в запятых голосят петухи,

Бродят коровы по злачным тире,

Строки ж глазасты, как лисы в норе.

Что до того, если дедов кошель —

Луг, где Егорий играет в свирель,

Сивых, соловых, буланых, гнедых

Поят с ладоней соборы святых:

Фрол и Медост, Пантелеймон, Илья —

Чин избяной, луговая семья.

Что до того, если вечер в бадью

Солнышко скликал: «тю-тю да тю-тю!»

Выведет солнце бурнастых утят

В срок, когда с печью прикурнет ухват,

Лавка постелет хозяйке кошму,

Вычернить косы — потемок сурьму.

Ангел простых человеческих дел

Певчему суслу взбурлить повелел.

Дремлет изба, как матерый мошник

В пазухе хвойной, где дух голубик,

Крест соловецкий, что крепче застав,

Лапой бревенчатой к сердцу прижав.

Сердце и Крест — для забвений мета…

Бабкины пальцы — Иван Калита —

Смерти грозятся, узорят молву,

В дебрях суслонных возводят Москву…

Слышите ль, братья, поддонный трезвон —

Отчие зовы запечных икон!?

Кони Ильи, Одигитрии плат,

Крылья Софии, Попрание врат,

Дух и невеста, Царица предста

В колосе житном отверзли уста!

Ангел простых человеческих дел

В персях земли урожаем вскипел.

Чрево овина и стога крестцы —

Образов деды, прозрений отцы.

Сладостно цепу из житных грудей

Пить молоко первопутка белей,

Зубы вонзать в неневестную плоть —

В темя снопа, где пирует Господь.

Жернову зерна — детине жена,

Лоно посева — квашни глубина,

Вздохи серпа и отжинок тоску

Каменный пуп растирает в муку.

Бабкины пальцы — Иван Калита —

Ставят помолу капкан решета.

В пестрой макитре вскисает улов:

В чаше агатовой очи миров,

Распятый Лебедь и Роза над ним…

Прочит огонь за невесту калым,

В звонких поленьях зародыши душ

Жемчуг ссыпают и золота куш…

Савское миро, душиста-смугла,

Входит Коврига в Чертоги Тепла.

Тьмы серафимов над печью парят

В час, как хозяйка свершает обряд:

Скоблит квашню и в мочалкин вихор

Крохи вплетает, как дружкин убор.

Сплетницу муху, пройдоху кота

Сказкой дивит междучасий лапта.

Ангел простых человеческих дел

Умную нежить дыханьем пригрел.

Старый баран и провидец-петух,

Сторож задворок — лохматый лопух

Дождик сулят, бородами трепля…

Тучка повойником кроет поля,

Редьке на грядке испить подает —

Стала б ядрена, бела наперед.

Тучка — к пролетью, к густым зеленям,

К свадьбам коровьим и к спорым блинам…

В горсти запашек в опару пролив,

Селезнем стала кормилица нив.

Зорко избе под сытовым дождем

Просишь клевать, как орлице, коньком.

Нудить судьбу, чтобы ребра стропил

Перистым тесом хозяин покрыл,

Знать, что к отлету седые углы

Сорок воскрылий простерли из мглы,

И к новоселью в поморья окон

Кедровый лик окунул Елеон,

Лапоть Исхода, Субботу Живых…

Стелют настольник для мис золотых,

Рушают Хлеб для крылатых гостей

(Пуду — Сергунька, Васятке — Авдей).

Наша Суббота озер голубей!

Ангел простых человеческих дел

В пляске Васяткиной крылья воздел.

Брачная пляска — полет корабля

В лунь и агат, где Христова Земля.

Море житейское — черный агат

Плещет стихами от яростных пят.

Духостихи — златорогов стада,

Их по удоям не счесть никогда,

Только следы да сиянье рогов

Ловят тенета захватистых слов.

Духостихи отдают молоко

Мальцам безудным, что пляшут легко.

Мельхиседек и Креститель Иван

Песеннорогий блюдут караван.

Сладок Отец, но пресладостней Дух, —

Бабьего выводка ястреб — пастух,

Любо ему вожделенную мать

Страсти когтями, как цаплю, терзать,

Девичью печень, кровавый послед

Клювом долбить, чтоб родился поэт.

Зыбка в избе — ястребиный улов —

Матери мнится снопом васильков;

Конь-шестоглав сторожит васильки —

Струнная грива и песня-зрачки.

Сноп бирюзовый — улыбок кошель —

В щебет и грай пеленает апрель,

Льнет к молодице: «Сегодня в ночи

Пламенный дуб возгорит на печи,

Ярой пребудь, чтобы соты грудей

Вывели ос и язвящих шмелей:

Дерево-сполох — кудрявый Федот

Даст им смолу и сжигающий мед!»

Улей ложесн двести семьдесят дней

Пестует рой медоносных огней…

Жизнь-пчеловод постучится в леток:

Дескать, проталинка теплит цветок!..

Пасеке зыбок претит пустота —

В каждой гудит, как пчела, красота.

Маковый ротик и глазок слюда —

Бабья держава, моя череда.

Радуйтесь, братья, беременен я

От поцелуев и ядер коня!

Песенный мерин — багряный супруг —

Топчет суставов и ягодиц луг,

Уды мои, словно стойло, грызет,

Роет копытом заклятый живот, —

Родится чадо — табун жеребят,

Музыка в холках, и в ржании лад.

Ангел простых человеческих дел

Гурт ураганный пасти восхотел.

Слава ковриге, и печи хвала,

Что Голубую Субботу спекла,

Вывела лося — цимбалы рога,

Заколыбелить души берега!

Ведайте, други, к животной земле

Едет купец на беляне-орле!

Груз преисподний: чудес сундуки,

Клетки с грядущим и славы тюки!

Пристань-изба упованьем цветет,

Веще мурлычет подойнику кот,

Птенчики-зерна в мышиной норе

Грезят о светлой засевной поре;

Только б привратницу — серую мышь —

Скрипы вспугнули от мартовских лыж,

К зернышку в гости пожалует жук,

С каплей-малюткою — лучиков пук.

Пегая глыба, прядя солнопёк,

Выгонит в стебель ячменный пупок.

Глядь, колосок, как подругу бекас,

Артосом кормит лазоревый Спас…

Ангел простых человеческих дел

В книжных потемках лучом заалел.

Братья, Субботе Земли

Всякий любезно внемли:

Лишь на груди избяной

Вы обретете покой!

Только ковриги сосцы —

Гаг самоцветных ловцы,

Яйца кладет, где таган,

Дум яровой пеликан…

Светел запечный притин —

Китеж Мемёлф и Арин,

Где словорунный козел

Трется о бабкин подол.

Там образок Купины —

Чаша ржаной глубины;

Тела и крови Руси,

Брат озаренный, вкуси!

Есть Вседержитель гумна,

Пестун мирского зерна,

Он, как лосиха телка,

Лижет земные бока,

Пахоту поит слюной

Смуглой Господь избяной.

Перед Ним единым,

Как молокой сом,

Пьян вином овинным,

Исхожу стихом.

И в ответ на звуки

Гомонят улов

Осетры и щуки

Пододонных слов.

Мысленные мрежи,

Слуха вертоград,

Глуби Заонежий

Перлами дарят.

Палеостров, Выгу,

Кижи, Соловки

Выплескали в книгу

Радуг черпаки.

Там, псаломогорьем

Звон и чаек крик,

И горит над морем

Мой полярный лик.

Ангел простых человеческих дел

В сердце мое жаворонком влетел.

Видит, светелка, как скатерть, чиста,

Всюду цветут «ноготки» и «уста»,

Труд яснозубый тачает суму —

Слитки беречь рудокопу Уму,

Девушка Совесть вдевает в иглу

Нити стыда и ресничную мглу…

Ткач пренебесный, что сердце потряс,

Полднем солов, ввечеру синеглаз,

Выткал затон, где напевы-киты

Дремлют в пучине до бурь красоты…

Это — Суббота у смертной черты,

Это — Суббота опосле Креста…

Кровью рудеют России уста,

Камень привален, и плачущий Петр

В ночи всемирной стоит у ворот…

Мы готовим ароматы

Из березовой губы,

Чтоб помазать водоскаты

У Марииной избы.

Гробно выбелим убрусы

И с заранкой-снегирем

Пеклеванному Исусу

Алевастры понесем.

Ты уснул, пшеничноликий,

В васильковых пеленах…

Потным платом Вероники

Потянуло от рубах.

Блинный сад благоуханен…

Мы идем чрез времена,

Чтоб отведать в новой Кане

Огнепального вина.

Вот и пещные ворота,

Где воркует голубь-сон,

И на камне Мать-Суббота

Голубой допряла лен.

<1922>

* Мой край, мое поморье, *

Мой край, мое поморье,

Где песни в глубине!

Твои лядины, взгорья

Дозорены Егорьем

На лебеде-коне!

Твоя судьба — гагара

С Кащеевым яйцом,

С лучиною стожары,

И повитухи-хмары

Склонились над гнездом.

Ты посвети лучиной,

Синебородый дед!

Гнездо шумит осиной,

Ямщицкою кручиной

С метелицей вослед.

За вьюжною кибиткой

Гагар нескор полет…

Тебе бы сад с калиткой

Да опашень враскидку

У лебединых вод.

Боярышней собольей

Привиделся ты мне,

Но в сорок лет до боли

Глядеть в глаза сокольи

Зазорно в тишине.

Приснился ты белицей —

По бровь холстинный плат,

Но Алконостом-птицей

Иль вещею зегзицей

Не кануть в струнный лад.

Остались только взгорья,

Ковыль да синь-туман,

Меж тем как редкоборьем

Над лебедем Егорьем

Орлит аэроплан.

Успокоение

Падает снег на дорогу —

Белый ромашковый цвет,

Может, дойду понемногу

К окнам, где ласковый свет,

Топчут усталые ноги

Белый ромашковый цвет.

Вижу за окнами прялку,

Песенку мама поет,

С нитью веселой вповалку

Пухлый мурлыкает кот,

Мышку-вдову за мочалку

Замуж сверчок выдает.

Сладко уснуть на лежанке…

Кот — непробудный сосед.

Пусть забубнит в позаранки

Ульем на странника дед,

Сед он, как пень на полянке —

Белый ромашковый цвет.

Только б коснуться покоя,

В сумке огниво и трут,

Яблоней в розовом зное

Щеки мои расцветут

Там, где вплетает левкои

В мамины косы уют.

Жизнь — океан многозвoнный —

Путнику плещет вослед.

Волгу ли, берег ли Роны —

Всё принимает поэт…

Тихо ложится на склоны

Белый ромашковый цвет.

1926

ПЛАЧ О СЕРГЕЕ ЕСЕНИНЕ

Младая память моя железом погибнет,

и тонкое мое тело увядает…

Плач Василька, князя Ростовского

Мы свое отбаяли до срока —

Журавли, застигнутые вьюгой.

Нам в отлет на родине далекой

Снежный бор звенит своей кольчугой

С.А. Есенин и Н.А. Клюев. Петроград, 1915 г.

Помяни, чёртушко, Есенина

Кутьей из углей да из омылок банных!

А в моей квашне пьяно вспенена

Опара для свадеб да игрищ багряных.

А у меня изба новая —

Полати с подзором, божница неугасимая,

Намел из подлавочья ярого слова я

Тебе, мой совенок, птаха моя любимая!

Пришел ты из Рязани платочком бухарским,

Нестираным, неполосканым, немыленым,

Звал мою пазуху улусом татарским,

Зубы табунами, а бороду филином!

Лепил я твою душеньку, как гнездо касатка,

Слюной крепил мысли, слова слезинками,

Да погасла зарная свеченька, моя лесная лампадка,

Ушел ты от меня разбойными тропинками!

Кручинушка была деду лесному,

Трепались по урочищам берестяные седины,

Плакал дымом овинник, а прясла солому

Пускали по ветру, как пух лебединый.

* * *

Из-под кобыльей головы, загиблыми мхами

Протянулась окаянная пьяная стежка.

Следом за твоими лаковыми башмаками

Увязалась поджарая дохлая кошка, —

Ни крестом от нее, ни пестом, ни мукой,

Женился ли, умер — она у глотки,

Вот и острупел ты веселой скукой

В кабацком буруне топить свои лодки!

А всё за грехи, за измену зыбке,

Запечным богам Медосту да Власу.

Тошнёхонько облик кровавый и глыбкий

Заре вышивать по речному атласу!

* * *

Рожоное мое дитятко, матюжник милый,

ГробОвая доска — всем грехам покрышка,

Прости ты меня, борова, что кабаньей силой

Не вспоил я тебя до златого излишка!

Златой же удел — быть пчелой жирОвой,

Блюсти тайники, медовые срубы.

Да обронил ты хазарскую гривну — побратимово слово,

Целовать лишь ковригу, солнце да цвет голУбый.

С тобой бы лечь во честнОй гроб,

Во желтЫ пески, да не с веревкой на шее!..

Быль иль небыль то, что у русских троп

Вырастают цветы твоих глаз синее?

Только мне, горюну, — горынь-трава…

Овдовел я без тебя, как печь без помяльца,

Как без Настеньки горенка, где шелки да канва

Караулят пустые, нешитые пяльца!

Ты скажи, мое дитятко удатное,

Кого ты сполохался-спужался,

Что во темную могилушку собрался?

Старичища ли с бородою

Аль гумённой бабы с метлою,

Старухи ли разварухи,

Суковатой ли во играх рюхи?

Знать, того ты сробел до смерти,

Что ноне годочки пошли слезовы,

Красны девушки пошли обманны,

Холосты ребята всё бесстыжи!

* * *

Отцвела моя белая липА во саду,

Отзвенел соловьиный рассвет над речкой.

Вольготней бы на поклоне в Золотую Орду

Изведать ятагана с ханской насечкой!

Умереть бы тебе, как Михаиле Тверскому,

Опочить по-мужицки — до рук борода!..

Не напрасно по брови родимому дому

Нахлобучили кровлю лихие года.

Неспроста у касаток не лепятся гнезда,

Не играет котенок веселым клубком, —

С воза, сноп-недовязок, в пустые борозды

Ты упал, чтобы грудь испытать колесом.

Вот и хрустнули кости…По желтому жнивью

Бродит песня-вдовица — ненастью сестра…

Счастливее елка, что зимнею синью,

Окутана саваном, ждет топора.

Разумнее лодка, дырявые груди

Целящая корпией тины и трав…

О жертве вечерней иль новом Иуде

Шумит молочай у дорожных канав?

Забудет ли пахарь гумно,

Луна — избяное окно,

Медовую кашку пчела

И белка кладовку дупла?

Разлюбит ли сердце мое

Лесную любовь и жилье,

Когда, словно ландыш в струи,

Гляделся ты в песни мои?

И слушала бабка-Рязань,

В малиновой шапке Кубань,

Как их дорогое дитя

Запело о небе, грустя.

Напрасно Афон и Саров

Текли половодьем из слов

И ангел улыбок крылом

Кропил над печальным цветком.

Мой ландыш березкой возник, —

Берестяный звонок язык,

Сорокой в зеленых кудрях

Уселись удача и страх.

В те годы Московская Русь

Скидала державную гнусь,

И тщетно Иван золотой

Царь-колокол нудил пятой.

Когда же из мглы и цепей

Встал город на страже полей,

Подпаском, с волынкой щегла, —

К собрату березка пришла.

На гостью ученый набрел,

Дивился на шитый подол,

Поведал, что пухом Христос

В кунсткамерной банке оброс.

Из всех подворотен шел гам:

Иди, песноликая, к нам!

А стая поджарых газет

Скулила: кулацкий поэт!

Куда ни стучался пастух —

Повсюду урчание брюх,

Всех яростней в огненный мрак

Раскрыл свои двери кабак.

* * *

На полете летит лебедь белая,

Под крылом несет хризопраз-камЕнь.

Ты скажи, лебедь пречистая, —

На пролетах-переметах недосягнутых,

А на тихих всплавах по озерышкам

Ты поглядкой-выглядом не выглядела ль,

Ясным смотром-зором не высмотрела ль,

Не катилась ли жемчужина по чистУ полЮ,

Не плыла ль злат-рыба по тихозаводью,

Не шел ли бережком добрый молодец,

Он не жал ли к сердцу певуна-травы,

Не давался ли на родимую сторонушку?

Отвечала лебедь умная:

На небесных переметах только соколы,

А на тихих всплавах — сиг да окуни,

На матерой земле медведь сидит,

Медведь сидит, лапой моется,

Своей суженой дожидается.

А я слышала и я видела:

На реке Неве грозный двор стоит,

Он изба на избе, весь железом крыт,

Поперек дворище — тыща дымников,

А вдоль бежать — коня загнать.

Как на том ли дворе, на большом рундуке,

Под заклятой черной матицей,

Молодой детинушка себя сразил.

Он кидал себе кровь поджильную,

Проливал ее на дубовый пол.

Как на это ли жито багровое

Налетали птицы нечистые —

ЧиреЯ, ГрызеЯ, Подкожница,

Напоследки же птица-Удавница.

Возлетала Удавна на матицу,

Распрядала крыло пеньковое,

Опускала перище дО земли.

Обернулось перо удавнОй петлей…

А и стала Удавна петь-напевать,

Зобом горготать, к себе в гости звать:

На румяной яблоне

Голубочек, —

У серебряна ларца

Сторожочек.

Кто отворит сторожец,

Тому яхонтов корец!

На осенней ветице

Яблок виден, —

Здравствуй, сокол-зятюшка —

Муж Снафидин!

У Снафиды перстеньки —

На болоте огоньки!

Угоди-ка вежеством,

Сокол, теще,

Чтобы ластить павушек

В белой роще!

Ты одень на шеюшку

Золотую денежку! —

Тут слетала я с ясна месяца,

Принимала душу убойную

Что ль под правое тёпло крылышко,

Обернулась душа в хризопрас-камЕнь,

А несу я потеряшку на родину

Под окошечко материнское.

Прорастет хризопрас березонькой,

Кучерявой, росной, как Сергеюшко.

Сядет матушка под оконницу

С долгой прялицей, с веретёнышком,

Co своей ли сиротской работушкой,

Запоет она с ниткой нАровне

И тонехонько и тихохонько:

Ты, гусыня белая,

Что сегодня делала?

Баю-бай, баю-бай,

Елка, челкой не качай!

Али ткала, али пряла,

Иль гусеныша купала?

Баю-бай, баю-бай,

Жучка, попусту не лай!

На гусеныше пушок,

Тега мальчик-кудряшок —

Баю-бай, баю-бай,

Спит в шубейке горностай!

Спит березка за окном

Голубым купальским сном —

Баю-бай, баю-бай,

Сватал варежки шугай!

Сон березовый пригож,

На Сереженькин похож!

Баю-бай, баю-бай,

Как проснется невзначай!

1926

Поэту Сергею Есенину

1

Оттого в глазах моих просинь,

Что я сын Великих озер.

Точит сизую киноварь осень

На родной беломорский простор.

На закате плещут тюлени,

Загляделся в озеро чум…

Златороги мои олени —

Табуны напевов и дум.

Потянуло душу, как гуся,

В голубой, полуденный край;

Там Микола и Светлый Исусе

Уготовят пшеничный рай!

Прихожу. Вижу избы-горы,

На водах стальные киты…

Я запел про синие боры,

Про Сосновый Звон и скиты.

Мне ученые люди сказали:

К. чему святые слова?

Укоротьте поддевку до талии

И обузьте у ней рукава! —

Я заплакал Братскими Песнями,

Порешили: В рифме не смел! —

Зажурчал я ручьями полосными

И Лесные Были пропел.

В поучение дали мне Игоря

Северянина пудреный том, —

Сердце поняло: заживо выгорят

Те, кто смерти задет крылом.

Лихолетья часы железные

Возвестили войны пожар, —

И Мирские Думы болезные

Я принес отчизне, как дар.

Рассказал, как еловые куколи

Осеняют солдатскую мать,

И бумажные дятлы загукали:

Не поэт он, а буквенный тать!

Русь Христа променяла на Платовых.

Рай мужицкий — ребяческий бред… —

Но с рязанских полей коловратовых

Вдруг забрезжил конОпляный свет.

Ждали хама, глупца непотребного,

В спинжаке, с кулаками в арбуз, —

Даль повыслала отрока вербного,

С голоском слаще девичьих бус.

Он поведал про сумерки карие,

Про стога, про отжиночный сноп;

Зашипели газеты: Татария!

И Есенин — поэт-юдофоб! —

О, бездушное книжное мелево,

Ворон ты, я же тундровый гусь!

Осеняет Словесное дерево

Избяную, дремучую Русь!

Певчим цветом алмазно заиндевел

Надо мной древословный навес,

И страна моя, Белая Индия,

Преисполнена тайн и чудес!

Жизнь-праматерь заутрени росные

Служит птицам и правды сынам;

Книги-трупы, сердца папиросные —

Ненавистный Творцу фимиам!

2

Изба — святилище земли,

С запечной тайною и раем, —

По духу росной конопли

Мы сокровенное узнАем.

На грядке веников ряды —

Душа берез зеленоустых…

От звезд до луковой гряды

Всё в вещем шепоте и хрустах.

Земля, как старище-рыбак,

Сплетает облачные сети,

Чтоб уловить загробный мрак

Глухонемых тысячелетий.

Провижу я: как в верше сом,

Заплещет мгла в мужицкой длани, —

Золотобревный Отчий дом

Засолнцевеет на поляне.

Пшеничный колос-исполин

Двор осенит целящей тенью…

Не ты ль, мой брат, жених и сын,

Укажешь путь к преображенью?

В твоих глазах дымок от хат,

Глубинный сон речного ила,

Рязанский, маковый закат —

Твои певучие чернила.

Изба — питательница слов

Тебя взрастила не напрасно:

Для русских сел и городов

Ты станешь Радуницей красной.

Так не забудь запечный рай,

Где хорошо любить и плакать!

Тебе на путь, на вечный май,

Сплетаю стих — матерый лапоть.

3

У тебя, государь, новое ожерельице…

Слова убийц св. Димитрия-царевича

Ёлушка-сестрица,

Верба-голубица,

Я пришел до вас:

Белый цвет Сережа,

С Китоврасом схожий,

Разлюбил мой сказ!

Он пришелец дальний,

Серафим опальный,

Руки — свитки крыл.

Как к причастью звоны,

Мамины иконы,

Я его любил.

И в дали предвечной,

Светлый, трехвенечный,

Мной провиден он.

Пусть я некрасивый,

Хворый и плешивый,

Но душа, как сон.

Сон живой, павлиний,

Где перловый иней

Запушил окно,

Где в углу, за печью,

Чародейной речью

Шепчется Оно.

Дух ли это Славы,

Город златоглавый,

Савана ли плеск?

Только шире, шире

Белизна псалтыри —

Нестерпимый блеск.

Тяжко, светик, тяжко!

Вся в крови рубашка…

Где ты, Углич мой?..

Жертва Годунова,

Я в глуши еловой

Восприму покой.

Буду в хвойной митре,

Убиенный Митрий,

Почивать, забыт…

Грянет час вселенский,

И Собор Успенский

Сказку приютит.

4

Бумажный ад поглотит вас

С чернильным черным сатаною,

И бесы: Буки, Веди, Аз

Согнут построчников фитою.

До воскрешающей трубы

На вас падут, как кляксы, беды,

И промокательной судьбы

Не избежат бумагоеды.

Заместо славы будет смерть

Их костяною рифмой тешить,

На клякс-папировую жердь

Насадят лавровые плеши.

Построчный пламень во сто крат

Горючей жупела и серы.

Но книжный червь, чернильный ад

Не для певцов любви и веры.

Не для тебя, мой василек,

Смола терцин, устава клещи,

Ржаной колдующий восток

Тебе открыл земные вещи:

Заря-котенок моет рот,

На сердце теплится лампадка. —

Что мы с тобою не народ —

Одна бумажная нападка.

Мы, как Саул, искать ослиц

Пошли в родные буераки,

И набрели на блеск столиц,

На ад, пылающий во мраке.

И вот, окольною тропой,

Идем с уздой и кличем: сивка!

Поют хрустальною трубой

Во мне хвоя, в тебе наливка —

Тот душегубный варенец,

Что даль рязанская сварила,

Ты — Коловратов кладенец,

Я — бора пасмурная сила.

Таран бумажный нипочем

Для адамантовой кольчуги…

О, только б странствовать вдвоем,

От Соловков и до Калуги.

Через моздокский синь-туман,

На ржанье сивки, скрип косули!..

Но есть полынный, злой дурман

В степном жалеечном Июле.

Он за курганами звенит

И по-русалочьи мурлычет:

Будь одиноким, как зенит,

Пускай тебя ничто не кличет. —

Ты отдалился от меня,

За ковыли, глухие лужи…

По ржанью певчего коня

Душа курганная недужит.

И знаю я, мой горбунок

В сосновой лысине у взморья;

Уж преисподняя из строк

Трепещет хвойного Егорья.

Он возгремит, как Божья рать,

Готовя ворогу расплату,

Чтоб в книжном пламени не дать

Сгореть родному Коловрату.

1916–1917

Сергею Есенину…

Падает снег на дорогу —

Белый ромашковый цвет.

Может, дойду понемногу

К окнам, где ласковый свет?

Топчут усталые ноги

Белый ромашковый цвет.

Вижу за окнами прялку,

Песенку мама поет,

С нитью веселой вповалку

Пухлый мурлыкает кот,

Мышку-вдову за мочалку

Замуж сверчок выдает.

Сладко уснуть на лежанке…

Кот — непробудный сосед.

Пусть забубнит впозаранки

Ульем на странника дед,

Сед он, как пень на полянке —

Белый ромашковый цвет.

Только б коснуться покоя,

В сумке огниво и трут,

Яблоней в розовом зное

Щеки мои расцветут

Там, где вплетает левкои

В мамины косы уют.

Жизнь — океан многозвенный

Путнику плещет вослед.

Волгу ли, берег ли Роны —

Все принимает поэт…

Тихо ложится на склоны

Белый ромашковый цвет.

…Супруги мы…В живых веках

Заколосится наше семя,

И вспомнит нас младое племя

На песнотворческих пирах!

ПОГОРЕЛЬЩИНА[5]

Наша деревня — Сиговой Лоб

Стоит у лесных и озерных троп,

Где губы морские, олень да остяк.

На тысячу верст ягелёвый желтяк,

Сиговец же — ярь и сосновая зель,

Где слушают зори медвежью свирель,

Как рыбья чешуйка, свирель та легка,

Баюкает сказку и сны рыбака.

За неводом сон — лебединый затон,

Там яйца в пуху и кувшинковый звон,

Лосиная шерсть у совихи в дупле,

Туда не плыву я на певчем весле.

Порато баско зимой в Сиговце,

По белым избам, на рыбьем солнце!

А рыбье солнце — налимья майка,

Его заманит в чулан хозяйка,

Лишь дверью стукнет, — оно на прялке

И с веретёнцем играет в салки.

Арина-баба, на пряжу дюжа,

Соткёт из солнца порты для мужа,

По ткани свёкор, чтоб песне длиться,

Доской резною набьет копытца,

Опосле репки, следцы гагарьи…

Набойки хватит Олёхе, Дарье,

На новоселье и на поминки…

У наших девок пестры ширинки,

У Степаниды, веселой Насти

В коклюшках кони живых брыкастей,

Золотогривы, огнекопытны,

Пьют дым плетёный и зоблют ситный,

У Прони скатерть синей Онега,

По зыби едет луны телега,

Кит-рыба плещет, и яро в нем

Пророк Иона грозит крестом.

Резчик Олёха — лесное чудо,

Глаза — два гуся, надгубье рудо,

Повысек птицу с лицом девичьим,

Уста закляты потайным кличем,

Когда Олёха тесал долотцем

Сосцы у птицы, прошел Сиговцем

Медведь матёрый, на шее гривна,

В зубах же книга злата и дивна. —

Заполовели у древа щеки,

И голос хлябкий, как плеск осоки,

Резчик учуял: «Я — Алконост,

Из глаз гусиных напьюся слез!»

* * *

Иконник Павел — насельник давний

Из Мстёр Великих, отец Дубравне,

Так кличет радость язык рыбачий…

У Павла ощупь и глаз нерпячий: —

Как нерпе сельди во мгле соленой,

Так духовидцу обряд иконный.

Бакан и умбра, лазорь с синелью, —

Сорочьей лапкой цветут под елью,

Червлец, зарянка, огонь купинный, —

По косогорам прядут рябины.

Доска от сердца сосны кондовой —

Иконописцу, как сот медовый,

Кадит фиалкой, и дух лесной

В сосновых жилах гудит пчелой.

* * *

Явленье Иконы — прилет журавля,

Едва прозвенит жаворонком земля,

Смиренному Павлу в персты и в зрачки

Слетятся с павлинами радуг полки,

Чтоб в рощах ресниц, в лукоморьях ногтей

Повывесть птенцов — голубых лебедей, —

Их плески и трубы с лазурным пером

Слывут по Сиговцу «доличным письмом».

«Виденье Лица» богомазы берут

То с хвойных потёмок, где теплится трут,

То с глуби озёр, где ткачиха-луна

За кросном янтарным грустит у окна.

Егорию с селезня пишется конь,

Миколе — с кресчатого клена фелонь,

Успение — с пёрышек горлиц в дупле,

Когда молотьба и покой на селе.

Распятие — с редьки, — как гвозди креста,

Так редечный сок опаляет уста.

Но краше и трепетней зографу зреть

На птичьих загонах гусиную сеть,

Лукавые мёрды и петли ремней

Для тысячи белых кувшинковых шей,

То Образ Суда, и метелица крыл —

Тень мира сего от сосцов до могил.

Студёная Кола, Поволжье и Дон

Тверды не железом, а воском икон.

Гончарное дело прехитро зело,

Им славится Вятка, Опошня-село:

Цветет Украина румяным горшком,

А Вятка кунганом, ребячьим коньком,

Сиговец же Андому знает реку,

Там в крынках кукушка ку-ку да ку-ку,

Журавль-рукомойник курлы да курлы,

И по сту годов доможирят котлы.

Сиговому Лбу похвала — Силивёрст,

Он вылепил Спаса на Лопский погост,

Украсил сурьмой и в печище обжег, —

Суров и прекрасен глазуревый бог.

На Лопский погост (лопари, а не чудь)

Укажут куницы да рябчики путь, —

Не ешь лососины и с бабой не спи,

Берестяный пестер молитв накопи,

Волвянок-Варвар, богородиц-груздей,

Пройдут в синих саванах девять ночей,

Десятые звёзды пойдут на потух,

И Лопский погост — многоглавый петух

На кедровом гребне воздынет кресты:

Есть Спасову печень сподобишься ты.

О русская сладость — разбойника вопь —

Идти к красоте через дебри и топь

И пестер болячек, заноз, волдырей

Со стоном свалить у Христовых лаптей!

О мёд нестерпимый — колодовый гроб,

Где лебедя сон — изголовьице сноп,

Под крылышком грамота: «Чадца мои,

Не ешьте себя ни в нощи, ни во дни!»

* * *

Порато баско зимой в Сиговце!

Снега как шапка на устьсысольце,

Леса — тулупы, предлесья — ноги,

Где пар медвежий да лосьи логи,

По шапке вьются пути-сузёмки,

По ним лишь душу нести в котомке

От мхов оленьих до кипарисов…

Отец «Ответов» Андрей Денисов

И трость живая Андрей Филиппов

Сузёмок пили, как пчелы липы.

Их черным медом пьяны доселе

По холмогорским лугам свирели,

По сизой Выге, по Енисею

Седые кедры их дыхом веют.

Но вспять сказанье! Зимой в Сиговце

Помор за сетью, ткея за донцем,

Петух на жёрдке дозорит беса

И снежный ангел кадит у леса,

То киноварный, то можжевельный,

Лучась в потёмках свечой радельной.

И длится сказка… Часы иль годы,

Могучей жизни цветисты всходы, —

За бородищей незрим Васятка,

Сегодня в зыбке, а завтра — над-ка,

Кудрявый парень — береста зубы,

Плечистым дядям племянник любый!

Изба — криница без дна и выси —

Семью питает сосцами рыси.

Поет ли бахарь, орда ли мчится,

Звериным пойлом полна криница,

Извечно-мерно скрипит черпуга…

Душа кукует иль ноет вьюга,

Но сладко, сладко к сосцам родимым

Припасть и плакать по долгим зимам!

Не белы снеги, да сугробы,

Замели пути до зазнобы,

Не проехать, не пройти по проселку

Во Настасьину хрустальную светелку!

Как у Настеньки женихов

Было сорок сороков,

У Романовны сарафанов,

Сколько у моря туманов!

Виноградье мое со калиною,

Выпускай из рукава стаю лебединую!

Уж как лебеди на Дунай-реке,

А свет-Настенька на белой доске,

Неоструганой, неотёсаной,

Наготу свою застит косами!

Виноградье мое-виноградьице,

Где зазнобино цветно платьице?

Цветно платьице с аксамитами

Ковылем шумит под ракитами!

На раките зозулит зозуля:

«Как при батыре-есауле…»

Ты, зозуля, не щеми печёнки

У гнусавой каторжной девчонки!

Я без чести, без креста, без мамы,

В Звенигороде иль у Камы

Напилась с поганого копытца,

Мне во злат шатер не воротиться!

Не при батыре-есауле,

Не по осени, не в июле,

Не на Мезени, не в Коломне,

А и где, с опитухи не помню,

Я звалася свет-Анастасией!..

Вот так песня, словеса лихие,

Кто пропел её в голубый вечер

На дремотном веретённом вече?!

И сказал Олёха: «Это ели

Стать смолистым срубом захотели,

Или сосны у лесной часовни

Запряглися в ледяные дровни,

Чтоб бежать от самоедской стужи

Заглядеться в водопой верблюжий»,

«Нет, — сказала кружевница Проня, —

Это кони в петельной погоне

Расплескали бубенцы в коклюшках,

Или в рукомойнике кукушка

Нагадала свадьбу Дорофею…»

«Знать, прогукал филин к снеговею, —

Молвил свёкор, — или гусь с набойки

Посулил леща глазастой сойке».

Силивёрст пробаял: «То в гончарной

Стало рябому котлу угарно,

Он и стонет, прасол нетверёзый!..»

Светлый Павел, утирая слёзы,

Обронил из уст словесный бисер:

«Чадца, теля не от нашей рыси,

Стала ялова праматерь на удои,

Завывают избы волчьим воем,

И с иконы ускакал Егорий —

На божнице змий да сине море!

Неусыпающую в молитвах Богородицу

Кличьте, детушки, за застолицу!»

«Обрадованное Небо —

К тебе озёра с потребой,

Сладкое Лобзание —

До тебя их рыдание!

Неопалимая Купина —

В чем народная вина?

Утоли Моя печали —

Стань березкой на протале!

Умягчение Злых Сердец —

Сядь за теплый колобец!

Споручница Грешных —

Спаси от мук кромешных!»

Гляньте, детушки, за стол —

Он стоит чумаз и гол,

Нету Богородицы

У пустой застолицы!

Вы покличьте-ка, домочадцы,

На Сиговец к студеному долу

Парусов и рыбарей братца,

Святителя теплого — Миколу!

Он, кормилец в ризе сермяжной,

Ради песни, младеня в зыбке,

Откушает некуражно

Янтарной ухи да рыбки.

«Парусов погонщик Миколае,

Объявился змий в родимом крае,

Вороти Егорья на икону —

Избяного рая оборону!

Красной ложкой похлебай ушицы.

Мы тебе подарим рукавицы

И на ноженьки оленьи пимы, —

Свете тихий, свет незаходимый!

Русский сад — мужики да бабы,

От Норвеги и до смуглой Лабы

Принесем тебе морошки, яблок. —

Ты воспой нам, сладковейный зяблик!»

Правило веры и образ кротости,

Не забудь соборной волости!

Деды бают сказки,

Как потёмок скрыни,

Сарафаны сини,

Шубы долгоклинны,

Лестовицы чинны!

По моленным нашим

Чирин да Парамшин,

И персты Рублёва —

Словно цвет вербовый!

По зеленым вёснам

Прилетает к соснам

На отцов могилы

Сирин песнокрылый,

Он, что юный розан,

По Сиговцу прозван

Братцем виноградным,

В горестях усладным:

«Ти-ли, ти-ли-ли,

Плывут корабли —

Голубые паруса,

Напрямки во небеса,

У реки животной

Берег позолотный,

Воды-маргариты

Праведным открыты,

Кто во гробик ляжет

Бледной, лунной пряжей,

Тот спрядется Богом

Радости залогом.

Гробик, ты мой гробик,

Вековечный домик,

А песок желтяный —

Суженый желанный!»

Гляньте, детушки, на стол, —

Змий хвостом ушицу смёл,

Адский пламень по углам: —

Не пришел Микола к нам!

* * *

Увы, увы, раю прекрасный!..

Февраль рассыпал бисер рясный,

Когда в Сиговец, златно-бел,

Двуликий Сирин прилетел.

Он сел на кедровой вершине,

Она заплакана доныне,

И долго, долго озирал

Лесов дремучий перевал.

Истаевая, сладко он

Воспел: «Кирие елейсон!»

Напружилось лесное недро,

И, как на блюде, вместе с кедром

В сапфир, черёмуху и лён

Орёл чудесный вознесён.

В тот год уснул навеки Павел,

Он сердце в краски переплавил

И написал икону нам:

Тысячестолпный дивный храм,

И на престоле из смарагда,

Как гроздь в точиле вертограда,

Усекновенная глава.

Вдали же никлые берёзы,

И журавлиные обозы,

Ромашка и плакун-трава.

Еще не гукала сова,

И тетерев по талой зорьке

Клевал пестрец и ягель горький,

Еще медведь на водопое

Гляделся в зеркальце лесное

И прихорашивался втай, —

Стоял лопарский сизый май,

Когда на рыбьем перегоне,

В лучах озерных, легче соний,

Как в чаше запоны опал,

Олёха старцев увидал.

Их было двое светлых братий,

Один Зосим, другой Савватий,

В перстах златые кацеи…

Стал огнен парус у ладьи

И невода многоочиты,

Когда, сиянием повиты,

В нее вошли Озер Отцы.

«Мы покидаем Соловцы,

О человече Алексие!

Вези нас в горнюю Россию,

Где Богородица и Спас

Чертог украсили для нас!»

Не стало резчика Олёхи…

Едва забрезжили сполохи,

Пошла гагара наутёк,

Заржал в коклюшках горбунок,

Как будто годовалый волк

Прокрался в лен и нежный шёлк.

Лампадка теплилась в светёлке,

И за мудрёною иголкой

Приснился Проне смертный сон:

Сиговец змием полонён,

И нет подойника, ушата,

Где б не гнездилися змеята.

На бабьих шеях, люто злы,

Шипят змеиные узлы,

Повсюду посвисты и жала,

И на погосте кровью алой

Заплакал глиняный Христос…

Отколе взялся Алконост,

Что хитро вырезан Алёшей:

«Я за тобою по пороше!

Летим, сестрица, налегке

К льняной и шёлковой реке!»

Не стало кружевницы Прони…

С коклюшек ускакали кони,

Лишь златогривый горбунок,

За печкой выискав клубок,

Его брыкает в сутемёнки,

А в горенке по самогонке

Тальянка гиблая орёт —

Хозяев новых обиход.

* * *

Степенный свёкор с Силивёрстом

Срубили келью за погостом,

Где храм о двадцати главах,

В нем Спас в глазуревых лаптях.

Который месяц точит глина,

Как иней ягодный крушина,

Из голубой поливы глаз

Кровавый бисер и топаз,

Чудно, болезно мужичью

За жизнь суровую свою,

Как землянику в кузовок,

Сбирать слезинки с Божьих щек.

Так жили братья. Всякий день,

Едва раскинет сутемень

Свой чум у таежных полян,

В лесную келью, сквозь туман,

Сорока грамоту носила.

Была она четверокрыла,

И, полюбив налимье сало,

У свёкра в бороде искала.

Уж не один полет воочью

Сильвёрст за пазухой сорочьей

Худые вести находил,

Писал их столпник, старец Нил.

Он на прибрежии Онега

Построил столп из льда и снега,

Покрыл его дерном, берестой,

И тридцать лет стоит невестой

Пустынных чаек, облаков

И серых беличьих лесов.

Их немота родила были,

Что белки столпника кормили.

Он по-мирскому стольный князь,

Как чешуёй озёрный язь,

Так ослеплял служилым златом

Любимец царские палаты,

Но сгибло всё! Нил на столпе —

Свеча на таежной тропе,

В свое дупло, как хризопрас,

Его укрыл звериный Спас!

* * *

Однажды птица прилетела

Понурою, отяжелелой

И не клевала творожку.

Сильвёрст желанную строку

У ней под крылышком сыскал:

«Готовьтесь к смерти», — Нил писал.

Ударили в било поспешно…

И, как опалый цвет черешни,

На новоселье двух смертей

Слетелись выводки гусей.

Тетерева и куропатки,

Свистя крылами, без оглядки,

На звон завихрились из пущ.

И молвил свёкор: «Всемогущ,

Кто плачет кровию за тварь!

Отменно знатной будет гарь,

Недаром лоси ломят роги,

Медведи, кинувши берлоги,

С котятами рябая рысь

Вкруг нашей церкви собрались!

Простите, детушки, убогих!

Мы в невозвратные дороги

Одели новое рядно…

Глядят в небесное окно

На нас Аввакум, Феодосий…

Мы вас, болезные, не бросим,

С докукою пойдем ко Власу,

Чтоб дал лебёдушкам атласу,

А рыси выбойки рябой…

Живите ладно меж собой:

Вы, лоси, не бодайтесь больно,

Медведихе — княгине стольной

От нас в особицу поклон: —

Ей на помин овса суслон,

Стоит он, миленький, в сторонке…

Тетёркам пестрым по иконке, —

На них Кровоточивый Спас, —

Пускай помолятся за нас!»

«Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко», —

Воспела в горести великой

На человечьем языке

Вся тварь, вблизи и вдалеке.

Когда же церковь-купина

Заполыхала до вершины,

Настала в дебрях тишина

И затаили плеск осины.

Но вот разверзлись купола,

И вьявь из маковицы главной

На облак белизны купавной

Честная двоица взошла.

За нею трудница-сорока

С хвостом лазоревым, в тороках…

Все трое метятся писцом

Горящей птицей и крестом.

* * *

Не стало деда с Силивёрстом…

С зарей над сгибнувшим погостом,

Рыдая, солнышко взошло

И по-над-речью, по-над-логам

Оленем сивым, хромоногим

Заковыляло на село.

Несло валежником от суши,

Глухою хмарью от болот,

По горенкам и повалушам

Слонялся человечий сброд.

И на лугу, перед моленной,

Сияя славою нетленной,

Икон горящая скирда: —

В огне Мокробородый Спас,

Успение, Коровий Влас…

Се предреченная звезда,

Что в карих сумерках всегда

Кукушкой окликала нас!

Да молчит всякая плоть человеча:

Уснул, аки лев,

Великий Сиг!

Икон же души с поля сечи,

Как белый гречневый посев,

И видимы на долгий миг,

Вздымались в горнюю Софию…

Нерукотворную Россию

Я, песнописец Николай,

Свидетельствую, братья, вам!

В сороковой полесный май,

Когда линяет пестрый дятел

И лось рога на скид отпятил,

Я шел по Унженским горам.

Плескали лососи в потоках,

И меткой лапою, с наскока,

Ловила выдра лососят.

Был яр, одушевлён закат,

Когда безвестный перевал

Передо мной китом взыграл.

Прибоем пихт и пеной кедров

Кипели плоскогорий недра,

И ветер, как крыло орла,

Студил мне грудь и жар чела.

Оледенелыми губами

Над росомашьими тропами

Я бормотал: «Святая Русь,

Тебе и каторжной молюсь!

Ау, мой ангел пестрядинный,

Явися хоть на миг единый!»

И чудо! Прыснули глаза

С козиц моих, как бирюза!

Потом, как горные медведи,

Сошлись у врат из тяжкой меди.

И постучался левый глаз,

Как носом в лужицу бекас, —

Стена осталась безответной.

И око правое — медведь

Сломало челюсти о медь,

Но не откликнулась верея,

Лишь страж, кольчугой пламенея,

Сиял на башне самоцветной.

Сластолюбивый мой язык,

Покинув рта глухие пади,

Веприцей ринулся к ограде,

Но у столпов, рыча, поник.

С нашеста рёбер в свой черёд

Вспорхнуло сердце — голубь рябый,

Чтобы с воздушного ухаба

Разбиться о сапфирный свод.

Как прыснуть векше, — голубок

В крови у медного порога!..

И растворились на восток

Врата запретного чертога.

Из мрака всплыли острова,

В девичьих бусах заозерья,

С морозным Устюгом Москва,

Валдай-ямщик в павлиньих перьях,

Звенигород, где на стенах

Клюют пшено струфокамилы,

И Вологда, вся в кружевах,

С Переяславлем белокрылым.

За ними Новгород и Псков —

Зятья в кафтанах атлабасных,

Два лебедя на водах ясных —

С седою Ладогой Ростов.

Изба резная — Кострома,

И Киев — тур золоторогий

На цареградские дороги

Глядит с Перунова холма.

Упав лицом в кремни и гальки,

Заплакал я, как плачут чайки

Перед отплытьем корабля:

«Моя родимая земля,

Не сетуй горько о невере,

Я затворюсь в глухой пещере,

Отрощу бороду до рук, —

Узнает изумленный внук,

Что дед недаром клад копил

И короб песенный зарыл,

Когда дуванили дуван!..»

Но прошлое, как синь туман: —

Не мыслит вешний жаворонок,

Как мертвен снег и ветер звонок.

* * *

Се предреченная звезда,

Что темным бором иногда

Совою окликала нас!..

Грызет лесной иконостас

Октябрь — поджарая волчица,

Тоскуют печи по ковригам,

И шарит оторопь по ригам

Щепоть кормилицы-мучицы.

Ушли из озера налимы,

Поедены гужи и пимы,

Кора и кожа с хомутов,

Не насыщая животов.

Покойной Прони в руку сон:

Сиговец змием полонён,

И синеглазого Васятку

Напредки посолили в кадку.

Ах, синепёрый селезень!..

Чирикал воробьями день,

Когда, как по грибной дозор,

Малютку кликнули на двор.

За кус говядины с печёнкой

Сосед освежевал мальчонка

И серой солью посолил

Вдоль птичьих ребрышек и жил.

Старуха же с бревна под балкой

Замыла кровушку мочалкой.

Опосле, как лиса в капкане,

Излилась лаем на чулане.

И страшен был старуший лай,

Похожий то на баю-бай,

То на сорочье стрекотанье.

Ополночь бабкино страданье

Взошло над бедною избой

Васяткиною головой.

Стеклися мужики и бабы:

«Да, те ж вихры, и носик рябый!»

И вдруг, за гиблую вину,

Громада взвыла на луну.

Завыл Парфён, худой Егорка,

Им на обглоданных задворках

Откликнулся матёрый волк…

И народился темный толк:

Старух и баб-сорокалеток

Захоронить живьём в подклеток

С обрядой, с жалкой плачеёй

И с теплою мирской свечой,

Над ними избу запалить,

Чтоб не достались волку в сыть.

* * *

Так погибал Великий Сиг,

Заставкою из древних книг,

Где Стратилатом на коне

Душа России, вся в огне,

Летит ко граду, чьи врата

Под знаком чаши и креста!

Иная видится заставка:

В светёлке девушка-чернавка

Змею под створчатым окном

Своим питает молоком —

Горыныч с запада ползёт

По горбылям железных вод!

И третья восстает малюнка:

Меж колок золотая струнка,

В лазури солнце и луна

Внимают, как поет струна.

Меж ними костромской мужик

Дивится на звериный лик, —

Им, как усладой, манит бес

Митяя в непролазный лес!

Так погибал великий Сиг,

Сдирая чешую и плавни…

Год девятнадцатый, недавний,

Но горше каторжных вериг!

Ах, пусть полголовы обрито,

Прикован к тачке рыбогон,

Лишь только бы, шелками шиты,

Дремали сосны у окон!

Да родина нас овевала

Черёмуховым крылом,

Дымился ужин рыбьим салом,

И ночь пушистым глухарём

Слетала с крашеных полатей

На осьмерых кудрявых братий,

На становитых зятевей,

Золовок, внуков-голубей,

На плешь берестяную деда

И на мурлыку-тайноведа, —

Он знает, что в тяжелой скрыне,

Сладимым родником в пустыне,

Бьют матери тепло и ласки…

Родная, не твои ль салазки,

В крови, изгрызены пургой,

Лежат под Чёртовой Горой!

Загибла тройка удалая,

С уздой татарская шлея,

И бубенцы — дары Валдая,

Дуга моздокская лихая, —

Утеха светлая твоя!

«Твоя краса меня сгубила», —

Певал касимовский ямщик,

Пусть неопетая могила

В степи ненастной и унылой

Сокроет ненаглядный лик!

Калужской старою дорогой,

В глухих олонецких лесах

Сложилось тайн и песен много

От сахалинского острога

До звезд в глубоких небесах!

Но не было напева краше

Твоих метельных бубенцов!..

Пахнуло молодостью нашей,

Крещенским вечером с Парашей

От ярославских милых слов!

Ах, неспроста душа в ознобе,

Матёрой стаи чуя вой! —

Не ты ли, Пашенька, в сугробе,

Как в неотпетом белом гробе,

Лежишь под Чёртовой Горой?!

Разбиты писаные сани,

Издох ретивый коренник,

И только ворон на-заране,

Ширяя клювом в мертвой ране,

Гнусавый испускает крик!

Лишь бубенцы — дары Валдая

Не устают в пурговом сне

Рыдать о солнце, птичьей стае

И о черёмуховом мае

В родной далекой стороне!

* * *

Кто вы — лопарские пимы

На асфальтовой мостовой?

«Мы сосновые херувимы,

Слетели в камень и дымы

От синих озёр и хвой.

Поведайте, добрые люди,

Жалея лесной народ,

Здесь ли с главой на блюде,

Хлебая железный студень,

Иродова дщерь живет?

До нее мы в кошеле рысьем

Мирской гостинец несем:

Спаса рублёвских писем, —

Ему молился Анисим

Сорок лет в затворе лесном!

Чай, перед Светлым Спасом

Блудница не устоит,

Пожалует нас атласом,

Архангельским тарантасом

Пузатым, как рыба-кит!

Да еще мы ладим гостинец: —

Птицу-песню пером в зарю,

Чтобы русских высоких крылец,

Как околиц да позатылиц,

Не минуть и богатырю!

Чай, на песню Иродиада

Склонит милостиво сосцы,

Поднесет нам с перлами ладан,

А из вымени винограда

Даст удой вина в погребцы!»

Выла улица каменным воем,

Глотая двуногие пальто. —

«Оставьте нас, пожалста, в покое!..»

«Такого треста здесь не знает никто…»

«Граждане херувимы, — прикажете авто?»

«Позвольте, я актив из кима!..»

«Это экспонаты из губздрава…»

«Мильционер, поймали херувима!..»

«Реклама на теплые джимы?..»

«А!.. Да!..Вот… Так, право…»

«А из вымени винограда

Даст удой вина в погребцы…»

Это последняя Лада,

Купава из русского сада,

Замирающих строк бубенцы!

Это последняя липа

С песенным сладким дуплом,

Знаю, что слышатся хрипы,

Дрожь и тяжелые всхлипы

Под милым когда-то пером!

Знаю, что вечной весною

Веет березы душа,

Но борода с сединою,

Молодость с песней иною

Слёзного стоят гроша!

Вы же, кого я обидел

Крепкой кириллицей слов,

Как на моей панихиде,

Слушайте повесть о Лидде —

Городе белых цветов!

Как на славном индийском помории,

При ласковом князе Онории,

Воды были тихие стерляжие,

Расстилались шёлковою пряжею.

Берега — все ониксы с лалами,

Кутались бухарскими шалями,

Еще пухом чаиц с гагарятами,

Тафтяными легкими закатами.

Кедры-ливаны семерым в-обойм,

Мудро вышиты паруса у сойм.

Гнали паруса гуси махами,

Селезни с чирятами — кряками,

Солнышко в снастях бородой трясло,

Месяц кормовое прямил весло,

Серебряным салом смазывал,

Поморянам пути указывал.

Срубил князь Онорий Лидду-град

На синих лугах меж белых стад.

Стена у города кипарисова,

Врата же из скатного бисера,

Избы во Лидде — яхонты,

Не знают мужики туги-пахоты.

Любовал Онорий высь нагорную —

Повыстроить церковь соборную. —

Тесали каменья брусьями,

Узорили налепами да бусами,

Лемехом свинчатым крыли кровлища,

Закомары, лазы, переходища.

Маковки, кресты басменили,

Арабской синелью синелили,

На вратах чеканили Митрия,

На столпе писали Одигитрию.

Чаицы, гагары встрепыхалися,

На морское дно опускалися,

Доставали жемчугу с искрицей

На высокий кокошник Владычице.

А и всем пригоже у Онория

На славном индийском помории,

Только нету в лугах мала цветика,

Колокольчика, курослепика,

По лядинам ушка медвежьего,

Кашки, ландыша белоснежного.

Во садах не алело розана,

«Цветником» только книга прозвана.

Закручинилась Лидда стольная:

«Сиротинка я подневольная!

Не гулять сироте по цветикам,

По лазоревым курослепикам.

На Купалу мне не завить венка,

Средь пустых лугов протекут века.

Ой, верба, верба, где ты сросла? —

Твои листыньки вода снесла!..»

Откуль взялась орда на выгоне, —

Обложили град сарациняне.

Приужахнулся Онорий с горожанами,

С тихими стадами да полянами:

«Ты, Владычица Одигитрия,

На помогу нам вышли Митрия,

На нём ратная сбруна чеканена, —

Одолеет он половчанина!»

Прослезилася Богородица:

«К моему столпу мчится конница!..

Заградили меня целой сотнею,

Раздирают хламиду золотную

И высокий кокошник со искрицей, —

Рубят саблями лик Владычице!..»

Сорок дней и ночей сарациняне

Столп рубили, пылили на выгоне,

Краски, киноварь с Богородицы

Прахом веяли у околицы.

Только лик пригож и под саблями

Горемычными слёзками бабьими,

Бровью волжскою синеватою

Да улыбкою скорбно сжатою.

А где сеяли сита разбойные

Живописные вапы иконные,

До колен и по оси тележные

Вырастали цветы белоснежные.

Стала Лидда, как чайка, белёшенька,

Сарацинами мглится дороженька,

Их могилы цветы приукрасили

На Онорья святых да Протасия!

Лидда с храмом Белым,

Страстотерпным телом

Не войти в тебя!

С кровью на ланитах,

Сгибнувших, убитых

Не исчесть, любя.

Только нежный розан,

Из слезинок создан,

На твоей груди.

Бровью синеватой

Да улыбкой сжатой

Гибель упреди!

Радонеж, Самара,

Пьяная гитара

Свилися в одно…

Мы на четвереньках,

Нам мычать да тренькать

В мутное окно!

За окном рябина,

Словно мать без сына,

Тянет рук сучьё.

И скулит трезором

Мглица под забором —

Темное зверьё.

Где ты, город-розан —

Волжская береза,

Лебединый крик,

И, ордой иссечен,

Осиянно вечен,

Материнский лик?!

Цветик мой дитячий,

Над тобой поплачет

Темень да трезор!

Может, им под тыном

И пахнёт жасмином

От Саронских гор!

Полтава, день Покрова

Пресвятыя Богородицы

1926

СОЛОВКИ

Распрекрасен Соловецкий остров,

Лебединая тишина…

Звенигород, великий Ростов

Баюкает голубизна,

А тебе, жемчужине Поморья,

Крылья чаек навевают сны,

Езера твои и красноборья

Ясными улыбками полны…

Камень и горбатая колода

Золотою дышат нищетой,

По тебе лапотцами народа

Путь углажен к глубине морской…

Глубина ты, глубота морская,

Зыбка месяца, царя-кита,

По тебе скучает пестрядная

Птица, что зовется красота!..

Гей ты, птица, отзовись на песню —

Дерево из капель кровяных!

Глубже море, скалы всё отвесней,

Плачут гуси в сумерках седых…

Распрекрасный остров Соловецкий,

Лебединая Секир-гора,

Где церквушка, рубленная клецки, —

Облачному ангелу сестра.

Где учился я по кожаной Триоди

Дум прибою, слов колоколам,

Величавой северной природе

Трепетно моляся по ночам…

Где впервые пономарь Авива

Мне поведал хвойным шепотком,

Как лепечет травка, плачет ива

Над осенним розовым Христом.

И Феодора — строителя пустыни,

Как лесную речку помяну,

Он убит и в легкой <белой с>кр<ы>не

Поднят чайками в голубизну…

Помнят смирноглазые олени,

Как, доев морошку и кору,

К палачам своим отец Парфений

Из избушки вышел поутру.

Он рассечен саблями на части

И лесным пушистым глухарем

Улетел от бурь и от ненастий

С бирюзовой печью в новый дом…

Не забудут гуси-рыбогоны

Отрока Ивана на колу,

К дитятку слетелись все иконы,

Словно пчелы к сладкому дуплу:

«Одигитрия» покрыла платом,

«Утоли печали» смыла кровь…

Урожаем тучным и богатым

Нас покрыла песенная новь.

Триста старцев и семьсот собратий

Брошены зубастым валунам.

Преподобные Изосим и Савватий

С кацеями бродят по волнам…

В охровой крещатой ризе

Анзерский Елиазар

Кличет ласточек и утиц сизых

Боронить пустынюшку от кар:

«Ты, пустыня, мать-пустыня,

Высота и глубота!

На ключах — озерных стынях —

Нету лебедя-Христа!

Студены ручья коленца, —

Наше сердце студеней,

Богородица младенца

Возносила от полей:

«Вы, поля, останьтесь пусты,

Без кукушки дом лесной!»

Грядка белая капусты

Разрыдалася впервой:

«Утоли моя печали!» —

Плачет репа, брюква тож,

Пред тобой виновна вмале,

Как на плаху, никнет рожь!»

Богородица прижухла,

Оперлась на локоток:

«У тебя, беляны пухлой,

Есть ли Сыну уголок?»

— «Голубица, у белянки,

Лишь в стогах уснет трава,

Будет горенка с лежанкой

Для Христова Рождества!»

1926–1928

Песнь о Великой Матери

Эти гусли — глубь Онега,

Плеск волны Палеостровской,

В час, как лунная телега

С грузом жемчуга и воска

Проезжает зыбью лоской,

И томит лесная нега

Ель с карельскою березкой.

Эти притчи — в день Купалы

Звон на Кижах многоглавых,

Где в горящих покрывалах,

В заревых и рыбьих славах

Плещут ангелы крылами.

Эти тайны — парусами

Убаюкивал шелоник

В келье кожаный часовник,

Как совят в дупле смолистом,

Их кормил душистой взяткой

От берестяной лампадки

Перед образом пречистым.

Эти вести — рыбья стая.

Что плывет, резвясь, играя,

Лосось с Ваги, язь из Водлы,

Лещ с Мегры где ставят мёрды,

Бок изодран в лютой драке

За лазурную плотицу,

Но испить до дна не всякий

Может глыбкую страницу.

Кто пречист и слухом золот,

Злым безверьем не расколот,

Как береза острым клином,

И кто жребием единым

Связан с родиной-вдовицей,

Тот слезами на странице

Выжжет крест неопалимый

И, таинственно водимый

По тропинкам междустрочий,

Красоте заглянет в очи —

Светлой девушке с поморья.

Броженица ли воронья —

На снегу вороньи лапки,

Или трав лесных охапки,

На песке реки таежной

След от крохотных лапотцев —

Хитрый волок соболиный —

Нудят сердце болью нежной,

Как слюду в резном оконце,

Разузорить стих сурьмою,

Команикой и малиной,

Чтоб под крышкой гробовою

Улыбнулись дед и мама,

Что возлюбленное чадо,

Лебеденок их рожоный,

Из железного полона

Черных истин, злого срама,

Светит тихою лампадой, —

Светит их крестам, криницам,

Домовищам и колодам!..

Нет прекраснее народа,

У которого в глазницах,

Бороздя раздумий воды,

Лебедей плывет станица!

Нет премудрее народа,

У которого межбровье —

Голубых лосей зимовье,

Бор незнаемый кедровый,

Где надменным нет прохода

В наговорный терем слова! —

Человеческого рода,

Струн и крыльев там истоки…

Но допрядены, знать, сроки,

Все пророчества сбылися,

И у русского народа

Меж бровей не прыщут рыси!

Ах, обожжен лик иконный

Гарью адских перепутий,

И славянских глаз затоны

Лось волшебный не замутит!

Ах, заколот вещий лебедь

На обед вороньей стае,

И хвостом ослиным в небе

Дьявол звезды выметает!

Часть первая

А жили по звездам, где Белое море,

В ладонях избы, на лесном косогоре.

В бору же кукушка, всех сказок залог,

Серебряным клювом клевала горох.

Олень изумрудный с крестом меж рогов

Пил кедровый сбитень и марево мхов,

И матка сорочья — сорока сорок

Крылом раздувала заклятый грудок.

То плящий костер из глазастых перстней

С бурмитским зерном, чтоб жилось веселей,

Чтоб в нижнем селе пахло сытой мучной,

А в горней светелке проталой вербой,

Сурмленым письмом на листах Цветника,

Где тень от ресниц, как душа, глубока!

Ах звезды Поморья, двенадцатый век

Вас черпал иконой обильнее рек.

Полнеба глядится в речное окно,

Но только в иконе лазурное дно.

Хоромных святынь, как на отмели гаг,

Чуланных, овинных, что брезжат впотьмах,

Скоромных и постных, на сон, на улов,

Сверчку за лежанку, в сундук от жуков,

На сшив парусов, на постройку ладьи,

На выбор мирской старшины и судьи —

На все откликалась блаженная злать.

Сажали судью, как бобриху на гать,

И отроком Митей (вдомек ли уму?)

— Заклания — образ — вручался ему.

Потом старики, чтобы суд был легок,

Несли старшине жемчугов кузовок,

От рыбных же весей пекли косовик,

С молоками шаньги, а девичий лик

Морошковой брагой в черпугах резных

Честил поморян и бояр волостных.

Ах, звезды Помория, сладостно вас

Ловить по излучинам дружеских глаз

Мережею губ, языка гарпуном,

И вдруг разрыдаться с любимым вдвоем!

Ах, лебедь небесный, лазоревый крин,

В Архангельских дебрях у синих долин!

Бревенчатый сон предстает наяву:

Я вижу над кедрами храма главу,

Она разузорена в лемех и слань,

Цветет в сутемёнки, пылает в зарань, —

С товарищи мастер Аким Зяблецов

Воздвигли акафист из рудых столпов,

И тепля ущербы — Христова рука

Крестом увенчала труды мужика.

Три тысячи сосен — печальных сестер

Рядил в аксамиты и пестовал бор.

Пустынные девы всегда под фатой,

Зимой в горностаях, в убрусах весной,

С кудрявым Купалой единожды в год

Водили в тайге золотой хоровод

И вновь засыпали в смолистых фатах,

Линяла куница, олень на рогах

Отметиной пегой зазимки вершил,

Вдруг Сирина голос провеял в тиши:

Лесные невесты, готовьтесь к венцу,

Красе ненаглядной и саван к лицу!

Отозван Владыкой дубрав херувим, —

Идут мужики, с ними мастер Аким;

Из ваших телес Богородице в дар

Смиренные руки построят стожар,

И многие годы на страх сатане

Вы будете плакать и петь в тишине!

Руда ваших ран, малый паз и сучец

Увидят Руси осиянной конец,

Чтоб снова в нездешнем безбольном краю

Найти лебединую радость свою! —

И только замолкла свирель бирюча,

На каждой сосне воссияла свеча.

Древесные руки скрестив под фатой,

Прощалась сестрица с любимой сестрой.

Готовьтесь, невесты, идут женихи!..

Вместят ли сказанье глухие стихи?

Успение леса поведает тот,

Кто слово, как жемчуг, со дна достает.

Меж тем мужики, отложив топоры,

Склонили колени у мхов и коры

И крепко молились, прося у лесов

Укладистых матиц, кокор и столпов.

Поднялся Аким и топор окрестил:

Ну, братцы, радейте, сколь пота и сил! —

Три тысячи бревен скатили с бугра

В речную излуку — котел серебра:

Плывите, родные, укажет Христос

Нагорье иль поле, где ставить погост!

И видел Аким, как лучом впереди

Плыл лебедь янтарный с крестом на груди.

Где устье полого и сизы холмы,

Пристал караван в час предутренней тьмы,

И кормчая птица златистым крылом

Отцам указала на кедровый холм.

Церковное место на диво красно:

На утро — алтарь, а на полдень — окно,

На запад врата, чтобы люди из мглы,

Испив купины, уходили светлы.

Николин придел — бревна рублены в крюк,

Чтоб капали вздохи и тонок был звук.

Егорью же строят сусеком придел,

Чтоб конь-змееборец испил и поел.

Воспетая в недрах соборных живет, —

Над ней парусами бревенчатый свод,

И кровля шатром — восемь пламенных крыл,

Развеянных долу дыханием сил.

С товарищи мастер Аким Зяблецов

Учились у кедров порядку венцов,

А рубке у капли, что камень долбит,

Узорности ж крылец у белых ракит —

Когда над рекою плывет синева,

И вербы плетут из нее кружева,

Кувшинами крылец стволы их глядят,

И легкою кровлей кокошников скат.

С товарищи мастер предивный Аким

Срубили акафист и слышен и зрим,

Чтоб многие годы на страх сатане

Саронская роза цвела в тишине.

Поется: Украшенный вижу чертог, —

Такой и Покров у Лебяжьих дорог:

Наружу — кузнечного дела врата,

Притвором — калик перехожих места,

Вторые врата серебрятся слюдой,

Как плёсо, где стая лещей под водой.

Соборная клеть — восковое дупло,

Здесь горлицам-душам добро и тепло.

Столбов осетры на резных плавниках

Взыграли горе, где молчания страх.

Там белке пушистой и глуби озер

Печальница твари виет омофор.

В пергаменных святцах есть лист выходной,

Цветя живописной поблекшей строкой:

Творение рая, Индикт, Шестоднев,

Писал, дескать, Гурий — изограф царев.

Хоть титла не в лад, но не ложна строка,

Что Русь украшала сновидца рука!

* * *

Мой братец, мой зяблик весенний,

Поющий в березовой сени,

Тебя ли сычу над дуплом

Уверить в прекрасном былом!

Взгляни на сиянье лазури —

Земле улыбается Гурий,

И киноварь, нежный бакан

Льет в пестрые мисы полян!

На тундровый месяц взгляни

Дремливей рыбачьей ладьи,

То он же, улов эскимос,

Везет груду перлов и слез!

Закинь невода твоих глаз

В речной голубиный атлас,

Там рыбью отару зограф

Пасет средь кауровых трав!

Когда мы с тобою вдвоем

Отлетным грустим журавлем,

Твой облик — дымок над золой

Очерчен иконной графьей!

И сизые прошвы от лыж,

Капели с берестяных крыш,

Все Гурия вапы и сны

О розе нетленной весны!

Мой мальчик, лосенок больной,

С кем делится хлеб трудовой,

Приветен лопарский очаг

И пастью не лязгает враг!

Мне сиверко в бороду вплел,

Как изморозь, сивый помол,

Чтоб милый лосенок зимой

Укрылся под елью седой!

Берлогой глядит борода,

Где спят медвежата-года

И беличьим выводком дни…

Усни, мой подснежник, усни!

Лапландия кроткая спит,

Не слышно оленьих копыт,

Лишь месяц по кости ножом

Тебе вырезает псалом!

* * *

Мы жили у Белого моря,

В избе на лесном косогоре:

Отец богатырь и рыбак,

А мать — бледнорозовый мак

На грядке, где я, василек,

Аукал в хрустальный рожок.

На мне пестрядная рубашка,

Расшита, как зяблик, запашка,

И в пояс родная вплела

Молитву от лиха и зла.

Плясала у тетушки Анны

По плису игла неустанно

Вприсядку и дыбом ушко, —

Порты сотворить не легко!

Колешки, глухое гузёнце,

Для пуговки совье оконце,

Карман, где от волчьих погонь

Укроется сахарный конь.

Пожрали сусального волки,

Оконце разбито в осколки,

И детство — зайчонок слепой

Заклевано галок гурьбой!

Я помню зипун и сапожки

Веселой сафьянной гармошкой,

Шушукался с ними зипун:

Вас делал в избушке колдун,

Водил по носкам, голенищам

Кривым наговорным ножищем,

И скрип поселил в каблуки

От весел с далекой реки!

Чтоб крепок был кожаный дом,

Прямил вас колодкой потом,

Поставил и тын гвоздяной,

Чтоб скрип не уплелся домой.

Аленушка дратву пряла,

От мглицы сафьянной смугла,

И пела, как иволга в елях,

Про ясного Финиста-леля! —

Шептали в ответ сапожки:

Тебя привезли рыбаки,

И звали аглицким сукном,

Опосле ты стал зипуном!

Сменяла сукно на икру,

Придачей подложку-сестру,

И тетушка Анна отрез

Снесла под куриный навес,

Чтоб петел обновку опел,

Где дух некрещеный сидел.

Потом завернули в тебя

Ковчежец с мощами, любя,

Крестом повязали тесьму —

Повывесть заморскую тьму,

И семь безутешных недель

Ларец был тебе колыбель,

Пока кипарис и тимьян

На гостя, что за морем ткан,

Не пролили мирра ковши,

Чтоб не был зипун без души!

Однажды, когда Растегай

Мурлыкал про масленый рай,

И горенка была светла,

Вспорхнула со швейки игла, —

Ей нитку продели в ушко,

Плясать стрекозою легко.

И вышло сукно из ларца

Сине, бархатисто с лица,

Но с тонкой тимьянной душой.

Кроил его инок-портной,

Из желтого воска персты…

Прекрасное помнишь ли ты? —

Увы! Наговорный зипун

Похитил косматый колдун!

* * *

Усни, мой совенок, усни!

Чуть брезжат по чумам огни,

Лапландия кроткая спит,

За сельдью не гонится кит.

Уснули во мхах глухари

До тундровой карей зари,

И дремам гусиный базар

Распродал пуховый товар!

Полярной березке светляк

Затеплил зеленый маяк, —

Мол, спи! Я тебя сторожу,

Не выдам седому моржу!

Не дам и корове морской

С пятнистою жадной треской,

Баюкает их океан,

Раскинув, как полог, туман!

Под лыковым кровом у нас

Из тихого Углича Спас,

Весной, васильками во ржи,

Он веет на кудри твои!

Родимое, сказкою став,

Пречистой озерных купав,

Лосенку в затишьи лесном

Смежает ресницы крылом:

Бай, бай, кареглазый, баю!

Тебе в глухарином краю

Про светлую маму пою!

* * *

Как лебедь в первый час прилета,

Окрай проталого болота,

К гнезду родимому плывет

И пух буланый узнает,

Для носки пригнутые травы,

Трепещет весь, о стебель ржавый

Изнеможенный чистя клюв,

На ракушки, на рыхлый туф

Влюбленной лапкой наступает,

И с тихим стоном оправляет

Зимой изгрызенный тростник, —

Так сердце робко воскрешает

Среди могильных павилик

Купавой материнский лик,

И друга юности старик —

Любимый, ты ли? — вопрошает,

И свой костыль — удел калик

Весенней травкой украшает.

* * *

У горенки есть много тайн,

В ней свет и сумрак не случаен,

И на лежанке кот трехмастный

До марта с осени ненастной

Прядет просонки неспроста.

Над дверью медного креста

Неопалимое сиянье, —

При выходе ему метанье,

Входящему — в углу заря

Финифти, черни, янтаря,

И очи глубже океана,

Где млечный кит, шатры Харрана,

И ангелы, как чаек стадо,

Завороженное лампадой —

Гнездом из нитей серебра,

Сквозистей гагачья пера.

Она устюжского сканья,

Искусной грани и бранья,

Ушки — на лозах алконосты,

Цепочки — скреп и звеньев до ста,

А скал серебряник Гервасий,

И сказкой келейку ускрасил.

Когда лампаду возжигали

На Утоли Моя Печали,

На Стратилата и на пост,

Казалось, измарагдный мост

Струился к благостному раю,

И серафимов павью стаю,

Как с гор нежданный снегопад,

К нам высылает Стратилат!

Суббота горенку любила,

Песком с дерюгой, что есть силы,

Полы и лавицы скребла

И для душистого тепла

Лежанку пихтою топила,

Опосле охрой подводила

Цветули на ее боках…

Среда — вдова, Четверг — монах,

А Пятница — Господни страсти

По Воскресеньям были сласти.

Пирог и команичный сбитень,

Медушники с морошкой в сыте,

И в тихий рай входил отец.

— Поставить крест аль голубец

По тестю Митрию, Параша? —

— На то, кормилец, воля ваша… —

Я голос из-под плата слышал,

Подобно голубю на крыше,

Или свирели за рекой.

— Уймись, касатка! Что с тобой?

Покойному за девяносто… —

Вспорхнув с лампады, алконосты

Садились на печальный плат,

И была горенка, как сад,

Где белой яблоней под платом

Благоухала жизнь богато.

* * *

Ей было восемнадцать весен,

Уж Сирин с прозелени сосен

Не раз налаживал свирель,

Чтобы в крещенскую метель

Или на красной ярой горке

Параше, по румяной зорьке,

Взыграть сладчайшее люблю…

Она на молодость свою

Смотрела в веницейский складень,

При свечке, уморяся за день,

В большом хозяйстве хлопоча.

На косы в пядь, на скат плеча

Глядело зеркало со свечкой,

А Сирин, притаясь за печкой,

Свирель настраивал сверчком,

Боясь встревожить строгий дом

И сердце девушки пригожей.

Она шептала: Боже, Боже!

Зачем родилась я такой, —

С червонной, блёскою косой,

С глазами речки голубее?!

Уйду в леса, найду злодея,

Пускай ограбит и прибьет,

Но только душеньку спасет!..

Люблю я Федю Стратилата

В наряде, убраном богато

Топазием и бирюзой!..

Егорья с лютою змеей, —

Он к Алисафии прилежен…

Димитрий из Солуня реже

Приходит грешнице на ум,

И от его иконы шум

Я чую вещий, многокрылый…

Возьму и выйду за Вавила,

Он смолокур и древодел!.. —

Тут ясный Сирин не стерпел

И на волхвующей свирели,

Как льдинка в икромет форели,

Повывел сладкое — люблю…

Метель откликнулась: фи-ю!..

Параша к зеркалу все ближе,

Свеча горит и бисер нижет,

И вдруг расплакалась она —

Вавилы рыжего жена:

Одна я — серая кукушка!..

Была б Аринушка подружка, —

Поплакала бы с ней вдвоем!.. —

За ужином был свежий сом.

— К Аринушке поеду, тятя, —

Благословите погостить! —

— Кибитку легче на раскате, —

Дорога ноне, что финить,

В хоромах векше не сидится!.. —

Отец обычаем бранится.

* * *

На петухах легла Прасковья, —

Ел чудилось: у изголовья

Стоит Феодор Стратилат,

Горит топазием наряд,

В десной — златое копие.

Победоносец на коне,

И япанча — зари осколок…

В заранки с пряжею иголок

Плакуша ворох набрала

И села, помолясь, за пяльцы;

Но не проворны стали пальцы

И непослушлива игла.

Знать перед утренней иконой

Она девических поклонов

Одну лишь лестовку прошла.

Слагали короб понемногу…

И Одигитрией в дорогу

Благословил лебедку тятя.

— Кибитку легче на раскате,

Дорога ноне, что финить!

Счастливо, доченька, гостить,

Не осрами отца покрутой!.. —

Шесть сарафанов с лентой гнутой,

Расшитой золотом в Горицах,

Шугай бухарский — пава птица —

По сборкам кованый галун,

Да плат — атласный Гамаюн —

Углы отливом, лапы, меты, —

В изъяне с матери ответы.

Сорочек пласт, в них гуси спят,

Что первопуток серебрят.

К ним утиральников стопой,

Чтоб не утерлася в чужой,

Не перешла б краса к дурнушке,

Опосле с селезня подушки,

Афонский ладон в уголках —

Пугать лукавого впотьмах.

Все мать поклала в коробью,

Как осетровый лов в ладью,

А цельбоносную икону

По стародавнему канону

Себе повесила на грудь,

Чтоб пухом расстилался путь.

Простилась с теткой-вековушей,

Со скотьей бабой и Феклушей,

Им на две круглые недели

Хозяйство соблюдать велели.

И под раскаты бубенца

Сошли с перёного крыльца.

Кибитка сложена на славу!

Исподом выведены травы

По домотканому сукну,

В ней сделать сотню не одну

И верст, и перегонов можно.

От вьюги синей подорожной

У ней заслон и напередник,

Для ротозеев хитрый медник

Рассыпал искры по бокам,

На спинку же уселся сам

Луною с медными усами,

И с агарянскими белками,

В одной руке число и год,

В другой созвездий хоровод.

Запряжены лошадки гусем,

По дебренской медвежьей Руси

Не ладит дядя Евстигней

Моздокской тройкою коней.

Здесь нужен гусь, езда продолом,

В снегах и по дремучим долам,

Где волок верст на девяносто, —

От Соловецкого погоста

До Лебединого скита,

Потом Денисова креста

Завьются хвойные сузёмки, —

Не хватит хлебушка в котомке

И каньги в дыры раздерешь,

Пока к ночлегу прибредешь!

Зато в малёваной кибитке,

Считая звезды, как на свитке,

И ели в шапках ледяных,

Как сладко ехать на своих

Развалистым залётным гусем

И слышать: Господи- Исусе!

То Евстигней, разиня рот.

В утробу ангела зовет.

Такой дорогой и Прасковья

Свершила волок, где в скиту

От лиха и за дар здоровья

Животворящему Кресту

Служили путницы молебен.

Как ясны были сосны в небе!

И снежным лебедем погост,

Казалось, выплыл на мороз

Из тихой заводи хрустальной!

Перед иконой огнепальной

Молились жарко дочь и мать.

Какие беды их томили

Из чародейной русской были

Одной Всепетой разгадать!

— Ну, трогай, Евстигней, лошадок!.. —

— Как было терпко от лампадок… —

Родной Параша говорит

Под заунывный лад копыт.

— Отселе будет девяносто… —

Глядь, у морозного погоста,

Как рог у лося, вырос крин,

На нем финифтяный павлин.

Но светел лик и в ряснах плечи…

— Не уезжай, дитя, далече!.. —

Свирелит он дурманней сот

И взором в горнее зовет,

Трепещет, отряхаясь снежно…

Как цветик, в колее тележной

Под шубкой девушка дрожит:

Он, он!..Феодор…бархат рыт!.. —

* * *

На небе звезды, что волвянки,

Как грузди на лесной полянке,

Мороз в оленьем совике

Сидит на льдистом облучке.

Осыпана слюдой кибитка,

И смазней радужная нитка

Повисла в гриве у гнедка.

Не избяного огонька

И не овинного дымка —

Все лес да лес… Скрипят полозья…

Вон леший — бороденка козья —

Нырнул в ощерое дупло!

Вот черномазое крыло —

Знать бесы с пакостною ношей…

— Он, он!..Рыт бархат…Мой хороший!.. —

Спросонок девушка бормочет,

И открывает робко очи.

У матушки девятый сон —

Ей чудится покровский звон

У лебединых перепутий,

И яблоки на райском пруте,

И будто девушка она

В кисейно пенном сарафане,

Цветы срывает на поляне.

А ладо смотрит из окна

В жилетке плисовой с цепочкой.

Опосле с маленькою дочкой

Она ходила к пупорезке

И заблудилась в перелеске.

Ау! Ау!.. Вдруг видит — леший

С носатым вороном на плеши.

— Ага, попалась!.,- Ой, ой, ой!.. —

— Окстись! Что, маменька, с тобой?.. —

И крепко крестится мамаша.

— Ну вот и палестина наша! —

Мороз зашмакал с облучка.

Трущобы хвойная рука

В последки шарит по кибитке,

Река дымится, месяц прыткий,

Как сиг в серебряной бадье,

Ныряет в черной полынье, —

Знать ключевые здесь места…

Над глыбкой чернью брезг креста

Граненым бледным изумрудом.

Святой Покров, где церковь-чудо!

Ее Акимушка срубил

Из инея и белых крыл.

Уже проехали окраи…

Вот огонек, собачьи лаи,

Густой, как брага, дых избы

Из нахлобученной трубы.

Деревня, милое поморье,

Где пряха тянет волокно,

Дозоря светлого Егорья

В тысячелетнее окно!

Прискачет витязь из тумана,

Литого золота шелом,

Испепелить Левиафана

Двоперстным огненным крестом!

Чтоб посолонь текли просонки,

Медведи-ночи, лоси-дни.

И что любимо искони

От звезд до крашеной солонки

Не обернулось в гать и пни!

Родимое, прости, прости!

Я, пес, сосал твои молоки

И страстнотерпных гроздий соки

Извергнул желчью при пути!

Что сталося оо мной и где я?

В аду или в когтях у змея,

С рожком заливчатым в кости?

Как пращуры, я сын двоперстья,

Христа баюкаю в ночи,

Но на остуженной печи

Ни бубенца, ни многоверстья.

Везет не дядя Евстигней

В собольей шубоньке Парашу —

Стада ночных нетопырей

Запряжены в кибитку нашу,

И ни избы, ни милых братьев

Среди безглазой тьмы болот,

Лишь пни горелые да гати!

Кибитку легче на раскате —

Рыданьем в памяти встает.

Спаси на, Господи Исусе!

Но запряглися бесы гусем, —

Близки знать адские врата.

Чу! Молонья с небесных взгорий!

Не жжет ли гада свет Егорий

Огнем двоперстного креста?!

* * *

Умыться сладостно слезами,

Прозрев, что сердце соловьями,

Как сад задумчивый, полно,

Что не персты чужих магнолий,

А травы Куликова поля

К поэту тянутся в окно!

Моя Параша тоже травка,

К ее бежбровью камилавка

С царьградской опушью пошла б.

В обнимку с душенькой Аришей

Она уснула, мягко дышит,

Перемогая юный храп.

Так молодая куропатка,

Морошкою наполнив сладко

Атласистый крутой зобок,

Под комариный говорок,

Себя баюкает — кок, кок!

Мне скажут — дальше опиши

Красу двух елочек полесных!

Побольше было в них души,

Чем обольщений всем известных.

Вот разве косы — карь и злать —

Параше заплетала мать

На канифасовых подушках,

А далее… Моя избушка

Дымится в слове на краю, —

Я свет очей моих пою!

Торопит кулебяку сбитень:

Остыну, гостейку будите!

Уже у стряпки Василисы

Полны суденцы, крынки, мисы,

В печи вотрушка-кашалот,

И шаньги водят хоровод,

Рогульки в масленном потопе,

Калач в меду усладу копит,

И пряник пестрым городком,

С двуглавым писаным орлом,

Плывет, как барка по Двине,

Наперекор ржаной стряпне!

А в новом пихтовом чулане,

Завялым стогом на поляне,

Благоухает сдобный рай… —

Хоть пали гости невзначай,

Как скатерть браная с сушил…

— Ахти, касатики, остыл! —

Торопит кулебяку сбитень, —

Скорее девушек будите! —

Уже умылись, чешут пряди,

Нельзя в моленной не в обряде

Поклоны утренние класть,

За сбитнем же хозяин — власть,

Еще осудит ненароком —

Родительское зорко око!

На Пашеньке простой саян,

В нем, как березка, ровен стан,

И косы прибраны вязейкой.

Аринина же грудь сулейкой —

И в пышных сборках сарафан,

В Сольвычегодске шит и бран.

Красна домашняя моленна,

Горя оковкою басменной,

Иконы — греческая прорись,

Что за двоперстие боролись,

От Никона и Питирима

Укрыла их лесная схима.

Параша — ах!..Как осень, злат,

Пред ней Феодор Стратилат.

Мамаша ахнула за дочкой,

Чтоб первый блин не вышел кочкой,

Как бы на греческую вязь

По бабьей простоте дивясь.

Опосле краткого канона

Пошли хозяину поклоны.

— Здоров ли кум? Здоров ли сват?

Что лов семуженый богат,

На котика в Норвегах цены,

Что в океане горы пены —

Того гляди прибьет суда!

Как Пашенька?..Моя — руда! —

И девушка, оправя косы,

Морскому волку на вопросы

Прядет лазурный тихий лен.

— Мои хоромы — не полон,

И гости — не белуга в трюме!

Без дальних, доченька, раздумий

Зови подруг на посиделки!.. —

— Ох, батюшка, плетешь безделки,

Не для Параши вольный дух!.. —

— Тюлень и под водою сух!..

Еще молодчиков покраше,

Авось, приглянутся Параше,

Не мы — усатые моржи!.. —

Что куколь розовый во ржи,

Цвели в прирубе посиделки.

Опосле утушки и белки

Пошли в досюльный строгий шин.

— Я Федор, Калистрата сын,

Отложьте прялицу в сторонку!.. —

И вышла Пашенька на гонку.

Обут детинушка в пимы,

И по рубахе две каймы

Испещрены лопарским швом.

— Заплескала сера утушка крылом,

Ой-ли, ой-ли, ой-ли!

Добру молодцу поклоны до земли!

Ты на реченьке крыла не полощи,

Сиза селезня напрасно не ищи!

Ой-ли, ой-ли, ой-ли!

Выплывали в сине море корабли!

Сизый селезень злым кречетом убит,

Под зеленою ракитою лежит!

Ой-ли, ой-ли, ой-ли!

Во лузях цветы лазоревы цвели!

Еще Федор Парасковьюшку

Не ищи по чисту полюшку!

Ой-ли, ой-ли, ой-ли!

Поклевали те цветочки журавли!

Парасковья дочь отецкая,

На ней скрута не немецкая!

Ой-ли, ой-ля, ой-ли!

Серу утушку ко прялке подвели… —

Все девушки: Ахти-ахти!

Красивее нельзя пройти

Размеренным досюльным шином

Речной лебедушке с павлином!.. —

— Спасибо, Федор Калистратыч!..

Подладь у прялки спицу на стычь!.. —

И поправляет паслю он,

Лосенок, что в зарю влюблен.

И кисть от пояса на спице

Алеет памяткой девице:

Мол, кисточкой кудрявый Федя

В кибитке с лапушкой поедет.

Запело вновь веретено…

Глядь, филин пялится в окно!

Не ясно видно за морозом.

Перепорхнул к седым березам,

Ушаст, моржовые усы…

Хозяин!..У чужой красы!..

Но вьются хмелем посиделки —

Детина пляшет под сопелки

То голубым песцом в снегах,

То статным лосем в ягелях,

Плакучим лозняком у вод —

Заглянет в омут и замрет,

В лопарских вышивках пимы…

Чу! Петухом из пегой тьмы

Оповещает ночь полати,

Лежанки, лавицы, кровати,

Что сон за дверью в кошелях

Несет косматых росомах

И векшу — серую липушу

Угомонить людскую душу!

* * *

Как лен, допрялася неделя.

Свистун поземок на свирелях

Жалкует, правя панихиды,

И филин плачет от обиды,

Что приморозил к ветке хвост.

На вечереющий погост

Зарница капает сусалом.

Вон огонек, там в срубце малом

Живет беглец из Соловков —

Остатний скрытник и спасалец,

Ночной печальник и рыдалец

За колыбель родных лесов.

И стало горестно Параше,

Что есть молитва за леса, —

Неупиваемые чаши

Земле готовят небеса.

Сподоби, Господи, сподоби

Уснуть невестой в белом гробе

До чаши с яростной полынью!..

А вечер манит нежной синью,

И ель, как схимник в манатейке…

— Не приросла же я к скамейке!

Пойду к отцу Нафанаилу

Пожалковать на вражью силу,

Что ретивое мне грызет! —

Сама не зная как по крыльцам

Она бежит, балясин рыльца

Собольим рукавом метет,

Спеша испить от ярых сот.

Вот на сугробе волчий след,

Ни огонька, ни сруба нет,

Вот слезка просочилась в ели,

Тропинку выкрали метели…

Опять сугроб — медвежья шапка…

Ай, волк, что растерзал арапка!

Бирюк матер, зеленоглаз,

Знать утка выплыла не в час!

Котлом дымится полынья…

— Пусть растерзает и меня,

Чтоб не ходила красным шином!.. —

Касатка в стаде ястребином,

Бесстрашна внучка Аввакума.

В тенётах сокол — в сердце дума

Затрепетала по борьбе

Без терпкой жалости к себе.

И как Морозова Федосья,

Оправя мокрые волосья,

Она свой тельник золотой,

Не чуя, что руда сгорает,

Над зверем, над ощерой тьмой

Рукою трезвой поднимает

И трижды грозно осеняет!

Как от стрелы, метнулся волк,

Завыл, скликая бесов полк,

И в миг издох…Параша к срубу,

Слюдою осыпая шубу

И обронив с косы вязейку,

Упала в сенцах на скамейку.

Пахнуло тепелью от сердца…

Омыты тишиною сенцы.

Вот гроб колодовый, на нем,

Пушистым кутаясь хвостом,

Уселась белка буквой в святцах…

— С рассудком видно не собраться… —

Чу! В келье плач глухой и палый!..

— Что, Парасковьюшка, застряла?

На темя капают слова,

Уймися, девка не вдова!..

Намедни спрос чинил я белке:

Что. полюбились посиделки

У сарафанистой Ариши?

Запрыскала, усами пишет.

На Федьку сердится…Да, да!

Плыви, лебедушка, сюда! —

И очутилась Паша в келье.

Какое светлое веселье!

Пред нею в мантии дерюжной,

Не подъяремный и досужный,

Сиял отец Нафанаил.

Веянием незримых крыл

Дышали матицы, оконце…

— Не хошь ли сусла с толоконцем?

Вот ложка — корабли по краю!

Ведь новобрачную встречаю, —

Богато жить да сусло пить!.. —

— Я, батюшка!.. — Эх, волчья сыть! —

И старец указал брадою.

Возрилась гостья, что такое?

Хозяин…Морж…стоит у печи,

Усы в слезах, как судно в течи,

Как паруса в осенний ливень!..

— Мотри, голубка, Спас-от дивен,

Не поругаем никогда!.. —

— Ах, батюшка!.. — Пройдут года,

Вы вспомните мои заветы, —

Руси погаснут самоцветы!

Уже дочитаны все святки,

Златые роспиты напитки,

И у святых корсунских врат

Топор острит свирепый кат!..

В царьградской шапке Мономаха

Гнездится ворон — вестник страха,

Святители лежат в коросте,

И на обугленном погосте,

Сдирая злать и мусикию,

Родимый сын предаст Россию

На крючья, вервие, колеса!..

До сатанинского покоса

Ваш плод и отпрыск доживет,

В последний раз пригубить мед

От сладких пасек Византии!..

Прощайте, детушки! Благие

Вам уготованы сады

За чистоту и за труды!.. —

И старец скрылся в подземельи.

Березкой срубленой средь кельи

Лежит Параша на полу,

И как к лебяжьему крылу

Припал к ней морж в ребячьем страхе,

Не смея ворота рубахи

Тяжелым пальцем отогнуть,

И не водой опрыскал грудь,

А долголетними слезами,

Что накопил под парусами.

— Моя любовь, мой осетренок!.. —

Легка невеста, как ребенок,

Для китобойщика руки.

Через сугробы, напрямки,

На избяные огоньки,

Понес ларец бирюк матерый…

Цветут сарматские озера

Гусиной празеленью, синью…

Не запрокинут рог с полынью

В людские веси, в темный бор,

Где тур рогатый и бобер.

Парашу брачною царевной,

В простой ладье, рекой напевной,

В полесья северной земли

От Цареграда привезли.

Она Палеолог София,

Зовут Москвой ея удел,

Супруг на яхонты драгие

Иваном Третьим править сел.

Дубовый терем тих и мирен,

Ордынский не грозит полон,

И в горнице двуглавый Сирин

Поет Кирие елейсон.

И снится Паше гроб убраный,

Рубин востока смертью взят,

Отныне кто ее желанный?

Он, он, в кольчуге филигранной.

Умбрийских красок Стратилат!

Дочитан корсунский псалтырь,

Заключена колода в клети,

И Воскресенский монастырь

Рубин баюкал шесть столетий.

Но вот очнулася она

От рева, посвиста и гама, —

Топор разламывает мрамор,

Бежит от гроба тишина.

И кто-то черный пятерню

К сидонским перлам жадно тянет…

— Знать угорела в чадной бане!

Ходила к старцу по кутью,

Да волка лютого спужалась…

Иль домовой…На губках алость!..

Иль ворон человечий зуб

Занес на девичий прируб —

Примета злая!.. — Так над ладой,

Стрижами над вечерним садом,

Гуторил пестрый бабий рой.

И как тростник береговой,

Примятый бурею вчерашней,

Почуя ласточек над пашней,

К лазури тянет лист и цвет,

Так наша ладушка в ответ

На вопли матери, сестрицы,

Раскрыла тяжкие ресницы.

От горницы до черной клети,

На василистином совете,

У скотьей бабы в повалуше,

Решили: порча девку сушит!

Могильным враном на прируб

Обронен человечий зуб.

Ох, ох! Хвороба неминуча,

Голубку до смерти замучит!

Недаром полыньи черны

И волчьи зубы у луиы!

Не домекнет гусыня мать

Поворожить да отчитать!

И вот Аринушка с Васихой,

Рогатиной на злое лихо,

Приводят в горенку ведка,

В оленьих шкурах старика,

В монистах из когтей медвежьих.

По желтой лопи, в заонежьях,

По дымным чумам Вайгача,

Трепещут вещего сыча.

Он темной древности посланец,

По яру — леший, в речке — сом,

И даже поп никонианец

Дарил шамана табаком.

Кудесник не томил Парашу,

Опрыскав каменную чашу

Тресковой желчью, дудку взял

И чародейно заиграл:

Га-га-ра га-га сайма-ал,

Ай-ла учима трю-вью-рю,

Ты не ходила по кутью!

Одна болезнь, чью-ри-чирок,

Что любит девку паренек!..

Но, айна-ала чам-ера,

Вдовец, чам-ра, убьет бобра!..

Вставай, вставай! Медведю пень,

Гагаре же румяный день!..

"Ох, дедушка, горю, горю!..

Отдайте серьги лопарю,

И ленту, шитую в Горицах!.. —

А уж ведун на задних крыльцах:

Арина с теткой Василистой

Уладили отчитки чисто.

* * *

Поморский дом плывет китом,

Ему смарагдовым копьем

В предутрия, просонки, зори

Указывает путь Егорий.

Столетие, мгновенье, день —

Копье роняет ту же тень

Все на восток, где Брама спит, —

С ним покумиться хочет кит.

Все на восток, где сфинкс седой

Встает щербатой головой,

Печаль у старого кита

Клубится дымом из хребта.

Скрипят ворота — плавники —

Друзья все так же далеки,

Им с журавлями всякий год

Забытый кум поклоны шлет.

Сегодня у него в молоке,

Где сердца жаркие истоки,

О тайне сумерек лесных

Поют две птахи расписных.

Аринушка с душой Прасковьей,

Два горностая на зимовье,

В светелке низенькой сошлись

И потихоньку заперлись.

— Крепки затворы, нас не слышат, —

Поет малиновкой Ариша, —

— Уснула лавка, потолок

И кот — пузатый лежебок,

А домовому за лежанку

Положим черствую баранку,

Чтоб грыз досужливым сверчком!.. —

— Не обернулась бы грехом

Беседа наша!.. — Что ты, Паня!

Отмоемся золою в бане,

Оденем новые станушки,

Чай не тонули в пьяной кружке! —

— Аринушка, я виновата!.. —

— С Федюшей, сыном Калистрата?.. —

— Ох, что ты, что ты!..Видит Бог…

Живой не выйти за порог!.. —

— Так кто ж обидчик?.. — Твой отец… —

— Окстись, Параня!..Пес, выжлец!..

Повыйдет матушка из гроба!.. —

— Тогда, у волчьего сугроба,

Спознала я свою судьбу…

Прости, Владычица, рабу!

Святый Феодор Стратилат,

Ты мой жених и сладкий брат!

Тебе вручается душа,

А плоть, как стены шалаша,

Я китобойцу отдаю!.. —

(Свирель от иконы):

С тобою встретимся в раю!

— Аринушка, ты слышишь гласы?.. —

— Ах он выжлец, кобель саврасый!..

Повыйду замуж не в угодье

За калистратово отродье,

За Федьку в рыболовный чум!.. —

— В горящих письмах Аввакум

Глаголет: детушки, горите!..

Я нажилась в добре и сыте,

Теперь сгорю огнем тягучим,

Как в море лодка без уключин,

О камни груди разобью!.. —

(Свирель от иконы):

С тобою встретимся в раю!..

— Аринушка, поет свирель!.. —

— То синеперая метель… —

— Подруженька, люби Федюшу,

Ему отдай навеки душу!..

Целуй покрепче да ласкай,

Ведь по хозяйке каравай —

Пригож, волосья — красный яр,

Смолистый кедр в лесной пожар

Он опаляет!.. — Что ты, Паня?

Аль любишь?..Знала бы заране,

Тебе бы сердца не открыла… —

— Пророчество Нафанаила —

Мне быть супругою вдовца

И твоего ласкать отца!..

А Феде — белому оленю,

Когда посадит на колени

Он ясноглазую дочурку,

Скажи, что рысь убила…курку!

Что поминальный голубец

Дознает повести конец!..

Ты любишь Федора, Арина?.. —

— Под осень не тряси осины,

Не то рудою изойдет!..

Олень же вербу любит яро… —

Тут кит дохнул морозным жаром,

И из его оконных глаз

Полился желтый канифас,

Потом кауровый камлот,

Знать офень-вечер у ворот

Огнистый короб разложил —

Мохры, бубенчики, гужи…

Но вот погасла чудо полка, —

Дудец запел перед светелкой,

То Федя — нерполова сын

Идет в метелицу один,

И в синеперой ранней мгле.

На непонятном веселе,

Как другу, жалостной волынке

Вверяет милые старинки:

Пчелы белояровыя-а-а-а!

Тю вью верею павы я-а-а-а!

Ко двору-двору,

Ту-ру-ру-ру-ру,

К Парасковьину

Прививалися-а-а-а!

У медведя животы,

Ах, по меду у топты-ы-ы —

Гина растужилися-а-а-а!..

Ах, пошел медведь

На поклоны в клеть —

Ти-ли вью-вью-вью,

Пиво во-во, да люблю-ю-ю!..

Парасковья свет

Подала ответ:

Ох, да медведь косолап,

Лапой сам зацап!..

Трю-вью, ох да я —

Пчелы белояровыя-а-а-а!

* * *

Тебе, совенок кареглазый,

Слюду и горные топазы,

Морские зерна, кремешки

Я нижу на лесу строки.

Взгляни, какое ожерелье,

Играет радугою келья,

И шкуры золотистой ржи

В родимом поле у межи!

Шепни, дитя, сквозь дымку сна:

Ну, молодчина, старина!..

Но звезды спят, всхрапнул очаг,

В дупло забился филин-страх.

Тебе на мерную лесу

Я нижу яхонтом слезу,

А сердца алый уголек

Стяну последним в узелок!

Я знаю, молодость прошла,

Вернется филин из дупла

Вцепиться в душу напослед,

Чтоб навсегда умолкнул дед!

Как прялка, голос устает,

И ульи глаз не точат мед,

Лишь сединою борода

Цветет, как травами вода

Среди болотных мочежин…

Усни, дитя, изгнанья сын!

Костлявой смерти на беду

Я нить звенящую пряду.

И, может быть, далекий внук

Уловит в пряже дятла стук,

В кострике точек и тире

Гусиный гомон на заре.

По дебрям строк медвежий след

Слепым догадкам даст ответ,

Что из когтей Руси дудец

Себе нанизывал венец.

Что лесовик дуду унес

В глухую топь, в пургу, мороз!..

Но скучно внуков поминать,

Целуя пепельную прядь.

Им Погорельщины угли

Мы в груду звонкую сгребли,

Слова же сук, паук и внук

Напоминают дятла стук.

Чуждаясь осминогих слов,

Я смерть костлявой звать готов

И прялке прочу в женихи

Ефрема Сирина стихи!

* * *

Господи владыко,

Метелицей дикой

Сжигает твое поморье!

Кибитку, шубоньку соболью,

Залетную русскую долю.

Бубенец и копье Егорья!..

Уймись, умолкни, сердце!

Вон пряничною дверцей

Скрипит зари изба, —

В реку упали крыльца,

Наличники, копыльца,

Резная городьба.

Живет Параша дома —

Без васильков солома

Пустая полова.

Неделя канет за день,

Но в веницейский складень

Не падает коса.

Не окунутся руки

От девичьей прилуки

В заморское стекло.

В приятстве моль со свечкой,

И не цветет за печкой

Сусальное крыло.

Ау, прекрасный Сирин!

В тиши каких кумирен

Твой сладостный притин?

Уж отплясали святки

Татарские присядки,

Эх-ма и брынский трын.

На постные капели,

На дымчатые ели

Не улыбнется

Плющиха Евдокия

Снежинки голубые

Сбирает в решето.

Глядь, Алексей калика

Из бирюзы да лыка

Сплетает неводок,

И веткой Гавриила

В оконце к деве милой

Стучится ветерок.

Почуяла Прасковья,

Что кончилось зимовье —

Христос во гробе спит,

Что ноне дедов души

По зорьке лапти сушат

У голубцов да плит.

Утечь бы солнопеком,

Доколе видит око,

В лазоревый Царьград —

Там лапушку приветит

В незаходимом свете

Феодор Стратилат!

Написано в Прологе,

Что встретил по дороге

Отроковицу мних.

Кормил ее изюмом,

И вторя травным шумам,

Слагал индийский стих.

Узорно бает книга,

Как урожаем рига,

Смарагдами полна.

Уйду на солнопеки,

В индийский край далекий,

Где зори шьет весна!

И вот от скотьей бабы

В узлу коты-расхлябы

Да нищая сума,

Затих базар сорочий,

И повернулась н ночи

Небесная корма.

За ужином Прасковья

Спросила о здоровье

Любимого отца,

К родимой приласкалась,

Знать в час, на щеки алость

Струилась от светца.

Уж мглицы да потемы

Закутали хоромы

В косматый балахон.

Низги затренькал в норке,

И снится холмогорке

В хлеву зеленый сон.

В котах, сума коровья,

Повышла Парасковья

На деревенский зад

И в голубые насты,

Где жуть да ельник частый,

Отправилась в Царьград.

Бегут навстречу елки —

К нам гостья из светелки, —

И тянут лапы ей.

Ой, пенышки, макушки,

Не застите кукушке

На Индию путей!

Глядит, с развалом сани,

В павлиньих перья Ваня —

Купецкий ямщичек:

Садитесь, ваша милость,

К заутрене на клирос

Примчу за целкачок! —

Летит беркутом карий,

Вон огоньки на яре —

Из грошиков блесня,

Чай в Цареграде бабы

Не ждут через ухабы

Павлиного коня?

Подъехали к палатам, —

Горя парчовым платом,

Хозяйка на крыльце:

Раба Парасковия,

Вот бисеры драгие

И Маргарит в ларце! —

Как в смерти дивно Паше!

А горницы все краше,

Благоуханней сот.

Она пчелою дале

И Утоли Печали

В хозяйке узнает!

— Вот горенка Миколы,

Подснежники — престолы,

На лавке лапоток.

Здесь — Варлаам с Хутиня

И матерь слез — пустыня,

Одетая в поток.

Иона яшезерский,

С уздечкой, цветик сельский, —

Из Веркольска Артём.

Се — Аввакум горящий,

Из свитка, меда слаще,

Питается огнем!

На выструге ж в светлице,

Где будут зори шиться,

Для гостьюшки покой.

Черемухою белой

Пройдя земное тело,

В него войдешь душой!

Как я, вдовцом укрыта,

Ты росною ракитой

Под платом отцветешь

И сына сладкопевца

Повыпустишь из сердца,

Как жаворонка в рожь!

Он будет нищ и светел —

Во мраке вещий петел —

Трубить в дозорный рог,

Но бесы гнусной грудой

Славянской песни чудо

Повергнут у дорог.

Запомни, Параскева —

Близка година гнева,

В гробу святая Русь!..

Чай, опозднился Ваня,

Продрогли с карим сани.

Прощай!.. — Я остаюсь!..

Владычица!..Мария!.. —

Кругом места глухие.

Сопит глухарь-рассвет.

И глухо сердце млеет…

Пролей, Господь, елеи

На многоскорбный след!

Страшат беглянку дебри,

Уж солнышко на кедре

Прядет у векш хвосты,

Проснулся пень зобатый.

Присесть бы…Пар от плата

И снег залез в коты.

Когтит тетерку кречет,

И дупла словно печи,

Повыкрал враг суму.

Прощай, любимый тятя,

Кибиткой на раскате

Я брошена во тьму!

Но что за марь прогалом, —

Ужели в срубце малом

Спасается бегун?

Скорей к нему в избушку,

За нищую пирушку,

Где кот — лесной баюн!

Как цепки буреломы!..

Наверно, скрытник дома —

Округок ни следка.

Ай, увязают ноги!..

А уж теплом берлоги

Обожжена щека.

Ай, на хвосте у белки

Медвежьи посиделки

Параше суждены!

В шубейке, легким комом,

Лежать под буреломом

До ангельской весны!

Во те поры топтыгин,

Бегун с дремучей Выги,

Усладный видел сон, —

Как будто он в малине,

Румяной, карей, синей,

Берет любовь в полон.

Как смерть, сильна дремота,

Но завести охота

Звериную семью.

Храня, слюнявя ветки,

Он обнял напоследки

Разлалушку свою.

Еще снега округой,

И черная лешуга

К просонкам не зовет…

На быстрых лыжах Федя

Спешит силки проведать

Пока солноворот.

Нейдет лукавый соболь,

Рядками ли, особо ль

На лазах петли ставь!

Верст сорок от становищ,

По дебрям дух берложищ —

С оглядкой лыжи правь.

Прошит сугроб котами,

По ярам соболями

Не бабе промышлять!

Где пень — сума коровья,

Следы же до логовья, —

Там хворост лижет чадь.

Насупился Федюша

И ну, как выдра, слушать,

Заглядывать в суму.

Мережкой ловят уши,

Как белка лапки сушит,

Лишайник бахрому.

Сума же кладом дразнит,

В ней правит тихий праздник

Басменный образок

И с кисточкой вязейка…

Но где же душегрейка

И Гамаюн-платок!

У сына Калистрата

В глазах сугроб лобатый

Пошел с корягой в шин.

Она, она!.. Параня!..

Недаром снились сани —

За ямщика — павлин!

— Увез мою кровинку

К медведю на поминку!..

Не в час родился я! —

— Мой цветик, соболенок!.. —

А голос хрупко-звонок,

Как подо льдом струя.

— Параша!..Паша!..Паня!.. —

Лисицей на поляне

Резвится солнопек.

— Пророче, Елисее,

Повызволь от злодея

Кровинку-перстенек! —

— Я на твою божницу

Дам бурую куницу

И жемчугу конец!.. —

Скрепя молитвой душу,

Прислушался Федюша:

Храпит лесной чернец.

Меж тем щегленок-лучик

Прокрался на онучи,

На Парасковьин плат,

Погрелся у косицы, —

Авось пошевелится,

На крошку бросит взгляд!

Ай, лапя по шубейке,

Оборочусь в копейки,

Капелью побренчу:

То-ли, сё-ли,

Ну-ли, что-ли, —

Дай копеечку лучу!

И дрогнули ресницы…

Душа в ребро стучится…

Жива иль не жива?

И в кровяном прибое

Плывет, страшнее вдвое,

Медвежья голова.

Потемки гуще дегтя,

Лежат, как гребень, когти

На девичьих сосцах.

— Пророче Елисее,

Повызволь от злодея, —

Запел бубенчик-страх.

— Я на твою божницу

Дам с тельника златницу

И пряник испеку!.. —

В обет смертельный веря,

Она втишок от зверя

Ползет, как по ложку.

— Параша!..Паша!..Паня!.. —

Знать Сирин на поляне, —

И покатилось в лог!..

Взбурлила келья ревом,

И в куколе еловом

Над нею чернобог.

— Пророче Елисее!.. —

Топор прошел от шеи

По становой костец.

Захлебываясь кровью,

Спасает Парасковью

Неведомый боец.

Как филин с куропаткой,

Топтыгин в лютой схватке

С Федюшой-плясуном!..

Отколь взяла отвагу,

На ворога корягу

Набросить хомутом?

И бить колючей елкой

По скулам и по холкам,

Неистово молясь?

Вот пошатнулся Федя, —

Топор ушел в медведя

От лысины — по хрясь.

— Параша!.. — Федя!..Сокол!.. —

— Поранен я глубоко…

Тебя Господь упас?..

Ох, тяжко!.. — Братец милый,

Коль сердце не остыло, —

Христос венчает нас! —

— Ах, радость, радость, радость

Пожить женатым малость…

Того не стою я… —

— Вот тельник из Афона,

Вдоветь да класть поклоны

Благослови меня! —

— Благославляю…Паша!.. —

И стал полудня краше

Феодор — Божий раб.

От горести в капели

Свои запястья ели

Пообронили с лап.

И кедр, раздув кадила,

Над брачною могилой

Запел: подаждь покой!

А солнопек на брата

Расшил покров богато

Коралловой иглой.

К невиданной находке

Слетелись зимородки,

Знать кудри — житный сноп.

На них глаза супруги

Наплавили от туги

Горючих слез поток.

И видела трущоба,

Как вырос из сугроба

Огнистый слезный крин,

На нем с лицом Федюши,

Чтоб жальче было слушать,

Малиновый павлин.

* * *

Усни, мой лосенок больной!

По чумам проходит покой,

Он мерности весла несет

Тому, кто отчизну поет.

Смежи своих глаз янтари,

Еще далеко до зари,

Лапландия кроткая спит,

Не слышно оленьих копыт,

Не лает голубый песец,

От жира совеет светец,

За кожаной дверью покой

Стучит в колоток костяной.

Войди и садись к очагу,

Но только про смерть ни гу-гу!

Пускай не приходит она

Пока голубеет сосна,

И трется, линяя, олень

О теплый березовый пень!

Покуда цветут берега,

От пули не ноет нога.

И пахарь за кровлю и хлеб

Над песней от слез не ослеп.

Не лучше ли в свой колоток

Пришельцу потренькать часок,

Чтоб милый лосенок янтарь

Смежил, как в счастливую старь!

Где бабкины спицы цвели

Кибиткой в морозной пыли,

Медведем, малиной, рекой

И русской ямщицкой тоской!

Затренькал ночной колоток.

Усни, мой болотный цветок.

Лапландия кроткая спит,

Не слышно ни трав, ни ракит!

Лишь пальцы зайченком в кустах

Плутают в любимых кудрях,

Да сердце — завьюженный чум —

Тревожит таинственный шум.

То стая фрегатов морских —

Стихов острокрылых, живых,

У каждого в клюве улов —

Матросская горсть жемчугов.

У каждого в крыльях закат,

Чтоб рдян был поэзии сад.

Послушай фрегатов, дитя,

В безбрежной груди у меня!

Послушай и крепче усни.

Уж зорче по чумам огни.

С провидящих кротких ресниц

Лапландия гонит ночниц,

И дробью оленьих копыт

Судьба в колотушку стучит.

Часть вторая

…И в горенку входил отец…

— Поставить крест аль голубец

По тестю Митрию, Параша?.. —

Неупиваемая чаша,

Как ласточки звенящих лет,

Я дал пред родиной обет

Тебя в созвучья перелить,

Из лосьих мыков выпрясть нить,

Чтоб из нее сплести мережи!

Авось любовь, как ветер свежий,

Загонит в сети осетра,

Арабской черни, серебра,

Узорной яри, аксамита,

Чем сказка русская расшита!

Что критик и газетный плут,

Чихнув, архаикой зовут.

Но это было! Было! Было!

Порукой — лик нездешней силы —

Владимирская Божья Мать!

В ее очах Коринфа злать,

Мемфис и пурпур Финикии

Сквозят берестою России

И нежной просинью вифезды

В глухом Семеновском уезде!

Кто Светлояра не видал,

Тому и схима — чертов бал!

Но это было! Было! Было!

Порукой образ тихокрылый

Из радонежеских лесов!

Его писал Андрей Рублев

Смиренной кисточкой из белки.

Века понатрудили стрелки,

Чтобы измерить светлый мир,

Черемух пробель и сапфир —

Шести очей и крыл над чашей!

То русской женщины Параши,

Простой насельницы избы,

Душа — под песенку судьбы!

Но…многоточие — синицы,

Без журавля пусты страницы…

Увы…волшебный журавель

Издох в октябрьскую метель!

Его лодыжкою в запал

Я книжку…намарал,

В ней мошкара и жуть болота.

От птичьей желчи и помета

Слезами отмываюсь я,

И не сковать по мне гвоздя,

Чтобы повесить стыд на двери!..

В художнике, как в лицемере,

Гнездятся тысячи личин,

Но в кедре много ль сердцевин

С несметною пучиной игол? —

Таков и я!..Мне в плач и в иго

Громокипящий пир машин,

И в буйном мире я один —

Гадатель над кудесной книгой!

Мне скажут: жизнь — стальная пасть,

Крушит во прах народы, классы…

Родной поэзии атласы

Не износил Руси дудец, —

Взгляните, полон коробец,

Вот объярь, штоф и канифасы!

Любуйтесь и поплачьте всласть!

Принять, как антидора часть,

Пригоршню слез не всякий сможет…

Я помню лик…О Боже, Боже!

С апрельскою березкой схожий

Или с полосынькой льняной

Под платом куколя и мяты,

Или с гумном, где луч заката

Касаток гонит на покой

К стропилам в кровле восковой,

Где в гнездышках пищат малютки!..

Она любила незабудки

И синий бархат васильков.

В ее прирубе от цветов

Тянуло пряником суропным,

Как будто за лежанку копны

Рожков, изюма, миндаля

С неведомого корабля

Дано повыгрузить арапам.

Оконца синие накрапы

И синий строгий сарафан —

Над речкой мглица и туман,

Моленный плат одет на кромки…

Лишь золотом, струисто ломкий,

Зарел Феодор Стратилат.

Мои сегодня именины, —

Как листопадом котловины,

Я светлой радостью богат:

Атласной с бисером рубашкой

И сердоликовой букашкой

На перстеньке — подарке тяти.

— Не надо ль розанцев соскати,

Аль хватит колоба с наливом? —

Как ветерок по никлым ивам,

На стол и брашна веял плат.

— Обед-то ноне конопат, —

Забыли про кулич с рогулей,

Да именинника на стуле

Не покачати без отца,

Чтоб рос до пятого венца,

А матерел, как столб засечный.

Придется, грешнице, самой

Повеселить приплод родной! —

И вот сундук с резьбой насечной,

Замок о двадцати зубцах,

В сладчайший повергая страх,

Как рай, как терем, разверзался,

И, жмуря смазни, появлялся

На свет кокошник осыпной,

За ним зарею на рябинах

Саян и в розанах купинных

Бухарской ткани рукава.

Однажды в год цвели слова

Волнистого, как травы, шина,

И маменька, пышней павлина,

По горенке пускалась в пляс

Жар-птицей и лисой-огневкой,

Пока серебряной подковкой

Не отбивался подзараз,

И гаснул танец-хризопрас.

— Ах, греховодница-умыка!

От богородичного лика

Укроется ли бабий срам?! —

И вновь сундук — суровый храм

Скрипел железными зубами.

Слезилась кика жемчугами,

Бледнел, как облачко, саян.

Однажды в год, чудесным пьян,

Я целовал кота и прялку,

И становилось смутно жалко

Родимую — платок по бровь.

Она же солнцем, вся любовь,

Ко мне кидалась с жадной лаской:

Николенька, пора с указкой

Читать славянские зады!.. —

И в кельице до синей мглицы,

До хризопрасовой звезды,

Цвели словесные сады,

Пылали Цветника страницы,

Глотал слюду струфокамил,

И снился фараону Нил

Из умбры, киновари, яри…

В павлино-радужном пожаре

Тонула мама, именины…

Мои стихи не от перины

И не от прели самоварной

С грошовой выкладкой базарной,

А от видения Мемфиса

И золотого кипариса,

Чьи ветви пестуют созвездья.

В самосожженческом уезде

Глядятся звезды в Светлояр, —

От них мой сон и певчий дар!

* * *

Двенадцать снов царя Мамера

И Соломонова пещера,

Аврора, книга Маргарит,

Златая Чепь и Веры Щит,

Четвертый список белозерский,

Иосиф Флавий — муж еврейский,

Зерцало, Русский виноград —

Сиречь Прохладный вертоград,

С Воронограем Список Вед,

Из Лхасы Шелковую книгу,

И Гороскоп — Будды веригу

Я прочитал в пятнадцать лет —

Скитов и келий самоцвет.

И вот от Коми до Афона

Пошли малиновые звоны,

Что на водах у Покрова

Растет Адамова трава.

Кто от живого злака вкусит —

Найдет зарочный перстень Руси,

Его Тишайший Алексей

В палатах и среди полей

Носил на пальце безымянном;

Унесен кречетом буланым

С миропомазаной руки,

Он теплит в топях огоньки,

Но лишь Адамовой травой

Закликать сокола домой!

И что у Клюевой Прасковьи

Цветок в тесовом изголовьи,

Недаром первенец сынок

Нашел курганный котелок

С новогородскими рублями

И с аравийскими крестами,

При них, как жар, епистолия,

Гласит — чем кончится Россия!

На слухи — щокоты сорочьи

У василька тускнели очи,

Полоска куколя и льна

Бывала трепетно бледна.

— Николенька, на нас мережи

Плетутся лапою медвежьей!

Китайские несториане

В поморском северном тумане

Нашли улыбчивый цветок,

И метят на тебя, дружок!.

Кричит орлица Валаама,

Из звездоликой Лхасы Лама

В леса наводит изумруд…

Крадутся в гагачий закут

Скопцы с дамасскими ножами!..

Ах, не веселыми руками

Я отдаю тебя в затвор —

Под соловецкий омофор!

Открою завтра же калитку

На ободворные зады,

Пускай до утренней звезды

Входящий вынесет по свитку —

На это доки бегуны! —

И вот под оловом луны,

В глухой бревенчатый тайник

Сошелся непоседный лик:

Старик со шрамом, как просека,

И с бородой Максима Грека,

В веригах богатырь-мужик,

Детина — поводырь калик

По прозвищу Оленьи Ноги,

Что ходят в пуще без дороги,

И баба с лестовкой буддийской.

От Пустозерска и до Бийска,

И от Хвалыни на Багдад

Течет невидимый Ефрат, —

Его бесплотным кораблям

Притины — Китеж и Сиам.

Златая отрасль Аввакума,

Чтоб не поднять в хоромах шума,

Одела заячьи коты,

И крест великой маяты,

Который с прадедом горел

И под золой заматорел, —

По тайникам, по срубам келий,

Пред ним сердца, как свечи, рдели.

— Отцам, собратиям и сестрам,

Христовым трудникам, невестам,

Любви и веры адамантам,

Сребра разженного талантам,

Орлам ретивым пренебесным,

Пустынным скименам безвестным

Лев грома в духе говорит,

Что от диавольских копыт

Болеет мать земля сырая,

И от Норвеги до Китая

Железный демон тризну правит!

К дувану адскому, не к славе,

Ведут Петровские пути!..

В церковной мертвенной груди

Гнездится змей девятиглавый…

Се Лев радельцам веры правой

Велит собраться на собор —

Тропой, через Вороний бор,

К Денисову кресту и дале

На Утоли Моя Печали!..

А на собор пресветлый просим

Макария — с Алтая лося,

От Белой пагоды Дракона,

Агата — столпника с Афона,

С Ветлуги деву Елпатею,

От суфиев — Абаза-змея.

Да от рязанских кораблей

Чету пречистых Голубей,

Еще Секиру от скопцов!..

Поморских братий и отцов,

Как ель, цветущих недалеко,

Мы известим особь сорокой! —

Так мамины гласили свитки —

Громов никейских пережитки.

Земным поклоном бегуны

Почтили отзвуки струны

Узорной корсунской псалтыри,

Чтоб разнести по русской шири,

Как вьюга, искры серебра

От пустозерского костра.

(Здесь в рукописи имеется запись:

Поэма Последняя Русь еще не кончена.

1) собор отцов,

2) смерть матери,

3) явление матери падчерице Арише с предупреждением о страшной опасности,

4) Ариша с дочерью Настенькой на могилке Пашеньки)

1930. На Покров день.

Денисов крест с Вороньим бором

Стоят, как воины дозором,

Где тропы сходятся узлом.

Здесь некогда живым костром,

Белее ледовитых пен,

Две тысячи отцов и жен

Пристали к берегу Христову.

Не скудному мирскому слову

Узорить отчие гроба,

Пока архангела труба

Не воззовет их к веси новой,

Где кедром в роще бирюзовой

Доспеет русская судьба.

* * *

Денисов крест — потайный знак,

Что есть заклятый буерак,

Что сорок верст зыбучих мхов

Подземной храмины покров.

В нее, по цвету костяники,

Стеклись взыскующие лики:

Скопец-Секира и Халдей,

Двенадцать вещих медведей

С Макарием — лесным Христом,

Над чьим смиренным клобуком

Язык огня из хризолита,

И Елпатея — риза скита

Из омофорных подоплек —

Все объявились в час и срок.

В подземной горнице, как в чаше,

Незримым опахалом машет

И улыбается слюда —

Окаменелая вода

Со стен, где олова прослои

И скопы золота, как рои,

По ульям кварца залегли, —

То груди Матери-земли

Удоем вспенили родник.

Недаром керженский мужик,

Поморец и бегун от Оби

Так величавы в бедном гробе.

— Образ есть неизреченной славы, —

Поют над ними крыльев сплавы,

Очей, улыбок, снежных лилий.

В их бороды из древних былей

Упали башни городов,

Как в озеро зубцы лесов.

И в саванах, по мхам олени, —

Блуждают сонмы поколений

От Вавилона и до Выга…

Цвети, таинственная книга

Призоров чарых и метелей,

Быть может, в праздник новоселий

Кудрявый внук в твои разливы

Забросит невод глаз пытливых,

Чтоб выловить колдунью рыбу —

Певучеротую улыбу!

Но ты, железный вороненок,

Кому свирель лесных просонок

Невнятна, как ежу купава,

Не прилетай к узорным травам,

Оне обожжены грозой —

России крестною слезой!

И ты, кровавый, злобный ящер,

Кому убийство песни слаще

И кровь дурманнее вина,

Не для тебя стихов весна,

Где под ольхою, в пестрой зыбке

Роятся иволги-улыбки,

И ель смолистой едкой титькой

Поит Аленушку с Микиткой

(То бишь, Федюшу с Парасковьей.

К чему приводит цветословье!)

Собор пресветлый вел Макарий,

Весь в хризолитовом пожаре,

И с ним апостолы-медведи —

В убрусах из закатной меди,

Венцы нездешней филиграни.

— Отцы и сестры, на Уране

Меч указует судный час,

Разодран сакоса атлас,

И веред на церковной плоти,

Как лось, увязнувший в болоте,

Смердящим оводом клокочет.

Смежила солнечные очи

София на семи столпах.

И сатана в мужицких снах

Пасет быков железнорогих.

Полесья наши, нивы, логи

Ад истощает ясаком, —

Удавленника языком

Он прозывается машиной!..

(Слышатся удары адского молота,

храмина содрогается,

слюда точит слезы, колчеданы

обливаются кровью.)

За остяка, араба, финна

Пред вечным светом Русь порука —

Ее пожрет стальная щука!

И зарный цвет во мгле увянет,

Пока на яростном Уране

Приюта Сирин не совьет,

Чтоб славить Крест и новый род,

Поправший смертью черный ад!

И будет Русь, как светлый сад,

Где заступ с мачехой могилой,

Как сторож полночью унылой,

Не зазывает в колотушку

Гостей на горькую пирушку!

Нам адский молот ворожит,

Что сгибнет бархат, ал и рыт,

И в русский рай, где кот баюн,

Стучатся с голодом колтун.

И в красном саване пришлец,

Ему фонарь возжет мертвец.

А в плошку вытопили жир

С могильным аспидом вампир…

О горе, горе! Вижу я

В огне родимые поля, —

Душа гумна, душа избы,

Посева, жатвы, бороньбы,

Отлетным стонет журавлем!..

Убита мать, разграблен дом,

И сын злодей на пепелище

Приюта милого не сыщет,

Как зачумленный волк без стаи

Но нерушимы Гималаи —

Блаженных сеней покрывало.

Под океан, тропинкой малой,

Отбудем мы в алмазный город,

Где роковой не слышен молот,

Не полыхает саван злой,

Туда жемчужною тропой

К святым собратиям в соседи

Нас поведут отцы-медведи! —

Собор ответствовал: аминь! —

Макарию, с Алтая лосю.

Абаз поднялся, смугл, как осень

В тигриных зарослях Памира,

В его руках сияла лира,

И цвет одежд был снежно синь.

Как полевой тысячецвет

Звенит, подругу опыляя,

Так лира чарая, чужая,

Запела горлицей из рая

Медвежьей мудрости в ответ:

От розы и змеи рожден,

Я помню сладостный Сарон

И голубой Генисарет,

Где несмываем легкий след

Стопы прекраснейшего мужа —

По нем струна рыдать досужа!

Ему в пастушеском Харране

Передо мной дано заране

Горящим тернием цвести, —

Не потому ли у Абаза

Сосцы — две розы из Шираза

И пламя терпкое в кости?!

Велик Сиам и древни Хмеры,

Порфирный Сива пьет луну

И видит Пермскую весну

Из глубины своей пещеры.

Цветет береста, лыко, прель,

В смолистых иглах муравейник,

И внуку дедушка-затейник

Из древесины свил свирель.

Туру-ру-ру! Пасись, олень,

Рядись, земля, в янтарь и ситцы.

Но не в березовый златень

Родятся матереубийцы!

Есть месяц жадных волчьих стай,

Погонь и хохотов совиных,

Когда на пастбищах ослиных

С бодягой пляшет молочай.

Тогда у матери родящей

Змея вселяется в приплод,

И в светлый мир приходит кот,

Лобато-рыжий и смердящий.

На роженичное мяу

Ад вышлет нянюшку — змею

Питать дитя полынным жалом,

И под неслышным покрывалом

Котенка выхолит рогатый…

Он народился вороватый,

С нетопырем заместо сердца,

Железо-ребра, сталь-коленцы,

Убийца матери великой!.. —

И блюдом с алой земляникой

Оборотилась лира с певчим —

Все причастились телом вещим

И кровью сладостно певучей.

Меж тем с базальтовых излучин,

Хрустальный колоколец в горле

(Ее с икон недавно стерли),

Монисто из рублей хазарских, —

Запела птица рощ цесарских:

К нам вести горькие пришли,

Что зыбь Арала в мертвой тине,

Что редки аисты на Украине,

Моздокские не звонки ковыли,

И в светлой Саровской пустыне

Скрипят подземные рули!

К нам тучи вести занесли,

Что Волга синяя мелеет,

И жгут по Керженцу злодеи

Зеленохвойные кремли,

Что нивы суздальские, тлея,

Родят лишайник да комли!

Нас окликают журавли

Прилетной тягою в последки,

И сгибли зябликов наседки

От колтуна и жадной тли,

Лишь сыроежкам многолетки

Хрипят мохнатые шмели!

К нам вести черные пришли,

Что больше нет родной земли,

Как нет черемух в октябре,

Когда потемки на дворе

Считают сердце колуном,

Чтобы согреть продрогший дом,

Но не послушны колуну,

Поленья воют на луну.

И больно сердцу замирать,

А в доме друг, седая мать!..

Ах, страшно песню распинать!

Нам вести душу обожгли,

Что больше нет родной земли,

Что зыбь Арала в мертвой тине.

Замолк Грицько на Украине,

И Север — лебедь ледяной

Истек бездомною волной,

Оповещая корабли,

Что больше нет родной земли! —

Разбился бубенец хрустальный,

И как над мисой поминальной,

Сединами поникли старцы.

Бураном перекрылись кварцы,

И тихо плакала слюда —

Окаменелая вода.

А маменька и Елпатея

От половчанина-злодея

Оборонялись силой крестной.

Но вот из рощи пренебесной

В тайник дохнуло фимиамом,

И ясно зримы храм за храмом,

Как гуси по излуке синей,

Над беломорскою пустыней

Святыни русские вспарили,

Все в лалах, яхонтах, берилле:

Егорий ладожский, София,

Спас на Бору, Антоний с Сии

И с Верхотурья Симеон.

Нередицы в атласном корзне

Четою брачною и в розне

Текли и таяли, как сон.

И золотой прощальный звон

Поил, как грудью, напоследки

Озера, камни, травы, ветки,

Малиновок в дупле корявом…

Прощайте, возопил собор,

Святая Русь отходит к славам,

К заливам светлым и купавам

Под мирликийский омофор!

Вот пронеслись, как парус, Кижи —

Олонецкая купина,

И всех приземистей и ниже,

Кого, как челку, кедры лижут,

Чтоб не ушла от них она,

Проплыл Покров, как пелена,

Расшитая жемчужным стёгом.

К отлетным выспренним дорогам

Мы долго простирали руки…

— Беру Владычицу в поруки,

Что не покину я тебя,

О Русь, о горлица моя!.. —

Рыдала дева Елпатея.

— Пусть у диавола и змея

В железной кише таин тьма, —

Моя сиротская сума

Благоуханнее Шираза.

В подземном граде из алмаза

Березке ль керженской цвести?

Садовник вечный, обрати

Меня в убогую былинку,

Чтобы не в сыть на сиротинку

Овце камолой набрести! —

И голос был: Да будет тако! —

И полевым плакучим маком

Оборотило Елпатею, —

Его не скосят, не посеют

За горечь девичьих слезинок,

Пока для злаков и былинок

Приходит лекарем апрель…

— Проснись, Николенька, кудель

Уже допрялася по спицу!.. —

Гляжу, домашние все лица,

И в горенку от заряницы

Летят малиновки, касатки,

И сказка из сулейки сладкой

Меня поит цветистым суслом…

Готов наш ужин, крепко взгусло

В лесном чумазом котелке,

Но не лазурно на реке,

Пока не полноводно русло.

Так я лишь в сорок страдных лет

Даю за родину ответ,

Что распознал ее ракиты

И месяц, ложкою изрытый,

Пирог румяный на отжинки —

Месопотамии поминки,

И что сады Александрии

Цвели предчувствием России!

Усни, дитя, забыв гоненье,

Пока вскипает песнопенье!

* * *

У лосенка моего

Нет копытца одного.

Где ты, милое копытце? —

Дано облачку напиться.

Звонок ковшик золотой,

Полон солнечной водой.

А на дне резвится рыбка,

Предрассветная улыбка.

Скоро розовый хромуша

Задудит: дед, дай покушать!

И хоть беден котелок,

Да зато горяч кусок!

На заедку сиpый лось

Выпьет душу — ягод гроздь.

Будет в чуме жить душа,

Веретёнцем верезжа.

Чтобы пряла эскимоска

Из крапивы нитку лоско —

Сказку вьюжную про нас

С ярким инеем прикрас:

Жил да был медвежий дед,

Самый вещий самоед,

С ним серебряный лосенок,

От черемухи ребенок.

Знать, черемуха-девица —

Заревая рукавица,

Заняла красы у шубы

И родился лось голубый!

Золоченые копытца!..

Сказка длится, длится, длится!

Села ближе к очагу —

Я, мол, клад устерегу!

* * *

Клад ты мой цареградский —

Песня — лапоть бурлацкий,

Расписная волжская беляна,

Убаюкала царевича Романа,

Распрекрасную зазнобу — Василису, —

Полонит их ворог котобрысый!

Аксамиты, объяри разграбит,

Чистоту лебяжью распохабит.

Приволочит красоту на рынок:

За косушку — груди-пара свинок,

А за шкалик — очи-сине море,

Маргариты, зерна на уборе!

За алтын — в рублях арабских косы,

Песню-сокола, плеч снежные заносы,

На закуску сердце-рыбник свежий,

Глубже звезд, певучей заонежий!

Ах, ты клад заклятый, огнепальный,

Стал ты шлюхой пьяной да охальной,

Ворон, пес ли — всяк тебя облает:

В октябре родилось чучело, не в мае.. —

Аржаное мое чучело,

Что тебя замучило?

Солоду, гречихе да гороху

Без тебя бездомно, дюже плохо.

Жило ты в домашности — печь с развалом,

Сермяжное, овчинное, лаптем щи хлебало,

А щи-те костромские, ядреные,

Котлы-те черемисиной долбленые,

А полати-те — пазуха теплущая,

А баба-те гладкая, радущая,

А Бог-те в углу с хлебной милостью,

Борода, как стог, глаза с разливностью,

По разливам, по заглазьям, лукоморьям

В светлый Град проложен путь Егорьем.

Тем бы волоком доступить околицы,

Вышли бы устрет все богородицы.

Семиозерная, Толгская, Запечная,

Нерушимая Стена, Звездотечная,

Сладкое Лобзание, Надежда Ненадежных,

Спасение На Водах безбрежных,

Узорошительница, Споручница Грешных,

Умягчение Злых Сердец кромешных,

Спорительница с манным коробом,

Повышли бы к Федоре целым городом.

Мол, кровинушка наша, Федора,

Ждет тебя Микола у собора,

Петр, Алексий, Иона, —

Для тебя сошли они с иконы.

Сергий с Пересветом да Ослябей

Не помянут твоей дурости бабьей.

Варвара, Парасковья-пятница

С чашой, что вовек не убавится,

Ефросинья — из Полоцка письмовница,

А за ними вся небесная конница!

Да не сподобил Господь, чтобы чучело

Купиною розвальни навьючило,

Напустил змею котобрысую

На беляну с распрекрасной Василисою.

А и стали красоту пытать-крестовать:

Ты ли заря, всем зарницам мать?

Отвечала краса: Да!

Тут ниспала полынная звезда, —

Стали воды и воздухи желчью,

Осмердили жизнь человечью.

А и будет Русь безулыбной,

Стороной нептичной и нерыбной!

Взяли красоту в зубы да пилы:

Ты ли плачешь чайкой белокрылой?

Отвечала невеста: Да!..

Тут пошли огнем города —

Дудя на волчьих свирелях,

Закрутились бесы в метелях,

Верхом на черепе Верефер,

Молот в когтях против сил и вер:

Стань-ка, Русь, барабанной шкурой,

Дескать, была дубовою дурой,

Верила в малиновые звоны,

В ясли с младенцем да в месяц посконный! —

Томили деву черным бесчестьем —

Ты ли по валдайским безвестьям

Рыдала бубенцом поддужным

И фатой метельной, перстнем вьюжным

Обручилась с Финистом залетным?

И калымом сукам подворотным

Ярославне выкололи очи…

Ой, Каял-река! Ой, грай сорочий!

Ой, бебрян рукав! Ой, раны княжьи!

Гляжу: на материнской пряже

Горит купальский светлячок —

Его бы в брачный перстенек

Или в иконную репейку.

Вот переполз на душегрейку

И таять стал…Слеза родимой

Сберется пчелкою незримой,

Чтоб в божьем улье каплей меда

Благоухать за жизнь народа —

От матери за мать златница!..

— Николенька, тебе синица

Нащебетала лапотки

И легкий путь на Соловки

К отцу Савватию с Зосимой,

Чтоб адамантовою схимой

Тебя укрыть от вражьей сети!

Пройдет немного зим, пролетий,

И для меня сошьют коты —

Идти в селенья красоты,

Кувшинке к светлости озер, —

Так кличет лебедем — собор,

И семилетняя разлука —

За прялкой зимняя докука,

Лишь сердца сладостный порез, —

Христос воскрес! Христос воскрес!

Запомни, дитятко, годину,

Как белоцветную калину, —

Твою невесту под окном,

Что я усну в калинов цвет

Чрез семь плакучих легких лет

Невозмутимым гробным сном!

Я не страшусь могильной кельи,

Но жалко ивовой свирели

И колокольцев за рекой!

Тебе дается завещанье,

Чтоб мира божьего сиянье

Ты черпал горсткой золотой,

Любил рублевские заветы,

Как петел синие рассветы

Иль пяльцы девичья игла:

Красотоделатель Савватий

На голубом небесном плате

Не шьет совиного крыла!

Поморью любы души-чайки,

Как печь беленая хозяйке,

Оне приветны и моржу.. —

— Родимая, ужель последний

Я за твоей стою обедней

И святцы красные твержу? —

— Уже пятнадцать миновало,

У лося огрубело сало,

А ты досель игрок в лапту, —

Пора и пострадать немного

За Русь, за дебренского Бога

В суровом Анзерском скиту!

Там старцы Никона новиной,

Как вербу белую осиной,

Украдкой застят древний чин.

Вот почему старообрядцы

Елиазаровские святцы

Не отличают от старин! —

* * *

— Преподобне отче Елиазаре, моли Бога о нас! —

И так пятьсот кукушьих раз

Иль иволги свирельних плачей.

Но послушанье меда паче,

Белей подснежников лесных.

— Скиту поружен, как жених

Иль колоб алый, земляничный,

Николенька сладкоязычный,

Зело прилежный ко триоди.

Уж в черном лапотном народе

Гагаркою звенит молва,

Что Иоанова глава

Явила отрочати чудо

И кровью кануло на блюдо. —

Так обо мне отец Никита

Оповестил архимандрита.

Игумен душ, лесных скитов,

Где мерен хвойный часослов,

Весь борода, клобук да посох,

Осенним стогом на покосах

Прошелестел: Зело. зело!..

Покуль бесовское крыло

Не смыло злата с отрочати,

Пусть поначалится Савватий!

У схимника теплы полати

И чудотворны сухари,

А квас-от — солод от зари,

А лестовки — семужья зерны.

А Спас-от ярый. тайновзорный!

Опосле Мишка-балагур,

Хоть косолап и чернобур,

Зато, как азбука живая,

Научит восходить до рая! —

Честн му Авве боле сотни,

Он сизобрад, как пух болотный,

С заливами лазурных глаз,

Где мягкий зыблется атлас,

И помавают тростники —

Сюда не помыслов чирки,

А нежный лебедь прилетает

И берег вежд крылом ласкает,

Чтоб золотилися пески.

Кто видел речку на бору,

Глубокую, с водою вкусной,

С игрою струй прозрачно грустной,

Как след резца по серебру, —

Она пригоршней на юру

Сосновой яри почерпнула

И вновь, чураясь шири, гула,

Лобзает светлую сестру —

Молчание корней, прогалов…

Лишь звезд высоких покрывало

Над нею ткется невозбранно —

Таков, вечерне осиянный,

И древний схимник Савватий.

К нему с небесных визаятий

Являлся житель чудодейный,

Как одуванчик легковейный,

С лотком оладий, калачей,

Похожих на озерный месяц

Косым прозрачным пирожком,

И звал в нерукотворный дом

От мочежин и перелесин.

— Погодь маленько, паренек,

Пока доспеет лапоток

И заживет у мишки ухо,

Его разъела вошь да муха,

Да выбродит в лубянке квас. —

И с той поры ущербный лапоть

Не устает берестой капать,

Медведь развел на шубе улей,

А квас зарницею в июле

То искрится, то крепнет дюже,

Святой же брезжит, не остужен,

Речной лазурной глубиной,

И сруб с колодой гробовой

Напрасно ждет мощей нетленных.

Как хорошо в смолисто-пенных

И в строгих северных лесах!

— Подъязик ты, а не монах,

Иль под корягой ерш вилавый!

Послушай, молятся ли травы,

Благословясь ли снегири

Клюют в кормушке сухари?

Как у топтыгина с ушами?.. —

И было в келье мне, как в храме,

Как в тайной завязи зерну.

— Ну, подплывай, мой ерш, к окну!

Я покажу тебе цветулю!.. —

И Авва, взяв сухую дулю,

Тихонько дул на кожуру.

И чудо, дуля, как хомяк,

От зимней дремы воскресала,

Рождала листья, цвет, кору

И деревцем в ручей проталый

Гляделося в слюдяный мрак,

Меж тем, как вечной жизни знак,

В дупельце пестрая синичка,

Сложив янтарное яичко,

Звенела бисерным органцем…

Обожжен страхом и румянцем,

Я целовал у старца ряску

И преподобный локоток.

"Плыви, ершонок, на восток

Дивиться на сорочью сказку.

Она с далекого Кавказья

На Соловки летит с оказьей,

С письмом от столпника Агапа,

А чтоб беркут гонца не сцапал,

На грудку, яхонтом пылая,

Надета сетка золотая —

В такой одежине сороку

Не закогтит ни вран, ни сокол.

Перекрестясь. воззрись в печурку, —

Авось закличешь балагурку!

Ау! Ау! Сорока, где ты?"

Гляжу, предутрием одеты,

Горища, лысиной до тучи,

И столп ступенчатый у кручи,

Вершина — русским голубцом,

Цветет отеческим крестом.

На подоконнике сорока,

Зеленый хвост и волоока,

Пылает яхонтом кольчуга.

На Соловки примчаться с юга —

Пот птичий и гусиной стае!..

Вот поднялась, в тумане тая,

Скатилась звездочкою в дол…

"Ох, батюшка, летит орел!.."

Но вестник плещет против солнца,

И лучик, кольче веретенца,

Пугает страшного орла…

Вот день, закаты, снова мгла.

Клубок летучий ближе, ближе,

Уже — полощется, где Кижи,

Онего, синий Палеостров

И Кемский берег нерпой пестрой.

Сюда!.. Сюда!.. "Чир-чир! Чок-чок!"

"Встречай туркиню, голубок!"

И схимник поднимал заслонец.

Не от молитвенных бессонниц,

Постов, вериг семифунтовых,

Я пил из ковшиков еловых

Нездешних зорь живое пиво, —

Есть Бог и для сороки сивой!

Что ковш, то год… Четыре… Пять…

И бледной голубикой мать

Цвела в прогалине душевной.

Топтыгин шубою пригревной

Неясный растоплял озноб…

Откуда он — спорынный сноп

На ниве, вспаханной крылами

Пустынных ангелов и зорь?

Есть горе — сом и короб — горь.

Одно, как заводи, зрачки

Лопатой плавников взрывает,

Седому короб не с руки,

А юный горе отряхает,

Как тину резвая казарка,

Но есть зловещая знахарка

С гнилым дуплом заместо рта,

Чьи заклинания — песта

В ночном помоле стук унылый,

В нем плаха, скрежеты, могилы,

На трупе слизней черный ужин!..

Я помню месяц неуклюжий

Верхом на ели бородатой

И по козлиному рогатой,

Он кровью красил перевал.

Затворник, бледный, как опал,

В оправе схимы вороненой,

Тягчайше плакал пред иконой

Под колокольный зык в сутёмы.

А с неба низвергались ломы,

Серпы, рогатины, кирьги…

Какие тайные враги

Страшны лазурной благостыне?

"Узнай, лосенок, что отныне

Затворены небес заставы,

И ад свирепою облавой,

Как волк на выводок олений,

Идет для ран и заколений

На Русь, на Крест необоримый.

Уж отлетели херувимы

От нив и человечьих гнезд,

И никнет колосом средь звезд,

Терновой кровью истекая.

Звезда монарха Николая —

Златницей срежется она

Для судной жатвы и гумна!

Чу! Бесы мельницей стучат.

Песты размалывают души, —

И сестрин терем ворог-брат

Под жалкий плач дуваном рушит,

Уж радонежеских лампад

Тускнеют перлы, зори глуше!

Я вижу белую Москву

Простоволосою гуленой,

Ее малиновые звоны

Родят чудовищ на яву,

И чудотворные иконы

Не опаляют татарву!"

"Безбожие свиной хребет

О звезды утренние чешет,

И в зыбуны косматый леший

Народ развенчанный ведет,

Никола наг, Егорий пеший

Стоят у китежских ворот!

Деревня в пазухе овчинной,

Вскормившая судьбу-змею,

Свивает мертвую петлю

И под зарею пестрядинной —

Как под иудиной осиной,

Клянет питомицу свою!

О Русь! О солнечная мати!

Ты плачешь роем едких ос,

И речкой, парусом берез

Еще вздыхаешь на закате.

Но позабыл о Коловрате

Твой костромич и белоросс!

В шатре Батыя мертвый витязь,

Дремуч и скорбен бор ресниц,

Не счесть ударов от сулиц,

От копий на рязанской свите.

Но дивен Спас! Змею копытя,

За нас, пред ханом павших ниц,

Егорий вздыбит на граните

Наследье скифских кобылиц!"

Так плакал схимник Савватий!

И зверь, печалуясь о брате,

Лизал слезинки на полу.

И в смокве плакала синичка,

Уж без янтарного яичка,

Навек обручена дуплу —

Необоримому острогу…

Ах, взвиться б жаворонком к Богу!

Душа моя, проснись, что спишь!..

Но месяц показал нам шиш,

Грозя кровавыми рогами, —

И я затрепетал по маме,

О сундуке, где Еруслан

Дозорит сполох-сарафан,

Галчонком, в двадцать крепких лет…

Прощай, мой пестун, бурый дед!

Дай лапу в бодожок дорожный!..

И спрятав когти, осторожно,

Топтыгин обнимал меня,

И слезы, как смола из пня,

Катились по щекам бурнастым…

Идут кривым тюленьим ластам

Мои словесные браслеты!..

* * *

На куполах живут рассветы,

Ночам — колокола — светелка,

Оно стрижами, как иголкой,

Под ними штопают шугаи.

Но лишь дойдет игла до края,

Предутрие старух сметает

Пушистой розовой метлой,

И ангел ковшик золотой

С румяною зарничной брагой

Подносит колоколу Благо.

Опосле Лебедю, Сиону —

Для чистоты святого звона.

Колоколам есть имена.

О том вещают письмена

И годы светлого рожденья,

Чтобы роили поколенья

Узорных сиринов в ушах

Дырявым штопалкам на страх!

Качает Лебедя звонарь.

И мягко вздрагивает хмарь,

Как на карельских гуслях жилы.

То Лебедь — звон золотокрылый!

Он в перьях носит бубенцы,

Жалеек, дудочек ларцы.

А клюв и лапки из малины,

И где плывет, там цвет кувшинный

Алеет с ягодой звончатой.

Недаром за двоперстой хатой,

Таятся, ликом на восток,

Зорит малиновый садок —

Для девичьей души услада.

Пока Ильинская лампада

В моленной теплет огонек,

И в лыке облачном пророк

Милотью плещет Елисею,

Сама себя стыдясь и млея,

За первой ягодкой-обновой

Идет невестою Христовой

Дочь древлей веры и креста.

И трижды прошептав "Достойно",

Купает в пурпуре уста,

Чтоб слаже была красота!

Сион же парусом спокойно,

Из медной заводи своей,

Без зорких кормчих, якорей,

Выходит в океан небесный,

И грудь напружа, льет глаголы,

Чтоб слышали холмы и долы,

Что Богородице полосной

Приносят иноки дары

И протопопы осетры.

Тресковый род, сигов дворы

Обедню служат по Сиону.

Во Благо клонятся к канону

И на отход души блаженной,

Чтоб гусем или сайкой нежной

Летела чистая к Николе,

Опосле в сельдяное поле

Отведать рыбки да икрицы…

Есть в океане водяницы,

Княжны мариские, царицы,

Их ледяные города

Живой не видел никогда,

Лишь мертвецы лопарской крови

Там обретают снедь и кровы,

Оленей, псов по горностаям, —

Что поморяне кличут раем;

Вот почему мужик ловецкий,

Скуластый инок соловецкий

По смерти птицами слывут

С весенней тягой в изумруд,

В зеленый жемчуг эскимосский,

Им крылья — гробовые доски,

А саван уподоблен перьям

Лететь к божаткам и деверьям,

Как чайкам, в голубые чумы.

Колоколам созвучны думы

Далеких княжичей мариских,

Оне на плитах ассирийских

Живут доселе — птицы те же,

Оленьи матки, сыр и вежи!

Усни, дитя! Колокола

В мои сказанья ночь вплела,

Но чайка-утро скоро, скоро

Посеребрит крылом озера!

Твой дед тенёта доплетет,

Утиный хитрый перемет,

Чтобы увесистый гусак

Порезал шею натощак

О сыромятную лесу,

Иль заманил в капкан лису

На шапку добрый лесовик…

Не то забормотал старик!

Колокола… Колокола…

И саван с гробом — два крыла!

Уж пятьдесят прошло с тех пор,

Как за ресницей жил бобер,

Любовь ревниво зазирая,

И искры с шубки отряхая,

Жила куница над губой,

Но все прошло с лихой судьбой!

Не то старик забормотал!

Подброшу хвороста в чувал

И с забиякой огоньком

Спою акафист о былом!

Как жила Русь, молилась мать,

Умея скорби расшивать

Шелками сказок, ярью слов

Под звон святых колоколов!

* * *

В калигах и в посконной рясе,

В пузатом сумском тарантасе,

От хмурой Колы на Крякву

Я пробирался к Покрову,

Что на лебяжьих перепутьях.

Поземок-ветер в палых прутьях

Запутался крылом тетерьим,

По избам Домнам и Лукерьям

Мерещатся медвежьи сны,

Как будто зубы у луны,

И полиняли пестрядины

У непокладистой Арины, —

Крамольницу карает Влас…

Что ал на штофнике атлас

У Настеньки, купецкой дщери,

И бык подземный на Печере,

Знать, к неулову берег рушит,

Что глухариные кладуши

В осоке вывели цыплят —

К полесной гари… "Эй, Кондрат,

Отложь натруженые возжи,

И бороду — каурый стог

Развей по ветру вдоль дорог!.."

"С никонианцем нам не гоже…"

"Скажи, Кондратушко, давно ли

Помор кручинится недолей?

И плат по брови поморянке

Какие сулят лихоманки?

Святая наша сторона.

Чай, не едала толокна

Не расписной, не красной ложкой

И без повойницы расплоткой

У нас не видывана баба!.."

"Никонианцы — нам расслаба!"

И вновь ныряет тарантас —

Затертый хвоями баркас.

Но что за блеск в еловой клети?

Не лесовик ли сушит сети,

Не крест ли меж рогов лосиных,

Или кобыл золотоспинных

Пасет полудник, гривы чешет?

То вырубок седые плеши

В щетине рудо-желтых пней!

Вон обезглавлен иерей —

Сосна в растерзанной фелони,

Вон сучьев пади, словно кони

Забросили копыта в синь.

Березынька — краса пустынь.

Она пошла к ручью с ведерцем

И перерублена по сердце,

В криницу обронила душу.

Укрой, Владычица, горюшу

Безбольным милосердным платом!..

Вон ель — крестом с Петром распятым

Вниз головой — брада на ветре…

Ольха рыдает: Петре! Петре!

Вон кедр — поверженный орел

В смертельной муке взрыл когтями

Лесное чрево и зрачками,

Казалось, жжет небесный дол,

Где нетюгодный мглистый вол

Развил рога, ка. к судный свиток.

Из волчьих лазов голь калиток,

Настигло лихо мать-пустыню,

И кто ограбил бора скрыню, —

Златницы, бисеры и смазни,

Злодей и печенег по казни, —

Скажи, земляк!.. И вдруг Кондратий,

Как воин булавой на рати,

В прогалы указал кнутом:

"Знать ён, с кукуйским языком!"

Гляжу — подобие сыча,

И в шапке бабе до плеча,

Треногую наводит трубку

На страстнотерпную порубку.

Так вот он, вражий поселенец,

Козява, короед и немец,

Что комаром в лесном рожке

Зовет к убийству и тоске!

Он — в лапу мишкину заноза,

Савватию — мирские слезы,

Подземный молот для собора!..

И солью перекрыло взоры.

Мои, ямщицкие Кондрата,

Где версты, вьюги, перекаты,

Судьба — бубенчик, хмель, ночлеги…

"Эх. не белы снежки — да снеги!.."

Так сорок поприщ пели мы —

Колодники в окно тюрьмы,

В последний раз целуя солнце.

И нам рыдало в колокольце:

"Антихрист близок! Гибель, гибель

Лесам, озерам, птицам, рыбе!.."

И соль струилась по щекам…

По рыболовным огонькам,

По яри кедровых полесий

Я узнавал родные веси.

Вот потянуло парусами,

Прибойным плеском, неводами,

А вот и дядя Евстигней

С подковным цоком, звоном шлей

Повыслан маменькой навстречу!..

Усекновенного предтечу

Отпраздновать с родимой вместе!

В раю, где писан на бересте

Благоуханный патерик —

Поминок Куликова поля,

В нем реки слезотечной соли

Донского омывают лик.

О радость! О сердечный мед!

И вот покровский поворот

У кряковиных подорожий!

Голубоокий и пригожий,

Смолисторудый, пестрядной,

Мне улыбался край родной.

Широкоскуло, как Вавила, —

Баркасодел с моржовой силой,

Приветом же теплей полатей!

Плеща и радуясь о брате,

На серебристом языке

Перекликалися озера.

Как хлопья снега в тростнике,

Смыкаясь в пасмы и узоры,

Плясали лебеди… Знать, к рыбе

Лебяжьи свадьбы застят зыби!

Князь брачный, оброни перо

Проезжим людям на добро,

На хлеб и щи — с густым приваром,

И на икру в налиме яром,

На лен, на солод, на пушнину,

На песню — разлюли малину,

На бусы праздничной избы,

С вязижным дымом из трубы!

Вот захлебнулись бубенцы —

По гостю верные гонцы,

Заперешептывались шлеи,

И не спросясь у Евстигнея,

К хоромам повернул буланый, —

Хлестнуло веткой росно пряной,

И прямо в губы, как волчек,

Лизнул домашний ветерок, —

Волчку же пир за караваем,

Чтобы усердным пустолаем

Обрядной встречи не спугнуть.

К коленям материнским путь

Пестрел ромашкой, можжевелем,

Пчелиной кашкой, смолкой, хмелем,

А на крылечных рундуках

С рассветным облачком в руках —

Владычицей Семиозёрной,

Как белый воск, огню покорный,

Сияла матушка… Станицей

За нею хоры с головщицей,

Мужицкий велегласный полк,

И с бородой, как сизый шелк,

Начетчик Савва Стародуб, —

Он для меня покинул сруб

Среди болотных ляг и чарус,

Его брада, как лодку парус,

Влекла по океану хвой,

Чтобы пристать к иэбе мирской,

Где соловецкой бедной рясе

Кадят тимьяном катавасий!

Но предоволен прозорливец,

На рундуке перёных крылец

Семь крат положено метанье,

И погрузив лицо в сиянье

Рассветной тучки на убрусе.

Я поклонился прядью русой

И парусовой бороде:

"Христу почет, а не руде,

Не праху в старческом азяме!.."

А сердце билось: к маме, к маме!

Так отзвенели Соловки —

Серебряные кулики

Над речкой юности хрустальной,

Где облачко фатой венчальной,

Слеза смолистая медвежья.

Не плел из прошлого мереж я

И не нанизывал событий

Трескою на шесты и нити.

Пускай для камбалы, шесты!..

Стучат сердечные песты,

И жернов-дума мерно мелет

Медыни месяца, метели

И вести с Маточкина Шара,

Где китобойные стожары

Плывут на огненных судах.

И где в седых зубастых льдах

Десятый год затерт отец,

Оставя матери ларец

По весу в новгородский пуд —

Самосожженцев дедов труд.

Клад хоронился в тайнике,

А ключ в запечном городке

Жил в колдобоине кирпичной.

И лишь по нуде необычной

На свет казал кротовье рыльце.

Про то лишь знает ночь да крыльца.

Избу рубили в шестисотом,

Когда по дебрям и болотам

Бродила лютая Литва,

И словно селезня сова.

Терзала русские погосты.

В краю, где на царевы версты

Еще не мерена земля.

По ранне-синим половодьям,

К семужьим плесам и угодьям

Пристала крытая ладья.

И вышел воин исполин

На материк в шеломе — клювом,

И лопь прозвала гостя — Клюев —

Чудесной шапке на помин!

Вот от кого мой род и корень,

Но смыло все столетий море,

Одна изба кольчужной рубки

Стоит пред роком без отступки,

И ластами в бугор вперясь,

Все ждет, когда вернется князь.

Однажды в горнице ночной,

Когда хорек крадется к курам

И поит мороком каурым

Молодок теплозобых рой,

Дохнула турицею лавка,

И как пищальная затравка,

Зазеленелись деда взоры:

"Почто дружиною поморы

Не ратят тушинских воров,

Иль Богородицы покров

Им домоседная онуча?

И горлиц на костер горючий

Не кличет Финист-Аввакум?

Почто мой терем, словно чум,

Убог и скуден ратной сбруей,

И конь, как облако, кочует

Под самоедскою луной?!

Я князь и вотчиной родной,

Как раб, не кланяюсь Сапеге!

Мое кормленье от Онеги

До ледяного Вайгача,

Шелом татарского меча

Изведал с честью не однажды…

Ах, сердце плавится от жажды

Воздать обидчикам Руси!..

Мой внук, немедля приноси

Заклятый ключ — стальное рыльце!)

И выходили мы на крыльца

Под желтоглазою луной,

И дед на камень гробовой,

В глубоком избяном подполье,

Меня сводил и горше соли

Поил кровавой укоризной:

"Вот булава с братиной тризной,

Ганзейских рыцарей оброк.

Златницы. жемчуга моток,

Икры белужниной крупнее!

Восстань, дитя, убей злодея,

Что душу русскую, как моль,

Незримо точит в прах и боль,

Орла Софии повергая!.."

И до зари моя родная

Светца в те ночи не гасила.

* * *

"Николенька, меня могила

Зовет, как няня, тихой сказкой, —

Орлице ли чужой указкой

Господне солнце лицезреть?

Приземную оставя клеть,

Отчалю в Русь в ладье сосновой,

Чтобы с волною солодовой

Пристать к лебяжьим островам.

Где не стучит по теремам

Железным посохом хромец,

Тоски жалейщик и дудец.

Я умираю от тоски,

От черной ледяной руки,

Что шарит ветром листодером

По перелесицам, озерам,

По лазам, пастбищам лосиным,

Девичьим прялицам, холстинам,

В печи по колобу ржаному,

По непоказному, родному,

Слезе, молитве, поцелую.

Я сказкою в ином ночую,

Где златоносный Феодосии

Святителю дары приносит,

И Ольга черпает в Корсуни

Сапфир афинских полнолуний, —

Знать неспроста Нафанаил

Меня по гречески учил,

А по арабски старец Савва!..

Меж уток радужная пава,

Я чувствую у горла нож

И маюсь маятой всемирной —

Абаза песенкою пирной,

Что завелась стальная вошь

В волосьях времени и дней, —

Неумолимый страшный змей

По крови русский и ничей!"

Свое успение провидя,

Родная п ходя и сидя

Христос воскресе напевала

Иль из латинского хорала

Дориносимые псалмы.

Еще поминками зимы

Горел снежок на дне оврагов,

Когда дорогой звездных магов

К нам гости дивные пришли,

Три старца — Перския земли.

Они по виду тазовляне,

Не черемисы, не зыряне,

Шафран на лицах, а по речи —

Как звон поленницы из печи.

Подарки матушке — коты,

Венец и саван из тафты,

А лестовку она сама

Связала как бы из псалма

Или из утренних снежинок,

В ней нити легче паутинок,

И лестовки — евангелисты,

Как лепестки, от слез росисты!

Пошел живой сорокоуст.

Моленна, как горящий куст

Иль яблоня в цвету тяжелом,

Лучилась матицами, полом…

И в купине неопалимой,

Как хризопраз, лицо родимой

Сияло тонко и прозрачно.

Казалося, фатою брачной

Ее покроет Стратилат,

Чтоб повести в блаженный сад,

Где преподобную София

Нарядит в бисеры драгие!

И вот на смертные каноны

Пахнуло миррой от иконы,

И голос был: "Иду! Иду!.."

И голубым сигом во льду,

Весь в чешуе кольчуги бранной

Сошел с божницы друг желанный

И рядом с мученицей встал,

Чтоб положить скитской начал

Перед отбытьем в путь далекий.

Запели суфии: Иокки!

Чамарадан, эхма-цан-цан!..

Проплыл видений караван:

Неведомые города

И пилигримами года

В покровах шелестных, с клюками,

И зорькой улыбался маме

То светлый Божий Цареград.

Мем тем дворовый палисад

С поемной ласковой лужайкой

Пестрели, словно отмель чайкой.

Толпой коленопреклоненной,

Чтоб гробом праведным, иконой.

Как полным ульем, подышать.

Дымилась водь, скрипела гать.

Все прибывали китежане, —

От Ясных Ляг, где гон кабаний.

Из городища Турий Лоб.

И от Печёр, где узел троп

Подземной рыбы пачераги,

Что роет темные овраги,

Бездонный чарус, родники…

Явились в бусах остяки,

В хвостах собольих орочены.

Услышав росомашьи стоны,

Волыночный лосиный плач…

И паволок венчальных ткач,

Цвела карельская калина.

"Николенька, моя кончина

Пусть будет свадьбой для тебя, —

Я умираю не кляня

Ни демона, ни человека!..

Мое добро ловец, калека,

Под гусли славы панихидной,

Пускай поделят безобидно —

Сусеки, коробы, закуты,

Шесть сарафанов с лентой гнутой,

Расшитой золотом в Горицах,

Шугай бухарский павой птицей,

По сборкам кованый галун,

И плат — атласный Гамаюн,

Они новехоньки доселе,

Как и… в федтошины метели…

Все по рукам сестриц да братий!.."

Кибитку легче на раскате,

Дорога ноне, что финить!

Счастливо. Пашенька, гостить

В светлице с бирюзовой печью!..

И невозвратно, как поречье

Сквозь травы в озеро родное,

Скатилось солнце избяное

В колодовый глубокий гроб,

Чтоб замереть в величьи строгом.

И убеляя прошвы троп,

Погоста холм и сад над логом,

Цвела карельская калина!

Милый друг, моя кручина —

Не чувальная зола.

Что зайчонком прилегла

У лопарского котла.

Дунет ветер и зайчек

Вздыбит лапки наутек.

А колдунье головешке

Не до пепельной услежки,

Ей чесать кудрявый дым,

Что никем не уловим,

Ни белугой, ни орланом.

Только с утренним туманом

Он в ладах и платьем схож,

Князь крылатый без вельмож!

Пал в долину на калину

Непроглядный синь-туман, —

Не найдет гнезда орлан.

Океан ворчит сердито:

Где утесные граниты —

Обсушить седой кафтан?

И не плещутся пингвины,

Мертвы гаги, рыба спит, —

Это цвет моей калины —

В пенном саване гранит!

Это сосны на Урале,

Лык рязанских волокно,

Утоли Моя Печали,

В глубине веретено!

Чу! Скрипит мережяый ворот,

Знать известье рыбакам,

Что плывет хрустальный город

По калиновым волнам!

Милый друг, в чувале нашем

Лишь зола да едкий чад, —

Это девушки Параши

Заревой сгоревший плат!

Гнездо третье

Три тысячи верст до уезда,

Их мерил нечистый пурговой клюкой.

Баркасом — по соли, долбленкой — рекой,

Опосле путина — пролазы, проезды.

В домашнее след заметай бородой!

Двуглавый орел — государево слово

Перо обронил: с супостатом война!

Затучилась сила — Парфён от гумна,

Земля ячменем и у нас не скудна,

Сысой от медведя, Кондратий с улова,

Вавила из кузни, а Пров от рядна, —

Любуйся, царь-батюшка, ратью еловой!

Допрежде страды мужики поговели,

Отпарили в банях житейскую прель,

Чтоб лоснилась душенька — росная ель

Иль речка лесная — пролетья купель,

Где месяц — игрок на хрустальной свирели.

На праздник разлук привезли плачею —

Стог песенных трав, словозвучий ладью.

В беседной избе усадить на скамью

Все сказки, заклятья и клады

Устинья Прокопьевна рада!

Она сызмальства по напеву пошла,

Варила настои и пряник пекла,

Орленый, разлапый и писаный тоже.

В невестах же кликана Устьей пригожей,

Как ива под ветром, вопила она —

Мирская обида, полыни волна,

Когда же в оконце двуглавый орел

Заклёкал, что ставится судный престол,

Что книги разгнуты — одна живота,

Другая же смерти, словес красота,

Как горная просинь, повеяла небом…

То было на праздник Бориса и Глеба —

Двух сиринов красных, умученных братом.

Спешилися морем — китищем горбатым —

Подводная баба кричала: Ау!

И срамом дразнила: хи-хи да ху-ху.

Но мы открестились от нечисти тинной.

Глядь, в шубе из пены хозяин глубинный,

Как снежная туча, грозит бородой!

Ему поклонились с ковригой ржаной

Да руги собрали по гривне с ладони,

Чтоб не было больше бесовской погони,

Чтоб царь благоверный дождался нас здравых,

Чай, солнцем не сходит с палат златоглавых

И с башни дозорной глаза проглядел,

А сам, словно яхонт, и душенькой бел!..

Ужо-тко покажем мы ворогу прятки,

Портки растеряет в бегах без оглядки!..

Сысоя на тысчу, Вавила же на пять…

Мужик государю — лукошко да лапоть,

А царь мужику, словно вёдро, ломоть!

За веру лесную поможет Господь!

И пели мы стих про Снафиду,

Чтоб черную птицу обиду

Узорчатым словом заклясть:

Как цвела Снафида Чуриле всласть,

Откушала зелья из чарочки сладкой,

За нею Чурила, чтоб лечь под лампадкой.

Вырастала на Снафиде золота верб,

На Чуриле яблоня кудрявая! —

Эта песня велесова, старая,

Певали ее и на поле Куликовом, —

Непомерное ведкое слово!

Все реже полесья, безрыбнее губы.

Селенья ребрасты. обглоданы срубы,

Бревно на избе не в медвежий обхват,

И баба пошла — прощалыжный обряд, —

Платок не по брови и речью соромна,

Сама на Ояти, а бает Коломной.

Отхлынули в хмару леса и поречья,

Взъерошено небо, как шуба овечья,

Что шашель изгрыз да чуланная мышь.

Под ним логовище из труб да из крыш.

То, бают, уезд, где исправник живет,

И давит чугунка захожий народ.

Капралы орут: Ну, садись, мужики!

"Да будет ли гоже, моржу ли клыки

Совать под колеса железному змию?

Померимте, други, котами Россию!"

Лосей смирноглазых пугали вагоны,

Мы короб открыли, подъяли иконы,

И облаком серым, живая божница,

Пошли в ветросвисты, где царь да столица.

Что дале то горше… Цигарки, матюг,

Народишко чалый и нет молодух,

Домишки гноятся сивухой

Без русской улыбки и духа!

А вот и столица — железная клеть,

В ней негде поплакать и душу согреть, —

Погнали сохатых в казармы…

Где ж Сирин и царские бармы?

Капралы орут: Становись, мужики!

Идет благородие с правой руки…

Аась, два! Ась, два!

Эх, ты родина — ковыль-трава!..

"Какой губернии, братцы?"

"Русские, боярин, лопарцы!.."

"Взгляните, полковник, — королевич Бова!"

"Типы с картины Сурикова…"

"Назначаю вас в Царское Село,

В Феодоровский собор на правое крыло!

Тебя и вот этого парю!..

Наверно, понравитесь государю.

Он любит пожитный… стебель.

Распорядись доставкой, фельдфебель!"

Господи, ужели меня,

В кудрях из лесного огня?..

Царь-от живет в селе,

Как мужик… на живой земле!..

"Пролетарии всех стран…" Глядь, стрюцкий!

"Не замай! Я не из стран, — калуцкий!"

* * *

Феодоровский собор —

Кувшинка со дна Светлояра,

Ярославны плакучий взор

В путивльские вьюги да хмары.

Какой метелицей ты

Занесен в чухонское поле?

В зыбных пасмах медузы — кресты

Средиземные теплят соли.

Что ни камень, то княжья гривна!.

3акомары, печурки, зубцы,

К вам порожей розовой сливной

Приплывали с нагорий ловцы.

Не однажды метали сети

В глубь мозаик, резьбы, янтаря

В девятьсот пятнадцатом лете,

Когда штопала саван заря.

Тощ улов. Космы тины да ила

В галилейских живых неводах,

Не тогда ли душа застыла

Гололедицей на полях?!

Только раз принесли мережи

Запеклый багровый ком.

С той поры полевые омежи

Дыбят желчь и траву костолом.

Я, прохожий, тельник на шее,

Светлоярной кувшинке молюсь:

Кличь кукушкой царя от Рассеи

В соловецкую белую Русь!

Иль навеки шальная рубаха

И цыганского плиса порты

Замели, как пургою, с размаха

Мономаховых грамот листы?!

Вон он, речки Смородины заводь.

Где с оглядкой, под крики сыча,

Взбаламутила стиркой кровавой

Черный омут жена палача!

Вот он, праведный Нил с Селигера,

Листопадный задумчивый граб.

Кондовая сибирская вера

С мановением благостных пап!

С ним тайга, подорожие ссылок,

Варгузи, пошевеливай вал,

Воровской поселили подпилок,

Как сверчка, в Александровский зал.

И сверчок по короткой минуте

Выпил время, как тени закат…

Я тебя содрогаюсь, Распутин, —

Домовому и облачку брат!

Не за истовый крест и лампадки,

Их узор и слезами не стерт,

Но за маску рысиной оглядки.

Где с дитятей голубится черт.

Но за лунную глубь Селигера,

Где утопленниц пряжа на дне.

Ты зеленых русалок пещера

В царской ночи. в царицыном сне!

Ярым воском расплавились души

От купальских малиновых трав,

Чтоб из гулких подземных конюшен

Прискакал краснозубый центавр.

Слишком тяжкая выпала ноша

За нечистым брести через гать,

Чтобы смог лебеденок Алеша

Бородатую адскую лошадь

Полудетской рукой обуздать!

* * *

Был светел царский сад,

Струился вдоль оград

Смолистый воздух с медом почек,

Плутовки осы нектар строчек

Носили с пушкинской скамьи

В свое дупло. Казалось, дни

Здесь так безоблачны и сини,

Что жалко мраморной богине

Кувшин наполнить через край.

Один чугунный попугай

Пугает нимфу толстым клювом.

Ах, посмотрел бы Рюрик, Трувор

На эту северную благость!

Не променяли б битвы сладость

На грот плющевый и они?!..

"Я православный искони

И Богородицу люблю,

Как подколодную змею,

Что сердце мне сосет всечасно!

С крутыми тучами, ненастный,

Мой бог обрядней, чем Христос

Под утиральником берез,

Фольговый, ноженьки из воска!

Моя кремнистая полоска

Взборонена когтями…" "Что ты!

Не вспоминай кромешной злоты!

Пусть нивы Царского Села

Благоухают, как пчела,

Родя фиалки, росный мак…"

"А ну тя к лешему, земляк!

Не жги меня пустой селедкой,

Давай икры с цимлянской водкой,

Чтоб кровью вышибало зубы!..

Самосожженческие срубы

Годятся Алексею в сказки, —

Я разотру левкас и краски

Уж не на рябкином яйде!

Гнездятся чертики в отце,

Зеленые, как червь капустный,

Ему открыт рецепт искусный,

Как в сердце разводить гусей —

Ловить рогатых карасей —

Забава царская… Ха! Ха!..

Царица же дрожит греха,

Как староверка общей мисы,

Ей снятся море, кипарисы

И на утесе белый крест —

Приют покинутых невест,

И вдов, в покойников влюбленных!

Я для нее из бус иконных

Сварил, как щи из топора,

Каких не знают повара,

Два киселя — один из мысли,

Чтобы ресницы ливнем висли,

Другой из бабьего пупка,

Чтоб слез наплавилась река!..

Вот этот корень азиатский

С тобою делится по-братски.

Надрежь меж удом и лобком,

Где жилы сходятся крестом,

И в райку, сладостнее сот,

Вложи индийский приворот,

Чрез сорок дней сними удильце.

Чтобы пчелою в пьяной пыльце

Влететь, как в улей, в круг людской

И жалить души простотой,

Лесной черемухи душистей,

Что обронила в ключ игристый

Кисейный девичий платок!..

Про зелье знает лишь восток

Под пляс факиров у костра!..

Возьми мой крест из серебра

С мидийской надписью… в нем корень!.."

Я прошептал: "Оставь. Григорий!.."

Но талисман нырнул в ладони —

И в тот же миг, как от погони,

Из грота выбежал козел,

Руно по бедра, грудью гол,

С загуслым золотом на рожках…

И закопытилась дорожка,

Распутин заплясал с козлом,

Как иволга, над кувшином

Заплакала из камня баба.

У грота же, на ветке граба

Качалась нимфа белой векшей.

И царский сад, уже померкший.

Весь просквозил нетопырями,

Рогами, крыльями, хвостами…

Окрест же сельского чертога

Залег чешуйчатой дорогой

С глазами барса страшный змей.

"Ладони порознять не смей,

Не то малявкой сгинешь, паря!"

И увидал я государя.

Он тихо шел окрай пруда.

Казалось, черная беда

Его крылом не задевала.

И по ночам под одеяло

Не заползал холодный уж.

В час тишины он был досуж

Припасть к еловому ковшу.

К румяной тучке, камышу,

Но ласков, в кителе простом,

Он все же выглядел царем.

Свершилось давнее. Народ,

Пречистый воск потайных сот.

Ковер, сказаньями расшитый,

Где вьюги, сирины, ракиты, —

Как перл на дне, увидел я

Впервые русского царя.

Царь говорил тепло, с развальцем.

Купецкий сын перед зеркальцем,

С Коломны — города церквей.

Напрасно ставнями ушей

Я хлопал, напрягая слух, —

В дом головы не лился дух,

И в сердце — низенькой светлице,

Как встарь, молчальницы-сестрицы

Беззвучно шили плат жемчужный.

Свершалось давнее. Семужный,

Перечный, хвойный, избяной,

Я повстречался въявь с судьбой

России — матери матерой.

И слезы застилали взоры, —

Дождем душистый сенокос,

Душа же рощею берез

Шумела в поисках луча,

Бездомной иволгой крича,

Но между рощей и царем

Лежал багровый липкий ком!

С недоуменною улыбкой,

Простой, по-юношески гибкий,

Пошел обратно государь

В вечерний палевый янтарь,

Где в дымке арок и террас

Залег с хвостом змеиным барс.

"Коль славен наш" поет заря

Над петропавловской твердыней

И к милосердной благостыне

Вздымает крылья-якоря.

На шпице ангел бирюзовый.

Чу! Звякнул медною подковой

Кентавр на площади сенатской.

Сегодня корень азиатский

С ботвою срежет князь Димитрий,

Чтоб не плясал в плющевой митре

Козлообраз в несчастном Царском.

Пусть византийским и татарским

Европе кажется оно,

Но только б не ночлежки дно,

Не белена в цыганском плисе!

Не от мальчишеской ли рыси

Я заплутал в бурьяне черном

И с Пуришкевичем задорным

Варю кровавую похлебку?

Ах, тяжко выкогтить заклепку

Из Царскосельского котла,

Чтоб не слепила злая мгла

Отечества святые очи!..

Так самому себе пророчил

Гусарским красноречьем князь —

В утробу филина садясь,

(Авто не называл Григорий).

И каркнул флюгер: горе. горе!

Беда! Мигнул фонарь воротам.

В ту ночь индийским приворотом

Моя душа — овин снопами.

Благоухала васильками.

И на радении хлыстовском,

Как дед на поле Куликовском

Изгнал духовного Мамая

Из златоордного сарая,

Спалив поганые кибитки.

Какие сладкие напитки

Сварил вам старец Селиверст!

Круг нецелованных невест

Смыкал, как слезка перстенёк,

Из стран рязанских паренек.

Ему на кудри меда ковш

Пролили ветлы, хаты. рожь,

И стаей, в коноплю синицы,

Слетелись сказки за ресницы.

Его, не зная, где опаска.

Из виноградников Дамаска

Я одарил причастной дулей.

Он, как подсолнечник в июле.

Тянулся в знойную любовь,

И Селиверст, всех душ свекровь.

Рязанцу за уста-соловку

Дал лист бумаги и… веревку.

Четою с братчииы радельной

Мы вышли в сад седой, метельный.

Под оловяиную луну.

"Овсеня кликать да весну

Ты будешь ли, учитель светлый?..

У нас в Рязани сини ветлы,

И месяц подарил узду

Дощатой лодке на пруду —

Она повыглядит кобылой.

Заржет, окатит теплым илом,

Я ж, уцепимшись за мохры,

Быстрицкой еду до поры,

Пока мой дед под серп померкший

Карасьи не расставит верши!

Ах, возвратиться б на Оку,

В землянку к деду рыбаку,

Не то здесь душу водкой мучить

Меня писатели научат!"

"Мой богоданный вещий братец,

Я от избы, резных полатец

Да от рублевской купины,

И для языческой весны

Неуязвим, как крест ростовский.

Мужицкой верой беспоповский,

Мой дух в апостольник обряжен:

Ни лунной, ни ученой пряжей

Его вовек не замережлть!..

Но чу! На Черной речке скрежет —

В капкане росомахи стон!..

Любезный братец, это он,

В богатых тобольских енотах,

В губе сугроба, как в воротах,

Повис над глыбкой полыньей!.."

"Учитель светлый, что с тобой?

Не обнажайся на морозе!..

Быть может, пьяница в навозе.

В тени косматого ствола!.."

Ему не виделось козла,

Сатир же под луною хныкал,

И снежной пасмой павилика

Свисала с ледяных рогов…

Под мост, ныряя меж быков,

И метя валенком в копыто,

Достигли мы губы-корыта,

Где, от хорька петух в закуте,

Лежал дымящийся Распутин!

Кто знает зимний Петербург,

Исхлестанный бичами пург

Под лунной перистой дугой,

Тот видел душ проклятых рой,

И в полыньях скелетов пляски.

В одной костяк в драгунской каске,

На Мойке, в Невке… Мимо, мимо!

Их съели раки да налимы!

"Григорий что ли?!" И зрачок —

В пучине рыбий городок

Раскрыл ворота — бочку жира,

Разбитую на водной шири —

Крушенья знак и гиблых мест.

"Земляк… Спаси!.. Мой крест!.. Мой крест!

Не подходи к подножной глыбе,

Не то конец… Прямая гибель!..

Держуся я, поверь на слово,

За одеяние Христово.

Крестом мидийским целься в скулы…

Мотри вернее!.." Словно дуло,

Навел я руку в мглистый рот,

И… ринул страшный приворот!

Со стонам обломилась льдина…

Всю ночь пуховая перина

Нас убаюкать не могла.

Меж тем из адского котла,

Где варятся грехи людские,

Клубились тучи грозовые.

Они ударили нежданно,

Кровавою и серной манной

В проталый тихозвонный пост.

Когда на Вятке белят холст,

А во незнаемой губернии

Гнут коробьё да зубят гребни,

И в стружках липовых лошкарь

Старообрядческий тропарь

Малюет писанкой на ложке!

Ты показал крутые рожки

Сквозь бранный порох, козлозад,

И вывел тигров да волчат

От случки со змеей могильной!

России, ранами обильной,

Ты прободал живую печень,

Но не тебе поставит свечи

Лошкарь, кудрявый гребнедел!

Есть дивный образ, ризой бел,

С горящим сердцем, солнцеликий.

Пред ним лукошко с земляникой,

Свеча с узорным куличом!

Чтоб не дружить вовек с сычом

Малиновке, в чьей росной грудке

Поют лесные незабудки!

* * *

Двенадцать лет, как пропасть, гулко страшных.

Двенадцать гор, рассеченных на башни.

Где колчедан, плитняк да аспид твердый,

И тигров ненасытных морды!

Они родятся день от дня

И пожирают то коня,

То девушку, то храм старинный

Иль сад с аллеей лунно-длинной.

И оставляют всюду кости,

Деревья и цветы в коросте.

Колтун на нежном винограде,

С когтями черными в засаде.

О горе, горе! — воет пес,

О горе! — квохчет серый дрозд.

Беда беда! — отель мычит.

Бедою тянет от ракит.

Вот ярославское село —

Недавно пестрое крыло

Жар-птицы иль струфокамила.

Теперь же с заступом могила

Прошла светелками, дворами…

По тихой Прйпяти, на Каме,

Коварный заступ срезал цвет.

И тигры проложили след.

Вот нива редкою щетиной.

В соломе просквозила кровь

(Посев не дедовский старинный —

Почтить созвучием — любовь,

Как бирюзой дешевку ситца,

Рублевской прориси претится).

Как будто от самой себя

Сбежала нянюшка-земля.

И одичалое дитя,

Отростив зубы, волчий хвост,

Вцепилось в облачный помост

И хрипло лает на созвездья!..

Вон ц берендеевс'ком уезде

За ветроплясом огонек —

Идем, погреемся, дружок!

Так холодно в людском жилье

Па Богом проклятой земле!..

Как ворон, ночь. И лес костляв.

Змеи. ные глаза у трав.

Кустарником в трясине руки —

Навеки с радостью в разлуке!

Вот бык-поток, рога-утес,

На ребрах смрадный сенокос.

Знать, новоселье, правят бесы

И продают печенку с весу,

Кронных замыслов вязигу.

Вот адский дьяк читает книгу.

Лксты из висельника кожи,

Где в строчках смерть могилы множит

Безкрестные, как дом без кровли!.

Повышла Техника для ловли, —

В мереже, рыбами в потоке,

Индустриальные пороки —

Молитва, милостыня, ласка.

В повойиике парчовом сказка

И песня про снежки пушисты,

Что ненавидят коммунисты!

Бежим, бежим, посмертный друг,

От черных и от красных вьюг,

На четверговый огонек,

Через Предательства поток,

Сквозь Лес лукавых размышлений,

Где лбы — комолые олени

Тучны змеиною слюной,

Там нет подснежников весной.

И к старым соснам, где сторожка,

Не вьется робкая дорожка,

Чтоб юноша купал ресницы

В смоле и яри до зарницы,

Питая сердце медом встречи…

Вот ласточки — зари предтечи!

Им лишь оплакивать дано

Резное русское окно

И колоколен светлый сон,

Где не живет вечерний звон.

Окно же с девичьей иголкой

Заполыхало комсомолкой,

Кумачным смехом и махрой

Над гробом матери родной!

Вот журавли, как хоровод, —

На лапках костромских болот

Сусанинский озимый ил.

Им не хватило птичьих сил.

Чтоб заметелить пухом ширь,

Где был Ипатьев монастырь.

Там виноградарем Феодор,

В лихие тушинские годы,

Нашел укромную лозу

Собрать алмазы, бирюзу

В неуязвимое точило…

"Подайте нам крупицу ила,

Чтоб причаститься Костромой!"

И журавли кричат: "Домой,

На огонек идите прямо,

Там в белой роще дед и мама!"

Уже последний перевал.

Крылатый страж на гребне скал

Нас окликает звонким рогом,

Но крест на нас, и по острогам.

С хоругвями, навстречу нам

Идет Хутынский Варлаам.

С ним Сорский Нил, с Печеньги Трифон,

Борис и Глеб — два борзых грифа.

Зареет утро от попон.

И Анна с кашинских икон —

Смиренное тверское поле.

С пути отведать хлеба-соли

Нас повели в дубовый терем…

Святая Русь, мы верим, верим!

И посохи слезами мочим…

До впадин выплакать бы очи,

Иль стать подстрешным воробьем.

Но только бы с родным гнездом,

Чтоб бедной песенкой чи-ри

Встречать заутреню зари.

И знать, что зернышки, солому

Никто не выгонит из дому,

Что в сад распахнуто давно

Резное русское окно,

И в жимолость упали косы!..

На Рождество Богородично. 1931

* * *

На преподобного Салоса —

Угодника с Большой торговой,

Цветистей в Новгороде слово,

И пряжею густой, шелковой,

Прошит софийский перезвон

На ипостасный вдовий сон,

На листопад осин опальных,

К прибытку в избах катовальных,

Где шерсть да валенок пушистый.

Аринушка вдовела чисто.

И уж шестнадцать дочке Насте,

Как от неведомой напасти

Ушел в могилу катовал,

Чтоб на оплаканном погосте

Крестом из мамонтовой кости

Глядеться в утренний опал!

Там некогда и я сиял,

Но отягченный скатным словом,

Как рябчик к травам солодовым,

На землю скудную ниспал!

Аринушка вдовела свято,

Как остров под туманным платом,

Плакучий вереск по колени.

Уж океан в саврасой пене

Не раз ей косы искупал.

И памяткой ревнивый вал

В зрачки забросил парус дальний.

Но чем прекрасней, тем печальней

Лён времени вдова пряла,

И материнского крыла

Всю теплоту и многострунность

Испила Настенькина юность!

Зато до каменной Норвеги

Прибоя пенные телеги

Пух гаги — слухи развезли,

Что материнские кремли

И сердца кедр, шатра укромней,

Как бирюзу в каменоломне

Укрыли девичью красу!

Как златно-бурую лису

Полесник чует по умётам,

Не правя лыжницу болотом,

Ведь сказка с филином не дружит,

Араиной дозоры вьюжит,

И на березовой коре —

Следы резца на серебре,

Находит волосок жар-зверя,

И ревностью снега измеря,

Пустым притащится к зимовью, —

Так, обуянные любовью

И Капарулин с Кулда оя[6],

И Лопарев от Выдро оя, —

Купцы, кудрявичи и щуры

В сеть сватовства лисы каурой

Словить, как счастья, не могли!

Цветисты моря хрустали,

Но есть у Насти журавли

Средь голубик и трав раздумных.

Златистее поречий лунных,

Когда голуборогий лось,

В молоках и опаре плёс,

Куст головы, как факел, топит!

В Помории, в скуластой Лопи

Залетней нету журавля,

Чем с Гоголиного ручья —

Селения, где птичьи воды, —

Сын косторезчика — Феодор!

Он поставец, резьбой украшен,

С кувшинцами нездешних брашен,

Но парус плеч в морях кафтанных

Напружен туго. Для желанных

Нет слов и в девичьем ларце.

И о супружеском венце

Не пелося Анастасии…

Святые девушки России —

Купавы, чайки и березки,

Вас гробовые давят доски.

И кости обглодали волки.

Но грянет час — в лазурном шелке

Вы явитесь, как звезды, миру!

Полюбит ли сосна секиру,

Хвой волосами, мясом корня.

И станет ли в избе просторней

От гробовой глухой доски?

Так песнь стерляжьи плавники

Сдирает о соображенье.

Испепелися наважденье —

Понятие — иглистый еж!

Пусть будет стих с белугой схож,

Но не полюбит он бетона!..

Для Настеньки заря — икона,

А лестовка — калины ветка —

Оконца росная наседка.

Вся в бабку, девушка в семнадцать

Любила платом покрываться

По брови, строгим, уставным,

И сквозь келейный воск и дым,

Как озарение опала,

Любимый облик прозревала.

Он на купеческого сына,

На объярь — серая холстина —

Не походил и малой складкой,

И за колдующей лампадкой

Пил морок и горючий сон,

В березку раннюю влюблен.

Так две души, одна земная,

И живописная другая,

Связались сладостною нитью,

Как челн, готовые к отплытью,

В живую водь, где Китеж-град,

И спеет слезный виноград,

Куда фиалкой голубой

Уйдешь и ты. любимый мой!

Бай-бай, изгнания дитя!

Крадется к чуму, шелестя,

Лисенок с радужным хвостом,

За ним доверчивым чирком

Вспорхнул рассветный ветерок,

И ожил беличий клубок

В дупле, где смоль, сухая соть!..

Вдовицын дом хранил Господь

От черной немочи, пожара.

И человеческая свара

Бежала щедрого двора,

Где от ларца до топора

Дышало все ухой да квасом

И осенялось ярым Спасом,

Как льдиной прорубь сельдяная,

Куда лишь звездочка ночная

Роняет изумрудный усик…

МАТЬ-СУББОТА

Николаю Ильичу Архипову -

моей последней радости!

Ангел простых человеческих дел

В избу мою жаворонком влетел,

Заулыбалися печь и скамья,

Булькнула звонко гусыня-бадья,

Муха впотьмах забубнила коту:

За ухом, дяденька, смой черноту! —

Ангел простых человеческих дел

Бабке за прялкою венчик надел,

Миром помазал дверей косяки,

Бусы и киноварь пролил в горшки.

Посох врачуя, шепнул кошелю:

Будешь созвучьями полон в раю!.. —

Ангел простых человеческих дел

Вечером голуб, в рассветки же бел,

Перед ковригою свечку зажег,

В бороду сумерек вплел василек,

Сел на шесток и затренькал сверчком:

Мир тебе, нива с горбатым гумном!

Мир очагу, где обильны всегда

Звездной плотвою годов невода!.. —

Невозмутимы луга тишины —

Пастбище тайн и овчинной луны,

Там небеса, как полати, теплы,

Овцы — оладьи, ковриги — волы;

Пышным отарам вожак — помело,

Отчая кровля — печное чело.

Ангел простых человеческих дел

Хлебным теленьям дал тук и предел.

Судьям чернильным постылы стихи,

Где в запятых голосят петухи,

Бродят коровы по злачным тире,

Строки ж глазасты, как лисы в норе.

Что до того, если дедов кошель —

Луг, где Егорий играет в свирель,

Сивых, соловых, буланых, гнедых

Поят с ладоней соборы святых:

Фрол и Медост, Пантелеймон, Илья —

Чин избяной, луговая семья.

Что до того, если вечер в бадью

Солнышко скликал: тю-тю да тю-тю!

Выведет солнце бурнастых утят

В срок, когда с печью прикурнет ухват,

Лавка постелет хозяйке кошму,

Вычернить косы — потемок сурьму.

Ангел простых человеческих дел

Певчему суслу взбурлить повелел.

Дремлет изба, как матерый мошник

В пазухе хвойной, где дух голубик,

Крест соловецкий, что крепче застав,

Лапой бревенчатой к сердцу прижав.

Сердце и Крест — для забвений мета…

Бабкины пальцы — Иван Калита —

Смерти грозятся, узорят молву,

В дебрях суслонных возводят Москву…

Слышите ль, братья, поддонный трезвон —

Отчие зовы запечных икон!?

Кони Ильи, Одигитрии плат,

Крылья Софии, Попрание врат,

Дух и невеста, Царица предста

В колосе житном отверзли уста!

Ангел простых человеческих дел

В персях земли урожаем вскипел.

Чрево овина и стога крестцы —

Образов деды, прозрений отцы.

Сладостно цепу из житных грудей

Пить молоко первопутка белей,

Зубы вонзать в неневестную плоть —

В темя снопа, где пирует Господь.

Жернову зерна — детине жена,

Лоно посева — квашни глубина,

Вздохи серпа и отжинок тоску

Каменный пуп растирает в муку.

Бабкины пальцы — Иван Калита —

Ставят помолу капкан решета.

В пестрой макитре вскисает улов:

В чаше агатовой очи миров,

Распятый Лебедь и Роза над ним…

Прочит огонь за невесту калым,

В звонких поленьях зародыши душ

Жемчуг ссыпают и золота куш…

Савское миро, душиста-смугла,

Входит Коврига в Чертоги Тепла.

Тьмы серафимов над печью парят

В час, как хозяйка свершает обряд:

Скоблит квашню и в мочалкин вихор

Крохи вплетает, как дружкин убор.

Сплетницу муху, пройдоху кота

Сказкой дивит междучасий лапта.

Ангел простых человеческих дел

Умную нежить дыханьем пригрел.

Старый баран и провидец-петух,

Сторож задворок — лохматый лопух

Дождик сулят, бородами трепля…

Тучка повойником кроет поля,

Редьке на грядке испить подает —

Стала б ядрена, бела наперед.

Тучка — к пролетью, к густым зеленям,

К свадьбам коровьим и к спорым блинам…

В горсти запашек в опару пролив,

Селезнем стала кормилица нив.

Зорко избе под сытовым дождем

Просишь клевать, как орлице, коньком.

Нудить судьбу, чтобы ребра стропил

Перистым тесом хозяин покрыл,

Знать, что к отлету седые углы

Сорок воскрылий простерли из мглы,

И к новоселью в поморья окон

Кедровый лик окунул Елеон,

Лапоть Исхода, Субботу Живых…

Стелют настольник для мис золотых,

Рушают Хлеб для крылатых гостей

(Пуду — Сергунька, Васятке — Авдей).

Наша Суббота озер голубей!

Ангел простых человеческих дел

В пляске Васяткиной крылья воздел.

Брачная пляска — полет корабля

В лунь и агат, где Христова Земля.

Море житейское — черный агат

Плещет стихами от яростных пят.

Духостихи — златорогов стада,

Их по удоям не счесть никогда,

Только следы да сиянье рогов

Ловят тенета захватистых слов.

Духостихи отдают молоко

Мальцам безудным, что пляшут легко.

Мельхиседек и Креститель Иван

Песеннорогий блюдут караван.

Сладок Отец, но пресладостней Дух, —

Бабьего выводка ястреб — пастух,

Любо ему вожделенную мать

Страсти когтями, как цаплю, терзать,

Девичью печень, кровавый послед

Клювом долбить, чтоб родился поэт.

Зыбка в избе — ястребиный улов —

Матери мнится снопом васильков;

Конь-шестоглав сторожит васильки —

Струнная грива и песня-зрачки.

Сноп бирюзовый — улыбок кошель —

В щебет и грай пеленает апрель,

Льнет к молодице: Сегодня в ночи

Пламенный дуб возгорит на печи,

Ярой пребудь, чтобы соты грудей

Вывели ос и язвящих шмелей:

Дерево-сполох — кудрявый Федот

Даст им смолу и сжигающий мед! —

Улей ложесн двести семьдесят дней

Пестует рой медоносных огней…

Жизнь-пчеловод постучится в леток:

Дескать, проталинка теплит цветок!..

Пасеке зыбок претит пустота —

В каждой гудит, как пчела, красота.

Маковый ротик и глазок слюда —

Бабья держава, моя череда.

Радуйтесь, братья, беременен я

От поцелуев и ядер коня!

Песенный мерин — багряный супруг —

Топчет суставов и ягодиц луг,

Уды мои, словно стойло, грызет,

Роет копытом заклятый живот, —

Родится чадо — табун жеребят,

Музыка в холках, и в ржании лад.

Ангел простых человеческих дел

Гурт ураганный пасти восхотел.

Слава ковриге, и печи хвала,

Что Голубую Субботу спекла,

Вывела лося — цимбалы рога,

Заколыбелить души берега!

Ведайте, други, к животной земле

Едет купец на беляне-орле!

Груз преисподний: чудес сундуки,

Клетки с грядущим и славы тюки!

Пристань-изба упованьем цветет,

Веще мурлычет подойнику кот,

Птенчики-зерна в мышиной норе

Грезят о светлой засевной поре;

Только б привратницу — серую мышь —

Скрипы вспугнули от мартовских лыж,

К зернышку в гости пожалует жук,

С каплей-малюткою — лучиков пук.

Пегая глыба, прядя солнопёк,

Выгонит в стебель ячменный пупок.

Глядь, колосок, как подругу бекас,

Артосом кормит лазоревый Спас…

Ангел простых человеческих дел

В книжных потемках лучом заалел.

Братья, Субботе Земли

Всякий любезно внемли:

Лишь на груди избяной

Вы обретете покой!

Только ковриги сосцы —

Гаг самоцветных ловцы,

Яйца кладет, где таган,

Дум яровой пеликан…

Светел запечный притин —

Китеж Мемёлф и Арин,

Где словорунный козел

Трется о бабкин подол.

Там образок Купины —

Чаша ржаной глубины;

Тела и крови Руси,

Брат озаренный, вкуси!

Есть Вседержитель гумна,

Пестун мирского зерна,

Он, как лосиха телка,

Лижет земные бока,

Пахоту поит слюной

Смуглой Господь избяной.

Перед Ним единым,

Как молокой сом,

Пьян вином овинным,

Исхожу стихом.

И в ответ на звуки

Гомонят улов

Осетры и щуки

Пододонных слов.

Мысленные мрежи,

Слуха вертоград,

Глуби Заонежий

Перлами дарят.

Палеостров, Выгу,

Кижи, Соловки

Выплескали в книгу

Радуг черпаки.

Там, псаломогорьем

Звон и чаек крик,

И горит над морем

Мой полярный лик.

Ангел простых человеческих дел

В сердце мое жаворонком влетел.

Видит, светелка, как скатерть, чиста,

Всюду цветут — ноготки — и — уста —,

Труд яснозубый тачает суму —

Слитки беречь рудокопу Уму,

Девушка Совесть вдевает в иглу

Нити стыда и ресничную мглу…

Ткач пренебесный, что сердце потряс,

Полднем солов, ввечеру синеглаз,

Выткал затон, где напевы-киты

Дремлют в пучине до бурь красоты…

Это — Суббота у смертной черты,

Это — Суббота опосле Креста…

Кровью рудеют России уста,

Камень привален, и плачущий Петр

В ночи всемирной стоит у ворот…

Мы готовим ароматы

Из березовой губы,

Чтоб помазать водоскаты

У Марииной избы.

Гробно выбелим убрусы

И с заранкой-снегирем

Пеклеванному Исусу

Алевастры понесем.

Ты уснул, пшеничноликий,

В васильковых пеленах…

Потным платом Вероники

Потянуло от рубах.

Блинный сад благоуханен…

Мы идем чрез времена,

Чтоб отведать в новой Кане

Огнепального вина.

Вот и пещные ворота,

Где воркует голубь-сон,

И на камне Мать-Суббота

Голубой допряла лен

Заозерье

Памяти матери

Слово на литературном вечере перед чтением поэмы Заозерье (в Геологическом комитете)

Несколько быть может, неловких предварительных слов…

Сквозь бесформенные видения настоящего я ввожу вас в светлый чарующий мир Заозерья, где люди и твари проходят круг своего земного бытия под могущественным и благодатным наитием существа с — окуньим плеском в глазах — отца Алексея, каких видели и знали саровские леса, темные дубы Месопотамии и подземные храмы Сиама.

Если средиземные арфы звучат в тысячелетиях и песни маленькой занесенной снегом Норвегии на крыльях полярных чаек разносятся по всему миру, то почему должен умолкнуть навсегда берестяной Сирин Скифии?

Правда, существует утверждение, что русский Сирин насмерть простужен от железного сквозняка, который вот уже третье столетие дует из пресловутого окна, прорубленного в Европу.

Да…Но наряду с этим существует утверждение в нас, русских художниках, что только под смуглым солнцем Сиама и Месопотамии и исцелится его словесное сердце.

1 октября 1927

Отец Алексей из Заозерья —

Берестяный светлый поп,

Бородка — прожелть тетерья,

Волосы — житный сноп.

Весь он в росе кукушей

С окуньим плеском в глазах,

За пазухой бабьи души,

Ребячий лоскутный страх.

Дудя коровьи молебны

В зеленый Егорьев день,

Он в воз молочный и хлебный

Свивает сны деревень.

А Егорий Поморских писем

Мчится в киноварь, в звон и жуть,

Чтобы к стаду волкам и рысям

Замела метелица путь,

Чтоб у баб рождались ребята

Пузатей и крепче реп,

И на грудах ржаного злата

Трепака отплясывал цеп.

Алексею ружит деревня,

Как Велесу при Гостомысле

Вон девка несет, не креня,

Два озера на коромысле.

На речке в венце сусальном

Купальница Аграфёна,

В лесах зарит огнепально

Дождевого Ильи икона.

Федосья — колосовница

С Медостом — богом овечьим,

Велят двуперстьем креститься

Детенышам человечьим.

Зато у ребят волосья

Желтее зимнего льна…

В парчовом плату Федосья,

Дозорит хлеба она.

Фролу да Лавру работа —

Пасти табун во лесях,

Оттого мужичьи ворота

В смоляных рогатых крестах.

* * *

Хорошо зимой в Заозерье:

Заутренний тонок звон,

Как будто лебяжьи перья

Падают на амвон.

А поп в пестрядиной ризе,

С берестяной бородой,

Плавает в дымке сизой,

Как сиг, как окунь речной.

Церквушка же в заячьей шубе

В сердцах на Никона-кобеля,

От него в заруделом срубе

Завелась скрипучая тля!

От него мужики в фуражках.

У парней враскидку часы!

Только сладко в блинах да алажках,

Как в снопах, тонуть по усы.

А уж бабы на Заозерье —

Крутозады, титьки как пни.

Все Мемелфы, Груни, Лукерьи

По веретнам считают дни.

У баб чистота по лавкам,

В печи судачат горшки, —

Синеглазым Сенькам да Савкам

Спозаранка готовь куски.

У Сеньки кони — салазки,

Метель подвязала хвост…

Но вот с батожком и в ряске

Колядный приходит пост.

Отец Алексей в притворе

Стукает об пол лбом,

Чтоб житные сивые зори

Покумились с мирским гумном,

Чтоб водились сиги в поречье,

Был добычен прилет гусей.

На лесного попа, на свечи

Смотрит Бог, озер голубей.

Рожество — звезда золотая,

Воробьиный ребячий гам,

Колядою с дальнего края

Закликают на Русь Сиам.

Рожество — калач златолобый,

После святки — вьюг помело,

Вышивают платки зазнобы,

На морозное глядя стекло.

В Заозерье свадьбы на диво,

За невестой песен суслон,

Вплетают в конские гривы

Ирбитский, суздальский звон.

На дрУжках горят рубахи

От крепких девичьих губ.

Молодым шептухи да свахи

Стелют в горнице волчий тулуп.

И слушают избы и звезды

Первый звериный храп,

У елей, как сев в борОзды,

Сыплется иней с лап.

Отцу Алексею руга

За честнОй и строгий венец…

У зимы ослабла подпруга,

Ледяной взопрел жеребец.

Эво! Масленица навстречу,

За нею блинный обоз!..

В лесную зыбель и сечу

Повернул пургача мороз.

* * *

Великие дни в деревне —

Журавлиный плакучий звон,

По мертвой снежной царевне

Церквушка правит канон.

Лиловые павечерья,

И, как весточка об ином,

Потянет из Заозерья

Березовым ветерком.

Христос воскресе из мертвых,

Смертию смерть поправ!..

И у елей в лапах простертых

Венки из белых купав.

В зеленчатом сарафане

Слушает звон сосна.

Скоро в лужицу на поляне

Обмокнет лапоток весна.

Запоют бубенцы по взгорью,

И как прежде в тысячах дней,

Молебном в уши Егорью

Задудит отец Алексей.

1926

Поморские ответы[7]. Поэма Кремль

Кремль озаренный, вновь и снова

К тебе летит беркутом слово

Когтить седое воронье!

И сердце вещее мое

Отныне связано с тобою

Певучей цепью заревою, —

Она индийской тяжкой ковки,

Но тульской жилистой сноровки,

С валдайскою залетной трелью!..

Я разлюбил избу под елью,

Тысячелетний храп полатей,

Матерым дубом на закате,

Багрян, из пламени броня,

Скалу родимую обняв

Неистощимыми корнями,

Горю, как сполохом, стихами

И листопадными руками

Тянусь к тебе — великий брат,

Чей лоб в лазури Арарат

Сверкает мысленными льдами!

Мои стихи — плоты на Каме

Несут зарницы и костры,

Котлы с ухой, где осетры

Глотают огненное сало,

И в партизанской пляске малый

Весь дым — каленая рубаха!..

Как тлен содрав с себя монаха

И дав пинка лохмотьям черным,

Я предстаю снегам нагорным —

Вершинам ясного Кремля,

Как солнцу парус корабля,

Что к счастья острову стремится

Ширококрылой гордой птицей.

За мельником, презрев помол —

Котомку с лаптем перехожим,

Как пробудившийся орел,

Я край родимый озираю,

И новому стальному маю,

Помолодевший и пригожий,

Как утро тку ковер подножий

Свежей, чем росная поляна!..

Русь Калиты и Тамерлана

Перу орлиному не в сусло, —

Иною киноварью взгусло

Поэта сердце, там огонь

Лесным пожаром гонит сонь,

Сварливый хворост и валежник.

И улыбаясь, как подснежник,

Из пепла серебрится Слово, —

Его история сурово

Метлой забвенья не сметет,

А бережно в венок вплетет

Звенящим выкупом за годы,

Когда слепые сумасброды

Меня вели из ямы в яму,

Пока кладбищенскую раму

Я не разбил в крови и вопи,

И раскаленных перлов копи

У стен кремлевских не нашел!

Как радостно увидеть дол

Московских улиц и бульваров

В румянце бархатных стожаров,

Когда посняв башлык ненастный,

В разливы молодости ясной

Шлет солнце рдяные фрегаты,

И ликованием обьятый

Победный город правит пир,

За чашей братскою не сир,

Без хриплых галок на крестах,

И барских львов на воротах!

Москва! Как много в этом звуке

За революцию поруки —

Живого трепета знамен,

От гула праздничных колонн

Под ливнем первомайских роз,

Когда палитра и колхоз,

Завод и лира в пляске брачной.

С Москвой купецкой и калачной

Я расстаюсь, как сад с засухой

Иль с волчьей зимнею разрухой,

И пью, былое потребя,

Кремль зарнокрылый, из тебя

Корнями огненную брагу,

Чтоб перелить напиток в сагу,

Как жизнь, республику любя!

Где профиль Ленина лобатый

Утесом бороздит закаты!

О, Кремль, тебе прибой сердешный,

Крылатый час и лирный вздох,

В зрачках озерный лунный рог

И над проталинкою вешней

Осиный танец, сон фиалки!..

Мильоном рук на вещей прялке

Ты заплетаешь хвост комете,

Чтоб алой розой на рассвете

Мирская нива расцвела

И медом капала скала

Без подъяремной дани небу!..

Не Ворошилова потребу

Угомонить колодкой рабьей! —

Остяцкой Оби, смуглой Лабе

Он светит буйственной звездой —

Вождь величавый и простой!

Его я видел на параде

На адамантовом коне,

В пурпурно строгой тишине

Знамен, что плещутся во взгляде

Вишневым садом, полным цвета!

Не потому ли у поэта

На лбу истаяла морщина?!

Клим — костромская пестрядина,

Но грозный воин от меча,

И пес сторонится, ворча,

Стопы булатной исполина!

Его я видел на параде

С вишневым заревом во взгляде,

На гиацинтовом коне,

В неуязвимой тишине

Штыков, как море, непомерных,

И виноградом взоров верных

Лучился коммунаров сад

В румяный май, как в листопад,

Пьянеть готовый рдяной бурей,

Чем конь прекрасней и каурей

И зорче ястреб на коне!

И веще слышалося мне,

Под цок торжественных копыт,

На лозе соловей сидит

И сыплет бисером усладным

Полкам, как нива, неоглядным!

А где-то в Токио иль в Кельне

В гнилой конуре раб бездольный

Слезою мочит черствый кус

И чует, как прибоем блуз

Бурлят зеркальные кварталы, —

То Ворошилов в праздник алый,

Пред революции щитом,

Бессмертным бронзовым конем

Измерил звездные орбиты,

Чтоб раб воспрянул, солнцем сытый!

* * *

Кремль огневейный, ты ли, ты ли

Повыщербил на тучах были

И океану приказал,

Как стая львов, рычать у скал

И грызть надменные утесы?!

Тебе рязанские покосы

В стога свивают мед зеленый

И златорудые поклоны

Несет плечистая Сибирь,

Но певчий камень алатырь

Сберег лишь я Воротам Спасским

И в кошеле лесные сказки,

Зарей малеваный букварь,

Где хвойный лен спрядает хмарь! —

Прости за скудные гостинцы,

Их муза нацедила в рыльцы,

В корцы, затейные судёнцы,

Чтоб свежие комсомольцы

В залетных глотках глухоту

И молодую красоту

С железным мужеством связали!

Кремль — самоцветный дуб из стали,

Вокруг тебя не ходит кот

По золотой волшебной цепи,

Но песнолиственные крепи,

В сухой пустыне водомет,

Прохладой овевают землю!

Тебя по-клюевски приемлю

Всей глубиной, как море звезды,

Как новобрачные борозды

Посев колхозно непомерный!

Я — сам земля, и гул пещерный,

Шум рощ, литавры водопада,

Атласом яблоневого сада

Перевязав, как сноп гвоздики,

Преподношу тебе, великий!

Поэт, поэт, сосновый Клюев,

Шаман, гадатель, жрец избы,

Не убежать и на Колгуев

От электрической судьбы,

И европейских ветродуев

Не перемогут лосьи лбы! —

Как древен вой печной трубы

С гнусавым вороном-метелью!..

Я разлюбил избу под елью,

Медвежьи храпы и горбы,

Чтоб в буйный праздник бороньбы

Индустриальной юной нивы

Грузить напевы, как расшивы,

Плодами жатвы и борьбы!

О жизнь! О легкие земли,

Свежительнее океана!..

У черноземного Ивана

В зрачках пшеничные кули,

И на ладонях город хлебный —

Победно, фугою хвалебной,

По новям плещут ковыли

И жаждут исполинской вспашки! —

В пучину клевера и кашки

Забрел по грудь бесстрашный плуг,

Чтоб саранчи, глухих засух

Не знало поле, и рубашки

Льны подарили на округ!

Земля Советов любит лемех

И бодрый сон в ржаном эдеме,

Когда у дарьи и у Прова

Амбар как стельная корова,

Мучнистой тяжелеет жвачкой;

Не барской скаредной подачкой

Тучны мужицкие дворы,

Как молодица близнецами!..

И рыбной бурею на Каме

По ветру плещут топоры.

Свистят татарские костры,

Или заря, обняв другую,

Не хочет деду ветродую

Отдать лесистые бугры

На буреломные осколы? —

Колхозами рудеют села,

Багряным праздником борозд,

И за клюку держась погост,

Трепля крапивной бородою,

Уходит мглистою тропою

От буйной молодости прочь!

Красна украинская ночь,

На Волге розовы просонки,

И маков цвет на перегонки

С пунцовой кашкой и малиной…

Но кто же в радости овинной,

В кругу овсяных новоселий,

Желанным гостем пьет свирели

Дебелых скирд и прос прибои? —

Он предстоит в предбурном зное,

Как дуб под облаком грозовым,

Ему вершинным вещим словом

Дано живить и жечь до боли,

Чтоб пряхе вьюг — студеной Коле,

Якутской веже и Донбассу

Шить жизнь по алому атласу

Стальной иглою пятилетий!

Не потому ли на рссвете

Костром пылают анемоны,

И в Грузии холмы и склоны

Зурной не кличут черных бед,

А кипнем роз бегут во след

Морей, где бури словно сестры

Гуторят за куделью пестрой,

И берег точит яхонт лоз?

Младенец-исполин колхоз,

Рожденный вещими устами,

Одной ногою встал на Каме,

Другою же тучнит Памир!..

Садись за хлебопашный пир,

Озимый вождь и брат любимый!

Тебе, как гусли, из Нарыма

Поэт несет словесный кедр,

Он соболиной тягой щедр

И голубыми глухарями,

Чтобы в слезах, в жестоком сраме,

Переболев как лось коростой

Сомнением, я песен до ста

Сложил устам твоим крылатым,

Пока щербатые закаты

Оденут саваном меня!

Я жив видением Кремля!

Он грудь мою рассек мечом

И, вынув сердце, майский гром,

Как птицу, поселил в подплечье,

Чтоб умозрения увечье,

И пономарское тьморечье

Спалить ликующим крылом!

И стало так. Я песнослов,

Но в звон сосновый сталь впрядаю,

Чтобы Норвегия Китаю

Цвела улыбкой парусов,

И косную слепую сваю

Бил пар каленый…Стая сов

С усов, с бровей моих слетела,

И явь чернильница узрела,

Беркутом клёкнуло перо

На прок певучий и добро! —

Товарищи, я кровно ваш,

Моторной рифмою (?)

Строку узорную пиля!..

У потрясенного Кремля

Я научился быть железным

И воску с деревом болезным

Резец с оглядкой отдаю,

Хоть прошлое, как сад, люблю, —

Он позабыт и заколочен,

Но льются в липовые очи

Живые продухи лазури! —

Далекий пасмурья и хмури

Под липы забредет внучонок

Послушать птичьих перегонок,

И диких ландышей набрать…

Я прошлым называю гать

Своих стихов, там много дупел

И дятлов с ландышами вкупе…

Опять славянское словцо!

Но что же делать беззаконцу,

Когда карельскому Олонцу

Шлет Кострома — досель — да — инде —

И убежать от пестрых индий

И Маяковскому не в пору?!

Или метла грустит по сору,

Коль на стихи дохнул Багдад,

И липовый заглохший сад

Темнозеленою косынкой?..

Знать я в разноголосьи с рынком,

Когда багряному Кремлю

По стародавнему — люблю —

шепчу, как ветер кедру шепчет

И обнимает хвои крепче,

Целуя корни и наросты!..

Мои поэмы — алконосты,

Узорны, с девичьим лицом,

Они в затишье костромском

Питались цветом гоноболи,

И русские — чего же боле?

Но аромат чужих магнолий

Умеют пить резным ковшом

Не хуже искрометной браги. —

Вот почему сестре-бумаге

Я поверяю тайну сердца,

Чтоб не сочли за иноверца

Меня товарищи по стали

И по железу кумовья.

Виденье красного Кремля

Нося в себе как свиток дыма,

Под небом хмурого Нарыма

Я запылал лесным костром,

Его раздули скулы Оби,

В колодовом остяцком гробе

Угомонить ли бурелом?!

Я не угасну до поры,

Пока напевы-осетры

Не заплывут Кремлю в ладони

И на костях базар вороний

Не обернется мглистым сном,

Навеянным седым Нарымом

И Оби саваном!.. Но мимо!

Поэме — голубому лосю

Не спится в празелени сосен,

Ей все бы мчаться бором талым

Туда, где розовым кораллом

Цветет кремлевская скала!

Как перед ней земля мала

И круг орбитный робко тесен!

О, сколько радости и песен

Она в созвездья пролила!

Тебе ли с солнцем спорить, мгла?!

Косматой ведьмой у котла

Ты ростишь горб и зелье варишь,

Чтоб печенег или татарин

Пожаром сел, кошмою гари

Коммуны облик златокарий,

Как власяницей заволок,

Лишь гробовым улиткам впрок!

Но тщетны черные кудесы —

Строители не верят в беса,

Серпу и молоту верны!

Мозолиста рука страны.

Но весны розовы на Каме,

Румяны осени в Полтаве,

И молочай пожрал в канаве

Орла с латунными когтями,

Чтобы не застил солнца рябо!

От камчадала до араба

Рог мускулов творящих слышен,

Он пальмы сирские колышет

И напевает сны Бомбею,

Что бледнорукому злодею

Надела Индия на шею

Мертвящей льдиною пифона…

Чу! Обонежских сосен звоны! —

Они сбежались как лопарки,

В оленьих шкурах, в бусах ярких,

Дивиться на канал чудесный,

Что в мир медвежий и древесный

Пришел посланцем от Кремля —

Могучий кормчий у руля

Гренландских бурь и океана!

И над Невою всадник рьяно,

Но тщетно дыбит скакуна;

Ему балтийская волна

Навеки бронзой быть велела,

И императорское дело,

Презрев венец, свершил простой

Неколебимою рукой,

С сестрой провидящей морщиной,

Что лоб пересекла долиной,

Как холмы Грузии родной!

Чу! За Уралом стонут руды!

Их бьет кирка в глухую печень,

И гордой волей человечьей

Из стран подземных вышли юды,

Вперяясь в ночь, как лунный филин,

И тартар, молотом осилен,

Ударной тачке выдал уголь —

Владыку черного и друга

В багрово пламенной порфире.

И в прежней каторжной Сибири

Кузбасс шумит суровым садом,

Обилен медным виноградом

И мамонтов чугунных стадом,

Что домнам отдают клыки!..

Чу! Днепр заржал…Его пески

Заволокло пшеничной гривой

И ребра круч янтарной сливой,

Зеленым гаем и бандурой!..

И слушает Шевченко хмурый

Свою родную Украину, —

Она поет не про степнину,

Где порубили хлопов паны, —

Сошлись бетоно-великаны

У святославовых порогов

Пасти железных носорогов

На синих исцеленных водах!

Цветет подсолнечник у входа

В родную хату, и Оксана

Поет душисто и румяно

Про удалого партизана,

Конец же песенки: Кремлю

Я знамя шелком разошью

Алее мака в огородце. —

И улыбается на солнце

Кобзарь-провидец…Днепр заржал

И гонит полноводный вал

На зависть черному поморью!

Оксана, пой вишневой зорью,

И тополь сватайся за хату,

Тарас Николе, как собрату,

Ковыльную вверяет кобзу! —

И с жемчугом карельским розу

Подносит бахарь Украине!

О, Кремль, тебе на Сахалине

Узорит сказку орочен!

Лишь я, как буйвол, запряжен

В арбу с обломками Рассеи,

Натруживал гагарьи шеи,

С татарскою насечкой шлеи,

Ясачным дедовским напевом.

Но вот с вершин дохнуло гневом,

Зловеще коршун прокричал,

И в ледяных зубах обвал,

Как барс трусливого ягненка,

Меня помчал, где ливней гонка

И филин ухает спросонка,

Кровавит рысь лосихе вымя,

И пал я в глухомань в Нарыме!

И изблевал я желчь свою,

Зрачки расширил, как озера,

Увидя взломщика и вора

В лукавом сердце, и ладью

С охотничьей тунгусской клятвой,

Прошив упорной мысли дратвой

И, песню парусом напружив,

На лов невиданных жемчужин

Плыву во льды путем моржовым,

Чтобы, как чайка, юным словом,

Лесою и веслом еловым

Покрыть коварную вину!

Как лосось мерит глубину,

Лучами плавники топыря,

Чтобы лунеть в подводном мире

И наглотаться перлов вволю,

Так я, удобрив сердце болью

И взборонив его слезами,

Отверженным, в жестоком сраме,

По-рыбьи мерю сам себя

И только образом Кремля

Смываю совести проказы

И ведаю, что осень вязу

Узорит золотом не саван,

А плащ, где подвиги и слава

Чтоб встретить грудью злую зиму!

Я укоризною Нарыму

Зенков остяцких не палю

И зверобойному копью

Медведем бурым сердце ставлю:

Убей, и дымною проталью

Пусть побредет сиротка муза

Наплакать в земляничный кузов

Слезинок, как осиный нектар! —

Ее удочерит не секта,

Не старый ладожский дьячок,

А в переплеск зурны восток

И запад в мрамор с бронзой тяжкой!..

В луга с пониклою ромашкой

Рязанской ливенкой с размашкой,

Ты не зови меня, Есенин!

Твой призрак морочно-весенний

Над омутом вербой сизеет

С веревкой лунною на шее,

Что убегает рябью в глуби,

И водяник ветлу голубит,

О корни бороду косматя!

Медведю о загиблом брате

Поплакать в лапу не зазорно,

Но он влюбился в гул озерный

И в кедровый вершинный рог,

И, чуя, как дымится мох,

Теплеют яйца под тетеркой,

Увидел за октябрьской зорькой

Не лунный омут, где верба,

А льдистую громаду лба

В зубцах от молний мысли гордой,

И с той поры поклялся твердо

Сменить просонки на букварь,

Где киноварь, смолы янтарь,

Брусничный цвет и мох олений

Повыпряли, как пряжу Л-е-н-и-н.

За ними старому медведю,

На свежем буквенном прогале

Строка торжественная С-т-а-л-и-н

Сверкнула золотом и медью,

Потом через плетень калиной

Румяно свесилось К-а-л-и-н-и-н, —

Целовано тверским закатом.

И великанов — кедров братом,

Оборонительным булатом

Взыграло слово В-о-р-о-ш-и-л-о-в,

И буйный ливень из бериллов

Нечислимой рабочей силой!

Не снился вербе сизокрылой

Букварь волшебный, потому

Глядеться ей дуплом во тьму,

Роняя в лунный ковш барашки!

Прости малиновой рубашке

И костромскому лапотку,

Как на отлете кулику,

Кувшинке-нянюшке болотной —

Тебе ли поминать охотно,

Ветла плакучая Рязани?!

— Смешного дуралея — в сани

Впрягли, и твой Сорокоуст

Блинами паюсными пуст,

И сам ты под бирючий вой

Пленен старухой костяной, —

Она в кладбищенской землянке

Сшивает саван в позаранки…

Но мимо! Зеркало Советов,

Как хризопраз, тысячегранно, —

Вот рощей утренней румяной

Звенит и плещет Сад Поэтов

И водопадом самоцветов

Поит искусства терпкий корень!

Васильев — перекати-море

И по колено, и по холку,

В чьей песне по Тибета шелку

Аукает игла казачки,

Иртыш по Дону правит плачки,

И капает вишневым соком

Лихая сабля, ненароком

Окунута в живую печень.

Домашний, с ароматом печи,

Когда на расстегай малинный

Летит в оконце рой пчелиный,

И крылья опаляет медом, —

Клычков! Пытливым пешеходом

Он мерит тракт и у столба,

Где побирушкою судьба

Уселась с ложкою над тюрей,

Поет одетые в лазури

Тверские скудные поля!

Но не ячменного комля —

Поджарого жильца разрухи

Дождались бабки, молодухи;

И Маяковский бил засухи,

Кротовьи будни, брюки в клетку,

Чтобы родную пятилетку

Рядить в стальное ожерелье…

Прокофьев правит новоселье,

Дубком сутулым раскорячась,

Баян от Ладоги до Лаче

Напружа парусом сиговьим!

И над кумачным изголовьем,

С еловой веткою за рамой,

Ему сияет лоб упрямый

Любимого из всех любимых!

Шиповником, повитым в дымы,

Ахмет Смоликов, шипы

Остря на правила толпы,

На вкусы в хаки и во фраке,

Наган, гитару, Нагасаки

В певучей короб уместя, —

Комунны кровное дитя!

Октябрьских листьев кипень слыша,

Терновник иглами колышет,

Кичливо сторонясь жасмина,

Он золотится, где руина

И плющ влюбленный по пилястру,

У них цветы гостят почасту, —

Пион горящий, львиный зев,

Пунцовый клеверный посев,

И мята с пышным табаком —

И Мандельштама старый дом,

Но драгоценны окон ставни

И дверь арабской филиграни,

От камелька жасминный дым!

Рождественский — осенний Крым,

Лоза лиловая и вдовья!

И Пастернак — трава воловья,

По-лермонтовски кипарис

С утеса загляделся вниз,

Где демон кровянит крыло

О зубья скал, и за весло

Рукой костлявою Харон

Берется, чтобы детский сон

На даче, под июльский ливень,

Перевезти в Багдад иль к Сиве,

Или в тетрадь, где черный мол

Качает месяца оскол!

Вот дерево — пакетом синим,

С приказом взять иль умереть,

Железный ствол и листьев медь

Чужды перестроенью линий,

И тянут лагерной кислинкой!

Ночной разведочной тропинкой

Змеится корень в колкий кремень,

Меж тем как мукомолом время

Ссыпает в ларь Орду и Брагу, —

То Тихонов!..(То-ти, то-ти! —

Часы зовут, чтобы идти).

Чу! Безыменский — ярый граб,

Что в поединке не ослаб

С косматым зубром-листодером! —

Дымится сук, и красным хором

На нем уселися фазаны,

Чтобы гореть и клёктом рьяным

Глушить дроздов, их скрип обозный;

Меж тем в дупле петух колхозный,

Склевав амбар пшеничной нови,

Как сторож трубит в рог коровий,

Что молод мир и буйны яри,

Что Волховстрой румянец карий

Не зажелтит и во сто лет!

Мое перо прости, поэт, —

Оно совиное и рябо;

Виденьем петуха и граба

Я не по чину разузорен! —

Кому ж рубин? Вот Павел Корин,

Лишь петухом исповедим,

Когда он плещет в зарь и в дым,

И, радугу, связав охвостьем,

Полмира зазывает в гости

С кудрявым солнцем заодно,

И простирая полотно

Немеренного ку-ка-ре-ку,

Сулит дрозду и человеку

Пир красок, водопады зерен —

Их намолол по звезды Корин,

И, как дитя любуясь раем,

Стал пировать и княжить баем!

Его кибитку Кончаловский

Словил мережею бесовской,

Тому уж будет двадцать пять,

И в кошмы кисти окунул,

Как лось рога в лесную гать. —

Не потому ль сосновый гул

От нестареющих полотен,

И живописец пчелкой в соте

Живет в сердцах и сладко жалит?!

Его палитра в пестрой шали

Проходит поступью Фатимы

Строительством, где брезжат Римы

За пляской балок и стропил,

Прекрасная и, златокрыл,

Над нею веет гений века!..

Кто прОсини и умбры реки,

Как зори пролил в пятилетку,

И в ярославскую беседку,

Где клен и хмель ползет по рамам,

За сусло Гаагу с Амстердамом

Старинной дружбой усадил?

Ты, Яковлев! Чьей кисти пыл

Голландию с любовью детской,

Тюльпан в цветник замоскворецкий,

Пересадил гераням кумом! —

Она глядит на нас упрямо,

С ревнивой тучкой меж бровей,

Свидетелем грозовых дней,

И буйных ливней на новины!..

Лесной ручей в серьгах калины,

Пчела в гостях у резеды,

Луч у подснежной борозды

На золотистых посиделках.

Весь в чайках, зябликах и белках,

С ягнячьим солнышком под мышкой,

Мудрец, но городки с мальчишкой

До петухов готовый к сечи —

Рылов, одетый в свет поречий,

Он предстает родной стране

Зеленым Шумом по весне, —

Залог, что вёсны зим победней!

Но кто там на скале соседней

Зажег костер сторожевой,

Орлом вперяясь в мрак седой,

Где вой волчиц и звон доспешный? —

Над кручей свесились черешни

Вонзая когти в колчеданы,

И обжигая дым лианы,

Как парусами застя краски?

Претят художнику указки, —

Он написал Воен-Совет,

Где сталь на лицах и лорнет

Наводит смерть в дверную щелку,

Меж тем, как солнце в одноколку

С походной кухнею впряглось,

И зоб напружил паровоз,

Неистов в бешеной охоте

С кометою на повороте

Поцеловаться зубы в зубы, —

То Бродский, Октябрем сугубый

С буранами из трав каленых

И листьев бурями сожженных!

Купаньем Красного Коня

Мой побратим и хлебосольник,

Под голубой сединой — школьник

За вечной книгой красоты,

Не истолок ли в ступе ты

Мои стихи и с миром вместе,

Чтобы республике-невесте

Смерть Комиссара дать кольцом,

Бокалом крови, как вином,

Отпировав палитры роскошь?!

Тебе горящий клен, березку ж

Петрову-Водкину не сватать, —

Она в панёве, и за лапоть

Набилось хвойное порошье!..

Но в поименной славной ноше,

В скирде из трав, смолы кедровой

Лесною речкой вьется слово

Машков! — закатов водопой

И пастбище пролетних радуг,

Тебе ли из Совета Сада

Уйти с кошницею пустой?!

Вот виноград пьяней сосцов,

Как юность персик и гранаты —

Гора углей из солнца взятых

Для опаляющих пиров!

Но в поименной славной ноше,

Где резедовою порошей

Пасется солнце — лось соловый,

Мое не златорожит слово. —

Его друзья — плаун да ягель,

И лишь тунгус в унылой саге,

Как вживе, загуторит с дедом,

Что утонул в слезах, неведом,

И стал ручьем, где пихта мочит

Зеленый плат и хвост сорочий!

— Песня тунгуса —

Береза плачет бурой раной,

Что порассек топор коварный,

Слеза прозрачнее ребячьей,

Но так и дерево не плачет,

Как плакал дед в тайге у нас

Озерами оленьих глаз!

Дедушка, не плачь!

Дедушка, — не плачь!

Горючим варом плачет кедр

В лесной пожар из темных недр,

Стеня и раздирая грудь

Когтями хвой, чтобы уснуть

Навеки черною жариной,

Но и огонь в рубахе дымной

Не истощался так золой,

Как бедный дед в стране чужой!

Дедушка, не плачь!

Дедушка, — не плачь!

Его слезинками кукушка

Свою украсила избушку,

В оконце вставив, как слюду,

Ревнивой сойке на беду!

Дедушка, не плачь!

Дедушка, — не плачь!

Когда медведь лосиной матке

Сдирает мясо у лопатки,

Чтобы вонзить язык в дупло,

Где сердце медом залегло,

Лось плачет женкою за прялкой,

Когда ее побили скалкой,

Смерть упреждая тяжким мыком,

Покорствуя объятьям диким,

Но слезы маткины — молОка,

Что выдра выпила с наскока

У молодого осетра,

Ей выводиться не пора

По тростниковым мягким зыбкам,

Чтоб из икры родилась рыбка!

Дед плакал горестнее лося —

Пожар и короед у сосен,

Орел на выводке лебяжьем,

Зола пред дедовским упряжьем,

Когда впрягался он в обоз

Саней скрипучих, полных слез!

Дедушка, не плачь!

Дедушка, — не плачь!

— Песенка тунгуски —

Чам-чам, чамарша! —

В веретенце есть душа, —

Поселился дед в клубок,

Чтоб крутиться наутек!

Чам-чам, чамар-чук! —

За чувалом слышен стук,

Задымилась головня —

Будет страшно без огня!

На косой багровый свет

Из могилы встанет дед,

Скажет: чемень, чур-чува!

Где любимая Москва?

Поищу ее в золе я,

Ледяные пальцы грея!.. —

И за полночь веретенце

Будет плакать колокольцем:

Дин-динь-динь! Чамара ёй!

Ты умчи меня домой

Красногривый конь Советов! —

Мало прядено за лето! —

Муж приедет — будет таска…

По Нарыму бродит сказка,

Что наплакал дед озерце

Всем остячкам по ведерцу, —

Мне же два на коромысло,

Чтоб до вереска повисло,

До плакун-травы с липушей,

На тропинке в дом кукуший,

Где на лавке сивый дед —

От него простыл и след,

Только уголь на реснице!

Этот сон за прялкой снится

До зари, под бубен хвой,

Над потухшей головней!

* * *

Возьмите бороду мою

В ладони, как берут морошку,

И пейте, сердцу не в оплошку,

Лесную терпкую струю!

В ней аромат корней еловых

И дупел кедровых суровых,

Как взгляд Чамара-великана,

Но в глубине кривая рана

Мерцает, как форель меж трав,

Подводных троп и переправ!

Она медвежьей ласки след,

Когда преступником поэт

Пошел к звериному становью,

Чтоб укоризненною кровью

Отмыть позор, как грязь воловью!

Взгляните на мои седины,

Как на болотные низины,

Где пух гусиный, сизый ягель

И в котловинах плеск наваги, —

Ее бичами половодий

Пригнало из морских угодий

В болото, воронам на снедь!

И хоть расчесывал медведь

Когтистым гребнем черноусья,

Но бороды не вспенил устья

И рябь совиную не вплел

В загар и подбородка мол. —

Нет! Роковая седина,

Как пепла холм, обнажена

Глазам луны, людской скребнице,

И поделом! Вина сторицей

Луны чугунной тяжелей!

Я пред собою лиходей! —

Как остров ландышевый росный,

Я ткал стихи, вправляя в кросны

Сердечные живые нити,

И грозным сполохом событий

Не опалил звенящей пряжи!

Пускай же седина доскажет,

Что утаила в нужный срок

Ткачиха-муза, и уток

Отныне полнит не Кашмиром,

Не Бирмою с карельской зернью,

А шахтою с подземной чернью,

Железом и пшеничным пиром!

Пускай же седина поет

Колхозной вспашкой у ворот,

Когда земля гудит прибоем

И трактор, как в доспехе воин,

Идет на глыбе чернозема,

Чтоб умолотная солома

Легла костьми, побеждена!

Моя родимая страна,

То лебедь, то булат каленый,

Ждет песен, как поляна клена,

Но не в слезах у сонных вод,

А с факелом, что тучи жжет,

Целованным октябрьским дыхом!

Я пригоню напев лосихой

Невиданной багрянной масти

К стене кремлевской, чтоб поластил

Лесную сказку великан.

Сохатая телком бережа

Золоторогим и пригожим,

Какого не зачать и львице

Под мглистым пологом лиан.

Авось брыкастого титан,

Походя, приютит в странице,

И кличку даст — для песни слово —,

Чтобы в попоне жемчуговой

На зависть прозе-кобылице

Оно паслось в степи шелковой

Под колокольцы ковыля!..

Ужели крыльями Кремля,

Как морем, не повеет лосю,

И молочайному прокосью,

В пырей и цепкую липушу,

Он отрыгнет лесную душу

И запрокинет в синь копыта?

Взгляните на меня — изрыты

Мои виски и лба отроги,

Как берега родной Мологи

Опосле вырубки кудрей,

Ресниц, березовых бровей

И губ с рябиновой краснинкой,

Что пели вещею волынкой,

Но чаще тайное шептали!

Теперь цыганкою без шали,

Без янтарей на смуглой шее

Молога сказками мелеет…

Так я, срубив сердечный дуб

С гнездом орлиным на вершине,

Стал самому себе не люб,

И лишь песками по морщине

Сползают слезы, роя ямы

От глаз до скул, как берег Камы,

Косые ливни! Я виновен

До черной печени и крови,

Что крик орла и бурю крыл

В себе лежанкой подменил,

Избою с лестовкой хлыстовской.

И над империей петровской,

С балтийским ветром в парусах,

Поставил ворогу на страх

Русь Боголюбского Андрея! —

Но самоварная Рассея,

Потея за фамильным чаем,

Обозвала меня бугаем,

Николушкой и простецом,

И я поверил в ситный гром,

В раскаты чайников пузатых, —

За ними чудились закаты

Коринфа, царства Монтесумы

И протопопа Аввакума

Крестообразное горелье —

Поэту пряное похмелье

Живописать огнем и красью!..

Как с ягуаром, с красной властью,

Мороз в костях и волос дыбом,

Я правил встречу и за глыбой

Державы царской спрятал сердце,

Чтобы глухой овечьей дверцей

Казать лишь горб да шерсти пястку

Широкой жизни, впрягшей сказку

В стальные крылья пятилетий!

Пятидесятый год отметил

Зарубкою косяк калитки

В тайник, где золотые слитки

И наговорных перлов короб

С горою песенных узоров,

Художника орлинный норов

Когтить лазурь и биться с тучей

Я схоронил в норе барсучьей…

И мозг, как сторож колотушкой,

Теленькал в костяной избушке:

Молчи! Волшебные опалы

Не для волчат в косынках алых! —

Они мертвы для Тициана,

И роза Грека Феофана

Благоухает не для них! —

Им подавай утильный стих,

И погремушка пионера

Кротам — гармония и вера! —

Так мозг за костяным прилавком,

Где разномысленная давка,

Привалы Да и табор Нетов,

Бубнил купцом, а не поэтом

Со мной иным, чей парус бродит

В поэзии, ища угодий

И голубых материков.

Он пробудился не от слов,

Не от ночного ку-ка-ре-ку,

А зубы в зубы к человеку

Поставленный железной волей

Эпохи, что рычит от боли,

Как лев, и ласточкой щебечет,

Суля весну и плеск поречий,

Когда свирепый капитал

Уйдет во тьму к чертям на бал!

Я пробудился вешне-громным

И ягуаром разьяренным

Рычу на прошлого себя,

Впиваясь в зори октября

Новорожденными глазами!

Мои стихи — плоты на Каме

Несут сосновый перезвон,

Как в дни, когда был явью сон,

И жизнь казалася нетленной,

Заморской феей иль сиреной,

Поющей в гроте из коралла, —

Она в базальты уплывала

За прялкою вздремнуть часок,

Чтоб после косы на песок

И на уступы ожерелья

Бросать с певучего похмелья!

Мои стихи — полесный плот,

Он не в бездомное отчален,

А к берегам, где кормчим Сталин

Пучину за собой ведет

И бурями повелевает,

Чтоб в молодом советском крае,

Где свежесть волн и крик фрегатов,

Ущербных не было закатов,

Как ржавых листьев в октябре,

Меж тем как прахом на костре

Пожитки смерти догорают!

Я от зимы отчалил к маю

У нив цветущих бросить снасти,

Где солнце пролетарской власти

Нагую грудь не опалит, —

Она испытана, как щит,

Разувереньем и булатом

Перед Кремлем — могучим братом

Склоняет сердце до земли:

Прости иль умереть вели!

1934. Колпашево

Из письма А.Н. Кравченко (Вторая половина июня 1934 г. Колпашево)

…Иногда собираюсь с рассудком и становится понятным, что меня нужно поддержать первое время, авось мои тяжелые крылья, сейчас влачащиеся по земле, я смогу поднять. Моя муза, чувствую, не выпускает из своих тонких перстов своей славянской свирели. Я написал, хотя и сквозь кровавые слезы, но звучащую и пламенную поэму. Пришлю ее тебе. Отдай перепечатать на машинке, без опечаток и искажений, со всей тщательностью и усердием, а именно так, как были напечатаны стихи, к титульному листу которых ты собственноручно приложил мой портрет, написанный на Вятке на берегу с цветами в руках — помнишь? Вот только такой и должна быть перепечатка моей новой поэмы. Шрифт должен быть чистый. Не размазанный лилово, не тесно строчка от строчки, с соблюдением всех правил и указаний авторской рукописи и без единой опечатки, а не так, как, как были напечатаны стихи — О чем шумят седые кедры —, что, как говорил мне Браун, и прочитать нельзя, и что стало препятствием к их напечатанию и даже вызвало подозрение в их художественности. Всё зависит от рукописи и как ее преподнесешь. Прошу тебя запомнить это и потрудиться для моей новой поэмы, на которую я возлагаю большие надежды. Это самое искреннейшее и высоко зовущее мое произведение. Оно написано не для гонорара и не с ветра, а оправдано и куплено ценой крови и страдания. Но всё, повторяю, зависит от того, как его преподнести чужим, холодным глазам. Если при чтении люди будут спотыкаться на каждом слове и тем самым рвать ритм и образы, то поэма обречена на провал. Это знают все поэты. Перепечатка не за спасибо и не любительская стоит недорого. Текста немного. Лучше всего пишущая машинка, кажется, системы ундервуд. Прежде чем отдавать печатать, нужно спросить и систему машинки, а то есть ужасные, мелкие и мазаные. Отнюдь не красным шрифтом — лучше всего черным. Всё это очень серьезно…

Из письма к А.А. Блоку (октябрь-ноябрь (до 12 ноября) 1907 г. Дер. Желвачёва)

…Простите мне мою дерзость, но мне кажется, что если бы у нашего брата было время для рождения образов, то они не уступали бы Вашим. Так много вмещает грудь строительных начал, так ярко чувствуется великое окрыление!..И хочется встать высоко над Миром, выплакать тяготенье тьмы огненно-звездными слезами и, подъяв кропило очищения, окропить кровавую землю, в славословии и радости дав начало новому дню правды.

Вы — господа чуждаетесь нас, но знайте, что много нас, неутоленных сердцем, и что темны мы только, если на нас смотреть с высоты, когда все, что внизу, кажется однородной массой, но крошка искренности, и из массы выступают ясные очертания сынов человеческих, их души, подобные яспису и сардису, их ребра, готовые для прободения

…Наш брат вовсе не дичится — вас —, а попросту завидует и ненавидит, а если и терпит вблизи себя, то только до тех пор, покуда видит от — вас — какой-либо прибыток. О, как неистово страданье от — вашего — присутствия, какое бесконечно-окаянное горе сознавать, что без — вас — пока не обойдешься! Это-то сознание и есть то — горе-гореваньице — тоска злючая-клевучая, — кручинушка злая беспросветная, про которую писали — Никитин, Суриков, Некрасов, отчасти Пушкин и др. Сознание, что без — вас — пока не обойдешься, — есть единственная причина нашего духовного с — вами — несближения, и — редко, редко встречаются случаи холопской верности нянь и денщиков, уже достаточно развращенных господской передней. Все древние и новые примеры крестьянского бегства в скиты, в леса-пустыни, есть показатель упорного желания отделаться от духовной зависимости, скрыться от дворянского вездесущия. Сознание, что — вы — везде, что — вы — можете —, а мы — должны — вот необоримая стена несближения с нашей стороны. Какие же причины с — вашей —? Кроме глубокого презрения и чисто телесной брезгливости — никаких. У прозревших из вас есть оправдание, что нельзя зараз переделаться, как пишете Вы, и это ложь, особенно в Ваших устах — так мне хочется верить. Я чувствую, что Вы, зная великие примеры мученичества и славы, великие произведения человеческого духа, обманываетесь в себе. Так, как говорите Вы, может говорить только тот, кто не подвел итог своему миросозерцанию. — И из Ваших слов можно заключить, что миллионы лет человеческой борьбы и страданий прошли бесследно для тех, кто — имеет на спине несколько дворянских поколений —..

Беседный наигрыш, стих доброписный

Из отпуска — тайного свитка

Олонецких сказителей-скрытников

По рождению Пречистого Спаса,

В житие премудрыя Планиды,

А в успенье Поддубного старца, —

Не гора до тверди досягнула,

Хлябь здынула каменное плешью

В стороне, где солнышко ночует

На кошме, за пологом кумачным,

И где ночь-горбунья зелье варит,

Чернит косы копотью да сажей,

Под котлом валежины сжигая,

Народилось железное царство

Со Вильгельмищем, царищем поганым. —

У него ли, нечестивца, войска — сила,

Порядового народа — несусветно;

Они веруют Лютеру-богу,

На себя креста не возлагают,

Великого говения не правят,

В Семик-день веника не рядят,

Не парятся в парной паруше,

Нечистого духа не смывают,

Опосля Удилёну не кличут:

Матушка ржаная Удилёна,

Расчеши солому — золот волос,

Сдобри бражкой, патокою колос…

* * *

Не сарыч кричит за буераком,

На свежье детенышей сзывая,

И не рысь прыскучая лесная

В ночь мяучит, теплой кровью стыа

То язык злокозненный глаголет,

Царь железный пыхает речами:

Голова моя — умок лукавый,

Поразмысли ты, пораскумекай,

Мне кого б в железо заковати?

Ожелезил землю я и воды,

Полонил огонь и пар шипучий,

Ветер, свет колодниками сделал,

Ныне ж я, как куропоть в ловушку,

Светел Месяц с Солнышком поймаю:

Будет Месяц как петух на жердке,

На острожном тыне перья чистить,

Брезжить зобом в каменные норы

И блюсти дозоры неусыпно!

Солнцу э я за спесь, за непокорство

С ног разую красные бахилы,

Желтый волос, ус лихой косатый

Остригу на войлок шерстобитам;

С шеи Солнца бобчатую гривну

Кобелю отдам на ожерелок,

Повадю я красного спесивца

На полати с бабой шелудивой —

Ровня ль будет соколу ворона? —

Неедуча солодяга без прихлебки,

Два же дела без третьего негожи,

Третье ж дело — гумённая работа,

Выжать рожь на черниговских пашнях,

Волгу-матку разлить по бутылям,

С питухов барыши загребая,

С уха ж Стенькина славного кургана

Сбить литую куяшную шапку,

А с Москвы, боярыни вальяжной,

Поснимать соболью пятишовку,

Выплесть с кос подбрусник златотканый,

Осыпные перстни с ручек сбросить.

Напоследки ж мощи Маккавея

Истолочь в чугунной полуступе,

Пропустить труху через решета,

И отсевком выбелить печища,

А попов, игуменов московских

Положить под мясо, под трепало —

Лоско ль будет черное мочало?!..

* * *

Не медушник-цветик поит дрёма

Павечерней сыченой росою,

И не крест — кладбищенский насельник,

Словно столпник, в тайну загляделся —

Мать-Планида на Руси крещеной

От страды келейной задремала.

Был ли сон аль малые просонки,

Только въявь Планидушке явились

Петр-апостол с Пятенкою-девой.

И рекли святые: Мать-Планида,

Под скуфьей уснувши стопудовой,

За собой и Русь ты усыпила. —

Ты вставай-ка, мать, на резвы ноги,

Повести-ка Русь о супостате.

Не бури в гонцы гуляку Вихря,

Ни сестриц Сутёмок чернокосых,

Ни Мороза с Зоем перекатным:

Вихрю пляс, просвистка да присядка,

Балалайки дробь всего милее,

Недосуг Сутёмкам, им от Бога

Дан наказ Заре кокошник вышить,

Рыбьи глазки с зеньчугом не спутать,

Корзным стёгом выпестрить очелье.

У Мороза же не гладки лыжи,

Где пройдет, там насты да сумёты,

В теплых пимах, в малице оленьей,

На ходу Морозушко сопреет,

А сопрев, по падям, по низинам

Расплестнется речкой половодной.

Звоноря же Зоя брать негоже, —

Без него трущоба — скит без била,

Зой ку-ку загозье, громон с гремью

Шаргунцами вешает на сучья;

Ввечеру ж монашком сладкогласным

Часослов за елями читает…

Ты прими-ка, матушка Планида,

Во персты отмычки золотые,

Пробудившись, райскими ключами

Отомкни синь-камень насекомый,

Вызволь из каменной неволи

Паскарагу, ангельскую птицу,

Супротив стожарной Паскараги

Бирюча на белом свете нету!.. —

От словес апостольских Планида,

Как косач в мошище, встрепенулась,

Круто буйну голову здынула,

Откатила скуфью за Онего.

Кур-горой скуфья оборотилась,

Опушь стала ельником кромешным,

А завязка речкою Сорогой…

* * *

Ой, люди крещеные,

Толико ученые,

Слухайте-внимайте,

На улицу баб не пускайте,

Ребят на воронец —

Дочуять песни конец,

На лежанку старух,

Чтоб голос не тух!

Господи, благослови,

Царь Давид, помоги,

Иван Богослов,

Дай басеньких слов,

В подъязычный сустав

Красных погрецов-слав,

А с того, кто скуп,

Выпеть денежек рубь!..

* * *

Тысчу лет живет Макоша-Морок,

След крадет, силки за хвоей ставит,

Уловляет души человечьи,

Тысчу лет и Лембэй пущей правит,

Осенщину-дань сбирая с твари:

С зайца — шерсть, буланый пух — с лешуги,

А с осины — пригоршню алтынов,

Но никто за тысчу зим и вёсен

Не внимал напеву Паскараги!

Растворила вещая Планида,

Словно складень, камень насекомый,

И запела ангельская птица

О невзгоде Русь оповещая.

Первый зык дурманней кос девичьих

У ручья знобяник-цвет учуял, —

Он поблек, как щеки ненаглядной

На простинах с воином-зазнобой, —

Вещий знак, что много дроль пригожих

На Руси без милых отдевочат.

Зык другой, как трус снегов поморских,

Как буланый свист несметных сабель,

Когда кровь, как жар в кузнечном горне,

Вспучив скулы, Ярость раздувает,

И с киркою Смерть-кладоискатель

Из сраженных души исторгает.

Третий зык, как звон воды в купели,

Когда Дух на первенца нисходит,

В двадцть лет детину сыном дарит,

Молодцу же горлинку — в семнадцать.

Водный звон учуял старичище

По прозванью Сто Племен в Едином,

Он с полатей зорькою воззрися

И увидел рати супостата.

Прогуторил старый:..Эту погань,

Словно вошь на гаснике, лишь баней,

Лютым паром сжить со света можно…

Черпанул старик воды из Камы,

Черпанул с Онеги ледовитой,

И, дополнив ковш водой из Дона,

Три реки на каменку опружил.

Зашипели Угорские плиты,

Взмыли пар Уральские граниты,

Валуны Валдая, Волжский щебень

Навострили зубья, словно гребень,

И, как ельник, как над морем скалы,

Из-под камней сто племен восстало…

* * *

Сказанец — не бабье мотовило,

Послесловие ж присловьем не станет,

А на спрос: — откуль — да — что впоследки —

Нам програет Кува — красный ворон;

Он гнездищем с Громом поменялся,

Чтоб снести яйцо — мужичью долю.

1915

Спас

I

Вышел лен из мочища

На заезженный ток —

Нет вернее жилища,

Чем косой солнопёк.

Обсушусь и провею,

После в мяло пойду,

На порты Еремею

С миткалем наряду.

Будет малец Ерёма,

Как олень, белоног,

По опушку — истома,

После — сладкий горох.

Волосок подколенный,

Крестцовой, паховой,

До одежды нетленной

Обручатся со мной.

У мужицкого Спаса

Крылья в ярых крестцах,

В пупе перьев запасы,

Чтоб парить в небесах.

Он есть Альфа, Омега,

Шамаим и Серис,

Где с Евфратом Онега

Поцелуйно слились.

В ком Коран и Минея,

Вавилон и Саров

Пляшут пляскою змея

Под цевницу веков.

Плоти громной, Господней,

На порты я взращен,

Чтоб Земля с Преисподней

Убелились, как лен,

Чтоб из Спасова чрева

Воспарил обонпол

Сын праматери Евы —

Шестикрылый Орел.

II

Я родил Эммануила —

Загумённого Христа,

Он стоокий, громокрылый,

Кудри — буря, меч — уста.

Искуплением заклятый

Он мужицкий принял зрак, —

На одежине заплаты,

Речь: авось да кое-как.

Спас за сошенькой-горбушей

Потом праведным потел,

Бабьи, дедовские души

Возносил от бренных тел.

С белопахой коровенкой

Разговор потайный вел,

Что над русскою сторонкой

Судный ставится престол,

Что за мать, пред звездной книгой,

На слезинках творена,

Черносошная коврига

В оправданье подана.

Питер злой, железногрудый

Иисусе посетил,

Песен китежских причуды

Погибающим открыл.

Петропавловских курантов

Слушал сумеречный звон,

И «Привал комедиантов»

За бесплодье проклял Он,

Не нашел светлей, пригоже

Загумённого бытья…

О Мой Сын, — Всепетый Боже,

Что прекрасно без Тебя?

Прокаженны Стих, Газета,

Лики Струн и Кисть с Резцом…

Из Ржаного Назарета

Мы в предвечность перейдем.

И над тятькиной могилой

Ты начертишь: пел и жил.

Кто родил Эммануила,

Тот не умер, но почил.

III

Я родился в вертепе,

В овчем теплом хлеву,

Помню синие степи

И ягнячью молву.

По отцу-древоделу

Я грущу посейчас.

Часто в горенке белой

Посещал кто-то нас, —

Гость крылатый, безвестный,

Непостижный уму, —

«Здравствуй, тятенька крестный», —

Лепетал я ему.

Гасли годы, всё реже

Чаровала волшба,

Под лесной гул и скрежет

Сиротела изба.

Стали цепче тревоги,

Нестерпимее страх,

Дьявол злой тонконогий

Объявился в лесах.

Он списал на холстину

Ель, кремли облаков;

И познал я кончину

Громных отрочьих снов.

Лес, как призрак, заплавал,

Умер агнчий закат,

И увел меня дьявол

В смрадный, каменный ад.

Там газеты-блудницы,

Души книг, души струн…

Где ты, гость светлолицый,

Крестный мой — Гамаюн?

Взвыли грешные тени:

Он бумажный, он наш…

Но прозрел я ступени

В Божий певчий шалаш.

Вновь молюсь я, как ране,

Тишине избяной,

И к шестку и к лохани

Припадаю щекой:

О, простите, примите

В рай запечный меня!

Вяжут алые нити

Зори — дщери огня.

Древодельные стружки

Точат ладанный сок,

И мурлычет в хлевушке

Гамаюнов рожок.

IV

В дни по вознесении Христа

Пусто в горнице, прохладно, звонко,

И как гробная, прощальная иконка,

Так мои зацелованы уста.

По восхищении Христа

Некому смять складок ризы.

За окном, от утренника сизы,

Обнялися два нагих куста.

Виноградный Спас, прости, прости.

Сон веков, как смерть, не выпить горсткой.

Кто косматой пятернею жесткой

Остановит душу на пути?

Мы тебе лишь алчем вознести

Жар очей, сосцов и губ купинных.

В ландышевых горницах пустынных

Хоть кровинку б — цветик обрести.

Обойти все горницы России

С Соловков на дремлющий Памир

И познать, что оспенный трактир

Для Христов усладнее Софии,

Что, как куща, веред-стол уютен,

Гнойный чайник, человечий лай,

И в церквах обугленный Распутин

Продает сусальный, тусклый рай.

V

Неугасимое пламя,

Неусыпающий червь…

В адском, погибельном храме

Вьется из грешников вервь.

В совокупленье геенском

Корчится с отроком бес…

Гласом рыдающе женским

Кличет обугленный лес:

«Милый, приди. О, приди же…»

И, словно пасечный мед,

Пес огнедышащий лижет

Семени жгучий налет.

Страсть многохоботным удом

Множит пылающих чад,

Мужа зовет Изумрудом,

Женщину — Черный Агат.

Сплав Изумруда с Агатом —

Я не в аду, не в раю, —

Жду солнцеликого брата

Вызволить душу мою:

«Милый, явись, я — супруга,

Ты же — сладчайший жених.

С Севера, — с ясного ль Юга

Ждать поцелуев Твоих?

Чрево мне выжгла геенна,

Бесы гнездятся в костях.

Птицей — волной белопенной

Рею я в диких стихах.

Гибнут под бурей крылатой

Ад и страстей корабли…

Выведи, Боже распятый,

Из преисподней земли».

VI

Мои уста — горючая пустыня,

Гортань — русло, где камни и песок,

Сгораю я о златоризном Сыне,

Чьи кудри — Запад, очи же — Восток…

О Сыне Мой, Возлюбленное Чадо,

Не я ль Тебя в вертепе породил?..

Твои стопы пьянее винограда,

Веянье риз свежительней кропил.

Испечены пять хлебов благодатных,

Пять тысяч уст в пылающей алчбе,

Кошница дев и сонм героев ратных

В моих зрачках томятся по Тебе.

Убелены мое жилье и ложе,

Раздроблен агнец, целостно вино,

Не на щеколде дверь… О, стукни, Сыне Божий,

Зиждительным перстом в Разумное окно.

Я солнечно брадат, розовоух и нежен,

Моя ладонь — тимпан, сосцы сладимей сот,

Будь в ласках, как жена, в лобзании безбрежен,

Раздвигни ложесна, войди в меня, как плод.

Я вновь Тебя зачну, и муки роженицы,

Грызь жил, последа жар, стеня, перетерплю…

Как сердцевину червь и как телков веприцы,

Тебя, Мое Дитя, Супруг и Бог — люблю.

VII

Господи, опять звонят,

Вколачивают гвозди голгофские,

И, Тобою попранный, починяют ад

Сытые кутейные московские!

О душа, невидимкой прикинься,

Притаись в ожирелых свечах,

И увидишь, как Распутин на антиминсе

Пляшет в жгучих, похотливых сапогах,

Как в потире купаются бесенята,

Надовратный голубь вороном стал,

Чтобы выклевать у Тебя, Распятый,

Сон ресниц и сердце-опал.

Как же бежать из преисподней,

Где стены из костей и своды из черепов?

Ведь в белых яблонях без попов

Совершается обряд Господний,

Ведь пичужка с глазком васильковым

Выше библий, тиар и порфир…

Ждут пришельца в венце терновом

Ад заводский и гиблый трактир.

Он же, батюшка, в покойчике сосновом,

У горбатой Домны в гостях,

Всю деревню радует словом

О грядущих золотых мирах.

И деревня — Красная Ляга

Захмелела под звон берез…

Знать, и смертная роспита баклага

За Тебя, буревестный Христос.

VIII

Войти в Твои раны — в живую купель,

И там убелиться, как вербный апрель,

В сердечном саду винограда вкусить,

Поющею кровью уста опалить.

Распяться на древе — с Тобою, в Тебе,

И жил тростники уподобить трубе,

Взыграть на суставах: Или-Элои —

И семенем брызнуть в утробу Земли:

Зачни, благодатная, пламенный плод, —

Стокрылое племя, громовый народ,

Сладчайшее Чадо в моря спеленай,

На очапе радуги зыбку качай!

Я в пупе Христовом, в пробитом ребре,

Сгораю о Сыне — крылатом царе,

В пяте Иисусовой ложе стелю,

Гвоздиною кровью Орленка кормлю:

Пожри меня, Чадо, до ада проклюй,

Геенское пламя крылами задуй

И выведи Разум и Деву-Любовь

Из чревных глубин на зеленую новь!

О Сын Мой, краснейшая гроздь и супруг,

Конь — тело мое не ослабит подпруг.

Воссядь на него, натяни удила

И шпорами нудь, как когтями орла,

Об адские камни копыта сломай,

До верного шляха в сияющий рай!

Уплыть в Твои раны, как в омут речной,

Насытиться тайною, глубью живой,

Достать жемчугов, золотого песка,

Стать торжником светлым, чья щедра рука.

Купите, о други, поддонный товар:

Жемчужину-солнце, песчинку-пожар!

Мой стих — зазыватель в Христовы ряды —

Охрип под туманами зла и беды,

Но пуст мой прилавок, лишь Дева-Любовь

Купила повязку — терновую кровь.

Придачей покупке, на вес не дробя,

Улыбчивой госте я отдал себя.

Между 1916 и 1918

Белая Индия

На дне всех миров, океанов и гор

Хоронится сказка — алмазный узор,

Земли талисман, что Всевышний носил

И в Глуби Глубин, наклонясь, обронил.

За ладанкой павий летал Гавриил

И тьмы громокрылых взыскующих сил, —

Обшарили адский кромешный сундук

И в Смерть открывали убийственный люк,

У Времени-скряги искали в часах,

У Месяца в ухе, у Солнца в зубах;

Увы! Схоронился «в нигде» талисман,

Как Господа сердце — немолчный таран!..

Земля — Саваофовых брашен кроха,

Где люди ютятся средь терний и мха,

Нашла потеряшку и в косу вплела,

И стало Безвестное — Жизнью Села.

Земная морщина — пригорков мозоли,

За потною пашней — дубленое поле,

За полем лесок, словно зубья гребней, —

Запуталась тучка меж рябых ветвей,

И небо — Микулов бороздчатый глаз

Смежает ресницы — потемочный сказ;

Реснитчатый пух на деревню ползет —

Загадок и тайн золотой приворот.

Повыйди в потемки из хмарой избы —

И вступишь в поморье Господней губы,

Увидишь Предвечность — коровой она

Уснула в пучине, не ведая дна.

Там ветер молочный поет петухом,

И Жалость мирская маячит конем,

У Жалости в гриве овечий ночлег,

Куриная пристань и отдых телег:

Сократ и Будда, Зороастр и Толстой,

Как жилы, стучатся в тележный покой.

Впусти их раздумьем — и въявь обретешь

Ковригу Вселенной и Месячный Нож —

Нарушай ломтей, и Мирская душа

Из мякиша выйдет, крылами шурша.

Таинственный ужин разделите вы,

Лишь Смерти не кличьте — печальной вдовы…

В потемки деревня — Христова брада,

Я в ней заблудиться готов навсегда,

В живом чернолесье костер разложить

И дикое сердце, как угря, варить,

Плясать на углях и себя по кускам

Зарыть под золою в поминок векам,

Чтоб Ястребу-духу досталась мета —

Как перепел алый, Христовы уста!

В них тридцать три зуба — жемчужных горы,

Язык — вертоград, железа же — юры,

Где слюнные лоси, с крестом меж рогов,

Пасутся по взгорьям иссопных лугов…

Ночная деревня — преддверие Уст…

Горбатый овин и ощеренный куст

Насельников чудных, как струны, полны…

Свершатся ль, Господь, огнепальные сны!

И морем сермяжным, к печным берегам

Грома-корабли приведет ли Адам,

Чтоб лапоть мозольный, чумазый горшок

Востеплили очи — живой огонек,

И бабка Маланья, всем ранам сестра,

Повышла бы в поле ясней серебра

Навстречу Престолам, Началам, Властям,

Взывающим солнцам и трубным мирам!..

О, ладанка божья — вселенский рычаг,

Тебя повернет не железный Варяг,

Не сводня-перо, не сова-звездочет —

Пяту золотую повыглядел кот,

Колдунья-печурка, на матице сук!..

К ушам прикормить бы зиждительный Звук,

Что вяжет, как нитью, слезинку с луной

И скрип колыбели — с пучиной морской,

Возжечь бы ладони — две павьих звезды,

И Звук зачерпнуть, как пригоршню воды,

В трепещущий гром, как в стерляжий садок,

Уста окунуть и причастьем молок

Насытиться всласть, миллионы веков

Губы не срывая от звездных ковшов!..

На дне всех миров, океанов и гор

Цветет, как душа, адамантовый бор, —

Дорога к нему с Соловков на Тибет,

Чрез сердце избы, где кончается свет,

Где бабкина пряжа — пришельцу веха:

Нырни в веретенце, и нитка-леха

Тебя поведет в Золотую Орду,

Где Ангелы варят из радуг еду, —

То вещих раздумий и слов пастухи,

Они за таганом слагают стихи,

И путнику в уши, как в овчий загон,

Сгоняют отары — волхвующий звон.

Но мимо тропа, до кудельной спицы,

Где в край «Невозвратное» скачут гонцы,

Чтоб юность догнать, душегубную бровь…

Нам к бору незримому посох — любовь,

Да смертная свечка, что пахарь в перстах

Держал пред кончиной, — в ней сладостный страх

Низринуться в смоль, адамантовый гул…

Я первенец Киса, свирельный Саул,

Искал пегоухих отцовских ослиц

И царство нашел многоценней златниц:

Оно за печуркой, под рябым горшком,

Столетия мерит хрустальным сверчком.

1916 (?)

Поддонный псалом

Что напишу и что реку, о Господи!

Как лист осиновый все писания,

Все книги и начертания:

Нет слова неприточного,

По звуку неложного, непорочного;

Тяжелы душе писанья видимые,

И железо живет в буквах библий!

О душа моя — чудище поддонное,

Стоглавое, многохвостое, тысячепудовое,

Прозри и виждь: свет брезжит!

Раскрылась лилия, что шире неба,

И колесница Зари Прощения

Гремит по камням небесным!

О ясли рождества моего,

Теплая зыбка младенчества,

Ясная келья отрочества,

Дуб, юность мою осеняющий,

Дом крепкий, пространный и убранный,

Училище красоты простой

И слова воздушного —

Как табун белых коней в тумане.

О родина моя земная, Русь буреприимная!

Ты прими поклон мой вечный, родимая,

Свечу мою, бисер слов любви неподкупной,

Как гора необхватной,

Свежительной и мягкой,

Как хвойные омуты кедрового моря!

Вижу тебя не женой, одетой в солнце,

Не схимницей, возлюбившей гроб и шорохи часов безмолвия,

Но бабой-хозяйкой, домовитой и яснозубой,

С бедрами как суслон овсяный,

С льняным ароматом от одежды…

Тебе только тридцать три года —

Возраст Христов лебединый,

Возраст чайки озерной,

Век березы, полной ярого, сладкого сока!..

Твоя изба рудо-желта,

Крепко срублена, смольностенна,

С духом семги и меда от печи,

С балагуром-котом на лежанке

И с парчовою сказкой за пряжей.

Двор твой светл и скотинушкой тучен,

Как холстами укладка невесты;

У коров сытно-мерная жвачка,

Липки сахарно-белы удои,

Шерсть в черед с роговицей линяет,

А в глазах человеческий разум;

Тишиною вспоенные овцы

Шелковистее ветра лесного;

Сыты кони овсяной молитвой

И подкованы веры железом;

Ель Покоя жилье осеняет,

А в ветвях ее Сирин гнездится:

Учит тайнам глубинным хозяйку,

Как взмесить нежных красок опару,

Дрожжи звуков всевышних не сквасить,

Чтобы выпечь животные хлебы,

Пищу жизни, вселенское брашно…

Побывал я под чудною елью

И отведал животного хлеба,

Видел горницу с полкой божничной,

Где лежат два ключа золотые:

Первый ключ от Могущества Двери,

А другой от Ворот Воскрешенья…

Боже, сколько алчущих скрипа петель,

Взмаха створов дверных и воротных,

Миллионы веков у порога,

Как туманов полки над поморьем,

Как за полночью лед ледовитый!..

Есть моря черноводнее вара,

Липче смол и трескового клея

И недвижней стопы Саваофа:

От земли, словно искра от горна,

Как с болот цвет тресты пуховейной,

Возлетает душевное тело,

Чтоб низринуться в черные воды —

В те моря без теченья и ряби;

Бьется тело воздушное в черни,

Словно в ивовой верше лососка;

По борьбе же и смертном биенье

От души лоскутами спадает.

Дух же — светлую рыбью чешуйку,

Паутинку луча золотого —

Держит вар безмаячного моря:

Под пятой невесомой не гнется

И блуждает он, сушей болея…

Но едва материк долгожданный,

Как слеза за ресницей, забрезжит,

Дух становится сохлым скелетом,

Хрупче мела, трухлявее трута,

С серым коршуном-страхом в глазницах,

Смерть вторую нежданно вкушая.

Боже, сколько умерших миров,

Безымянных вселенских гробов!

Аз Бог Ведаю Глагол Добра —

Пять знаков чище серебра;

За ними вслед: Есть Жизнь Земли —

Три буквы — с златом корабли,

И напоследок знак Фита —

Змея без жала и хвоста…

О, Боже сладостный, ужель я в малый миг

Родимой речи таинство постиг,

Прозрел, что в языке поруганном моем

Живет Синайский глас и вышний трубный гром,

Что песню мужика «Во зеленых лузях»

Создать понудил звук и тайнозренья страх?!

По Морю морей плывут корабли с золотом:

Они причалят к пристани того, кто братом зовет Сущего,

Кто, претерпев телом своим страдание,

Всё телесное спасет от гибели

И явится Спасителем мира.

Приложитесь ко мне, братья,

К язвам рук моих и ног:

Боль духовного зачатья

Рождеством я перемог!

Он родился — цветик алый,

Долгочаемый младень:

Серый камень, сук опалый

Залазурились, как день.

Снова голубь Иорданский

Над землею воспарил:

В зыбке липовой крестьянской

Сын спасенья опочил.

Бельте девушки, холстины,

Печь топите для ковриг:

Легче отблеска лучины

К нам слетит Архистратиг.

Пир мужицкий свят и мирен

В хлебном Спасовом раю,

Запоет на ели Сирин:

Баю-баюшки-баю.

От звезды до малой рыбки

Всё возжаждет ярых крыл,

И на скрип вселенской зыбки

Выйдут деды из могил.

Станет радуга лампадой,

Море — складнем золотым,

Горн потухнувшего ада —

Полем ораным мирским.

По тому ли хлебоборью

Мы, как изморозь весной,

Канем в Спасово поморье

Пестрядинною волной.

1916

Разруха

I

Песня Гамаюна

К нам вести горькие пришли,

Что зыбь Арала в мертвой тине,

Что редки аисты на Украине,

Моздокские не звонки ковыли,

И в светлой Саровской пустыне

Скрипят подземные рули!

К нам тучи вести занесли,

Что Волга синяя мелеет,

И жгут по Керженцу злодеи

Зеленохвойные кремли,

Что нивы суздальские, тлея,

Родят лишайник да комли!

Нас окликают журавли

Прилетной тягою впоследки,

И сгибли зябликов наседки

От колтуна и жадной тли,

Лишь сыроежкам многолетки

Хрипят косматые шмели!

К нам вести черные пришли,

Что больше нет родной земли,

Как нет черемух в октябре,

Когда потемки на дворе

Считают сердце колуном,

Чтобы согреть продрогший дом,

Но не послушны колуну,

Поленья воют на луну.

И больно сердцу замирать,

А в доме друг, седая мать!..

Ах, страшно песню распинать!

Нам вести душу обожгли,

Что больше нет родной земли,

Что зыбь Арала в мертвой тине,

Замолк Грицько на Украине,

И Север — лебедь ледяной —

Истек бездомною волной,

Оповещая корабли,

Что больше нет родной земли!

II

От Лаче-озера до Выга

Бродяжил я тропой опасной,

В прогалах брезжил саван красный,

Кочевья леших и чертей.

И как на пытке от плетей

Стонали сосны: «Горе! Горе!»

Рябины — дочери нагорий

В крови до пояса… Я брел,

Как лось, изранен и комол,

Но смерти показав копыто.

Вот чайками, как плат, расшито

Буланым пухом Заонежье

С горою вещею Медвежьей,

Данилово, где Неофиту

Андрей и Симеон, как сыту,

Сварили на премноги леты

Необоримые «Ответы».

О книга — странничья киса,

Где синодальная лиса

В грызне с бобрихою подонной, —

Тебя прочтут во время оно,

Как братья, Рим с Александрией,

Бомбей и суетный Париж!

Над пригвожденною Россией

Ты сельской ласточкой журчишь,

И, пестун заводи камыш,

Глядишься вглубь — живые очи, —

Они, как матушка, пророчат

Судьбину — не чумной обоз,

А студенец в тени берез

С чудотворящим почерпальцем!..

Но красный саван мажет смальцем

Тропу к истерзанным озерам, —

В их муть и раны с косогора

Забросил я ресниц мережи

И выловил под ветер свежий

Костлявого, как смерть, сига:

От темени до сапога

<Весь изъязвленный> пескарями,

Вскипал он <гноем>, злыми вшами,

Но губы теплили молитву…

Как плахой, поражен ловитвой,

Я пролил вопли к жертве ада:

«Отколь, родной? Водицы надо ль?»

И дрогнули прорехи глаз:

«Я ж украинец Опанас…

Добей зозулю, чоловиче!..»

И видел я: затеплил свечи

Плакучий вереск по сугорам,

И ангелы, златя убором

Лохмотья елей, ржавь коряжин,

В кошницу из лазурной пряжи

Слагали, как фиалки, души.

Их было тысяча на суше

И гатями в болотной води!..

О Господи, кому угоден

Моих ресниц улов зловещий?

А Выго сукровицей плещет

О пленный берег, где медведь

В недавнем милом ладил сеть,

Чтобы словить луну на ужин!

Данилово — котел жемчужин,

Дамасских перлов, слезных смазней,

От поругания и казни

Укрылося под зыбкой схимой, —

То Китеж новый и незримый,

То беломорский смерть-канал,

Его Акимушка копал,

С Ветлуги Пров да тетка Фёкла.

Великороссия промокла

Под красным ливнем до костей

И слезы скрыла от людей,

От глаз чужих в глухие топи.

В немереном горючем скопе

От тачки, заступа и горстки

Они расплавом беломорским

В шлюзах и дамбах высят воды.

Их рассекают пароходы

От Повенца до Рыбьей Соли, —

То памятник великой боли,

Метла небесная за грех

Тому, кто выпив сладкий мех

С напитком дедовским стоялым,

Не восхотел в бору опалом,

В напетой, кондовой избе

Баюкать солнце по судьбе,

По доле и по крестной страже…

Россия! Лучше б в курной саже,

С тресковым пузырем в прорубе,

Но в хвойной непроглядной шубе,

Бортняжный мед в кудесной речи

И блинный хоровод у печи,

По Азии же блин — чурек,

Чтоб насыщался человек

Свирелью, родиной, овином

И звездным выгоном лосиным, —

У звезд рога в тяжелом злате, —

Чем крови шлюз и вошьи гати

От Арарата до Поморья.

Но лен цветет, и конь Егорья

Меж туч сквозит голубизной

И веще ржет… Чу! Волчий вой!

Я брел проклятою тропой

От Дона мертвого до Лаче.

III

Есть Демоны чумы, проказы и холеры,

Они одеты в смрад и в саваны из серы.

Чума с кошницей крыс, проказа со скребницей,

Чтоб утолить колтун палящей огневицей,

Холера же с зурной, где судороги жил,

Чтоб трупы каркали и выли из могил.

Гангрена, вереда и повар-золотуха,

Чей страшен едкий суп и терпка варенуха

С отрыжкой камфары, гвоздичным ароматом

Для гостя-волдыря с ползучей цепкой ватой.

Есть сифилис — ветла с разинутым дуплом

Над жёлчи омутом, где плещет осетром

Безносый водяник, утопленников пестун.

Год восемнадцатый на родину-невесту,

На брачный горностай, сидонские опалы

Низринул ливень язв и сукровиц обвалы,

Чтоб дьявол-лесоруб повыщербил топор

О дебри из костей и о могильный бор,

Не считанный никем, непроходимый. —

Рыдает Новгород, где тучкою златимой

Грек Феофан свивает пасмы фресок

С церковных крыл — поэту мерзок

Суд палача и черни многоротой.

Владимира червонные ворота

Замкнул навеки каменный архангел,

Чтоб стадо гор блюсти и водопой на Ганге,

Ах, для славянского ль шелома и коня?!

Коломна светлая, сестру Рязань обняв,

В заплаканной Оке босые ноги мочит,

Закат волос в крови и выколоты очи,

Им нет поводыря, родного крова нет!

Касимов с Муромом, где гордый минарет

Затмил сияньем крест, вопят в падучей муке

И к Волге-матери протягивают руки.

Но косы разметав и груди-Жигули,

Под саваном песков, что бесы намели,

Уснула русских рек колдующая пряха; —

Ей вести черные, скакун из Карабаха,

Ржет ветер, что Иртыш, великий Енисей

Стучатся в океан, как нищий у дверей:

«Впусти нас, дедушка, напой и накорми,

Мы пасмурны от бед, изранены плетьми

И с плеч береговых посняты соболя!»

Как в стужу водопад, плачь, русская земля,

С горючим льдом в пустых глазницах,

Где утро — сизая орлица —

Яйцо сносило — солнце жизни,

Чтоб ландыши цвели в отчизне,

И лебедь приплывал к ступеням.

Кошница яблок и сирени,

Где встарь по соловьям гадали, —

Чернигов с Курском! — Бык из стали

Вас забодал в чуму и в оспу,

И не сиренью — кисти в роспуск,

А лунным черепом в окно

Глядится ночь давным-давно.

Плачь, русская земля, потопом —

Вот Киев, по усладным тропам

К нему не тянут богомольцы,

Чтобы в печерские оконца

Взглянуть на песноцветный рай.

Увы, жемчужный каравай

Похитил бес с хвостом коровьим,

Чтобы похлебкою из крови

Царьградские удобрить зерна!

Се Ярославль — петух узорный,

Чей жар-атлас, кумач-перо

Не сложит в короб на добро

Кудрявый офень… Сгибнул кочет,

Хрустальный рог не трубит к ночи,

Зарю Христа пожрал бетон,

Умолк сорокоустный звон,

Он, стерлядь, в волжские пески

Запрятался по плавники!

Вы умерли, святые грады,

Без фимиама и лампады

До нестареющих пролетий.

Плачь, русская земля, на свете

Злосчастней нет твоих сынов,

И адамантовый засов

У врат лечебницы небесной

Для них задвинут в срок безвестный.

Вот город славы и судьбы,

Где вечный праздник бороньбы

Крестами пашен бирюзовых,

Небесных нив и трав шелковых,

Где князя Даниила дуб

Орлу двуобразному люб. —

Ему от Золотого Рога

В Москву указана дорога,

Чтобы на дебренской земле,

Когда подснежники пчеле

Готовят чаши благовоний,

Заржали бронзовые кони

Веспасиана, Константина…

IV

Скрипит иудина осина

И плещет вороном зобатым,

Доволен лакомством богатым,

О ржавый череп чистя нос,

Он трубит в темь: колхоз, колхоз!

И, подвязав воловий хвост,

На верезг мерзостный свирели

Повылез черт из адской щели. —

Он весь мозоль, парха и гной,

В багровом саване, змеей

По смрадным бедрам опоясан…

Не для некрасовского Власа

Роятся в притче эфиопы; —

Под черной зарослью есть тропы,

Бетонным связаны узлом —

Там сатаны заезжий дом.

Когда в кибитке ураганной

Несется он, от крови пьяный,

По первопутку бед, сарыней,

И над кремлевскою святыней,

Дрожа успенского креста,

К жилью зловещего кота

Клубит метельную кибитку, —

Но в боль берестяному свитку

Перо, омокнутое в лаву,

Я погружу его в дубраву,

Чтоб листопадом в лог кукуший

Стучались в стих убитых души…

Заезжий двор — бетонный череп,

Там бродит ужас, как в пещере,

Где ягуар прядет зрачками

И, как плоты по хмурой Каме,

Храпя, самоубийц тела,

Плывут до адского жерла

Рекой воздушною… И ты

Закован в мертвые плоты,

Злодей, чья флейта — позвоночник,

Булыжник уличный — построчник

Стихи мостить «в мотюх и в доску»,

Чтобы купальскую березку

Не кликал Ладо в хоровод,

И песню позабыл народ,

Как молодость, как цвет калины…

Под скрип иудиной осины

Сидит на гноище Москва,

Неутешимая вдова,

Скобля осколом по коростам,

И многопестрым Алконостом

Иван Великий смотрит в были,

Сверкая златною слезой.

Но кто целящей головней

Спалит бетонные отеки:

Порфирный Брама на востоке

И Рим, чей строг железный крест?

Нет русских городов-невест

В запястьях и рублях мидийских…

<1934>

Автобиографические заметки

Душевное слово, как иконную графью, надо в строгости соблюдать, чтобы греха не вышло. Потому пиши, братец, что сказывать буду, без шатания, по-хорошему, на память великомученицы Параскевы, нарицаемой Пятницей, как и мать мою именовали

Из письма к А. Блоку (сентябрь 1908)

Я чувствую себя лживым, порочным — не могущим и не достойным говорить от народа. Однако только и утешает меня, что черпаю я все из души моей — все, о чем плачу и воздыхаю, и всегда стараюсь руководиться только сердцем, не надеясь на убогий свой разум-обольститель, всегда стою на часах души моей, и если что и лгу, то лгу бессознательно — по несовершенству и греховности своим. О простите меня, все дорогие мои!

Из бесед

Я — не сектант ни в жизни, ни в литературе, которую я очень мало знаю. Я принимаю всё, лишь бы только оно было красиво.

У меня никогда не бывало мысли определить свое отношение к жизни, и я, вероятно, не сумею этого сделать. Пусть это делают другие. Мне кажется, что для тех немногих, которые уделили мне свое внимание, это составляет источник их творческой радости. Стихом я говорю лишь о том, что открывается мне, как тайна, в радостном чувстве любви к природе и людям.

Я никогда не стараюсь слагать стихи намеренно: я жду момента, когда они сами ко мне придут в душу и дадут знать о себе. Свои песни я слагаю кусочками, часто незаметно для себя, среди полевой работы и на молитве, во время отдыха и вообще тогда, когда на душе есть праздник, а в сердце благостное чувство.

Из — Алое зеркальце

Я, грешный человек, так же не без зеркала; только оно у меня особенное: когда смотришься в него, то носа не видно, а лишь одни глаза, а в глазах даль сизая, русская. — За далью куриться огонечек малёшенек, — там разостлан шелков ковер, на ковре же витязь кровь свою битвенную точит, перевязывает свои горючие раны.

Уж, как девять ран унималися,

А десятая словно вар, кипит.

С белым светом витязь стал прощатися,

Горючьими слезьми уливатися:

Ты прости-ка, родимая сторонушка,

Что ль бажоная (желанная, милая, любимая), теплая семеюшка!

Уж вы ангелы поднебесные,

Зажигайте-ка свечи местные,

Ставьте свеченьку в ноги резвые,

А другую мне в изголовьицу!..

Ты, смеретушка — стара тетушка,

Тише бела льна выпрядь душеньку! —

Откуль-неоткуль добрый конь бежит.

На коне-седле удалец, —

На нем жар-булат, шапка-золото,

С уст текут меды-речи братские:

Ты узнай меня, земнородный брат,

Я дозор несу у небесных врат.

Меня ангелы славят Митрией,

Преподобный лик — свет-Солунскиим!

Обьезжаю я Матерь-Руссию,

Как цветы вяжу души воинов!

Уж ты стань, собрат, быстрой векшею (белкою),

Лазь на тучу-ель к солнцу красному,

А оттуль тебе мостовичина

Ко Маврийскому дубу-дереву.

Там столы стоят неуедные,

Толокно в меду, блинник масленый,

Стежки торные поразметаны,

Сукна красные поразостланы!

Бабка Фекла, нянюшка моя, пестунья и богомолица неусыпная, что до шести годов меня на руках носила, под зыбкой моей этой стих певала

Гагарья судьбина

Я родился, — то шибко кричал, а чтоб до попа не помер, так бабушка Соломонида окрестила меня в хлебной квашонке.

А маменька-родитель родила меня, сама не помнила когда. Говорил, что — рожая тебя такой холод забрал, как о Крещении на проруби; не помню, как тебя родила. -

А пестовала меня бабка Фекла — божья угодница — как ее звали. Я без мала с двух годов помню себя.

Грамоте меня выучила по Часовнику мамушка. Посадила меня на лежанку и дала в руку творожный колоб, и говорит: Читай, дидятко, Часовник и ешь колоб и, покуль колоба не съешь, с лежанки не выходи. — Я еще букв не знал, читать не умел, а так смотрю в Часовник и пою молитвы, которые знал по памяти, и перелистываю Часовник, как будто бы и читаю. А мамушка-покойница придет и ну-ка меня хвалить: Вот, говорит, у меня хороший ребенок-то растет, будет как Иоанн Златоуст. -

На тринадцатом году, как хорошо помню, было мне видение. Когда уже рожь была в колосу и васильки в цвету, сидел я над оврагом, на сугоре, такой крутой сугор; позади меня сосна, а впереди верст на пять видать наполисто…

На небе не было ни одной тучки — все ровно-синее небо…И вдруг вдали, немного повыше той черты, где небо с землей сходится, появилось блестящее, величиной с куриное яйцо, пятно. Пятно двигалось к зениту и так поднялось сажен на 5 напрямки и потом со страшной быстротой понеслось прямо на меня, все увеличиваясь и увеличиваясь…И уже, когда совсем было близко, на расстоянии версты от меня, я стал различать все возрастающий звук, как бы гул. Я сидел под сосною, вскочил на ноги, но не мог ни бежать, ни кричать…И это блиставшее ослепительным светом пятно как бы проглотило меня, и я стоял в этом ослепительном блеске, не чувствуя, где я стою, потому что вокруг меня как бы ничего не было и не было самого себя.

Сколько времени это продолжалось — я не могу рассказать, как стало все по-старому — я тоже не могу рассказать.

А когда мне было лет 18, я черпал на озере воду из проруби, стоя на коленях…Когда начерпал ушат, поднял голову по направлению к пригорку, на который я должен был подняться с салазками и ушатом воды, я ясно увидел на пригорке среди нежно-синего сияния снега существо, как бы следящее за мною невыразимо прекрасными очами. Существо было в три или четыре раза выше человеческого роста, одетое как бы в кристалловидные лепестки огромного цветка, с окруженной кристаллическим дымом головой.

А так у меня были дивные сны. Когда умерла мамушка, то в день ее похорон я приехал с погоста, изнемогший от слез. Меня раздели и повалили на пол, близ печки, на соломенную постель. И я спал два дня, а на третий день проснулся, часов около 2 дня, с таким криком, как будто вновь родился. В снах мне явилась мамушка и показала весь путь, какой человек проходит с минуты смерти в вечный мир. Но рассказать про виденное не могу, не сумею, только ношу в своем сердце. Что-то слабо похожее на пережитое в этих снах брезжит в моем Поддонном псаломе, в его некоторых строчках.

* * *

А в Соловках я жил по два раза. В самой обители жил больше года без паспорта, только по имени — это в первый раз; а во второй раз жил на Секирной горе. Гора без мала 80 саженей над морем. На горном же темени церковка каменная и кельи. Строителем был при мне отец Феодор, я же был за старцем Зосимой.

Долго жил в избушке у озера питался чем Бог послал: черникой, рыжиками; в мердушку плотицы попадут — уху сварю, похлебаю; лебеди дикие под самое оконце подплывали, из рук хлебные корочки брали; лисица повадилась под оконце бегать, кажнюю зарю разбудит, не надо и колокола ждать.

Вериги я на себе тогда носил, девятифунтовые, по числу 9 небес, не тех, что видел апостол Павел, а других. Без 400 земных поклонов дня не кончал. Икона Спасова в углу келейном от свечи да от молитвы словно бархатом перекрылась, казалась мягкой, живой. А солнышко плясало на озере, мешало золотой мутовкой озерную сметану, и явно виделось, как преподобный Герман кадит кацеей по березовым перелескам.

Люди приходили ко мне, пахло от них миром мирским, нудой житейской… Кланялись мне в ноги, руки целовали, а я плакал, глядя на них, на их плен черный, и каждому давал по сосновой шишке на память о лебединой Соловецкой земле.

Раз под листопад пришел ко мне старец с Афона в сединах и ризах преподобнических, стал укором укорять меня, что не на правом я пути, что мне нужно во Христа облечься, Христовым хлебом стать и самому Христом быть.

Поведал мне про дальние персидские земли, где серафимы с человеками брашно делят и — многие другие тайны бабидов и христов персидских, духовидцев, пророков и братьев Розы и Креста на Руси.

Старец снял с меня вериги и бросил в озерный омут, а вместо креста нательного надел на меня образок из черного агата; по камню был вырезан треугольник и надпись, насколько я помню, Шамаим — и еще что-то другое, чего я разобрать и понять в то время не мог.

Старец снял с себя рубашку, вынул из котомки портки и кафтанец легонький, и белую скуфейку, обрядил меня и тем же вечером привел на пароход как приезжего богомольца-обетника.

В городе Онеге, куда я со старцем приехал, в хорошем крашеном доме, где старец пристал, нас встретили два молодых мужика, годов по 35. Им старец сдал меня с наказом ублажать меня и грубым словом не находить.

Братья-голуби разными дорогами до Волги, а потом трешкотами и пароходами привезли меня, почитай, в конец России, в Самарскую губернию.

Там жил я, почитай, два года царем Давидом большого Золотого Корабля белых голубей-христов. Я был тогда молоденький, тонкоплечий, ликом бел, голос имел заливчатый, усладный.

Великий Голубь, он же пророк Золотого Корабля, Духом Божиим движимый и Иоанном в духовном Иордане крещеный, принес мне великую царскую печать. Три дня и три ночи братья не выходили из Корабля, молясь обо мне с великими слезами, любовью и лаской ко мне. А на четвертый день опустили меня в купель.

Купель — это деревянный узкий сруб внутри дома; вход с вышки по отметной лесенке, которую убрали вверх. Тюфяк и подушка для уготованных к крещению набиты сухим хмелем и маковыми головками. Пол купели покрыт толстым слоем хмеля, отчего пьянит и мерещится, слух же и голос притупляются. Жег я восковые свечи от темени, их было числом сорок; свечки же хватало, почитай, на целый день, они были отлиты из самого ярого белого воска, толщиной в серебряный рубль. Кормили же меня кутьей с изюмом, скаными пирогами белыми, пить же давали чистый кагор с молоком.

В такой купели нужно пробыть шесть недель, чтобы сподобиться великой печати. Что подразумевалось под печатью, я тогда не знал, и только случай открыл мне глаза на эту тайну. Паренек из Корабля, брат Мотя, вероятно, тайно от старцев пробрался ко мне, приоткрыл люк вверху и в разговоре со мной проговорился, что у меня отрежут все, и если я умру, то меня похоронят на выгоне и что уже там на случай вырыта могила, земля рассыпана по окрайку, вдалеке, чтобы незаметно было; а самая яма прикрыта толстыми плахами и дерном, чтобы не было заметно.

Я расплакался, но Мотя, тоже заливаясь слезами, сказал, что выпустить он меня не может, но что внизу срубца, почти в земле, прошлый год переменяли сгнившее бревно на новое и что это бревно можно расшатать и выпихать в придворок, так как стена срубца туда выходит.

Весь день и всю ночь расшатывал я бревно, пока оно не подалось. И я, наперво пропихав свою одежу в отверстие, сам уже нагишом вылез из срубца в придворок, а оттуда уже свободно вышел в коноплянники и побежал куда глаза глядят. И только когда погасли звезды, я передохнул где-то в степи, откуда доносился далекий свисток паровоза.

* * *

А после того побывал я на Кавказе; по рассказам старцев, виделся с разными тайными людьми; одни из них живут в горах, по году и больше не бывают в миру, питаются от трудов своих. Ясны они и мало говорливы, больше кланяются, а весь разговор — Помолчим, брат! — И молчать так сладко с ними, как будто ты век жил и жить будешь вечно.

Видел на Кавказе я одного раввина, который Христу молится и меня называл Христом; змей он берет в руки, по семи дней ничего не ест и лечит молитвой.

Помню, на одной дороге в горах попал я на ватагу смуглых, оборванных мальцев, и они обступили меня, стали трепать по плечам, ласкать меня, угощать яблоками и рассыпчатыми белыми конфектами. Кажется, что это были турки. Я не понимал по-ихнему ни одного слова, но догадался, что они зовут меня с собой. Я был голоден и без денег, а идти мне было все равно куда.

В сакле, у горного ключа, куда меня привели мальцы, мне показалось очень приветно. Наварили лапши, принесли вина и сладких ягод, пили, ели… Их было всего человек восемь; самый красивый из них с маковыми губами и как бы точеной шеей, необыкновенно легкий в пляске и движениях, стал оспаривать перед другими свое право на меня. Завязалась драка, и только кинжал красавца спас меня от ярости влюбленной ватаги.

Дня четыре эти люди брали мою любовь, каждый раз оспаривая меня друг у друга. На прощанье они дали мне около 100 руб. денег, кашемировую рубаху с серебряным кованым поясом, сапоги и наложили в котомку разной сладкой снеди.

Скала, скрывающая жгучий ключ, была пробита. Передо мною раскрылся целый мир доселе смутных чувств и отныне осознанных прекрасных путей. В тюрьме, в ночлежке, в монастыре или в изысканном литературном салоне я утешаюсь образом Али, похожего на молодой душистый кипарис. Позже я узнал, что он искал меня по всему Кавказу и южной России и застрелился от тоски.

От норвежских берегов до Усть-Цыльмы, от Соловков до персидских оазисов знакомы мне журавиные пути. Плавни Ледовитого океана, соловецкие дебри и леса Беломорья открыли мне нетленные клады народного духа: слова, песни и молитвы. Познал я, что невидимый народный Иерусалим — не сказка, а близкая и самая родимая подлинность, познал я, что кроме видимого устройства жизни русского народа как государства или вообще человеческого общества существует тайная, скрытая от гордых взоров иерархия, церковь невидимая — Святая Русь, что везде, в поморской ли избе, в олонецкой ли поземке или в закаспийском кишлаке есть души, связанные между собой клятвой спасения мира, клятвой участия в плане Бога. И план этот — усовершенствование, раскрытие красоты лика Божия.

Теплый животный Господь взял меня на ладонь свою, напоил слюной своей, облизал меня добрым родимым языком, как корова облизывает новорожденного теленка.

* * *

Жизнь на русских проселках, под теленканье малиновок, под комариный звон звезд все упорней и зловещее пугали каменные щупальца. И неизбежное свершилось. Моздокские просторы, хвойные губы Поморья выплюнули меня в Москву. С гривенником в кармане, с краюшкой хлеба за пазухой мерил я лапотным шагом улицы этого, доселе еще прекрасного города.

Не помню, как я очутился в маленькой бедной комнатке у чернокудрого, с пчелиными глазами человека. Иона Брихничев — пламенный священник, народный проповедник, редактор издававшегося в Царицыне на Волге журнала — Слушай, земля! — , принял меня как брата, записал мои песни. Так явилась первая моя книга Сосен перезвон. Брихничев же издал и Братские песни.

Появились статьи в газетах и журналах, на все лады расхваливавшие мои стихи. Литературные собрания, вечера, художественные пирушки, палаты московской знати две зимы подряд мололи меня пестрыми жерновами моды, любопытства и сытой скуки. Брюсов, Бунин, Вересаев, Телешов, Дрожжин, марксисты и христиане, — Золотое руно — и Суриковский кружок — мои знакомцы того нехорошего, бестолкового времени.

Писатели мне казались суетными маленькими людьми, облепленными, как старая лодка, моллюсками тщеславия, нетерпимости и порока. Артисты казались обжорами, пустыми щеголями с хорошо подвешенным языком и с воловьим несуразным лбом. Но больше всего я ужасался женщин; они мне всегда напоминали кондоров на пустынной падали, с тошным запахом духов, с голыми шеями и руками, с бездушным, лживым голосом. Они пугали меня, как бесы солончаковских аральских балок.

Театры, музыка, картинные выставки и музеи не дали мне ничего, окромя полынной тоски и душевного холода. Это было в 1911-12 г. Грузинская Божия Матерь спасла меня от растления. Ее миндальные очи поют и доселе в моем сердце. Пречудная икона! Глядя на нее, мне стало стыдно и смертельно обидно за себя, за Россию, за песню — панельный товар.

Мое бегство из Москвы через Питер было озарено знакомством с Нечаянной Радостью — покойным Александром Блоком. Простотой и глубокой грустью повеяло на меня от этого человека с теплой редкословесной речью о народе, о его святынях и священных потерях. До гроба не забыть его прощального поцелуя, его маслянистой маленькой слезинки, когда он провожал меня в путь-дорогу, назад в деревню, к сосцам избы и ковриги-матери.

* * *

Жизнь на родимых гнездах, под олонецкими берестяными звездами дала мне песни, строила сны святые, неколебимые, как сама земля.

Старела мамушка, почернел от свечных восковых капелей памятный Часовник. Мамушка пела уже не песни мира, а строгие стихиры о реке огненной, о грозных трубных архангелах, о воскресении телес оправданных. За пять недель до своей смерти мамушка ходила на погост отметать поклоны Пятнице Параскеве, насладиться светом тихим, киноварным Исусом, попирающим врата адовы, апосля того показать старосте церковному, где похоронить ее надо, чтобы звон порхался в могильном песочке, чтобы место без лужи было. И тысячецветник белый, непорочный из сердца ея и из песенных губ вырос.

Мне же она день и час сказала, когда за ее душой ангелы с серебряным блюдом придут. Ноябрь щипал небесного лебедя, осыпал избу сивым неслышным пухом. А как душе мамушкиной выдти, сходился вихрь на деревне: две тесины с нашей крыши вырвало и, как две ржаных соломины, унесло далеко на задворки; как бы гром прошел по избе…

Мамушка лежала помолодевшая, с неприкосновенным светом на лице. Так умирают святые, лебеди на озерах, богородицына трава в оленьем родном бору…Мои — Избяные песни — отражают мое великое сиротство и святыню-мать. Избяной рай остался без привратника; в него поселились пестрые сирины моих новых дум и черная сова моей неизглаголанной печали. Годы не осушили моих глаз, не размыкали моего безмерного сиротства. Я — сирота до гроба и живу в звонком напряжении: вот, вот заржет золотой конь у моего крыльца — гостинец Оттуда — мамушкин вестник.

Все, что я писал и напишу, я считаю только лишь мысленным сором и ни во что почитаю мои писательские заслуги. И удивляюсь, и недоумеваю, почему по виду умные люди находят в моих стихах какое-то значение и ценность. Тысячи стихов, моих ли или тех поэтов, которых я знаю в России, не стоят одного распевца моей светлой матери.

* * *

За свою песенную жизнь я много видел знаменитых и прославленных людей. Помню себя недоростком в Ясной Поляне у Толстого. Пришли мы туда с рязанских стран: я — для духа непорочного, двое мужиков под малой печатью и два старика с пророческим даром.

Толстой сидел на скамеечке, под веревкой, на которой были развешаны поразившие меня своей огромностью синие штаны.

Кое-как разговорились. Пророки напирали на «блаженни оскопившие себя», Толстой торопился и досадливо повторял: Нет, нет.. — Помню его слова: Вот у вас мальчик, неужели и его по вашему испортить? — Я подвинулся поближе и по обычаю радений, когда досада нападает на людей, стал нараспев читать стих: На горе, горе Сионской… — , один из моих самых ранних Давидовых псалмов. Толстой внимательно слушал, глаза его стали ласковы, а когда заговорил, то голос его стал повеселевшим: Вот это настоящее…Неужели сам сочиняет?..-

Больше мы ничего не добились от Толстого. Он пошел куда-то вдоль дома…На дворе ругалась какая-то толстая баба с полным подойником молока, откуда-то тянуло вкусным предобеденным духом, за окнами стучали тарелками…И огромным синим парусом сердито надувались растянутые на веревке штаны.

Старые корабельщики со слезами на глазах, без шапок шли через сад, направляясь к проселочной дороге, а я жамкал зубами подобранное под окном яснополянского дома большое с черным бочком яблоко.

Мир Толстому! Наши корабли плывут и без него.

* * *

Как русские дороги-тракты, как многопарусная белянная Волга, как бездомные тучи в бесследном осеннем небе — так знакомы мне тюрьма и сума, решетка в кирпичной стене, железные зубы, этапная матюжная гонка. Мною оплакана не одна черная копейка, не один калач за упокой, за спасение — несчастненькому, молоденькому —.

Помню офицерский дикий суд над собой за отказ от военной службы…Четыре с половиной года каторжных работ…Каменный сундук, куда меня заперли, заковав в кандалы, не заглушил во мне словесных хрустальных колокольчиков, далеких тяжковеющих труб. Шесть месяцев вздыхали небесные трубы, и стены тюрьмы наконец рухнули. Людями в белых халатах, с золотыми очками на глазах, с запахом смертной белены и иода (эти дурманы знакомы мне по сибирским степям) я был признан малоумным и отправлен этапом за отцовской порукой в домашнее загуберье.

Три раза я сидел в тюрьме. Не жалко острожных лет: пострадать человеку всегда хорошо…Только любить некого в кирпичном кошеле. Убийца и долголетний каторжник Дубов сверкал на меня ореховыми глазами на получасных прогулках по казенному булыжному двору, присылал мне в камеру гостинцы: ситный с поджаристой постной корочкой и чаю в бумажке… Упокой его, Господи, в любви своей! А в поминанье у меня с красной буквы записано: убиенный раб Божий Арсений.

Били меня в тюрьме люто: за смирение, за молчание мое. У старшего надзирателя повадка была: соль в кармане носить. Схватит тебя за шиворот да и ну солью голову намыливать; потом сиди и чисти всю ночь по солинке на ноготь…Оттого и плешивый я и на лбу болезные трещины; а допреж того волос у меня был маслянистый, плечи без сутулья и лицом я был ясен…

* * *

Сивая гагара — водяных птиц царица. Перо у сивой гагары заклятое: зубчик в зубчик, а в самом черенке-коленце бывает и пищик…Живой гагара не дастся, только знающий, как воды в земляной квашне бродят и что за дрожжи в эту квашню положены, находит гагару под омежным корнем, где она смерть свою встречает. В час смертный отдает водяница таланному человеку заклятый пищик — певучее сивое перо.

Великое Онего — чаша гагарья, ее удолье и заплыв смертный.

От деревни Титовой волок сорокаверстный (сорок — счет не простой) намойной белой лудой убегает до Муч-острова. На острове, в малой церковке царьградские вельможи живут: Лазарь и Афанасий Муромские. Теплится их мусикия — учеба Сократова — в булыжном жернове, в самодельных горшечках из глины, в толстоцепных веригах, что до наших дней онежские мужики раченьем церковным и поклонением оберегают.

От Муромского через Бесов Нос дорога Онегом в Пудожские земли, где по падям береговым бабы дресву золотую копают и той дресвой полы в избах да ласки шоркают. Никто не знает, отчего у пудожских баб избы на Купальский день кипенем светятся…то червонное золото светозарит. Сказывают, близ Вороньего бора, в той же Пудожской земле, ручей есть: берега, в розмах до 20 саженей, все по земляным слоям жемчужной раковиной выложены. Оттого на вороньегорских девках подзоры и поднизи жемчугом ломятся.

Бабки еще помнят, как в тамошние края приезжали черные купцы жемчуг добывать. На людях накрашены купцы по лицу краской, оттого белыми днем выглядят; в ночную же пору высмотрели старухи, что обличьем купцы как арапы, волосом курчавы и Богу не по-нашему молятся.

От Вороньего Бора дорога лесами бежит. Крест я в тех лесах видел, в диком нелюдимом месте, а на кресте надпись резная про государева дарева повествует. Старики еще помнят, как ходили в Низовые края, в Новгород и в Москву сказители и баяны дарева промышлять. Они-то на месте, где по домам расходиться, крест с привозного мореного дуба поставили…

Апосля крестовой росстани пойдут Повенецкие страны. Тут и великое Онего суклином сходится. Кому надо на красный Палеостров к преподобному Корнилию в гости, заворачивай мысами, посолонь. Палеостров — кость мужицкая: 10000 заонежских мужиков за истинный крест да красоту молебную сами себя посреди Палеострова спалили. И доселе на их костях звон цветет, шумит Неопалимое Древо…Видал я, грешный, пречудное древо и звон огненный слышал…

На ладьях или на соймах ловецких с Палеострова в Клименицы богомолье держат. Помню, до 30 человек в нашей ладье было — всё люди за сивой гагарой погонщики. Ветер — шелоник ледовитый о ту пору сходился. Подпарусник волны сорвали…Плакали мы, что смерть пришла…Уже Клименицы в глазах синели, плескали сиговьей ухой и устойным квасом по ветру, но наша ладья захлебывалась продольной волной…

— Поставь парус ребром! Пустите меня к рулю! — за велегласной исповедью друг другу во грехах памятен голос…Ладья круто повернула поперек волны, и не прошло с час, как с Клименецкого затона вскричала нам встречу сивая водяница-гагара…

Голосник был — захваленный ныне гагарий погонщик — Григорий Ефимович Распутин.

* * *

В Питере, на Гороховой, бес мне помехой на дороге стал. Оболочен был нечистый в пальто с воротником барашковым, копыта в калоши с опушкой упрятаны, а рога шапкой «малоросс» накрыты. По собачьим глазам узнал я его.

— Ты, — говорит, — куда прешь? Кто такой и откуда? -

— С Царского Села, — говорю, — от полковника Ломана…Григория Ефимовича Новых видеть желаю…Земляк он мой и сомолитвенник..-

В горнице с зеркалом, с образом гостинодворской работы в углу, ждал я недолго. По походке, когда человек ступает на передки ног, чтобы легкость походке придать, учуял я, что это «он». Семнадцать лет не видались, и вот Бог привел уста к устам приложить. Поцеловались попросту, как будто вчера расстались.

— Ты, — говорит, — хороший, в чистоте себя соблюдаешь…Любо мне смирение твое: другой бы на твоем месте в митрополиты метил…Ну да не властью жив человек, а нищетой богатной! -

Смотрел я на него сбоку: бурые жилки под кожей, трещинка поперек нижней губы и зрачки в масло окунуты. Под рубахой из крученой китайской фанзы — белая тонкая одета и запястки перчаточными пуговками застегнуты; штаны не просижены. И дух от него кумачный…

Прошли на другую половину. Столик небольшой у окошка, бумажной салфеткой с кисточками накрыт — полтора целковых вся салфеткина цена. В углу иконы не истинные, лавочной выработки, только лампадка серебряная — подвески с чернью и рясном, как у корсунских образов.

Перед пирогом с красной рыбой перекрестились на образа, а как «аминь» сказать, внизу или вверху — то невдогад — явственно стон учуялся.

— Что это, — говорю, — Григорий Ефимович? Кто это у тебя вздохнул так жалобно? -

Легкое удивление и как бы некоторая муть зарябили лицо Распутина.

— Это, — говорит, — братишко у меня тебе жалуется, а ты про это никому не пикни, ежели Бог тебе тайное открывает…Ты знаешь, я каким дамам тебя представлю? Ты кого здесь в Питере знаешь? Хошь русского царя увидеть? Только пророчествовать не складись…В тебе, ведь, талант, а во мне дух!..-

— Неладное, — говорю, — Григорий Ефимович, в народе-то творится… Поведать бы государю нашу правду! Как бы эта война тем блином не стала, который в горле колом становится?..-

— Я и то говорю царю, — зачастил Распутин, — царь-батюшка, отдай землю мужикам, не то не сносишь головы! -

Старался я говорить с Распутиным на потайном народном языке о душе, о рождении Христа в человеке, о евангельской лилии, он отвечал невпопад и, наконец, признался, что он ныне — ходит в жестоком православии —. Для меня стало понятно, что передо мной сидит Иоанн Новгородский, заклявший беса в рукомойнике, что стон, который я слышал за нашей молитвой перед пирогом, суть жалоба низшей плененной Распутиным сущности.

Расставаясь, я уже не поцеловал Распутина, а поклонился ему по-монастырски…Бес в галошах с опушкой указал мне дорогу к Покрову на Садовой…

* * *

После каменного петербургского дня долго без морока спится, фабричным гудком не разбудить…По Фонтанке, в том конце ее, где Чернышов мост в берега вклевался, утренние гудки черными петухами уши бередят…

Вот в такое-то петушиное утро к корявому дому на Фонтанке, в котором я проживал, подъехал придворный автомобиль. Залитый галунами адъютант, с золотою саблей на боку, напугал кухонную Автодью: Разбудить немедленно Николая Клюева! Высочайшие особы желают его видеть! -

Холодный, сверкающий зал царскосельского дворца, ряды золотых стульев, на которых сторожко, даже в каком-то благочинии сидели бархатные, кружевные и густо раззолоченные фигуры…Три кресла впереди — сколок с древних теремных услонов — места царицы и ее старших дочерей.

На подмостках, покрытых малиновым штофом, стоял я в грубых мужицких сапогах, в пестрядинной рубахе, с синим полукафтанцем на плечах — питомец овина, от медведя посол.

Как меня учил сивый тяжелый генерал, таким мой поклон русской царице и был: я поклонился до земли, и в лад моему поклону царица, улыбаясь, наклонила голову. — Что ты, нивушка, чернешенька…, Покойные солдатские душеньки…, Подымались мужики-пудожане…, Песни из Заонежья — цветистым хмелем и житом сыпались на плеши и букли моих блистательных слушателей.

Два раза подходила ко мне царица, в упор рассматривая меня. — Это так прекрасно, я очень рада и благодарна, — говорила она, едва слышно шевеля губами. Глубокая скорбь и какая-то ущемленность бороздили ее лицо.

Чем вспомнить Царское Село? Разве только едой да дивным Феодоровским собором. Но ни бархатный кафтан, в который меня обрядили, ни раздушенная прислуга, ни похвалы генералов и разного дворцового офицерья не могли размыкать мою грусть, чувство какой-то вины перед печью, перед мужицким мозольным лаптем.

Гостил я и в Москве, у царицыной сестры Елизаветы Феодоровны. Там легче дышалось и думы светлее были…Нестеров — мой любимый художник, Васнецов на Ордынке у княгини запросто собирались. Добрая Елизавета Феодоровна и простая, спросила меня про мать мою, как ее звали и любила ли она мои песни. От утонченных писателей я до сих пор вопросов таких не слыхал.

Так развертывается моя жизнь: от избы до дворца, от песни за навозной бороной до белых стихов в царских палатах.

Не изумляясь, но только сожалея, слагаю я и поныне напевы про крестные зори России. И блажен я великим в малом перстам, которые пишут настоящие строки, русским голубиным глазам Иоанна, цветущим последней крестной любовью…

1919

Из заметок

Я — мужик, но особой породы: кость у меня тонкая, кожа белая и волос мягкий. Ростом я два аршина, восемь вершков, в грудях двадцать четыре, а в головной обойме пятнадцать с половиной. Голос у меня чистый и слово мерное, без слюны и без лая; глазом же я зорок и сиз: нерпячий глаз у меня, неузнанный…

В обиходе я тих и опрятен; горница у меня завсегда, как серебряная гривна, сияет и лоснится; лавка дресвяным песком да берёстой натерта — моржовому зубу белей не быть. В большом углу Спас поморских зеленых писем — глядеть не наглядеться: лико, почитай, в аршин, а очи, как лесные озера…Перед Спасом лампада серебряная доможирной выплавки, обронной работы.

В древней иконе сердце и поцелуи мои. Молюсь на Андрея Рублева, Дионисия, Парамшина, выгорецких и устюжских трудников и образотворцев…

Родом я из Обонежской пятины — рукава от шубы Великого Новгорода. Рождество же мое — вот уже тридцать первое, славится в месяце беличьей линьки и лебединых отлдетов — октябре, на Миколу, черниговского чудотворца…

Грамоте я обучен семилетком родительницей моей Парасковьей Димитриевной по книге, глаголемой Часослов лицевой. Памятую сию книгу, как чертог украшенный, дивес пречудных исполнен: лазори, слюды, златозобых Естрафилей и коней огненных.

…Родительница моя была садовая, а не лесная, во чину серафимовского православия. Отроковицей видение ей было: дуб малиновый, а на нем птица в женьчужном оплечье с ликом Пятницы Параскевы. Служила птица канон трем звездам, что на богородичном плате пишутся; с того часа прилепилась родительница моя ко всякой речи, в которой звон цветет знаменный, крюковой, скрытный, столбовой…Памятовала она несколько тысяч словесных гнезд стихами и полууставно, знала Лебядя и Розу из Шестокрыла, Новый Маргарит — перевод с языка черных христиан, песнь искупителя Петра III, о христовых пришествиях из книги латинской удивительной, огненные письмена протопопа Аввакума, индийское Евангелие и многое другое, что потайно осоляет народную душу — слово, сон, молитву, что осолило и меня до костей, до преисподних глубин моего духа и песни…

Пеклеванный ангел в избяном раю — это я в моем детстве…С первым пушком на губе, с первым стыдливым румянцем и по особым приметам благодати на теле моем был я благословлен родителью моей идти в Соловки, в послушание к старцу и строителю Феодору, у которого и прошел верижное правило. Старец возлюбил меня, аки кровное чадо, три раза в неделю, по постным дням, не давал он мне не токмо черного хлеба, но и никакой иной снеди, окромя пряженого пирожка с изюмом да вина кагору ковшичка два, чистоты ради и возраста ума недоуменного — по древней греческой молитве: К недоуменному устремимся уму…

Письма из Кожеозерска, из Хвалынских моленен, от дивногорцев и спасальцев кавказских, с Афона, Сирии, от китайских несториан, шелковое письмо из святого города Лхаса — вопияли и звали меня каждое на свой путь. Меня вводили в воинствующую вселенскую церковь…

Жизнь моя — тропа Батыева: от студеного Коневца (головы коня) до порфирного быка Сивы пролегла она. Много на ней слез и тайн запечатленных.

Я был прекрасен и крылат

В богоотеческом жилище,

И райских кринов аромат

Мне был усладою и пищей.

Блаженной родины лишен

И человеком ставший ныне…

Осознание себя человеком произошло со мной в теплой закавказской земле, в ковровой сакле прекрасного Али. Он был родом из Персии и скрывался от царской печати (высшее скопчество, что полагалось в его роде Мельхиседеков). Родители через верных людей пересылали ему серебро и гостинцы для житейской потребы. Али полюбил меня так. как учит Кадра-ночь, которая стоит больше, чем тысячи месяцев. Это скрытое восточное учение о браке с ангелом, что в русском белом христианстве обозначается словами: обретение Адама…

Али заколол себя кинжалом…

Меня арестовали на Кавказе; по дороге в тюрьму я угостил конвойных табаком с индийским коноплем и, когда они забесновались, я бежал от них и благополучно добрался до Кутаиси, где жил некоторое время у турецких братьев-христиан…

О послушании моем в яслях и купелях скопческих в Константинополе и Смирне, в садах тамошних святых тебе, милый. Выведывать рано, да и не вместишь ты ангельского воображения…

Саровский медведь питается медом из Дамаска.

* * *

Труды мои на русских путях, жизнь на земле, тюрьма, встреча с городом, с его бумажными и каменными людьми выражены мною в моих песнях, где каждое слово оправдано опытом, где все пронизано Рублевским певческим заветом, смысловой графьей, просквозило ассистом любви и усыновления.

Из всех земных явлений я больше люблю огонь. Любимые мои поэты Роман Сладкопевец, Верлен и царь Давид; самая желанная птица — жаворонок, время года — листопад, цвет — нежно-синий, камень — сапфир, василек — цветок мой, флейта — моя музыка

(1919)

Праотцы

Говаривал мне мой покойный тятенька, что его отец (а мой дед) медвежьей пляской сыт был. Водил он медведя по ярмаркам, на сопели играл, а косматый умняк под сопель шином ходил.

Подручным деду был Федор Журавль — мужик, почитай, сажень ростом: тот в барабан бил и журавля представлял.

Ярманки в Белоозерске, в веси Егонской, в Кирилловской стороне до двухсот целковых деду за год приносили. Так мой дед Тимофей и жил: дочерей своих (а моих теток) за хороших мужиков замуж выдал. Сам жил не на квасу да редьке: по престольным праздникам кафтан из ирбитского сукна носил, с плисовым воротником, кушак по кафтану бухарский, а рубаху носил тонкую, с бисерной надкладкой по вороту. Разоренье и смерть дедова от указа пришли.

Вышел указ: медведей-плясунов в уездное управление для казни доставить…

Долго еще висела шкура кормильца на стене в дедовой повалуше, пока время не стерло ее в прах…Но сопель медвежья жива, жалкует она в моих песнях, рассыпается золотой зернью, аукает в сердце моем, в моих снах и созвучиях…

* * *

Душевное слово, как иконную графью, надо в строгости соблюдать, чтобы греха не вышло. Потому пиши, братец, что сказывать буду, без шатания, по-хорошему, на память великомученицы Параскевы, нарицаемой Пятницей, как и мать мою именовали.

Господи, благослови поведать про деда моего Митрия, как говорила мне покойная родительница.

Глядит, бывало, мне в межбровье взглядом неколебимым и весь облик у нее страстотерпный, диавола побеждающий, а на устах речь прелестная:

В тебе, Николаюшка, аввакумовская слеза горит, пустозерского пламени искра шает. В вашем колене молитва за Аввакума застольной была и праотеческой слыла. Как сквозь сон помню, поскольку ребячий разум крепок, приходила к нам из Лексинских скитов старица в каптыре, с железной панагией на персях, отца моего Митрия в правоверии утверждать и гостила у нас долго…Вот от этой старицы и живет памятование, будто род наш от Аввакумова кореня повелся…

И еще говаривала мне моя родительница не однажды, что дед мой Митрий Андреянович северному Ерусалиму, иже на реце Выге, верным слугой был. Безусым пареньком провозил он с Выгова серебро в Питер начальству в дарево, чтоб военных команд на Выгу не посылали, рублевских икон не бесчестили и торговать медным и серебрянным литьем дозволяли.

Чтил дед мой своего отца (а моего прадеда) Андреяна как выходца и страдальца выгорецкого. Сам же мой дед был древлему благочестию стеной нерушимой.

Выгодское серебро ему достаток давало. В дедовском доме было одних окон 52; за домом был сад белый, черемуховый, тыном бревенчатым обведен. Умел дед ублажать голов и губных старост, архиереев и губернаторов, чтобы святоотеческому правилу вольготней было.

С латинской Австрии, с чужедальнего Кавказа и даже от персидских христиан бывали у него гости, молились пред дивными рублевскими и диосиевскими образами, писали Золотые письма к заонежским, печорским и царства Сибирского христианам, укрепляя по всему северу левитовы правила красоты обихода и того, что ученые люди называют самой тонкой одухотворенной культурой…

Женат мой дед был на Федосье, по прозванию Седых. Кто была моя бабка, от какого корня истекла, смутно сужу, припоминая причиты моей родительницы, которыми она ублажала кончину своей матери. В этих причитах упоминалось о — белом крепком Новее-городе —, о — боярских хоромах перёныих —, о том, что ее

Родитель-матушка не чернавка была дворовая,

Родом-племенем высокая,

На людях была учтивая,

С попами-дьяками была ровнею.

По заветным светлым праздничкам

Хорошо была обряжена,

В шубу штофную галунчату,

В поднизь скатную жемчужную.

Шла по улице боярыней,

А в гостибье государыней.

Во святых была спасенная,

Книжной грамоте ученая…

Что бабка моя была, действительно, особенная, о том свидетельствовал древний Часовник, который я неоднократно видел в детстве у своего дяди Ивана Митриевича.

Часовник был узорно раскрашен и вызолочен с боков. На выходном же листе значилась надпись. Доподлинно я ее не помню, а родитель мне ее прочитывала, что — книга сия Выгорецкого посельника и страдальца боярина Серых…-

(1924). Петроград

Автобиография

Мне тридцать пять лет, родом я по матери прионежский, по отцу же из-за Свити-реки, ныне Вологодской губернии.

Грамоте, песенному складу и всякой словесной мудрости обязан своей покойной матери, память которой чту слёзно, даже до смерти.

Жизнь моя — тропа Батыева. От Соловков до голубых китайских гор пролегла она: много на ней слез и тайн запечатленных…Родовое древо мое замглено коренем во временах царя Алексия, закудрявлено ветвием в предивных строгановских письмах, в сусальном полыме пещных действ и потешных теремов.

До соловецкого страстного сидения восходит древо мое, до палеостровских самососженцев, до выговских неколебимых столпов красоты народной…

1923 или 1924

Автобиография

Родился 1887 г.

Родом я крестьянин с северного Поморья. Отцы мои за древлее православие в книге Виноград Российский навеки поминаются. Знаю Русь — от Карелы и Пинеги до сапфирных гор китайского Беловодья. Много на своем веку плакал и людей жалел. За книги свои молю ненавидящих меня не судить, а простить. Почитаю стихи мои только за сор мысленный — не в них суть моя…Тоскую я в городе, вот уже три года, по заячьим тропам, по голубум вербам, по маминой чудотворной прялке.

Учился — в избе по огненным письмам Аввакума-протопопа, по Роману Сладкопевцу — лета 1440-го.

Н. Клюев (1930?)

Из протокола допроса от 15 февраля 1934 г

Происходя из старинного старообрядческого рода, идущего по линии матери от протопопа Аввакума, я воспитан на древнерусской культуре Корсуня, Киева и Новгорода и впитал в себя любовь к древней, допетровской Руси, певцом которой я являюсь. Осуществляемое при диктатуре пролетариата строительство социализма в СССР окончательно разрушило мою мечту о Древней Руси. Отсюда мое враждебное отношение к политике компартии и Советской власти, направленной к социалистическому переустройству страны. Практические мероприятия, осуществляющие эту политику, я рассматриваю как насилие государства над народом, истекающим кровью и огненной болью…Я считаю, что политика индустриализации разрушает основу и красоту русской народной жизни, причем это разрушение сопровождается страданиями и гибелью миллионов русских людей…Окончательно рушит основы и красоту той русской народной жизни, певцом которой я был, проводимая Коммунистической партией коллективизация. Я воспринимаю коллективизацию с мистическим ужасом, как бесовское наваждение. Такое восприятие выражено в стихотворении, в котором я говорю:

Скрипит иудина осина

И плещет вороном зобатым,

Доволен лакомством богатым,

О ржавый череп чистя нос,

Он трубит в темь: колхоз, колхоз!

И подвязав воловий хвост,

На верезг мерзостной свирели

Повылез черт из адской щели, —

Он весь мозоль, парха и гной,

В багровом саване, змеей

По смрадным бедрам опоясан…

* * *

Есть две страны; одна — Больница,

Другая — Кладбище, меж них

Печальных сосен вереница,

Угрюмых пихт и верб седых!

Блуждая пасмурной опушкой,

Я обронил свою клюку,

И заунывною кукушкой

Стучусь в окно к гробовщику:

Ку-ку! Откройте двери, люди! —

— Будь проклят, полуночный пес!

Кому ты в глиняном сосуде

Несешь зарю апрельских роз?!

Весна погибла, в космы сосен

Вплетает вьюга седину… —

Но, слыша скрежет ткацких кросен,

Тянусь к зловещему окну.

И вижу: тетушка Могила

Ткет желтый саван, и челнок,

Мелькая птицей чернокрылой,

Рождает ткань, как мерность строк.

В вершинах пляска ветродуев,

Под хрип волчицыной трубы.

Читаю нити: Н.А. Клюев, —

Певец олонецкой избы! —

Я умер! Господи, ужели?!

Но где же койка, добрый врач?

И слышу: В розовом апреле

Оборван твой предсмертный плач!

Вот почему в кувшине розы,

И сам ты — мальчик в синем льне!..

Скрипят житейские обозы

В далекой бренной стороне.

К ним нет возвратного проселка,

Там мрак, изгнание, Нарым.

Не бойся савана и волка, —

За ними с лютней серафим! —

— Приди, дитя мое, приди! —

Запела лютня неземная,

И сердце птичкой из груди

Перепорхнуло в кущи рая.

И первой песенкой моей,

Где брачной чашею Лилея,

Была: Люблю тебя, Рассея,

Страна грачиных озимей! —

И ангел вторил: Буди, буди!

Благославен родной овсень!

Его, как розаны в сосуде,

Блюдет Христос на Оный День!

1937

Письма

Из письма крестьянина (Время написания этой статьи Н. Клюевом — неизвестно)

С сердцем полным тоски и гневной обиды пишу я эти строки. В страшное время борьбы, когда все силы преисподней ополчились против народной правды, когда пущены в ход все средства и способы изощренной хитрости, вероломства и лютости правителей страны, — наши златоусты, так еще недавно певшие хвалы священному стягу свободы и коленопреклоненно славившие подвиги мученичества, видя в них залог великой вселенной радости, ныне, сокрушенные видимым торжеством произвола, и не находя оправдания своей личной слабости и стадной растерянности, дерзают публично заявлять, что руки их умыты, что они сделали всё, что могли для дела революции, что народ — фефёла — не зажегся огнем их учения, остался равнодушным к крестным жертвам революционной интеллигенции, не пошел за великим словом — Земля и Воля.

Проклятие вам, глашатаи, — ложные! Вы, как ветряные мельницы, стоящие по склонам великой народной нивы, вознеслись высоко и видите далеко, но без ветра с низин ребячески жалки и беспомощны, — глухо скрипите нелепо растопыренными крыльями, и в скрипе ваших слышна хула на духа, которая никогда не простится вам. Божья нива зреет сама в глубокой тайне и мудрости. Минута за минутой течет незримое время, ниже и ниже склоняются полным живым зерном колосья, — будет и хлеб, но он насытит только верных, до конца оставшихся мужественными, под терновым венком сохранивших светлость чела и крепость разума.

Да не усомнятся сердца борющихся, слыша глаголы нечестивых людей с павлиньим хвостом и с телячьим сердцем, ибо они имеют уши — и не слышат, глаза — и не видят, а если и принимают косвенное участие в поднятие народной нивы, то обсеменить свежевзрытые борозды не могут, потому что у них нет семян — проникновенности в извивы народного духа, потому что им чужда психология мужика, бичуемого и распинаемого, замурованного в мертвую стену — нужды, голода и нравственного одиночества. Но под тяжким бременем, наваленным на крестьянскую грудь, бьется, как голубь, чистое сердце, готовое всегда стать строительной жертвой, не ради самоуслаждения и призрачно-непонятных вожделений, а во имя Бога правды и справедливости…

Не в ризе учитель — народу шут, себе поношение, идее пагубник, и что дальше пойдет, то больше сворует.

Так и г. Энгельгардт в своей статье (Свободные мысли), изобразил русскую революцию пузырем, лопнувшим от пинка барского сапога, выдает с головой свою несостоятельность, как учитель без ризы сознания великой ответственности перед родиной, той проникновенной чуткости, которая должна быть главным свойством души истинного глашатая-публициста. Обвиняя народ в неспособности отстаивать свои самые насущные, самые дорогие интересы, Энгельгардт умышленно замалчивает тысячу случаев и фактов ясно и определенно показывающих врожденную революционность глубин крестьянства, его мудрую осторожность перед опасностью, веру в зиждительно-чудотворную силу человеческой крови.

Народ знает цену крови, видит в ней скрытый непостижимый смысл, и святит имя тех, кто пострадал, постигнув тайну ее.

Портреты Марии Спиридоновой, самодельные копии с них, переведенные на бумажку детской рукой какого-нибудь школяра-грамотея, вставленные в киот с лампадками перед ними, — не есть ли великая любовь, нерукотворный памятник в сердце народном тем, кто кровно почувствовав образ будущего царства, поняв его таким, как понимает народ, в величавой простоте и искренности идет на распятие. Такое отношение народной души к далеким незнаемым, но бесконечно дорогим людям, пострадавшим за други своя, выше чувствований толпы.

Народ-богочеловек, выносящий на своем сердце все казни неба, все боли земли, слышишь ли ты сынов твоих, кто плачет о тебе, и, припадая к подножию креста твоего, лобзая твои пречистые раны, криком, полным гнева и неизбывной боли, проклиная твоих мучителей, молит тебя: прости нас всех, малодушных и робких, на руинах святынь остающихся жить, жить, когда ты распинаем, пить и есть, когда ты наполнен желчью и оцетом!..

(Эта статья с заголовком — В черные дни (Из письма крестьянина) — была опубликована в журнале: Наш журнал. 1908. № 4. с.63. Вызвала резкое негодование цензора. Судебная палата С.-Петербурга рассмотрела сообщение Главного управления по делам печати и согласилась с мнением цензуры, усмотрев — признаки преступного деяния —. Суд подтвердил арест, наложенный на журнал, экземпляры которого были уничтожены — посредством разрывания на части. Статья Энгельгардта — Без выхода — была опубликована в газ. Свободные мысли — 7 янв. 1907 г.)

Из письма к А.А. Блоку (октябрь-ноябрь (до 12 ноября) 1907 г. Дер. Желвачёва)

…Простите мне мою дерзость, но мне кажется, что если бы у нашего брата было время для рождения образов, то они не уступали бы Вашим. Так много вмещает грудь строительных начал, так ярко чувствуется великое окрыление!..И хочется встать высоко над Миром, выплакать тяготенье тьмы огненно-звездными слезами и, подъяв кропило очищения, окропить кровавую землю, в славословии и радости дав начало новому дню правды.

Вы — господа чуждаетесь нас, но знайте, что много нас, неутоленных сердцем, и что темны мы только, если на нас смотреть с высоты, когда все, что внизу, кажется однородной массой, но крошка искренности, и из массы выступают ясные очертания сынов человеческих, их души, подобные яспису и сардису, их ребра, готовые для прободения

…Наш брат вовсе не дичится — вас —, а попросту завидует и ненавидит, а если и терпит вблизи себя, то только до тех пор, покуда видит от — вас — какой-либо прибыток. О, как неистово страданье от — вашего — присутствия, какое бесконечно-окаянное горе сознавать, что без — вас — пока не обойдешься! Это-то сознание и есть то — горе-гореваньице — тоска злючая-клевучая, — кручинушка злая беспросветная, про которую писали — Никитин, Суриков, Некрасов, отчасти Пушкин и др. Сознание, что без — вас — пока не обойдешься, — есть единственная причина нашего духовного с — вами — несближения, и — редко, редко встречаются случаи холопской верности нянь и денщиков, уже достаточно развращенных господской передней. Все древние и новые примеры крестьянского бегства в скиты, в леса-пустыни, есть показатель упорного желания отделаться от духовной зависимости, скрыться от дворянского вездесущия. Сознание, что — вы — везде, что — вы — можете —, а мы — должны — вот необоримая стена несближения с нашей стороны. Какие же причины с — вашей —? Кроме глубокого презрения и чисто телесной брезгливости — никаких. У прозревших из вас есть оправдание, что нельзя зараз переделаться, как пишете Вы, и это ложь, особенно в Ваших устах — так мне хочется верить. Я чувствую, что Вы, зная великие примеры мученичества и славы, великие произведения человеческого духа, обманываетесь в себе. Так, как говорите Вы, может говорить только тот, кто не подвел итог своему миросозерцанию. — И из Ваших слов можно заключить, что миллионы лет человеческой борьбы и страданий прошли бесследно для тех, кто — имеет на спине несколько дворянских поколений —..

Из письма к А.А. Блоку (сентябрь 1908)

…Я чувствую себя лживым, порочным — не могущим и не достойным говорить от народа. Однако только и утешает меня, что черпаю я все из души моей — все, о чем плачу и воздыхаю, и всегда стараюсь руководиться только сердцем, не надеясь на убогий свой разум-обольститель, всегда стою на часах души моей, и если что и лгу, то лгу бессознательно — по несовершенству и греховности своим. О простите меня, все дорогие мои!..

Из письма В.С. Миролюбову (февраль 1914 г. Олонецкая губ.)

Дорогой Виктор Сергеевич,

нахожусь в великой скорби: у меня умерла Мама. Былинщица, песельница моя умерла — от тоски — и от того, что — красного дня не видела-…Тяжко мне, Виктор Сергеевич. Теперь я один со стариком-отцом, с криворогой старой коровой, с котом Оськой, с осиротевшей печью, с вьюгой на крыше…Неужели и у меня жизнь пройдет без — красного дня —? Помните, Вы у Городецких пожалели меня — назвали бедным, — как вьелась мадам Городецкая за это на меня — стала Вас уверять, что я вовсе не заслуживаю таких слов, что я устроюсь гораздо лучше Сергея. Какая холодность душевная! Сколько расчета в словах оскорбить человека, отняв возможность возражать! Тяжко мне, Виктор Сергеевич. Много обиды кипит у меня на сердце против Питера, из которого я вынес лишь триковую пару да собачью повестку на лекцию — об акметизме — …

Из письма В.С. Миролюбову (февраль 1914 г. Олонецкая губ.)

Дорогой Виктор Сергеевич,

только что отправил Вам письмо, сейчас же посылаю Вам мою новую вещь — был бы счастлив, если бы она Вам понравилась. Сложена она под нестерпимым натиском тех образов и слов, которыми в настоящее время полна деревня. Перекроить эти образы и слова так, чтобы они были по плечу людям, знающим народ поверхностно и вовсе не имеющим представления о внутреннем содержании — зарочных, потайных, отпускных — слов бытового народного колдовства (я бы сказал народного факиризма), которыми народ говорит со своей душой и с природой, — считаю за великий грех. И потому в этой моей вещи, там, где того требовала гармония и власть слова, я оставлял нетронутыми подлинно народные слова и образы, которые прошу не принимать только за олонецкие, так как они (слова, наречие) держаться крепко, как я знаю из опыта, во всей северной России и Сибири. Некоторая густота образов и упоминаемых выше слов, которая на первый взгляд может показаться злоупотреблением ими, — создалась в этом моем писании совершенно свободно по тем же тайным указаниям и законам, по которым, например, созданы индийские храмы, представляющие из себя для тонкого (на самом деле идущего не из глубин природы) вкуса европейца невообразимое нагромождение, безумное изобилие и хаос скульптур богов, тигров, женщин, слонов, многокрылых и многоликих существ…

Из письма А.В. Ширяевцу (4 апреля 1915 г. Олонецкая губ., Вытегорский уезд)

Любезный друг и поэт любимый! Сегодня узнал, что письмо, посланное тебе недавно по бабе для отправки на почту, утеряно бабой и вот пишу вновь. Так тяжело себя чувствую за последнее время, и тяжесть эта особенная, испепеляющая, схожая со смертью; не до стихов мне и не до писем, хотя и таких дорогих, как твои. Измена жизни ради искусства не остается без возмездия. Каждое новое произведение — кусочек оторванного живого тела. И лжет тот, кто книгу зовет детищем. Железный громыхающий демон, а не богиня-муза — помога поэтам. Кто не молится демону, тот не поэт. И сладко и вместе нестерпимо тяжело сознавать семя демонопоклонником. Твоей муке я радуюсь — она созидающая, Ванька-Ключник сидит в тебе крепко, и если он настоящий, то ты далеко пойдешь. Конечно, окромя слов — боярин, молодушка, не замай, засонюшка — необходимо видеть, какие пуговицы были у Ванькиной однорядки, каков он был передом, волосата ли у него грудь и ляжки, быль ль ямочки на щеках и мочил ли он языком губы или сохли они, когда он любезничал с княгиней? Каким стёгом был стёган слёзный ручной платочек у самой книягини и употреблялись ли гвозди при постройке двух столбов с перекладиной? И много, страшно много нужно увидеть певцу старины…

Из письма В.С. Миролюбову (16 апреля 1915 г. Олонецкая губ., Вытегорский уезд)

Дорогой Виктор Сергеевич! Спасибо и спасибо за весточку! Услышать от Вас несколько слов для меня приобретение. Усердно прошу и впредь не оставлять моих писем без ответа, особенно тех, которые порождены сомнениями о моем творчестве. — Нездоровая суета —, которой я, как Вы пишите, должен остерегаться — мне ненавистна и никогда не обольстит меня, как и город, и люди, обОжившие — Бродячую собаку —. Совет же Ваш — гордо держать сердце — давно доказан мною делами, хотя бы, например, моим отношением к князьям поэзии. Еще Вы советуете не — уснащать местными словами общих мотивов — и этот совет лишь подтверждает мои рОзмысли — об общих мотивах —, и до сих пор мною не написано ничего на общие мотивы, что бы было уснащено местными словами. — Самое большое, что я себе позволяю, это четыре народных слова на 32 строчки стихотворения, и то поясняя упомянутые слова предыдущим содержанием, в строгом согласии с формой и замыслом стихотворения, т. е. так, чтобы не требовалось никаких пояснительных сносок.

В меня не вмещается ученое понятие о том, что писатель-певец дурно делает и обнаруживает гадкий вкус, если называет предметы языком своей родной местности, т. е. все-таки языком народным. Такое понятие есть лишь недолговечное суеверие. Народная же назывка — это чаще всего луч, бросаемый из глубины созерцания на тот или иной предмет, освещающий его с простотой настоящей силы, с ее огнем-молнией и мягкой росистой жалостью, и не щадить читателя, заставляя его пробиваться сквозь внешность слов. Которые, отпугивая вначале, мало-помалу оказываются обладающими дивными красотами и силой, — есть для поэта святое дело, которое лишь обязывает читателя иметь большой запас сведений и обязывает на большее с его стороны внимание. В присланном Вам мною моем — Беседном наигрыше —, представляющем из себя квинтэссенцию народной песенной речи, есть пять-шесть слов, которые бы можно было обьяснить в подстрочных примечаниях, но это не только не изменяет мое отношение к читателю, но изменяет и самое произведение, которое быть может, и станет понятнее, но в то же время и станет совсем новым произведением — скорее нарушением моего замысла произвести своим созданием известное впечатление. Поэтому будьте добры и милостивы не делать никаких пояснительных сносок к упомянутому — Беседному наигрышу — и оставить его таким, каким я Вам его передал, причем напечатать его в майской книжке журнала, но не летом в июне, когда (как принято думать) пускаются вещи более слабые и бочком протискиваются папиросные стишки. Если же сие моление мое неприемлемо и трикратно помянутый — Наигрыш — не заслуживает майской или осенней книжки, нуждаюсь к тому же в пояснительных примечаниях, то паки молю сообщить мне о сем, за что заранее приношу мою Вам благодарность…

Жду ответа жадно

Письмо М. Горькому (16 сент. 1928 г. Полтава)

Алексей Максимович,

Простите меня за собачий голодный вой — мои письма к Вам. Но всё это от бедности. Ах, если бы не сознавать ее, не обладать жгучей способности радования и наслаждения хорошими вещами в мире. Тогда было бы легче.

Но моя боль по земле, по сосновой поморской избе, которых за последние годы я лишился, двигает и моим поведением.

С надеждой на Вашу помощь было связано и сладкое упование — возвратиться к земле в родную избу, без чего я не смогу существовать. Мне нет еще и сорока лет, но нищета, скитание по чужим обедам разрушает меня как художника. Такие чистые люди, как напр(имер), В.С. Миролюбов, хорошо осведомлены о мире, из которого я вышел, сердечно разделяют мою печаль. Но жизнь Вам и крепость.

Книжка моих избранных стихов два года лежала в изд(ательстве) Прибой и, наконец, вышла в марте этого года. В книге не хватает девяноста страниц, не допущенных к напечатанию. Гонорар же 400 руб., выплачиваемый Прибоем в течение такого долгого времени, конечно, давно проеден.

Есть у меня книга поэм. Написана новая поэма из двенадцати песен под названием — Погорельщина. На издание Халатовым полного собр(ания) я согласен — на каких угодно условиях. В настоящее время я живу в Полтавщине у добрых людей. Кланяются Вам река Тагамлык и пятисотлетний дуб, такой прекрасный и огромный, что дух захватывает. Еще раз прошу простить за беспокойство. Николай Клюев. 16 сентября. г. Полтава, Садовая улица, 5.

Письмо Н.Ф. Христофоровой (10 июня 1934 г. Колпашево)

Дорогая Надежда Федоровна!

После четырех месяцев тюремной и этапной агонии я чудом остался живым, и, как после жестокого кораблекрушения, когда черная пучина ежеминутно грозила гибелью и океан во всей своей лютой мощи разбивал о скалы корабль — жизнь мою, — до верха нагруженный не контрабандой, нет, а только самоцветным грузом моих песен, любви, преданности и нежности, я выброшен наконец на берег! С ужасом, со слезами и терпкой болью во всем моем существе я оглядываюсь вокруг себя. Я в поселке Колпашев в Нарыме. Это бугор глины, усеянный почерневшими от непогод и бедствий избами. Косое подслеповатое солнце, дырявые вечные тучи, вечный ветер и внезапно налетающие с тысячеверстных окружных болот дожди. Мутная торфяная река Обь с низкими ржавыми берегами, тысячелетия затопленными. Население — 80 % ссыльных — китайцев, сартов, экзотических кавказцев, украинцев, городская шпана, бывшие офицеры, студенты и безличные люди из разных концов нашей страны — все чужие друг другу и даже, чаще всего, враждебные, все в поисках жранья, которого нет, ибо Колпашев давным-давно стал обглоданной костью. Вот он — знаменитый Нарым! — думаю я. И здесь мне суждено провести пять звериных темных лет без любимой и освежающей душу природы, без привета и дорогих людей, дыша парами преступлений и ненависти! И если бы не глубины святых созвездий и потоки слез, то жалким скрюченным трупом прибавилось бы в черных бездонных ямах ближнего болота. Сегодня под уродливый дуплистой сосной я нашел первые нарымские цветы — какие-то сизоватые и густо желтые, — бросился к ним с рыданием, прижал их к своим глазам, к сердцу как единственных близких и не жестоких. Они благоухают, как песни Надежды Андреевны, напоминают аромат ее одежды и комнаты. Скажите ей об этом. Вот капля радости и улыбки сквозь слезы за все десять дней моей жизни в Колпашеве. Но безмерны сиротство и бесприютность, голод и свирепая нищета, которую я уже чувствую за плечами. Рубище. Ужасающие видения страдания и смерти человеческой здесь никого не трогают. Всё это — дело бытовое и слишком обычное. Я желал бы быть самым презренным существом среди тварей, чем ссыльным в Колпашеве. Недаром остяки говорят, что болотный черт родил Нарым грыжей. Но больше всего пугают меня люди. Какие-то полупсы, люто голодные, безблагодатные и сумасшедшие от несчастий. Каким боком прилепиться к этим человекообразным, чтобы не погибнуть? Но гибель неизбежна. Я очень слаб, весь дрожу от истощения и от недающего минуты отдохновения больного сердца, суставного ревматизма и ночных видений. Страшные темные посещения сменяются областью загробного мира. Я прошел уже восемь демонических застав, остается еще четыре, на которых я неизбежно буду обличен и воплощусь сам во тьму. И это ожидание леденит и лишает теплоты мое земное бытие. Я из тех, кто имеет уши, улавливающие звон березовой почки, когда она просыпается от зимнего сна. Где же теперь моя чуткость, мудрость и прозорливость? Я прошу Ваше сердце, оно обладает чудотворной способностью воздыхания. О, если бы можно было обнять Ваши ноги и облить их слезами! Сейчас за окном серый ливень, я навьючил на себя все лохмотья, какие только уцелели от тюремных воров. Что будет осенью и бесконечный 50-градусной зимой? Временно или навсегда, не знаю, я помещен в только что отстроенный дом, похожий на дачный и в котором жить можно только летом. Углы и конуры здесь на вес золота. Ссыльные своими руками роют ямы, землянки и живут в них, иногда по 15-ть человек в землянке. Попасть в такую человеческую кучу в стужу считается блаженством. Кто кончил срок и уезжает, тот продает землянку с печкой, с окном, с жалкой утварью за 200–300 рублей. И для меня было бы спасением одному зарыться в такую кротовью нору, плакать и не на пинках закрыть глаза навеки. Если бы можно было продать мой ковер, картины и складни, то на зиму я бы грелся живым печужным огоньком. Но как это осуществить? Мне ничего не известно о своей квартире. Нельзя ли узнать и написать мне, что с нею сталось? Хотя бы спасти мои любимые большие складни, древние иконы и рукописные книги! Стол расписной, скамью резную и ковер один большой, другой шелковый, старинной черемисской работы, а также мои милые самовары! Остальное бы можно оставить на произвол судьбы. В комоде есть узел, где хранится плат моей матери, накосник и сорочка. Как это уберечь?! Все эти веще заняли бы только полку в Вашем шкафу. Но что говорить об этом, когда самая жизнь положена на лезвие! Продуктов здесь нет никаких. Продавать сьестное нет обычая. Или всё до смешного дорого. Бутылка жидкого водяного молока стоит 3 руб. Пуд грубой, пополам с охвостьем, муки 100 руб. Карась величиной с ладонь 3 руб. Про масло и про мясо здесь давно забыли. Хлеб не сеют, овощей тоже…Но что нелепей всего, так это то, что воз дров стоит 10 руб., в то время как кругом дремучая тайга. Три месяца дождей и ветров считаются летом, до сентября, потом осень до Покрова, и внезапный мороз возвещает зиму. У меня нет никакой верхней одежды, я без шапки, без перчаток и пальто. На мне синяя бумазейная рубаха без пояса, тонкие бумажные брюки, уже ветхие. Остальное всё украли шАлманы в камере, где помещалось до ста человек народу, днем и ночью прибывающего и уходящего. Когда я ехал из Томска в Нарым, кто-то, видимо, узнавший меня, послал мне через конвоира ватную короткую курточку и желтые штиблеты, которые больно жмут ноги, но и за это я горячо благодарен. Так развертывается жизнь, так страдною тропою проходит душа. Не ищу славы человеческой. Ищу лишь одного прощения. Простите меня, дальние и близкие! Всем, кому я согрубил или был неверен, чему подвержен всякий, от семени Адамова рожденный! Благословляю всякого за милостыню мне, недостойному, ибо отныне я нищий, и лишь милостыня — мое пропитание! Одна замечательная русская женщина мне говорила, что дорого мне обойдется моя пенсия, так и случилось, хотя я и не ждал такой скорой развязки. Но слава Богу за всё! Насколько мне известно, расправа с моей музой произвела угнетающее действие на лучших людей нашей республики. Никто не верит в мои преступления, и это служит для меня утешением. Если будет милостыня от Вас, то пришлите мне чаю, сахару, если можно, то свиного шпику немного, крупы манной и компоту — потому что здесь цинга от недостатка растительной пищи. Простите за указания, но иначе нельзя. Если можно, то белых сухарей, так как я пока очень слаб от тюремного черного пайка и воды, которыми я четыре месяца питался. Теперь у меня отрыжка и резь в животе, ломота в коленях и сильное головокружение, иногда со рвотой.

Получил от Н(адежды) А(ндреевны) 50 руб. по телег(рафу) уже в Колпашев. Сердце мое озаряется счастьем от сознания, что русская блистательная артистка милосердием своим и благородством отображает Русских женщин декабристов, во глубину сибирских руж несущих свет и милостыню. Да светится имя ее! Когда-нибудь в моей биографии чаша воды, поданная дружеской рукой. Чтоб утолить алкание и печаль сосновой музы, будет дороже злата и топазия. Так говорят даже чужие холодные люди. Простите за многие ненужные Вам мои слова. Я знаю, что для Вас я только страдающее живое существо и что Вам и Вашему милосердию я совершенно не нужен как культурная и тем более общественная ценность, но тем потрясающее и прекраснее Ваша простая человечность!

Простите, не осудите, и да будет ведомо Ващему сердцу, что если я жив сейчас, то главным образом надеждой на Вашу помощь, на Ваш подвиг доброты и милостыни. На золотых весах вечной справедливости Ваша глубокая человечность перевесит грехи многих. Кланяюся Вам зЕмно. Плачу в ладони рук Ваших и с истинной преданностью, любовью и обожанием, которые всегда жили в моем духе, и только дьявольский соблазн и самая глубокая забота не причинить Вам горя на время отдалили внешне меня от Вас — в Москве. Жадно и горячо буду ждать от Вас письма. Кланяюсь всем, кто пожалеет меня в моем поистине чудовищном несчастии.

Если бы удалось зажить своей землянкой, то было бы больше покоя для души моей, а главное, чужие глаза не видели б моего страдания. Что слышно в Москве про меня? Возможны ли какие-либо надежды? Нужно торопиться с хлопотами, пока не поздно. Я подавал из Томска Калинину заявление о помиловании, но какого-либо отклика не дождался. Не знаю, было ли оно и переслано. Еще раз прощайте! Еще раз примите слезы мои и благословения. ЗЕмно кланяюсь Анат(олию) Ник(олаевичу), милым Вашим комнатам с таким ласковым диваном, на котором я спал! Где будете летом и где будет Н(адежда) А(ндреевна)?

Адрес: Север(о) — Запад(ная) Сибирь, поселок Колпашев. До востребования такому-то.

Из письма А.Н. Кравченко (Первая половина июня 1934 г. Колпашево)

…Написал поэму — называется Кремль, но нет бумаги переписать. Как с поэмой поступить — посоветуй! Жизнью и смертью обязан твоему милосердию. Потерпи. Вероятно, я зимы не переживу в здешних условиях. Прошу о письме. О новостях, об отношении ко мне. Кремль — я писал сердечной кровью. Вышло изумительное и потрясающее произведение…

Из письма А.Н. Кравченко (Вторая половина июня 1934 г. Колпашево)

…Иногда собираюсь с рассудком и становится понятным, что меня нужно поддержать первое время, авось мои тяжелые крылья, сейчас влачащиеся по земле, я смогу поднять. Моя муза, чувствую, не выпускает из своих тонких перстов своей славянской свирели. Я написал, хотя и сквозь кровавые слезы, но звучащую и пламенную поэму. Пришлю ее тебе. Отдай перепечатать на машинке, без опечаток и искажений, со всей тщательностью и усердием, а именно так, как были напечатаны стихи, к титульному листу которых ты собственноручно приложил мой портрет, написанный на Вятке на берегу с цветами в руках — помнишь? Вот только такой и должна быть перепечатка моей новой поэмы. Шрифт должен быть чистый. Не размазанный лилово, не тесно строчка от строчки, с соблюдением всех правил и указаний авторской рукописи и без единой опечатки, а не так, как, как были напечатаны стихи — О чем шумят седые кедры —, что, как говорил мне Браун, и прочитать нельзя, и что стало препятствием к их напечатанию и даже вызвало подозрение в их художественности. Всё зависит от рукописи и как ее преподнесешь. Прошу тебя запомнить это и потрудиться для моей новой поэмы, на которую я возлагаю большие надежды. Это самое искреннейшее и высоко зовущее мое произведение. Оно написано не для гонорара и не с ветра, а оправдано и куплено ценой крови и страдания. Но всё, повторяю, зависит от того, как его преподнести чужим, холодным глазам. Если при чтении люди будут спотыкаться на каждом слове и тем самым рвать ритм и образы, то поэма обречена на провал. Это знают все поэты. Перепечатка не за спасибо и не любительская стоит недорого. Текста немного. Лучше всего пишущая машинка, кажется, системы ундервуд. Прежде чем отдавать печатать, нужно спросить и систему машинки, а то есть ужасные, мелкие и мазаные. Отнюдь не красным шрифтом — лучше всего черным. Всё это очень серьезно…

Письмо Н.Ф. Христофоровой (5 октября 1934 г. Колпашево

Дорогая Надежда Федоровна,

кланяюсь Вам поклоном, приветствую от всей крови сердечной, преисполняясь глубокой преданностью и благодарностью за Ваше милосердие ко мне недостойному. Под хмурым нарымским небом, под неустанным воющим болотным ветром, в сизое утро и в осенние косматые ночи — простираюсь к Вам душой своей и, умываясь слезами. Вызываю перед внутренним своим зрением все дни и часы, прожитые мною в общении с вами. Какой великий смысл в них, во днях чистоты и в часах святых слов и благоуханных мечтаний! Но всё как сон волшебный. Я в жестокой нарымской ссылке. Это ужасное событие исполняется на мне в полной мере. За оконцем остяцкой избы, где преклонила голову моя узорная славянская муза, давно крутится снег, за ним чернеет и гудит река Обь, по которой изредка проползает пароход — единственный вестник о том, что где-то есть иной мир, люди, а быть может, и привет с родным гнездом. Едкая слезная соль разьедает глаза, когда я провожал глазами пароход: Прощай! Скажи своим свистом и паром живым людям, что поэт великой страны, ее красоты и судьбы, остается на долгую волчью зиму в заточении — и, быть может, не увидит новой весны! — Мое здоровье весьма плохое. Средств для жизни, конечно, никаких, свирепо голодаю, из угла гонят и могут выгнать на снег, если почуют, что я не могу за него заплатить. Н(адежда) А(ндреевна) прислала месяц назад 30 руб. Это единственная помощь за последнее время. — Что же дальше? Близкий человек Толя не имеет ничего, кроме ученической субсидии. Квартира запечатана, и трудно чего-либо добиться положительного о моем жалком имуществе, правда, есть из Москвы письмо с описанием впечатлений от сьезда писателей. Оказывается, на сьезде писателей упорно ходили слухи, что мое положение должно изменится к лучшему и что будто бы Горький стоит за это. Но слухи остаются в воздухе, а я неизбежно и точно, как часы на морозе, замираю кровью, сердцем, дыханием. Увы! для писательской публики, занятой лишь саморекламой и самолюбованием, я неощутим как страдающее живое существо, в лучшем случае я для нее лишь повод для ядовитых разговоров и недовольства — никому и в голову не приходит подать мне кусок хлеба. Такова моя судьба как русского художника, так и живого человека. И вновь, я снова я умоляю о помощи, о милостыне. С двадцатых чисел октября пароходы встанут. Останется помощь по одному телеграфу. Пока не закует мороз рек и болот = почта не ходит. Я писал Ник(олаю) Семен(овичу). Ответа нет. Да и вообще мне в силу условий ссылки — почти невозможно списаться с кем-либо из больших и известных людей. К этому есть препятствия. Вот почему я прошу переговорить с ними лично. В первую очередь о куске насущном, а потом о дальнейшем спасении. Посоветуйтесь с Н.Г. Чулковой, она поговорит со своим мужем и т. д. Как отнесется Антонина Васил(ьевна) Нежданова? Она может посоветоваться со Станиславским, а он в свою очередь с Горьким. Нужно известить Веру Фигнер — ее выслушает Крупская и, конечно, посоветует самое дельное. Очень бы не мешало поставить в известность профес(сора) Павлова в Ленинграде, он меня весьма ценит. Конечно, всё это не по телефону, а только лично или особым письмом. Еще раз извещаю Вас, что Ваши три посылки я получил в целости и, как это ни тяжело, я вынужден вновь просить Вас не оставить меня милостыней, хотя бы первое время — если возможно — телеграфом. Простите. Прощайте и благословите.

Из письма В.Н. Горбачевой (25 июля 1935 г. Томск)

…Пронзает мое сердце судьба моей поэмы Песнь о великой матери. Создавал я ее шесть лет. Сбирал по зернышку русские тайны…Нестерпимо жалко…

Письмо Н.Ф. Христофоровой

Не скроется вовеки поистине град, вверху

горы стоящий. Ты же, отче блажение, градом

великим добродетельными соделавшись, не замедлил

Господом прославлен быти! Се бо друг твой навеки,

ближайший поведа нам чудесное видение, егда

еси во сне в рай восхищен быв, зрел обители

горни, и во единей от них на престоле некоего

мужа светла сидяща, ангела ему сопутствующа

вопроси: Кто убо сей? — Се Филарет Амниатский!

Из акафиста Филарету Милостивому

Ничего другого не приходит мне на ум и сердце, дорогая Надежда Федоровна, кроме этих строк, когда я получил от Вас милостыню. Говорю так потому, что не стыжусь нищеты своей, такое это блаженное чувство, но большее счастье ублажать милосердные руки, которые подают милостыню! Благодарю Вас! Извещаю Вас, что здоровье мое восстанавливается очень медленно. Нужно лечь в клинику и платить шесть рублей в сутки — следовательно, я должен обходиться своими домашними средствами. Одна добрая старица принесла мне бутылку пареных муравьев натираться… Очень помогает. Другая таскает меня в баню и моет по субботам. Я уже хожу по избе и за всякой своей нуждой, но все-таки больше лежу. Иногда приливает тоска к сердцу. Хочется поговорить с милыми друзьями, послушать подлинной музыки!..За дощатой заборкой от моей каморки день и ночь идет современная симфония — пьянка, драка, проклятия, рев бабий и ребячий, и все это покрывает доблестное радио. Я бедный все терплю. Второго февраля стукнет три года моей непригодности в члены нового общества! Горе мне, волу ненасытному! Всю жизнь я питался отборными травами культуры — философии, поэзии, живописи, музыки…Всю жизнь пил отблеск, исходящий от чела избранных из избранных, и когда мои внутренние сокровища встали передо мной как некая алмазная гора, тогда-то я и не погодился. Но всему свое время, хотя это весьма обидно.

Я сейчас читаю удивительную книгу. Она написана на распаренной берёсте китайскими чернилами. Называется книга — Перстень Иафета. Это не что другое, как Русь 12-го века до монголов. Великая идея святой Руси — как отображение церкви небесной на земле. Ведь это то самое, что в чистейших своих снах провидел Гоголь, и в особенности он, единственный из мирских людей. Любопытно, что 12-м веке сорок учили говорить и держали в клетках в теремах, как нынешних попугаев, что теперешние черемисы вывезены из Гипербореев, т. е. из Исландии царем Олафом Норвежским, зятем Владимира Мономаха. Им было жарко в Киевской земле, и они отпущены были в Колывань — теперешние вятские края, а сначала содержались при киевском дворе, как экзотика. И еще много прекрасного и неожиданного содержится в этом Перстне. А сколько таких чудесных свитков погибло по скитам и потайным часовням в безбрежной сибирской тайге?! Пишу Вам в редкие минуты моей крепости телесной. Обыкновенно я очень слаб, шатаюсь, не держусь на ногах, кричу и окаю от боли в сердце и в голове.

(предположительно октябрь 1936 г. Томск)

С родного берега

Мы убили дьявола. Ответ крестьянина на суде перед сытыми.

(Царь Голод — Леонида Андреева)

Дорогой В.С., Вы спрашиваете меня, знают ли крестьяне нашей местности, что такое республика, как они относятся к царской власти, к нынешнему царю и какое общее настроение среди их? Для людей вашего круга вопросы эти ясны и ответы на них готовы, но чтобы понять ответ мужика, особенно из нашей глухой и отдаленной губернии, где на сотни верст кругом не встретишь селения свыше 20 дворов, где непроходимые болота и лесные грязи убивают всякую охоту к передвижению, где люди, зачастую прожив на свете 80 лет, не видали города, парохода, фабрики или железной дороги, — нужно быть самому — в этом роде — . Нужно забыть кабинетные истории зачастую слепых вождей, вырвать из сердца перлы комнатного ораторства, слезть с обсиженной площадки, какую бы вывеску она ни имела, какую бы кличку партии, кружка или чего иного она ни носила, потому что самые точные вожделения, созданные городским воображением — борцов — , при первой попытке применения их на месте оказывается дурачеством, а зачастую даже вредом; и только два-три искренних, освященный кровью слова неведомыми и неуследимыми путями доходят до сердца народного, находят готовую почву и глубоко пускают корни, так например: Земля Божья, вся земля есть достояние всего народа — великое неисповедимое слово! И сердцу крестьянскому чудится за ним тучная долина Ефрата, где мир и благоволение, где Сам Бог.

— Всё будет, да не скоро — , скажет любой мужик из нашей местности. Но это простое — всё — с бесконечным, как небо, смыслом. Это значит, что не будет — греха — , что золотой рычаг вселенной повернет к солнцу правды, тело не будет уничижено бременем вечного труда, особенно — отдажного — , как говорят у нас, т. е. предлагаемого за плату, и душа, как в открытой книге, будет разбираться в тайнах жизни.

— Что не знаш, то поперек глаза стоит — , заставляет пугаться, пятиться назад перед грядущим, перед всем, что на словах хорошо, а на деле — Бог его знает — . Каменное — Бог его знает — наружно кажется неодолимым тормозом для восприятия народом революционных идей, на него жалуются все работники из интеллигентов, но жалобы их несправедливы, ибо это не есть доказательство безнадежности мужика, а, так сказать, его весы духовные, своего рода чистилище, где всё ложное умирает, всё же справедливое становится бессмертным.

Наша губерния, как я сказал, находится в особых условиях. Земли у нас много, лесов — тоже достаточно. Аграрно, если можно так выразиться, мы довольны, только начальство шибко забижает, земство тоже маху не дает — налогами порато прижимает. Как пошли по Россеи бунты, так будто маленько приотдало и начальство стало поладлевее. Бывало, год какой назад, соберемся на сход, так до белого света про политику разговоры разговариваем; и полица не касалась, а теперь ей от царя воля вышла: кто за правду заговорит, того за воротник — да в кружку. Ну, одного схватят да другого схватят, а третий и сторонится; ведь семья на руках пить-ись просит, а к острожного пайка не много расхарчишься. Да это бы всё не беда, так вишь, народ-то не одной матки детки, у которого в кисете звонит, так ён тебе же вредит: по начальству доносит. Так говорит половина мужиков Олонецкой губ(ернии).

Но что же это за — политика — , спросите Вы, что подразумевает крестьянин под этим словом, что характеризует им? Постараюсь ответить словами большинства. Политика — это всё, что касается правды — великой вселенской справедливости, такого порядка вещей, где и — порошина не падает зря — , где не только у парней будут — галоши и пинжаки — , - как у богатых — ., но еще что-то очень приятное, от чего гордо поднимается голова и смелее становится речь. Знаю, что люди Вашего круга нашу — политику — понимают как нечто крайне убогое, в чем совершенно отсутствуют истины социализма, о которых там много чиликают авторы красных книжек, предназначенных — для народа — . Но истинно говорю Вам — такое представление о мужике больше чем ложно, оно неумно и бессмысленно! Мне памятен случай на одном, устроенном местным кружком с(оциалистов) — р(еволюционеров) митинге. Оратор, крестьянин, мужчина лет 30, стоя на камне посреди густой толпы, кричал: Зачем вы пришли сюда, зачем собрались и что смотреть? Человека ли, в богатые одежды облеченного? Так ведь такие живут во дворцах, вы же чего ищете, чего хотите? -

— Чтобы всё было наше — , кричали в ответ — не два, не три, а по крайней мере сотни четыре людей. — Чтобы всё было наше — вот крестьянская программа, вот чего желают крестьяне. Что подразумевают они под словом — всё — , я обьяснил как сумел, выше, могу присовокупить, что к нему относятся кой-какие и другие пожелания, так например: чтобы не было податей и начальства, чтобы сьестные продукты были наши, а для выдачи можно контору устроить, препоручив ее людям совестливым. Чтобы для желающих были училища и чтоб одежда у всех была барская, — т. е. хорошая, красивая. Много кой-чего и другого копошится в мужицком сердце; мысленно им не обделен никто: ни вдовица, ни сирота, ни девушка-невеста. О республике же в нашей губернии знают не больше, чем несколько сот коренных крестьян, просвещенных политическими ссыльными из интеллигентов и городских рабочих. Республика эта такая страна, где царь выбирается на голоса, — вот всё, что знают по этому предмету некоторые крестьяне нашей округи. Большинство же держится за царя не как за власть, карающую и убивающую, а как за воплощение мудрости, способной разрешить запросы народного духа. — Ён должон по думе делать — , говорят про царя. Это значит, что царь должен быть умом всей русской земли, быть высшей добродетелью и правдой. Нынешний же царь злодеями, кажущимися народу предвестником — последнего времени — , представляется одним чем-то в высшей степени бессовестным, врагом Бога и правды, другим — наказанием за грехи, третьим — просто пьяным, осатаневшим, похожим на станового барином, четвертым — ничего не знающим и ни во что не касающимся, с ликом писаного — Миколы — , существом. Ежедневные казни и массовые расстрелы доходят до наших мест в виде фантастических сказаний. Говорят, что в городе — Крамштате — царь подписал — счет — матросов, предназначенных для казни, и что по дорогам было протянуто красное сукно, в церквах звонили в колокола, а царь с царицей ехал на пароходе и смотрел в — бинок — . Что в каком-то городе, на белой горе казнили 12 братьев, и с тех пор икона Пресвятой Богородицы, находящаяся в ближней церкви, плачет дённо и ночно — подавая болящим исцеление. Что в псковской губернии видели огненного змия, а в Новгороде, сжатая в кулак рука Спасителя, изображенного на городской стене, разжимается. Всё это предвещает великое убийство — перемеженье для Россеи, время, когда брат на брата копье скует и будет для всего народа большое — поплененье — . От многих я слышал еще и следующее, касающееся уже лично нынешнего императора: будто бы он, будучи еще наследником, ездил к японскому государю в гости, стал похабничать с японской царицей и в драке с ее мужем получил саблей коку в голову, отчего у него сделалось потрясенье и он стал межеумком, таким, характеризуя кого, мужик показывает на лоб и вполголоса прибавляет: Винтика не хватает — . Вот, мол, отчего и порядки на Россеи худые; да еще оттого, что ён начальству волю дал и сам сызмальства мясничать научился. Перво-наперво, как приехал из Японии, зараз царем захотел стать — отцу Александру III-ему сулемы подсунул, а брата Егорья в крепость засадил, где его и застрелил унтер-офицер Трепов, что теперь у царя в ключниках состоит и жалованье за это 40 тыщ на месяц получает. Но подобные разговоры — исключение. Большинство же интересуется насущным: заботой о пропитании, о цене на хлеб, проделках сельских властей — старшин, старост, сборщиков податей, волостных писарей, становых, земских, урядников, ругает их в глаза и позаглядно, уважения же к этим господам не питает никто, ни старый, ни малый.

Песни крестьянской молодежи наглядно показывают отношение деревни к полиции, отчаянную удаль, готовность пострадать даже — за книжку — , ненависть ко всякой власти предержащей:

Нам полиция знакома,

А исправник хоть бы хны,

Хоть убей, за сороковку

Не окажется вины.

Мы без ножиков не ходим,

Без каменья никогда,

Нас за ножики боятся

Пуще царского суда.

Мать-Россея торжествует —

Николай вином торгует,

Саша булочки пекёт,

А Маша с Треповым живет.

Люди ножики справляют,

Я леворверт заряжу,

Люди в каторге страдают —

Я туда же ухожу.

Я мальчишечко-башка,

Не хожу без камешка.

Меня в Сибири дожидают —

Шьют рубаху из мешка.

У нас ножики литые,

Гири кованые.

Мы ребята холостые

Практикованные.

Мы научены сумой —

Государевой тюрьмой.

Молодцы пусть погуляют

Вместе водочки попьют,

За веселое гулянье

Цепи на ноги дают.

Пусть нас жарят и калят

Размазуриков-ребят,

Мы начальству не уважим —

Лучше сядем в каземат.

Каземат, ты каземат —

Каменная стенка.

Я мальчишко-сибиряк

Знаю не маленько.

Не маленько знаю я,

Не своим бахвальством.

Что Россейская казна

Пропита начальством.

Ах, ты книжка-складенец,

В каторгу дорожка,

Пострадает молодец

За тебя немножко.

Во тюрьму меня ведут

Кудри развеваются —

Рядом девушки идут,

Плачут, уливаются.

И т. п.

Отношение деревни к затюремщикам резко изменилось. Пострадать — с доброй воли — не считается позорным. Возвратившиеся из тюрьмы пользуются уважением, слезным участием к их страданью. Тысячи политических ссыльных из разных концов России нашли в нашем краю приют и вообще жалостное отношение населения. Революционные кружки, организованные ссыльными во всех уездах губернии, за последнее время значительно обезлюдили. Много работников как из крестьян, мещан, так и из интеллигентов, арестованы. Главный губернский комитет получает из Питера партийные журналы, прокламации и брошюры и через уездных членов распространяют по всей губернии. Из прокламаций большой спрос на письмо русских крестьян к царю Николаю II-му. Из брошюр: Что такое свобода? Хитрая механика, Конек-Скакунок — . Несмотря на гонение, распространение литературы, хотя значительно слабее 1905-6 годов, но все-таки продолжается, хотя до сих пор и не вызывает массового бунта, но как червоточина незримо делает свое дело, порождая ненависть к богачам и правительству. Наружно же вид Олонецкой губ(ернии) крайне мирный, пьяный по праздникам и голодный по будням. Пьянство растет не по дням, а по часам, пьют мужики, нередко бабы и подростки. Казенки процветают, яко крины, а хлеба своего в большинстве хватает немного дольше покрова. 9 зимних месяцев приходится кормиться картошкой и рыжиками, да и те есть не у всякого. Вообще мы живем как под тучей — вот-вот грянет гром и свет осияет трущобы земли, и восплачут те, кто распял Народ Божий, кто, злодейством и Богом низведенный до положения департаментского сторожа, лишил миллионы братьев познания истинной жизни. Общее же настроение крестьянства нашего справедливо выражено в одном духовном стихе, распеваемом по деревням перехожими нищими слепцами:

Что ты, душа приуныла?

Аль ты Господа забыла?

Аль ты добра не творила?

Оттого ты, душа, заскорбела,

Что святая правда сгорела,

Что любовь по свету бродит

И нигде пристану не находит.

По крещеному белому царству

Пролегла великая дорога —

Столбовая прямая путина.

То ли путь до темного острога,

А оттуль до Господа Бога.

Не просись, душа моя в пустыню,

Во тесну монашеску келью,

Ко тому ли райскому веселью.

Положи, душа моя желанье,

Воспринять святое поруганье,

А и тем, душа моя, спасёся,

Во нетленну ризу облекёся.

По крещенному белому царству

Пролегла великая дорога,

Протекла кровавая пучина —

Есть проход лихому человеку,

Что ль проезд ночному душегубу.

Только нету вольного проходу

Тихомудру Божью пешеходу.

Как ему, Господню, путь засечен,

Завалён — проклятым черным камнем.

(1908)

Примечания

1

"СГОТОВИТЬ ДЕДУ КРУП, ПОМОЧЬ РАЗВЕСИТЬ СЕТИ…". Вольга — былинный богатырь. Лаче — озеро в Архангельской области.

"ВОТ И Я — СУСЛОН ОВСЯНЫЙ…". Суслон — несколько снопов, составленных вместе для просушки. Гавриил — архангел, предрекший деве Марии рождение Христа. Умолот — жатва.

СКАЗ ГРЯДУЩИЙ. Всеволод — храбрый князь, герой "Слова о полку Игореве".

Темный Василька — Василий II Васильевич — великий князь Московский (1425–1462), был ослеплен галицким княжичем Дмитрием Шемякой.

Чурило Пленкович — былинный герой, богатырь — богач и щеголь. Александр

Златокольчужный — Александр Невский (ок. 1220–1263), князь, выдающийся государственный деятель. Был причислен церковью к лику святых. Микулушка -

Микула Селянинович, былинный герой, богатырь-пахарь. Радонежские Ослябя,

Пересвет — иноки-воины Троице-Сергиевой лавры (расположенной возле города Радонежа), герои Куликовской битвы. Днепр Перунов. — Во времена язычества в Киеве над берегом Днепра стоял идол Перуна, бога грома и молнии.

ПЕСНЬ СОЛНЦЕНОСЦА. Монблан — самая высокая вершина Альпийских гор.

Назарет — город в Палестине, где, по преданию, прошло детство Христа.

Немерод — библейский силач, основатель Вавилонского царства. Рублевская Русь — Русь эпохи Андрея Рублева, великого художника-иконописца (XIV в.).

2

Слово, Покой — церковнославянские названия букв

3

(из цикла Поэту Сергею Есенину. 1916–1917)

4

За основу взята публикация текста в книге Клюев Н.А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисл. Н.Н. Скатова, вступ. статья А.И. Михайлова; сост., подг. текстов и прим. В.П. Гарнина (СПб.: РХГИ, 1999, с. 799–800). Уточнения по автографу внесены С.И.Субботиным.

5

После 25 лет моей поэзии в первых рядах русской литературы я за безумные непродуманные строки из моих черновиков, за прочтение моей поэмы под названием Погорельщина, основная мысль которой та, что природа выше цивилизации, сослан Московским ОГПУ в Нарым на пять лет… 12 июня 1934 г. г. Колпашево. Из Заявления во ВЦИК

6

Золотой ручей — карельское. Примечание Клюева

7

Поморские ответы (1723 г.) — книга основателя Выговского старообрядческого общежительства Андрея Денисова (1674–1730), написанная как возражение представителю официальной церкви иеромонаху Неофиту. Экземпляр этой рукописной книги, принадлежащий Николаю Клюеву, хранится ныне в Вытегорском районном краеведческом музее

Content

Клюев Николай Алексеевич Стихотворения

Стихотворения

"Весна отсияла… Как сладостно больно…"

* Широко необъяное поле, *

Я был в духе в день воскресный…

* Ты не плачь, не крушись, *

* Мне сказали, что ты умерла *

ПЕСНЯ ПРО СУДЬБУ

*Я — мраморный ангел на старом погосте *

СТАРУХА

* Невесела нынче весна, *

* Пушистые, теплые тучи,*

* Ноченька темная, жизнь *

* Уж опозднилось… Скоро ужин *

ПАМЯТИ ГЕРОЯ

* Лежанка ждет кота, пузан-горшок — хозяйку *

* Ворон грает к теплу, а сорока — к гостям, *

* Вы, деньки мои — голуби белые, *

* Судьба-старуха нижет дни, *

* Месяц — рог олений, *

Поэт

* Я был прекрасен и крылат *

СКАЗ ГРЯДУЩИЙ

ПЕСНЬ СОЛНЦЕНОСЦА

Братская песня

ПАХАРЬ

БЕЛАЯ ПОВЕСТЬ

* Темным зовам не верит душа, *

* Мне сказали, что ты умерла *

* Дремлю с медведем в обнимку,*

* Под древними избами, в красном углу,*

* На помин олонецким бабам *

* Потемки — поджарая кошка *

* Меня хоронят, хоронят,*

Молитва солнцу

* Есть две страны; одна — Больница, *

* В златотканные дни сентября *

* Горние звезды как росы. *

* Безответным рабом *

Песня о Соколе и трех птицах Божиих

ПУСТЬ Я В ЛАПТЯХ

* Мы любим только то, чему названья нет, *

ОСИНУШКА

* Горние звезды как росы.*

* Любви начало было летом, *

* Ты всё келейнее и строже, *

* Вы, белила-румяна мои, *

* Изба — святилище земли,*

АЛЕКСАНДРУ БЛОКУ

* В морозной мгле, как око сычье, *

* Я был прекрасен и крылат *

* Есть на свете край обширный, *

* За лебединой белой долей, *

* Весна отсияла… Как сладостно больно, *

* О, ризы вечера, багряно-золотые, *

ЛЕС

* Вы обещали нам сады *

* Я молился бы лику заката, *

* В просинь вод загляделися ивы, *

* Набух, оттаял лед на речке, *

СТАРУХА

* Певучей думой обуян, *

* Сготовить деду круп, помочь развесить сети, *

* Запечных потемок чурается день, *

* Снова поверилось в дали свободные, *

* Я дома. Хмарой-тишиной *

* Теплятся звезды-лучинки, *

* Я люблю цыганские кочевья, *

* Уже хоронится от слежки *

* Пашни буры, межи зелены, *

Завещание

Клеветникам искусства

* Вы на себя плетете петли *

* Просинь — море, туча — кит, *

* Талы избы, дорога, *

* На темном ельнике стволы берез *

* Галка-староверка ходит в черной ряске, *

* Сегодня в лесу именины, *

* В овраге снежные ширинки *

* Лесные сумерки — монах *

* Не в смерть, а в жизнь введи меня, *

* Болесть да засуха, *

* Есть в Ленине керженский дух, *

* Не верьте, что бесы крылаты, — *

* Хорошо ввечеру при лампадке *

* Бродит темень по избе, *

* Обозвал тишину глухоманью, *

ПРОГУЛКА

* Где вы, порывы кипучие, *

НА ЧАСАХ

* Я надену черную рубаху *

ОБИДИН ПЛАЧ

* Утонувшие в океане *

Жнецы

ГОЛОС ИЗ НАРОДА

* Костра степного взвивы, *

* "Не жди зари, она погасла *

ПАХАРЬ

* На песню, на сказку рассудок молчит, *

* Я пришел к тебе, сыр-дремучий бор, *

* Прохожу ночной деревней, *

СВАДЕБНАЯ

* Недозрелую калинушку *

ПЛЯСЕЯ

ОТВЕРЖЕННОЙ

* На припеке цветик алый *

* Осенюсь могильною иконкой, *

* Чу! Перекатный стук на гумнах, *

ПОВОЛЖСКИЙ СКАЗ

ПЕСНЯ ПОД ВОЛЫНКУ

РОЖДЕСТВО ИЗБЫ

* Льнянокудрых тучек бег — *

* Чтобы медведь пришел к порогу *

* Из подвалов, из темных углов, *

* В избе гармоника: "Накинув плащ с гитарой…" *

* Революцию и Матерь света *

* Россия плачет пожарами, *

* Коровы — платиновые зубы,*

* Я — посвященный от народа, *

ТРУД

МАТРОС

ИЗ "КРАСНОЙ ГАЗЕТЫ"

* Зурна на зырянской свадьбе, *

* Печные прибои пьянящи и гулки, *

* Вылез тулуп из чулана *

* Где рай финифтяный и Сирин *

* Зима изгрызла бок у стога, *

* Мой край, мое поморье, *

ГИМН ВЕЛИКОЙ КРАСНОЙ АРМИИ

ЛОВЦЫ

* Огонь и розы на знаменах, *

* Братья, мы забыли подснежник, *

* Свет неприкосновенный, свет неприступный *

* Солнце Осьмнадцатого года, *

КРАСНАЯ ПЕСНЯ

* Я потомок лапландского князя, *

“Наша собачка у ворот отлаяла…”

“Нила Сорского глас: “Земнородные братья…”

Обидин плач

* Проститься с лаптем-милягой,*

<Владимиру Кириллову>

“Из избы вытекают межи…”

* Мой край, мое Поморье,*

Посадская

“Ураганы впряглися в соху…”

Братские песни Николы

Богатырка

* Позабыл, что в руках *

О РАЗЛУКЕ

* Я — мраморный ангел на старом погосте, *

* В степи чумацкая зола — *

* Вечер ржавой позолотой *

* Я говорил тебе о Боге *

* Сердцу сердца говорю: *

* Холодное, как смерть, равниной бездыханной *

* Не оплакано былое, *

* Сегодня небо, как невеста *

* Нам закляты и заказаны *

БЕГСТВО

* Есть то, чего не видел глаз, *

* Дрёмны плески вечернего звона, *

* Отвергнув мир, врагов простя, *

НА КРЕСТЕ

БРАТСКАЯ ПЕСНЯ

* Он придет! Он придет! И содрогнутся горы *

РАДЕЛЬНЫЕ ПЕСНИ

ПЕСНЬ ПОХОДА

* Тучи, как кони в ночном, *

* Посмотри, какие тени *

* Ветхая ставней резьба, *

СМЕРТЬ РУЧЬЯ

КАЗАРМА

* Горниста смолк рожок… Угрюмые солдаты *

* Помню я обедню раннюю, *

ПОЭТ

СЛОБОДСКАЯ

* Не говори, — без слов понятна *

ОЖИДАНИЕ

* По тропе-дороженьке *

* Западите-ка, девичьи тропины, *

* Без посохов, без злата *

КРАСНАЯ ГОРКА

ДОСЮЛЬНАЯ

* Как по реченьке-реке *

* Дымно и тесно в избе, *

* Косогоры, низины, болота, *

* Правда ль, други, что на свете *

ЮНОСТЬ

* В заборной щели солнышка кусок… *

* Когда осыпаются липы *

Поэмы

МАТЬ-СУББОТА

* Мой край, мое поморье, *

ПЛАЧ О СЕРГЕЕ ЕСЕНИНЕ

Поэту Сергею Есенину

Сергею Есенину…

ПОГОРЕЛЬЩИНА

СОЛОВКИ

Песнь о Великой Матери

Часть первая

Часть вторая

Гнездо третье

МАТЬ-СУББОТА

Заозерье

Поморские ответы. Поэма Кремль

Беседный наигрыш, стих доброписный

Спас

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Белая Индия

Поддонный псалом

Разруха

I Песня Гамаюна

II

III

IV

Автобиографические заметки

Из письма к А. Блоку (сентябрь 1908)

Из бесед

Из — Алое зеркальце

Гагарья судьбина

Из заметок

Праотцы

Автобиография

Автобиография

Из протокола допроса от 15 февраля 1934 г

Письма

Из письма крестьянина (Время написания этой статьи Н. Клюевом — неизвестно)

Из письма к А.А. Блоку (октябрь-ноябрь (до 12 ноября) 1907 г. Дер. Желвачёва)

Из письма к А.А. Блоку (сентябрь 1908)

Из письма В.С. Миролюбову (февраль 1914 г. Олонецкая губ.)

Из письма В.С. Миролюбову (февраль 1914 г. Олонецкая губ.)

Из письма А.В. Ширяевцу (4 апреля 1915 г. Олонецкая губ., Вытегорский уезд)

Из письма В.С. Миролюбову (16 апреля 1915 г. Олонецкая губ., Вытегорский уезд)

Письмо М. Горькому (16 сент. 1928 г. Полтава)

Письмо Н.Ф. Христофоровой (10 июня 1934 г. Колпашево)

Из письма А.Н. Кравченко (Первая половина июня 1934 г. Колпашево)

Из письма А.Н. Кравченко (Вторая половина июня 1934 г. Колпашево)

Письмо Н.Ф. Христофоровой (5 октября 1934 г. Колпашево

Из письма В.Н. Горбачевой (25 июля 1935 г. Томск)

Письмо Н.Ф. Христофоровой

С родного берега

Примечания