Джесси Келлерман

Философ

Посвящается Гаври

Возьмется вслед за тем философ

И объяснит, непогрешим,

Как подобает докам тертым,

Что было первым и вторым

И стало третьим и четвертым.

Но, даже генезис узнав

Таинственного мирозданья

И вещества живой состав,

Живой не создадите ткани.

«Фауст», Иоганн Гёте,

перевод Б. Пастернака

Выбирайте, сказал Дурак

Книга Странных Премудростей, 17:19

Глава первая

Когда-то у меня было полголовы Ницше. Только эту вещь я и считал по-настоящему своей, и в тот вечер, когда Ясмина выставила меня из дома, голова Ницше оказалась тем немногим, что я забрал, прежде чем выйти в дверь и обернуться, дабы поведать мои заключения и выводы.

Однако Ясмина заговорила первой:

– Я ее всегда терпеть не могла.

Я промолчал.

– Прости, – сказала она. – Я знаю, ты ее любишь. Но она правда какая-то жуткая.

Я сказал, что спорить с ней не хочу.

Ясмина спросила, как я теперь буду жить. Я ответил, что это не важно. Однако она настаивала, и я сказал: со мной все будет хорошо. Соврал, конечно. Сказал так, чтобы она не чувствовала себя виноватой. Невозможно же прожить с человеком два года и не обзавестись своего рода телепатией, и потому я знал: если ее не успокоить, она проведет ночь без сна, тревожась за меня. Собственно, не без оснований: она вытурила меня на улицу в самый разгар метели. И полагаю, должна была чувствовать себя виноватой. Однако гордость запрещала мне воспользоваться этим.

– Со мной все будет хорошо, – снова сказал я.

– Чем чаще ты это повторяешь, тем меньше я тебе верю.

И все-таки попросить меня вернуться в дом она, похоже, не собиралась, тело ее перекрывало проем двери. За спиной Ясмины лежала квартира, в которой мы жили и работали, спали и разговаривали, любили друг дружку. Всмотрись в доску объявлений с приколотыми к ней снимками и бумажными памятками, свидетельствами нашей общей истории. Обеды с друзьями. Уик-энды в Салеме и Ньюпорте. Запомни кофейный столик и потертый кожаный сундук, купленный на распродаже в каком-то поместье. Рядом с входной дверью торчит из стены гвоздь. Когда-то на нем что-то висело, и отсутствие этого чего-то навязчиво напоминает о том, что все у нас пошло не так.

Я не из тех, кто лезет за словом в карман, однако тогда, стоя на пороге изгнания, не смог придумать, что сказать. По ее лишенному выражения лицу одна за другой скатывались, словно исполняя обязанность, слезы. Наше с ней несходство не могло быть бо́льшим, чем в те минуты. Она – маленькая, смуглая, вся в украшениях, поблескивающих, изящных. А я? Шесть футов три дюйма, румяный, массивный, способный, не покрываясь испариной, держать в руках все имущество – все материальные свидетельства моего существования.

Хотя говорит это, пожалуй, о том, сколь малым имуществом я обладал. Упаковка моего скарба оказалась процессом огорчительно недолгим, весь он поместился в средних размеров рюкзак – который мне пришлось позаимствовать у Ясмины. Половину рюкзака заняли ноутбук, книги и стопка листов толщиной дюймов в шесть – моя незаконченная диссертация. Другую половину – рубашки с обмахрившимися манжетами, куртки с потертыми локтями, мятые штаны цвета хаки и джинсы. В боковые карманы рюкзака я затиснул по коричневому мокасину, оба были изношены до того, что никакой ремонт их уже не спас бы. Короче говоря, гардероб у меня был на редкость жалкий, отвечавший моим представлениям о себе, которые я вынашивал годами, – образу одетого в затрапезу ученого. Одежда принадлежала к миру вещей. Я – к миру идей. Беспокоиться о внешнем облике – значит, признавать важность того, что о тебе думают другие. В то время я находил эту идею отталкивающей. Нахожу и сейчас, отчасти. Несмотря ни на что, некая часть моей личности продолжает цепляться за мысль, что я стою вне общества, выше его суждений.

Часть, которая, что ни день, сокращается в размерах.

И наконец, в другой руке я держал голову Ницше. Половину головы. Левую, если быть точным. Я нашел ее в Восточном Берлине, на блошином рынке. Хоть убейте, не знаю, что я там делал. (На рынке то есть. Что я делал в Берлине, я знаю: растрачивал очередные командировочные на очередные исследования, потребные для очередной части моей нескончаемой диссертации.) Пустых покупок я никогда не делал, а все, что можно найти в таком месте, – вещи, по сути, пустые. Если память мне не изменяет, я шел из Staatsbibliothek[1] к моей крошечной квартирке, находившейся в Пренцлауэр-Берг, и размышлял о прочитанном за день. Наверное, я отклонился от обычного моего курса, потому что, остановившись, обнаружил, что стою в шумном проходе между лавочками, в который не помню как забрел, увидел прямо перед собой лоток, к которому не помню как приблизился, а в руке держу вещь, которую не помню как взял.

Холодная и тяжелая, она была отлита из чугуна и состояла из квадратного пьедестала с водруженным на него подобием бюста: саггитально разрезанная человеческая голова – одно ухо, один глаз, левая половинка носа. Работа была грубоватая, указывавшая, что делал ее человек неумелый, да еще и дурным инструментом: пропорции не соблюдены, поверхности неровны, глаз, в частности, никакой реалистичностью не отличался, сидел в глазнице слишком глубоко и на мир смотрел словно бы из пустоты, а кожу, его окружавшую, покрывали рубцы и канавки. Но почему-то это отсутствие искусности лишь усиливало общее создаваемое вещицей впечатление, да и в любом случае, даже одного уцелевшего уса хватало, чтобы понять, кому эта голова принадлежит. Нет, ну правда, чьей же еще она могла быть?

– Sehr lustig, ja?[2]

Я взглянул на лоточника. Его отличало разительное сходство с Иосифом Сталиным, показавшееся мне сюрреалистичным, поскольку среди сваленного на лотке постсоветского китча имелся и чайник, украшенный молотами, серпами и портретом настоящего Сталина.

Кивнув, я повернул полуголову маковкой вниз и увидел дно пьедестала, выстланное отклеивавшимся зеленым бархатом.

Это была подставка для книг, объяснил лоточник. Ее друг – он так и сказал: Freund – куда-то пропал. Происхождения вещицы лоточник не знал, но полагал, теоретически, что когда-то она принадлежала профессору. «Ein Genie», – сказал он, «гений», и прибавил, что без него весь мир был бы иным. В человеке, который, судя по его виду, не брился и не мылся с начала перестройки, такие сантименты выглядели замечательно интеллигентными, и я, философ, был тронут, обнаружив, что идеи Ницше, столь часто понимаемые превратно, все еще способны вдохновлять простого человека.

– E равно эм це квадрат, – улыбнувшись, сообщил он. – Ja?

Думаю, мне удалось скрыть мое разочарование, и в то же время я почувствовал себя обязанным завладеть этой книжной подставкой. Человеку, способному перепутать Ницше с Эйнштейном, доверять нельзя. Я спросил о цене. Лоточнику потребовалась всего лишь секунда, чтобы составить обо мне исчерпывающее представление, соизмерить силу моего желания с моей дешевой спортивной курткой, после чего он запросил тридцать евро. Я предложил десять, мы сошлись на среднем арифметическом этих сумм, и я ушел, гордый собой, с потяжелевшей на пятнадцать фунтов сумкой.

За последние несколько лет книжная подставка обратилась для меня в подобие тотема, в напоминание о более счастливых временах, когда я еще получал пособия на научные поездки. Разумеется, к той ночи, когда Ясмина выгнала меня из дома, все изменилось. Финансирование моих ученых изысканий прекратилось, и возобновления его не предвиделось. Преподавательские должности у меня отобрали, разделив их между двумя другими людьми, сильно в них нуждавшимися и еще подававшими кое-какие надежды, поскольку в аспирантуре они учились – один третий, а другой четвертый год, не восьмой, как я. Мой так называемый научный руководитель не разговаривал со мной уже несколько месяцев. И в «Эмерсон-Холле» я стал если и не персоной нон грата, то белым слоном.

И потому я дорожил подставкой, держал ее в гостиной, на стереосистеме – так, чтобы видеть ее из-за моего стоявшего в углу письменного стола. Она меня воодушевляла. Более того, была моим единственным вкладом в убранство гостиной. Ясмина ничего против нее не имела, и потому, когда она призналась мне в подлинном своем отношении к подставке, это застало меня врасплох. И, стоя перед дверью и пытаясь придумать подобающую моменту, умную прощальную колкость, я прижал эту вещицу к груди, словно оберегая ее от Ясмины.

– Он выглядит так, точно у него под носом ерш для прочистки труб вырос, – сказала Ясмина.

– Пол-ерша, – не очень уверенно ответил я.

Мне не хочется говорить о ней плохо, утверждать, что ее поведение было преднамеренной попыткой уязвить меня как можно сильнее. Она всегда думала только о себе, но я же знал это и все равно любил ее. И даже почувствовав, что нас начало крутить вокруг дыры водостока, говорил себе, что Ясмина не настолько эгоистична, чтобы выгнать меня без предупреждений. Я ошибался.

Мне очень хотелось выдать на прощание что-нибудь сногсшибательно остроумное, но в конечном итоге все, чем я смог блеснуть, была попытка иронии.

– Жизнь разума, – сказал я, слегка приподняв мои скудные пожитки.

– Вот и наслаждайся ею, – ответила Ясмина и захлопнула дверь перед моим носом.

Внизу меня ждал в своей машине Дрю. Он отложил «судоку», нажал открывающую багажник кнопку, вылез наружу, однако, увидев, как мало у меня вещей, захлопнул багажник и открыл передо мной заднюю дверцу.

Мы уже проехали большую часть пути до Сомервилла, когда Дрю убавил громкость радио и сказал:

– Надеюсь, ты понимаешь, что можешь жить у меня, сколько захочешь.

И мне стало ясно, что чем быстрее уберусь от него, тем будет лучше.

Ночью, лежа на скрипучей софе, – лунатический глаз Ницше взирал на меня с подоконника, снег за ним клубился, точно облако идей, – я начал составлять список путей, по которым могу пойти: веб-сайты с предложениями работы, газеты электронных объявлений. На миг мне пришло в голову, что стоит, наверное, делать копии тематических подборок таких объявлений. Мысль о том, чтобы найти свою судьбу в газете, выглядела странноватой, а говоря точнее, смешной, и я, несмотря на жалкие мои обстоятельства, улыбнулся сам себе в темноте. Ныне, оглядываясь назад, я понимаю, что, ухватившись тогда за газету, я если и не принял первое в моей жизни значительное решение, то, по крайней мере, сделал шаг ко всему, что за этим последовало, ко всем моим катастрофам до единой.

Глава вторая

В следующие три недели я самым жалким образом перебирался с одной кушетки на другую. И вскоре обнаружил, что цену нескольких ночей гостеприимства составляет необходимость заново пересказывать мою скорбную историю – как правило, хозяйке дома, но временами и хозяину тоже, и в этих случаях оба сидели напротив меня, сосредоточенно морща лбы и держась за ручки, словно в попытке отгородиться от моего заразного холостячества. Будь моя воля, я селился бы лишь у других холостяков, однако среди моих знакомых таковой имелся всего один – Дрю. Так оно и случается, когда проживешь два года с женщиной: из знакомых у тебя остаются только другие пары. К Дрю я вернуться не мог – не потому, что он меня не пустил бы, но потому, что квартира его была жутким свинарником. Жизнь в ней казалась мне такой же противной, какой была вынужденная необходимость объяснять по новой, как это Ясмина могла вышибить меня из дома, если мы с ней жили душа в душу.

Мне требовалось собственное жилище. Уж это-то было совершенно ясно. Куда менее ясно было, как я смогу им обзавестись, если на моем банковском счету чуть больше двухсот долларов. А к получению работы я не приблизился ни на шаг, что и неудивительно, поскольку попытку предпринял всего лишь одну. Критерии у меня были строгие до безобразия. Работа мне требовалась хотя бы минимально интеллектуальная, да еще и такая, чтобы оставляла массу времени для написания диссертации. Кое-кто из моих знакомых полагал, что мне должна понравиться идея устроиться, ну, скажем, в книжный магазин: работа в нем обладала бы аурой учености, да и (в отличие от места приглашенного лектора, которое я с вожделением высматривал на сайтах больших университетов) получить ее мне было бы нетрудно.

«А то еще можно в учителя податься», – говорили они.

Я отвечал, что лучше уж буду голодать.

В то время я особых причин для паники не видел. Рано или поздно Ясмина позвонит и попросит меня вернуться; какой смысл с удобством устраиваться где бы то ни было, если мне вскоре придется собрать вещички и снова переехать в ее дом? И я продолжал обращаться с просьбами к одному знакомому за другим, прожигая тем самым капитал их доброжелательности, накопленный мной за десяток проведенных в Кембридже лет. И каждое утро поднимался с дрянной кушетки, на которой провел ночь, брал ноутбук и отправлялся ко Двору.

У «Эмерсон-Холла», в котором размещается Отделение философии, имеется собственная специализированная библиотека. Однако степень моей отчужденности от коллег и преподавателей была уже такой, что без абсолютной необходимости я в нее не заглядывал, предпочитая подниматься на шестой этаж «Библиотеки Уайднера», забиваться в какой-нибудь угол и сидеть, предаваясь хандре или делая вид, что пишу.

Именно там, в один из послеполуденных часов, я и обнаружил однажды, что неуверенно перелистываю «Гарвард кримсон» – ради, скорее, развлечения, нежели чего-то еще. Статьи, которые печатались в этой газете, – самонадеянные студентики предлагали в них доморощенные решения глобальных проблем – неизменно забавляли меня, пока я не вспоминал, что пройдет года два и эти же самые студентики будут сочинять где-нибудь в «Нью-Йорк таймс» ответы на письма читателей.

Газеты «Лиги Плюща» обращались к людям молодым, предприимчивым, склонным к авантюрам. Несколько объявлений предлагали некурящим привлекательным женщинам в возрасте от двадцати до двадцати девяти лет стать донорами яйцеклеток. Бесплодные пары готовы были заплатить им до 25 тысяч долларов (плюс оплата расходов) – сумма, от которой у меня закружилась голова. Моя годовая стипендия – когда я ее еще получал – была меньше. И ведь выдавали-то такие деньги всего-навсего за одну клетку. Я сказал себе, что надо бы позвонить в банк спермы, выяснить, какие у них нынче расценки.

Одно объявление предлагало сделанную на заказ хозяйственную сумку «с символикой вашего женского землячества», другое – десятилетний «фольксваген-джетта» в хорошем состоянии. Третье – изданную, судя по всему, на средства автора книгу по истории университета, продававшуюся через его, автора, веб-сайт. Говорю «судя по всему», поскольку номер газеты был сильно зачитан, текст в нем местами поистерся, а составитель этого объявления, похоже, основательно съехал с ума. Разместить в «Кримсон» объявление может кто угодно. Нужно лишь сочинить не меньше пятнадцати слов – по шестьдесят пять центов за каждое.

Значит, на самом деле не «кто угодно» – я, например, не мог.

Восьмое, оно же последнее, объявление слегка поднималось над этим минимальным уровнем.

ТРЕБУЕТСЯ СОБЕСЕДНИК.

ТОЛЬКО СЕРЬЕЗНЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ.

ПРОСЬБА ЗВОНИТЬ ПО 617-ХХХ-ХХХ ОТ СЕМИ ДО ДВУХ ДНЯ.

СБОРЩИКАМ ПОЖЕРТВОВАНИЙ НЕ УТРУЖДАТЬСЯ

Основное занятие современного философа – тщательное изучение языка. Я перечитал этот текст семь раз, и понимая, и не понимая его. Какого рода собеседник? Кому требуется? «Требуется» просто как собеседник или, скажем, как дешевый источник альтернативной энергии? Далее, если что-то требуется, значит, должен существовать тот, кто испытывает потребность, так? Разумеется, не так; глаголы работают иначе. Я мог лишь предполагать, что испытывает эту потребность в данном случае тот, кто поместил объявление. Однако устройство первого предложения, отсутствие в нем агенса, наводило на мысль, что передо мной, скорее, описание определенного состояния бытия, чем предложение работы.

И еще – как может человек, откликнувшийся на этот призыв, определить степень своей серьезности, если он не знает, в чем будет состоять его работа? Означает ли слово «серьезные», что серьезным должен быть я – или что мое предложение должно быть таким, чтобы перспективный работодатель счел его серьезным? Например, я могу испытывать серьезное желание обратиться в страстную лесбиянку и полететь в таковом качестве в космос, однако имеющиеся у меня шансы осуществить это желание ни один разумный человек серьезными не назовет.

Интонация объявления показалась мне и призывной, и отстраняющей – словно человек протягивал тебе одну руку, а другой от тебя заслонялся. И при чем тут, спрашивается, «сборщики пожертвований»? Если автор объявления боится возможности так называемой «кражи личности», то зачем указывать номер телефона? Почему не адрес электронной почты или, если уж быть по-настоящему старомодным, номер абонентского почтового ящика? Что-то тут не сходилось. Мне казалось, что я напоролся на некую мошенническую проделку. Перестараться по части подозрительности в наши дни, разумеется, невозможно, паранойя давно уже обратилась из патологии в признак здравого смысла.

И все же. Объявление выглядело странным, заманчиво странным.

Я мог бы позвонить и из библиотеки – вокруг все равно ни души не было, – однако я всегда относился к «Уайднеру» как к храму, и возмутить его пыльную тишину означало для меня совершить кощунство. Я собрал бумаги и, выйдя из библиотеки, пересек «Трехсотлетний театр», направляясь к «Канадэй-Холлу», уродливому, известному также под названием «Новостройка» общежитию, в котором жил первокурсником. Снег у Научного центра был грязен, утрамбован сотнями ног, я остановился, чтобы понаблюдать за компанией студентов, добавлявших последние штрихи к гигантскому, вылепленному в манере Дали снежному уху. Войдя в Центр, я подышал на ладони, вытащил сотовый и набрал номер. И услышал голос, сообщивший, что номер больше не обслуживается, и предложивший отправить сообщение на один-один-четыре-семь.

Я повторил набор, снова услышал тот же голос и только после третьей попытки сообразил, что произошло: Ясмина отключила мой телефон. То, что ей пришлось оплатить пришедший на мое имя телефонный счет, я сообразил не сразу, понял только одно: она опять нанесла мне удар, ни словом не предупредив, и это меня разъярило. Я едва не запустил телефоном в стену. И, чувствуя, что необходимость найти источник дохода стала еще более настоятельной, начал спускаться в подвал здания, чтобы позвонить оттуда по телефону-автомату.

Голос у нее был немолодой. Вроде бы я уловил акцент, хотя для полной уверенности мне требовалось нечто большее, чем единственное «алло».

– Здравствуйте, я звоню по объявлению в «Кримсон».

– А. И с кем я говорю?

– Меня зовут Джозеф Гейст[3].

– Рада знакомству, мистер Гейст.

– Спасибо. Как и я, миссис… – Я замолчал, давая ей возможность представиться. Она этого не сделала, и я продолжил: – Я заинтригован. Какого рода собеседник вам требуется?

– Католик. С маленькой «к». Вы могли бы назвать себя так?

– Думаю, да. Впрочем, во избежание недоразумений, я также католик с большой «К».

Она легко рассмеялась.

– Ну, этого я вам в вину ставить не стану.

Я решил, что она немка, хотя ее интонации разительно отличались от тех, что я слышал в Берлине. Возможно, родом из сельской местности или какого-то другого города.

– Я больше не бываю в храме, раз уж мы заговорили об этом.

– А, католик, отпавший от Церкви. Это мне даже больше по вкусу.

– Рад, что угодил.

– Итак, мистер Гейст, отпавший от Церкви католик. Вы, я полагаю, учитесь в Гарварде?

Объяснение истинного моего статуса заняло бы слишком долгое время, поэтому я ответил, не покривив, впрочем, душой:

– В аспирантуре.

– Да? И каков ваш предмет?

– Философия.

Очень короткая пауза.

– Вот как. Весьма интересно, мистер Гейст, весьма. Но философия какого именно рода?

Я испытал искушение подать себя в самом выгодном свете, однако решил подвигаться вперед с осторожностью.

– Католического, – сказал я. – С маленькой «к».

Еще один смешок.

– Возможно, мне следовало спросить вместо этого, кто ваш любимый философ.

Конечно, предугадать ее вкусы я не мог и потому избрал ответ, способный и позабавить ее, и возбудить любопытство: «Я сам, разумеется». Но сказал лишь: «Ich, natürlich»[4].

– Да ладно вам.

Однако я услышал: она улыбается.

– Я была бы рада встретиться с вами, мистер Гейст. Вы свободны в три?

– В три – сегодня?

– Да, сегодня в три пополудни.

Я едва не сказал, что нет, занят. Не хотел показаться ей слишком нуждающимся в работе.

– С удовольствием встречусь с вами.

– Очень хорошо. Запишите, пожалуйста, адрес.

Я записал его.

– Спасибо.

– Danke schön, Herr Geist[5].

Стоя у телефона с трубкой в руке, я вдруг сообразил, что мы не договорились ни о каких условиях. Я не спросил, сколь долгие беседы ей требуются и о чем. Да и про деньги ни слова сказано не было, так что я не выяснил, сколько она собирается мне платить и собирается ли вообще. Я даже имени ее не узнал. В целом наша договоренность выглядела до невероятия странной, и я погадал, не попался ли я все-таки на удочку мошенницы. Если судить по голосу, женщина она безвредная, но…

Телефон зачирикал. Продолжая думать о своем, я повесил трубку, потом выкопал из кармана еще немного мелочи и позвонил в справочную, чтобы выяснить телефонный номер местного банка спермы.

Глава третья

Надо полагать, тридцатилетний мужчина, который бледнеет и задыхается там, где любой другой просто идет и получает работу, может показаться человеком незрелым и уж безусловно непрактичным. Однако причиной тому была не только моя гордость. В течение многих лет я считал, что меня целиком определяют мои мысли. Да и что еще мне оставалось, если я ничего не публиковал, признания почти никакого не получил и вынужден был бесконечно сносить критику любого решения, какое принимал? От всего, что я достиг за более чем десять лет учебы, вполне можно было отмахнуться как от итогов впустую растраченного времени, – собственно говоря, многие так и поступали. Денег я не нажил, это уж точно. И потому, когда я ложился спать, когда поднимался по утрам, меня поддерживало одно лишь сознание того, что я сохранил верность моему принципу: жить своим и только своим умом. То, что выглядело ленью и раздражительностью бездельника, благополучно перебравшегося из одного тысячелетия в другое, было на самом деле стратегией сохранения самости. Я могу показаться напыщенным, но все-таки скажу: то была борьба за целостность моей личности.

Понять, почему я вел себя так, можно, наверное, лишь оглянувшись назад. Длинная цепочка причин и следствий уходит далеко в прошлое, и истину можно установить, лишь применив космологический подход: начав с самого начала. Для остальных – для тех, кто повизгивает, неизменно спотыкаясь и падая in media res[6], – сойдет любая исходная точка.

Я родился в маленьком городке, затерявшемся меж двух побережий континента, – в деревенской глуши, скажут те, кто особым тактом не отличается. Ближайший к нам город считал себя пригородом другого, гораздо большего, что обращало нас в демографический эквивалент звездочки, отсылающей читателя книги к сноске. В городке насчитывалось два ресторанчика, принадлежавших сети «Дэйри Куин», три закусочных и одна «Международная блинная». Жители его обладали крепкими немецкими и ирландскими корнями, шестьдесят пять процентов их голосовало за республиканцев. Владение огнестрельным оружием было нормой, членство в Национальной стрелковой ассоциации – правилом, об атеизме никто и слыхом не слыхивал. Зимой нас заваливало снегом, чахлое лето длилось недолго. Промозглыми октябрьскими вечерами я бродил по лесу за нашим домом, топча листву и пугая белохвостых оленей, приходивших пощипать то, что еще уцелело на клумбах моей матери. Мальчиком я умел определять по внешнему виду и щебету десятки птиц, потому что до пятого класса не расставался со справочником Сибли. А как только покинул дом, все эти познания улетучились, и при каждом моем возвращении туда меня охватывает чувство огромной утраты – вот вам одна из причин, по которой домой я стараюсь не возвращаться.

Отец и мать поженились людьми совсем еще молодыми – настолько, что родителям матери пришлось пойти вместе с ней к судье, выдававшему разрешения на брак. Можно и не упоминать о том, что это было, как говорится, «венчанием под дулом пистолета». Отцу тогда едва-едва исполнилось девятнадцать, с родными своими он разругался, из средней школы его выставили, работы он не имел, да он и вообще ничего не имел, кроме приличной машины, способной одолеть любую дорогу. Мать едва знала его, родители ее не знали вовсе, и даже при том, что респектабельность – вещь, разумеется, бесценная, я всегда гадал, почему никто из них не сосчитал до десяти, не сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, вместо того чтобы впопыхах выдавать дочь замуж. Неужели брак настолько ценен по самой природе своей, что ради него следует жертвовать счастьем всех, кого он затрагивает? В конце концов, шел 1970-й. Звание матери-одиночки еще оставалось позорным клеймом, однако мир-то менялся.

Не исключено, конечно, – хоть и маловероятно, – что мать и ее родные пошли на такой шаг с искренним воодушевлением. Я этого никогда не узнаю, потому что в ближайшие годы попасть в те края не смогу, а ко времени, когда я состарюсь достаточно для того, чтобы начать задавать вопросы, все исходные побуждения позабудутся, эмоции иссохнут и ветер развеет их прах.

23 апреля, за шесть месяцев до рождения моего старшего брата, президент Ричард Никсон подписал административный указ 11527, изменивший закон о воинской повинности и сильно затруднивший получение отсрочки призыва по причине отцовства. Рональд мог попросить, чтобы его освободили от службы на том основании, что он хоть еще и не стал, но скоро станет отцом. Или на том, что ребенок его был зачат при прежнем законе. Насколько я знаю, он протестовать не пытался, ни на каких основаниях, как не пытались ни моя мать, ни ее родные. Ребенок, мальчик, родился в октябре; в ноябре отец отплыл в Нячанг, чтобы начать отбывать первый из положенных трех периодов участия в боевых действиях.

Необходимости подробно обсуждать то, что он там пережил, я не вижу.

На снимках, сделанных во время побывок отца, можно увидеть, как он разрезает пирог; как стоит с другими отпускниками-солдатами вдоль пятидесятиярдовой дорожки стадиона средней школы округа Стинтон (в последний раз занявшей в школьной лиге первое место в сезон 1951/1952); как принимает аплодисменты собравшихся там, чтобы отпраздновать начало учебного года; как крепко прижимает к себе извивающегося сына, уже достаточно большого, чтобы испытывать стыд, когда его держат на руках. Сказать, глядя на эти фотографии, что отца поразило обычное «боевое истощение», никак нельзя. Напротив, они создают впечатление, что отец с трудом заставляет себя оставаться на одном месте, что сохранение неподвижности требует от него огромных усилий, что на следующей фотографии мы увидим его взорвавшимся, точно перезрелая дыня, и разбросавшим свои потроха по стенам. Полароидные снимки мало пригодны для изображения человека, который в обычной жизни пребывает в постоянном движении; человека, чьим определяющим качеством является физическая сила, настолько животная, мышечная, ярая и неукротимая, что она отыскивает любую возможность вырваться наружу.

Может быть, эти качества выявил в нем Вьетнам. Может быть, они присутствовали в отце всегда. Этим вопросом следует заниматься психологу, не философу, да и ответа на него все равно не существует. Но, когда я был помоложе и еще верил, что любую жизнь можно прочесть, как рассказ, я пытался проделать это. Не обращаясь с расспросами к отцу, конечно. Мало кто обладает самосознанием, которое позволяет детально описывать себя, а среди тех, кто обладает, редко находятся люди, склонные к этому, – исповедальность в природе не встречается. Нет, я приглядывался к воздействию отца на меня и на тех, кто меня окружал, и, соединяя результаты моих наблюдений со сведениями, полученными из вторых и третьих рук – от матери, от дедушки с бабушкой, от моих дядьев и теток, – пытался, двигаясь вспять, смоделировать личность отца.

Требовательный, взрывной, обладавший грубоватым обаянием, отец на самом-то деле был человеком довольно умным, хоть и чрезвычайно приземленным. И потому хорошо, наверное, что он никогда не расспрашивал меня о том, чем я занимаюсь. Он ничего не понял бы, а я не смог бы ему растолковать. (Оборотная сторона этого состояла в том, что он умел делать то, на что я не способен, – управлять бизнесом, к примеру, или чинить сломавшуюся стиральную машину.) Если ему случалось счесть кого-то плохим человеком, пересмотру таковое мнение не подлежало. Если он находил кого-то хорошим, человек этот ничего дурного сделать уже не мог – во всяком случае, в течение какого-то времени. Люди, подобные отцу, обречены на мучения: им приходится, и оценивая самих себя, тоже выбирать между черным и белым. В том, что он умел быть смешным, и порой поразительно смешным, ничего удивительного нет, поскольку истинное лицо юмора – жестокость. Мать была не последней, кто им пленился. Кассирша в магазине, учительница, преподававшая мне в четвертом классе английскую литературу, – я помню, как они флиртовали с отцом, как тянулись к нему, облизываясь по-кошачьи. Насколько мне известно, романов на стороне он не заводил, хотя кто может сказать это наверняка? (Напротив, верность моей матери остается бесспорной.) С приближением старости многие из его резких качеств притупились, однако в то время отец был силой, с которой приходилось считаться; при этом и монстром я его не назвал бы, и, должен признать, нередко он производил на меня очень хорошее впечатление.

Вернувшись из Вьетнама, отец выучился на водопроводчика, потом получил лицензию и открыл собственное дело. Кроме того, он подрабатывал – по вечерам и в выходные – как мастер на все руки, что было хорошо для всех, поскольку он и жизнь вел активную, и был постоянно чем-то занят, и сумел скопить деньги на покупку типового, о трех спальнях, дома с алюминиевой крышей и гравийной подъездной дорожкой. Мать делала что могла, стараясь придать этому дому облик человеческого жилища, – разбила уже упоминавшиеся клумбы, развесила вдоль лестницы вышивки, – однако, на мой взгляд, он больше всего походил на то, чем и был: на свидетельство скудости воображения американского мелкого буржуа, и впечатление это со временем только усиливалось. И это еще одна причина, по которой я, покинув дом, стараюсь в него не возвращаться. Счастливых воспоминаний там не доищешься.

Очень многие, обзаведясь собственной фирмой, сами работать руками перестают. Отец этого не сделал, он по-прежнему каждый день приходил домой пропотевший, умирающий от голода и, как принято выражаться в тех местах, «обычившийся». Я помню, вены на его правом предплечье пульсировали так, что вытатуированный там череп словно бы щелкал челюстями. Помню, как отец стоял посреди гостиной, сдирая с себя рабочую рубашку, и волосы на его груди блестели от пота; помню, как он ревел, призывая мою мать, если та не успевала выйти и поздороваться с ним. Помню, как он опускался на колени, прижимал меня к себе, удушая смрадом тестостеронов. Постоянному напряжению сил не удавалось и вмале растратить кипевшую в нем гневную энергию, и отец искал для нее другие выходы. Занимался любительским боксом. Был заядлым охотником. Пять вечеров в неделю пил. А если мир в его душе так и не поселялся, тиранил семью.

Больше всего доставалось матери, особенно в первые годы. Многие ее черты делали мать идеальной мишенью, например, неумение давать сдачи и склонность к истеричным рыданиям, пробуждающим в любом разъяренном мужчине лишь пущие презрение и агрессивность. За отца она вышла еще девочкой и потому всегда видела в нем скорее главу семьи, чем мужа. Те три года, в течение которых она в одиночку растила сына, не наделили ее твердостью характера, – насколько мне известно, мать в очень большой степени опиралась на помощь своих родителей. Иногда мне кажется, что, провожая отца, она надеялась, что тот не вернется. И так ли уж плохо это было? Мать сменила бы статус шалавы-школьницы на положение военной вдовы; ее родителям не пришлось бы больше иметь дело с последствиями их ханжества и торопливости. Даже отец мог бы предпочесть именно такую развязку. Я однажды попробовал взглянуть на их положение его глазами. Уверен, когда-то у него были мечты, пусть даже и скромные, и я сильно сомневаюсь, что в них фигурировали жена и ребенок. Так что он мог видеть в смерти милосердный исход.

Конечно, я сужу его несколько слишком строго, поскольку бо́льшую часть времени дом наш был тихим, пусть и не очень радостным, а вспышки отцовского гнева были опасны прежде всего их непредсказуемостью. Если в них и присутствовала некая система, мне ее обнаружить не удалось. Собственно говоря, это может свидетельствовать о том, что меня они не так уж и затрагивали. Как уже было сказано, я появился на домашней сцене с некоторым запозданием, а когда только-только начал задумываться над окружавшим меня миром, он взорвался, рассыпавшись в пыль.

Подобно всем младшим братьям, я одевался в обноски старшего. Кристофер был достаточно миниатюрен для того, чтобы я мог влезать в его одежду года через четыре после того, как он от нее отказывался, хотя лет мне было на восемь меньше. Начав зарабатывать приличные деньги, отец решил, что молодой человек должен раз в два года получать новый костюм для посещения церкви, и они с Крисом каждые два года стали совершать паломничества в уортовский «Бойс Таун». Там неизменно выбирался самый тяжелый, самый чесоточный костюм из всех, какие только можно вообразить, сущая фланелевая смирительная рубашка, которая затем доставалась мне – с торчащими нитками, линялыми подмышками и так далее. Я не возражал. Не ожидая ничего лучшего, я был доволен и этим.

Крис, поджарый, ловкий и смуглый, пошел в нашу мать (во всяком случае, внешне), на четверть гречанку. Вспомните фильм «Бунтарь без причины»[7] – не Джеймса Дина, а его непоседливого дружка, которого играл юный Сол Минео. Я же был долговяз, косноязычен и мог полагаться только на милость моего растущего тела: координация у меня была никудышняя, я не умел бросить мяч так, чтобы он летел по прямой, не умел пробежаться, не запутавшись в собственных ногах. И всегда выглядел слишком высоким для моих лет. Мне потребовалось немалое время, чтобы научиться управлять собственным телом. К тому же до начала полового созревания я вообще никакого веса не набирал и потому в отрочестве выглядел широким анфас и до смешного узким в профиль – таким, точно меня только что вынули из-под гидравлического пресса.

В философской литературе, посвященной проблеме свободы воли, встречаются иногда мысленные эксперименты, в которых личностью человека манипулирует некий внешний субъект – демон, гипнотизер или, что представляло для меня наибольший интерес, сумасшедший нейрохирург. Впервые натолкнувшись на эту идею, я подумал о брате. Она объясняла нас обоих: мы были результатом неудавшегося опыта по пересадке мозга. Почему бы еще я выглядел, как отец, но разговаривал, как мать, – а Крис наоборот? Настоящей причины, по которой нам следовало вести себя в точности как наши родители, не существовало, однако эта идея казалась мне разумной и удовлетворяла мое отроческое стремление к симметрии.

Конечно, генетика устроена далеко не так просто. Какие-то черты отца присутствовали во мне, какие-то черты матери – в Крисе. В отличие от нее, я никогда не был законченным вьючным животным. А вот с Крисом рок сыграл злую шутку, поместив вздорность нашего отца в небольшое тело нашей матери, – совершив мейотическую перетасовку, трагические последствия которой начали проявляться, когда мне было около пяти, а гнев отца отвратился от его жены и начал подыскивать для себя новую точку приложения сил.

Разумеется, винить Криса за то, что он народился на свет от склонного к агрессивности пьяницы, я не могу, однако, провоцируя отца, мой брат последовательно демонстрировал замечательное отсутствие здравого смысла. У него был глубокий и громкий, несоразмерный его телу баритон, позволявший ему ни в чем не уступать отцу, добавляя вслед за ним децибел к децибелу. Школьные оценки, деньги, кажущаяся непочтительность – предлог им годился любой, и наш обеденный стол обращался в настоящее поле брани. Отец и сын принимали боевую стойку, придававшую им сходство с лосями, тарелки бренчали от ударов отцовского кулака по столу; Крис сидел ссутулившись, скрестив на груди руки и самоуверенно покачивая головой; мать, бледная и покорная, стискивала перед собой ладони, и губы ее двигались в бессознательной молитве. А я съеживался, цепляясь за стакан с молоком. Что с ними? Для меня было очевидным, что ругаются они только ругани ради, а их позы лишь приближают обоих к обмену ударами. Им это и вправду необходимо? Даже отец – действительно ли – действительно ли – хочется ему бить сына?

Я часто задавался этими вопросами – и не только из-за ужасных сцен, свидетелем которых стал, но и потому, что вопросы эти непосредственно связаны с моими научными интересами. Я посвятил всю мою карьеру попыткам понять, что такое свобода выбора. Если вы пьяны – именно этим ваш выбор и определяется? Или тем, что вам довелось побывать в аду и вернуться? А если ваш сын смеется над вами, обзывает вас так и этак, в том числе и алкоголиком? Это и тогда остается вашим выбором? Далее: в какой миг вы производите выбор? Он что – результат умственного процесса? Или выбор не является выбором до того мгновения, когда вы вскакиваете, чтобы вытянуть из брюк ремень? Либо до того, когда ремень опускается на спину вашего сына? Либо до того, когда появляется кровь? И производится ли этот выбор сейчас – или он есть всего-навсего кульминация процесса, начавшегося годы назад, когда вы обрюхатили девчонку на заднем сиденье вашей машины? А нынешнее насилие – не провело ли оно многие годы где-то под почвой, пуская ростки, пробиваясь наверх, – и то, что мы видим здесь и сейчас, есть просто его выход под свет солнца? Если так, то что же делает ваш выбор вашим? И можете ли вы отменить его?

Когда дело доходило до физической схватки, в игру вступали габариты отца, так что прием ставок на победителя прекращался. Отец был фунтов на семьдесят тяжелее Криса – преимущество, которое лишь отчасти компенсировалось проворством брата. Крис научился предугадывать переломный момент, по дюйму отодвигая свой стул от стола, дабы получить пространство для маневра, позволявшее ему вскочить и удрать еще до того, как отец с грузным топотом бросится на него. Честно говоря, когда они носились по дому, круша все на своем пути, переворачивая мебель, сшибая настольные лампы, зрелище получалось захватывающее. Вспоминая эти эпизоды, я вижу в них посверкивающие во мраке искорки комедии – что-то от Тома и Джерри. Однако дом наш был мал, укрыться в нем было практически негде. В конце концов отец загонял Криса в угол, и тогда начиналось самое настоящее и совсем уже не смешное насилие над ребенком.

Меня-то не били никогда, вернее сказать, били так редко, что это вполне сходило за никогда. Но конечно, и мне доводилось сталкиваться с проявлениями необузданного нрава отца. Один такой случай произошел, когда мне было двенадцать лет, воскресным утром, перед тем как мы отправились в церковь. Мне полагалось одеться у себя наверху и спуститься вниз, чтобы ни отцу, ни матери не приходилось подниматься за мной. В то утро я облачился в старый костюм Криса, присел на кровать, привалившись спиной к стене, и замечтался о чем-то, поскребывая раззудевшийся подбородок. Имелось у меня такое обыкновение – целиком уходить в размышления, и, наверное, я заставил родителей ждать слишком долго, потому что дверь вдруг распахнулась от удара ногой, и в комнату ворвался отец, потный и злой. Он взглянул на мою рассеянно почесывавшую бедро руку и сказал: «Ишь как мы тут удобно устроились».

Я выпрямился, вскинул перед собой ладони, но отец уже налетел на меня. Он оттолкнул мои руки, сграбастал меня за грудки, смяв пиджак и рубашку, сорвал с кровати, встряхнул и заорал мне прямо в лицо, оказавшееся от его лица не более чем в шести дюймах, – заорал, интересуясь, не собираюсь ли я просидеть тут весь день, ковыряя в заднице, или, может, надумаю спуститься вниз и присоединиться к моей матери и к нему, купившему мне этот костюм и вообще каждую дурацкую вещь, какая у меня только есть, к родителям, прождавшим меня пятнадцать проклятых минут, и назовите его последним ослом, если он стерпит от меня такое еще раз, давай, попробуй всего разок, увидишь, что с тобой будет.

Я и сейчас ощущаю на лице его слюну.

Впрочем, если честно, в сравнении с тем, что приходилось сносить моему брату, это была мелкая дробь.

За единственным исключением, костей никто не ломал. (Да и в тот раз все вышло случайно: отец, гонясь за Крисом, поскользнулся на лестнице, врезался большим пальцем в стену, и в пальце треснула кость. Хотя подлинная травма была, конечно, скорее эмоциональной.) Когда Крис достиг отроческих лет, характер его еще и ухудшился, а это привело к учащению стычек с отцом, которые, в свой черед, портили характер брата, – и так далее, получался настоящий порочный круг. Отрочество и само-то по себе время довольно трудное, а добавьте к этому то, что происходило в нашем доме, и поразившие Криса приступы депрессии заранее покажутся вам fait accompli[8].

Новая напасть свалилась на брата под конец его предпоследнего школьного года: Криса бросила девушка. Она была на год старше, собиралась уехать в колледж, отделенный от нас слишком большим расстоянием, – история в таком возрасте обычная. Но для Криса ставшая трагедией. Хорошего в жизни брата и без того было мало, и большей частью этого хорошего он был обязан той девушке, и, потеряв ее, он изменился так, что страшно было смотреть, – еще и потому, что произошла эта перемена с какой-то коварной внезапностью. Он перестал встречаться с друзьями. Ушел из футбольной команды. Начал прогуливать школу и курить травку в одиночестве, потом его на этом поймали, травку пришлось бросить, что привело к новым крикливым перепалкам, оскорблениям, ультиматумам. Я любил брата, преклонялся перед ним, и зрелище его распада ужасало меня. Слишком маленький, чтобы понять, в чем он нуждается, я все же старался помочь ему на мой скромный манер. И ничем, разумеется, помочь не сумел. Он ответил на мои смиренные приставания тем, что велел мне уйти и запер дверь своей комнаты. Я ждал и ждал, что кто-нибудь что-нибудь предпримет, постарается понять, в чем дело, и все исправит. Но кто мог нас спасти? Не мать же, вечно державшаяся, заломив руки, в сторонке. И разумеется, не отец, продолжавший внушать мне – не словами, но поступками: смотри и постарайся, чтобы мне не пришлось обходиться таким же манером и с тобой.

Прежде Крис проводил каждое лето, подстригая лужайки в Клэйхилле, заречном районе, где обитали немногие богатые семейства нашего городка. Его девушка жила в одном из тамошних домов, и потому в этот год он просто сидел в своей комнате, слушал группу «Кью», а в середине дня спускался, с наркотическим туманом в голове, вниз, вытягивался на кушетке и начинал перебирать один за другим телеканалы. Он худел, словно испаряясь прямо у нас на глазах. Мать заподозрила у него рак. И в редком для нее приступе предприимчивости оттащила Криса к врачу, который бросил на брата всего один взгляд и тут же посадил его на стероиды.

Лекарства позволили брату набрать немного веса. Но и усилили его раздражительность. Он обзавелся обыкновением взрываться самым жутким образом и до того стыдился всего с ним случившегося, что возвращаться осенью в школу не стал. Вместо учебы в школе он разъезжал на своем мотоцикле по городку, поворовывал в магазинах, стрелял из пневматического пистолета по стеклам автомобилей. В ноябре полицейские доставили брата домой в наручниках. Помню, он сказал мне, что просил отправить его в тюрьму, а не в родной дом.

Все это происходило шаг за шагом, в течение нескольких лет, но вряд ли та зима была заметно хуже прочих периодов. Собственно говоря, я был уверен, что маятник пошел назад, к центральной точке, – и главным образом благодаря стараниям нашего священника, отца Фреда. Меня и Криса связывали с ним давние отношения, мы оба состояли у него, в свое время каждый, в алтарных служках, и, узнав о творящемся с Крисом, он принялся захаживать к нам и уводить брата из дома. Играл с ним в боулинг, водил в кино – в общем, делал все, чтобы брат снова стал прежним, и к февралю Крис действительно начал походить на себя прежнего. Мама прониклась к отцу Фреду такой благодарностью, что пошла в магазин и купила ему в подарок часы. Однако он велел ей часы вернуть, а деньги потратить на нашего семейного врача. Но либо отец Фред недостаточно сильно настаивал на этом, либо мать решила махнуть на его совет рукой, приняв улучшившееся настроение Криса за признак того, что проблема снята.

Она умела быть дурой, моя матушка.

Первое апреля 1988-го, пятница, скоро вечер. Мне оставалось прожить до одиннадцатилетия всего несколько недель. Налетевшая невесть откуда метель завалила наш городок снегом, не позволив мне добраться до школы и заставив отца просидеть весь день под крышей, – он расхаживал по комнатам, думал о чем-то и пил. Мы с братом проторчали до четырех часов дня у телевизора, смотрели одну комедию за другой, а в четыре отец крикнул Крису, чтобы тот помог ему очистить подъездную дорожку от снега. К моему удивлению, Крис не сказал ни слова, просто встал, оделся и пошел за отцом во двор. Когда хлопнула входная дверь и башмаки их застучали по веранде, я вдруг понял, что в основе своей они очень похожи – и в корне отличаются от меня, поскольку оба олицетворяют сильное мужское начало, которого я лишен. Конечно, в том возрасте я именно так сформулировать это не смог бы – не смог бы облечь мое понимание в слова. Однако до меня единым мигом дошло, что их двое, а я один, и что как раз эти-то незримые узы и расхождения делают жизнь такой трудной. Я понял также, почему отец никогда не набрасывался на меня, – я этого просто не выдержал бы. Я был слишком слабым. Неженкой. Они, оба, знали, как метить свою территорию и как ее защищать. А я не знал.

Через несколько минут они уже переругивались. Я услышал их голоса и подошел к окну посмотреть. Снег летел во все стороны, точно брызги крови, ожесточение, с которым они его разбрасывали, было нескрываемой демонстрацией того, что им хотелось бы сделать друг с другом. Когда они вернулись к обеду в дом, ссора была уже в самом разгаре. Отец поносил Криса за то, что у него нет будущего, что он никчемный, никого не уважающий бездельник и так далее. Крис отвечал язвительными замечаниями насчет отцовского брюха, черноты под его ногтями и тому подобного. Мать робко попыталась сменить тему, заговорив о пасхальном благотворительном аукционе, для которого отцу Фреду все еще требовались помощники. Может быть, Крис поможет ему?

– Шел бы он на хер, – ответил брат.

Обычно он, перед тем как сказать что-нибудь в таком роде, отодвигался вместе со стулом от стола, но в тот вечер либо забыл про это, либо решил не уступать отцу. Крис едва успел усмехнуться, а отец уже перегнулся через стол и ударил его в челюсть – с такой силой, что Крис пролетел половину расстояния, отделявшего его от гостиной.

– Встань, – приказал отец.

– Нет, – пролепетала мать.

– Встань, мелкий ублюдок.

– Нет, Рональд, нет.

Крис завопил, глядя на них. Идите вы на хер, оба. Идите на хер.

– И ты пошел на хер! – крикнул он мне, хоть я ничего ему не сделал, просто сидел и наблюдал за происходящим. Возможно, он усмотрел в моем молчании соучастие. Ну если он ожидал, что я встану на его сторону, то сильно обманывался – я в оплеухах не нуждался.

Отец потянулся к Крису, рванул его за руку, и тот мгновенно оказался стоящим на ногах, отец же, в который раз блестяще демонстрируя превосходство грубой силы, молча потащил его вверх по лестнице – вырывающегося, кричащего, что отец вывихнул ему руку. Мать все стонала и стонала свое «нет». Она даже не шелохнулась, только слезы стекали на ее подбородок и капали в картофельное пюре. Подойдя к подножию лестницы, я увидел, как отец затолкал брата в его комнату, потом рванул дверцы коридорного шкафа, вытащил из него чемоданчик и запустил им в закрытую дверь Криса.

Я и представить себе не могу, что отец действительно хотел выгнать Криса из дома. Времени было восемь вечера, на улице подмораживало. Впрочем, не исключено, что в этом и состоит моя проблема: я ведь и про Ясмину не думал, что она способна на такое.

Лежа на полу моей комнаты, я слышал новые крики, мольбы, хлопки дверей. Потом до меня донесся из-за стены скрип дверец одежного шкафа Криса. Около десяти вечера я услышал, как его ноги протопали по ступенькам лестницы вниз, а минуту спустя на подъездной дорожке заработал двигатель пикапа.

Машина у нас была не одна. Мама водила большой, семейного типа «крайслер» 1974 года. Отцу принадлежало несколько пикапов, «шевроле» и «фордов». Тот, на котором уехал в ту ночь Крис, прослужил нам уже четыре года, наездив сотню тысяч миль. Он был ободранным, помятым, покрытым пятнами ржавчины, краска на нем отслаивалась, надпись «ВОДОПРОВОДНАЯ КОМПАНИЯ ГЕЙСТА» стала почти неразличимой, хоть мне и нравилось водить пальцем по тому месту, где стояла моя фамилия.

В окно я видел, как фары пикапа осветили фасад гаража, на секунду выхватив из темноты покореженное, без сетки, баскетбольное кольцо, которое мы с Крисом, когда погода стояла более-менее приличная, обстреливали мячами. Машина развернулась на снегу, мелькнула рука Криса – та, которую он объявил вывихнутой, – свисавшая с зажатой между пальцами сигаретой из окна водителя.

Мне тогда снились очень живые сны, и я записывал их в дневник, перед тем как встать поутру и отправиться чистить зубы. Однако о той ночи записать оказалось нечего. Я проснулся еще до рассвета, весь в поту, потому что услышал, как кто-то вскрикнул внизу, на кухне.

Я слез с кровати и пошел на звуки двух мужских голосов – отцовского и чьего-то еще, мрачного, незнакомого. И, заглянув в кухню, увидел долговязого мужчину в зеленой одежде и натянутой на уши шерстяной шапочке, большие пальцы его были засунуты за поясной ремень в неумелой попытке изобразить безразличие. Он посмотрел в мою сторону. Отец оглянулся, и я принял это за приглашение войти, шагнул вперед и остановился, услышав приказ вернуться в постель. Но уже успел увидеть понуро сидевшую за кухонным столом мать – халат ее был распахнут, словно в предвидении сеанса вивисекции, ночная рубашка обвисла, почти целиком открыв левую грудь. Меня она, похоже, не заметила.

– Уйди! – рявкнул отец.

Поднявшись наверх, я приник к вентиляционному отверстию, но расслышать ничего не смог. Около шести утра небо стало светлеть и я снова спустился на кухню, однако того человека и моих родителей сменила там ближайшая подруга матери, Рита. Она усадила меня за стол, поставила передо мной яичницу с беконом. Три кофейные чашки так и стояли у мойки. Заметив, что Рита едва сдерживает слезы, я решил не трогать ее и вопросов задавать не стал. Как только я поел, она убрала тарелку в раковину и велела мне идти в гостиную, смотреть телевизор. Интересного он ничего не показывал – субботние утренние мультфильмы мне никогда не нравились, – и я переключился на нескончаемую «Сумеречную зону» и все еще смотрел ее девять часов спустя, когда родители вернулись с официального опознания тела моего брата.

Глава четвертая

Жутковатый покой пал на наш дом. Никто больше не ругался, не переворачивал тарелки с фасолью. Тем не менее назвать обстановку мирной можно было лишь с большой натяжкой. Напротив, она оставалась напряженной до крайности, и не потому, что мы ожидали нового ужасного поворота событий, но потому, что будущее представлялось нам пустым, ничего не обещавшим. Наша жизнь в те месяцы походила на жизнь заключенных – еще не научившихся принимать тюрьму как данность. Мы пугались всякого шума, были беспокойны, не могли сосредоточиться хоть на чем-то. Разговоры прерывались, едва начавшись. Школьные оценки мои поползли вниз, я то и дело получал выговоры за опоздания. Просыпаясь в середине ночи, я спускался на кухню за стаканом воды и обнаруживал там отца, окруженного смятыми банками из-под пива, тускло мерцавшими в синеватом свете обеззвученного телевизора. Я останавливался, ждал, когда он заметит меня. Только один раз отец не ограничился всего лишь кивком, но предложил мне глоток пива. Вкус его оказался каким-то плесневым, я подавился, и отец посоветовал мне прополоскать рот водой.

Изменения, произошедшие с матерью, были еще более серьезными. Она перестала готовить, и мы два месяца питались запеканкой из картошки с овощами, которую ссужали нам соседи. Ушла из вышивального кружка. Забросила свой садик, и, когда наступила весна, место клубники и тюльпанов заняла сорная трава. По временам мать впадала в оцепенение, ее мучили мигрени, из-за которых она днями не вылезала из постели, даже когда начались занятия в школе, – отсюда и мои опоздания. В конце концов Рита стала заходить к нам по дороге на работу и забирать меня.

Да и я тоже изменился. К тому времени я уже понял, что отличаюсь от остальных членов нашей семьи, но смогут ли мои отличия образовать, соединившись, полноценную личность, этот вопрос оставался, по сути дела, открытым. После смерти Криса я постепенно начал получать ответ на него.

Читать я научился года в четыре. Дома у нас книг не было – собственно говоря, не было и книжных шкафов, одни только полки для лишней посуды, которой никто не пользовался, – и потому я практически жил в городской библиотеке, где быстро стал всеобщим любимцем. Я приходил туда после школы, возил по проходам тележки с книгами, наводил порядок на полках. Слова «знание – сила» давно обратились в общее место, однако я уже мальчиком понял, сколь важными могут быть даже не очень обширные сведения, – по крайней мере, для представлений человека о самом себе. Я начал ощущать превосходство над родными и даже презрение к ним, обзавелся словарным запасом и оборотами речи, которые могли показаться странными где угодно и в любые времена – не говоря уж о там и тогда. Брат часто называл меня «пришельцем», и это неплохо выражало то, что думали обо мне все прочие, включая и меня самого. Сложности возникали у меня не с людьми вообще – я был дружелюбен, хоть и немного застенчив, – а с людьми конкретными, с членами моей семьи, которые ставили силу выше ума и очевидное выше сокровенного. Я вглядывался в окружавший меня хаос и приходил к выводу, что он – результат не злонамеренности, но глупости. Допиваться до остервенения – глупо. Ругаться без всякого повода – тоже глупо. Прибегать к насилию, когда у тебя кончаются логические доводы, глупо, как глупо проводить весь день, передвигая с места на место тяжелые предметы, или болеть за ораву горилл в спортивной форме, или заливаться в ответ на дурацкие угрозы слезами, или верить в то, что конечная цель жизни состоит в приобретении газонокосилки, на которой можно разъезжать по лужайке, – глупо все это. Вскоре мое презрение сменилось жалостью, а жалость – недоумением. Где-то же должно существовать место получше этого. Мир, более великолепный, чем наш, находящийся между 77-м шоссе и мутной рекой, в которой не водится рыба. Почему до них это не доходит? И поскольку заставить окружающих понять это я не мог, мне оставалось только бежать куда подальше, иначе я рисковал стать одним из них.

Если все это было правдой до смерти Криса, то после нее обратилось в правду еще более несомненную. Подобно многим философам, я начал как мистик и, удирая от реальности, побежал первым делом к Церкви. Сейчас мне стыдно вспоминать об этом, хоть я и нахожу некоторое утешение в том, что недолгое время пробыл в рядах философских светил, заигрывавших с фанатизмом, религией или чем-то похожим. До шестнадцати, то есть до времени, когда я утратил веру в Бога, я не пропускал ни одной мессы, был лучшим на уроках катехизиса (и в течение двух лет даже вел их). Мать, и сама женщина плаксиво набожная, поощряла меня. Мои частые визиты в дом приходского священника, отца Фреда, представлялись ей предпочтительной альтернативой лазанью по крышам.

Ныне дружба священника с мальчиком, их долгие беседы за закрытой дверью – все это может показаться странным и опасным. И вполне оправданно. Однако наши отношения были совершенно невинными. Отец Фред был (и остался) просто порядочным человеком, и я благодарен ему за то, что он не дал мне свихнуться.

Он был еще молод – моложе моего отца – и, хоть и родился в наших краях, выбрался из них, получил степень бакалавра искусств в Колумбийском университете, затем – магистра богословия в Йеле и рукоположение в Риме. Говорил на четырех языках (английском, французском, итальянском, латыни), читал, помимо них, еще на двух (немецком и испанском), любил музыку (на стене его кабинета висела мандолина) – в общем, был слишком большим для нашего захолустья космополитом, и я, подросток, никак не мог взять в толк, почему он сюда вернулся.

– С течением времени жизнь совершает круг. И когда ты приходишь в исходную точку, она кажется тебе другой, потому что ты смотришь на нее сквозь очки накопленного тобой знания. Мое место здесь, Джозеф. Бог, по мудрости Его, с самого начала направил меня сюда. Мне же, в невежестве моем, понадобилось пятнадцать лет, чтобы уяснить, в чем состоял Его замысел.

В отличие от родителей, которые звали меня Джои, отец Фред никогда не обращался ко мне иначе как прибегая к полному моему имени, в итоге я и сам стал мысленно называть себя так, словно был уже сложившейся личностью, а не детским ее наброском. С наступлением отрочества отчужденность от родителей, которую я ощущал всегда, начала перекипать, переливаться через край, превращаясь в ненависть ко всему роду человеческому. Я порицал окружавших меня людей за их грехи, подлинные и воображаемые: за узость целей, за отсутствие воображения, за деланность проявлений горя – девушки, которые и знать-то Криса почти не знали, обнимались и плакали, когда его отпевали. Я был типичным «молодым бунтарем», естественная в моем возрасте внутренняя смута еще и усугублялась тем, что мне пришлось пережить кое-что воистину омерзительное. И я отчаянно нуждался в человеке, который принимал бы меня всерьез, а отец Фред как раз таким человеком и был.

Перечитывая написанное мной, я вижу, что оно изображает меня человеком надменно объективным. Даже холодным. Такого рода флюиды исходят от многих философов. Люди ошибаются, считая нас, философов, бесстрастными. Эмоции переполняли и переполняют меня. Но я верю, что эмоции наилучшим образом выражаются в языке и что языком не следует размахивать, точно заряженным пистолетом. Думайте, прежде чем заговорить, и говорите, прежде чем начать действовать. Размышляйте. Исследуйте. Сомневайтесь. Впитывайте идеи и верьте, что они важны не меньше, чем ваша собственность, ибо ценность знания куда значительней пользы, которую оно приносит. Живите бодрствуя, и жизнь ваша будет лучше, нежели жизнь сомнамбулы.

Всему этому научил меня отец Фред. Благодаря ему я стал ценить увлекательность разумного разговора, понял, что люди, друг с другом не согласные, могут находить крупицы мудрости в позиции собеседника. Спор скорее творит, чем разрушает; он не должен быть громогласным и завершаться слезами. Отец Фред пропустил белый свет моей враждебности к людям сквозь призму разума и разложил ее на эмоции, указав направление и назначение каждой. И самое главное, он никогда не был со мной снисходительным, никогда не давал ответы уже готовые и не пытался окрашивать в розовые тона то, что было для меня с очевидностью жалким, пустым фарсом существования.

Древние греки, Авиценна, Декарт, Кант, – он показал мне, как читать их и делать собственные выводы. Мы проводили послеполуденные часы, слушая долгоиграющие пластинки Аниты О’Дэй или обсуждая древние вопросы, которые всегда были движущей силой философии. Что есть реальность? Что нам дано познать? И что нам следует делать? И как бы долго ни обсуждали мы ту или иную тему, всегда выяснялось, что на нее можно взглянуть под новым углом и что о ней есть еще что почитать. Отец Фред готовил меня к поступлению в университет, он написал мне рекомендацию, уговорил родителей присоединить деньги, которые они откладывали на образование Криса, к деньгам на мое образование, что позволит мне поставить перед собой цель более высокую, чем получение места на государственной службе. И, поступив в Гарвард, я первым делом позвонил ему.

Человек, познакомивший меня с Ницше, он, когда я начал утрачивать веру, увидел и признал иронию, крывшуюся в этом его поступке. И все же продолжал относиться ко мне с уважением. Мой атеизм стал для нас не более чем предметом новых плодотворных дискуссий, ибо отцу Фреду очень хотелось вернуть меня в лоно Церкви. И хотя ему это так и не удалось, он высоко ценил то, что я не уклонился от противоборства с ним. Он просил лишь об одном: чтобы я продолжал тянуться к знанию. Философия, говорит нам Платон устами Сократа, начинается с удивления, а у меня в моем возрасте было много такого, чему я удивлялся, – в отличие от моих родителей, от которых жизнь просто отгородилась, словно задернув перед ними некую завесу.

Вывести мать из ступора могла, наверное, лишь перебранка с отцом по поводу происшедшего в ночь, когда умер Крис. На то, чтобы закрыть дело, у полиции ушли годы, однако до конца разрешено оно так и не было.

А факты таковы. Покинув дом, Крис доехал до заправочной станции, где ему отказались продать сигареты, поскольку никакого удостоверения личности у него не было. Тогда он попросил ключ от туалета. А выйдя оттуда, сказал служащему заправки, что унитаз неисправен. Возможно, – хоть это только гипотеза, – когда служащий пошел выяснять, в чем там дело, Крис, перегнувшись через прилавок, стянул пачку сигарет; впрочем, пока полиция сообразила, что хорошо бы просмотреть сделанные камерой наблюдения записи, их уже успели перезаписать.

Где-то после одиннадцати он выехал на Риверфронт, улицу, которая идет на восток, потом сворачивает на север и упирается в Льюистонский мост. Патрульный, сидевший в машине на углу Риверфронт и Делкорте, сообщил о проехавшем мимо пикапе – внимание полицейского привлекло открытое, несмотря на холод, окошко водителя, из которого свисала рука.

Ограждение у въезда на мост, с правой стороны дороги, было частично разобрано, поскольку днем раньше его поуродовал снегоочиститель. Если верить властям округа, место, где асфальт заканчивался, а земля круто уходила вниз, к реке, было помечено предупредительными оранжевыми конусами. Однако ни одного конуса так и не нашли, ни там, ни в реке, и, стало быть, либо их унес, и унес далеко, ветер, либо небрежные рабочие забыли их установить.

Позднее полиция выяснила, что Крис влетел в слишком крутой поворот поднимавшейся в гору дороги на скорости в шестьдесят миль и не сумел вписаться в него на обледеневшем асфальте. Пикап сорвался, ударился о берег и боком рухнул в лишь частично замерзшую реку. Конечно, под воду он ушел не сразу, и теоретически у Криса было время на то, чтобы отстегнуться и вылезти в окошко. Однако, когда пикап с телом подняли со дна, Крис так и сидел, пристегнутый ремнем безопасности.

Поначалу коронер определил причину смерти как «утопление вследствие несчастного случая». Через четыре месяца формулировку заменили на «утопление вследствие автомобильной аварии с возможными признаками самоубийства». Все считали, что формулировку изменили, дабы обелить дорожного смотрителя округа, которому сильно досталось от местной прессы и за состояние дорожных ограждений, и за то, что он не выставил конусов. До того времени мои родители в суд обращаться не собирались и даже отказались от услуг адвоката, вызвавшегося представлять их интересы. Теперь же мать возмутилась. На тропу войны она вышла вовсе не из-за жажды денег, а желая опровергнуть нелестное суждение окружных властей о моем брате. Конечно, Крис вел себя взбалмошно, но это еще не делало его самоубийцей. Водителем он был неопытным и мог просто не сообразить, что слишком разогнал машину. А из пикапа не выбрался потому, что потерял сознание – довольно было взглянуть на его лоб, разбитый при ударе о руль. Если он действительно хотел покончить с собой, то почему выбрал такой способ, а не какой-то иной, попроще и понадежнее? В нашем подвале хранились ружья. Более того, ограждение простояло разрушенным меньше тридцати шести часов. Откуда он мог узнать, что ехать ему следует именно туда? Все это как-то не вязалось. И мать, совершив первый, быть может, в своей жизни решительный шаг, позвонила одному из адвокатов и обратилась в суд, обвинив власти округа в том, что их небрежность и противоправные действия привели к смерти ее сына. Так начался затянувшийся на шесть лет процесс, которому предстояло поглотить те скромные запасы душевных сил, какие у нее еще оставались.

В то время я поддерживал ее – больше из чувства долга, чем из тяги к истине. Однако с годами, посвященными попыткам понять, как люди осуществляют тот или иной выбор, я начал с подозрением относиться к простым объяснениям. Вполне возможно, что Кристофер и имел, и не имел намерения слететь с моста. Мне этого никогда не узнать. В те дни я лучше, чем когда-либо, понимал, что нет ничего более неисповедимого, чем душа человека, и что никакой поступок, большой или малый, добрый или злой, не может быть назван таковым человеком, который находится вне сознания совершившего этот поступок.

Глава пятая

Гарвард показался мне, восемнадцатилетнему, гигантской, сложенной из красного кирпича потогонной фабрикой. От первых семестров у меня сохранилось в памяти смутное ощущение паники, моя уверенность первого парня на деревне рассыпалась, пока я в спринтерском рывке пытался нагнать остальных. Из нашего городишки в Гарварде никто до той поры не учился, и реакция на мое сенсационное поступление в этот университет простиралась от озадаченной (это как, в тот самый Гарвард?) до недоуменной (и зачем тащиться в такую даль?), а там и до откровенно враждебной (не много ли он о себе возомнил?). Да и прорехи в моем образовании были просто-напросто пугающими. Я учился в государственной школе, где учитель биологии, недавно вернувшийся в лоно христианства, мог отказаться преподавать нам теорию эволюции, заменив ее расширенным курсом молекулярной биологии. (Зато цикл Кребса отскакивал у меня от зубов.) Рядом с другими студентами, многие из которых закончили подготовительные курсы, где им рассказывали о постструктурализме и теории Юнга, я чувствовал себя самозванцем. Даже освоение их жаргона, и оно потребовало огромных затрат умственной энергии. Я начал до жути стесняться моего выговора, и на семинарах, хотя некоторые девушки, похоже, и находили мои провинционализмы симпатичными, я норовил все больше помалкивать. Мне, расставшемуся с ролью главного в школе умника, пришлось перекроить мое представление о себе, и оно стало таким: деревенский самоучка.

Теперь-то я понимаю, что очень многое из всего этого объяснялось моей неуверенностью в себе, а также выбором друзей – таких же недоучек, метивших в интеллектуалы. Ребят, совершенно не склонных к снобизму, в Гарварде было хоть пруд пруди. Но как раз их-то я и сторонился, без какой-либо нужды осложняя себе жизнь.

И все-таки мне здесь нравилось. Впервые в жизни я чувствовал, что попал домой и что меня окружают молодые люди, для которых великое будущее не просто легко вообразимо – ожидаемо. Подлинная история: мой товарищ по комнате потратил целый семестр на то, чтобы собрать крошечный, но прекрасно работавший магнитно-резонансный томограф, с помощью которого мы просканировали нашего ручного хомячка. Мне здесь нравилось. Нравилось, что наш кампус старше нашего государства. Нравились здешние традиции, нравились слащавые истории, которые рассказывают первокурсникам во время обзорной экскурсии по кампусу. Я коллекционировал Гарвард, совершив паломничества в такое число его библиотек, а их здесь семьдесят с чем-то, какое мне удалось обойти. (Владениям университета в Вашингтоне, округ Колумбия, в Чикаго и в Тоскане пришлось подождать. Я съездил, однако же, в «Новоанглийский центр приматов» – одиссея, включавшая аренду «универсала» и пропущенный съезд с платной автострады.) Я посещал каждое университетское мероприятие, старался прослушать все знаменитые курсы лекций, читавшиеся прославленными профессорами, бывал на всех чаепитиях, которые декан устраивал для студентов. Я впитывал все это в себя и, разговаривая с бывшими одноклассниками, вслушиваясь в упования этих игроков низшей лиги, понимал, что обрел свободу.

Многие, если им случается вспомнить о философах, представляют себе кучку седовласых джентльменов в домашних куртках, а то и в тогах, дымящих трубками и разглагольствующих о смысле жизни. Нет ничего дальше от истины. Во всех лучших научных центрах нашей страны – в Гарварде, Принстоне и в Нью-Йоркском университете – философия больше всего походит на математику. Преобладающая в англоязычных университетах школа называется англо-американской, или аналитической, философией и в значительной мере опирается на формальную логику и ясность аргументации. Прочитав определенное количество статей, в которых символов больше, чем слов, вы уже не находите ничего удивительного в том, что большинство великих аналитических философов были по образованию математиками или естественниками: Фреге, Рассел, Виттгенштейн, Гёдель, Тарский, Куайн, Карнап, Патнэм.

В этом списке отсутствуют Ницше, Кьеркегор, Маркс, Хайдеггер, Сартр, Фуко. Тому есть причина: в Гарварде их не преподают. Ими занимаются другие отделения университета – сравнительной литературы, феминистики. Если же вы произнесете одно из этих имен на занятиях философией, вас просто осмеют и выставят из аудитории. Они принадлежат к другой большой школе современной философии – континентальной, которая образует не столько связную группу философов, сколько толпу необузданных и темных мыслителей, не желающих играть по правилам.

Многие континенталисты считают технику аргументации вторичной по отношению к ее результату. Эти авторы имеют склонность описывать мир так, как его видят они, индивидуумы, и в результате часто предпочитают логике риторику, утверждая самоочевидность разного рода идей, которые аналитический философ подверг бы сомнению. Когда, например, Сартр заявляет, что суть бытия – свобода, он принимает существование свободы за данность. Не спешите, говорит аналитический философ. Мы свободны? Докажите это. А тогда уж и поговорим о том, насколько важна свобода. На что Сартр отвечает: у меня нет времени на такое bullmerde.

Две эти школы враждуют, и довольно сильно. Помню, на втором курсе староста нашей группы рассказывал нам о правилах его любимой игры: «Я называю философа. Вы называете другого, похуже. Каждый проделывает это по очереди, называя философов все худших и худших, пока кто-нибудь не говорит: Жак Деррида. Этот кто-нибудь считается проигравшим».

Не сомневаюсь, что такие же издевательские игры происходят и во всех университетах Франции.

Словом, континентальные философы считают, что аналитическая философия не видит за деревьями леса, а аналитические философы считают континенталистов косноязычными, самовлюбленными идиотами.

Мы с отцом Фредом помногу читали Кьеркегора, ранних христианских теологов, равно как и сочинения экзистенциалистов – Камю, Достоевского, Кафки, иначе говоря, изучал я по преимуществу тех самых идиотов и потому был настолько не готов к тому, с чем столкнулся в Гарварде, что ненадолго задумался: не забросить ли мне философию и не заняться ли чем-то удобопонятным – английской литературой, скажем, или подготовкой к государственной службе? Однако продолжал, подстрекаемый убеждением, что это непозволительно, упорствовать и (так же, как научился, попрактиковавшись, не глотать звук «р» и не растягивать гласные) освоился с принятой здесь системой, оценил кристальную красоту аналитического стиля и даже получил за письменные работы несколько наград философского отделения.

Впрочем, у меня имелась одна грязная тайна: все это время я лелеял в душе гадкую привязанность к экзистенциализму. И не мог избавиться от него, как и от пристрастия к Ницше, работы которого взяли меня в плен и не отпускали, а почему – я объяснить затруднялся. Насчет того, что он, собственно, хотел сказать, много спорят и сейчас, для меня же на первом месте всегда стояла настойчиво проводившаяся им мысль о том, что мы по сути своей одиноки и потому несем полную ответственность за созидание самих себя. Его столь часто поносимое за аморальность понятие Übermensch[9] казалось мне исполненным совершенного смысла. Ведь я проделал именно то, что подразумевал этот термин, – победил, поднявшись из не ведающей о чтении клоаки, и отлил себя в форме, которую создал сам. Я учился уже на последнем курсе, мои профессора все чаще заговаривали со мной о том, что мне следует попытаться стать доктором философии, и я поневоле поверил: Судьба имеет на мой счет далеко идущие планы. Или, говоря точнее, у меня имелись далеко идущие планы насчет Судьбы.

И я поступил в аспирантуру, намереваясь написать диссертацию на тему, которая значила для меня больше, чем любые другие, – свобода воли. Да грош мне цена, если я не поймаю эту птицу за хвост, не смогу сплавить пылкость экзистенциалистов с аналитической точностью, создать новый способ выражения мысли, который не только освежит и переоформит трехтысячелетние дебаты, но и расчистит для философии путь в двадцать первое столетие. Аплодисменты, пожалуйста.

Претензии грандиозные, но совершенно безосновательные. Начать с того, что для осуществления их мне не хватало мозгов, хотя у меня ушли годы на то, чтобы это усвоить (если, конечно, я это усвоил). Однако куда более важным было то, что я отнюдь не шагал в ногу со временем. Горькие факты жизни ученого в современной Америке таковы: ты пишешь что-то не ради изменения мира, но ради получения степени; степень ты получаешь для того, чтобы получить работу; а работа нужна тебе потому, что надо же на что-то и жить. Если ты очень талантлив и очень удачлив, на тебя обращает внимание издательство «Оксфорд Юниверсити Пресс», которое печатает твою монографию и продает сотни три ее экземпляров – другим философам, – и ты, чтобы отпраздновать это дело, покупаешь себе бутылку посредственного мерло.

Я был наивен (не говорю уж, самонадеян) и рассчитывал стать исключением из этих правил. Да ведь и все великие мыслители отличались повышенным самомнением, питали уверенность в том, что вселенная только их и дожидалась. А кроме того, в голове моей бродила смутная мысль, что, отказавшись от моих мечтаний, я каким-то образом оскорблю память брата, который, собственно, и толкнул меня на этот путь.

Моим первым научным руководителем был Сэм Мелицки, дряхлый лев философского отделения, более всего известный работами в области, носящей на редкость неверное название философии обыденного языка. На последнем курсе я прочел несколько его книг и полюбил вычурное многословие старика. На фотографии он выглядел грубовато красивым мужчиной с копной жестких, темных, седеющих волос и носом профессионального боксера, наводившим на мысль, что ему пришлось-таки посражаться за идеи. Фотография эта была сделана лет сорок назад и основательно устарела ко времени, когда мы впервые уселись за один стол, чтобы обсудить идею моей диссертации. Лохматого раскольника успел сменить благодушный, по-старчески болтливый дяденька с густо поросшими волосом ушами. Впрочем, мне повезло: он не только терпел мои амбиции, но и поощрял их. Пожалуй, я совершил ошибку, положившись на человека восьмидесяти четырех лет. Поддерживая меня, он ничего не терял. Если я – что, впрочем, маловероятно – окажусь гением, оправданием старику послужат его преклонные лета. Если же потерплю провал, так он покинет сей мир так скоро, что предъявить ему какие-либо претензии никто просто-напросто не успеет.

В конечном итоге все свелось не к этому. Не к этому в точности. Произошло следующее: через два дня после того, как я вручил ему первый вариант первой главы моей диссертации, старика хватил удар, лишивший его возможности и читать, и говорить. На философском отделении ходил слушок, что случившимся он был обязан моей главе – дискурсивной и раздутой до объема в сто пятьдесят страниц. Спустя недолгое время в Кембридж приехали его дочери и увезли старика в Нью-Йорк, оставив меня подавленным и одиноким, – и подавленность моя лишь возросла, когда выяснилось, что единственной возможной заменой Мелицки является некая Линда Нейман, занимавшаяся par excellence[10] логикой и уже успевшая войти в легенды университета как «тяжелый случай». Мелицки она терпеть не могла и меня – по простой логике – тоже. При первой нашей беседе она разнесла меня и мою главу в пух и прах, закончив предложением взять новую тему.

– Думаю, у меня и с этой все получится, – неуверенно пробормотал я.

– Ничего у вас не получится, – ответила она и принялась топтать меня с обновленной силой.

За три года мы так и не сумели сдвинуться с мертвой точки. Личный, по сути дела, конфликт принял форму интеллектуального. Чем пренебрежительнее относилась Линда к моим идеям, тем более высоким (неоправданно высоким) мнением о них я проникался, и наоборот. Похоже, она воспринимала мое многословие, мои бесконечные просьбы сообщить ее мнение и оценить написанное мной как личные выпады – и правильно делала, поскольку я противился ей единственным доступным мне способом: словом, нанизыванием предложения на предложение и нанизыванием на них все новых в тщетной надежде на то, что мне удастся погрести ее под грудами текста, и тогда она спасует. Стратегия эта была, разумеется, никуда не годной и лишь сильнее ее распаляла. Линда обладала властью, у меня таковой не имелось, стало быть, и обязанность приспособляться лежала на мне. А я приспособляться отказывался – себе же во вред. Она не отвечала на мои электронные письма, урезала мои преподавательские часы, лишила меня грантов и изгадила мою репутацию. И когда я именовал ее «моим так называемым научным руководителем», это вовсе не было наглостью с моей стороны – формулировка принадлежала ей. «Как ваш так называемый научный руководитель…» – таким было ее излюбленное начало разговора со мной, быстро сводившегося к очередной выволочке.

Я неоднократно пытался найти ей замену. И каждый раз все вроде бы шло как по маслу, но в самый последний миг я получал отказ. Постоянство, с которым это происходило, навело меня на мысль, что дело тут не обходится без Линды, не желающей меня отпускать. Чем она руководствовалась, это остается для меня загадкой, – вероятнее всего, чистой воды садизмом. А может быть, ей хотелось сделать из меня наглядное пособие – уродца в банке, которого она могла бы показывать другим непокорным студентам, дабы им неповадно было.

А я продолжал писать. Высшая похвала, какой может удостоиться работа аналитического философа, такова: он ясно выражает свои мысли. И даже я, вспоминая об этом, понимал, в какой попал переплет. Я менял направление работы, увязал на косвенных путях, в реорганизациях текста. При каждой большой его переработке я сохранял результат в новом файле, последовательно нумеруя варианты. В какой-то момент у меня образовалось сорок версий одного только введения. Я изымал какой-нибудь абзац, но просто-напросто выбросить его не мог, а помещал в файл, отведенный под такого рода изъятия, и со временем размер его вдвое превысил размер основной рукописи – также далеко не маленькой. Как сказал поэт, полузнайство ложь в себе таит[11]. Честолюбие же – порочный хозяин, который сильнее бьет тех, кто перед ним ниже склоняется.

Я понимал, конечно, что пытаюсь прыгнуть выше головы, однако остановиться не мог, потому что от успеха зависела моя самооценка. Мелицки написал однажды: «Совершенство определяется, по большей части, готовностью переваривать однообразие». Я распечатал эти слова четырехдюймовыми буквами, прилепил лист с ними на стену моей библиотечной кабинки и, когда мне случалось впадать в уныние, смотрел на них и думал о добром старом Сэме. Повсюду вокруг мои сверстники исправно поступали, как полагается, отгораживая для себя ничтожные участочки нашего общего поля деятельности. Я взирал на них с презрением, говоря себе: то, чем занимаешься ты, бессмысленно, но требует отваги, – и оставался верным экзистенциалистской мысли о том, что человеку надлежит принимать одиночество, а не бояться его. Им нужна надежная работа. Мне же хватает храбрости углубляться в неизведанное. И каждая новая написанная мною страница исполняла роль повязки на глазах, помогавшей мне не видеть правду: я ни на шаг не сдвинулся с мертвой точки. Когда Линда спросила однажды, как поживает моя «монография», я сказал, что Гегель закончил «Феноменологию духа» лишь после того, как ему исполнилось тридцать шесть лет. Стало быть, у меня есть еще восемь.

На это она ответила – говоря как мой так называемый научный руководитель, – что, если мне хочется заниматься Гегелем, она с удовольствием даст мне рекомендацию в Техасский университет.

Нарыв прорвался в один дождливый день, выпавший на конец моего шестого аспирантского года: я пришел в «Уайднер» и обнаружил, что моя кабинка пуста.

Я оглянулся на лифт. Может, этажом ошибся? Нет – вон оно, синеватое пятно на стене, оставленное выскользнувшим из моих пальцев маркером. А вот глубокий шрам, идущий по всей длине моего стола, – если сложить вместе все мгновения, потраченные мной на то, чтобы водить по нему пальцем, получатся часы, а то и дни. И вот кресло, в котором я ел, читал, писал, спал. Это моя кабинка, мой дом, и тем не менее все так или иначе связанное со мной – цитата из Мелицки, книги (а ведь сколько труда ушло только на то, чтобы их подобрать, – месяцы рытья в каталоге, просмотра перекрестных ссылок, копания в библиографиях), клейкие листочки, которыми я помечал нужные мне страницы этих книг, мои заметки, – исчезло все.

Секунду-другую я простоял, парализованный. Потом рванулся вперед, словно спеша перекрыть рану, остановить кровотечение. Но останавливать было нечего. Единственным, что напоминало обо мне, был клочок бумаги с записанными мной телефонными номерами. Я смял эту бумажку в комок, запустил им вдоль разделявшего ряды кабинок коридора и побежал в «Эмерсон», поговорить с моим так называемым научным руководителем.

В то время шел первый год ее трехлетнего пребывания на посту заведующего отделением, а это означало, что, прежде чем мне позволят увидеть ее, я должен буду пробиться сквозь заслон, изображаемый ее идиотом-секретарем Дугом.

– Минутку, пожалуйста, – самодовольно ухмыльнувшись, сказал он.

Стоило Дугу удалиться, как я прикарманил все его карандаши и ручки.

– Джозеф. Какой приятный сюрприз.

В кабинете произвели перестановку, позволявшую дать инвалидному креслу Линды свободу передвижения: часть мебели вынесли, оставшуюся раздвинули, увеличив на несколько дюймов проходы. Присущая Линде властность позволяла ей, даже сидя, взирать на меня сверху вниз. Я отметил, не в первый уж раз, что обувь Линды – буквальным образом бесполезная – безупречна, между тем как моя выглядит так, точно ее только что извлекли из помойки.

– А я как раз собиралась отправить вам по электронной почте послание, – сказала она. – Не хотите послушать?

– Хочу.

– Замечательно. Но сначала, с вашего разрешения, налью себе кофе. – Линда передвинула на кресле рычажок, и оно развернуло ее спиной ко мне. У окна располагалась полированная стойка, а на ней кофеварка и несколько чашек. – Садитесь.

Я сел и со стуком, постаравшись, чтобы получилось погромче, опустил мою сумку на пол.

– Вы, похоже, расстроены. Что-нибудь случилось?

– Случилось вот что, Линда. Кто-то опустошил мою библиотечную кабинку.

– Правда? – отозвалась она.

– Правда.

– Хм.

– Вам не приходило в голову, что хорошо было бы предупредить меня?

– Почему вы решили, что я имею к этому какое-то отношение?

– А вы не имеете?

– Вопрос состоит не в этом, – сказала она, подъезжая к своему столу. – Вопрос, имею ли я какое-нибудь отношение к тому, что ваша кабинка опустела, коренным образом отличается от вопроса о том, есть ли у вас основания предполагать, что я таковое имею.

– Ради всего святого, Линда, вы либо приложили к этому руку, либо не…

Она подняла перед собой ладонь:

– Успокойтесь.

– Что вы сделали? Вычеркнули меня из списка сотрудников отделения?

– Джозеф…

– Не проще ли было пристрелить меня или…

– Джозеф, – повторила она, склонившись над столом, – немедленно прекратите.

И хотя она обращалась ко мне, точно к какому-нибудь пуделю, я инстинктивно умолк.

– Благодарю вас. Я собираюсь зачитать вам мое письмо и хочу, чтобы вы меня внимательно выслушали. Справитесь?

– Я слушаю.

– Хорошо.

Она повернулась к своему компьютеру, щелкнула мышкой, откашлялась.

– Дорогой Джозеф. Вынуждена известить вас о том, что начиная с пятого июня ваша активная учеба в аспирантуре приостанавливается. Сообщение об этом будет направлено в университетский отдел аспирантуры и в учебный отдел. Я сожалею о том, что ваша ситуация разрешилась подобным образом, и надеюсь, что вы поймете, почему наше отделение сочло необходимым принять такие меры. Мы оба знаем, что ваша работа зашла в тупик. Несмотря на то что вам предоставлялись многочисленные отсрочки, – на том условии, что вы представите написанный вами текст, – вы так и не показали ни мне, ни кому-либо еще ни одной удовлетворяющей нашим требованиям главы вашей диссертации. Что совершенно неприемлемо. В прошлом году вы дважды пропускали сроки подачи прошения об очередной отсрочке. Кроме того, вы пропустили срок подачи заявления о том, чтобы вам разрешили не платить за учебу. Это само по себе является основанием для вашего отчисления. Однако мы, отделение и я, решили дать вам еще один шанс, в связи с чем я неоднократно направляла вам по электронной почте письма…

– Это абсурд. Я ни разу…

– …Ни на одно из которых вы не ответили. Я…

– Я не получал никаких писем, это…

– Будьте добры, я еще не закончила… Ни на одно из которых вы не ответили. Я оставила письмо в вашем почтовом ящике. Вы не ответили и на него. Поэтому я вынуждена была уведомить руководство отделения о том, что вы перестали соблюдать принятые у нас правила. Наше решение не помешает вам закончить диссертацию. Пока что мы оставляем в вашем распоряжении адрес вашей электронной почты, а также ограниченные кредитные привилегии. Вы можете по-прежнему считать себя аспирантом, при том, однако, условии, что представите на рассмотрение те части диссертации, сроки подачи которых давно уже истекли.

Пауза, долгий взгляд.

– Однако из списка сотрудников отделения имя ваше будет вычеркнуто, а ваша активная учеба в аспирантуре приостановлена. Я сомневаюсь в том, что эти изменения скажутся на вас сколько-нибудь значительным образом, тем более что посещать лекции вы давно перестали, а преподавательскую работу не ведете вот уже три семестра.

– Но ведь это вы сказали мне, что преподавать я больше не могу.

– Я не закончила… Я понимаю, что вы можете пожелать объяснить мне причины вашей халатности и попытаться отстоять ваше право на получение дальнейших отсрочек. В этом вам никто препятствовать не станет. Вы можете также подать жалобу в отдел аспирантуры. Имейте, однако, в виду, что, прежде чем принять это решение, отделение проконсультировалось с деканом Брандтом и сошлось с ним во мнении о том, что бремя предоставления каких-либо доказательств должно быть возложено скорее на вас, чем на нас. Наше терпение истощается.

Говоря на уровне более персональном, мне хочется, чтобы вы знали: при всем моем уважении к Сэму Мелицки, я не могу позволить и не позволю вам бесконечно прикрываться его репутацией в надежде, что она даст вам возможность жить без всяких забот.

Искренне ваша, Линда Нейман.

Она опустила наманикюренные пальцы на стол.

– Многие из тех, кто поступал вместе с вами, уже занимают в различных университетах должности доцентов. Джил Дикки в Питтсбурге. Алексис Бюргер в Стэнфорде. Налини, как вам известно, здесь. Сейчас, пока мы с вами разговариваем, Хьюди и Ирит Гринбойм проходят собеседование в Оксфорде. Все делают успехи – кроме вас. Чем вы можете это объяснить? Ничем не можете, так что и не пытайтесь.

Я молчал.

– Знаете, – продолжала Линда тоном более, как она, по-видимому, полагала, мягким, хотя на деле он был лишь более покровительственным, – я сейчас просто скажу вам то, что кому-то следовало сказать еще годы назад. Это место для вас не годится. И никогда не годилось. Я ценю вашу приверженность принципам. Однако вы пользуетесь ресурсами, в которых нуждаются другие. Не далее как вчера я сидела здесь со студентом из Брауна – уже имеющим несколько публикаций, – который хочет перевестись к нам. И что я должна была ему сказать? «Извините, ничего не получится, это место предназначается для другого. Нет, он за шесть лет не написал ничего ценного. Однако Сэм считал его будущим светилом!» Ну подумайте сами. Когда это уже закончится?

Унижение, пожалуй, подзатянулось. Я встал.

– Моя дверь всегда открыта для вас, – сообщила, перед тем как захлопнуть ее, Линда.

Глава шестая

Пока я терпел эти издевательства, в моей жизни все же оставался один луч света – Ясмина.

На предпоследнем году моей учебы в аспирантской школе я перестал посещать лекции по философии и начал выбирать из списка лекционных курсов другие, рассудив, что мне следует расширить мои горизонты, это пойдет на пользу работе. Сначала я обратился к любимым предметам наших философов – математике и квантовой физике. Потом стал посещать семинар по искусственному интеллекту, и никто на меня из-за этого косо не смотрел. Как, впрочем, и когда я записался на курс греческого. Теория кино заставила кой-кого удивленно приподнять брови, а уж после того, как я выклянчил себе местечко в студенческой фотостудии, моя так называемая научная руководительница без обиняков потребовала, чтобы я бросил это дело.

Осаженный подобным образом, я записался в следующем семестре на курс политической теории, в подготовке и чтении которого участвовали сотрудники университетской юридической школы. И как-то раз, бродя среди стеллажей юридической библиотеки, наткнулся на хорошенькую девушку в черном кашемировом жакете. Лоб ее был недоуменно наморщен, что сразу выдало в ней попавшую в бедственное положение первокурсницу. Я спросил, какое горе ее постигло, она объяснила: каталожные номера книг скачком изменялись в середине каждой полки. Я успел уже стать чем-то вроде эксперта по принятой в Гарварде системе расстановки книг и потому смог проводить ее прямиком к нужному ей месту, а она в награду назначила мне свидание.

Мы почти покончили с десертом, когда девушка все же поняла, что к числу студентов-юристов я не отношусь.

Что верно, то верно, не отношусь.

– Вот и хорошо. Адвокаты – такие задницы.

Я заметил, что через три года она и сама станет адвокатом.

– И я тоже стану задницей.

Счет оплатила она.

На первый взгляд пара из нас получилась странноватая. Ясмина приехала сюда из Лос-Анджелеса, где ее семья занимала видное место в общине иранских евреев. В Тегеране семье принадлежало несколько мебельных и ковровых фабрик, позволивших ей сколотить небольшое состояние, а затем Исламская революция вынудила семью бежать из страны. Слуги, шофер, два летних домика – все это было известно Ясмине только по фотографиям, поскольку родилась она в Риме, где ее родители жили в ожидании американских виз.

Оказавшись в Калифорнии, отец Ясмины попробовал заняться тем, что хорошо знал, – открыл на взятые взаймы деньги мебельный магазин. Однако ремесло свое он осваивал на восточном базаре, а тамошний стиль продаж на новой почве приживается плохо, и американским покупателям отец Ясмины казался слишком агрессивным, отпугивал их. Магазин едва-едва сводил концы с концами, а семье пришлось каждые три месяца перебираться на новую квартиру, и очередная из них оказывалась более убогой, чем ее предшественница. Отчаявшийся, почти вплотную приблизившийся к банкротству, отец Ясмины выставил в витрине магазина табличку: УХОЖУ ИЗ БИЗНЕСА – РАСПРОДАЖА! И за неделю магазин опустел.

Ныне таких магазинов, разбросанных по зоне большого Лос-Анджелеса, было семь, и во всех висела точно такая же табличка. Все они в последние двадцать лет только и знали, что уходили из бизнеса. Эшагяны снова жили в большом доме, водили большие автомобили, и всего у них было вдоволь. И тем не менее их день и ночь грыз страх потерять все и сразу. Ни одна из стран больше не казалась им безопасной, какими бы демократичными ни были в ней выборы и свободными рынки. Родители Ясмины помешались на деньгах – только о них и говорили, видели в них основную нравственную ценность, изводили своих детей требованиями, чтобы те женились на деньгах и выходили замуж за деньги. Ясмину все это чуть с ума не свело. В определенном смысле я в долгу перед ее родителями: именно их приставания и заставили Ясмину броситься в объятия нищего философа, да еще и не еврея.

Впрочем, ставить это в заслугу ни ей, ни мне не стоит, потому что общего у нас было гораздо больше, чем казалось со стороны. Мы очень скоро признались друг другу в том, что чувствуем себя в Гарварде чужаками. А с другой стороны, оба стремились, раз уж нам повезло пролезть сюда, получить от проводимого нами в Гарварде времени как можно больше. Мы ездили к пруду Уолден, чтобы посмотреть, как меняет цвет листва; гуляли по Тропе Свободы, угощались похлебкой из моллюсков. Совершали субботними утрами долгие прогулки по лесистым окрестностям Рэдклифф-Квод и заглядывали в выставленные на продажу дома, изображая молодую супружескую чету, которая подыскивает для себя первое гнездышко. Ясмина любила стоять посреди гостиной такого дома, мысленно переустраивая ее, – но уважительно, не забывая о необходимости сохранить чарующие детали, придававшие этой комнате присущее только ей своеобразие. Потом пили где-нибудь кофе с пончиками, сидели у реки, следя за лодками, – за бледными, движущимися в унисон молодыми людьми, за яркими на серо-стальной воде байдарками. Уик-энд, на который приходилась «Регата на реке Чарльз», был для нас любимейшим в году. Стоя на берегу, подбадривая криками команду «Малиновых», мы позволяли себе на время уверовать в то, что наше присутствие здесь объясняется не только высокими оценками на вступительных экзаменах, – мы отбрасывали наше такое разное, но равно постыдное прошлое и обращались, пусть и на краткий срок, в полноправных членов американской интеллектуальной элиты, в часть длинной вереницы людей, восходящей к самому Джону Гарварду.

Ну и в постели мы с ней переживали нечто умопомрачительное. А это многое объясняет.

Если бы не она, я стал бы бездомным намного раньше. Мне повезло познакомиться с Ясминой как раз перед тем, как моя репутация начала ухудшаться, и, если циник мог истолковать мое решение переехать к ней как вызванное практическими соображениями, я в то время считал, что руководствуюсь исключительно любовью.

Нет, честно, я никогда не воспринимал ее поддержку как нечто само собой разумеющееся. Напротив, всегда сознавал, что многим ей обязан, и старался доказать мою полезность, беря на себя всю работу по дому. Я ходил за продуктами. Забирал из чистки ее одежду. Раздобыл в библиотеке «Радости стряпни» и прочитал эту книгу от корки до корки (получив знания, применение коих подразумевает массу проб и ошибок, из-за одной как-то раз включились в коридоре распрыскиватели противопожарной системы). Ясмина любила принимать гостей, но в кухне была абсолютно беспомощной и потому полагалась на меня, на мой все разраставшийся кулинарный репертуар, который вскоре вобрал в себя и ее любимые кухни, тайскую и мексиканскую, и массу иранских блюд: кебабы, рис, мясные с невыговариваемыми названиями.

Игра в домашнюю прислугу позволяла мне в той или иной мере игнорировать мой научный крах. Но и более того: мне нравилась работа по дому. Простые физические усилия, которых она требовала, каким-то таинственным образом внушали мне чувство высвобождения. Оказалось, что нет на свете человека более приземленного и домовитого, чем интеллектуал, которому не дают развернуться. Оно, конечно, забавно, но и вызывает тревогу – я, например, понял, как легко мог бы пойти другим путем. Кто знает, в кого бы я обратился, оставшись дома? В офисного мальчика на побегушках, в продавца удобрений, в бухгалтера на бойне? Я начал проникаться сочувствием к моей матери, понимать, что это такое – видеть, как вся твоя жизнь сводится к супам и кастрюлям. Что же, и в мученичестве есть свои утешения.

Да и против жизни в относительной роскоши возражений у меня тоже не было. Тот факт, что я ничего не плачу за жилье и получаю при этом огромных размеров кровать и стены, увешанные изысканными гравюрами на морские темы, не означал, на мой взгляд, что я просто-напросто продаюсь. Ни кровать, ни произведения искусства, ни электрическая бутербродница – ничто из этого мне не принадлежало. Все мое имущество составляли книги, одежда, идеи и Ницше. В этом отношении я стал истинным «яппи».

Несмотря на презрение к среде, в которой она росла, Ясмина была в глубине души большой поборницей традиций. Она могла выкатывать глаза, рассказывая о своих родных, высмеивая их выговор и провинциализм, однако я знал: она их все еще любит. (Вот вам отчетливая демонстрация разницы между детством, наполненным досадными приставаниями родителей, и детством, наполненным их бранью.) К любой расхожей мудрости Ясмина относилась с необъяснимым почтением, так и не сумев избавиться от мысли, что если не выйдет замуж до двадцати трех лет, то ее ожидает одинокая старость. В большинстве своем женщины, которых знала Ясмина, в том числе и ее сестры, занимались исключительно домашним хозяйством. Ей пришлось силой вырывать у родителей разрешение уехать на учебу за пределы их штата. Того, что она сможет получить степень бакалавра, никто явно не ожидал, и даже родители Ясмины так и не поверили в серьезность ее намерений устроиться, закончив образование, на работу. Они считали мечты дочери о карьере временной блажью, которая сама собой сойдет на нет, как только она встретит правильного мужчину.

Я правильным мужчиной не был.

Знакомства с ее родителями я так и не свел. Ни с кем из родственников Ясмины ни разу не разговаривал. Для них я просто-напросто не существовал. Всякий раз, как кто-то из них приезжал в город, Ясмина вытаскивала откуда-то старинный серебряный амулет, «хамсу», и вешала его на гвоздик у входной двери, подавая мне сигнал: уложи сумку и подыщи себе ночлег. Конечно, мне это казалось унизительным: мы с ней суетились, заметая следы содеянного нами, точно парочка испорченных детей. Сосланный на кушетку Дрю, я гневно витийствовал, а он, слушая меня, метал в мишень дротики и сочувственно хмыкал.

Ясмина с моими родителями тоже знакома не была: они ко мне никогда не приезжали, и я к ним ездил отнюдь не часто. Не знаю, чего она ожидала от будущего, если оба мы не могли да и не желали оказаться со своими родителями даже в пределах одного города. Какие-либо сомнения в том, что мы любим друг дружку, у нас отсутствовали. Нам было весело вдвоем, каждый из нас восхищал другого своей инаковостью. Но мы были обречены на расставание. И оба это знали. Если честно, я думаю, что мы находили такое ощущение неотвратимости рока довольно романтичным.

Имелся у нас и еще один камень преткновения. Хотя Ясмина и уверяла, что полюбила меня за ум, я всегда подозревал, что в глубине души она вынашивает на мой счет планы, с интеллектом моим никак не связанные. Иногда она заговаривала о некоем неопределенном будущем, о моменте, когда я «остановлюсь», и, надо полагать, подразумевала под этим, что мне наконец-то удастся осознать ошибочность моего выбора и подыскать хорошо оплачиваемую работу. Но если она хотела переделать меня, то и я, должен признаться, питал на ее счет схожие планы. Она порой вела себя очень прагматично, и никаких достоинств я в этом не усматривал. Я вовсе не питал уверенности в том, что когда-нибудь захочу жениться, и все же гадал, смогу ли я взять в жены кого-то, к философии отношения не имеющего.

Причина ссоры, в результате которой она меня выгнала, была до того незначительной, что я ее и вспомнить-то не могу. И тем не менее мы очень быстро вцепились друг дружке в горло. Она назвала меня сухарем, а мою диссертацию – доказательством того, что я ни на что не годен. Я ответил, что Гегель закончил «Феноменологию духа» лишь после того, как ему исполнилось тридцать шесть лет, и, стало быть, у меня есть еще восемь. Более подробный отчет о том, чем это закончилось, читатель может найти в первой главе.

* * *

Существуют два Кембриджа. Есть Кембридж волшебный, пропитанный историей и насыщенный возможностями, Кембридж моей студенческой поры и первых лет учебы в аспирантуре – тех, когда я еще не впал в немилость. И есть Кембридж, в котором живут обычные люди, город, лежащий за стенами старинного кокона. В этом реальном Кембридже нет библиотечных кабинок. Нет грантов. Нет исполненных глубокого смысла споров на всю ночь. Принадлежностью к этому Кембриджу жители его гордятся гораздо меньше. Второй Кембридж может вызвать шок у человека, десять лет прожившего в первом. На всем моем третьем десятке лет я отчаянно цеплялся за первый, и сейчас, бредя по снежной хляби на собеседование с незнакомкой, я чувствовал себя лазутчиком на вражеской территории. А оглядываясь на «Мемориал-Холл», видел в его башне грозящий мне палец.

Вот вам свидетельство замкнутости жизни в ученом сообществе: отойдя меньше чем на милю от кампуса, я попал на очаровательную улицу, которой никогда прежде не видел, с белыми дубами и красными кленами, завершавшуюся тупиком. Погребенные под снегом машины. Отчаянно нуждающиеся в лопате дворника тротуары, на которые смотрят фронтоны викторианских, обшитых вагонкой домов – одни с остроконечными неоготическими шпилями, другие простого американского покроя, и все, кроме последнего, переделанные в двух– или трехквартирные. Пустая подъездная дорожка дома сорок девять наводила на мысль, что он глубоко вдается в свой участок земли. Очень скоро мне предстояло узнать – насколько глубоко.

Как только я свернул на эту улицу, безмолвные прохожие и машины растаяли, точно призраки, в зимней мгле.

Я понял, что не могу винить мою предположительную нанимательницу за то, что ей хотелось поговорить со мной у себя дома. Пройти здесь даже один квартал – и это потребовало бы от человека с плохими тазобедренными суставами и артритными коленями жутких усилий.

Одно достоинство у этой глуши все же имелось: тишина в ней стояла просто-напросто благостная. Я слышал свое дыхание, слышал, засовывая руку в карман, шелест моей нейлоновой куртки. Для пишущего человека, думал я, лучшего места и не придумаешь.

Я поднялся по ступенькам веранды, постучал в дверь, за эркерным окном дрогнули задернутые тяжелые шторы. Мгновение спустя парадная дверь отворилась – в темноту.

– Мистер Гейст. Входите.

Я стоял в холле, ожидая, когда глаза свыкнутся с сумраком.

– Я предложила бы вам снять куртку, но, возможно, вы захотите остаться одетым. Боюсь, в доме холодновато. Ну-с, прежде чем мы пойдем дальше, позвольте к вам приглядеться.

Я занялся тем же самым. Лет ей было, как мне показалось, около семидесяти пяти, хотя темнота основательных заключений сделать не позволяла. С определенностью я мог сказать лишь одно: когда-то она была на редкость красива и немалую часть красоты сохранила – лицо в форме сердечка, влажные, быстрые глаза. Я прищурился – уж не зеленого ли они цвета?

– Выглядите вы довольно прилично, – сказала она. – Грабить меня не собираетесь, нет?

– Это в мои планы не входило.

– В таком случае будем надеяться, что ваши планы не изменятся, а? – Она усмехнулась. – Пойдемте.

И она пошла по скрипучему полу, оставляя за собой шлейф ароматов. Дома Новой Англии нередко оказываются перетопленными до духоты – те, кто там жил, поймут меня, – и очень часто я, входя в такой дом с холода, немедля покрывался потом. Здесь же мне пришлось застегнуть молнию на куртке. Хозяйка дома остановилась, услышав, как она вжикнула, улыбнулась, словно извиняясь.

– Да. Должна попросить у вас прощения. Мое состояние ухудшается от тепла. И от яркого света, бывает, тоже. Надеюсь, вам будет здесь не слишком неуютно.

Мы вошли в изысканно обставленную гостиную. Две бледно-розовые софы расположились лицом одна к другой, перпендикулярно камину, перед которым лежал ковер. В середине комнаты стоял низкий стеклянный стол, а на нем – блюдце с полупустой фарфоровой чашкой. Плотные шторы не пропускали сюда никакого солнечного света, комната освещалась только двумя настольными лампами с абажурами в китайском стиле.

– Вы, наверное, не отказались бы от чая?

– Да, это было бы замечательно, спасибо.

– Присаживайтесь, пожалуйста. Я сейчас принесу, это недолго.

Глядя ей в спину, я гадал, о каком «состоянии» она говорила. Выглядела она вполне здоровой. Походка у нее была медленная, но не затрудненная, а просто грациозная. Походка женщины, привыкшей к тому, что ее ожидают, – неторопливость, исполненная чувства собственного достоинства. Поверх платья с цветочным рисунком был надет кремовый кардиган, и, когда она повернулась ко мне спиной, я увидел, что белые волосы ее собраны на затылке в опрятный узел и заколоты жемчужной булавкой, напомнившей стрелки остановившихся на двенадцати часов. Единственной ее уступкой неофициальности нашей встречи была пара шлепанцев, легонько хлопавших при ходьбе.

Глаза уже привыкли к полумраку, и я смог оглядеться. Помимо двери, в которую мы вошли, здесь было еще две – одна наверняка вела к кухне, другая открывалась в еще более глубокую темноту. Гостиная, выдвинутая к фронтону дома, оставляла место для столовой, где что-то поблескивало даже в темноте.

Больше всего поразило меня отсутствие фотографий. У кого же нет на каминной полке портретов матери и отца? Супруга или супруги? Детей? Друзей, наконец. А на этой стояли только керамические часы. Да и стены были почти голы. У двери, в которую вышла хозяйка дома, висела знаменитая литография Одюбона, изображающая каролинского попугая – в природе вымершего, но выжившего в искусстве, – зеленая, красная и желтая краски словно вибрировали, и казалось, что птица вот-вот вскрикнет. Рядом с литографией разместился ночной морской пейзаж – черное небо и черные волны.

Я услышал приближающиеся шаги.

От подушек софы, на которую я опустился, легко повеяло духами.

Она вручила мне второе блюдце с чашкой.

– Не знаю, что вы предпочитаете, поэтому вот вам лимон, а вот сахар. Если хотите молока, я принесу.

– Нет, все замечательно, спасибо.

– Пожалуйста, пожалуйста. – Она уселась напротив меня, пододвинулась поближе к своему чаю. Осанка у нее была безупречная. – Надеюсь, нашли вы меня легко.

– Да.

– И затруднений не испытали.

– Никаких.

– Превосходно. Я отметила вашу пунктуальность – добродетель, ныне прискорбно редкую. Der erste Eindruck zählt, ja?[12]

Немецкий заслужил дурную славу языка одновременно и резкого, и тяжеловесного, но ее выговор был легким, балетным; мне все еще не удалось понять, из каких мест мог он происходить. Английские shall и shan’t выглядели у нее не столько аффектированными, сколько заученными, и я погадал, воспитывали ее британские гувернантки или она просто получила образование за границей. Впрочем, пока я не зашел в моих домыслах слишком далеко, хорошо бы…

– Не хочу показаться грубым, – сказал я, – но я все еще не знаю вашего имени.

Она рассмеялась.

– Как странно. Опять-таки, извините. Похоже, у меня смерзлись мозги. Альма Шпильман[13].

– Рад знакомству с вами, мисс Шпильман.

– Взаимно, мистер Гейст. Простите, что была так резка по телефону. Увы, это моя дурная привычка. Я помню времена, когда и короткий разговор стоил огромных денег. Когда я была в вашем возрасте… – Она примолкла. – Ох. Мне вовсе не хочется оказаться одной из старух, каждый рассказ которых начинается со слов «когда я была в вашем возрасте».

Я улыбнулся.

– Так о чем же вы хотели со мной беседовать?

– Ну, отправные точки всегда найдутся. Да? Для философа никакая тема не бывает запретной.

– Только не считайте себя обязанной разговаривать со мной о философии.

– Я и не считаю, нисколько, – сказала она. – Однако в этом и состоит причина, по которой я вас сюда пригласила. За годы моей жизни я успела свести знакомство со многими философами. Можно сказать, что я и сама отчасти философ. Однако теперь наткнуться на одного из них отнюдь не просто, они так же редки, как знание пунктуации. До вас мне успели позвонить два киношника, три писателя, лингвист и некто, обучающийся на лесовода. Все, подобно вам, из Гарварда, хотя вы первый, кого я пригласила к себе. Думаю, это наказание мне за то, что я поместила мое объявление в студенческой газете. Я ошибочно полагала, что так удастся обратиться к публике более утонченной.

– Что же вас в них не устроило?

– То, что все они были чудовищно глупы.

– Это плохо, – сказал я.

– Для них – да, плохо, и даже очень. Быть тупицей – ужасно, вам так не кажется?

– …Да…

– Похоже, вы так не считаете.

– Нет, почему же…

– Во всяком случае, у вас имеются оговорки.

Я пожал плечами:

– Не уверен, что я вправе…

– Пф! Прошу вас, мистер Гейст. Я попросила вас прийти сюда не для того, чтобы вы повторяли, точно попугай, мои соображения.

– Видите ли, – сказал я, – есть люди, которые считают разум своего рода проклятием.

– И вы тоже?

– Я? Нет. Вернее сказать, не всегда.

– Но все же бывает, так?

– Думаю, каждому из нас выпадают мгновения, когда мы сожалеем, что не способны заставить наш ум замолкнуть.

– Но ведь на то и существует вино, – сказала она. – А вам нравится делать это, мистер Гейст? Заставлять ваш ум замолкать?

Горло мое сдавила жалость к себе, я едва удержался, чтобы не поплакаться на Ясмину, на мою забуксовавшую в отсутствие руководителя карьеру, на то, что я и сюда-то пришел ради денег на пропитание. Но я снова пожал плечами:

– Вы же знаете. Angst[14].

Да, я был прав, глаза у нее зеленые, однако, когда она улыбалась, цвет их менялся, – или мне так показалось?

– Ну, тогда все в порядке. То, что вы несчастны, у меня никаких возражений не вызывает. Это сделает вас более интересным собеседником. В том-то и была общая беда ваших предшественников. Все они казались неправдоподобно жизнерадостными.

Я усмехнулся:

– Уверен, они считали, что ведут себя как полагается.

– О да. Таковы американцы. А вот венцы в счастливые концы не верят.

– А я-то все гадал…

– О чем?

– О вашем акценте. Решил, что он, скорее всего, швейцарский.

Она приняла оскорбленный вид:

– Мистер Гейст!

Я извинился, по-немецки.

– У вас хороший выговор. Чистый. Я просто обязана спросить, где вы его приобрели.

– Прожил полгода в Берлине.

– Ладно. Я и это не буду ставить вам в вину.

– А вот в Вене не был ни разу, – добавил я.

– Съездите непременно. Единственный стоящий город на свете. – Она улыбнулась. – Ну хорошо. Давайте обсудим следующее: каким лучше быть – счастливым или умным?

Давненько не вел я разговоров, подобных тому, что состоялся у нас с Альмой в те послеполуденные часы. Методичным этот разговор не был. Мы вовсе не стремились прийти к каким-то выводам, заключениям. Напротив, наша беседа представляла собой великолепно хаотичный каскад мыслей, метафор, аллюзий. Ни я, ни она не держались твердых позиций, нам довольно было возможности жонглировать словами, порой в поддержку, порой в опровержение той или иной мысли. Я цитировал Милля. Она – Шопенгауэра. Мы спорили о том, может ли человек утверждать, что он счастлив, не имея ни малейшего представления об истине. Мы обсуждали концепцию «эвдемонии», посредством которой греки описывали и состояние счастья, и совершение добродетельных поступков, а потом переходили к спору о добродетельности этики, системы ценностей, которая опирается на развитие характера, – в противоположность деонтологии, опирающейся на универсальные заповеди (например, «не лги»), и консеквенциализму, который ставит во главу угла полезность, счастье, порождаемое действием.

То был лучший разговор, в каком мне довелось участвовать за долгое уже время, и лучший, главным образом, потому, что никакой цели, кроме разговора как такового, он не имел. И по ходу его выявились три касавшихся Альмы факта. Первый: она обладала жестоким остроумием; второй: она, судя по всему, прочитала все серьезные работы философов континентальной школы, увидевшие свет до 1960-х; и третий: ей страшно нравилась роль провокатора. В итоге у нас получился не забег, но танец: мы описывали друг вокруг дружки круги, и каждая из наших идей рождала десяток других. В конце концов Альма остановилась.

– Я провела восхитительный вечер, мистер Гейст. На сегодня давайте наши дебаты закончим. А теперь, прошу вас, подождите немного.

Она вышла, я взглянул на часы и с изумлением обнаружил, что прошло уже два часа.

– За ваши труды, – сказала она, протянув мне чек на сто долларов. – Надеюсь, этого достаточно.

Строго говоря, я не считал, что вообще заслужил какие-то деньги. Плата за приятно проведенное время показалась мне неправильной. И хотя спорить с Альмой я не мог – во-первых, это было бы дурным тоном, во-вторых, я нуждался в деньгах, – но все же решил, что простенькая имитация нежелания принять их будет нимало не лишней.

– Это слишком много.

– Глупости. Мы сможем увидеться завтра? В то же время?

Я согласился без каких-либо колебаний. Она была такой интересной, такой европейкой, что я с трудом подавил желание поцеловать ей руку.

– Вы позволите задать вам вопрос? – спросил я.

– Прошу вас.

– Я рад знакомству с вами – очень. И тем не менее считаю необходимым спросить, почему вы решили, что я заслуживаю доверия? Я хочу сказать – вы же не часто, надеюсь, поступаете так: раскрываете дверь дома перед незнакомцами.

– Я нахожу вашу заботу обо мне очень трогательной, мистер Гейст. Однако беспокоиться вам не стоит, я хорошо разбираюсь в людях, даже по телефону. – Цвет ее глаз опять изменился. – Ну и естественно, у меня имеется пистолет.

Она подмигнула мне и закрыла дверь.

Глава седьмая

– И снова должна похвалить вас за пунктуальность, мистер Гейст.

На сей раз чай уже ожидал меня, однако хозяйка не выставила на стол сахарницу, но положила на край моего блюдца один кусочек сахара – именно таким я ограничился днем раньше. Мы уселись на прежние наши места, она опустила руки на колени.

– Итак, – произнесла она. – О чем поговорим сегодня?

Вынув из кармана листок бумаги, я сказал:

– Я взял на себя смелость составить список тем, которые могут, по моим представлениям, заинтересовать вас.

Она надела очки для чтения, молча пробежалась глазами по списку.

– Вижу, в вас развита духовная сторона личности. На американском философском отделении это может оказаться серьезной помехой.

– Может.

– Возможно, вы согласитесь поделиться со мной сутью ваших исследований. Вы ведь, надо полагать, пишете диссертацию, да?

– Это верно…

Она взглянула на меня поверх листка:

– Обсуждать ее со мной вы вовсе не обязаны. Я собираюсь предоставить вам полную свободу действий.

Я не любил распространяться о моих неудачах – да и кто это любит? – и если бы подобный вопрос исходил от кого-то другого, просто сменил бы тему. Но думаю, сама новизна наших дружеских отношений разоружила меня.

– В данный период все застопорилось, – сказал я.

– Понимаю.

– Мне потребуется какое-то время, чтобы обдумать все заново. Однако рано или поздно я к ней непременно вернусь.

– Разумеется… Могу я спросить, чему она посвящена?

– Всему, – ответил я. – И, следовательно, ничему.

Она улыбнулась.

– Начиналось все хорошо. Но со временем диссертация несколько разрослась.

– Насколько сильно?

– В нынешнем ее виде она состоит примерно из восьмисот страниц. Я понимаю, – добавил я, – это подлинная беда.

– В написании большой книги нет ничего дурного – при условии, что у ее автора находится что сказать.

– Верно. Но у меня-то как раз и не нашлось. – Я помолчал. – Я оказался в своего рода творческом тупике.

Она легонько кивнула.

– А как же ваши профессора? Разве они не помогают вам советами?

– Мне некого винить. Я сам позволил делу зайти в тупик, – значит, сам и виноват.

– Так соберитесь с духом и выйдите из него. Вы же умный молодой человек.

– Это вы моему научному руководителю скажите. Вернее, как она себя именует, «так называемому научному руководителю».

– По-моему, гордиться ей нечем. Взялась руководить, так руководи.

– Она не была моим руководителем с самого начала. А человек, с которым я тогда работал, относился ко мне очень хорошо.

Альма приподняла одну бровь.

– Его свалил удар, – пояснил я.

– О, – произнесла она. – Какая жалость.

– Да, я тоже так думаю. Так или иначе, с Линдой – это моя нынешняя руководительница – отношения у меня не сложились. Однажды она даже попыталась убедить меня перейти на другое отделение.

– И на какое же?

– По-моему, ей это было не важно – лишь бы я на ее не остался.

– Совершеннейшее безобразие.

– Уверен, с ее точки зрения, такое предложение было полностью оправданным. Другое дело, что в выражениях она не стеснялась. Она вообще женщина не из приятных.

– Судя по вашему рассказу, женщина она просто ужасная.

– Спорить не стану.

– Я бы с большим удовольствием сломала ей ногу.

– Ну, это, пожалуй, лишнее, у нее и так паралич нижних конечностей.

– А, – сказала Альма. – В таком случае я, пожалуй, ограничилась бы рукой.

Я улыбнулся.

– Но все же тема у вас была – когда-то.

Я кивнул:

– Свобода воли.

Она восторженно вскрикнула, захлопала в ладоши:

– Мистер Гейст. Мне придется попросить вас подождать немного.

Альма выскользнула из комнаты в темный, уходивший в глубь дома коридор и скоро возвратилась с тонкой, переплетенной в кожу книжкой.

– Результат моих скромных усилий, – сказала она, протянув книжку мне.

Я не без затруднений, но перевел с немецкого название, стоявшее на титульном листе: «Прагматическое обоснование понятия онтологической свободы воли». Под именем Альмы имелась приписка о том, что данный документ частично удовлетворяет требованиям, предъявляемым к докторской диссертации отделением философии Фрайбургского университета; 23 марта 1955.

– Увы, к защите ее так и не допустили. Но, если не считать нескольких библиографических заметок, она полностью завершена.

Даже если бы мне хватило знания языка, чтобы начать читать диссертацию, не сходя с места, я этого делать не стал бы, сочтя нарушением правил приличий. И потому всего лишь бегло просмотрел введение.

– Выглядит все очень интересно.

– Ну вот еще! Вы просто льстите старушке.

– Я был бы рад как-нибудь прочитать ее.

– Ну, возможно, настанет день, когда ваше желание исполнится.

Она улыбнулась, протянула руку. Я вернул книжку, и Альма положила ее на софу рядом с собой.

– Могу я спросить, почему ее не допустили к защите?

– Спросить вы можете. Однако я могу и не ответить.

– Мои извинения.

– В них нет необходимости, мистер Гейст. Пока что достаточно будет сказать, что вы – не первый аспирант, у которого возникли трудности с научным руководителем. Ну что же. Давайте поговорим о свободе воли.

На следующий день никто на мой стук в дверь дома не отозвался. Я попытался заглянуть в окна фронтона, однако шторы на них остались опущенными. Я забеспокоился. Не обидел ли я ее моим назойливым любопытством? О природе своего «состояния» она мне так ничего и не сказала, и мое воображение остановилось на худшем из возможных сценариев: у нее случился инфаркт, она лежит на полу гостиной, руки раскинуты, ноги скребут по голым доскам пола. От этой картины у меня и у самого защемило сердце. Я начал колотить в дверь, выкрикивать ее имя, а когда и это не дало результатов, торопливо пошел по огибавшей дом подъездной дорожке. Сквозь маленькое оконце в боковой двери мне удалось различить темный интерьер прихожей для слуг. Все остальные окна, какие мне попадались, были занавешены. Я постучал еще, потом прошел к гаражу, а от него на задний двор. Снег сгладил все острые грани, облек плотью голый скелет айвы. Я поднялся на заднюю веранду, где стояла пара плетеных кресел, постучал еще в одну дверь.

Ничего.

Не позвонить ли по 911? Но тут я вспомнил, что телефона у меня больше нет. Я вернулся на улицу, прошел квартал, нажимая на кнопки дверных звонков. Дома оказались пустыми. Ну конечно, среда, три часа дня, люди работают. Стоя на тротуаре, переминаясь, чтобы согреться, с ноги на ногу, я урезонивал себя. Дом широк, глубок и высок, если она лежит наверху, дремлет, накрывшись одеялом, то могла меня и не услышать. Бегать вокруг него, беспокоя соседей, – вызывать «скорую» – выламывать парадную дверь – и только ради того, чтобы увидеть Альму сходящей в ночной рубашке по лестнице… Конечно, это перебор. Да и кто я такой, кстати сказать? Мы с ней и знакомы-то всего два дня.

Я прошел милю до Научного центра с его телефонами-автоматами, набрал ее номер. Голос, ответивший мне, был таким слабым, что я подумал – не ошибся ли я номером?

– Извините меня, – сказала она. – Мне сегодня не по себе.

– Врач вам не нужен?

– Нет-нет, что вы. Все хорошо.

Судя по ее голосу, это было далеко не так. Но – опять-таки – я почти не знал Альму, и давить на нее мне не хотелось. И я спросил, могу ли я что-нибудь для нее сделать.

– Нет, спасибо. Мне всего лишь нужно отдохнуть.

– Я приду завтра?

– Да, пожалуйста. Спасибо, мистер Гейст. Вы очень добры.

Назавтра я, свернув с тротуара к дому, увидел ее стоявшей в дверном проеме.

– Должна еще раз извиниться перед вами. Мне следовало предупредить вас, что такое может случиться. К сожалению, предугадать мои приступы невозможно.

Я сбил с ботинок снег, вошел в дом.

– Главное, чтобы с вами плохого ничего не случилось.

– Да, спасибо. Приступы хоть и болезненны, но не опасны.

Я кивнул. Мне хотелось спросить, что с ней, однако такой вопрос был бы чрезмерно фамильярным. Я прошел за ней в гостиную, мы заняли обычные наши места.

– Естественно, потраченное вами время я оплачу.

Я покривился:

– Я и пробыл-то здесь всего пять минут, максимум.

– Разве они не представляют для вас никакой ценности?

– Не такую уж большую.

– Ну, как бы там ни было, я придумала систему, которая впредь избавит вас от осложнений. Чувствуя себя хорошо, я буду без четверти три включать на веранде свет. Если же мне занеможется, свет останется выключенным, как обычно. Вы поймете все с первого взгляда.

– Умно.

– Да, я тоже так думаю. – Она улыбнулась. – В изобретательности мне не откажешь. А теперь давайте займемся материями более важными.

Оглядываясь назад, я с удовольствием думаю о том, как быстро нам удалось создать рутинную процедуру. Я приходил каждый день в три часа. Увидев горящий свет (как оно по большей части случалось), я стучался, проходил в гостиную, где меня ожидал образцово заваренный чай. Два часа мы беседовали, не прерываясь, затем она произносила фразу – всегда одну и ту же: «На сегодня давайте наши дебаты закончим». Вот это «на сегодня» и заставляло меня продолжать ходить к ней, поскольку всякий раз убеждало, что разговор наш не завершен, что он продолжится завтра, – а может быть, не закончится никогда.

Другое дело, что обычным преподаванием я заработал бы больше. Многие из моих знакомых готовили молодых ребят к поступлению в университет, беря за это по двести долларов в час. Беседуя с Альмой Шпильман, разбогатеть я, конечно, не мог, однако для меня эта работа была идеальной: честной, увлекательной, полной достоинства. Поднимаясь на лифте в квартиру Дрю, проходя через его отвратную кухню и садясь на жалкую софу, я утешался мыслью, что вскоре смогу позволить себе собственное жилище. Разумеется, если Альма от меня не откажется. Я молился, чтобы этого не случилось, потому что альтернативные варианты представлялись мне немыслимыми.

На тысячу долларов в Кембридже особо не разгуляешься. Я мог бы снять комнату в Роксбери или Саути, но не хотел забираться за реку. Слишком далеко от Гарварда – и в прямом, и в переносном смысле, – сэкономленное мной на квартплате потратилось бы в виде времени, которое занимал бы путь до Альмы. В минуты слабости я подумывал, не позвонить ли Ясмине, не попроситься ли назад. Ведь теперь у меня была работа или что-то похожее, а это могло произвести на нее впечатление. Я даже зашел так далеко, что набрал, сидя на софе Дрю, первые три цифры ее сотового номера. Но тут же вспомнил о моем собственном, бесполезном теперь телефоне, и это вдохнуло новые силы в мой гнев и мою гордость. Я положил трубку и полез в компьютер, чтобы еще раз просмотреть газеты электронных объявлений.

Квартира на Дэвис-сквер выглядела вполне пристойно, к тому же в ней жили три старшекурсницы «Тафтса» – приятное дополнение. Звали их Джессикой, Дороти и Келли. Все три были американками азиатских кровей, и росточком все три не вышли – не дотянули даже до пяти футов двух дюймов. Я боялся, что, едва увидев меня, они просто-напросто захлопнут перед моим носом дверь, но нет, девушки сохранили совершенную невозмутимость и даже пересмеивались, показывая мне пустую комнату. Стены ее были серовато-белыми и такими тонкими, что я мог пробить любую из них кулаком. Окна выходили на грузовой двор расположенного по соседству аптечного склада. Потолок был обклеен пенопластовыми панелями, верхний свет отсутствовал. Одна из девушек предложила мне свою запасную галогенную лампу. Я спросил, когда можно будет въехать. Девушки оживились. Близился день внесения квартирной платы, и они были рады поскорее заменить прежнего, совсем недавно съехавшего постояльца. Назвать причину, по которой он съехал, девушки не потрудились, а я – поскольку спешил вселиться – не потрудился о ней спросить.

И очень скоро был за это наказан. Джессика, Дороти и Келли казались девицами кроткими и мягкими, да по большей части такими и были. Уборную они содержали в чистоте, о какой я и мечтать-то не смел. Они задали мне несколько вежливых вопросов и по-девичьи попискивали, пока я описывал им Альму. Телефонные разговоры с родителями они вели по-корейски и по-вьетнамски. Миниатюрные, миленькие, хорошенькие, они могли бы быть воспитательницами детского сада, если бы не перемена, которая происходила с ними при наступлении темноты. Тогда все три обращались в истошно вопивших нимфоманок.

Мужчина я далеко не мелкий. Однако те мужики, которых девушки приводили в дом, были чем-то просто-напросто фантастическим. Больше всего они походили на быков бельгийской породы. Когда я сталкивался с одним из них в коридоре, мне приходилось, чтобы дать ему пройти, вжиматься в стенку. Все густо мазались кремом «Голд Бонд», все заливали мочой сиденье унитаза, все бесстыдно разгуливали по квартире в мизерных эластичных трусах, заляпанных подсохшей спермой. Один такой бегемот, выбравшись из ванной комнаты и увидев меня, ссутулившегося у двери в ожидании возможности принять душ, ухмыльнулся:

– Чтоб я сдох, братан. Визжать эти бабы умеют.

– Простите, – промямлил я.

В дневное время девушки казались такими благопристойными. Интересно, что они говорили по-корейски и по-вьетнамски своим родителям? «Дорогие мама и папа, должна сообщить вам, что схожу с ума по пенису моего полузащитника»? Я уже заплатил за месяц вперед и съехать отсюда мог, либо возвратившись к Дрю, либо попросив у Альмы аванс, – а здравый смысл и чувство собственного достоинства запрещали мне и то и другое.

И потому я лежал в только что снятой мной комнате, на моем новоприобретенном надувном матрасе, вцеплялся в мои новоприобретенные хлопковые простыни, слушал оглушительные вопли, которые издавали в припадках животной страсти мои новообретенные соседки, и меня мутило. Спал я урывками, в промежутках между затяжными восторгами Джессики, Дороти либо Келли. Я попытался прибегнуть к ушным затычкам, однако ощущение, которое они создавали, дурно сказывалось на моих нервах – мне казалось, будто я начал тонуть да и заснул. К тому же картины происходившего в жалких десяти футах от меня пустили в моем мозгу такие глубокие корни, что спустя недолгое время я уже слышал вопли девушек постоянно, даже когда знал, что остался в квартире один. Каждую ночь за стеной начинали стенать кроватные пружины, и я обращался к стоявшей на моем подоконнике половинке головы с мольбой об отсрочке. Вот что бы сделал на моем месте Фридрих?

Альма спросила, не заболел ли я.

– Не хочу лезть не в свое дело, – сказала она, – но невозможно же не заметить, что с вами происходит что-то неладное.

Разумеется, ее вопрос был вежливой констатацией того факта, что выгляжу я так, точно меня трактор переехал. Я был измотан, утратил способность сосредотачиваться на чем бы то ни было. А в тот день чувствовал себя в ее присутствии особенно неуютно из-за кошмара, который приснился мне накануне и никак не шел у меня из головы.

Дело происходило в главном читальном зале «Уайднера». Альма уселась, улыбаясь, напротив меня.

– О чем поговорим сегодня, мистер Гейст?

Я ответил, что сегодня ни к каким разговорам не готов.

– А, – отозвалась она. – В таком случае давайте закончим наши дебаты.

После чего она разделась и мы стали любить друг дружку.

Самым странным – хотя что же не странно в снах? – было то, что лицо ее осталось прежним, но тело оказалось совсем молодым. Вернее сказать, в моем сне она словно колебалась между старостью и молодостью: кожа ее обвисала и вновь становилась упругой; сила то нарастала, то убывала. Ее духи, которые обычно представлялись мне приличествующими пожилой даме, обрели какой-то сырой, мускусный оттенок. Она начала стонать, поначалу тихо, потом все громче и громче, и все вокруг заходило ходуном, с полок посыпались книги, стулья стали качаться, а читальный зал завращался, набирая все большую скорость, стены его вздувались, он кружил и кружил, как центрифуга, пока в один расколовший все миг доски, бумаги и наши тела не полетели в бесконечную пустоту, оглашаемую ее воплями.

И теперь, сидя напротив реальной Альмы, я пытался избавиться от этих картин.

Я сказал ей только, что новые мои соседки далеко не идеальны, что я ищу другое жилище. Она покивала, но промолчала, и я решил, что эта тема закрыта. Однако неделю спустя она спросила, как продвигаются мои поиски. Я ответил, что свободных комнат сейчас очень мало.

– Вот закончится семестр, тогда мне, глядишь, и повезет.

– Не слишком ли долго придется вам терпеть неудобства?

– Ну, выбора у меня все равно нет.

– Выбор есть всегда, – сказала она. – Если вы не против, я могла бы предложить вам одно решение.

– Я весь внимание.

– Живите здесь.

– Прошу прощения?

– В глубине дома имеется свободная комната. Если хотите, можете ее занять.

Я улыбнулся:

– Вы очень добры.

– Разумеется.

– Да, но… и позвольте прежде всего сказать, что я очень, очень вам благодарен… но принять ваше предложение я не могу.

– Почему же?

– Потому что… ну, просто не могу. Вы невероятно добры. Правда. Я очень это ценю. Но не могу же я вот так взять и переехать к вам.

– Разумеется, можете.

Обмен такого рода репликами продолжался несколько минут.

– Послушайте, это очень соблазнительно. – Не знаю, по какой причине, но я что было сил старался придумать какие-нибудь возражения. – Но поймите, я же не в состоянии платить вам настоящую цену.

– Так живите бесплатно.

– Абсолютно не…

Она подняла перед собой палец:

– При условии выполнения вами определенных обязанностей.

– Например?..

– Вы будете продолжать беседовать со мной. Кроме того, возможно, я стану время от времени давать вам небольшие поручения. Передвинуть что-нибудь тяжелое, к примеру. Если в этом возникнет нужда.

– Мисс Шпильман…

– Мистер Гейст. Прошу вас. Перестаньте разводить антимонии.

Я ненадолго задумался.

– Не знаю. Я как-то… ну ладно. Но постойте. А как же ваше здоровье?

– Я уже говорила вам: мое состояние болезненно, но не опасно. Можете, если хотите, проконсультироваться с моим врачом. Она заглядывает ко мне раз в два месяца. Мое здоровье будет ее заботой, не вашей.

Несмотря на все уговоры Альмы, мне трудно было поверить, что она не надумала использовать меня в каких-то более существенных целях. Обращаться в прислугу мне не хотелось. А затем я сказал себе: не слишком ли ты циничен? Не разучился ли видеть в истинной щедрости именно щедрость и ничего больше?

– Естественно, вам понадобятся карманные деньги. Скажем так: в дополнение к комнате и столу оплата ваших услуг будет включать в себя небольшое жалованье – допустим, двести долларов в неделю, согласны?

Принимая во внимание стоимость жилья и кормежки, я даже без этих наличных получал немалую прибавку. Да и жить я буду в центре Кембриджа, а не в двух остановках подземки от него. Но что, если Альма вдруг передумает или же я ей разонравлюсь? Я опять окажусь на улице и без какой-либо работы. Я сказал ей об этом.

– Вам следует усвоить более высокое мнение о себе, мистер Гейст.

Я все еще не мог заставить себя согласиться. В голове моей продолжали вспыхивать мгновенные картины: она, голая, извивающаяся. Не хотел бы я снова увидеть такой сон. Меня учили умению доказывать и опровергать все что угодно, и я понимал, что силюсь отыскать нечто такое, в чем ее можно было бы упрекнуть.

– Вы все равно не сможете принять правильное решение, пока не осмотрите дом, – сказала она. И встала. – Пойдемте.

Глава восьмая

Я хоть и посещал дом Альмы почти каждый день вот уже шесть недель кряду, но за пределами гостиной мне бывать не приходилось – если не считать «дамской комнаты» по соседству с холлом. Остальные четыре пятых дома оставались для меня загадкой.

Поэтому к кухне я следовал за Альмой полным возвышенных предвкушений. Неразумно возвышенных. В конце концов, это была кухня, а не подземная тюрьма и не сераль, – хотя, в отличие от многих кембриджских кухонь, оборудованных бытовыми устройствами из нержавеющей стали и современной фурнитурой, в этой ничто, похоже, за последние сорок лет не менялось. Духовка выкрашенной под стать шкафчикам в коричневый цвет плиты не превосходила размерами средней микроволновки. Что до настоящей микроволновки, таковая отсутствовала. На плите стоял старенький чайник. Еще я увидел хлебницу, гриль-тостер, маленький транзисторный приемник, потрескавшийся кувшинчик с четырьмя-пятью вилками не то ложками и несколько плиток шоколада. Над небольшим столиком висел телефонный аппарат с наборным диском.

– Признаюсь, готовить я почти не умею. Раз в неделю сюда приезжают люди из магазина, что за углом. Если вы согласитесь принять мое предложение, я позвоню им и добавлю к моему обычному заказу продукты, которые предпочитаете вы. – Она развернула одну из плиток, отломила для меня кусочек шоколада. – Мой единственный порок. Шоколад я заказываю в Цюрихе.

– Восхитительный, – сказал я. (Так оно и было.)

– Стиральная машина и сушилка вон там, впрочем, стиркой занимается моя домашняя работница. Она более чем способна справиться и с вашими вещами.

– Мне становится все труднее ответить вам отказом.

– Чего я, собственно, и добиваюсь, – сказала она.

Мы возвратились в гостиную, пересекли ее, направляясь к еще одной двери, и оказались в темном коридоре. У подножия лестницы Альма остановилась.

– Мои комнаты на втором этаже, там же и та, что отведена под телевизор. Если хотите, могу купить для вас второй.

– Вряд ли он мне понадобится.

– Очень хорошо. И должна сделать еще одно признание: я люблю некоторые программы. Надеюсь, вы не станете слишком строго судить меня за это.

Я улыбнулся:

– Не стану.

– Ну, тогда мне, возможно, удастся уговорить вас составить мне компанию, когда я буду их смотреть.

– Я непременно посмотрю по разу каждую из них.

Альма улыбнулась и повела головой, предлагая мне следовать за ней.

Сначала мы миновали бельевой шкаф («Он весь в вашем распоряжении»), затем вошли в тускло освещенную восьмиугольной формы комнату. Луч послеполуденного солнца, пробиваясь в щель между задернутыми шторами, падал на нотный пюпитр с «Юмореской № 6, соль минор» Сибелиуса. Стоящая наособицу высокая стойка проигрывателя грампластинок с прислонившимся к ней скрипичным футляром; заполненный долгоиграющими пластинками шкафчик с сетчатой дверцей; двухместный диванчик с переброшенным через подлокотник большим шерстяным пледом составляли всю обстановку.

– Мама связала этот плед, когда я была девочкой, – сказала Альма. – Теперь он кажется мне слишком жарким. Но навевает приятные воспоминания.

Она подошла к футляру. Я надумал было помочь ей, однако, решив, что это будет хорошей проверкой Альмы на намерение обратить меня в помощника по дому, остался стоять на месте и с удовольствием увидел, как легко она нагибается и выпрямляется. Она опустила футляр на диванчик. Внутри обнаружилась скрипка, покрытая необычным лаком – красным, почти пурпурным. Альма отложила ее в сторону, открыла маленькое отделение футляра и вынула из него черно-белую фотографию мужчины с бородкой клинышком.

– Мой отец, – сказала она.

Грубоватое, прямоугольное лицо, никаких признаков утонченности Альмы не несшее. Единственным, что напоминало о ней, было его загадочное выражение. Не улыбающееся и не насупленное, оно, пожалуй, говорило лишь о том, что его обладатель может того и гляди наброситься на тебя, и за многие часы наших разговоров я далеко не один раз становился свидетелем (жертвой?) этой ее повадки.

Какое-то время она смотрела на снимок, потом отложила и его.

– Ну что же, вперед.

Коридор разветвлялся. Мы повернули налево, подошли к двум дверям.

– Ваша ванная комната, – сказала Альма.

Главной приманкой была здесь ванна – глубокая, на изогнутых ножках. Мальчиком я любил читать в ванне. Сопротивление мое ослабевало.

– Придется попросить Дакиану навести здесь порядок, – сказала Альма. – Боюсь, эту часть дома она запустила. Примите мои извинения. А вот тут будет ваша комната.

На самом-то деле две комнаты – спальня соединялась с кабинетом. Просторными комнаты не были, но вместе создавали немалое жизненное пространство. Альма включила свет, и я увидел огромную, гладко застеленную кровать, высокий комод на ножках, тумбочку с лампой для чтения. Потолок, как и во многих старых викторианских домах, был низким, с лепным карнизом. Я перешел в обшитый деревянными панелями кабинет – письменный стол, кресло ему под стать, еще одно кресло, уютное, немного потертое.

– Телефона здесь нет. Надеюсь, вам будет не слишком обременительно использовать тот, что на кухне.

Я кивал, впитывая все, что меня окружало. В выходящей на заднюю веранду двери имелось перекрещенное металлическими прутками окошко. Все его стеклышки, кроме одного, были прозрачными, а это одно – расписным. Я наклонился, чтобы получше разглядеть картинку – крошечную охотничью сцену, на которой мужчина и собака замерли на лесной поляне, а за листвой окружавших ее деревьев различались грудь и голова оленя. Мастерство, старина, которыми дышала картинка, зачаровали меня. За окном были видны пара плетеных кресел, айва, тонкий слой покрывшего двор снега. Мысли мои убежали вперед, к лету, – если Альма позволит, я смогу повесить там гамак… Но самое большое наслаждение доставляла мне тишина. Я слышал, как звенит спираль потолочной лампочки.

– Для пущего вашего удобства здесь, я думаю, не помешало бы поставить небольшой обогреватель. Все остальное, полагаю, вполне отвечает вашим нуждам.

Я снова покивал.

– Очень хорошо. А теперь я, с вашего разрешения, покажу вам еще кое-что. – Она повернулась и направилась к коридору. – Уверена, это определит ваше решение.

Мы вернулись к развилке и вошли в другой коридор, оказавшийся еще более темным, мне даже пришлось слегка придерживаться, чтобы сохранить равновесие, за стену. Впереди послышался тихий лязг вставляемого в замочную скважину ключа, затем в коридор вылилась струя теплого желтого света. Я вошел в комнату площадью примерно в тридцать пять квадратных футов. Позднее я сообразил, что когда-то комнат здесь было несколько и пространство их составляло около половины общей площади дома. А в тот раз меня просто-напросто ослепило богатство увиденного: пол, выложенный паркетом «в елочку»; кроваво-красный турецкий ковер; высокий камин с медной, украшенной конскими головами подставкой для поленьев; старинные часы; глобус; древний секретер со скатной крышкой; лампы с ярко раскрашенными абажурами; напольные, в фут высотой, мраморные и бронзовые изваяния мифологических персонажей – Афины, Улисса и иных, не узнанных мной; пара роскошных кресел, а между ними – круглый столик, обтянутый кожей, прибитой медными гвоздиками. Но, главное, книги. Тысячи книг, которые стояли на доходивших до потолка полках, самая бесценная библиотека, какую я когда-либо видел.

– Входите, – сказала Альма.

Я обошел библиотеку, глаза мои застилал туман. Корешки многих книг давно выцвели. Впрочем, я различал оттисненные на них слова – около половины книг были немецкими, остальные английскими, французскими, латинскими и греческими. Философия, литература, музыка, естественные науки, архитектура, история – на полках висели бирки, надписанные тонким, паучьим почерком. В углу библиотеки возвышался старинный ящичек с каталожными карточками. Эта была единственная в доме комната, в которой не стоял ледяной холод, – думаю, ее протапливали, чтобы уберечь страницы книг от иссыхания, – а густые тона ее дерева, сумрачность тканей, присущая ей интимность мгновенно пленили меня.

– На то, чтобы устроить все это, ушло два с половиной года, – сказала Альма. – Думаю, сейчас терпения мне уже не хватило бы.

Я остановился перед камином. Окружавшая его часть стены, не занятая полками, была обита зеленым шелковистым жаккардом. Впрочем, поверхность ткани оставалась почти невидимой, поскольку большую часть места над камином занимала картина, изображавшая ворона, который сидел на черепе, стоявшем, в свой черед, на стопке книг. Ворон держал в клюве ивовый прут и надменно откидывал голову назад – мрачным контрапунктом ярких попугаев гостиной.

Вокруг картины висело около дюжины черно-белых снимков. Альма в летнем платье. Она же с отцом в лодке. С сестрой – обе позируют фотографу на оживленной венской улице, за ними видны размытые движением трамваи и женщины в высоких шляпках. На велосипеде. Среди подруг – шесть девушек, склонившихся над горшочком с фондю, позади на стене висят лыжи. Лица, дома, веселье – обрамленная жизнь. Я стоял, завороженный. Мне хотелось спросить об одной из фотографий. Но выдавить я смог только:

– Это кто же, Хайдеггер?

Вообще говоря, спрашивать было незачем. Немолодой брюзга с похожей на картофелину физиономией: я узнал его сразу. Он замер, набычившись, перед высокой каменной аркой. А слева от него стояла, так близко, что руки их могли бы соприкоснуться, – Альма.

– Конечно. Для него это было хорошее время – он терял вес. – Она хмыкнула. – Моционы Мартин никогда не любил.

Мартин? Это куда же я, простите, попал? И кто она, эта женщина? Я взглянул на нее, но увидел на ее лице только улыбку, достойную Сфинкса.

– Итак, мистер Гейст, я показала вам все, что могла. Добилась ли я успеха, нет ли – решать вам. – Она развела руки в стороны. – Сколько минут вам потребуется, чтобы принять решение?

Девушки, узнав, что я ухожу, расстроились. Я пообещал, что дам им знать, если услышу о ком-то, кто нуждается в комнате (и поражен глухотой, мысленно добавил я).

– А где же прочие ваши вещи? – спросила Альма.

– Все здесь.

– Мистер Гейст. Я и не знала, что вы аскет.

– Kyrie eleison[15].

– С маленькой «к», если вы не против.

На моей кровати лежали два больших полотенца и мочалка.

– Если хотите, пользуйтесь стиральной машиной. Если нет, оставляйте белье рядом с ней, Дакиана, когда придет, займется им.

– Огромное вам спасибо.

– Всяческое вам пожалуйста.

Вся моя одежда замечательным образом влезла в комод – еще и место осталось. И хорошо, поскольку стенной шкаф оказался доверху забитым коробками с какими-то бумагами. Установив и включив компьютер, я сообразил, что не потрудился поинтересоваться у Альмы, есть ли у нее подключение к Интернету. Таковое, разумеется, отсутствовало. Я совсем уж было собрался спросить, нельзя ли им обзавестись, но передумал. Мне следовало сначала обосноваться здесь всерьез, а потом уж докучать ей просьбами.

Наверное, я должен был ощущать неудобство от того, что она стояла рядом со мной, наблюдая, как я раскладываю мои вещи. Но по правде сказать, я ее почти и не замечал. То, что она составляет мне компанию, представлялось более чем естественным.

– Ваша диссертация, – сказала она.

– Во всем ее величии. – Я открыл шкаф, затиснул рукопись на верхнюю полку.

– Возможно, я как-нибудь почитаю ее – тайком от вас, – сказала она.

– На ваш страх и риск. Помните, что случилось с моим первым руководителем?

– Я увидела бы в этом свидетельство вашего мастерства, – сказала Альма. – Автор, способный привести читателя на порог смерти, – большая редкость.

В ответ на эти слова я полез в рюкзачок и извлек на свет полголовы Ницше.

– Мистер Гейст! Какое чудо. Я знаю, где это должно стоять.

Она прошла в библиотеку, расчистила самую середку каминной полки.

– Я, разумеется, не настаиваю. Быть может, вы предпочтете держать ее в вашей комнате.

– Здесь она смотрится намного лучше.

– Ну, стало быть, решено. – Она отступила на шаг, чтобы полюбоваться вместе со мной подставкой для книг. – Вкус у вас безупречный. Надо же, какое уродство.

– Спасибо.

– Завтра я дам вам ключи, снимете с них дубликаты для себя. А теперь прошу прощения, но вот-вот начнется моя передача. – Она помолчала. – Если вы не против, присоединяйтесь ко мне.

Мы поднялись наверх. Я насчитал, оказавшись на лестничной площадке, пять дверей, все они были заперты, кроме последней. В нее мы и вошли. Я опустился в кресло-качалку, Альма включила телевизор.

Зазвучала, усиливаясь, музыкальная заставка. На экране появилось название:

ЖИЗНЬ ДАЕТСЯ ТОЛЬКО РАЗ

Альма села в свое кресло и очень сухо произнесла: «Не спешите с выводами, мистер Гейст».

Я улыбнулся и откинулся на спинку кресла, устраиваясь как у себя дома.

Глава девятая

Вскоре после того, как я перебрался в дом сорок девять, снег начал таять и в комнатах стало на несколько градусов теплее, что позволило мне обходиться без куртки. В конце концов я и обогреватель приладился использовать лишь от случая к случаю. Уж слишком исправно он работал: если я оставлял его включенным на ночь, приходилось на несколько дюймов приоткрывать окно.

Распорядок нашего дня был прост. Альма вставала рано, всегда раньше меня, и я, приняв ванну, одевшись и спустившись вниз, находил ее сидящей за кухонным столом с чаем и тостами; из радиоприемника, настроенного на станцию, которая передает классическую музыку, неслись негромкие мелодии Генделя или Бизе. Мы обсуждали газетные заголовки или вместе решали кроссворд. Головоломки, говорила Альма, позволяют ей не глупеть. Кроссворды она больше всего любила криптические, – я их раньше не решал, но освоил довольно быстро.

После завтрака я уходил в библиотеку и несколько часов подряд читал. Одни книги впервые, другие по десятому разу. Многие были слишком хрупкими, их и раскрывать-то было боязно. У Альмы имелись десятки первых изданий, и среди них «Так говорил Заратустра», «Тошнота», «Бытие и время», но одно уж то, что они окружали меня, дарило мне ощущение покоя. Вот причина, по которой я никогда не куплю себе электронную читалку, ведь выстроившиеся в ряд книги – это не просто скопление информации, это карта тех мест, в которых побывал ваш разум, сообщество друзей, молча стоящих рядом, утешая вас. Заключенный в кокон из книг, окруженный ими со всех сторон, я чувствовал себя в безопасности, и все мои невзгоды блекли, а разум словно сбрасывал с плеч хаотическое скопление прожитых лет. Я читаю скорее ради удовольствия, чем ради добычи фактов. Медитацию иногда описывают как «расслабленное бодрствование» – это словосочетание точно передает то, что я ощущаю во время чтения. И чаще всего я читал, растянувшись во весь рост на ковре библиотеки, – то, что мне удавалось лежать, не впадая в дремоту, говорит и об увлечении, с которым я предавался этому занятию, и о крепости чая, который заваривала Альма.

Единственной «книгой», найти которую я не смог, была диссертация Альмы. Поначалу меня это расстроило. Но с другой стороны, мою я ведь тоже от нее прятал. Захочет показать, решил я, покажет. А выведывать да выпытывать – не мое это дело, и, честно говоря, она предоставила мне столько других великолепных возможностей, что просить о большем было бы неблагодарностью.

В полдень я накрывал стол для простого ленча. Альма довольствовалась четвертью плитки шоколада и, грызя его, разговаривала со мной на немецком, единственном языке, который представлялся ей пригодным для рассказов о ее юности. До моего переезда к ней мы беседовали подолгу, но только о философии, так что фрагментарные рассказы Альмы о ее жизни доставляли мне подлинное наслаждение, тем более что со временем я сумел сложить из них связное целое.

Родившаяся в семье музыкальных дел мастеров, она выросла в девятом районе Вены, Альзергрунде, всего в десяти минутах ходьбы от дома Фрейда. Отец ее каждый день уезжал на велосипеде в Оттакринг, там, неподалеку от Гюртель, у него была небольшая фабрика, на которой работало тридцать мастеров, изготавливавших рояли, арфы и клавесины. Альма живо описывала свои посещения этой фабрички: густой, ударявший в голову запах лака, перестук инструментов, мускулистые мужчины в рубашках с короткими рукавами. Отец был заядлым изобретателем и постоянно испытывал устройства, не имевшие к его основному делу никакого отношения.

– Скрипку, которая стоит в музыкальной гостиной, он сделал для меня сразу после моего рождения, – сказала Альма. – И он, и мама умели и изготавливать вещи своими руками, и ценить работу других мастеров. Любовь их друг к другу была, пожалуй, материалистичной, хоть и возвышенно чувственной на свой манер. Я в этом смысле сильно от них отставала, была по натуре их противоположностью. Полагаю, осталась ею и поныне… Ну так вот, скрипка эта попала ко мне словно обвешанной ожиданиями. Думаю, они надеялись, что я вырасту и стану солисткой. Но у меня отсутствовал талант. Усердие, это да, его хватало. Мои учителя вечно твердили, что техника у меня великолепная. И мне пришлось состариться, прежде чем я поняла, что они имели в виду. Сестра как музыкант была на голову выше меня.

– А на чем она играет?

– Играла. На виолончели. Также изготовленной отцом. Но из сестры солистка тоже не получилась – те зачатки честолюбия, какими она обладала, уничтожились ее замужеством.

С ранних лет обе девочки учили английский и французский. Альма, у которой обнаружились способности к языкам, увлеклась античной литературой, и это быстро пробудило в ней интерес к философии. Она в красочных подробностях описывала мне Gymnasium, в которой сдавала экзамены на аттестат зрелости, и Kaffeehaus, куда заглядывала ради пирожных и разговоров. Для молодых и любознательных жителей Вены то было хорошее время. Человек быстро сводил знакомство со всеми – при условии, что он происходил из определенного класса и принадлежал к определенному слою общества, – рассказы Альмы о ее знакомых напоминали мне перекличку, на которую выходят в раю гении и корифеи.

– Рассказывала я вам о моей встрече с Виттгенштейном?

Я покачал головой.

– Его брат, Пауль, – вы ведь знаете, он был пианистом, – так вот, потеряв на войне руку, Пауль заказал отцу клавиатуру, приспособленную к его увечью. Такими уж людьми они были, Виттгенштейны, – откупавшимися от любых проблем. У него также имелись в запасе Равель и Штраус, которые писали ему концерты для левой руки.

Так вот, предполагалось, что клавиатура будет двухуровневой – верхняя половина регистра, скажем, здесь, а басовая под ней. По-моему, отец ее так и не соорудил. Я помню, однако, как Пауль приходил к нам, чтобы обсудить ее устройство. При первом его визите отец попросил меня принести им шнапса, я принесла, и Пауль ущипнул меня за щеку.

Как-то раз он привел с собой еще одного мужчину. Меня этот незнакомец поразил – волосы торчат вверх, глаза вращаются. Пока Пауль разговаривал с отцом, незнакомец то и дело вскакивал, выбегал из кабинета и описывал несколько кругов по вестибюлю, потирая виски и что-то бормоча сам себе, точно сомнамбула. Я сидела на верхней ступеньке лестницы и наблюдала за ним. Он вроде бы и не замечал моего присутствия, но вдруг остановился, взглянул прямо на меня и спросил, чему нас учат в школе. Вы, может быть, помните, одно время он служил сельским учителем. Ну и соответственно, держался в вопросах образования мнений самых строгих. Я рассказала ему о нашей школьной программе, и он принялся поносить меня за ее несовершенство – как будто это я ее и составила.

– Сколько вам было лет?

– Да не больше пяти-шести. Мне он показался каким-то дикарем. Совершенно не умевшим разговаривать с людьми. Я это даже тогда поняла. Его брат вышел на шум из кабинета и закричал: «Черт возьми, Люди. Оставь бедную девочку в покое». Ну, тем все и кончилось. Виттгенштейн бросил на меня взгляд – никогда такой ненависти не видела, – ушел, крадучись, на кухню и просидел там до конца визита.

У меня, пока я ее слушал, понемногу отвисала челюсть.

– О боже.

– Да уж, – сказала Альма. – Странный он был человек.

– Это невероятно.

– О нет, все так и было, уверяю вас.

– Да я не о том – просто я знаю людей, которые пошли бы ради такой встречи на убийство.

– Ну, значит, они глупцы. Давайте не будем числить среди тех немногих вещей, за которые стоит убить, право терпеть наскоки бесцеремонного безумца.

Она прямо и без сожаления сказала мне, что замужем никогда не была – махнула рукой на уговоры родственников и поклонников и решила посмотреть мир, передвигаясь по нему на судах и самолетах, трясясь на давно списанных самыми разными странами джипах, которыми управляли беззубые, вооруженные винтовками мужчины. Китай, Россия, Египет… страны, по которым она, молодая женщина, путешествовала в одиночку, переживали в ту пору нелегкие времена. В пятидесятых-то, а? Мне и представить себе такое путешествие было трудно. В Афганистане она попала под обстрел. В Пенджабе чудом выжила при крушении поезда. В Бирме ее едва не посадили в тюрьму. Она была в Гане в тот день, когда Нкрума провозгласил независимость этой страны, однако празднества пропустила, потому что малярия на месяц приковала ее к больничной койке. «Если соберетесь туда, – сказала Альма, – настаиваю, и в выражениях самых сильных, прихватите с собой накомарник».

В конце концов странствия Альмы привели ее в Соединенные Штаты, и она прожила здесь четыре года, изучая страну. Одним из многих ее приключений стала поездка на мотоцикле из Нью-Йорка в Сан-Франциско. Она редко останавливалась в каком-либо месте на срок, позволявший завести знакомства. «В этой стране то, чего тебе не удается увидеть, куда интереснее того, что ты видишь», – сказала Альма. В 1963-м она приехала в Кембридж, нашла в частной школе работу – преподавала немецкий язык. Думала провести здесь не больше года, однако, по некоторым причинам, – тут Альма запнулась, – по некоторым причинам осела в городе.

Но как же она скучала по Вене! По культуре этого города, по его образованности, жизни. В Вене, куда ни взгляни, видишь музыку, искусство. И все до невероятия романтично. Как-то раз она попала на вечеринку в дом, хозяину которого принадлежала дюжина Климтов, – так один из них висел у него в кухне, на дверце холодильника. В сезон балов празднества шли один за другим, то были оргии вина и вальсов, продолжавшиеся до пяти утра, когда двери танцзалов распахивались и все высыпали наружу – мужчины врезались в фонарные столбы, женщины, босые, в одних сорочках, бегали по улицам. Те же, кому хватало сил и прозорливости, отправлялись, собравшись с духом, на поиски Katerfrühstück’а – раннего завтрака, состоявшего из соленой селедки и крепкого кофе, каковые гарантировали избавление от смертельного похмелья.

Все это ушло в прошлое. Альма не была в Вене с восьмидесятых, и в последний раз город произвел на нее удручающее впечатление. Ее Вена, настоящая Вена, существовала только в воспоминаниях Альмы, и я понимал: моя задача – предоставить ей чистый холст, на котором она их воспроизведет. Я делал все, что было в моих силах. Восторженно слушал ее, старался задавать умные вопросы, благо немецкий мой стал более беглым. Когда она обмолвилась, что найти настоящий торт «Захер» в Бостоне невозможно, я отправился в компьютерную лабораторию Научного центра, выгрузил из Интернета несколько рецептов и принялся печь по ним торты – по штуке в день, каждый день на протяжении двух недель, пока наконец не ухитрился произвести на свет то, что она, подмигнув, назвала «впечатляющей подделкой». Начиная с того дня я пек этот торт каждый понедельник.

После ленча мы смотрели мыльные оперы. Даже в этом занятии Альма проявляла разборчивость. Помимо «Жизнь дается только раз» она любила «Как вращается мир» и «Путеводный свет». «Больницу общего профиля» Альма отвергала как «неизящную»; «Молодых и дерзких», равно как и «Дерзких и красивых», считала «неправдоподобными». Услышав от нее эту характеристику, я не смог удержаться от смеха. И Альма тоже рассмеялась. «Человеку надлежит упражнять свои критические способности», – сказала она.

Когда смотреть было нечего, я выполнял какие-нибудь ее поручения или снова брался за книгу. В три часа дня она приходила ко мне в библиотеку ради нашей официальной беседы, а после обеда, который Альма заказывала в магазине и который мы всегда съедали на кухне, – никогда в столовой, за обеденным столом, – я отправлялся на длинную прогулку, дабы обдумать все, что прочитал и услышал за день.

Чудесная была жизнь, и спокойная, и волнующая сразу. Если у меня и имелся повод для жалоб, то давала его уборщица, дородная румынка с похожими на караваи грудями и трехмерным родимым пятном на верхней губе. Раз в неделю она приезжала к нам в фургончике «субару», передние фары которого держались на кусках клейкой ленты. Приезжала рано утром, входила в дом через боковую дверь и приступала к старательным попыткам разбудить меня, наделав побольше шума: топала по дому, напевала, подметая полы и вытирая пыль, нечто минорное, останавливаясь лишь для того, чтобы смерить меня злобным взглядом, когда я выползал, намереваясь почистить зубы, из спальни. Ее нелюбовь ко мне была понятной (хотя приятнее от этого не становилась). Я добавил ей работы, а она, как я потом узнал, оплату получала не почасовую, но обговоренную при найме. До моего появления особо утруждать себя ей не приходилось. Теперь же она вынуждена была стирать дополнительную одежду – мужскую – и убираться еще в трех комнатах. Вот она и старалась досадить мне, как только могла, таскаясь за мной по пятам по всему дому, грузно топая, тяжело сопя и напевая. Что бы она ни пела, все отдавало похоронным маршем. Надо полагать, молодость ее, проведенная в Восточном блоке, была невеселой.

Не думаю, что она знала мое имя. Если ей приходилось ссылаться на меня, она прибегала к третьему лицу, а обращаясь непосредственно ко мне, что случалось нечасто, использовала титул «сэр», произнося его как «сиир» – с карикатурным сарказмом. Интересно было бы узнать, кем она меня считала. Молодым любовником? Внуком? Я надумал было пронять ее учтивостью. Благодарил за самые пустячные услуги. Хвалил ее пение. В конце концов она начала встречаться со мной глазами, и я решил, что сумел перебросить мосты через разделявшую нас пропасть, однако на следующей неделе Дакия ввалилась в мою комнату в шесть утра – с ревущим пылесосом наперевес. Я заплетающимся со сна языком велел ей удалиться.

– Извиняйте, сиир, – сказала она и удалилась, хлопнув за собой дверью.

Я сдался и стал уходить в ее рабочие дни из дома, отправлялся просматривать мою электронную почту. Возможность проводить, не заглядывая в электронный ящик, целую неделю доказывала, что я нуждаюсь во внешнем мире гораздо меньше, чем мне представлялось. Просто поразительно, насколько значительную часть того, что сходит у нас за связь, составляет никчемный, если говорить честно, хлам. Я лишился и телефона, и Интернета – и ничего, хуже мне от этого не стало. Ясмина вела, вне всяких сомнений, направленную против меня пропагандистскую кампанию, излагая нашим знакомым свою версию случившегося, так что людей, с которыми мне хотелось бы поговорить, осталось, если не считать Альмы, всего ничего. Приходившие мне по почте приглашения на разного рода мероприятия я игнорировал, да и вообще пристрастился почаще использовать кнопку DELETE. Мир мой сужался, и меня это более чем устраивало.

Каждый из нас живет в собственном ритме, определяющем то, как мы говорим, движемся, взаимодействуем с нашей средой обитания. Есть люди, которые любят на всем оставлять свои следы. Ты входишь в комнату, из которой они только что вышли, и замечаешь, что стулья в ней слегка передвинуты, что абажуры настольных ламп наклонены под иными, нежели прежде, углами. И есть другие, подобные мне, предпочитающие оставаться неприметными. Всю мою взрослую жизнь я провел бок о бок с другими людьми, и ритм мой неизменно приходил в столкновение с ритмами тех, кто меня окружал. Ясмина была единственным исключением. Я уже успел соскучиться по легким синкопам подобного рода и теперь наслаждался ими заново. С Альмой я чувствовал себя и не одиноким, и не затерянным в людской толпе. Она источала спокойную и ровную жизненную энергию, которую я ощущал даже с другого конца дома. Мы постоянно оставались на связи, обмениваясь из смежных комнат шуточками, успокаивая друг дружку звуками наших шагов.

Но каким бы уютным ни было ее соседство, нездоровье Альмы оказывалось пропорционально губительным для этого уюта. В первые проведенные мной в ее доме шесть недель она пережила четыре приступа. Я понимал – случилось неладное, как только выходил из библиотеки и обнаруживал, что дом наполнился странным спокойствием, что согласие наших ритмов нарушено. Какая-либо упорядоченность в ее приступах отсутствовала, и это было особенно невыносимо. Один продлился час, другой с полудня до ночи, и, хотя Альма продолжала твердить, что никакая опасность ей не угрожает, ведь уже на следующий день она поправляется, мне было очень трудно сидеть сложа руки. И потому я страшно обрадовался, услышав от Альмы, что завтра ее посетит врач. Вернувшись в тот день с прогулки, я увидел на подъездной дорожке зеленый «БМВ», за руль которого усаживалась сухопарая женщина.

– Вы, должно быть, новый постоялец. Я – Полетт Карджилл.

Я тоже представился.

– Не знал, что врачи все еще навещают больных на дому.

– Я их не навещаю. Альма – случай исключительный.

– Что верно, то верно. Скажите, с ней все в порядке?

Доктор развела руки в стороны, немного беспомощно. А затем прочитала мне маленькую лекцию о невралгии тройничного нерва и трудностях лечения.

– После операции ей на какое-то время полегчало, это было в две тысячи втором, но примерно через полтора года боли возобновились. Мы поговорили с ней о второй операции. По моему мнению, – и, думаю, Альма с ним согласилась – предпринимать ее не стоит. В возрасте Альмы каждый новый год приводит с собой новый риск осложнений. Операция может принести больше вреда, чем добра. Сейчас наша цель в том, чтобы удерживать боль на переносимом уровне, а не в том, чтобы избавиться от нее. Последнее, боюсь, попросту не реально.

– Она все время повторяет, что ей ничто не грозит.

– Это верно. Собственно, она попросила меня успокоить вас. Говорит, что, чрезмерно волнуясь за нее, вы самого себя до могилы доведете.

– Но у меня действительно есть поводы для волнений.

– Я на вашем месте чувствовала бы то же самое. Однако, если не считать болей, здоровье у нее превосходное. С ее сосудами она и до ста лет проживет.

Мы помолчали, обдумывая то, что следовало из этих слов.

– Ей может стать хуже? – спросил я.

– Не знаю.

– Но лучше не становится?

Снова молчание.

– Мы делаем все, что можем, – наконец сказала доктор.

Я промолчал.

– Это относится и к вам, – сказала она.

– Так ведь я ничего не делаю…

– О нет, делаете. У нее замечательно улучшилось настроение.

– Ну, не знаю.

– Можете мне поверить. Я наблюдаю ее уже пятнадцать лет. Сейчас ей намного лучше, чем было.

Я старался не думать о том, как выглядело «намного хуже».

– Вы просто продолжайте делать то, что делаете. Я годами уговаривала ее подыскать человека, с которым она сможет вести беседы. Альме необходимо получать все, что удастся, от минут, в которые ее не мучает боль.

Я кивнул.

– Как я уже говорила, на дому я больных не посещаю. Но Альма… – Она притронулась к сердцу, грустно улыбнулась. – Звоните в любое время.

Я вошел в дом. Альма сидела за кухонным столом, на котором стояли две тарелки с вилками и кусок вчерашнего «Захера». Услышав мои шаги, она подняла на меня взгляд и улыбнулась своей загадочной улыбкой. Теперь я видел в этой улыбке знак непроницаемости, густую вуаль печали. Боль давно уже привлекала внимание философов как переживание и универсальное, и не передаваемое кому-либо другому. В определенном смысле наблюдать за человеком, терзаемым болью, труднее, чем сносить такую же самому, поскольку более мощного напоминания о нашем одиночестве не существует. Именно боль ставит пределы нашей способности сочувствовать другому, обводит яркой чертой то, что мы можем надеяться, всерьез надеяться узнать о нем. В тот миг я сильнее, чем когда-либо, хотел быть близким ей человеком, и сознание невозможности этого мучило меня.

Она взяла нож, отрезала себе изрядный кусок торта.

– Сегодня я съем побольше. Думаю, я это заслужила.

Мы ели в молчании. Вернее сказать, я ел – Альма ничего практически не съела, только потыкала торт вилкой, проткнула ею же пакетик густых сливок и выдавила их на торт. Я встал, чтобы ополоснуть тарелки, и, включив воду, услышал, как за моей спиной проехались по полу ножки ее стула.

– Я очень устала и хочу полежать. Если не спущусь к обеду, управляйтесь с ним без меня.

На лице ее одно выражение быстро сменялось другим, и каждое оставалось мне непонятным.

– Надеюсь, вы не станете меня жалеть.

– Никогда, – ответил я. – Даже если проживу миллион лет.

Она кивнула, повернулась и ушла.

Я напомнил себе об услышанном мной от врача, постарался убедить себя в том, что скованность, вялость Альмы – сущие пустяки. Ничего у меня в итоге не вышло, поскольку именно в те минуты, когда ей не хватало сил для разговоров, я начинал с особенной остротой понимать, сколь многим ей обязан. Каким бы утешением ни стал я для нее, Альма уже отблагодарила меня десятикратно. Я навсегда останусь ей благодарным за это и сейчас вспоминаю те дни как самые счастливые в моей жизни, тем более что миновали они очень скоро.

Глава десятая

– Ну очень похоже на фильм «Гарольд и Мод», – сказал Дрю.

Был уже конец марта. Я вышел из дома ради неуверенной попытки как-то укрепить иллюзию того, что и у меня имеется свой круг общения. Желая отблагодарить Дрю, раз за разом дававшего мне приют, я купил в ресторанчике «У Дарвина» ленч: сэндвичи и миндальные пирожные размером с сурдину каждое. Мы отнесли все это в Гарвардский двор, уселись на ступенях Университетской столовой и теперь наблюдали за тем, как японские туристы фотографируют изможденных первокурсников.

По-настоящему Дрю звали Цонг-ксю. Компьютерщик по образованию, он приехал сюда из Шанхая, задержавшись на этом пути в Милуоки. Мы познакомились на семинаре по искусственному интеллекту и быстро подружились. Как и у меня, у него было Все Кроме Диссертации; в отличие от меня, он отказался от нее по собственной воле – бросил, чтобы посвятить все время игре в покер. И теперь зарабатывал на жизнь, обдирая в казино «Фоксвудс» участников холостяцких пирушек. Когда он звонил домой, его родители плакали.

– Брось, – сказал я.

– Я что, я ничего, просто ты как-то странно говоришь о женщине, которая годится тебе в бабушки.

Я промолчал. Мне все еще не удалось составить описание моих чувств к Альме. Если не принимать в расчет один до крайности неприятный сон, я не находил ее привлекательной – ну, то есть, per se[16]. Определенно. Встреться мы лет пятьдесят назад… Но сейчас, в данных обстоятельствах… конечно, я не мог видеть в ней предмет эротических желаний.

Однако и дружбой назвать наши с ней отношения было нельзя. В наши дни дружба – это нечто дешевое, легко заменяемое. Войдите в Интернет – и вы сможете обзавестись хоть тысячью «друзей». Дружба такого рода бессмысленна, и я считал, что назвать происходившее между нами «дружбой» значило бы оскорбить Альму. Самым лучшим приближением, какое мне удалось подыскать, была платоническая любовь – не в общеразговорном значении этих слов, но в смысле изначального ее определения: любовь духовная, переступающая телесные границы, лежащая за пределами секса, за пределами смерти. Подлинная Платоническая любовь есть слияние двух душ.

– Она намного интереснее большинства наших знакомых, – сказал я.

– Готов поспорить. – Дрю зарычал, хватая согнутыми пальцами воздух.

– Идиот.

Он засмеялся.

– Я рад за тебя. Ничего не понимаю, но рад.

– Прекрати.

– Что именно?

– Говорить, что рад за меня.

– Так я же рад.

– Я с ней не сплю.

– Угу. Вообще-то и мне больше по вкусу девчонки, у которых ты жил. Не познакомишь нас?

– Тебе не хватает примерно ста фунтов веса.

– Я над этим работаю, – сказал он и засунул в рот половинку пирожного.

К нам подскочил, собираясь сфотографировать нас, турист.

– Похоже, он решил, что мы студенты, – сказал я.

Дрю только кивнул – рот его был забит кокосовой стружкой.

– К вашему сведению, мы не студенты, – сообщил я туристу. – Меня исключили, а он профессиональный картежник.

– Гавад! – возопил турист.

– Ладно, – сказал, выкашляв крошки, Дрю. – Представление окончено.

И показал туристу кулак. Тот, нимало не испугавшись, отступил, пристроился за деревом, нажал на своем аппарате кнопку «зум».

– Ну, публика, – покачал головой Дрю. – Чего уж такого хорошего в снимках совершенно незнакомых людей? Кому они нужны?

– Ему, как видно, нужны.

– В таком разе надо было сказать ему, чтобы снимал меня с левой стороны. Она у меня фотогеничная. Кстати, с днем рождения. Почти.

Один из полученных Дрю от природы даров – поразительная память на даты и цифры. И это странно, поскольку запомнить что-либо еще он практически не способен. Например, правило, которое требует спускать за собой воду в уборной.

– Спасибо.

– Праздновать будем?

– Что?

– А, забыл, – сказал он. – Ты же не любишь праздников.

– Я не против праздников, просто не понимаю, почему нужно праздновать день рождения.

– Ну, потому что это весело.

– Да и юбилеем нынешнюю дату не назовешь.

– Это твой день рождения – чем не причина? Хотя бы подумай об этом.

– Подумаю.

– И сообщи о твоем решении. Черт, чуть не забыл. Тебе пару дней назад мамаша звонила.

Я удивился:

– Откуда у нее твой номер?

– Наверное, она сначала Ясмине звякнула. В общем, перезвони ей.

– Она не сказала, чего хочет?

Дрю пожал плечами:

– Может, поздравить тебя с днем рождения.

В последние годы родители связывались со мной, только когда у них появлялись дурные новости: развод моего двоюродного брата, смерть нашей собаки. Впрочем, если мама дала себе труд позвонить и Ясмине, и Дрю, дурная новость у нее должна быть куда более веская. И я подумал об отце. Ему еще не исполнилось и шестидесяти, однако телесный механизм свой он здорово износил, да и его отец умер от сердечного приступа. Внезапно я увидел его прямо перед собой сидящим на корточках у чьей-то кухонной раковины и пытающимся отвинтить сливное колено, – отец натужно всхрапывает, затем грохот, рассыпанный по полу «Комет».

И я встал, скатывая ладонями в шарик вощеную бумагу.

– Пожалуй, пойду позвоню.

– Вот черт. Я не хотел тебя расстроить.

– Да нет, все нормально.

Я вручил ему остаток моего пирожного, пожелал удачи за игорным столом и пошел к Научному центру, чтобы позвонить домой – за счет вызываемого абонента.

* * *

– Джои, – сказала мать. – Сто лет пытаюсь до тебя дозвониться.

Услышав свое детское прозвище, я поморщился.

– Ну вот он я.

– Твоя подружка сказала, что ты съехал.

– Съехал.

– Что случилось?

– Я съехал. Только и всего. – Я уже понял по ее голосу, что отец жив, и был готов закончить разговор. – Так в чем дело?

– Понимаешь, милый, я знаю, ты очень занят, но мне хочется, чтобы ты подумал о приезде домой, на время.

Я потер лоб:

– Не знаю, мам.

– Ты не дослушал. Это важно.

Я помолчал, потом:

– Да?

– Понимаешь, исполняется двадцать лет.

Двадцать лет, а кажется, что все это было совсем недавно. Воспоминания обрушились на меня, как снежная лавина. Я вспомнил апрельскую метель. Вспомнил прерывистые звуки, которые издавал, заводясь на холоде, мотор грузовика, полицейского в нашей кухне, три чашки кофе, всю ночь простоявшие на столе. Вспомнил, слушая бессвязные речи моей матери, и это, и многое другое.

– Мы подумали, может, устроить в какой-то день, поближе к дню рождения Крисси, небольшую поминальную службу. Ничего особенного, просто бабушка приедет и… ну, мало ли. Время самое подходящее. Можно будет пригласить кого-то из его старых друзей, знаешь, Томми Шелл так и живет в городе, ну и других, с которыми он водился, здесь тоже много. Конечно, Томми вырос, у него обувное дело, как у его отца, и – ты, конечно, не знаешь – он и облысел точь-в-точь как его отец. Все так изменились, Джои. Ты даже не поверишь. Я знаю, они не были твоими близкими друзьями, но ты просто поразишься, когда их увидишь… В общем, тетя Рита сказала, что попросит отца Фреда произнести поминальную речь, у него всегда так хорошо получается. Я, конечно, никого зазывать не стала бы, но если люди хотят помочь, то нельзя же им отказывать, это грубо. Только я не хочу ничего предпринимать, если ты не приедешь. Это будет выглядеть неправильно. А так, я хотела бы, и, знаешь что, я думаю, папа тоже, если бы он сейчас был здесь, он так и сказал бы. Но, если ты не приедешь, он не согласится. Я уверена, не согласится. Так что все зависит от тебя. Ты и сам знаешь, мы никогда на тебя не давили, не требовали того или другого, но я думаю, ты правильно поступишь, если приедешь.

Пауза.

– Джои?

– Я здесь.

– Ты меня слышишь?

– Слышу.

В день похорон я впервые в жизни прокатился на лимузине. Когда мы подъехали к кладбищу, собравшаяся у него толпа поразила меня размерами. На следующее утро газета назвала ее самым большим скоплением людей со времени похорон начальника городской пожарной команды, умершего от аневризмы аорты прямо на благотворительной вечеринке. Сквозь дымчатое стекло я различил футбольного тренера Криса, легендарно неуступчивого мужчину с красным, как мясо, мокрым лицом. Лимузин остановился, ворота волшебным образом распахнулись – как будто за ними стоял невидимый дворецкий. Не так ли чувствует себя человек, на которого внезапно свалилась слава? Мать выбралась из машины, неловко цепляясь за пару протянутых ей рук. За нею последовал отец, расфуфыренный, – даром что он чувствовал себя в своей тарелке, только облачившись в рабочий комбинезон. И наконец, я, в одном из старых фланелевых костюмов Криса. Кожа у меня зудела, штаны были тесны, и, вылезая из лимузина, я споткнулся и упал. Ко мне бросились, подняли меня, кто-то окликнул отца, он вернулся за мной. Я шел, зажатый между ним и футбольным тренером, и ощущал себя узником, которого ведут к виселице, – отвернись от него на миг, он тут же и сбежит. В определенном смысле я и был узником. Мне потребовалось несколько лет, чтобы понять, куда я побегу, однако, поняв, я удрал сразу.

В трубке продолжал звучать голос матери, говорившей теперь что-то о билетах на самолет.

– Постой, – сказал я. – Я же еще не пообещал, что приеду.

По наступившему молчанию я понял, что она собирается с необходимыми для взрывной истерики силами. И сказал, чтобы отвлечь ее от этого занятия:

– Я сделаю все, что в моих силах, однако ничего не обещаю. Я не могу уезжать отсюда, когда мне захочется. О каких датах идет речь?

Она возмущенно пискнула и сказала:

– Ты забыл, когда его день рождения.

– Не забыл. Десятого октября. Я тебя не об этом спрашиваю. Я спрашиваю, на какой срок мне придется у вас задержаться?

– На одну ночь, последний самолет, который тебе подходит, вылетает сюда в пять. Мне нужно знать точно, Джои. Рита сказала, что сделает большую фотографию Крисси, чтобы все на ней расписались. А такая работа требует времени.

– Чтобы увеличить фотографию, шести месяцев не требуется.

– Я не хочу ее торопить, это неправильно.

Именно такая иррациональная чушь обычно и доводила меня до исступления. Мать прождала так долго – двадцать лет, не пять и не десять, – а теперь вот вынь ей да положь, и немедленно. Почему теперь-то? Выбор времени был явно произвольным. Но такова уж моя мать, всегда подавляющая свои желания, пока они не станут безудержными, а затем начинающая театрально пускать пену изо рта.

– Что, собственно, происходит?

– О чем ты? Ничего не происходит.

– Что-то должно же было случиться, чтобы заварилась вся эта каша.

– Ну, годовщина скоро.

– И что?

– Годовщина – это очень важно. – А затем: – И отец Фред уезжает.

Вот это я услышать никак не ожидал. Отец Фред был для меня путеводной звездой, единственной неотъемлемой частью моего прошлого, на которую я мог равняться в настоящем. Уезжает? Чего это ради? А как же его речи о том, что Бог вернул его домой, о совершающей круг жизни и о прочем? Выходит, все они были пустыми нравоучениями, имевшими целью утихомирить непоседливого подростка? Думать о нем как о человеке мелком мне было неприятно, я ощутил прилив тревоги, а следом и гнева.

– И пока он не уехал… – продолжала гнуть свое мать.

– Секунду. Куда он уезжает?

– Он перебирается в Калифорнию.

– Когда? Почему?

– Позвони ему и спроси. Пока мне нужна уверенность, что он еще будет с нами, потому что он играл такую большую роль в жизни Крисси. И в твоей тоже.

Я промолчал.

– Поэтому мне и нужно знать, приедешь ли ты.

– Я не знаю.

– А когда будешь знать?

– Мне нужно поговорить с начальством.

– Когда ты с ним поговоришь?

– Когда смогу. Хорошо? Перестань, пожалуйста.

– Не говори со мной свысока, – сказала она. – После всего, что мне пришлось пережить, я не заслужи…

Чтобы не завыть во весь голос, я повесил трубку.

– Простите за опоздание, – сказал я. – Не рассчитал время.

Открыв дверь библиотеки, я замер на пороге. Напротив Альмы сидел в моем всегдашнем кресле жилистый мужчина с самой клочковатой, какую только можно вообразить, бородой. Рубашка размеров на пять больше требуемого, башмаки еще и похуже моих – шнурки развязаны, язычки выставились наружу, как будто ботинки рвало. Но даже в таком способном ошеломить любого эстета наряде он был, вне всяких сомнений, красив – настоящий молодой самец с пронизывающим взглядом и таким же, как у Альмы, лицом сердечком, только у него оно выглядело мальчишеским и почти греческим. На лицах обоих играли одинаковые заговорщицкие улыбки – такие, точно их застукали на месте преступления. Странно, но мне почему-то стало стыдно.

– Мистер Гейст, позвольте представить вам моего племянника. Эрик, это мистер Гейст, мой постоялец и собеседник.

Эрик откинул назад голову:

– Привет.

Я кивнул: здравствуйте.

– А мы как раз о вас беседовали, – сообщила Альма. – Что, уже три?

– Десять четвертого, – ответил я.

– Господи, так, значит… Надеюсь, вы не будете против, если мы отменим на сегодня наши дебаты. Мой племянник надолго уезжал, я давно его не видела.

– Если вам так угодно.

– Да, прошу вас.

Мне очень хотелось прищелкнуть пальцами под носом ковырявшего какую-то болячку Эрика.

– Ладно.

– Значит, возобновим их завтра, так? Очень хорошо.

Получив, стало быть, разрешение удалиться, я поплелся в мою комнату и бухнулся на кровать. О существовании племянника она никогда не упоминала. А я-то думал, что мы с ней становимся все ближе. Да мы и становились все ближе. Но как же тогда объяснить все это? Знала ли Альма заранее о приезде племянника, а меня известить не потрудилась? Или он появился без предупреждения, а она приняла его, не колеблясь? Но тогда в последнем содержится жестокий урок для меня: чтобы получить благосклонность Альмы, делать ему ничего не нужно и доказывать тоже. По одному только праву рождения этот тип – и что у него за куцее имя, Эрик! – связан с ней узами, о каких мне и мечтать-то нечего, проживи я у нее хоть три месяца, хоть тридцать лет. И я вспомнил, какое у Альмы было лицо, когда я вошел к ним в гостиную, – совсем домашнее, откровенно говорившее о том, как хорошо у нее на душе. Такого лица я у Альмы еще не видел – и негодовал на нее за это. Умом я понимал, что веду себя глупо. Никакого права на ревность я не имел. Однако разговор с матерью взвинтил мои нервы, а внезапное появление чужака, который на самом деле был не чужаком, но угрозой – настоящей или воображаемой, взбаламученному рассудку это без разницы, – вогнало меня в панику. Альма наказывала меня. За что? Что я такого сделал? Уязвил ее гордость, проявив заботу о ее здоровье? Именно из-за этого все и происходит? Они, видите ли, беседовали обо мне. С какой стати? О чем тут можно беседовать? И я имею право знать контекст, верно? Да и не походило оно на беседу. На насмешку оно походило, вот на что, и на неприкрытый намек: он явился, чтобы выжить меня отсюда. Все кончено. Меня ждет улица. Прекрасному сну пришел конец. Стиснув зубы, я вытащил мою рукопись и начал прикидывать, сколько пройдет времени, прежде чем она прикажет мне убраться на все четыре стороны. Надо бы уложиться прямо сейчас и тихо уйти, избавив всех от неприятной сцены…

Я постоял в коридоре, подслушивая, ни слова не разобрал, однако услышал смех, частые всплески смеха, и душу мою обжег гнев. Чем, господи помилуй, типчик вроде него мог развеселить женщину вроде нее, разве что сморозил несусветную глупость, от которой она поневоле расхохоталась – над ним? Но нет. Она рассмеялась снова – и не над ним, а с ним вместе. Он тоже смеялся – легко, уверенно, торжествующе. Значит, это наказание, решил я. И, вернувшись в комнату, стал ждать, когда они распрощаются.

Часы пробили четыре, потом пять, потом шесть.

В половине седьмого я постучал в дверь библиотеки и объявил, что должен уйти.

– О, – произнесла Альма. – Как жаль. Я надеялась, что мы пообедаем все вместе.

– У меня назначена встреча. Извините.

– Вы ничего о ней не говорили.

– Вылетело из головы.

Альма вгляделась в меня. Думаю, она поняла, что я вру.

– Очень хорошо. Но прежде, чем вы уйдете…

Она сунула руку в карман кофты, достала маленькую чековую книжку с обложкой из синего кожзаменителя. Обычно Альма держала ее наверху, в своей комнате – с собой не носила. Что же все-таки происходит? Он просил у нее денег? Я взглянул на него, он смотрел в сторону.

– Мистер Гейст. – Альма помахала в воздухе чеком, а я внезапно понял смысл того, что мы обращаемся друг к другу со словами «мистер» и «мисс». В этом не было ласки или лукавой шутливости. Альма стремилась провести между нами черту. И если я до сих пор это не уяснил, так винить мне, кроме себя, некого.

Я пробормотал слова благодарности, взял чек.

– Пожалуйста, пожалуйста, – сказала Альма. – Приятного вам обеда.

Вечер был тихий, я слонялся по окружающим Гарвард-сквер кирпичным каньонам, надеясь, что людская толпа подействует на меня, как белый шум, заглушит обиду, которая, как я виновато понимал, превосходила силой все прочие мои чувства. У станции электрички толклась компания подростков: дети подземелья, пригородное хулиганье с английскими булавками в ушах и вызывающими улыбками, которые свидетельствовали о годах очень не дешевой работы дантистов. Подростки необъяснимым образом напомнили мне Эрика, и я, развернувшись, пошел к «Выгону», понаблюдал за игравшими там в софтбол студентами. После чего ощутил себя скорее жалким, чем разгневанным. Ей-богу, думал я, пора бы тебе и повзрослеть. Этой женщине восемьдесят лет. Она заслужила право принимать кого захочет, а уж родственника тем более. И, судя по абрису его лица, родственника кровного. Сестра Альмы была старше нее, поэтому трудно поверить, что он и вправду племянник. Внучатый, скорее всего, а это означает, что, называя его «племянником», Альма норовит подчеркнуть особую свою близость к нему. И что, разве она не имеет на это права? Не мне решать, к кому ей следует питать расположение. Хочет разговаривать с ним, пусть хоть целый день разговаривает. Не мое это дело. И главное: никто же ни словом не обмолвился о том, что меня следует выгнать из дома. А все мои трепыхания говорят только о том, что я не считаю мое положение надежным, – и ни о чем больше.

Конечно, его это не извиняло. Очень может быть, что он наркоман. Я все вспоминал о самодовольной легкости, с какой он развалился в моем кресле, – разве я не вправе, проведя в этом кресле столько времени, столько часов, считать его своим? – не говоря уж о том, как он поглядывал на чековую книжку. Так, точно она принадлежит ему…

Мысль о возвращении в дом Альмы была для меня непереносима, и я пошел в Научный центр, постоял там в компьютерной кабинке. Почту я не проверял уже две недели, так что спама у меня накопилась куча. Зря я сюда приплелся: одиночество лишь придавило меня с большей силой.

Не успев ничего толком обдумать, я щелкнул по кнопке «Написать письмо» и ввел адрес Ясмины. Стер его. Набрал снова. Повторил эту процедуру несколько раз, затем переместил курсор в поле сообщения.

Привет. Это я. (Очевидно.) Прости, что лезу без предварительного уведомления (так сказать). Просто я думаю о тебе и хочу, чтобы ты это знала. Не беспокойся. Я безо всякой злобы. У меня все хорошо. Нашел новую работу и потрясающую соседку по дому. Твой н

BACKSPACE

Я нашел новую работу и невероятно приятное жилье. А больше мне сообщить вроде бы нечего. Пишу в последнее время не много, но это не страшно; я ощущаю себя таким сосредоточенным на работе, каким не был уже долгое время. Только не воспринимай это как оскорбление, я ничего такого в виду не имел. Твое решение было правильным – и пошло на пользу нам обоим. Конечно, я не хотел, чтобы мы пришли к этому, я хотел, чтобы нашелся какой-то другой путь. Но ты же меня знаешь. Я в таких случаях стараюсь оставаться философом. (Хаха.)

Мне хочется, чтобы ты знала: я всегда думаю о тебе с большой любовью

BACKSPACE

нежностью

BACKSPACE

теплотой и жалею, что не смог стать тем, кто тебе нужен. Он где-то есть, и день, когда ты его найдешь, станет для него самым счастливым в жизни.

Джозеф

Я прошел половину дороги до дома, а катарсис, на который я рассчитывал, так и не состоялся. Наоборот, я почувствовал себя громилой, силком ввалившимся в ее почтовый ящик. Я развернулся и снова двинулся к компьютерной кабинке, намереваясь написать новое письмо, указав в его теме ПРОЧЕСТЬ ПЕРВЫМ и попросив стереть предыдущее.

Слишком поздно, она уже ответила.

привет

пыталась связаться с тобой. пожалуйста позвони если сможешь. нужно поговорить.

я

Глава одиннадцатая

Чтобы добиться личной встречи с Ясминой, пришлось долго ее уламывать – ей хотелось ограничиться телефонным разговором. Делать было нечего, я разыграл единственную мою козырную карту: день рождения. Выпей со мной чашку кофе – так ли уж о многом я прошу? Все решило мое предложения выпить ее в нашем давнем пристанище, в норд-эндском кафе, где эспрессо заваривали в машине размером с танк «Шерман». Ясмина сдалась, в каковом исходе я, собственно, и не сомневался. Как ни стремилась она удержать меня на расстоянии вытянутой руки, любовь к горячим напиткам пересилила.

Мы пришли туда, и кафе оказалось закрытым. Я постарался не увидеть в этом дурного знамения. Ясмина горестно вскрикнула.

– Когда же они успели? Я была тут всего две недели назад.

В витрине висело извещение, датированное двадцать третьим марта.

Нашим дорогим клиентам – спасибо за чудесные двадцать лет. С печалью сообщаем вам, что после долгого сражения с раком Этторе скончался. Кафе было его жизнью, он любил каждого, кто сюда заглядывал. Нам будет всегда не хватать его.

От мысли, что Этторе (имени его я до той минуты не знал) открыл свое кафе примерно в то же время, когда мой брат сорвался на грузовике в реку и утонул, меня проняла дрожь.

Мы прошли под скоростной автомагистралью, решив посидеть в «Старбаксе», стоящем неподалеку от «Фэньел-Холла». Заказав кофе, Ясмина сразу же попыталась расплатиться за нас обоих.

Я остановил ее:

– Сделай мне подарок, оставь хоть чуточку самоуважения.

Она улыбнулась, криво, однако промолчала.

– Я тебе несколько недель звонила, – сказала она, когда мы уселись. – И ничего, кроме гудков, не услышала.

– Это уже не мой номер.

– Ты его сменил?

– У меня больше нет телефона.

– Почему?

– Ты его отключила.

– И ты не обзавелся новым?

– Нет.

– Я сделала это не потому, что… послушай, сам посуди, один твой счет я оплатила. И решила, что ты заведешь новый.

– Не завел.

– Да. Ну… Ну, извини.

– Все нормально.

– Мы не поговорили об этом. А надо было.

– Все нормально.

– Я была ужасно зла на тебя.

– Знаю.

– Но все равно следовало сначала сказать тебе.

– Пусть тебя это не заботит. На самом деле отсутствие телефона – это новая степень свободы. Хоть в это и трудно поверить.

– Ладно. – Она помолчала. – Так в чем же дело?

– Ни в чем. Мне захотелось написать тебе. Вот я и написал. Я не думал, что у нас объявлен мораторий на электронную почту.

– Не злись.

– Я и не злюсь. Просто не понимаю, чего уж такого страшного в том, что я послал тебе по электронной почте письмо.

– Ничего в этом страшного нет.

– Тогда почему ты так нервничаешь?

– Я не нервничаю. Прошу тебя, Джозеф. Я… послушай, мы больше не вместе и…

– Я знаю. Очень хорошо знаю. Однако спасибо за напоминание.

– Прошу тебя, перестань.

Я молчал.

– Я рада, что у тебя все устроилось. Мне хочется узнать об этом побольше. Расскажи о твоей работе.

Я поразмыслил.

– Это что-то вроде исследовательской группы.

– Как… «мозговой центр»?

– Можно сказать и так.

– Здорово. Именно то, что тебе нужно. Я ведь всегда это говорила, верно? И квартира у тебя новая? Я думала, ты у Дрю живешь.

– Жил одно время. Теперь уже нет. Послушай. – Наш пустой разговор начинал меня раздражать. – Не знаю, как сказать…

– Погоди, – сказала она. – Погоди.

– Нет, я…

– Погоди минутку. Я знаю, что ты хочешь сказать.

– Ты не…

– Знаю, – заявила она. – И мне нужно…

– Твои родные? Дело было в них? Потому что если так, то…

– Дело было не в них. Они тут ни при чем.

– Так просвети же меня. Строго конфиденциально…

– Прошу тебя, прекрати. Мы не можем обсуждать это здесь.

– Тогда где же мы…

– Нигде. Нигде и ни в какое время.

– А, я начинаю понимать.

– Тут и понимать нечего.

– Понимать всегда есть что, – сказал я. – И мне оно по силам. Я же умный малый, Мина, я могу разо…

– Пожалуйста, не называй меня так, – попросила она.

Меня эта просьба уязвила.

– Это почему же?

– Потому что я тебя прошу.

– Но почему?

– И пожалуйста, пожалуйста, говори потише.

Люди уже начали поглядывать на нас поверх своих «латте».

– Давай прогуляемся, – предложил я.

Она потрясла головой.

– Почему?

– Я хочу остаться здесь.

– Почему?

– Это нейтральная территория.

Я удивился:

– Ты мне не доверяешь?

– Разумеется, доверяю.

– Тогда пойдем.

– Тебе хочется препираться со мной или просто поговорить?

– Мы же не разговариваем, – сказал я. – Ты мне не позволяешь.

– Джозеф, – она прижала ладони к вискам, – не заводись.

– Я всего лишь…

– Пожалуйста. – Она подняла на меня взгляд. – Дай мне хоть слово сказать.

На миг мне показалось, что она вот-вот заплачет. Я это видел, и не единожды. Лицо у нее становилось зеленоватым, как будто ее того и гляди стошнит. Я подавил желание коснуться ее. Ясмина еще раз потерла глаза, и на этот раз, когда она взглянула на меня, лицо ее оказалось совершенно спокойным.

– Я помолвлена, – сообщила она.

Теперь одна из наших соседок, девушка в черных пластиковых очках, действительно пожирала нас глазами. Еще бы, такое развлечение! Почище всякого «Жизнь дается только раз»! Я гневно уставился на нее, и она снова уткнулась в свою Афру Бен[17]. Тем временем Ясмина пила кофе – быстрыми, маленькими глотками – и нервно посматривала на меня.

– Прошло пять месяцев, – сказал я.

– Шесть.

– Шести еще нет. Пять с половиной.

– И что?

– А то, что это смехотворно.

– Нет.

– Да. Абсолютно смехотворно.

– Думай как хочешь.

– Кто он?

– Его зовут Пит, – сказала она, – и «он» мой жених, так что, если ты не против…

– Пит.

– Да.

– Это его настоящее имя?

– Конечно, настоящее, – сказала Ясмина. – Что за странный вопрос.

– А фамилия у Пита имеется?

Напряженное молчание. И затем:

– Сулеймани.

– А, – сказал я.

– Что – а?

– Ничего.

– Это твое «ничего». Что ты имел в виду?

– Ничего, – сказал я. – Просто так я и думал.

– Как ты думал?

– Иранец, – ответил я.

– Да, иранец.

– Вот именно так я и думал.

– Прими мои поздравления. Ты угадал. Браво.

– Твой сарказм излишен.

– Он иранец. Это вас смущает, ваше высочество?

– Ну, вряд ли мое мнение может как-то повлиять…

– Нет, – сказала она, – не может, но кого это волнует? Кого волнует, что речь идет о человеке, которого я люблю? Дело же не во мне и не в нем, а только в тебе. Тебя всегда интересовал только ты сам. Ну так и скажи мне все, что ты думаешь. Выложи карты на стол. Давай, выскажись, тебе от этого только лучше станет.

– Хорошо, – сказал я. – Позволь мне догадаться: он живет в Лос-Анджелесе.

– В Нью-Йорке.

– Ладно, хорошо, в Нью-Йорке. Ему сорок пять, торгует автомобилями.

– Тридцать, – с вызовом произнесла она, – инвестиционный банкир. Ты закончил? Потому что мне все это ни к чему, и если ты не перестанешь вести себя как младенец, то я лучше уйду. Я вообще не обязана тебе что-либо рассказывать. Хотела рассказать, из вежливости, чтобы ты услышал об этом не от кого-то, а от меня. Потому и звонила. Я стараюсь вести себя правильно, но ты делаешь это очень, очень трудным.

Долгое молчание.

– Прости, – сказал я.

Она не ответила.

– Мина.

– Не называй меня так.

Снова молчание.

– Давай попробуем еще раз, – предложил я. – Скажи мне, что ты помолвлена.

Она не сразу, но сказала:

– Я помолвлена.

– Поздравляю. Я счастлив за тебя. Счастливее некуда. Собственно, я не мог бы быть счастливее, даже если бы…

– Достаточно.

А по-моему, у меня получалось совсем неплохо.

– Где вы познакомились?

– У моей сестры.

– И… когда ожидается великий день?

– Не знаю. Он пытается добиться перевода на западное побережье. Я останусь здесь на весь следующий год, буду работать клерком у судьи Полонски. Так что в течение года ничего не произойдет.

– Значит, у меня есть время, чтобы вернуть тебя.

Ясмина округлила глаза.

– Поздравляю, – сказал я. – Честно.

– Ты правда?..

– Я стараюсь.

Молчание.

– Спасибо, – сказала она.

Молчание.

– Хочу кое о чем спросить тебя, – сказал я. – Только не злись. Договорились?

– Нет.

– Что ж, ладно, и все-таки… Пит его настоящее имя?

Не знаю, чего ей хотелось сильнее – расхохотаться или ударить меня.

– Сокращенное от Педрам.

– Понятно.

Молчание.

– Спасибо, что не наорала на меня.

Шипение пара, скрежет кофемолки.

– Это не то, что ты думаешь.

– А что я думаю?

– Он хороший парень, – сказала Ясмина. – Действительно хороший. Заботливый, умный. Окончил Нью-Йоркский университет.

Говорила она как-то слишком неуверенно, и я понял: если мне необходимо надеяться, что у меня еще сохранился какой-то шанс, то и ей равно необходимо доказать – себе, мне, – что она не предала свои идеалы, обменяв меня на модель пошикарнее. Мне отчаянно хотелось объявить ей, что это не так, но я сказал лишь:

– Ничего иного я и не ожидал.

Заснуть я в ту ночь не смог и, когда на подъездной дорожке заурчал фургончик Дакианы, встал и вышел на кухню, где Альма разворачивала свежий батон хлеба.

– Раненько поднялись, мистер Гейст.

Я слабо улыбнулся:

– Чувствую себя не лучшим образом.

– Мне очень жаль. Возможно, нам снова придется отменить наши дебаты.

Предположение это меня расстроило: получится уже второй раз за неделю. Или она пытается выставить меня? Я приказал себе успокоиться. Бритьем я нынче пренебрег и, должно быть, выгляжу нездоровым. Она просто проявляет заботу обо мне.

– Я об этом вовсе и не думал, – сказал я. – Но спасибо.

– Решайте сами. – Она вручила мне батон – порежьте. – Должна извиниться перед вами за то, что не предупредила о появлении моего племянника. Я и предупредила бы, если бы знала, что он придет.

– Вам не за что извиняться.

– Прошу вас, мистер Гейст. Давайте будем честны друг с другом. Ваше раздражение просто бросалось в глаза.

Я, орудуя ножом, пожал плечами.

– Мне придется попросить вас терпеть его визиты сюда, поскольку они и неизбежны, и неизбежно повторятся.

Я сунул ломти хлеба в тостер и выключил посвистывающий чайник.

– Он – внук вашей сестры?

– Именно так. Последний лист, так сказать, оставшийся на древе, и за это я прощаю ему многие его изъяны. Я хоть и не считаю, что дурное воспитание оправдывает недостатки характера, однако значительная часть ответственности за воспитание племянника лежала на мне. Он осиротел очень рано и прожил со мной некоторое время. – Она вскинула руку, предупреждая мой ответ. – Не стоит так часто оправдываться, мистер Гейст. Я всего лишь хочу сказать, чтобы вы были терпимей ко мне и к нему.

– Могу я спросить, как он осиротел?

– Его родителей свело в могилу пьянство.

Вот теперь я и вправду почувствовал себя виноватым.

– Да, – сказала она, – печальная история. Как вы легко можете себе представить, мальчик мне достался почти неуправляемый, но, думаю, я к этим чертам его характера еще кое-что и добавила, во всяком случае, укрепила их. Дети выводят меня из себя тем, что изображают наличие у них разума, которым вовсе не обладают. А я то и дело забываю об этом, вот в чем моя и только моя вина. – Она помолчала. – Мне придется извиниться перед вами еще раз. Все это нисколько вас не касается. Я прошу лишь, чтобы вы не судили его слишком строго.

– Мне ведь за вас тревожно.

– Тогда позвольте вас успокоить. Он моя головная боль, это правда, но я более чем способна справляться с ним. Однако я хочу, чтобы вы были готовы. У него есть обыкновение сваливаться точно снег на голову и так же внезапно исчезать. Поскольку я не видела его полгода, думаю, в ближайшие дни он еще не раз появится здесь.

Я молча смотрел на нее.

– Ему нужны деньги.

– Понятно…

Она не без раздражения сообщила:

– Он – единственный мой живой родственник, мистер Гейст.

– Конечно. Я не собирался лезть в ваши дела.

– Мои отношения с племянником всегда сводились и всегда будут сводиться к денежным подачкам. Да так оно и лучше – по крайней мере, он не утрачивает интереса ко мне, а я избегаю разочарований.

Меня так и подмывало спросить: да на что вам его интерес? На что, когда у вас есть я?

– Я понимаю, – сказал я.

Альма кивнула и вдруг обмякла, и я впервые увидел, насколько она стара.

– Ах. Это продолжается уже не один год. Я просто не привыкла к присутствию сторонних свидетелей.

– Он не имеет права расстраивать вас.

– И все равно расстраивает.

– Он не должен так поступать.

Она улыбнулась:

– Нет? И что же, вы убьете его за это?

– Я могу не впустить его в дом, когда он явится снова.

– Очень мило с вашей стороны, но, боюсь, согласиться на это я не могу. Конечно, Эрик – тяжкое бремя, но я несу его по собственной воле.

Ее усталый тон как-то не вязался со смехом, который вчера доносился из гостиной. Впрочем, я знал, как знают все, что любовь обращает каждого из нас в лицемера.

В соседней комнате загудел пылесос.

– Давайте поговорим о чем-нибудь более веселом. Вот, – Альма сунула руку в карман кофты и достала оттуда чек. – Это вам.

– Вы же заплатили мне вчера.

– Да. Но это подарок на ваш день рождения, который, как я понимаю, уже близок.

Если я и говорил ей о моем дне рождения, то не один месяц назад, и то, что она так долго о нем помнила, растрогало меня. Я хотел поблагодарить ее, однако, взглянув на чек, увидел сумму: пятьсот долларов.

– Мисс Шпильман, прошу вас.

– О чем, мистер Гейст?

– Я не могу это принять.

– Глупости. Вам нужно завести приличную пару обуви. Ученый не может ходить в рванье.

Новая обувь была мне и впрямь нужна, но не за пятьсот же долларов. Подумайте, сколько книг можно купить на эти деньги, сказал я.

– Человеку необходимо и многое другое, мистер Гейст. Книг у вас и без того предостаточно. А сейчас налейте мне чаю. Давайте попробуем навести порядок в нашей вселенной.

Глава двенадцатая

Как ни пыталась Альма умаслить меня, мне все равно казалось, что я стал для нее человеком второго сорта, а из-за новости, услышанной от Ясмины, чувствовал себя отвергнутым вдвойне. И я попросил Дрю собрать друзей на празднование моего дня рождения, – попросил, думаю, в отчаянной попытке как-то подправить мое пошатнувшееся самомнение. Если учесть, что времени у Дрю было мало, работу он проделал впечатляющую, набрав народу на целых две кабинки одного из местных баров – знакомых, которых я не видел со времени переезда к Альме, а если и видел, то не разговаривал с ними. Дрю хватило ума ограничиться одними мужчинами – коллегами по философскому отделению, аспирантами, там же были пара адвокатов и пара бизнес-консультантов. Как я поживаю, никто из них не спрашивал. Все спрашивали, не хочу ли я выкурить еще одну «Корону». Я хотел.

Потом кто-то поинтересовался, что происходит, когда тебе исполняется тридцать один год.

– Ты вступаешь в четвертый десяток лет.

– Нет, в четвертый десяток вступаешь, когда тебе исполняется тридцать. Это как с двухтысячным годом.

Разрешению этого вопроса и была посвящена большая часть вечера. Особенно много мне говорить не пришлось, за что я был благодарен. И, поскольку я сидел тихо, никто из подходивших ко мне, чтобы попрощаться и извиниться за ранний уход (работа, дети, будний вечер), не заметил, насколько я пьян, хоть я и добавлял к рукопожатию медвежье объятие. Оу! Ты как, в порядке? Да, в порядке. На деле же мне не терпелось тяпнуть еще одну.

В половине двенадцатого остался только Дрю.

– Ясмина помолвлена, – сказал я.

Брови его поползли вверх:

– Ишь ты!

Я допил остатки моего пива:

– Да уж.

Когда мы вышли на улицу, он поймал такси.

– Знаешь что, – сказал я. – Ты поезжай. А я пройдусь.

Он сразу понял, что спорить со мной бессмысленно. Пожелал мне счастливого дня рождения и уехал.

Я поплелся через «Выгон», спотыкаясь в весенней грязи и напевая под нос скорбную мелодию, происхождения которой припомнить не мог. Промурлыкал ее раз, потом еще раз, и наконец до меня дошло – Дакиана, это ее, какая-то цыганская песня, которой она любит будить меня и которая порождает во мне тягу к пирогам и самоубийству. Получи, товарищ. Вдоль Мэсс-авеню оранжево светились натриевые фонари. Воздух попахивал хлоркой. Сырой, возбуждающий запах. Я шел, пошатываясь и рыгая, в сторону Портер-сквер – окончательное место назначения неизвестно. Скоро покажется Дэвис-сквер. Почему тут что ни площадь, то и «сквер»? Планировщик города страдал четырехугольным фетишизмом. И никакие они не квадратные – все эти «скверы». Гарвард-сквер треугольная. Портер-сквер – трапеция. Инмэн-сквер – просто-напросто перекресток. А, вот он, дом, в котором я жил с Дороти, Келли и Джессикой. Я помахал рукой их этажу – надеюсь, они уже нашли себе жиличку, четвертую сторону квадрата. Как ее могут звать? Алисон. О нет. Миюнг. Звать ее должны Миюнг, а учится она на, ммммммм, на юридическом, в его приготовительной школе. И орать будет громче их всех, чтоб за две мили было слыхать.

Около бара «Колючка» стояла, покуривая, небольшая толпа. Пробираясь сквозь нее, я почувствовал, как на плечо мне легла чья-то рука.

– Привет.

Я неторопливо обернулся.

– Привет, – сказал мужчина. Его улыбка пыхнула табачным дымком.

Эрик.

Если бы я пребывал в каком-то другом состоянии, то пошел бы себе дальше, не желая, чтобы кто-нибудь увидел меня рядом с ним. Однако сейчас настроение мною владело экспансивное.

– Добрый вечер, – сказал я и поклонился в пояс.

Компанию ему составляли две женщины – бостонские ирландки, грузные блондинки с ногтями, покрытыми одинаковым жутким пурпурным лаком. Единственное приметное различие их состояло в том, что у одной пупок был с пирсингом, а у другой нет.

– Джои, так?

Меня даже смутила радость, которую я ощутил от того, что он помнит мое имя, – такая радость, что я и поправлять его не стал. Памятливость Эрика ничего для меня означать не могла. Однако означала.

– Точно. А вы Эрик. А ваши обворожительные дамы?

– Линдсей.

– Дэбби.

Кто из них кто, я так и не усвоил, поскольку в голове моей они уже обозначились как Пупок и Непупок. Я поклонился обеим.

– Честь и высокая привилегия для меня, – сказал я.

Обе хрипловато рассмеялись. Одна предложила мне курнуть. Я ответил отказом, пояснив:

– Вынужден беречь здоровье. Сегодня мой день рождения.

– Круто, – сказала Непупок. – Поздравляю.

Я поклонился еще раз.

– За это следует выпить, – сказал Эрик. Он взял Пупок за руку, и они вошли в бар. Я взглянул на Непупок, она улыбнулась, взяла за руку меня и потащила за ними.

В баре гремела музыка. Мы нашли себе место в углу, Эрик отправил девушек за выпивкой. Они с удовольствием подчинились и скоро вернулись с подносом, на котором стояли полные до краев стаканчики.

– Текииила, – сообщила Пупок. Говорила она с густым бостонским акцентом.

Все сыпанули себе на языки соли, выпили и закусили лимоном. Эрик послал девушек за пивом – отполировать.

Когда они отошли, я спросил – Пупок его подружка?

– Я с ними только что познакомился.

– Почему же тогда они покупают нам выпивку?

Даже напившись вдрызг, я всегда могу обнаружить логическую неувязку.

Он пожал плечами, подмигнул. Приобретя при этом сходство с Альмой – настолько разительное, что я едва не вскрикнул.

Дальнейшее вспоминается мне урывками. Помню, что мы продолжали пить. Помню, как все сравнивали свои татуировки. У Непупок на лодыжке резвился дельфин. Пупок повернулась к нам спиной, задрала юбку и показала «племенной» рисунок на пояснице. У Эрика имелся на одном плече АК-47, а на другом до странного старомодная – похоже, татуировщик скопировал разворот охотничьего журнала – голова оленя. Когда я сказал, что у меня татуировки нет, разговор пошел о том, что мне лучше изобразить, когда (не если) я надумаю ею обзавестись. Пупок высказывалась в пользу колючей проволоки вокруг бицепса. Непупок, похоже, считала, что во мне присутствует нечто китайское.

– Я сделаю Ницше, – переорал я музыку.

Их это озадачило.

Я объяснил, что это немецкий философ девятнадцатого века.

Они все равно ничего не поняли, пришлось добавить, что я тоже философ.

– О-о! – воскликнула Непупок. – Скажи что-нибудь умное.

Несколько позже я затеял растолковывать ей парадокс о груде песка.

– Бессмыслица какая-то, – прокричала Непупок.

Она уже сидела у меня на коленях.

– Потому и называется парадоксом, – прокричал я.

– О чем вы, на хер, трендите? – прокричала Пупок.

– О песке, – проревела Непупок.

– Каком, на хер, песке?

– Это метафора, – крикнул я.

Харизматичность – штука загадочная и мощная. Мне она досталась в количествах ограниченных, да и работающей лишь в ограниченном числе ситуаций. Женщины строго определенной разновидности – умные, наделенные сильной волей – находят меня привлекательным. Но я отнюдь не из тех, кто завоевывает сердца посетителей бара. А вот Эрик был совсем другим человеком. Что бы ни работало против него – та же борода, к примеру, – по жилам его текла энергия воздействия, куда более мощная, недоступная простым смертным вроде меня. Я упоминал уже о том, что Эрик обладал какой-то хищной красотой. Когда мы познакомились, он был так сдержан со мной, проявил ко мне интерес столь малый, что и я ничего любопытного в нем не увидел – если не считать сходства с Альмой. Однако сейчас, опьяневший, лишившийся надежд, я понял, что был не прав: Эрик обладал сверхъестественным обаянием, источал сексуальность, инстинктивно понимал, что хочет услышать каждая из женщин, с которой он разговаривает, и когда ей необходимо это услышать. Мне трудно припомнить, что именно говорил он тем девушкам, да оно и неважно, потому в соблазнении женщин, как и во всех видах маркетинга, форма преобладает над содержанием. Помню, я силился сформулировать вопросы, ответив на которые можно было установить, что он собой представляет. Мне хотелось понять, кто он, этот уверенный в себе человек, который, вполне возможно, займет мое место. Какая расплавленная субстанция бурлит в самой его сердцевине? Однако всякий раз, как я спрашивал его о чем-либо, он попросту не отвечал, оставляя меня в дураках. Делал вид, что не слышит меня, смотрел куда угодно, только не в мою сторону, тиская Пупок, нашептывая ей на ухо что-то, от чего она хихикала. Я наблюдал за тем, как ее палец, проехавшись по ложбинке его груди, поднялся к щеке Эрика, окунулся, согнувшись, за отвислый ворот его футболки. Наблюдал, как этот палец скользнул вдоль края ворота к загривку, сбежал, словно пританцовывая, по спине и замер над самыми ягодицами, там, где из-под поясного ремня торчала плоская резинка трусов. Эрик на эти заигрывания никакого внимания не обратил: он ожидал их и нисколько им не удивился. Непупок тоже наблюдала за ними. Моя рука могла обнимать ее, однако владел ее вниманием Эрик. И насколько ни был я пьян, а все же видел, как обе девушки реагируют на него, видел, что тела их открыты и жадно ждут, видел, что он их уже обворожил. Примерно так же выглядели женщины, разговаривавшие с моим отцом.

* * *

Проснулся я со смятой в гармошку физиономией. Поток теплого, затхлого воздуха омывал мою голую спину. Глаза пересохли, во рту вата. Я лежал, шаря пальцами по поверхности подо мной: похоже, диван, незастеленный.

Затем я услышал похрапывание, ощутил некое шевеление и понял: рядом со мной лежит еще чье-то тело. Попытался приподняться на локте, но это обратило простую головную боль в чистое сатанинство, и я откинулся назад, подождал, пока мир перестанет сыпать искрами, а затем соскользнул с постели и приступил к поискам одежды. Задача оказалась не из простых, поскольку пол комнаты покрывали груды разнообразного тряпья, – к тому же мне приходилось останавливаться и пережидать приступы тошноты.

Я отыскал оба моих мокасина, один носок, так и оставшуюся застегнутой рубашку, и тут из соседней комнаты донесся гневный крик:

– Матьтвоювжопу!

Испугавшись, я уронил рубашку.

Лежавшее на кровати тело зашевелилось, село. Им оказалась Непупок.

– Эй, – произнесла она.

– Сучий гад!

– Исусе, – произнесла Непупок. Она почесала нос, наблюдая за раскопками, которые я производил вокруг ее кресла-бабочки. – Что ты делаешь?

– Матьтвоювжопу!

– Заткнись! – рявкнула Непупок. И предложила мне вернуться на ложе.

Я пробормотал что-то насчет необходимости найти штаны.

Из-за стены донеслась новая тирада.

– Эй! – крикнула Непупок. – Люди же спят, бессовестная ты пиз…

Дверь распахнулась. Я, так и не отыскавший трусы, пригнулся, прикрываясь. Пупок подобных колебаний не ведала. Она широким шагом вступила в комнату – в одной футболке, с размазанной до состояния боевой раскраски косметикой. И, остановившись посреди комнаты – руки в боки, бедра подрагивают, – взвыла:

– Тыублюдокгденахермоедерьмо?

Я подхватил с пола заскорузлое кухонное полотенце, попытался прикрыться им.

– Пшла вон из моей комнаты! – завопила Непупок.

– Ублюдина! – Пупок шагнула ко мне. – Где мое дерьмо?

Она обхватила меня мясистыми руками и швырнула на пол – мое превосходство в весе оказалось упраздненным похмельем и неожиданностью нападения. Падая, я заметил еще одну татуировку, о которой Пупок забыла упомянуть: изображение смятого трилистника и надпись: ИРЛАНДИЯ-ВСТАВЬ-СЕБЕ-САМА – все это на исподе левой ляжки. Глянув вверх, я увидел, как Пупок замахивается, чтобы врезать мне, но тут Непупок налетела на нее, и они закружили по комнате, подвывая и тягая друг дружку за волосы.

– Он спер мое дерьмо! Спер мое дерьмо!

– Сука чокнутая! Закрой хлебальник!

– Мое дерьмо!

С секунду я просидел в ошеломлении. А после вскочил, сгреб все мои находки и ударился в бегство.

Кухня – стаканы и переполненные пепельницы. Мои штаны на спинке складного кресла. Мне хватило присутствия духа проверить – до того, как я вбил босые ступни в ботинки, – на месте ли ключи и бумажник.

– Вжопумать! – Пупок, раскинув руки на манер зомби, приближалась ко мне, волоча по полу цеплявшуюся за ее ноги Непупок. – В. Жо. Пу. Мать.

Вниз по грязной лестнице, оскальзываясь на поворотах, врезаясь в стены, спеша, спеша, пока меня не заставил замереть на месте дикий вопль боли.

– Постой!

Появилась задыхающаяся Непупок.

– Вот, – сказала она и сунула мне в ладонь клочок бумаги. – Позвонишь?

С помощью карты, которая висела на автобусной остановке, я установил, что нахожусь в Арлингтоне, в пяти милях к северо-востоку от Кембриджа. Я пошел пешком, то и дело оглядываясь, ожидая, что какая-то из этих баб, а то и обе, погонятся за мной. Магазины уже открылись, времени было сильно за девять, меня подташнивало. Завтрак с Альмой я пропустил. Я прибавил шагу, перешел почти на трусцу и наконец увидел такси.

В дом я вошел через заднюю дверь и на цыпочках прокрался в мою ванную комнату. Смывая с себя пот и табачную копоть, я вспоминал Пупок и ее истерические обвинения в том, что я спер ее так называемое дерьмо. Спер-то его, разумеется, Эрик, что, полагаю, делало меня – по ее представлениям – виновником по ассоциации. Но что он все-таки украл? Ее кошелек? Телефон? Наркотики? Чем бы оно ни было, я к краже отношения не имел, и потому несправедливые нападки повергали меня в негодование. В голове у меня застучало, я попил воды прямо из лейки душа, попытался по кусочкам собрать события прошлого вечера, а когда собрал, снова ощутил жуткую тошноту. Я вспомнил пьяные игры в квартире девиц, вспомнил, что все мы были раздеты до нижнего белья, вспомнил, как хватался за что-то потное, мясистое, – вот только кому оно принадлежало?.. Неужели все мы занимались этим в одной комнате? Неужели все было так плохо? И я прикасался к нему? И позволял ему прикасаться ко мне? Сказать что-либо наверняка я не мог, однако, что бы там ни случилось, этого уже не отменишь, оно так и будет вечно стоять между нами. Я почувствовал, что меня вот-вот вырвет. Я был повинен – не в краже, но в том, что пал столь низко, а это было, в определенном смысле, гораздо хуже воровства. Я сам зачитал себе обвинительный акт: я сделал то, что сделал, сравнялся с ним. И ненавидел себя за это.

Когда я вышел на кухню, Альма выставила на стол тарелку с селедкой и большую чашку черного кофе.

– С добрым утром, мистер Гейст. Я так понимаю, повеселились вы неплохо. Думаю, это вам не помешает.

Щеки мои вспыхнули, и я уселся за Katerfrühstück.

Глава тринадцатая

Мало найдется на свете городов прекраснее Кембриджа в пору цветения, которой предваряющие ее гнетущие месяцы сообщают еще большую красоту. Однако для Альмы, чьи приступы от тепла учащались, весна означала лишь нарастающую вероятность мучений. За три дня она дважды не сумела спуститься к завтраку, а когда несколько дней спустя это случилось снова, я позвонил доктору Карджилл. Ее совет – подождать – ни покоя, ни удовлетворения мне не принес, и, чтобы чем-то занять себя, я приготовил для Альмы ленч и оттащил поднос с ним под дверь ее спальни. И постоял, прислушиваясь. Ни звука. Что, если она откроет дверь да прямо в еду и вступит? Я на несколько футов отодвинул поднос от двери. Да, но вдруг она изнурена настолько, что не сможет до него дойти? Я пододвинул поднос обратно. Но что, если она споткнется о него и полетит с лестницы? Я снова отодвинул поднос. Но что, если еда испортится, простояв слишком долго под дверью? И Альма заболеет сальмонеллезом? Я поднял поднос с пола. Но что, если она голодна, нуждается в еде, а сил позвать меня у нее нет? Сэндвичи же не портятся, так? Я приносил их в школу, держал там целый день в парте, и ничего, они не скисали. Да, но я тогда был ребенком. А люди пожилые травятся пищей гораздо чаще, некоторые даже умирают. Но ведь Альма здорова. Как бы. Но – то. Но – это. Поднос поднимался с пола, опускался, отодвигался назад, подвигался вперед. В конце концов я испугался, что моя возня под дверью разбудит Альму, и спустился на кухню, чтобы еще раз позвонить врачу. Однако, оказавшись там, не смог заставить себя предпринять хоть что-то. Поднимать ложную тревогу мне совсем не хотелось. Я должен довериться двум этим женщинам, они знают о болезни Альмы достаточно для того, чтобы суметь избрать самый лучший курс действий (или бездействия). Да, но она сказала, чтобы я звонил в любое время.

Но но но но но.

И, пока я маялся так, держа палец на диске телефона, затренькал дверной звонок. Я выскочил из кухни, чтобы открыть дверь прежде, чем он разбудит Альму.

На веранде стоял Эрик. Увидев меня, он ухмыльнулся, и взгляд его подтвердил все мои опасения. Мы с ним связаны, хочу я того или нет.

– Привет, – сказал он. – Тетя дома?

– Она плохо себя чувствует.

– Один из ее…

Я кивнул.

– Вот горе-то.

Я промолчал.

– Я с ней повидаться хотел.

– Она не сможет.

– Хм.

Он улыбнулся – так, точно обязанность продолжать разговор лежала именно на мне.

– Чем-нибудь еще я могу вам помочь?

– Мне нужно увидеть ее, – сказал он. – Это важно.

– Она отдыхает.

– Да я понимаю. Знаешь что – я, пожалуй, подожду в доме.

– Это может отнять не один час.

– Ну и ладно.

– И… и… ей необходима тишина.

– О’кей.

Пауза.

– Так что лучше зайти в другой раз.

– Слушай, чувак, я же не собираюсь тут гулянку устраивать. Черт, жарко как в аду.

И он протиснулся мимо меня в дом, пересек, направляясь на кухню, гостиную. Я последовал за ним.

– Можно водички попить? – спросил он.

– Налейте себе сами.

Он принялся хлопать дверцами буфетов.

Я раздраженно достал стакан, подал ему.

– Ага, спасибо.

Пил он, хлюпая, как лакающее воду животное. И, когда повернулся ко мне, я увидел, что рубашка у него спереди вся мокрая.

– Я же говорил – жарища. – Он присел за кухонный стол. – А здесь всегда прохладно, верно?

Он засмеялся – достаточно громко, чтобы я поморщился. Допил воду, опустил взгляд на пластиковый колпак, накрывавший остатки «Захера», третьего на этой неделе.

– Роскошно выглядит. Угости кусочком, а?

Я нехотя выдал ему тарелку, столовые приборы.

– Отлично, – сказал он, отрезая большой ломоть. – Она любит шоколад. Раньше заказывала его в Швейцарии.

Я молча указал ему на плитки, лежавшие на разделочном столе.

– Да ну? И сейчас заказывает?

– Похоже на то.

– Черт, – произнес он и покачал головой. – Некоторые вещи никогда не меняются, а?

– Думаю, да.

– Думаешь, да. – Он опять засмеялся. – Правильно думаешь.

Эрик наклонился над столом, ткнул вилкой в торт, и под футболкой обозначились позвонки. Футболка, с отвращением понял я, на нем все та же, в какой он был ночью в баре. Мылся ли он с того вечера, я бы сказать не взялся.

Правильно приготовленный «Захер» слишком сух, чтобы есть его, ничем не приправляя, а традиционная приправа к этому торту – взбитые сливки. У нас в холодильнике имелась чаша с ними, однако я про нее ничего говорить не стал, просто стоял, прислонившись к разделочному столу, скрестив на груди руки и изображая безразличие.

Правда выглядела иначе. Ибо сколь ни неприятно было мне вторжение Эрика в наш дом, нарушившее мое одиночество и заставившее меня ежиться при воспоминании о моих пьяных выходках; как ни противна была его бесцеремонность («Угости кусочком, а?»); как ни ненавистно связанное с ним понимание, что какая-то часть Альмы для меня закрыта, знание, что я здесь только гость, – сказать, будто я ненавидел его или хотел, чтобы он ушел, означало бы впасть в чрезмерное упрощение. Я мог, и мог не один раз, воспрепятствовать его присутствию в доме. Мог вообще не пустить его на порог. Мог велеть ему убираться, как только он попьет-поест. Но не сделал этого, потому что какая-то часть меня учуяла возможность разжиться информацией. Почему, например, Альма не закончила докторантуру? Эрик мог и не знать этого. А мог и знать. Ну а помимо прочего, готов признать, что я не обладал иммунитетом от его обаяния. Отрицать это я могу с тем же успехом, с каким притворяться, будто никакой ночи в Арлингтоне не было. Мне хотелось понравиться ему.

Он отодвинул тарелку, вытер запястьем губы.

– Вы ведь философ.

Я кивнул.

– Круто. Ей это должно быть в кайф, а?

Я пожал плечами.

– А я вот… – Он провел ладонью по волосам, усмехнулся. – Вы уже знаете? Я к этим штукам и близко подойти не сумел.

– Правда?

– Еще какая. Болезнь такая есть – пониженная обучаемость. Ее это страх как огорчало.

Я вспомнил слова, сказанные Альмой при нашей первой беседе. Быть тупицей – ужасно, вам так не кажется?

– Долго вы с ней прожили? – спросил я.

– Девять лет.

– Она вам нравилась?

Он улыбнулся:

– Я был мальчишкой. Как я, по-вашему, мог себя вести?

– И она всегда болела?

– Все время, что я ее знаю. – Он помолчал. – И всегда рано просыпалась. Я слышал, как она прохаживается наверху – в два, в три утра. Знакомо?

Я кивнул.

– Это может здорово доставать, – сказал он. – Тебя то есть.

Я пожал плечами.

– А иногда она кричала во сне. Сейчас так бывает?

Я испуганно покачал головой.

– Одно время просто вопила через ночь на другую. – Он покатал пальцами крошки по столу. – Когда это произошло в первый раз, соседи легавых вызвали. Решили, что у нас тут режут кого-то.

– Похоже, вам пришлось… трудно, – после паузы сказал я.

– Да, жизнь это малость портило. – Он улыбнулся. – Ну да что тут поделаешь.

Я промолчал.

– Значит, – продолжал он, – вы в задней комнате живете. В бывшей моей.

Альма этого мне не говорила. Я насторожился.

– Штуковину на окне видели? Заметили, что рисунок на шляпе такой же, как на шкуре оленя?

– Любопытно, – сказал я.

– Неужели не заметили?

Я обнаружил, что глупо покачиваю головой.

– Да-да, – сказал он. – Проверьте потом. Хотя чего ждать-то?

Он встал и покинул кухню.

Не мог же я кричать, чтобы остановить его. И потому тоже встал и пошел следом.

Он уже вошел, не спросив разрешения, в мою комнату и стоял у двери на веранду в позе распорядителя телеигры.

– Вот, посмотрите.

Подчиняться ему мне не хотелось, однако любопытство оказалось сильнее. Я пересек комнату. И надо же, шапка охотника и шкура оленя были покрыты одинаковыми оранжевыми зубчиками.

– Мне эта штука всегда нравилась, – сообщил он.

Я кивнул.

Мы стояли бок о бок, любуясь произведением искусства.

– Знаете, я эту комнату ненавидел. Тетка запирала меня здесь, в наказание. Ну да ладно. – Он усмехнулся. – Это все дела прошлые. Верно?

Я промолчал.

– А пистолет? – спросил он. – Его вы видели?

Я всегда считал ее разговоры о пистолете только разговорами и ничем больше. И потому покачал головой.

– О, на него стоит взглянуть. Пошли.

И Эрик направился к библиотеке, ни разу не оглянувшись, чтобы проверить, иду ли я за ним.

В детстве мне и брату было строжайше запрещено даже подходить к стоявшему в подвале шкафу. Это привело к тому, что более сильного желания мы не испытывали, и как-то вечером, оставшись в доме одни, мы с Крисом первым делом – предварительно умяв, впрочем, целый пирог с кокосовым кремом, – вытащили ключ от этого шкафа из отцовской ночной тумбочки.

Мне было шесть, Крису еще не исполнилось тринадцати. Помню, как мы крались по ступенькам спускавшейся в подвал лестницы, боясь того, что может сделать с нами отец, куда сильнее, чем ружей. Брат вынул одно из шкафа и стал целиться из него в разные стороны, притворяясь, будто стреляет. Потом протянул ружье мне. Оно оказалось тяжелым, с согретым под мышкой Криса прикладом. Я прицелился в дальнюю стену, вернее, в лежавшую на высоком шкафу картонку, на которой аккуратным, старомодным почерком нашей матери было написано: РОЖД. ГИРЛЯНДЫ.

– Ну, давай, – сказал брат.

Мне этого совсем не хотелось, однако он подначивал меня, пока я не нажал на курок – безрезультатно. Ружье стояло на предохранителе. Крис захохотал, я расплакался, бросил ружье и убежал наверх.

В ту осень он начал ходить с отцом на охоту – на белохвостых оленей, – то было одно из немногих занятий, которым они могли предаваться вместе, не переругавшись. Возможно, сама его смертоносность заставляла каждого умерять свой нрав, а кровь и разодранная плоть животных служили достаточным напоминанием о том, к чему способны привести опрометчивые поступки. Они уходили из дома еще до рассвета, возвращались затемно – с потрескавшимися губами и слипшимися волосами – и несколько дней после этого общались на частоте, принимать которую ни я, ни мать не умели. От меня оба вопиющим образом отгораживались, и это усиливало мое ощущение чуждости.

Глядя, как Эрик снимает с верхней полки одного из библиотечных шкафов деревянную шкатулку, я снова испытал страх, который напал на меня многие годы назад от мысли, что сейчас я пробью дырку в подвальной стене.

– Вот, – сказал он.

Сделанная из темного полированного ореха шкатулка могла содержать все что угодно: коллекцию бабочек, игральные карты, набор для химических опытов. Запор ее поблескивал.

– Открой.

Внутри шкатулка оказалась выстлана зеленым бархатом, похожим на тот, что был подклеен к пьедесталу моего полу-Ницше, но лучшей выделки, более мягким. Дуло у пистолета было узкое и торчало из патронника, точно кость из плоти. У основания рукоятки виднелся какой-то оттисненный знак, слишком потертый, чтобы его разобрать.

– Не знаю, стреляет ли он еще, – сказал Эрик. – Вещь-то старая.

Я провел пальцами по бархату и с трансгрессивным трепетом извлек пистолет из шкатулки.

Каждый из нас – homo faber[18], человек, который изготавливает орудия и использует их, и у каждого орудия имеется свое, только ему присущее предназначение. И когда в некотором конкретном объекте оно явлено с редкостной ясностью, мы испытываем почти неодолимое желание применить объект по этому назначению. Так вот, точно так же, как книги созданы для чтения, а торты – для поедания, оружие создано для стрельбы, и хоть я вот уж двадцать три года никакого оружия в руках не держал, холодок металла пронизал меня внезапным и жутким желанием что-нибудь уничтожить. Испугавшись, я вернул пистолет на место, отдал шкатулку Эрику и отступил на шаг от него и от этого.

– Видишь? – Он указал на оттисненный знак, провел по нему пальцем. – S. И еще S.

Я молча смотрел на него.

– Ее отец был в австрийской армии важной шишкой.

– Он делал музыкальные инструменты.

– Ну да. А еще мины. – Эрик фыркнул. – На чем они, по-твоему, состояние-то сколотили? На пианино?

Я молчал.

– Прости, что подпортил твое представление о ней.

– Она ни в чем не виновата, – ответил я. – Она была ребенком.

– Ага. Тоже верно.

Молчание.

– Вы ничего у тех девушек не брали? – спросил я.

Он уставился на меня.

– Одна из них… та, у которой… – я указал себе на живот, – бушевала, кричала, что вы у нее что-то украли.

Он еще какое-то время молча смотрел на меня, потом подошел к книжному шкафу. Чтобы вернуть шкатулку на место, ему пришлось приподняться на цыпочки.

– Она сказала… Ха!

– Да.

– И что же я украл?

– Не знаю. Но разозлилась она сильно.

Он усмехнулся:

– Да ну?

– Я серьезно. Она мне шею едва не свернула.

– Ну, – произнес он, поворачиваясь ко мне, – я на этот счет без понятия.

Я молчал.

– В комнате у нее бардак. Не знаю, чего она там искала, но, скорее всего, оно на полу валялось. – Он взглянул на напольные часы: – Похоже, скоро она не спустится, а?

Я покачал головой.

– Скажи, что я заходил.

Я кивнул.

– Не провожай меня, – сказал он. – Дорогу я знаю.

В ту ночь мне приснилась лесная поляна. Я видел какое-то движение за тусклой листвой и испытывал страх, потому что не понимал, кто я – охотник или дичь.

Глава четырнадцатая

Реакция Альмы на сообщение о визите Эрика была огорчительно безразличной.

– За деньгами приходил, не иначе. – Спасибо, что не пустили его ко мне, пока я отдыхала. В дальнейшем буду заранее оставлять вам чек для него. Так вы сможете сразу выдавать ему деньги, это избавит вас от необходимости его развлекать.

– Да я его всего-навсего тортом угостил.

– И в результате для послеполуденного чая торта у нас нет. Стыд и позор, мистер Гейст.

– Вы это о чем?

– Посмотрите сами.

Я приподнял пластиковый колпак, «Захера» под ним не оказалось.

– Но со вчерашнего дня оставалось предостаточно.

– Скорее всего, он стянул остаток торта, когда вы отвернулись, – сказала она. – Вполне в духе моего племянника.

– Поверить не могу.

– Терпение, мистер Гейст. Старая женщина способна прожить один день и без сладкого. Так вы хотели просить меня о чем-то.

Я ее почти не слушал – пыхтел от гнева.

– Мистер Гейст.

– Прошу прощения?

– Вы что-то такое говорили пару дней назад. Однако углубляться мы в это не стали.

– А. Ну да. – И я рассказал ей о том, что мать попросила меня приехать домой, назвав это воссоединением семьи. – Я ответил, что должен сначала отпроситься у вас.

– Поезжайте, конечно. Хотя считаю необходимым отметить, что чрезмерного энтузиазма эта поездка у вас не вызывает.

– Нет.

– В таком случае, если вам хочется уклониться от нее, вы можете использовать меня в качестве отговорки.

– Вообще-то, съездить надо бы… – неуверенно произнес я.

– Ну, стало быть, решено.

– Это всего пара дней.

– Из-за меня, пожалуйста, не спешите. Я вполне способна управиться и без вас. – На лице ее появилась полуулыбка. – Вы редко говорите о вашей семье.

Я пожал плечами.

– Могу я спросить – почему?

– Ничего личного. Просто они не очень интересные люди.

– Вы слишком немногословны.

– Да нет. Просто они никогда не видели Виттгенштейна. И даже не знают, кто он такой.

– Они произвели вас на свет, мистер Гейст.

– До сих пор не понимаю, как им это удалось.

Она помолчала, ожидая, не добавлю ли я чего-то еще. Но я тоже молчал, и она сказала:

– Разумеется, ваши дела – это ваши дела.

Интонация Альмы переменилась. Возможно, моя жеманная сдержанность рассердила ее – она-то многое рассказала мне о своем прошлом. Или слова эти она произнесла от души, а то, что я услышал в ее голосе, было сочувствием. Так или иначе, пригодный для откровенностей миг миновал, и мы заговорили о вещах более для нас обоих приятных.

Эрик начал приходить за деньгами раз в неделю. Невозмутимость, с которой относилась к этому Альма, уязвляла меня настолько, что я стал, едва услышав, как он поднимается по ступеням веранды, удирать из дома через заднюю дверь. Если я не успевал убраться вовремя, то получал приглашение посидеть с ними, а это было для меня худшей из пыток. Я молчал, считая минуты, и наконец, придумав какой-нибудь предлог, уходил в свою комнату, ложился, накрывал ухо подушкой и растравливал досаду попытками подсчитать, сколько же денег она отдала ему за многие годы. Скажем, в среднем сто долларов в неделю, за… ну, выбери любое число… за пятнадцать лет… получалось около 80 тысяч – сумма попросту немыслимая, особенно если учесть, что он всего-то и делал, что руку за деньгами протягивал. Мы со служанкой, по крайней мере, отрабатывали то, что получали. Да и зачем ему столько денег, если, конечно, он не наркоман? С этим необходимо покончить, это неправильно, нехорошо – и для него, и для нее, и для кого бы то ни было еще. Но тут я одергивал себя: кто ты такой, чтобы указывать ей, как она должна тратить свои деньги, что за дерзость и даже наглость? Да, но, как человек, желающий Альме добра, я не мог сносить столь бесстыдное злоупотребление ее щедростью.

Так я и ходил по кругу.

Думаю, особенно досаждало мне то, что Альма оживала в его присутствии, становилась, по крайней мере на недолгое время, положительно кокетливой. Лесть Эрика была настолько очевидно лживой, что я не мог понять – как может женщина такого ума, такой утонченности клевать на нее. Мне было больно смотреть на это. Шли недели, я проводил все больше времени, наблюдая за ними, и начинал понимать, почему мне не удается составить представление о личности Эрика: у него таковой не имелось. Он реагировал только на непосредственные раздражители, да и из них лишь на те, что могли способствовать осуществлению его желаний. Ему нужны были деньги Альмы, и для того, чтобы получить их, он готов был преобразиться в кого угодно. Если на нее нападало настроение пококетничать, он отвечал ей кокетством. Если она замыкалась в себе, он становился мягким и сдержанным. Его способность с такой быстротой прилаживать свои настроения к ее доказывала мне, что никакого внутреннего содержания у него просто-напросто нет. Я бы навряд ли смог проделывать все то. Я был личностью, обладал независимым умом, а его хамелеонские дарования во мне отсутствовали. Но опять-таки, как ему удавалось дурачить ее? А вернее сказать, почему она позволяла себя дурачить? Я измучил себя этим вопросом. И бесконечно сравнивал себя с ним. Я был книгой, он – кинофильмом. Чем дольше я так и этак вертел в голове эту метафору, тем более уместной она мне представлялась. Эрик был – сплошная поверхностность, я обладал глубиной. Он предлагал простое, пассивное развлечение, я требовал усилий и сосредоточения. Я был тонок там, где он был тривиален, проницателен там, где он – непроходимо глуп и т. д. и т. п.; я ублажал себя такого рода самодовольной иронией, но лучше мне от этого не становилось ни на йоту. Потому что я видел, как смотрит на него Альма, и закрывать на это глаза не мог. Как не мог и надеяться, что Эрик сгинет куда-нибудь сам собой, – и потому с неохотой пришел к заключению, что я в который раз переоценил собственную значительность и недооценил человеческую способность к самообману. Иногда бывает, судя по всему, так, что женщина просто нуждается в дешевых развлечениях.

Хуже было другое – существование отчетливой корреляции между его появлениями и ее приступами. Через несколько часов после того, как он удалялся, Альме становилось худо, и до конца дня она из спальни уже не выходила. Вечерами я тихонько поднимался наверх, чтобы поставить у ее двери поднос с едой, – еда чаще всего оставалась нетронутой, но я упорствовал в ее приготовлении. Я видел, какой вред он приносит Альме, и этого оказалось достаточно, чтобы мной овладело желание не впускать его в дом. Но дом принадлежал не мне, и я ничего не предпринимал, только строил гримасы, когда дверной звонок прерывал наш разговор или когда Эрик присоединялся к нам, не получив приглашения, за обедом. Они смеялись, обменивались только им понятными шуточками, а я безмолвно кипел и наконец покидал их, сославшись на выдуманную встречу с друзьями. Часами бродил я по берегам Чарльза, пиная ногами покрывавший их дерн и бурча себе под нос. Или отправлялся в Научный центр, усаживался за компьютер и затевал раз за разом проверять электронную почту, которой у меня как не было, так и не было. Или обшаривал всемирную паутину в поисках информации об Альме и Эрике, уверяя себя, что чем больше я о них обоих узнаю, тем легче мне будет контролировать их. Образцовая детская блажь, разумеется, да к тому же ни она, ни он никаких следов в киберпространстве не оставили. Альма – понятно по какой причине. А Эрик, предположительно, потому, что давно уже перестал как-то участвовать в жизни нормального человеческого сообщества. Невозможность найти его имя хоть где-то говорила мне, что школу он не закончил (если когда-нибудь в нее поступал), а работа, насколько я знал, была у него только одна – доить Альму и разрушать мою жизнь.

А иногда я стоял у дома Ясмины, бывшего прежде и моим домом, и представлял себе, как там, внутри, она сливает воду из кастрюльки со сварившейся вермишелью, одновременно болтая по телефону со своим женихом, и тогда ненависть к нему соединялась с ненавистью к Эрику, две ревности переплетались, и одна питала другую так, что обе росли по экспоненте, и я раззуживал себя до того, доводил до такого исступления, что, вернувшись домой, оказывался годным лишь на одно – лежать в темноте на кровати, гневно всхрапывать и таращиться в потолок.

«Терпение, мистер Гейст».

Ради чего терпение-то? Чего я, собственно говоря, дожидался? Я не мог не проникаться к Эрику все большей неприязнью, тем более что, пока лето вступало в свои права, приступы Альмы становились все более частыми и жестокими. Ей следовало видеться с ним реже, а не чаще. А он все приходил, и она принимала его – лишь для того, чтобы боль снова набрасывалась на нее, едва он удалялся, получив чек.

Я почти перестал звонить доктору Карджилл, чьи заклинания неизменно оставались все теми же: не трогайте Альму, не паникуйте, все пройдет. Я начал сомневаться в разумности такого подхода. Конечно, в прошлом все именно так и происходило, десятки раз. Но что, если теперь эти симптомы стали фатальными? Что, если случится нечто иное, неожиданное – удар или она поскользнется в ванной? Да мало ли что может произойти?

Июнь обратился в июль, июль – в август. Альма совсем осунулась, проводила в своей комнате больше времени, чем за ее стенами. Я мог делать все, что захочу. Мог ездить на стадион «Фенуэй Парк» и смотреть бейсбольные матчи. Мог бегать трусцой по берегу реки Чарльз. Мог бродить по кампусу, гудевшему точно улей от обилия студентов летних школ – в шортах и майках-безрукавках. Мог делать все, что делают мужчины в расцвете лет. Я же ничего себе не позволял. Целыми днями слонялся по дому, ожидая, что Альма спустится и попросит меня возобновить наши беседы, отчаянно желая восстановить их ритм, который я так любил и который теперь замирал, замирал. Я позволял лучшим дням лета пролетать мимо меня не замеченными, а ночами, лежа в постели, глядя в потолок и слушая, как она кружит по комнате, томился только одним желанием: пусть она умерит свою гордость хотя бы настолько, чтобы позволить мне посидеть с ней. Я бы в ее положении не захотел оставаться в одиночестве. Может быть, в этом и состояла моя беда: я мог вообразить только то, чего не захотел бы. Для Альмы же возможность не показываться в ее бедственном положении никому на глаза была важнее, чем любая компания. Она не хотела, чтобы я жалел ее, и я старался не жалеть. Не знаю, насколько хорошо у меня это получалось, но я старался.

Впрочем, в конце концов я не выдержал. Вскрыл над паром конверт, который она мне оставила, и с потрясением обнаружил в нем чек не на сто долларов, а на сумму в пять раз большую. С потрясением – и с гневом. Поскольку выяснилось, что за многие годы Эрик получил целое состояние; поскольку он не упускал случая уверить нас в том, что стоит на грани нужды; поскольку мне она платила гораздо меньше – я от нее только на день рождения такие деньги и получил. Я с огромным трудом удержался от того, чтобы порвать, не сходя с места, чек в клочки. Удержался, потому что такой поступок, сколь бы приятен он ни был, означал бы, что я взваливаю на себя краткосрочную ответственность за долговременный ущерб. Нет, чтобы оградить ее от беды, нам требовались действия посущественнее. Придет день – я часто воображал его, – и я встану на пути Эрика. Временами эти фантазии сводились к тому, что я устраивал ему праведный разнос. Временами в них присутствовало насилие: я бил его по лицу, хватал за ворот и спускал с веранды, и он убегал, унося на седалище отпечаток моей подошвы – как в каком-нибудь мультфильме. Под конец каждой из этих картин Альма заливалась слезами и признавала мою правоту: ей следовало давным-давно прогнать его, раз и навсегда, я – ее защитник, ее ангел-хранитель, что бы она без меня делала, спасибо, мистер Гейст, спасибо, спасибо.

– Ну наконец-то, – сказал Эрик.

Я поднялся на веранду. Я уходил из дома на время, которое занимала у Дакианы уборка, перешел через Чарльз, прогулялся до «Бизнес-школы», вернулся обратно, и теперь рубашка моя была мокрой, хоть выжимай. «Субару» уже покинула подъездную дорожку.

– Я уж стучал, стучал, – сказал Эрик. – Чуть не сдался.

Я велел ему подождать снаружи, пока я принесу чек, направился к библиотеке, чтобы вытащить засунутый мной между книгами одной из полок конверт. Протянув к нему руку, я краем глаза заметил отблеск света на запоре оружейной шкатулки.

– Я вот спросить хочу.

Как он шел за мной, я не слышал и теперь почувствовал, что кожа на моей голове натянулась. Я повернулся к нему, крепко сжимая в пальцах конверт.

– Слушаю.

– У нас все в порядке?

– То есть?

– Ну, у нас. Между нами.

– А почему у нас что-то должно быть не в порядке?

– Не знаю, приятель. Мне кажется, вы меня недолюбливаете.

– Не понимаю, почему вы так решили.

– Да потому, что, когда я прихожу, вид у вас становится такой, точно вам охота шкуру с меня спустить. – Он улыбнулся. – Слушайте, я вам вот что скажу. По-моему, то, что вы делаете для моей тетушки, фантастика. Здорово, что вы у нее есть. Я бы и сам все такое делал, если бы мог.

Я пожал плечами.

– И, серьезно, я хочу, чтобы у нас все было путем. У нас все путем?

– Конечно.

– Да ладно, – сказал он. – Врун из вас дерьмовый.

Я почувствовал, что краснею.

– Не такой, конечно, как из вас.

– По-моему, это означает, что я вам не нравлюсь.

– Это… нет, не означает.

– Тогда, выходит, вы не такой, как я.

– Я… – я спокойно взглянул ему в глаза, – у меня нет на этот счет никакого мнения.

Мне показалось, что сейчас он пристыженно потупится. Но он рассмеялся – громко и на редкость фальшиво, как смеются в телевизионных комедиях, за кадром, их якобы зрители.

– Потише, пожалуйста, – сказал я.

– А вы смешной. Знаете? Бока можно надорвать.

– Будьте любезны, потише. Она спит.

– Ну да, – сказал он, так и продолжая смеяться. – Извиняюсь.

Я молча протянул ему чек.

– А, спасибо.

Я ожидал, что, получив подачку, Эрик уйдет, однако он не стронулся с места, а лишь ухмылялся, глядя на меня.

– Вам еще что-нибудь нужно?

– Нет, друг. Все отлично. Но. Послушайте. Вы не проголодались? Мне что-то страшно есть хочется. Может, поедим вместе? Пойдемте, я заплачу. В знак признательности.

За те десять минут, которые потребовались нам, чтобы добраться до Сентрал-сквер, я раз, наверное, сто спросил себя, что я, собственно, делаю. И ответ был один: все это ради Альмы. Ради Альмы я готов терпеливо сидеть за одним с ним столом. Ради Альмы я увожу Эрика подальше от ее дома.

– Ну вот и пришли, – сказал он, открывая передо мной дверь ирландского паба.

Посетители, сидевшие там в этот час, напомнили мне отца: работяги, чья сутулость говорила о жизни, в которой единственным утешением было покойное кресло. Из колонок неслось нечто визгливое и агрессивное, негромкое, впрочем, – общее впечатление было такое, что певцу хочется разодрать общество, чтобы от него одни ошметки остались, но сделать это как-то поделикатнее.

Мы подыскали себе кабинку, заказали еду. Разговор повел Эрик, начавший расспрашивать меня о том, где я родился, как попал в Гарвард, где жил до знакомства с Альмой, как с ней познакомился – и тому подобном. С того времени, как он стал регулярно появляться в доме, я старался, как мог, избегать его, разговаривать с ним по возможности меньше, покидать комнату, когда он в нее входил. В определенном смысле я сам подготовил почву для этого ленча, во время которого он мог задавать мне любые вопросы, не обращая происходящее в допрос, а я не мог не отвечать на них, не обращаясь в его глазах в полного идиота. Социальные условности, которым я привык подчиняться, и его обаяние образовали, соединясь, мощный наркотик правды: я хорошо понимал, что происходит, и все-таки рассказывал ему больше, чем, как я, опять-таки, понимал, следовало. По сути, больше, чем когда-либо рассказывал Альме. Мы не добрались еще и до смерти моего брата, когда принесли заказанную нами еду, – и я обрадовался, что у меня появилось наконец, чем заткнуть себе рот. И, подождав, когда он откусит кусок от своего гамбургера, попытался перехватить инициативу, спросив:

– А чем занимаетесь вы?

Он перестал жевать, помолчал, потом:

– Я?

– Да.

– Это вы о чем?

– О том, чем вы занимаетесь.

– Типа, о работе?

– Если угодно, да.

– Ладно, – сказал он. – Ну, в общем, есть у меня одно дельце.

– Какого рода?

– Бизнес, – ответил он. – Только я не могу о нем рассказывать.

– Похоже, что-то сверхсекретное.

– Просто не хочу ничего сглазить, понимаете? Делаю, что должен делать. Как все мы, правильно? Вы же сами делаете то, что положено делать. Я хочу сказать, взгляните на себя со стороны.

Я положил свой гамбургер на тарелку.

– То есть?

– Я хочу сказать, вы живете в доме. Где вам самое место.

Я промолчал.

– Я рад, что вы с ней. Я уж говорил, я бы и сам при ней состоял, если бы мог. Да не могу – вы же знаете. Я уже жил с ней, ничего хорошего из этого не вышло. Но ей нужно, чтобы кто-то был с ней, и я скажу так, дружок: я рад, что это вы.

– Спасибо…

– Я насчет того, что она вам и вправду не безразлична, верно?

– Конечно.

– Ну так это ж видно. Мне тоже. Понимаете? Я все время беспокоюсь о ней. Эта ее болезнь… Только не говорите мне, будто она вас не беспокоит. Беспокоит же?

– Беспокоит.

– Ну вот. Конечно, беспокоит, вам же на нее не наплевать. Я это к тому, что вам следует спросить себя: становится ли ей лучше? – Он помолчал. – Становится?

– Нет.

– На самом деле становится только хуже.

– Это сказать трудно, – произнес я после паузы.

– Да ведь она сейчас совсем плоха, я ее такой и не видел никогда, а знаю вон сколько лет. Сколько у нее нынче приступов в неделю случается – два, три?

– Ну, все не всегда складывается так плохо.

– Но иногда складывается.

Я кивнул.

– Сумасшедший дом, приятель. Поверьте, в то время, когда я жил у нее, до такого не доходило, ни разу.

– Возможно.

– Даже вы наверняка понимаете, что на поправку здоровье ее не идет.

Я признал, что это так.

– Ну правильно, – сказал он. – Я ведь о чем? Вы и я знаем ее сейчас лучше, надо полагать, чем кто-либо другой. Так что вы думаете?

– Я думаю, что это ужасно. Да, ужасно.

– Н-е-е. Я не об этом. Я вот о чем: как по-вашему, она счастлива?

Мне хотелось выпалить: да, разумеется, счастлива, безусловно. В конце концов, у нее же есть я. Но мог ли я сказать это с чистым сердцем? За все время нашего знакомства мне ни разу не пришло в голову задать ей этот вопрос. Она по-прежнему улыбалась, когда мы разговаривали (но часто ли мы теперь разговаривали?), по-прежнему грызла свой шоколад (но часто ли она теперь испытывала голод?). Да и как его измерить, счастье? Я вспомнил о самой первой нашей беседе, начавшейся с вопроса о том, каким лучше быть – счастливым или умным. В то время противопоставление двух этих понятий представлялось мне в высшей степени оправданным. А сейчас я сидел, слыша, как из колонок изливается приглушенный гнев, как официантка советует бармену поцеловать ее в задницу, как посетители пофыркивают в свое пиво, и гадал, не есть ли счастье, которое я, как мне казалось, давал ей, просто-напросто проекцией всего того, что давала мне она.

– Не знаю, – сказал я.

– Если и вы не знаете, – сказал он, – значит, ответ таков: нет.

Я промолчал.

Он откинулся на спинку кресла, выпустил сквозь зубы воздух.

– Плохо дело.

Я кивнул.

– И что будет, если ей станет еще хуже? Вы ведь наверняка об этом думали.

– Надеюсь, что не станет.

– Разумеется. Я к тому, что, конечно, мне хотелось бы иметь какую-то возможность помочь ей. Но зачем притворяться-то? Нет у меня такой возможности. Если ей так и не станет лучше, станет только хуже, а, похоже, к этому все и идет, что тут поделаешь? Что, ко всем чертям, может тут сделать человек?

– Не знаю.

– И я не знаю. Просто не знаю, на хер, и все. И никто не знает. Понимаете? Может, на этот вопрос и вообще ответа нет.

– Может быть.

– Да. Может быть. – Теперь он изучал свои ногти. – Я не могу знать, что вы думаете об этом, но она вам не безразлична, как и мне, так что готов поспорить: думаете вы то же, что я. А я иногда гадаю, не лучше ли было бы, – я хочу сказать, не лучше ли было бы для нее, – просто – фюить? Понимаете?

Я поймал себя на том, что киваю, и сразу перестал. Что, собственно, я должен понимать?

– Для ее же блага.

То, что я прочитал в его глазах, заставило мое сердце похолодеть.

– Покормились, мальчики? – спросила официантка.

Эрик улыбнулся ей:

– Покормились.

– Захотите пива, крикните.

– Крикнем.

Она отошла. Когда Эрик заговорил снова, оказалось, что слышу я его сквозь негромкое потрескивание в ушах.

– Послушайте, – сказал он, – что бы с ней ни случилось – в какой-то момент, – для ее же блага лучше надеяться, что случится оно скорее раньше, чем позже. Ее мучает боль. Скорее раньше, чем позже, но что-то случиться должно. Может, думать об этом и трудно. Может, и неприятно. Но это факт. Жизнь есть жизнь.

Вы понимаете, о чем я?

Я ведь могу сказать, что вы думаете. «Посмотрите на нее. Ей уже – сколько? Семьдесят восемь? Семьдесят девять? Если мы просто будем сидеть и ждать, сколько еще это может протянуться?» И вы правы. Конечно, правы. Поэтому позвольте сказать вам еще кое-что, вы этого можете и не знать, это семейная история. Вам придется поверить мне, если я скажу, что она может прожить еще долго-долго. Это наследственное. Дольше, чем кому-нибудь хочется, – и ей прежде всего. Попробуйте на секунду напрячь воображение. Что получится, если все затянется еще на… не знаю, на двадцать лет? и вдруг окажется, что все уже не так просто?

Совсем.

И что означает для нас вот это вот день за днем? Я думаю – это всего лишь мое мнение, но, по-моему, оно основано на фактах, – я думаю, что мы, то есть вы, я, она, должны думать о настоящем. О том, что происходит сейчас. А сейчас у нас имеется определенный, я бы так сказал, расклад сил. И если хотите знать мое мнение, это не так чтобы плохо. Так и должно быть. Разделение труда. Вы живете там. У нее. Видите ее каждый день. Если случается что-то плохое, один только вы и можете сказать, как все было. И развитие событий очень во многом определяется решением, которое примете вы.

Стало быть, дело обстоит так: что будет дальше, зависит от вас.

И я вам еще кое-что скажу. Моя бабуля умерла, мама и папа тоже. То есть кто у нее остался? Только я. А нужен мне ее дом? Не нужен. Я это к тому, что, если что-то случится, все пойдет заведенным порядком и дом станет моим. Ладно. Но, в зависимости от того, как поведете себя вы, он может достаться и вам, если вы захотите.

И знаете еще что? То, что я сказал, не кажется вам правильным на сто процентов. Я вижу. Но все о’кей. Так и должно быть, вы же об этом, скорее всего, никогда помногу не думали, а если и думали, то смотрели на все под одним углом. Ну так давайте я помогу вам взглянуть под другим. Вопрос же не только в том, что выигрываю я, что выигрываете вы. Вопрос в том, что лучше для всех. И самое главное, самое первое – для нее. Тут вопрос ее достоинства. Вы сами сказали: лучше ей не становится. Она мучается. Поэтому я и говорю: мы должны посмотреть на все ее глазами. Счастлива она? Так вы и это сами сказали. Нет. Не счастлива. А это неестественно. Ведь так? Вы вот скажите, естественно ли для человека просыпаться каждое утро и терпеть такую боль? Конечно, нет. Я к чему клоню-то – такое для любого было бы неестественно, но ведь она из тех людей, для кого это особенно тяжко, намного тяжелее, чем для среднего человека. Я это знаю. И вы это знаете. Вы же и сами человек не из средних, так встаньте на ее место и спросите себя: «Я этого и вправду хочу?» Спросите и дайте мне ответ. – Он откинулся на спинку стула. – Ответьте.

Я сказал:

– Простите, мне нужно отлучиться.

Он махнул рукой: валяйте.

Я заперся в кабинке уборной и долгое время простоял, растирая себе грудь. Неужели это случилось на самом деле? Неужели он предложил мне дом? Попытался сговориться со мной – вот так, за чизбургерами? Невозможно. Я хорошо понял, о чем шла речь. И это при том, что он сказал все и не сказал ничего.

Чего он ждал от меня?

Что я начну торговаться?

И что торг завершится в его пользу?

Мир вдруг стал нереальным, плитки пола плыли под моими ногами, унитаз угрожающе ухмылялся.

Я пошлепал себя по лицу.

За столиком сидела на моем месте официантка. Когда я подошел, она пододвинула к Эрику по столу листок бумаги и встала, оправляя юбку.

– Берегите себя, – сказала она.

– Непременно, – ответил он. – Готовы?

Я кивнул, повернулся к двери.

– Секунду, – произнес он. И поднял перед собой счет.

Я рефлекторно достал бумажник, вытянул из него двадцатку.

– О, спасибо. – Он встал, взял ее из моих пальцев, положил на стол. – Тем более что делать это вы не обязаны.

Я немо кивнул. Я не собирался платить за него, но почему-то заплатил.

– Искать меня не нужно, – сказал Эрик, когда мы остановились на углу Мэсс-авеню и Проспекта. – Мне необходимо покончить с кой-какими делами, однако я все время буду поблизости. А вы пока обдумайте все и, когда в следующий раз увидите, как она страдает, вспомните о том, что я вам сказал.

Он улыбнулся, хлопнул меня по плечу и пошел к станции подземки. Сквозь переливистое облако выхлопных газов я смотрел, как он скрывается в недрах земли.

Глава пятнадцатая

Понятно, что мысль о каких-либо посягательствах на жизнь Альмы мне и в голову никогда не приходила, но должен признать, однако, что сразу после разговора с Эриком я испытал облегчение от того, что увидеться с ней прямо сейчас мне не придется. Сидеть и болтать, как будто ничто не изменилось, смотреть ей в глаза, – думаю, мне это оказалось бы не по силам. И несколько часов я просто расхаживал по библиотеке, пытаясь осмыслить то, что со мной произошло.

Обратиться в полицию. Первая автоматическая реакция. И что я там скажу? Эрик же не просил меня сделать то-то и то-то, в сущности, он вообще ни о чем меня не просил. Намерения его были, разумеется, недвусмысленными, однако, попытавшись извлечь из произнесенных им слов хоть что-то определенное, я остался с пустыми руками. Он описал мне совокупность обстоятельств – старая больная женщина, соблазнительное состояние – и предоставил делать собственные выводы. Многое из сказанного им даже и не облекалось в слова, но передавалось посредством жестов, пауз, просодики; и тем не менее, описывая вокруг своей цели круги, он сделал ее куда более явственной, чем если бы говорил о ней прямо. Эрик был, внезапно понял я, истинным последователем континентальной школы, а его речь – шедевром драматического подтекста.

Да, но разве разговор о подобных вещах – преступление? И, не сообщив о нем полиции, я стану соучастником всего, что предпримет в дальнейшем Эрик? Несу ли я юридическую ответственность? Или моральную? Я не знаю, почему он выбрал именно меня, однако полицейские наверняка решат, что у него имелись на то причины. Я попробовал поставить себя на их место. Представил, как кто-то входит в участок (который в моем воображении выглядел совсем как публичная библиотека – только все в ней были при оружии и значках), приближается к столу дежурного и начинает сыпать непрошеными признаниями. На что это будет похоже? А очень просто: на то, что я сначала согласился помочь Эрику, а после пошел на попятный. Я не знал, почему он выбрал меня, однако полиция наверняка решит, что у него имелись на это причины, и, предлагая себя в подследственные, я обращусь в соучастника преступления, которое еще не совершено, которое, может быть, и не совершится никогда, сама идея которого была известна только нам двоим. Ему же ничего не стоит заявить, что именно я обратился к нему с предложением, – или что никаких таких разговоров у нас и не было. Это все равно что кричать: «Волки! Волки!» – и тыкать пальцем в себя самого. Нет, о полиции не могло и речи идти. Но кто же у меня тогда остается? Альма? В лучшем случае она решит, что я заговариваюсь, а скорее всего, что брежу наяву. К такому же выводу, если не к обоим, придет и врач, да и любой из моих знакомых, попробуй я поделиться с кем-то из них. Возможно, это и составляло страховой полис Эрика: понимание, что если я начну искать чьей-то помощи, то либо навлеку подозрения на себя, либо произведу впечатление душевнобольного. И стало быть, что меня ждет в дальнейшем? Новые улещивания Эрика. Если они не подействуют – угрозы. Физическое запугивание. А может быть, он просто найдет другого соучастника, что обратит меня в человека, который слишком много знает.

«Когда в следующий раз увидите, как она страдает, вспомните о том, что я вам сказал».

Какое присущее мне качество позволяло предположить, что я окажусь восприимчивым к подобной идее? Думал ли он, что сумеет уговорить меня? Или думал, что я в уговорах и не нуждаюсь? Я вспоминал все то время, какое провел, сидя с ним рядом и наблюдая, как он заигрывает с Альмой. Не подал ли я ему некий сигнал, говоривший: давай, действуй, путь открыт? Как-то не так взглянул на него? Или, скажем, он улыбался, кивал мне, а я улыбался и кивал в ответ? Чем я навлек на себя случившееся? И давно ли он это планировал? Со времени нашего знакомства? С той ночи в Арлингтоне? Ее он тоже спланировал? И девушки подыгрывали ему? А утренняя сцена была задумана для достижения некой цели? Но это уже и впрямь домыслы душевнобольного.

Хуже всего то, как он подал свою идею, – изобразив предложенное им актом милосердия. Было ли то стрелой, нацеленной в мое слабое место, или он действительно так и считал? Пришлось ли ему попотеть, убеждая себя в правильности этой мысли, или это не составило для него никакого труда? Вторгалась ли она в сознание Эрика, нанося ему удар за ударом, разрушая его совесть, точно вода, капли которой пробивают в мерном падении каменное ложе пещеры? Или у него никакой совести отроду и не водилось?

А как насчет меня?

Понимал ли он, что делает, когда подкидывал мне эту идею?

Каждому из нас приходят в голову мысли, нисколько нами не прошенные. Я хоть и не мог воспринимать ситуацию так же, как Эрик, или даже видеть ее, как видит он, но, однако же, думал о сказанном им. Да и как бы я мог не думать? Человек не способен автоматически отбрасывать мысли, которые его посещают. Оно, может быть, и странно, но с ним происходит нечто прямо противоположное. Чем более глухой намордник я надевал на определенные помыслы, тем громче они гавкали. Да, верно, я думал об этом. Думал в ту ночь, слыша, как Альма ковыляет наверху, – мне хотелось подняться к ней, но я удерживался из боязни обидеть ее. Думал всю следующую неделю, когда температура воздуха резко подскочила, Альме стало еще хуже, и мне пришлось снова позвонить доктору и снова услышать, что ничего мы сделать не можем. Думал, конечно, думал. Эти мысли, точно навязчивый мотивчик, прогрызали себе ходы в мое сознание, так что я думал об этом и когда услышал дверной звонок и увидел на веранде Эрика, немедля мне подмигнувшего; думал, протягивая ему конверт с чеком; думал, когда захлопнул перед его носом дверь и побежал к библиотеке, чтобы зарыться в какую-нибудь книгу.

Я начал думать об этом постоянно.

Потому что невозможно же утверждать, будто идея эта вообще не содержала в себе никакого разумного начала. Разве в пользу облегчения страданий так-таки ничего сказать и нельзя? А чем в конечном-то счете занимаются врачи? Пытаются добиться того, чтобы больному «полегчало». Пичкают его лекарствами, которые отгораживают сознание от реальности, обезболивающими, которые, по сути дела, приостанавливают нормальную работу организма. Замедленный род смерти, вот вам и вся разница. Нет, я, конечно, не врач. Мне не дано право поступать так или поступать иначе. Но когда человек доходит до крайности – как, несомненно, дошла Альма, – сохраняет ли различие между морфием и тем, чего ждал от меня Эрик, хоть какой-нибудь смысл? Или это всего лишь вопрос мерной линейки? Семантического различия? Допустим, к примеру, что она попросила меня помочь ей покончить с собой. Деяние, возможно, незаконное. Но безнравственное ли? Кому будет хорошо от моих попыток сохранить ее жизнь, если жить она больше не хочет? Ницше говорит нам, что, если человек не может больше достойно жить, ему следует достойно умереть, а Альма – человек прежде всего достойный. Она просила меня никогда ее не жалеть, но при нынешнем положении вещей мне только это одно и осталось. И стало быть, если бы – позвольте мне повторить: если бы, – если бы она попросила меня помочь ей свести счеты с жизнью, я не поколебался бы ни секунды. Даже считал бы себя нравственно обязанным оказать ей подобную помощь. Очевидно, что эта ситуация была бы отличной от той, в которой я самостоятельно предпринял бы упреждающие меры. Обращаясь ко мне с просьбой, она становилась действующим лицом, а не объектом действий; направляющей силой, а не жертвой. Впрочем, – и это самое существенное – ни о чем таком она меня не просила. Рассуждение мое чисто умозрительно, а исходная мысль его абсурдна. Однако, как написал Бертран Рассел, «всякий, кто желает стать философом, должен избавиться от боязни абсурдного».

И потому, когда несколько недель спустя она перестала смотреть мыльные оперы, пожаловавшись, что ее подташнивает от писка телевизора, я думал об этом.

Когда услышал, как ее рвет моим «Захером», думал снова.

Думал, думал и думал.

Возможно же – просто возможно, ведь так? – что она хотела попросить о помощи, но была слишком горда для этого. Все, что я знал о ней (а знал я ее хорошо, верно? – лучше, чем кто-либо другой), говорило мне об одном: выставлять свою слабость напоказ она не стала бы. Альма никогда не звонила врачу – звонил я. Никогда не просила меня принести к ее комнате еду, я делал это по собственному почину, потому что понимал: она слишком изнурена, чтобы спуститься на кухню. Она никогда не просила о такого рода услугах – да и не попросила бы, это было ниже ее достоинства, – но испытывала ко мне благодарность, когда я оказывал их. Такова любовь: предвосхищение нужд другого, предугадывание того, о чем он не может или не хочет попросить.

Еще один мысленный эксперимент: в конце концов она умрет, по той или иной причине, и если я, когда это случится – через год, пять, двадцать пять лет, – еще буду с ней рядом, то в результате окажусь на улице. (Двадцать пять лет? Я действительно собираюсь застрять здесь на такой срок? Неважно, это же рассуждение теоретическое.) К тому времени у Эрика причин для того, чтобы отдать мне дом, не останется, – дом можно продать, и за хорошие деньги, а Эрик так никаких услуг от меня и не дождется. С другой стороны, если Альма оставляет дом племяннику, а тот отдает его мне… отвратительно, конечно, но в голову мою приходила и такая мысль. Ум у меня гибкий, и хоть я никогда, никогда – никогда – не претворил бы эти теории в практику, задавать вопросы, исследовать абстракции, испытывать вероятия – все это в моей природе. Можно было бы привести и такой вот довод – слабенький, но тем не менее довод: предприняв сейчас определенные действия, я просто-напросто смогу обезопасить мое будущее, закрепить за собой возможность вернуться в один прекрасный день – вернуться в мире и покое – к сочинительству, то есть именно к тому, чего Альма явственно от меня добивалась. Она же верила в меня. Все время твердила мне об этом. И в определенном смысле я просто исполнил бы ее желание. Я мог бы жить в доме, пока не завершу диссертацию, а то и после, – или мог продать его и обзавестись другим… Правда, собственностью я никогда не владел. О всяких там актах купли-продажи представлений не имел ни малейших. Как оно все устроено? Может ли Эрик просто взять да и подарить мне дом? Разве это не возбудит подозрений? Разумеется, возбудит; нам придется обождать какое-то время, прежде чем я вступлю в права владения, а до той поры я мог бы сдавать комнаты жильцам – найти их проще простого, а платили бы они мне наличными.

Вот так эти мысли, поначалу безобидные, обретали страшную определенность, кошмарную конкретность, и хоть я ничего не сделал – совершенно ничего, только ухаживал за Альмой и думал, – но чувствовал себя виноватым, больным, мучил себя и терзал, потерял аппетит, страдал от изжоги, от учащенных сердцебиений, у меня болела голова, болела печень, я плохо спал. И при том, что эти страшно определенные и конкретные мысли были мерзки сами по себе, мерзостность их экспоненциально возросла, когда я понял, что, собственно, говорят они обо мне, о том, в какого человека я обратился. В человека, способного подбирать доводы в пользу убийства женщины, которая ничего кроме добра ему не сделала, – которую он любил, – да еще и подбирать их, исходя из соображений материальной выгоды. Это меня пуще всего и пугало. Оказывается, я заплыл жирком и закоснел в довольстве, привык упиваться комфортом. Я начал воспринимать еду, крышу над головой, книги, красивые вещи как нечто само собой разумеющееся; я стал видеть в себе хозяина этих вещей, и они из предметов роскоши, с которыми следует обращаться поосторожнее, превратились в предметы самой первой необходимости, присутствие коих под рукой было попросту ожидаемым. Я сидел уже не в кресле, но в моем кресле, и если не готов был убить за него, то, во всяком случае, готов был счесть мысль о его утрате законным оправданием самых гнусных фантазий. Я был нечист. Я стал торгующим в храме. И потому ополчился сам на себя: стал изнурять мою плоть. Читал, пока текст не начинал плыть перед глазами, а сами глаза – гореть. Чистил зубы, пока не раздирал до крови десны. Доводил себя до изнеможения зарядкой. Спал без подушки, спал на полу. Никакого удовольствия все эти потуги мне не доставляли, и все же я упивался ими, как человек иногда упивается зубной болью. Я жаждал свободы. Но вожделение, однажды спущенное с цепи, снова на нее не посадишь: я желал.

С той ночи, в которую я отпраздновал день моего рождения, я из дома почти не выходил. Теперь же начал лихорадочно обзванивать знакомых, строить с ними планы посещения какого-нибудь ресторана, встречаться на коктейлях, ходить в кино, надеясь потопить мои беспокойные мысли в банальных разговорах, начал напиваться до отупения, ведь на то и существует вино. Однако покоя все это мне не дало, и, когда наступило бабье лето, я пристрастился бесконечно бродить по улицам, обливаясь под курткой потом, пока она не промокала, задыхаясь от зноя и пыли, изнывая от грохота отбойных молотков и лязга строительных машин, спотыкаясь о кирпичи, наваленные грудами поперек тротуаров, и, вдруг увидев его лицо, отраженное в витрине, его плотоядную ухмылку на лицах встречных, разворачивался и ускорял шаг, норовя затеряться в толпе. Меня преследовала мысль о власти, которой я обладаю, о моей способности творить зло, пусть даже я и не стремлюсь воспользоваться ею. Нельзя же выстрелить из пистолета, пока ты не осознал и существование его, и то, что сжимаешь его обеими руками. А уж стоит это осознать, как тебя просто одолевает желание выстрелить, потому что пистолеты – они для того и созданы.

И еще я ощущал вину за то, что ощущаю себя виноватым, потому что – какое право имею я терзать себя за мной не содеянное? Разве я что-нибудь натворил? Я всего лишь думал. А что дурного в мыслях? Кому они могут навредить? Я не имею возможности управлять картинками, которые затеял показывать мне мой мозг, ведь так? Существует же разница между теорией и практикой. Я повторял себе знаменитое доказательство существования внешней реальности, данное Дж. Э. Муром. «Вот рука, – сказал он, подняв перед собой одну ладонь, – а вот другая». И я поднимал мои ладони к глазам. Они были чисты.

Однако ночами, в снах, я действительно убивал Альму и ничего с этим поделать не мог. Было ли то моей виной? Я не мог запретить этим мыслям являться ко мне. Мне снилось, как я душу ее. Как бью дубинкой по голове. Как вонзаю в нее кухонный нож. Снилось, что я скачу на коне, на огненноглазом коне, и сбиваю Альму, и конь затаптывает ее до смерти. Конь был горяч и огромен, пар валил из его ноздрей, копыта его месили тело Альмы. Я рассекал топором ее череп, и брызги мозгов разлетались по ковру, а я вытирал ладони о мою рубашку. Я вбивал ей в рот, в самую глотку, комья бумаги, и улыбка ее становилась все шире, глаза гасли, а губы беззвучно произносили: «Спасибо, мистер Гейст».

– Жарища адская, – сказал Эрик.

– Это мой племянник? – крикнула из гостиной Альма. – Скажите ему, пусть зайдет.

Я отступил в сторону, пропуская его в дом, а затем ушел в свою комнату и плотно закрыл дверь. Лег на кровать, попробовал задремать, однако меня так трясло, что об этом и думать было нечего, да и голоса, долетавшие из гостиной, заснуть мне не позволяли. Я совсем уж было собрался встать и уйти, но тут Альма постучала в дверь и спросила, не буду ли я так добр, не разогрею ли обед?

Я поднялся и отправился исполнять мои обязанности, потом посидел за кухонным столом, притворяясь, будто решаю кроссворд.

– Что происходит?

Он стоял передо мной, худое тело его изгибалось, опираясь на дверной косяк.

– Она наверху, в ванной, – сообщил он. – Скоро спустится.

Я молчал.

– Ну хоть намекните, – попросил Эрик.

Я продолжал молчать, и он уселся напротив меня за стол.

– Эй, я просто пытаюсь завести разговор. Вы ведь разговорами тут занимаетесь, а? – Он откинулся на спинку стула, сцепил на затылке пальцы. – Так давайте попробуем вместе.

Молчание.

– Думали вы о том, что я вам сказал?

Я не ответил.

– Наверняка же думали, хоть немножко.

Я молчал.

– Не понимаю, с чего вы так разозлились.

– Я не разозлился.

– Ладно, я все равно на догадки не мастер.

Я продолжал молчать.

– Знаете, я правда думаю, что нам надо бы еще раз все обговорить.

– Нам нечего обговаривать.

– Конечно, есть.

Я не ответил.

– Вот и давайте поговорим, – сказал он.

– Я все рассказал полиции, – сообщил я.

На миг он побледнел. Затем улыбнулся:

– Да ну?

Я кивнул.

– И о чем вы им рассказали?

– Обо всем, что вы мне наговорили.

– А что я вам наговорил?

– Вы сами это знаете.

– Да нет, не знаю.

– Ну, значит, нам и разговаривать не о чем.

Он опять улыбнулся:

– Я не говорил вам, что врун из вас дерьмовый?

– Я не вру.

– Ладно, – согласился он. – Ну, тогда нам, наверное, стоит подождать и посмотреть, что будет.

– Полагаю, что так.

– Правильно полагаете. Может, вы и были в полиции, может, не были. И то хорошо, и это. Я к тому, что вы можете говорить им что угодно. Идея-то была ваша.

Я уставился на него.

– Ну да, – сказал он. – Вы же сами ко мне пришли. Правильно? Конечно, сами. Сами предложили мне сделку. Попросили отдать вам дом. Значит, если они заявятся ко мне с вопросами, я, понятное дело, скажу им всю правду. А правда в том, что я мою тетеньку люблю. Я думал, что и вы ее любите. Принимал это на веру. Но знаете что, приятель? Если они начнут расспрашивать, что да как было, мне придется передать им все ваши слова.

Я хоть и пытался подготовиться к такому обороту, почувствовал себя разбитым наголову:

– Какие еще слова?

– Да вы их много всяких наговорили.

– Например?

– Ну, вы и сами знаете.

– Нет, не знаю.

– А вы подумайте, – посоветовал он. – Глядишь, и вспомните.

Молчание.

– Полагаете, это заставит меня передумать?

– Не знаю, приятель. Может, и заставит. Зато знаю, что врун из вас дерьмовый. В общем, можете считать, что это я вам второй шанс даю.

Я промолчал.

– Дело ваше, – продолжал он. – Только не забывайте, если мне вдруг станет не по себе, так я могу и сам в полицию пойти, первым. Я не хочу, чтобы до этого дошло, но либо так, либо этак. А вот и барышня наша идет.

– Добрый вечер, – сказала Альма. Волосы ее были влажны. – Поедим?

– Еще как, – ответил Эрик. – Я проголодался.

– Он меня утомляет.

Альма, постанывая, прилегла на софу. Я стоял в холле, у двери, которую только что закрыл за Эриком. Уходя, он опять подмигнул мне, и голову мою все еще словно сводило судорогой.

Скажи ей.

Это будет так легко.

Говори.

На то и даны слова.

– Вы меня ослушались, – сказала Альма.

Я удивленно взглянул на нее.

– Ваши туфли.

Я опустил взгляд на свои мокасины. В последнее время им пришлось потрудиться, от чего они лучше не стали.

– Стыд и позор, мистер Гейст. Я дала вам деньги на совершенно определенную покупку. То была единственная моя предсмертная просьба. – Она улыбнулась. – Думали, я забуду?

– Нет.

– Тогда позвольте спросить, почему вы до сих пор одеты, как нищий бродяга?

– Я…

Скажи ей.

– Я все еще продолжаю искать подходящую пару.

– Ну так поторопитесь, а то я сочту вас неблагодарным. – Она неловко поерзала на софе. – Вам ведь скоро домой ехать.

О поездке я забыл напрочь.

– Это не обязательно, – сказал я. – Я все отменю.

– Глупости.

– Я не могу оставить вас одну.

– Очень даже можете.

Скажи ей.

– Да и не хочется мне туда ехать. На меня там только тоску нагонят.

– В небольших количествах angst приносит пользу душе.

– И кто за вами будет присматривать?

– В понедельник приедет доктор Карджилл.

– А до понедельника?

– Как я уже говорила, мне удавалось годами прекрасно обходиться без вас, – обойдусь и во время вашей отлучки.

Скажи же.

– А вдруг с вами что-то случится?

– Мистер Гейст. Ну что со мной может случиться?

Скажи сейчас.

– Все что угодно.

– То есть вы надеетесь оградить меня от конца света, так, что ли?

– Я…

– Или вы ожидаете всего лишь тайфуна?

– Послушайте, я не могу покидать вас… такой.

Она нахмурилась:

– Предпочитаю оставить эти слова без того ответа, какого они заслуживают.

– Нет, постойте. Давайте будем честными. Разве вы не этого от меня хотите? Честности? Так вот, если честно, я боюсь за вас.

– С чего вдруг?

– Вы нездоровы.

– Но вы же не считаете, будто в этом присутствует нечто новое.

– Ладно, не будем об этом. Я остаюсь.

– Мистер Гейст. Откуда вдруг такое упрямство?

– Я позвоню домой и скажу, что не приеду.

– Мистер Гейст…

– Вот сию же минуту и позвоню.

– Вы этого не сделаете, мистер Гейст…

– Сделаю.

– Мистер Гейст…

Мы продолжали препираться, я говорил тоном все более резким, пока наконец не выпалил, запинаясь, все, что услышал в баре от Эрика. Закончил я совсем уже задохнувшимся и стал ждать ее реакции – естественно, полной ужаса. Однако она сказала лишь:

– Ага.

– То есть?

– Я тронута вашей заботой, мистер Гейст. Я понимаю, что вам пришлось очень нелегко. Но не понимаю, однако, какое отношение имеет все это к вопросу о том, следует ли вам отменить вашу поездку домой. Если мой племянник и вправду способен на нечто подобное…

– Я же рассказал вам, что он говорил в баре.

– Вы меня не поняли. – Она улыбнулась. – В смысле нравственном он, может быть, и способен. Но в практическом слишком бестолков, чтобы довести такое дело до конца.

– Это не шутка.

– Вам не о чем беспокоиться, мистер Гейст. Я вооружена.

– Все очень серьезно.

– О, разумеется.

Чем сильнее я заводился, тем с меньшей, похоже, серьезностью она ко мне относилась. То обстоятельство, что мысли и чувства мои я оказался способным выражать лишь гневными вскриками, раздражало меня ужасно, и от этого гнев мой только усиливался.

– Ради бога…

– Предположим, вы правы. И как же вы предлагаете мне поступить?

– Обратитесь в полицию.

– Ах, мистер Гейст, будьте благоразумны.

– Это вы будьте благоразумны.

– Позвольте указать вам на тот факт, что если Эрик хочет мне навредить, в чем я сомневаюсь, то предпринимать что-либо сейчас, когда он открылся вам, было бы просто глупо. Я бы на его месте стиснула зубы и просто пожалела о том, что по ошибке выбрала соучастника, у которого, вопреки всем вероятиям, имеются принципы. – Она улыбнулась снова. – Один из величайших недостатков моего племянника состоит в том, что он видит в каждом себя самого.

Я не мог взять в толк, почему она так спокойна.

– Если вы не позвоните в полицию, я не уеду. Да и после звонка – не уверен.

– Тогда скажите мне, что я выиграю, послушавшись вас?

– И уж как бы там ни было, вы не можете помешать мне позвонить им.

– Могу. Это мой дом и мой телефон.

– Тогда позвоню из другого места.

– Нет, не позвоните. Новые сложности с полицией моему племяннику ни к чему…

– Новые?

– И уж определенно сейчас, когда…

– Что значит «новые»?

– Просто то, что мне не хочется видеть, как его допрашивают по делу, которое неизбежно создаст много шума и многих прогневает.

– Речь идет о вашей безопасности.

– Я уверена, что ваши страхи безосновательны.

– Вы не зна…

– Знаю, – сказала она, – и очень обижусь на вас, если вы меня не послушаетесь. Эрик может быть человеком очень неприятным, но для меня он никакой угрозы не представляет.

– Я не поеду домой.

– Собираетесь просидеть здесь до конца ваших дней?

– Если понадобится.

– Мистер Гейст.

– Мисс Шпильман.

– Вы поедете домой, мистер Гейст.

– Я не…

– Поедете, потому что, если вы будете и дальше спорить со мной, я вас уволю.

– При всем должном уважении к вам…

– Ну хватит, – сказала она. – Вы поедете, вы сейчас же перестанете спорить со мной, а иначе я позвоню в полицию и попрошу убрать отсюда вас. Это понятно?

Я слишком опешил, поэтому только кивнул.

– Стало быть, договорились, – сказала она и приложила ладонь ко лбу. Впечатление было такое, точно из ее тела выпустили воздух.

Я вдруг понял, каких сил стоил ей наш спор, и мне стало до жути стыдно за то, что я кричал на нее. Я начал было извиняться, но Альма покачала головой:

– Прошу вас, довольно слов. Я устала и хотела бы подняться наверх, пожалуйста.

Таким был способ Альмы просить о помощи.

Я взял ее под руку, мы направились к лестнице. Шли мы медленно.

– Как вы себя чувствуете?

– Перестаньте, мистер Гейст. Не заставляйте меня отвечать на этот вопрос.

Мы преодолели первые три ступеньки, и я почувствовал, что она слабеет. – Оставаться на ногах ей удавалось, лишь все больше и больше обвисая на моей руке.

– Пожалуй, мне придется немного постоять здесь, – сказала она, тяжело дыша.

Я неуверенно спросил:

– Можно, я?..

Она повернулась ко мне. И к моему удивлению, кивнула.

Альма оказалась легкой, как соломинка, и, когда я поднял ее – одна рука под коленями, другая обнимает плечи, – голова ее припала ко мне, а волосы рассыпались, закрыв лицо. Сквозь благоухание духов проступал ее собственный аромат, аромат всех прожитых ею восьмидесяти лет, сложная смесь запахов деятельной жизни, мысли, движения, печали, радости и, под самый конец, горчайшего финала. И признаюсь без всякого стыда: мне захотелось, чтобы финал этот прямо в тот миг и наступил.

Я впервые попал в ее спальню. И едва переступил порог, как меня овеяла сгущенная версия того же аромата. Я отнес Альму на кровать, разул ее, накрыл одеялом.

– Спасибо. – Голос ее звучал раз в десять слабее обычного. – Вы добрый мальчик.

Я сказал, что посижу внизу – на случай, если ей что-то понадобится.

– Джозеф…

– Да, мисс Шпильман?

Альма не ответила – потому что уже заснула. Она ни разу еще не обращалась ко мне по имени. Какое-то время я простоял посреди спальни, вглядываясь в нее.

Глава шестнадцатая

В конце концов домой я поехал. Да и что мне еще оставалось? Я боялся того, что может наговорить в полиции Эрик, а страстная, хоть и непонятная настойчивость Альмы оставалась неколебимой. Мне просто пришлось принять на веру ее правоту, признать, что у меня разыгралась паранойя или хотя бы что Эрик не настолько глуп, чтобы предпринимать что-либо сейчас. Ведь человек редко верит по-настоящему в то, что самое худшее действительно может случиться.

Перед отъездом я снова принес ей извинения.

Альма лишь подмигнула в ответ, она уже простила меня.

– Друзьям полагается быть честными друг с другом, не так ли?

Я сказал, что позвоню ей, как только самолет совершит посадку.

– На мой счет не тревожьтесь, – сказала она. – Выбросьте меня из головы.

– Вы же знаете, я не смогу.

– А вы постарайтесь как следует, мистер Гейст. Повеселитесь там. Как говорится, жизнь дается только раз.

У выдачи багажа меня ожидал отец Фред.

– Добро пожаловать домой, – сказал он.

За годы, что мы не виделись, он успел превратиться в человека преклонных лет. Лицо покрылось морщинами, брови приобрели цвет испанского бородатого мха, а когда мы обнялись, я ощутил под пальто жесткий стариковский костяк.

– А я-то собрался такси брать.

– Твоя матушка сказала, что ты приезжаешь. Потому я и здесь.

Я успел позабыть, какой он сумасшедший водитель. Вылетев на федеральное шоссе, он разогнал машину до девяноста миль, и следующие три четверти часа, которые заняла у нас дорога до дома, мы отдали разговору. Я расспрашивал отца Фреда о церкви, о его близких. Когда речь зашла о поминальной службе, он говорил о ней с обычным тактом, однако я мигом понял, что мать вымотала из него всю душу.

– На самом деле эта служба – подарок небес, потому что она вернула нам тебя. Я уж начал бояться, что так и не увижусь с тобой до моего отъезда.

– Значит, – сказал я, – Калифорния.

Он кивнул.

– А что там, в Калифорнии?

– На следующий год, в это примерно время, прекрасной католической школе под Санта-Барбарой понадобится директор. Я и преподавать в ней буду немного. Прямо на территории школы растет оливковая роща. Я съездил туда, чтобы осмотреться, и рад сообщить тебе, что тамошний климат напомнил мне о Риме.

– Звучит прекрасно.

– Джозеф, лгать убедительно ты не умел никогда, – растягивая слова, пророкотал он.

Вся враждебность к нему, которой я проникся, услышав от моей матери новость, давно сошла на нет, и уж определенно последние следы ее исчезли, когда я увидел его сквозь вращающуюся стеклянную дверь аэропорта. Да и вообще моя потребность привязать отца Фреда к конкретному месту была эгоистичной, не говорю уж бессмысленной, и сейчас мне сильнее всего хотелось почувствовать радость за него. И я, постаравшись набраться энтузиазма, сказал:

– Без вас тут все будет не так.

– Ну, не знаю. Если я что и понял за многие годы, так только что ни один священник не может преувеличить собственную незначительность.

– А как же приход Матери Божией?

– Он останется в ведении отца Мартина. Ты, полагаю, с ним уже встречался?

Второй священник прихода отличался веснушчатостью и некоторой притупленностью критического мышления.

– Да, раз или два.

– Как ты наверняка знаешь, его здесь очень любят. За последние пять лет дела почти каждого прихода шли в наших краях все хуже и хуже. Мы – одно из немногих исключений, и это только его заслуга. Он учился на компьютерщика. Создал для нас веб-сайт, представляешь? Так что у меня теперь имеется адрес электронной почты.

– Не знал. А то бы написал.

– Ну, телефон-то у меня был всегда.

– Mea culpa[19].

– Так или иначе, я совершенно спокойно оставляю приход в его руках. Тем более что, по существу, он и так уже в них пребывает. Церковь сильнее всего нуждается сейчас в притоке свежих сил, в людях, которые смогут восстановить утраченное – до некоторой степени – доверие к ней. Я провел здесь немало хороших лет, однако теперь положение изменилось. Все это часть Его замысла. Я знаю, в существование высшего замысла ты не веришь, однако когда-нибудь все же узришь его.

– Вы полагаете?

– Полагаю. И не сомневаюсь: Бог с одобрением отнесся к тому, что ты много думал о Нем. – Он улыбнулся, включил сигнал поворота. – Даже если пришел в итоге к неверным выводам.

Когда мы съехали с федерального шоссе, зарядил мелкий дождик. Там, где когда-то слетела с дороги машина брата, отец Фред затормозил, выключил двигатель. Влажные тени расчертили салон его автомобиля.

– Я иногда приезжаю сюда – подумать, – сказал он.

– Не самое живописное место.

– Нет. Но помогает мне сохранять воспоминания.

Я промолчал.

– Я буду скучать по нашим краям, – сказал отец Фред.

– А я вот по ним никогда не скучал, – отозвался я.

– Еще заскучаешь. – Он включил двигатель. – Придет такое время.

Поминальная служба состоялась в тот же день – после полудня, в главном помещении храма. При входе на подобии мольберта стояла уже упоминавшаяся фотография Криса. Сделанная в первый год учебы брата в средней школе, она показывала его во всей юной красе. Имелась и книга, в которой расписывались те, кто пришел на службу.

Я сел в одном из первых рядов, чтобы избежать необходимости разговаривать с входившими в церковь людьми. А таких оказалось больше, чем я ожидал, сорокалетних без малого мужчин с сопровождавшими их женами и детьми, – тех, с кем вместе рос мой брат. Первым выступил отец Фред, с большой теплотой рассказавший о том, как Крис прислуживал ему в храме. Затем настал черед школьных друзей, они рассказывали истории о подростке, каким его помнили, о том, до чего им всем было весело, – истории, задуманные как смешные, но оказавшиеся по большей части погребальным плачем по отрочеству. Как и говорила мне мать, все они изменились, и лишь немногие к лучшему. Томми Шелл действительно облысел, как его отец; Кевин Коннар тоже, но этот обзавелся еще и брюхом, имевшим размер и форму кучи компоста. Кто-то рядом со мной шепотом упомянул, что он перенес операцию по обходному желудочному анастомозу.

Подруга моей матери, Рита Грин, прочитала несколько строф из хаусмановского стихотворения «На смерть молодого атлета». Меня это удивило, но затем я понял, что текст выбрал отец Фред. Следом она вручила священнику чек на сумму, собранную женским вышивальным кружком в помощь детской больнице, и гобелен с изображением маяка, который, пояснила Рита, символизирует присутствие в наших жизнях утраченных нами любимых.

Я взглянул на отца. Он тоже постарел. Не прежний быкоподобный семейный тиран, но человек нескладный, рыхлый и вялый. Дома он со мной почти не разговаривал, да и вообще все больше молчал. Я гадал, что думает он о людях, которые встают перед нами один за другим и превозносят его покойного сына, вспоминая о том, что было и чего не было никогда. Если он и слышал в их речах обвинение себе, то ничем этого не показал. Временами я завидовал ему: с вопросами никто в его жизнь не лез, и потому она была куда спокойнее той, какую когда-либо вел я.

После окончания службы я сказал матери, что вернусь домой к приходу гостей, а затем попросил отца Фреда отвезти меня на кладбище, где я смог бы отдать брату дань уважения без посторонних и моими собственными словами – или молчанием, если я предпочту молчание.

Несколько раз за этот вечер я звонил Альме – извинялся перед гостями, уходил на кухню и затыкал, чтобы заглушить шум, ухо. Ответа не было, и я каждый раз возвращался в гостиную сам не свой от тревоги. К девяти часам людей в доме осталось совсем немного – все они описывали неуверенные круги вокруг наструганных соломкой овощей и почти пустой чаши с луковым соусом, в который эти соломки полагалось обмакивать. Томми Шелл изо всех сил старался завести со мной разговор об обувных стельках. Я сказал, что рад был повидаться с ним, и снова ушел на кухню и сидел там в одиночестве за обеденным столом, пытаясь сообразить, что я могу сделать для Альмы из такой дали. Скорее всего, она не снимает трубку из-за очередного приступа, – это ужасно, конечно, но все же лучше возможной альтернативы. Я прикинул, не позвонить ли мне Дрю, не попросить ли его съездить к ней. Но если Альма лежит, то, скорее всего, на звонок в дверь она не ответит – так же, как не отвечает на телефонные…

– До встречи.

В двери стоял, подняв одну руку, отец Фред.

Я встал, мы прошли в гостиную – пустую теперь, если не считать моей матери, собиравшей бумажные тарелки в мешок для мусора. Отец Фред остановился, чтобы поцеловать ее в щеку.

– Служба была прекрасная, – сказала мать. – Спасибо.

– Спасибо вам за то, что предложили провести ее, – ответил отец Фред.

Она робко улыбнулась:

– Я никогда не перестаю думать о мальчике.

– И правильно, – сказал отец Фред. – Думайте столько, сколько вам хочется.

Кузнечики уже подняли обычный их ночной гвалт. Отец Фред извинился за то, что не сможет отвезти меня в аэропорт – утро у него будет занято. Я поблагодарил его и пожелал удачи.

– Помни, у меня теперь есть электронная почта, – ответил он. – Так что извинения не принимаются.

Я смотрел, как он уезжает, и пытался решить, стоит ли позвонить Альме в последний раз. Было уже около десяти вечера, в Кембридже около одиннадцати. Я оставил ей номер моих родителей, но чем он сможет помочь, если с ней случится серьезная беда? Я все пытался убедить себя, что паникую по пустякам, и уж почти убедил, когда из дома донесся грохот, заставивший меня торопливо направиться к передней веранде.

Мать стояла в центре гостиной. Лицо ее оставалось сухим, и понять, что она плачет, можно было, лишь взглянув на ее живот, конвульсивно содрогавшийся, пока она смотрела, как отец пытается опрокинуть горку с обеденным и чайным сервизами. Со стеклянным приставным столиком ему повезло больше – от столика осталась только круглая рама из поддельной бронзы да море осколков. А горка сдаваться так легко не желала. Имевшая в высоту добрых восемь футов, нагруженная тарелками и блюдцами, она то клонилась, то выпрямлялась, пока руки отца не соскользнули с нее, и она встала на прежнее место, громыхнув и едва не отдавив ему ногу. Да, борение с горкой оказалось для него утомительным и сложным, и это свидетельствовало о том, что время его не пощадило. В прежние годы отец давно бы уже расправился с ней и занялся бы чем-то еще. Теперь же он, весь в поту, похрюкивавший, точно боров, наклонился, чтобы упереться в горку задом. И хохотавший. Хохотавший, точно маньяк. Нечестивое чувство юмора всегда было тесно связано у него с проявлениями телесной силы. Возраст поверг в прах и то и другое, и я, глядя, как отец тужится, кряхтит и смеется, понял, чего он норовит добиться. Воскрешения через разрушение.

– Папа, – сказал я.

Он словно и не услышал. Мать смотрела на меня просительно, однако я не сумел понять, хочет ли она, чтобы я продолжал или чтобы заткнулся.

– Папа, хватит.

Он всхрапнул, поскользнулся, едва не упал, однако устоял на ногах и снова навалился на горку.

Я взял его за руку, он отбросил мою ладонь, повернулся ко мне, пьяно улыбаясь, и я ощутил зловоние, исходившее от него большими, мутными волнами.

– Джои, – произнесла мать.

– Иди спать, – сказал я.

– Давай потанцуем, – предложил вдруг отец.

Он споткнулся, повалился на меня. Вблизи он смердел еще хуже.

– «О, как же мы танцевали», – запел он.

Я попытался остановить его.

– Танцуй, маленький говнюк.

– Я не маленький, – ответил я.

– О господи, – полепетала мать. И прикрыла ладонями рот.

– «Давай станцуем твист. Как танцевали прошлым летом».

– Уходи. Наверх.

– О господи.

– «Как танцевали прошлым ле-е-етом».

– Давай, топай же, – сказал я, борясь с ним.

– Мне еще не конец, – сообщил он.

– Конец, конец.

– Говнюк.

Я перерос его не один год назад, однако демонстрировать превосходство в силе мне довелось впервые. Выбора у отца не осталось – только ковылять вместе со мной, тащившим его к лестнице.

– Я тебе задницу надеру, – пообещал он.

– Хорошо, – ответил я.

– Глянь-ка, решил, что мне уже и хамить можно.

Я держал его за руки, мы плохо-бедно, а пересекали прихожую.

– Проклятье. Отпусти меня.

– Мы почти пришли.

– Отпусти, мать твою.

Мы уже добрались до подножия лестницы. Я отпустил его, и он упал и застонал, схватившись за голову.

– Наверх я тебя не понесу, – сказал я.

Он перестал стонать, взглянул на меня, ухмыльнулся:

– Знаю.

Что оно означало, я не понял, однако это слово обескуражило меня, оскорбило, и я почувствовал, как у меня багровеет шея.

– Делай что хочешь, – сказал я, отворачиваясь от него. – Мне все равно.

– А ты похож на моего папашу, – сообщил он.

Деда с отцовской стороны я никогда не знал – собственно, даже фотографий его не видел – и потому поручиться за правдивость этого утверждения не мог. Я подождал с секунду, ожидая продолжения. Какого-то признания, слов любви, эпизода из семейной истории, который если не подтвердит, то хотя бы объяснит этот вывод.

– Тот еще был кусок говна, – сказал отец.

Я повернулся к нему спиной и пошел к матери.

Она, стоя на коленях, собирала осколки стекла, руки у нее были в крови. Я сказал ей, что уезжаю.

– Тебе же только утром лететь, – удивилась она.

Я пожал плечами.

– И ты будешь ночевать в аэропорту?

– Наверное.

– А как же я? – спросила мать.

Я взглянул ей в лицо:

– На этот вопрос ответить я не могу.

Она издала странный, ломкий звук и снова занялась осколками.

Час спустя выходящие на улицу окна нашего дома осветились фарами автомобиля. Я поднял с пола сумку, встал и вышел, не попрощавшись ни с кем.

Когда я влезал в самолет, на котором мне предстояло проделать первую часть пути, тело мое ныло от сна в жестком пластмассовом кресле. Ни единого исправного телефона-автомата на аэровокзале не нашлось, и позвонить Альме мне удалось только из Цинциннати, во время пересадки. Никто не ответил. Набирая номер Дрю, я услышал по радио объявление о посадке на второй мой рейс и повесил трубку.

В обычной ситуации я поехал бы в Кембридж электричкой, однако мне было так тревожно, что я запрыгнул во второе за эти сутки такси. Оно понесло меня по шоссе Теда Уильямса, по Сорроу-драйв, мимо бездарных граффити, оплакивающих «проклятье», павшее на «Сокс». Интересно, поинтересовался таксист, что будут делать болельщики этой команды теперь, когда жаловаться им уже не на что?

– Что-нибудь да найдут, – сказал он, – уж такое-то люди всегда находят.

Для болтовни настроение мое не годилось. Я дал таксисту чересчур щедрые чаевые, одним прыжком взлетел на веранду и, войдя в дом, позвал Альму.

Тишина.

Дверь ее спальни была закрыта. Я одолел желание постучаться, сказав себе, что если мне и необходимо увидеть Альму, то лишь для собственного успокоения. И, чтобы занять чем-то время, загрузил и включил стиральную машину. А возвращаясь через кухню, остановился, чтобы отрезать себе кусок «Захера», и обнаружил, что он того и гляди начнет портиться, что взбитых сливок в холодильнике не осталось, и сделал мысленную заметку – сходить за свежими продуктами. Я ополоснул тарелку, вытер ее. Надо же, оказывается, я вошел в дом всего двадцать минут назад, ну вот никак бы этого не сказал. Подождав, когда закончится стирка, я перегрузил одежду в сушилку и отправился на прогулку. Вернулся я через полтора часа, неся купленные продукты. Мне было уже совсем не по себе, и я, оставив пакеты с покупками в вестибюле, поднялся на второй этаж. Постучал в дверь. Тишина. Постучал снова, повернул дверную ручку. В спальне было темным-темно – шторы опущены, воздух затхл. Луч серебристого коридорного света падал на ее лежавшее на кровати согбенное тело. Как-то странно она лежала – одна заброшенная на подушку рука торчит вверх, точно ветка дерева или мачта, лицо отвернуто так, что я вижу только затылок и пряди белых шелковистых волос, одни выглядят влажными, другие сухими, – и тут я понял, что случилась беда, и ворвался в спальню, рассадив голень о раму кровати, но обнаружив это лишь в самые поздние ночные часы, а правильнее сказать – в утренние. Но это было уже потом. А сейчас я просто перевернул Альму. Ночную рубашку покрывали чешуйки засохшей рвоты, губы были приоткрыты так, точно она дышала, но она не дышала, и я нащупал ее запястье, и велел себе вызвать «скорую», ты не настолько образован, чтобы делать подобные выводы. И вызвал «скорую». Я сидел на полу, держа Альму за руку, и, хотя сознание мое отметило приближавшийся вой сирены и треньканье дверного звонка, не смог ни встать, ни пошевелиться, и, верьте мне или не верьте, им пришлось выломать парадную дверь, двум приятным молодым людям в синей форме, велевшим мне подождать внизу, пока они будут подтверждать то, в чем я уже не сомневался.

Мой милый Джозеф!

Простите за неприятности, которые я несомненно Вам причиню. Чтобы избавить Вас от любого дополнительного бремени, я отправила письмо моему поверенному, он произведет все необходимые приготовления.

Оставляю Вам для прочтения экземпляр моей диссертации. Ценности она никакой не представляет, разве что в качестве jeu d’esprit[20]. Отнеситесь к ней со снисхождением.

И знайте, то, что я делаю, я делаю по собственной воле. Кому и понять это, как не Вам?

С вечной нежностью,

Альма.

Глава семнадцатая

Я не могу сказать, как это делают некоторые, что все дальнейшее помнится мне, точно в тумане. Напротив: ход времени замедлялся, замедлялся, замедлялся, каждая секунда растягивалась, словно конфета-тянучка, и потому последующие часы запечатлелись моей памятью резко и мучительно. Может быть, «как в тумане» именно это и означает, ибо мне трудно мысленно обращаться к событиям той ночи, не ощущая при этом своего рода перегрузку – такую, точно мой мозг не справляется с объемом информации, содержащейся в каждом отдельном кадре этой картины, и потому норовит капитулировать и отключиться. Ясность восприятия требует способности отсеивать лишнюю информацию. А я, думая о первой половине той ночи, вижу не гладкую череду событий, но тысячи и тысячи резких монтажных скачков: расплывчатое, как амеба, пятно стола в гостиной; мерные вспышки огней «скорой помощи»; судорожные рывочки минутной стрелки каминных часов, говорящие, что – официально – время все-таки движется. Вижу пустой дом, а сразу за этим – дом, заполненный людьми в форме. Слышу, как они заговаривают со мной, задают вопросы, советуют мне успокоиться, проявить терпение, вижу, как они снуют из комнаты в комнату. Слышу звонки сотовых. Хриплые смешки – да и какими еще могут они быть в три часа ночи? Вижу мою кровоточащую ногу; может, мне лучше показаться врачу? Нет, спасибо.

В конце концов я оказался в библиотеке, сидел там в одном из кресел, напротив полицейского в форме – зрелище дезориентирующее, поскольку я привык видеть на этом месте Альму. Он молчал, и я молчал, мы сидели как пара горгулий, пока дверь библиотеки не отворилась и за нею не обнаружился мужчина с лицом ищейки. Сделав всего один шаг в комнату, он мгновенно отреагировал на ее обстановку – вытаращил глаза и произнес:

– Матерь Божия.

Но тут же опомнился, кашлянул и сказал полицейскому, что дальше займется мной сам.

– Детектив Зителли, – представился он, садясь. – Я так понимаю, вы сильно потрясены.

Я не ответил.

– Вы не хотите показаться врачу?

Я покачал головой.

– Что у вас с ногой?

Я опустил взгляд на расплывшееся по штанине кровавое пятно.

– Выглядит так себе, – сказал он.

– Ничего страшного.

Он вгляделся в мое лицо и, открыв записную книжку, сказал:

– Ну хорошо. Давайте начнем с начала.

Чувство долга и уважение к власти, которую он представлял, заставляли меня отвечать на его вопросы, и понемногу мой мозг начал обретать нормальную для него скорость работы. В чем ничего хорошего не было. Психологическое потрясение исполняет важную роль, оно ограждает психику от реальности, с которой та не готова сойтись лицом к лицу, – процесс, аналогичный заполнению поврежденного сустава жидкостью. Колено, раздувшееся вдвое против обычной его величины, может выглядеть пугающе, но таким способом организм защищает его от дальнейших повреждений. Примерно то же произошло после смерти Альмы с моим сознанием – и насильственное, хирургическое удаление опухоли, насильственное охлаждение моих эмоций оказалось на редкость болезненным.

– Стало быть, вы присматривали здесь за хозяйством?

– Что-то вроде того.

– А точнее?

Я рассказал ему про объявление.

– Наверное, вы здорово ей помогали, раз она решила поселить вас здесь.

– Мы очень сблизились.

– Что значит «сблизились»?

Я молча смотрел на него.

– Ваши отношения носили сексуальный характер?

– Виноват?

– Вступали вы с мисс Шпильман в…

– Нет-нет. Конечно, нет.

– Хорошо.

– Поверить не могу, что вам вообще пришла в голову такая мысль.

– Это вопрос, – сказал он. – Не более того. Вы на него ответили, тема закрыта.

Пауза.

– Она когда-нибудь заговаривала о самоубийстве? – спросил детектив.

Я покачал головой.

– У нее была депрессия?

– Думаю, да, – наконец сказал я. И, чуть подумав: – Не знаю.

– Но вы ведь сказали, что она болела.

– Альму мучили страшные боли. Поговорите с ее врачом, она расскажет вам больше моего. Полетт Карджилл. На кухне есть ее номер.

Он что-то записал в свою книжечку.

– А теперь расскажите о том, что было после того, как вы появились здесь.

Я рассказал.

– Записку вы читали?

Я кивнул.

Он отлистнул назад несколько страниц записной книжки:

– «То, что я делаю, я делаю по собственной воле. Кому и понять это, как не Вам?»

– Это ссылка на наши разговоры, – объяснил я.

– О самоубийстве?

– О свободе воли.

– Ага, – пробурчал он. И спросил: – Существует ли что-нибудь еще, о чем вы хотите мне рассказать?

– Почему же вы не позвонили в полицию раньше?

– Он сказал, что припишет все мне, назовет это моей идеей.

– А она ваша?

Меня передернуло:

– Нет.

– Хорошо.

– Решительно – нет.

– Спокойнее, спокойнее.

– И если честно, я нахожу оскорбительным…

– Спокойнее.

– Я заботился о ней. Готовил ей еду и часами…

– Это всего лишь вопросы.

– Хорошо, но мне не нравится то, что они подразумевают.

– Они ничего не подразумевают, – сказал он. – Я просто задаю вопросы.

– А я на них отвечаю, ведь так?

– Вот и прекрасно, – сказал он. – Стало быть, мы оба выполняем нашу работу.

Молчание.

– Продолжайте, – сказал он.

Молчание.

– К тому же и Альма не желала, чтобы я что-нибудь говорил.

– Почему?

– Не знаю. Думаю, хотела защитить его.

– От чего?

– По-моему, у него уже были неприятности с полицией.

– Тем больше было причин сообщить нам о том, что он задумал.

– Я ей именно так и сказал.

– Но…

– Но она не принимала его слова всерьез.

– А вы принимали.

Я помолчал.

– Трудно сказать.

Полицейский приподнял брови.

– Если бы вы слышали его, то поняли бы, о чем я.

– Напомните мне, почему вы уезжали из города.

– Ездил домой, на семейное торжество. Я же вам говорил. Можете позвонить кому угодно, там было человек пятьдесят. Позвоните в церковь. Отцу Фреду Хэммонду. Позвоните моим родителям.

– Угу.

– Послушайте, вы должны поговорить с ним. С ним. С Эриком. Не со мной. Если кто-то с ней что-то сделал, отвечает за это он.

– А, так вот что вы думаете? Кто-то с ней что-то сделал?

– Я не знаю. Откуда мне знать? Не знаю. Я сказал «если».

– Ладно, хорошо. Вы не знаете, сделали с ней что-то или нет. Но если сделали, то он, а не вы. Так?

– Так.

– И идея насчет того, что с ней сделать, принадлежала не вам.

– Правильно.

– О’кей. Хорошо, что мы это прояснили. – Зителли потер пальцем нос. – Так, давайте на секунду остановимся, присмотримся к тому, что у нас получается. Значит, в начале нашего разговора вы сказали, что ее мучили боли…

– Да.

– Ее мучают боли, начинается депрессия, она оставляет записку самоубийцы. Хорошо. Но с другой стороны, вы хотите, чтобы я исходил из того, что ее убили, а сделал это он…

– Я не хочу, чтобы вы из чего-то исходили, я…

– Так что же произошло – самоубийство или убийство?

– Не знаю.

– Но ведь какое-то мнение у вас должно быть.

– У меня его нет. Я говорю гипотетически. Я… прошу вас, мне достаточно тяжело и без всего этого.

Он поднял перед собой ладони:

– Я только повторил сказанное вами.

– Ничего такого я не говорил. Я сказал: разберитесь в этом. Послушайте, я просто пытаюсь помочь вам.

– И я это очень ценю, будьте уверены. Ну хорошо, допустим, я с ним поговорю…

– Правда?

– Что?

– Вы собираетесь поговорить с ним?

– Это зависит…

– От чего?

– Много от чего. Но допустим, я с ним поговорю. Что он мне скажет?

Я вздохнул:

– Что все было задумано мной.

– А именно?

– Все, что случилось.

– Однако, что именно случилось, вам не известно.

– Но разве весь смысл расследования не в этом? Не в выяснении того, что на самом деле случилось?

Детектив пристально смотрел на меня.

– Похоже, для вас это очень важно.

– Я…

– И вы здорово завелись.

– Да, для меня это важно. Конечно, важно. И я вовсе не завелся. То есть завелся, конечно, но не завелся.

– Ну хорошо.

– Я к тому, что и вы завелись бы на моем месте, если бы вам пришлось сносить это.

– Что именно?

– Допрос.

– Вы думаете, у нас тут допрос происходит?

– А разве нет?

– Ладно, давайте взглянем на это так, – сказал он. – Допустим, к примеру, что ничего не случилось…

Так мы и ходили кругами, проведя два часа в одуряющих онтологических играх, и наконец я схватился руками за голову.

– Прошу вас, давайте прервемся.

– Нет ничего проще.

Зителли прошелся по библиотеке, осматриваясь.

– Хорошие вещи, – сказал он.

И тут я вспомнил.

– Что с ее диссертацией? – спросил я.

– С чем?

– С диссертацией. Она оставила ее на кровати, для меня. Об этом сказано в записке.

– А, вон вы про что… Мне придется забрать ее.

Я резко выпрямился в кресле:

– Зачем?

– Хочу посмотреть, что там к чему.

– Она же ее мне оставила.

– Не волнуйтесь, я вам ее верну.

– Когда?

– Когда просмотрю.

– Это работа по философии, – сказал я. – И ничто иное.

– Значит, я смогу вернуть ее без задержки.

Продолжая спорить, я лишь навлек бы на себя новые подозрения, и все же то, что полиция изымает в качестве улики научную работу пятидесятилетней давности, казалось мне совершенным абсурдом.

– Она и написана-то по-немецки, – сказал я.

Он пожал плечами, пересек комнату, остановился перед каминной полкой.

– Это Ницше?

Оставшись наконец в одиночестве, я поднялся в ее спальню. После ухода полицейских там все было вверх дном. Утреннее солнце высвечивало еще сохраненный простынями оттиск ее тела.

Глава восемнадцатая

А вот дальше все заволоклось туманом.

Целые дни я проводил в безделье. Не следил за собой. Не читал. То немногое, что я ел, извлекалось мной из консервных банок. Рябые какие-то ночи сменялись утрами, затопленными страшной комковатой тишиной, и проходил час, если не больше, прежде чем я, проснувшись, вылезал из кровати. Пакеты с продуктами, брошенные мной в холле, так там и стояли, нетронутые, пока запах гниения не проник в гостиную, только тогда я отволок их на улицу, к мусорным бакам. Библиотеки я избегал, как и большей части дома, включая весь второй этаж; проводил целые дни в моей комнате, немытый, не способный отчетливо думать, расхаживающий взад-вперед в ожидании, когда она позовет меня побеседовать, и воспоминания о последнем уик-энде прокручивались в моей голове склеенной в бесконечную петлю кинопленкой, терзая меня. Никогда гнет неведения не давил на меня так сильно и так мучительно, как в те часы. Я не ведал, что произошло с ее телом, где ее похоронят и когда. Не ведал, следует ли мне съехать. Не ведал, как полагается платить за электричество, за воду, что делать с почтой. И не ведал, считает ли полиция происшедшее убийством или самоубийством; допросили Эрика или нет и, если допросили, что он им наплел. Я доставал и доставал из кармана визитную карточку Зителли с уже успевшими загнуться уголками. И не поддавался желанию позвонить ему, понимая: что бы я ни сказал, мои слова могут счесть самообличением, тревогу – свидетельством чувства вины, а желание помочь торжеству правосудия – попыткой свалить вину на другого. Мне надлежало помалкивать, и как можно дольше, и потому я цеплялся за бездействие и не говорил ни с кем, снося изнурявшее меня безмолвие. Каким бы ни было официальное заключение, разве не мое отсутствие стало окончательной причиной смерти Альмы? Разве я не допускал – на каком-то уровне сознания – возможность этой смерти, разве не желал ее? Я много чего мог сделать – остаться дома, позвонить Дрю, позвонить по 911, – однако не сделал ничего, и мой воспаленный мозг приравнивал это упущение к действию. Я оставил ее одну, и она умерла.

То, что я делаю, я делаю по собственной воле.

Экзистенциалисты считают самоубийство единственной величайшей проблемой философии. Если человек свободен, по какому праву мы мешаем ему расстаться с жизнью? Камю, Сартр, Ницше – все они отвечали на этот вопрос, но ни один из их ответов ничем мне тогда не помог.

Кому и понять это, как не Вам?

Возможно, Альма рассчитывала умиротворить мою совесть. Если так, она просчиталась: я не мог не видеть в себе безучастного наблюдателя, а вернее сказать, механизм вывода ею решающего доказательства.

Я проснулся – в час слишком ранний – от дикого шума.

В холле стояла, раскачиваясь и орудуя пылесосом, Дакиана.

– Простите!

Она не ответила.

Я выдернул вилку пылесоса из розетки.

– Сиир, зачем, мне нужно чистить.

Со всем доступным мне терпением я рассказал ей о случившемся. Она, похоже, не поняла, пришлось повторить. Умерла, сказал я.

Теперь до нее дошло. Она всплеснула руками, лицо ее исказила гримаса славянской муки. Мне захотелось дать ей пощечину. Я и со своим-то горем справлялся с трудом, ее же выглядело, в сравнении, бесцеремонным и карикатурным.

– Миис Альма, – зарыдала она. – Оооххх.

Я стоял перед ней в одной лишь пижаме.

– Оооххх. Оооххх.

– Мне очень жаль, – сказал я.

– Оооххх.

– Это ужасно, я понимаю. Но, послушайте…

Она вдруг перестала плакать и уставилась на меня.

– Я чищу вас.

– Меня? Нет. Нет, я…

– Пожалуйста. Только работать.

– Я не могу…

Руки ее взлетели вверх:

– Сиир. Охххх. Сиир.

– Я не могу позволить вам работать здесь. Мне нечем платить.

– Да, о’кей.

– Вы не поняли.

– Работать очень хорошо.

– Не сомневаюсь в этом, однако…

– Три года, – сообщила она. – Один. Два. Три.

– Как бы там ни было…

Она снова воткнула вилку в розетку, включила пылесос.

– Выключите, пожалуйста.

Ууууууууу.

– Выключите. Будьте доб… а, черт!

Я снова выдернул вилку.

Дакиану это не устрашило, она торопливо засеменила через холл в сторону кухни.

– Секунду. Подождите.

Но она уже мыла оставленные мной грязными тарелки. Я поозирался по сторонам: мухи, крошки, вскрытые банки, усыпанный сором стол. Настоящий фильм ужасов.

– Давайте договоримся, – сказал я. – Сегодня можете поработать, но это все.

– Да, я работаю.

– Хорошо. Но, послушайте. Перестаньте… выключите воду, пожалуйста. Пожалуйста. Во-первых, долго я здесь не пробуду. Хотите работать, договаривайтесь с тем, кто поселится в доме после меня. Так что только сегодня. И все. Не больше. Ладно?

Она кивнула и запела, не раскрывая рта.

– И я хочу, чтобы ее спальню вы не трогали. Не входите в нее. Вы поняли? Спальня – нет.

– Да, сиир.

– Спальня наверху. Не входите в нее.

– Да, я чищу.

– Нет. – Я схватил ее за запястье и отвел наверх. – Не чищу.

Лицо Дакианы выразило недоумение.

– Нет, – сказал я. – Идет?

– Идет. Вы босс.

Я вернулся в постель, сунул голову под подушку.

Под конец пятого часа она пришла ко мне.

– Кончаю, сиир.

– Спальню наверху вы не трогали, так?

– Да, сиир, нет.

Не понимая, что это значит, я ткнул пальцем вверх:

– Да?

– Нет.

– Нет?

– Нет, – подтвердила она.

– Нет. Ладно. Годится. Хорошо. Сколько она вам платила? – Я помолчал. – Деньги. Сколько денег?

Дакиана отвела взгляд в сторону, почесала шею.

– Сто.

– Она платила вам сто долларов?

– Идет, восемьдесят пять.

Ну понятно: она назначила себе прибавку.

– Сорок пять, – сказал я.

– Восемьдесят.

– Пятьдесят.

– Семьдесят пять.

– Пятьдесят пять.

Она издала скорбное подвывание – ни дать ни взять, Вуки[21].

Я достал из бумажника три двадцатки, протянул ей. Она, чуть помедлив, схватила их и засунула в лифчик. В ухмылке ее я прочитал вскипавшую ненависть – или то было уважение? Может быть, моя мужественная решимость произвела на нее сильное впечатление?

– Я прихожу следующая неделя, – сказала она.

– Нет. Больше не приходите. Это все.

Она нагнулась, чтобы поднять с пола сумку.

– До скорого.

Позвонившая мне женщина назвалась помощницей Чарльза Палатина, поверенного Альмы. Мистер Палатин хотел бы поговорить со мной лично – если возможно, завтра. Мы условились встретиться в два, и я приступил к выбору наряда. Я был совершенно уверен: под конец встречи мне прикажут очистить дом, однако надеялся, что если оденусь поприличнее, то смогу выклянчить отсрочку. Увы, гардероб мой каким был, таким и остался, ничего лучшего испачканных чернилами штанов цвета хаки да блейзера в нем не обреталось. Я разложил одежду по кровати и задумался насчет обуви. «Стыд и позор, мистер Гейст. Единственная моя предсмертная просьба». Я вспомнил мерцание ее глаз, насмешливые переливы голоса. И вдруг понял: то была шутка на мой счет, но обращенная ею к себе. Альма знала, что ее ждет. Конечно, знала. Она добивалась моего отсутствия, настаивала на моей поездке домой, на том, что Эрик ничуть не опасен. Да и чем он мог быть опасен? Ничего он ей сделать не мог, раз она собиралась сделать это сама, первой.

И вопрос, стало быть, таков: сделала ли?

Я принял душ, оделся и отправился за покупками.

На Брэттл-стрит располагался магазин дорогой мужской одежды. Я много раз проходил мимо него, но никогда не заглядывал внутрь. А теперь остановился, чтобы осмотреть витрину. Безголовые, облаченные в твид манекены извещали о близящемся начале нового сезона. У задней стены красовались туфли и ботинки – расставленные рядком, точно пирожные, глянцевитые черные и словно бы изжеванные коричневые. Когда я открыл дверь, звякнул колокольчик, и навстречу мне вышел седовласый продавец в элегантном костюме из шотландки.

Измерив мои ступни, он притащил несколько коробок.

– Эти вы будете носить до конца жизни, – заверил он.

Кожа была тугой, новой, неуступчивой. Я спросил, нет ли у них чего-нибудь менее парадного.

Он снял с полки полуботинок, даже на вид бывший куда более мягким.

– «Мефисто». Чудесная обувь. Сносите одну пару и только такие всю жизнь покупать и будете. Сейчас посмотрю, есть ли у нас ваш размер.

Оставшись один, я немедля почувствовал себя неловко. Постоянного источника дохода у меня больше не было, а новые туфли были не так важны, как, скажем, жилье. Надо полагать, Альма не возражала бы против того, что я попытаюсь – с помощью денег, подаренных мне ею на день рождения, – отвратить угрозу бездомности. А воображать, что, купив себе подарок, ты каким-то образом почтишь ее… Это же ни в какие ворота не лезет. И я, не дожидаясь возвращения продавца, натянул мои дрянные башмаки и удрал.

Когда я зашел в продуктовый на углу, в небе уже собирались тучи. Последний отделявший меня от дома сорок девять квартал я пробежал под ливнем и, влетев в холл, замер, орошая пол и ожидая появления ее призрака.

Тишина.

На кухне я включил радио и, так и не переодевшись в сухое, приступил к изготовлению «Захера». Меня трясло от холода, зубы лязгали, отбивая бешеный, неровный ритм. Работал я лихорадочно, бездумно, разводя жуткую грязь, осыпая себя какао, сахаром, мукой, молотя сбивалкой по краям чаши, со стуком опуская на стол банку абрикосового джема, хлопая дверцами шкафчиков, ящиками стола, дверью холодильника. Что угодно, только не тишина. Однако этого шума оказалось не достаточно, и я отыскал станцию, которая передает оглушительный рок, и вопил под нее песню за песней, даром что ни одного их слова не знал. Однако тишина не сдавалась, она просачивалась в пустоты между нотами, растекалась, точно грязная, прорвавшая запруду вода, по полу, поднимаясь до моих лодыжек, до колен, и очень скоро дошла мне до поясницы, потом до груди, я тонул в тишине и потому вывернул ручку громкости до предела, и меня захлестнул ревущий прилив пустоты. Я открутил на полную краны раковины. Открыл духовку и резко сунул в нее торт – так что масло переплеснулось через края формы и зашипело на раскаленных стенках. Потом взял кухонное полотенце, протер мокрые от дождя волосы, до красноты растер щеки и заткнул им же уши, пытаясь наполнить тишину безмолвием и шумом, вдыхая горько-сладкий аромат жженого шоколада.

Компания с ограниченной ответственностью «Палатин и Палатин» занимала последний этаж высотного дома на Бэттеримарч-стрит. Меня, явившегося раньше времени, провели в кабинет, в котором господствовал огромный, обитый кожей письменный стол. За столом возвышалось гигантское кожаное кресло, а за креслом открывался в венецианском окне величавый вид на Бостонскую гавань, дающую приют всему – от пластиковых бутылок до трупов и того, что еще уцелело от прославленного двухсотлетней давности чая[22]. Если бы по этой воде надумал вдруг прогуляться Иисус, никто бы и глазом не моргнул.

Все, что различалось на стенах и в выставочных шкафчиках кабинета, говорило о богатстве и вкусе, и я уже начал сожалеть о том, что одет так паршиво, чувствовать, что здорово прокололся, когда в кабинет вошел его облаченный в костюм от хорошего портного хозяин. Дородный, очень сутулый, с хриплым, как у подвесного мотора, дыханием, он, прихрамывая, приблизился к креслу, сел, провел покрытой печеночными звездочками рукой по редким, коротко подстриженным волосам и окинул меня откровенно оценивающим взглядом.

– Знаменитый Джозеф Гейст, – сказал он.

Я попытался улыбнуться:

– Знаменитый чем?

Он не ответил. Снял со стопки папок верхнюю, открыл ее, вынул несколько скрепленных степлером документов, надел очки и принялся молча изучать текст, так что очень скоро я ощутил себя представшим перед судом.

– Что слышно о ее погребении? – спросил я.

Он взглянул на меня поверх очков.

– Простите, я просто… мне не известно, какой в подобных случаях принят порядок.

Палатин закрыл папку.

– Погребения, в общепринятом смысле, не будет.

– Прошу прощения?

– Она оставила четкие указания: ни службы, ни священника.

– То есть ее кремируют?

– Как только покончат с аутопсией.

– А когда же…

– Не знаю. Работой наша служба судебных медэкспертов завалена под завязку, а о расторопности ее я лучше умолчу. Так что может пройти несколько месяцев.

Я возмущенно спросил:

– И она так и будет просто… лежать там?

– Какое-то время.

– Ладно, понятно… Но когда с ней будут прощаться, я хотел бы присутствовать при этом.

Он поджал губы:

– Я попрошу Нэнси известить вас.

– Спасибо.

Он вернулся было к чтению, но затем сказал:

– Я говорил ей, что это неправильно, что какая-то церемония необходима. Говорил несколько раз. Впрочем, она ни в чем меня не слушалась.

Я молчал.

– Она бывала иногда очень упрямой. – Он поднял на меня взгляд. – Хотя это вы, наверное, и без меня знаете.

Я молчал.

– За тридцать лет я научился не спорить с ней. Победить в таком споре невозможно. Вот, например, когда она поведала мне о вас, я, честно говоря, счел ее идею ужасной. – Он улыбнулся. – У вас ведь даже кредитного рейтинга нет.

Я открыл рот, но снова ничего не сказал.

Он откинулся на спинку кресла.

– Скажите, о чем вы с ней разговаривали во время ваших философских дискуссий?

Я помолчал, потом ответил:

– Главным образом, о свободе воли.

– А точнее?

– О том, существует ли она.

– И к какому пришли выводу?

– Мы вели разговоры иного рода, – сказал я. – И к выводам прийти не пытались.

– Какого же именно?

– Разговоры, в которых выводы рождаются сами собой.

Палатин хмыкнул.

– Ладно, – сказал он, – теперь все это в прошлом.

Я снова промолчал.

Он вздохнул, потер ладонями лицо и сказал:

– Вы извините меня. Вся эта история просто ужасна.

Я кивнул.

– Обычно я обхожусь почтой, однако, с учетом характера ее распоряжений, счел за лучшее лично встретиться с вами.

И он пододвинул ко мне по столу папку:

– Взгляните.

Я открыл ее. Папка содержала завещание Альмы. Я посмотрел на поверенного.

– Читайте, читайте.

Первые части завещания были чисто техническими, отменяющими предыдущее волеизъявление и различные дополнения к нему, определяющими порядок уплаты налогов и так далее. Собственно раздел состояния начался с разного рода пожертвований благотворительным образовательным организациям и среди них Австрийскому культурному центру. Доктору Карджилл предоставлялась возможность выбрать для себя ювелирное украшение из тех, что хранились в туалетном столике спальни. Затем шли пункты, посвященные созданным ранее доверительным фондам, единственным бенефициаром которых был Эрик Алан Бэнкс. В каждом из этих пунктов указывалось одно или несколько условий, выполнив которые он мог получить размещенные в фонде деньги, и каждое из них выглядело более или менее неисполнимым. Возможность вступить во владение одним из таких фондов он обретал, к примеру, лишь получив университетскую степень, – условие, показавшееся мне абсурдным. Другой фонд содержал деньги, предназначенные для оплаты его учебы в университете. Единственным, на мой взгляд, фондом, к деньгам коего он мог, пожалуй, получить доступ, был тот, что содержал средства, которые потребуются для найма защитника – в случае, если Эрика обвинят в преступлении, караемом тюремным заключением на срок от пяти лет. Я почти пожалел его – при чтении завещания возникало чувство, что Альма посмеялась над своим племянником. Однако ко мне все это никакого отношения не имело, как вдруг…

РАЗДЕЛ IX

A. Джозефу Гейсту, который был моим лучшим и приятнейшим собеседником, я оставляю мой дом со всем, что в нем находится, и все иное, не упомянутое отдельно в предыдущих пунктах завещания имущество, но лишь в случае, если он исполнит следующие условия:

(1) он завершит свою докторскую диссертацию;

(2) диссертация эта будет представлена на философское отделение Гарвардского университета и будет принята таковым к защите;

(3) он получит от Гарвардского университета степень доктора философии;

(4) все три названных условия будут выполнены в течение двадцати четырех месяцев, считая от дня моей смерти, на каковой период времени ему разрешается жить в доме и пользоваться средствами, указанными в параграфе D раздела IX.

B. По выполнении этих условий все имущество, упомянутое в параграфе А раздела IX, переходит в его руки незамедлительно.

C. В случае, если он не исполнит какое-либо из условий, указанных в параграфе А раздела IX, или не исполнит их в период времени, указанный в пункте (4) параграфа А раздела IX, все имущество, названное в параграфе А раздела IX, должно будет равными долями перейти в распоряжение сторон, указанных в разделе VI, параграфы В-К.

Бюджет, который она мне выделила, составлял двадцать тысяч долларов.

Долгое, ошарашенное молчание.

Наконец я спросил:

– Эрик об этом знает?

– Пока еще нет.

– А когда узнает?

– Я хотел пригласить сегодня и его, – сказал Палатин, – однако он оказался недостижимым.

– Где он сейчас?

– Этого я вам сказать не могу.

– В тюрьме?

Палатин не ответил.

Где-то далеко загудел буксир.

– Не скрою, я старался, как мог, переубедить ее, – сказал Палатин. – Причудливые завещания такого рода ни к чему, кроме раздоров, не приводят.

Я молчал.

– Нэнси снимет со всех документов копии и пошлет их вашему поверенному.

– У меня нет поверенного, – сказал я.

– Придется завести. – Он встал. – Желаю приятного дня.

Наверное, я походил на спешащего по делам чиновника из романа Кафки, старающегося удержать в руках, сидя в раскачивающемся вагоне поезда, огромную кипу бумаг. Помимо завещания я получил уйму других документов: фидуциарный договор и предварительное поручительство поверенного, армейский аффидевит и, самое главное, перечни размещенных в двух десятках различных банков Соединенных Штатов, Австрии и Швейцарии счетов, на внимательное изучение которых ушел бы не один год. Я быстро пролистывал их, складывая цифры, и дыхание мое становилось все более неровным: помимо недвижимости и вещей, способных украсить любую коллекцию, Альма оставила мне два миллиона долларов – в акциях, облигациях и наличных.

Я ошалел до того, что едва не проехал мою станцию, успев выскочить из вагона, только когда зазвучал сигнал отправления. Закрывавшиеся двери защемили мне ногу, я вырвал ее, споткнулся, и документы разлетелись по платформе. Я рухнул на бетон, собирая бумаги, хватая их, совершая броски, чтобы успеть подцепить страницы, которые норовили слететь на рельсы, и сознавая, что люди, идущие по платформе, огибают меня по широкой дуге.

Поднявшись наверх, я зашел в аптеку и купил пластиковые пакеты. Документы весили столько, что ручки пакетов резали ладони, и ко времени, когда я добрался до дома Дрю, кончики моих пальцев онемели и стали лиловыми.

Я позвонил.

– Да?

– Это я.

– Что случилось?

– Мне нужно пожить у тебя.

– С тобой все в порядке?

– Впусти меня, пожалуйста.

Наделенный счастливым даром всеприятия, Дрю не стал задавать мне никаких вопросов, когда я вошел, опустился на его кушетку, поставил пакеты на пол да так и просидел до позднего вечера.

– Я заскочу ненадолго в душ, – в какой-то момент сказал он.

– Альма умерла.

Дрю заморгал.

– О черт.

– Она все оставила мне. – Я поднял на него взгляд. – Оставила мне дом.

– Ты шутишь.

Я покачал головой.

– Ничего себе!..

Я молчал.

– Что случилось? – спросил он.

Я молчал.

– Сам-то ты как?

– Я не могу вернуться туда.

– Почему?

– Потому что не могу.

– Джозеф…

– Не могу.

– Ладно. Ладно. Извини.

Молчание.

Он встал:

– Мне на работу пора.

Я молчал.

– В морозилке полуфабрикаты, захочешь есть – разогрей на сковородке.

Я кивнул.

– Не пропадешь тут без меня?

Я ответил:

– Не знаю.

Он с секунду помедлил, потом тоже кивнул и вышел из комнаты. Я услышал, как зашумел душ, откинул голову на спинку кушетки и закрыл глаза.

Следующие несколько дней я уныло бродил по квартире, прибирался в ней – если существует на свете пустое занятие, так это именно оно и было. Стоило мне протереть все столы и расставить DVD в алфавитном порядке, как Дрю возвращался домой, на все лады расхваливал мои достижения, а затем ликвидировал их, уничтожая за пять минут результаты пятичасовой работы. Интересно, что все вещи возвращались именно туда, где я их обнаруживал, определенная, покрытая чайными пятнами салфетка выкладывалась на совершенно определенный стул, наполовину израсходованный рулон клейкой ленты забивался пинком под стол. По-видимому, даже у Дрю имелась своя система.

Не могу сказать, что он обладал такими уж изощренными навыками утешителя, однако усилия как-то поднять мое настроение предпринимал.

– Тебе когда-нибудь приходило в голову, – спросил он как-то вечером, сидя за компьютером и бегая пальцами по клавиатуре, – что одно из немногих мест на свете, из которых невозможно послать заказ в «Амазон», это нутро самого «Амазона»?

Я промолчал.

– Знаешь, рано или поздно тебе придется признать: это именно то, чего она хотела, тюк в тюк.

Я, лежавший на софе, перевернулся на другой бок.

– Ладно, – сказал он. – Ты просто… перестань наводить здесь порядок, идет?

Я надеялся лишь, что Альму все происходившее здорово веселило. Надеялся, что она находит его безумно смешным. Если она хотела вознаградить меня за мое к ней дружеское отношение, если думала, что сможет подвигнуть меня на возвращение к работе, так ведь для этого наверняка существовали способы и получше. Ныне меня ожидало то, к чему стремится каждый, а нищие интеллектуалы в особенности, – финансовая независимость, – я же испытывал не облегчение и не благодарность, но чувство вины и страх. Двадцать тысяч долларов могут казаться кучей денег, однако до сей поры мне не приходилось платить за еду, за электричество и прочее. Если же мне придется подыскать какую-то работу, она, по сути дела, лишит меня двадцати четырех месяцев предположительной свободы… Кстати, почему двадцать четыре? С точки зрения Альмы, мне требовался всего лишь стартовый рывок. Одного года могло не хватить, получив три, я принялся бы неторопливо и вяло разводить пары… Двадцать четыре месяца означали вот что: к следующему июню мне надлежало закончить черновой вариант, потратить лето на его проработку, а следующий год – на окончательную отделку всего, что потребно для подачи диссертации, защиты, получения степени… От такого количества неустойчивых переменных величин у меня щемило сердце. Адвокат был прав. Никакого добра из этого не проистечет – особенно после того, как Эрик все узнает. Сколько из тех двадцати тысяч мне придется потратить, чтобы почувствовать себя в безопасности? Нужно будет оборудовать дом системой тревожной сигнализации, сменить замки, укрепить окна… А все это стоит денег.

Впрочем, выпутаться из этой истории не так уж и сложно. Мне стоит лишь пренебречь условиями Альмы, и все ее наследство уплывет из моих рук, и я останусь тем, кем я был прежде. Однако и это не представлялось мне выходом из положения. Потому что Дрю был прав. Конечно, со своими деньгами люди вправе делать все, что им заблагорассудится. И могу ли я с чистой совестью отказать Альме в осуществлении ее последней воли?

Единственная моя предсмертная просьба.

Я оставил Дрю благодарственную записку, собрал документы и пошел к дому.

К дому?

К моему дому.

Имея в виду, разумеется, что я выполню порученную мне работу.

Сама концепция обладания собственностью странна до невероятия. Я понимаю, что она образует основу общества и так далее, но при внимательном рассмотрении в ней проступает некое шаманство. Политические философы пролили реки чернил, пытаясь определить, что делает имущество человека его собственностью. Вот один знаменитый пример: Локк полагал, что мы приобретаем собственность, когда вкладываем в нее наш труд – обрабатываем, к примеру, участок земли. (Что три столетия спустя привело Роберта Нозика к вопросу: «Если я обладаю банкой томатного сока и выливаю его в море, так что молекулы сока равномерно распределяются в воде, вступаю ли я тем самым во владение морем или просто глупо расходую томатный сок?») Из всех объяснений происхождения собственности – общее согласие, политическая либо физическая власть, передача во владение et cetera[23] – ни одно, похоже, на нынешнюю мою ситуацию не распространялось. Дом со всем, что в нем находится, и все иное не упомянутое отдельно имущество были вручены мне без моего согласия, без каких-либо просьб или затрат с моей стороны.

Я не смог заставить себя войти в дом и потому опустил пакеты на тротуар и стоял, пытаясь как-то расположить в голове мысль о том, что вот это, такое непритязательное, такое викторианское, такое причудливое, было – будет – может стать – моим.

Мой дом.

Неудобная фраза, точно костюм на три размера больший, чем требуется. Я попробовал произнести ее вслух.

– Мой дом.

Ну да, конечно, Эрик разозлится, еще бы. Однако…

Это был ее выбор. То, что она сделала, она сделала по собственной воле. И ради нее я просто обязан преодолеть себя. Если я откажусь от такой попытки, то проявлю крайнее к ней неуважение.

– Мой дом.

И вообще, почему я должен чувствовать себя виноватым? Я знал почему: потому что именно на такой исход и рассчитывал. Едва с ума не сошел, предвкушая его. В оригинальном их воплощении мои фантазии подразумевали, что я причиню ей какой-то вред, а это, естественно, порождало чувство вины. Но я же никакого вреда ей не причинил. Различие между бездействием и действием – колоссально. Я обвинял себя, а это было нелогично. Альма выступала прежде всего за неустанные поиски истины, истина же в том, что нельзя вменять человеку в вину то дурное, что он увидел во сне. А то, что она сделала, она сделала по собственной воле.

– Мой дом.

Уже лучше. Легче. Хотя до совершенства пока далеко, и потому я повторял эти слова снова и снова, то сминая их, то разглаживая, приукрашивая разными интонациями, разговаривая с самим собой, стоящим на тротуаре.

– У моего дома гонтовая крыша.

– У моего дома щипцы.

– Мой дом, он весь белый.

– Моему дому уже сто лет.

Повторение двух этих слов вскоре сделало их привычными, затем лишенными смысла, а затем и просто смешными. «Мой дом», – говорил я. «Мой». Правда ли это? Покамест нет. Не полная. Даже отдаленно. Однако я чувствовал, как уверенность моя нарастает, а сомнения усыхают и съеживаются. Посмотрите вон туда: это он – мой дом. У моего дома имеется передний двор, веранда, зацементированные дорожки, трельяж – правда, голый, – почтовый ящик и вон та штуковина, которая удерживает флагшток, – как она называется? – тоже выкрашенная в белый цвет. Это мой дом, и таковы его составные части. Сколько раз Альма корила меня за патологическую антипатию к хорошим, красивым вещам? Когда я одевался, как побродяжка, когда наибольшей моей поблажкой себе оказывался обед, состоявший из омлета и тостов, она поддразнивала меня, и последним, что она сделала в жизни, была попытка изменить весь строй моих мыслей. Разве мой долг перед нею не в том, чтобы постараться приложить к этому все силы? И закатывать по таковому поводу истерику – ребячество. Страна вокруг меня разваливается на куски; куда ни взгляни – достойные, трудолюбивые люди теряют свои жилища, а я имею наглость канючить, когда мне следует благодарить; я, видите ли, не могу принять подаренный мне дом. Свихнулся я, что ли? Это же дом, господи прости. Дом. Мой. Мой дом. И не просто мой дом, все, что внутри него, и оно тоже мое. Впервые в жизни я стал обладателем вещей, кучи вещей. «Мой дом со всем, что в нем находится, и все иное, не упомянутое отдельно имущество». Деньги. Коллекционные вещи. Мебель. Я стану богачом. «Лучшим и приятнейшим собеседником», вот кем я был для нее. И она хотела, чтобы я получил все. Могу я не подчиниться ей? Нет, конечно. Я могу чувствовать себя виноватым, это да, но ведь, подведя ее, я ощутил бы вину еще большую. И когда мои мысли приняли такой оборот, мне пришло в голову, что Эрик не только не имеет ни малейшего права получить все это, – нет, я нравственно обязан не позволить ему наложить руки на наследие Альмы. Она была еще и мудрее, чем я полагал. Она избрала вот такой вот способ совершения правосудия. Она знала, что представляет собой Эрик, знала, что он – вымогатель, и дала ему это понять. Всю жизнь он пил ее кровь, но так и не сообразил, что тем самым лишает себя намного более щедрых, пусть и будущих, даров Альмы. И следовательно, мой долг состоит в том, чтобы вступить во владение домом, сделать его моим, а Эрика и на порог не пускать. А для этого необходимо заткнуть рот какому бы то ни было чувству вины, засунуть его куда подальше и более в то место не заглядывать, повести себя по-мужски, сказать себе: что мое, то мое, и стыдиться тут нечего. И потому я, с гордо заколотившимся сердцем и жаром в закружившейся вдруг голове, взошел по моим ступенькам на мою веранду, отпер мою дверь и опустил мои пакеты с моими документами на пол моего холла и постоял, любуясь, как никогда не любовался прежде, моей гостиной, моими каминными часами и моей бледно-розовой софой. Никаких привидений здесь не было. Просто хрипло вскрикивали мои попугаи и катили мои морские валы. Не так уж и долго я к ним привыкал, верно? Верно, не так уж. Желание, зачатое в муках несколько месяцев назад, ожило, подтянулось и во всей его полноте явилось миру, криком кричавшему, прося о безраздельном моем внимании. Моем. «Мое», – нараспев повторял я, следуя по моему коридору к моей комнате, впрочем, они теперь все мои – не так ли? – а войдя в нее, взял с моего письменного стола ручку и лист бумаги, мои, оба, и приступил к составлению списка всего, что видел вокруг. Мое окно со средниками и моей крошечной охотничьей сценой. Моя задняя веранда. Мои плетеные кресла. Мой двор с моей травой. Мои подушки, мое одеяло и моя кровать – не просто принадлежащая кому-то кровать, на которой я сплю, – на самом деле моя. Записав все, я отправился в мою музыкальную гостиную и внес в список мои вазы, мой проигрыватель грампластинок и мой деревянный пюпитр с моим экземпляром «Юморески № 6, соль минор» Сибелиуса на нем. Через ручку моего двухместного диванчика был переброшен мой большой шерстяной плед, на полу стояли моя скрипка, моя стойка с проигрывателем и мой шкафчик с сетчатой дверцей, в котором хранилась моя обширная коллекция долгоиграющих пластинок с записями классической музыки. Скатерти, кедровые вешалки, нафталиновые шарики, душевые занавески, тарелки, стаканы, холодильник, плита – а ведь я еще не добрался до библиотеки. Мое. Я обошел мои владения вдоль и поперек, раздвигая шторы, впуская в окна забытое солнце, размышляя о себе прежнем и себе нынешнем, о переменах. Ибо чувствовал: я уже не тот, не прежний. Происходят ли перемены все сразу, в некоторой точке перегиба кривой, или они есть итог бесконечной вереницы движений, каждое из которых в отдельности микроскопично, однако, взятые вместе, они уже необратимы? Кто или что приводит в движение бильярдные шары? И я вспомнил об оттиске ее тела на простынях, оттиске, повторявшем формой вмятину на моем сердце. Вспомнил, как плакал над ней, – так, как ни о ком не плакал со времени смерти брата, – как по-доброму с ней обходился; она сама сказала, что я добрый мальчик, и назвала меня по имени. И если это должно стать моим, по-настоящему моим, – дом со всем, что в нем находится, и все иное, не упомянутое отдельно в предыдущих пунктах завещания имущество, – то нечего мне бояться какой-то комнаты, какого-то негативного пространства. Никаких привидений здесь не было. Я спросил себя, как поступила бы сейчас она, и уже знал ответ, и потому вытащил из-под раковины упаковку пакетов для мусора – мои, и та, и другая, – и поднялся в ее спальню, в мою спальню. Она здесь больше не живет, здесь живу я. Таковы факты. Прими их. У тебя есть пример, которому ты можешь следовать. Итак: никаких сантиментов, никакого самоублажительного биения себя в грудь – только истина, то, что мы всегда и искали, мы двое, совершавшие наше частное странствие. А в чем состоит истина? В том, что я могу, если захочу, спать на этой большой кровати. Могу и буду. Я переберусь наверх, и ее спальня станет моей. Хватит ютиться на задах дома, точно я постоялец какой. Я щелкнул выключателем, поднял жалюзи. В комнате чем-то воняло. Но привидений здесь не было. Я сорвал с кровати покрывало, простыни, бросил их кучей у ее изножья. Пятна обнаружились и на чехле матраса – рвота? кровь? моча? Это все тоже мое. Мое право – испытывать отвращение ко всему, что я вижу, и желать избавиться от него; мое – выбросить все, если я сочту это нужным, на помойку. Повсюду пыль. Я содрал и чехол тоже. Я опустошал шкафы и ящики комодов, вываливая из них кофты, юбки, чулки, слаксы, блузки, унизительное обилие нижнего белья… Я сваливал их в груды, запихивал в мусорные мешки и сносил вниз, к двери для слуг. Я не мог так сразу решить, постирать ли все это или сразу выставить на тротуар. Пусть пока оно тут постоит. Я в своем праве. Потому что привидений здесь нет. А если и есть, то принадлежат они мне.

Я взял мой ключ от моего дома, запер мою парадную дверь и пошел по дорожке моего двора, не понимая, куда несут меня ноги, однако решив дать им волю.

– В самое время пришли, – сказал продавец. – Их только что выставили на продажу.

Я опустился на низкую бархатную скамейку. Он еще раз промерил мои ступни и принес две коробки.

– Классические черные – дело самое верное, – сказал он, – но и эти, цвета бычьей крови, тоже чудо как хороши. Ничего лучшего для повседневной носки не найти. Разумеется, вы вовсе не обязаны брать только одну пару.

Я взглянул на ценник: 390 долларов плюс налог. Цена для обуви непомерная.

Однако она оставила мне указания. А я теперь – миллионер.

– Автограф, пожалуйста… Большое спасибо. – Он протянул мне пакеты. – Отныне вы – человек «Мефисто».

Глава девятнадцатая

Адвоката этого я выбрал потому, что офис его находился в нескольких минутах ходьбы от моего дома. Кроме того, Дэвис Соломон был человеком с двумя именами (или двумя фамилиями, это как взглянуть), а меня такие странности всегда привлекали – так же, как логические парадоксы и оптические иллюзии. За первую консультацию он запросил 425 долларов и в ходе беседы посоветовал мне, без тени иронии, не сорить пока накопленными мной деньгами. Даже при самых лучших обстоятельствах Южный суд по делам о наследстве округа Мидлсекс будет продвигаться черепашьим шагом.

Я спросил, что произойдет, если Эрик опротестует завещание.

– Ему придется доказать, что вы оказывали на мисс Шпильман неподобающее влияние, а именно представить свидетелей, которые покажут, что ею можно было манипулировать и что вы ею действительно манипулировали. Сделать это сложно. В прошлом предпринимались попытки представить само самоубийство как свидетельство того, что покойный или покойная не могли ясно мыслить просто-напросто по определению. Однако в подобных случаях бремя доказательства возлагается на истца. Не забывайте, впрочем, что это не помешает ему портить вам жизнь. Кроме того, наверняка найдутся и другие желающие вытянуть из вас деньги – главным образом, женщины. Я бы сказал так: пока вы не выполните все условия, главное для вас – осторожность.

До этого разговора я надеялся, что все сложится проще: в один прекрасный день Чарльз Палатин позвонит у моей двери и вручит мне чек, наклеенный на картонку размером четыре на четыре фута.

– Мы можем хоть как-то ускорить этот процесс? – спросил я.

Соломон пожал плечами. Плечи у него были огромные, плечи полузащитника, и, когда он пожимал ими, создавалось впечатление, что некая гора трогается с места.

– Ну, если вам необходимо чувство, что вы что-то делаете, попробуйте собрать свидетельства подлинных ваших с ней отношений. Если Эрик обратится в суд, они могут оказаться полезными. Фотографии, на которых вы сняты с ней рядом, письма. Что-нибудь в этом роде. Показывающее, что ваше отношение к ней было искренним, а не корыстным.

Похоже, он полагал, что мы с Альмой вместе ходили в пешие походы.

– Фотографий у меня нет.

– А существует кто-либо, знавший вас обоих и способный засвидетельствовать вашу душевную близость?

Единственным человеком, пришедшим мне в голову, была доктор Карджилл.

– Ну вот и обратитесь к ней. В противном случае мы просто подождем развития событий. Пока же вам, я думаю, стоит заняться вашей статьей.

На следующее утро меня разбудило гудение пылесоса.

– Проклятье, – сказал я, выйдя на лестничную площадку. – Я же говорил, не…

Дакиана уронила пылесос, с визгом залетела в гостевую уборную и заперлась там. Я сообразил, что о моем переезде в хозяйскую спальню ей ничего не известно. Да, но что она вообще здесь делает?

– Откройте! – Я стукнул в дверь уборной. – Дакиана.

Стоны и причитания.

– Откройте.

– Ой нет, ой нет!

Прежде чем мне удалось убедить ее, что я не привидение, прошло добрых десять минут. Когда она наконец вылезла наружу, я сказал:

– Послушайте, вы не можете…

– Ладно, сиир, – согласилась она, метнулась мимо меня и вцепилась в пылесос.

С минуту я наблюдал за ней, потом сдался и спустился вниз.

Я решил просмотреть уже написанное мной для диссертации и постараться сохранить из него как можно больше. Какой смысл начинать с чистого листа, если у меня уже есть большой текст, из которого можно выбрать необходимое? Наполнив желудок чаем, я достал из шкафа все восемьсот страниц рукописи и расположился в библиотеке, где и просидел, читая, весь день (за вычетом часа, на который Дакиана выставила меня оттуда, чтобы «чистить книги»). В рукопись я не заглядывал почти уж год и теперь мог оценить ее с новообретенной объективностью. И то, что я читал, смущало меня. Меня словно забросили в прошлое и заставили встретиться со мной прежним – человеком, чье тщеславие, незрелость и нетерпеливость просто-напросто били в глаза с каждой страницы. Я использовал четыре слова там, где хватило бы одного. Большие куски текста не сцеплялись друг с другом, состояли из косвенных рассуждений, произраставших из косвенностей более высокого уровня… которые сами порождались третьим скоплением косвенностей, – получалось подобие снабженных библиографией «Поминок по Финнегану».

– Кончаю, сиир.

Я поднял пересохшие глаза и увидел, что она стоит в мокрой от пота блузке на пороге библиотеки.

Я отложил рукопись, вытащил из кармана бумажник, отсчитал шестьдесят долларов.

– Это в последний раз, – сказал я. – Понимаете?

– Ладно, сиир. – Она засунула деньги в лифчик, наклонилась, чтобы поднять с пола корзинку с чистящими средствами. – До скорого.

Никто не знает лучше меня, как быстро могут пролететь два года. Начав заново бороться с так называемым творческим кризисом – уничтожать вечером то, что было написано за утро, – я ощутил первые щекочущие нервы прикосновения того, что вскоре обратилось в постоянно владевшую мной низкопробную панику. Перечитав рукопись, я пал духом, само это занятие понемногу перекрывало кран, из которого изливались мои мысли, и в конечном счете он перестал пропускать что бы то ни было. И я занялся якобы подготовкой к работе. Составил новый список обязательного чтения. Сходил в город, купил большую маркерную доску и попытался нанести на нее сложную «карту идей» – сеть концепций, которая если что-нибудь и отражала, так только паутину, затянувшую мой мозг. Уверив себя в том, что мне необходим доступ к новым ресурсам, я позвонил в телефонную компанию и подключился к Интернету, что, разумеется, ничего не дало, за вычетом новой возможности отвлекаться на совершенно не нужные мне вещи. Пуще всего пугало меня то, что я, похоже, утратил способность концентрироваться на срок, превышавший несколько минут. Я набирал кусочек текста, вставал, потягивался, прогуливался, наливал себе стакан воды, прочитывал пару абзацев из не имевшей отношения к работе книги, садился, набирал еще кусочек, затем, поерзав, стирал все написанное, просматривал заголовки новостей, прогноз погоды… И в конце концов обнаруживал, что забрел в Википедию, в статью о «Сестрах Пойнтер», куда неведомым мне путем попал из статьи о моделях Крипке[24]. Отчаянно нуждаясь во вдохновении, я снова и снова перебирал наши с Альмой разговоры. Все те длинные, длинные, чудесные часы – они порхали, дразня меня, на периферии памяти, исчезая при первой же попытке поймать их… А когда мне везло и пальцы мои смыкались на существенной, так сказать, идее, она оказывалась бесполезной, едва-едва трепыхавшейся – без малого мертвым нежным существом, которое я раздавил в спешке. Сама столь приятная дискурсивность, непоследовательность наших бесед не позволяла вылепить из них действенные аргументы. Мы вели разговоры иного рода. И к выводам прийти не пытались. В этом весь их смысл и состоял: думать, исследовать, не оглядываться на предельные сроки или на консультантов. А теперь Альма потребовала от меня подчинения им. Безумие! Мерзость! Я вознегодовал на нее, но тут же почувствовал себя неблагодарным скотом, а затем – человеком, пораженным параличом, подавленным… и разумеется, ни то, ни другое, ни третье писать мне не помогало.

Впрочем, одно оправдание у меня имелось – не правда ли? – и неплохое. Диссертация была лишь первым из двух стоявших на моем пути препятствий. Вторым был Эрик. Возможно, именно это и не позволяло мне как следует сосредоточиться: меня не отпускали мысли о судебном процессе. Принятое судом решение будет опубликовано в газете, разослано всем заинтересованным сторонам, а затем возвратится в суд – после чего Эрик утратит право опротестовать его. И до того времени, решил я, мне нечего и мечтать о том, что у меня вдруг появится необходимое для творческой работы присутствие духа.

В итоге к ноябрю я пришел с пустыми руками.

– Знаешь, что тебе нужно сделать? – сказал Дрю. Он встал посреди библиотеки и поднял вверх руки – точно матрос-сигнальщик. – Вечеринку устроить.

Я покривился.

– Нет, правда. Большую вечеринку, прямо здесь, в доме. Я серьезно, у него классная аура. – Он плюхнулся в одно из кресел и застонал от удовольствия. – Уххх. Вот об этом я и толкую… Как получилось, что ты меня раньше сюда не приглашал?

– Она любила покой, – ответил я, соврав лишь отчасти.

Принимать гостей Альма мне никогда не запрещала, я сам не звал их, не желая примешивать кого-либо к нашей с ней жизни. Теперь Альмы не стало и я мог показать людям, где укрывался все последнее время. Ну и похвастаться этим укрытием, чего уж там…

– Вино и сыр, а? – сказал Дрю. – Хотя нет. Ночь покера. Виски, сигары… а играть можно будет за большим столом, который в одной из первых комнат стоит.

– Это столовая, и стол в ней обеденный.

– Ну и отлично.

– Старинный.

– Тем лучше.

– Не карточный.

– Зато у него размеры идеальные. Все, что требуется, – сукном его застелить.

– Нет.

– Ладно, – сказал он и крутанул глобус. – Если передумаешь, дай мне знать.

Через холл прошла, напевая, Дакиана. Дрю вопросительно взглянул на меня.

– Домработница, – сказал я.

– Растешь, друг мой.

– Перестань.

– Совершенно как Джефферсоны.

– Ты не понял, – сказал я. – Я велел ей больше не приходить, но она все равно сюда лезет.

– Ну это уж… – он запнулся, – даже не знаю, что это такое. Кошмар какой-то.

– Да уж.

– Почему ты ее не уволишь?

– А то я не пробовал.

Он рассмеялся.

– Ничего смешного. Она меня с ума сводит.

– Неужели так трудно уволить кого-то?

– Ты и представить себе не можешь, какая она настырная.

– Так не плати ей.

– И это пробовал.

– И?

– Она начинает рыдать.

Мы помолчали, прислушиваясь к пению Дакианы.

– Ну, по крайней мере, голос у нее хороший, – сказал Дрю.

– Шестидесяти долларов в неделю он не стоит.

Послушали еще.

– Тридцать, – сказал Дрю. – Самое большее.

– Как ты думаешь, если я устрою вечеринку, Ясмина придет? Не покерную вечеринку, обычную.

– Вообще-то, вечеринки устраивают главным образом для того, чтобы встречаться с другими женщинами.

– Я не знаю других женщин.

– Ну так я знаю.

– По-моему, ей будет интересно посмотреть дом.

– Слушай, если ты все еще сохнешь по ней…

– Я не сохну.

– …так просто пригласи ее сюда. Какие тебе для этого предлоги нужны?

– Дело не в предлоге. Если ее пригласишь ты, у нее не возникнет никаких опасений.

Он пожал плечами:

– Ладно, могу попробовать.

– Но я пока ничего не решил. Это разговор чисто теоретический.

– Ага, как раз в том-то и беда твоя, – сказал он. – Одни разговоры.

Со дня смерти Альмы прошло восемь недель, и я начал подозревать, что Палатин «забыл» пригласить меня на похороны. А его секретарша, позвонив, дважды повторила, что похороны состоятся в узком кругу.

Кладбище «Маунт Оберн» было в тот день отсыревшим, тонуло в тумане. Я одиноко стоял по одну сторону могилы. По другую сжимала ладонь мужа доктор Карджилл; рядом с ними возвышался, опираясь на трость, бесстрастный Чарльз Палатин. Эрика видно не было.

По причине исторического значения кладбища тяжелая техника на него не допускалась, и четверым могильщикам потребовалось двадцать минут, чтобы проделать необходимую работу. Все молчали, да и весь этот эпизод показался мне на редкость не отвечавшим торжественности момента – скучным и вообще неловким. Смотреть на гроб (слишком много бронзы) или на других присутствующих (слишком неприятное зрелище) мне не хотелось, и я бродил взглядом по лужайкам со старинными надгробиями, под которыми покоились, поросшие мхом и забытые, целые семейства бостонских браминов. Компания орнитологов-любителей, дружно нацеливших бинокли на какую-то далекую ветку, поднялась по склону холма, посовещалась и исчезла – разом, точно птичья стая, – начав спускаться по тропе, устеленной оранжево-желтой листвой. Палатин переступил с ноги на ногу. Похоже, он был сильно простужен: кожа вокруг ноздрей покраснела, он то и дело сморкался. А я все думал о поминальных службах брата, и о настоящей, и о недавней. Маяк, изображающий присутствие в наших жизнях утраченных нами любимых, – тошнотворно, – тошнотворно и более чем предсказуемо. И слащаво. Ну а вот это? Оно-то чем лучше? Эта волглая пошлость скорби? Я взглянул поверх могилы на доктора Карджилл и увидел, как ее глаза быстро метнулись в сторону. Она что же, разглядывала меня? Пальцы моих ног, укрытые в новых туфлях, сами собой скрючились. В тот день я впервые вышел в них на люди. Утренний дождь заставил меня задуматься, и я почти уж переобулся в старые мокасины. Однако Альма, перед тем как умереть, обратилась ко мне с одной-единственной просьбой, и я решил почтить ее желание, обуться в черные туфли – выбор, который она, как мне представлялось, одобрила бы, поскольку они вполне отвечали случаю и более того: прекрасно подходили к моей новой спортивной куртке, купленной также в ее честь.

Последняя лопата земли упала на могильный холмик. Палатин резко развернулся и ушел.

Я обогнул могилу, чтобы выразить доктору Карджилл соболезнования. При моем приближении она напряглась, губы ее слегка поджались.

– Сожалею о вашей утрате, – сказал я.

Она кивнула:

– И я о вашей.

Короткая пауза; затем ее муж протянул мне руку:

– Рон Карджилл.

Я представился ему, сказал:

– Прекрасное место. Жаль только, что она отказалась от церемонии.

– Таково было ее желание, – обронила доктор Карджилл.

– Да… И все-таки приятно было бы сказать ей что-нибудь на прощание.

Она снова кивнула, сунула в карман носовой платок.

– Ну что же, всего хорошего.

– Спасибо. Вам тоже. Но, э-э… доктор? Не уверен, что вам об этом известно, но Альма оставила вам драгоценное украшение.

Молчание, затем:

– Да, мне говорили.

– О, – произнес я. – Я так понимаю, вы видели, э-э…

– Видела.

И я немедля почувствовал себя идиотом. Я вовсе не собирался злорадствовать, но как еще могла она истолковать мое поведение? Вот он я – сижу на груде золота, между тем как она получила за пятнадцать лет домашних визитов всего-навсего побрякушку. И все-таки я счел ее ледяной тон не заслуженным мной. Решение-то Альма принимала, не я.

– Есть там украшение, которое вам особенно нравится? – спросил я.

Молчание.

– Не могу сказать, что я к ним приглядывалась.

– Там вещи самые разные. – Я понимал, что мне лучше заткнуться, однако остановиться не мог. – Заезжайте как-нибудь, выберите одну. Или… я вот подумал… Вы не хотите взглянуть на них?

Она уставилась на меня:

– Сейчас?

– Нет-нет-нет. Конечно, нет. Совсем не обязательно сейчас. Когда вам будет удобно.

Молчание.

– Знаете что, – неожиданно сказала она, – давайте-ка покончим с этим раз и навсегда.

Дорога до дома показалась мне чудовищно длинной.

– Дом сорок девять, – сказал я ее мужу. – В конце квартала.

– Он знает, где это, – сказала доктор Карджилл.

Поднявшись на второй этаж и открыв дверь хозяйской спальни, доктор замерла. О чем она думает, я понял мгновенно: о том, что я уничтожил все следы Альмы.

– Сюда, – сказал я, с чрезмерной ретивостью подскакивая к туалетному столику.

Там были кольца, браслеты, тончайшие золотые и платиновые цепочки; серьги с сапфирами и кулоны им под стать; жемчуг, добытый в южных морях; рубиновая брошь в виде попугая – на Альме я ничего этого ни разу не видел. Пальцы доктора Карджилл перебирали украшения, и я обнаружил вдруг, что мысленно подталкиваю ее к вещицам подешевле. В конце концов, то, что она оставит, я смогу продать, а до меня начинало доходить, что двадцати тысяч долларов мне ну никак не хватит. Нужно же будет счета оплачивать – я уже выяснил, во что это обойдется. И потом, я подумывал о покупке нового компьютера, настольного. Горбиться над крошечным экраном хорошо, когда ты знаешь, что тебя могут в любую минуту попросить очистить помещение, но домовладельцу оно не к лицу. А ведь эти штуки на деревьях не растут, верно?

В то же самое время мне было не по себе из-за моего поведения на кладбище. Не исключено ведь, что придется попросить доктора выступить в суде, обрисовать мой нравственный облик.

– Вы не стесняйтесь, берите что нравится, не обязательно только одну, – сказал я.

Губы ее снова слегка дернулись.

– Спасибо.

– Не хотите выпить?

– Нет, мне и так хорошо.

– Может быть, ваш муж захочет?

Рона Карджилла мы оставили в гостиной.

– И он перебьется.

– Ладно, – сказал я, с облегчением наблюдая за тем, как она опускает на место массивный золотой браслет. – А вот я в драгоценностях ничего не смыслю.

Она посмотрела мне в глаза и сказала:

– Да и откуда бы вам?

И мне мгновенно пришла в голову пугающая мысль: доктор Карджилл заметила изменения, которые я ощутил в себе, когда вернулся в этот дом, – когда стал его хозяином, – они, точно парша, зримо расползаются по всему моему телу. Я попытался попытаться сказать что-нибудь, но у меня перехватило горло.

Доктор снова начала перебирать драгоценности, потом поднесла к ушам серьги, взглянула на себя в зеркало.

– Мне звонили из полиции.

– Правда?..

Она кивнула:

– Спрашивали о ваших отношениях с Альмой.

Молчание.

– Хм, – выдавил я.

Молчание.

– Я сказала, что вы очень заботились друг о друге.

– Так оно и было.

Она вернула серьги назад.

– По-видимому.

Я промолчал.

Она отступила от столика, скрестила на груди руки:

– Я ничего из этого брать не хочу.

– Что-то не так?

– Все так. Просто мне ничего не нужно.

– Хорошо. Но… Ладно, но, как бы то ни было, она хотела оставить вам что-нибудь.

– Это не означает, что я обязана что-нибудь принимать.

– Я понимаю, но… Вот, – я схватил брошь в виде попугая, – как вам это? Или… или… ладно, не это. Хорошо. Вовсе не обязательно брать драгоценность. – Я слышал себя словно со стороны: то, что я нес, сильно походило на бред. – По сути дела, ладно, да, это должна быть вещь отсюда, вот что она подразумевала. Однако… я что хочу сказать – если есть какая-нибудь книга или художественное произведение… вы обойдите дом, осмотритесь, я не против… Ну… то есть… ей очень хотелось, чтобы вы что-то взяли. Она была вам благодарна, вот и… Дело ваше, конечно, однако, если говорить о духе и значении посмертного дара… я думаю, будет правильно, если вы… да, вот так. Вы совсем ничего не хотите?

Молчание.

В конце концов она сказала:

– Выберите что-нибудь сами и пришлите мне.

– Я… Э-э… Да, наверное, можно и так. А есть у вас какие-нибудь предпо…

– Нет.

– Ладно. Ладно, хорошо. Если вы уверены…

– Уверена.

– Хорошо. Отлично. Хотя, я уже говорил, ха-ха, я в драгоценностях мало что понимаю, так что если мой выбор вам не понравится, то вы уж не обессудьте.

– Мне, вообще говоря, все равно, – сказала она. – Я просто не хочу больше думать об этом.

– Хорошо, – согласился я. – Ладно.

Она указала большим пальцем на дверь:

– Я лучше пойду.

Внизу ее муж разглядывал каролинских попугаев.

– Поехали?

– Поехали.

Слушая, как они отъезжают, я решил, что пошлю ей не одну вещицу, а несколько. Две, может быть, три хорошие вещи – или полдюжины тех, что подешевле… Сейчас она расстроена, это естественно. Мне и самому было больно смотреть, как Альма уходит под землю, боль эта все еще была свежа в моей памяти. Нужно также учесть и душевную травму, нанесенную ей самоубийством женщины, за которой она столько лет ухаживала. Как тут не рассердиться? Я и сам рассердился, а ведь мое знакомство с Альмой было в пятнадцать раз короче знакомства доктора. Однако я мою обиду поборол, поборет и доктор Карджилл. А то, что я пошлю, ей понравится. Естественно, понравится. Прекрасные вещи и сделаны со вкусом, с самым лучшим.

На некотором сознательном уровне я побаивался, что она увидит в моем подарке именно то, чем он и будет, – взятку. Ну а что я еще мог сделать? Я же не мог забрать назад все бестактные глупости, которые наговорил, а мне требовалось, чтобы доктор была на моей стороне. Она могла лучше, чем кто-либо другой, подтвердить, что я любил Альму. Унизительно, разумеется, ужасно унизительно, что мне приходится это доказывать – полиции, суду, да кому угодно. Однако я напомнил себе, что теперь дело идет не о любви. Дело идет о деньгах, а значит, доверять я не могу никому, больше уже никому.

Глава двадцатая

Первый снег выпал рано, почти сразу за Днем благодарения, однако не лег – таял на крышах и стекал серыми струйками вниз. Водосток на углу засорился, превратив поход по магазинам в дело грязное и слякотное. Усталый, томимый одинокими мыслями, я смотрел на экран компьютера и тер глаза. Есть ли на свете что-нибудь более страшное, чем пустая страница? Более зловещее, чем мигающий в медленном ритме похоронного марша курсор?

Дверной звонок дал мне желанную возможность отвлечься от созерцания этого зрелища. Слегка сдвинув занавеску на окне холла, я увидел Эрика, переминавшегося на веранде с ноги на ногу. Губы у него были синие, даже плащ его, казалось, трясся от холода, и я с постыдным удовольствием отметил, что мир в последнее время обращался с ним не по-доброму. Он выглядел всклокоченным, изголодавшимся, лишившимся былой самоуверенности, кадык его прямо-таки торчал из шеи, рука время от времени вздергивалась вверх, чтобы коснуться глубокого, незажившего пореза, который поблескивал над левым глазом. Если после встречи с Палатином у меня и оставались какие-то сомнения насчет того, где Эрик провел последнее время, теперь они развеялись: вполне разумно было предположить, что он сидел в тюрьме, и не менее разумно – что обходились с ним там с заслуженной им жестокостью. Изменился Эрик очень сильно, и я поневоле улыбался, наблюдая за тем, как он пытается согреться.

Тут я сообразил, что мы с ним не виделись с того самого дня, когда он пригрозил донести на меня в полицию. А если его посадили вскоре после того разговора, убить Альму он не мог. Конечно, никаких оснований для такого предположения у меня не было. Он мог гулять на свободе до самого недавнего времени. Но если он и впрямь просидел целых два месяца – а я подозревал, что это так, поскольку ничем другим объяснить его отсутствие не мог, – тогда самоубийство Альмы именно им, самоубийством, и становится. Похоже, Эрик упустил свой шанс, и, вероятно, не впервые в жизни. А помогли ему в этом решительность Альмы и моя нерадивость по части осуществления его упований. И от одной только мысли о моей нерадивости я снова почувствовал себя соучастником преступления, виновным во всем случившемся, – и разозлился. То были чувства, которые я полагал отошедшими в прошлое. Возвращения их я ничем не заслужил, тем более что у меня и без них было чем занять голову. Я наложил цепочку и чуть-чуть приоткрыл дверь.

– Привет, – сказал он. – Мне нужно с вами поговорить.

– Говорите.

– Ну бросьте, приятель. Тут же градусов двадцать, самое малое.

Мне было хорошо, уютно в унаследованном мной доме, а он стоял у двери, как нищий… И я едва удержал мою машинально потянувшуюся к цепочке руку.

– В чем дело? – спросил я.

– Мне что, и войти теперь нельзя?

Я покачал головой.

– А почему?

– Потому что я этого не хочу.

– Послушайте, приятель, не надо со мной так.

– Будьте довольны, что я вообще с вами разговариваю, – ответил я. – Вам лучше обратиться к моему адвокату.

– Господи Исусе. А полегче никак нельзя?

– Все, меня дела ждут.

– Подождите.

Я подождал.

– Впустите меня всего на пять минут, – попросил он.

– До свидания, – сказал я и закрыл дверь.

Мгновение спустя он уже колотил в боковую. А когда и это ничего ему не дало, взялся за заднюю. Потом в доме зазвонил телефон.

Я снял трубку:

– Бросьте это – или я вызову полицейских.

– Эй, эй, эй. Успокойтесь. Я просто хочу поговорить, понятно?

– Нам не о чем разговаривать.

– Как это не о чем? Так не пойдет. Я тут, можно сказать, от холода помираю. А у меня важное дело.

– Если оно такое важное, так не тратьте зря времени и займитесь им.

– Да что я вам сделать-то могу, по-вашему, застрелю, что ли?

– Откуда же мне знать?

– Перестаньте, приятель. Вы что, шутите?

Я не ответил.

– Вот дерьмо. – Он шмыгнул носом. – Ну по крайней мере чашку кофе или еще чего могу я от вас получить?

– У меня нет кофе.

– Сойдет и чай.

– Прощайте, Эрик.

– Стоп-стоп-стоп-стоп… Ладно, хорошо. Я вам кое-что покажу, лады? Идите в холл.

Телефон умолк.

Мне не составило никакого труда вообразить, как я открываю дверь и вижу наставленное на меня дуло. Поэтому я поднялся наверх, в телевизионную, из окон которой хорошо просматривалась веранда. Эрик стоял на ней, ожидая, карманы его плаща были вывернуты.

Я поднял окно, заставив его взглянуть вверх.

Он слегка потряс вывернутыми карманами:

– Видите?

– Снимите плащ, – сказал я.

– Холодно же, приятель.

– Снимите – или я позвоню в полицию.

Он что-то пробормотал, почти беззвучно.

– Что-что?

– Ничего. Ничего. Ладно. – Эрик снял плащ, вывернул все остальные его карманы. – Видите? А теперь впустите меня.

Я велел ему снять рубашку.

– Да какого же хера? Хватит уже.

– Снимайте.

Эрик скрипнул зубами, но подчинился. Он исхудал, кожа белая, как воск. Эрик повертелся туда и сюда, точно модель на подиуме, и я снова увидел его татуировки: оленя, автомат… Пытаясь согреться, он обхватил себя руками, но его все равно била крупная дрожь.

– Мать твою, чувак, я тут замерзну до смерти.

Некая часть меня хотела бросить все это и оставить его стоять на веранде. Пусть лупит в двери – я буду игнорировать его. Пусть поймет, с кем имеет дело. Я не из тех, кем можно вертеть так и этак, о нет, хо-хо, я человек со средствами, да и терпения у меня побольше, чем у него. Я умнее, сильнее и лучше, чем он, а ему пора наконец научиться самому добывать себе пропитание. Другая же часть моей натуры – теперь я могу признаться в этом, – другая наслаждалась, унижая его. После всего, что он натворил, Эрик заслуживал унижения.

– Брюки, – сказал я.

Он вывернул карманы.

– Сними их.

– Что?

– Сними брюки.

– Прямо тут? Какого черта, приятель!

– Как знаешь.

Я закрыл окно и отошел от него.

Снизу понеслись вопли. Я досчитал до десяти и вернулся к окну.

– Ладно, – сказал он. – Хорошо. Твоя взяла. Идет?

Он расстегнул ширинку и позволил брюкам упасть до лодыжек, выставив напоказ старые, камуфляжной раскраски трусы. Ноги Эрика оказались безволосыми и – впрочем, с такого расстояния сказать что-нибудь наверняка было трудно – испещренными, как мне показалось, крошечными черными пятнышками.

– А теперь открой гребаную дверь, – крикнул он.

Я опустил окно, сошел вниз. Эрик, мыкавшийся взад-вперед по веранде, натягивая на себя одежду, вскрикнул от неожиданности, когда дверь, так и оставленная мной на цепочке, приоткрылась.

– Какого хера, чувак? – Он ударил ногой по косяку. – Ты же сказал, что впустишь меня.

– Ничего подобного я не говорил.

Теперь он смотрел на меня с ненавистью.

– Мудак ты ебаный, понял?

Я начал неторопливо закрывать дверь.

– Погоди.

Молчание.

– Извинись, – сказал я.

Молчание.

– Я извиняюсь, – сказал он.

– Теперь говори, что хотел, и оставь меня в покое.

Нижняя челюсть Эрика выпятилась – он старался взять себя в руки.

– Ладно… Ладно, послушай. Я все обдумал. И хочу договориться с тобой. – Он помолчал. – Идет?

– У меня пока не сложилось никакого мнения. Ты еще ничего не сказал.

– Ладно, хорошо. Я как раз к этому и подхожу. Значит, так. Я долго обо всем думал. Я уже говорил тебе, дом мне не нужен. Хочешь, бери его себе, мне все едино.

– Дом и так уже мой, Эрик. И получать его от тебя мне не нужно.

– Я знаю. Ладно, знаю. Но… я вот о чем. Я хочу сказать, меня это устраивает. Дом мне не нужен. Я даже просить его обратно не собираюсь.

– Замечательно.

– Хорошо. Так. Но если ты получаешь дом, то я тоже должен что-нибудь получить. Что честно, то честно, верно?

Я не ответил.

– Верно?

– Так чего ты хочешь, Эрик?

– Значит, ты получаешь дом, и, не забывай, большой дом, с тоннами всякого барахла. И будет только честно, если я получу деньги.

– Деньги.

Он кивнул.

– И желательно все сразу, – сказал я.

Он снова кивнул.

Тут уж я рассмеялся совершенно искренне:

– Ты спятил.

– Но это же справедливо, – сказал он.

– И как ты себе это представляешь?

– Ты получаешь дом. Он, типа, пару миллионов стоит. И все ее барахло. Книги. Я даже не знаю, сколько они стоят.

– Я не торгую книгами.

– Да, но ты сможешь их продать, если захочешь.

– Не захочу.

– Ну, это твое дело, – сказал он. – Твой выбор.

– Разумеется.

– Но, послушай, там же еще много чего есть, я точно знаю. Короче, тебе и так много чего достанется. Да и деньги тебе не так нужны, как мне. Или… послушай. Я согласен поделиться. Как насчет – ты слушаешь? Хорошо, значит, так. Скажем, я отдаю тебе половину.

– Ты отдаешь мне половину?

– Это совсем по-честному, – сказал он.

– Нет, не совсем. И рядом не лежало. Давай-ка договоримся сразу: ты ничего мне отдать не можешь. Деньги мои, Эрик. Такой у нас исходный пункт переговоров.

– И что? Я вообще ничего не получу? Ты это хочешь сказать – я ничего не получу?

– Кое-что она тебе оставила. В завещании. Ты его читал?

– Я не могу проделать всю эту чушь, которой она требует. Не могу, ты же знаешь.

– Ну тогда плохи твои дела.

– У меня же пониженная обучаемость.

– Да, ты говорил.

– Ну так помоги мне. Это ж нечестно, ты сам понимаешь.

– Она считала, что честно.

– Ты же и понятия об этом не имеешь, ведь так? – Произнес он эту фразу тоном самым усталым, лицо его соответственно обмякло. Сыграно было первостатейно. – Она обратила мою жизнь в ад.

– Порола, я так понимаю.

– Порола.

– Не верю.

– Она…

– А и поверил бы, так при чем тут я, дом, деньги?

– Я же остался без гроша, друг.

– Сочувствую.

– Для тебя это совсем ничего не значит?

– Это значит, что тебе не следовало сорить деньгами, которые ты от нее получал.

– Почему ты так со мной поступаешь? Что я тебе сделал?

– А как я с тобой поступаю, Эрик?

– Ты забираешь все.

– Я ничего не забираю. Она мне это оставила. И сказать по правде, то, что ты себе позволяешь, – являешься сюда и просишь подаяния – вообще ни в какие ворота не лезет.

– Я не понимаю, о чем ты, на хер, толкуешь.

– Ты же знаешь, что ты сделал.

– Нет, – ответил он. – Не знаю.

– Ладно, тогда это твоя проблема.

Молчание.

– Не замерзни смотри, – сказал я и начал закрывать дверь.

– Слушай, а как тебе пишется? – спросил он.

Я захлопнул дверь и запер ее на засов.

Как мне писалось? Да плохо, разумеется, – и в этот день, и в следующий. Я написал три страницы, изложив новый план диссертации, и как раз перечитывал их, когда зазвонил телефон. Я позволил ему отзвонить дюжину раз. Телефон умолк. Наступила недолгая тишина. Потом он зазвонил снова. Я закрыл компьютер, прошел на кухню.

– Алло?

Молчание.

Я положил трубку.

Вернулся по коридору в кабинет.

Телефон зазвонил опять.

Я возвратился на кухню.

– Эрик?

Молчание.

– Иди к черту, – сказал я и опять положил трубку.

После третьего раза я отсоединил телефон от сети.

Так оно и продолжалось в следующие несколько дней. Следует отдать должное его упорству: стоило мне включить телефон, как он начинал звонить. Трубку я снимал редко, а когда снимал, на другом конце линии молчали. Не знаю, чего он надеялся добиться, ведь даже если бы я не уложился с работой в срок, это ничего ему не дало бы. Думаю, им руководила злоба, и только.

Я позвонил в телефонную компанию. Там мне сказали, что блокировать звонки конкретного абонента невозможно, и предложили заменить мой номер на другой, который не будет значиться в справочниках. Что я и сделал – и звонки сразу прекратились.

Однако на смену им пришло нечто иное, куда более неприятное. У меня появилось чувство, что за мной следят.

Откуда оно взялось, сказать не могу. Ни Эрик, ни кто-либо еще, уж если на то пошло, на глаза мне ни разу не попадался. Однако чувство это – едва различимое, но неотвязное – возникало в мгновения самые неурочные – когда я принимал душ, к примеру, или стоял у прилавка ювелира, который оценивал то, что хранилось в туалетном столике Альмы, – и уже не покидало меня. Я обходил дом, смыкая шторы, восстанавливая созданную Альмой кладбищенскую атмосферу, а оно меня не покидало: я чувствовал, как в меня вперяются незримые, помигивающие глаза. Я пошел на почту, чтобы отправить доктору драгоценности, и, едва выйдя оттуда, вновь ощутил на себе их взгляд. И, точно сумасшедший, завертелся на месте, замахал руками – чуть велосипедиста не сшиб. Никого я, разумеется, не увидел, ничего неправильного не заметил, однако зашагал быстро, потом еще быстрее, и глаза повлеклись следом, они парили надо мной, студенистые, налитые кровью, непристойные, всевидящие и всезнающие, – и я перешел на бег, и новые туфли мои оскальзывались на сыром тротуаре. Перед тем как войти в дом, я поозирался, а оказавшись на кухне, налил себе выпить. Ощущения ничего не значат – значат только факты. Я встряхнулся, налил еще и занялся стряпней – приготовлениями к приему гостей.

Я не знал, как мне это назвать. До Рождества оставалось еще десять дней. Да какая разница, сказал Дрю, была бы бухаловка. Вечер я провел, снуя по дому, пополняя бокалы, благодаря гостей за подарки на новоселье, ведя пустые разговоры и соглашаясь – да, давненько уже я ни с кем не виделся.

– Похоже, вы отыскали родную душу, – говорили мне, когда я описывал Альму.

Я улыбался.

– Замечательно, должно быть, встретить в жизни такого человека.

Да, замечательно.

– И вы сами испекли этот торт?

Сам, а как же.

Ясмина так и не пришла, часы тикали, гости – «начинка», так я их про себя называл – понемногу расходились, и я списал этот вечер в убыток.

– Ну, что я тебе говорил? – сказал напоследок Дрю. – Класс!

Я, ощущая себя еще более одиноким, чем прежде, пошел на кухню, включил радио, закатал рукава и окунул ладони в горячую мыльную воду. Жуткая была идея, эта вечеринка. А все Дрю – и зачем только я его послушал? И пока я оттирал присохший к тарелке джем, мне пришло в голову, что, может, он Ясмину даже и не пригласил – решил освободить меня от нее. Я стиснул губку, вода потекла по запястью, закапала на пол. Все, хватит с меня вечеринок. Мне необходимо уединение – закончу работу, получу состояние и начну новую жизнь, ничего не имеющую общего ни с Гарвардом, ни со всеми этими людьми… Меня охватила такая жалость к себе, что я далеко не сразу услышал треньканье дверного звонка. Решив, что кто-то из гостей вернулся за забытыми перчатками, я вытер руки и вышел в холл. За дверью стояла Ясмина.

Молчание.

– Ну что, войти можно? – спросила она. – Тут зверски холодно.

Я принял пальто Ясмины, провел ее на кухню, отрезал ей кусок «Захера».

– Спасибо, – сказала она.

– А где же Питер?

– В Нью-Йорке.

– Ладно, значит, познакомимся в другой раз.

Она кивнула.

– Хорошие туфли.

– Цвета бычьей крови, – сообщил я.

– А куда подевались твои мокасины?

– Выбросил.

– Ну, Джозеф Гейст. Вот уж не ожидала.

Я смотрел, как она жует торт.

– Не думал, что ты придешь.

– Ну да. Я тоже. – Она слизнула с большого пальца сливки. – Я слышала, ты теперь домовладелец.

– Да вроде того.

– Поздравляю.

Я кивнул.

– Ладно, – сказала Ясмина. – Может, устроишь для меня экскурсию по дому – или как?

– Эту скрипку сделал ее отец.

– Ух ты. Правда?

– Он был музыкальных дел мастером.

– Она прекрасна… А почему у тебя все шторы задернуты? От этого же в доме темно становится.

– Сейчас ночь.

– И все-таки… Видишь? Гораздо лучше.

Я снова задернул шторы:

– Мне так больше нравится.

– Ну как знаешь.

В кабинете она увидела мою рукопись, неопрятную стопку страниц, щетинившуюся бесполезными желтыми наклейками.

– Ты снова пишешь?

– Пытаюсь.

– Рада слышать.

– Спасибо… Смотри, рисунок на шляпе совпадает с рисунком на шкуре оленя.

Ясмина восторженно пискнула.

– Нравится? – спросил я.

– Ужасно. Совсем в моем вкусе.

– Знаю, – сказал я.

– Каждый раз, как я приезжаю домой, чтобы подготовить всякое-разное к свадьбе, мама таскает меня по гостям. По тамошним персидским дворцам. – Ее передернуло. – Ну, ты знаешь. С колоннами.

Я слабо улыбнулся.

– Ладно, – сказала она. – Дом у тебя фантастический. Мрачный и населенный призраками – именно то, что тебе нужно. Хотя я надеюсь, что ты послушаешься моего совета и впустишь в него немного света.

– Ты еще не все видела.

– Она оставила тебе машину?

– Нет, – ответил я. – Намного лучше.

Реакция Ясмины на библиотеку заставила меня вспомнить о ней кое-что, уже мной подзабытое: ее непосредственность, девочку, скрытую в этой умудренной женщине. Давно я не видел ее в таком восторге, она вскрикивала и ахала, прикасаясь ко всему подряд нежными пальцами.

– О боже, – повторяла она. – О боже, Джозеф. Это же безумие. Скажи, ты понимаешь, какое это безумие?

– Я уже так давно здесь, что мне все это кажется обыденным.

– Ну уж нет. Боже ты мой. Это что, настоящая «Тиффани»? – Ясмина наклонялась, разглядывая лампу под разными углами. – Ты хоть представляешь, сколько она стоит? Боже мой. И что еще здесь есть?

Я показал ей несколько первых изданий. На миг у нее даже глаза затуманились. А затем она деловито произнесла:

– Тебе следует оценить все это.

– Я не собираюсь ничего продавать.

– Все равно нужно знать, сколько оно стоит. Хотя бы для страховки, если ни для чего другого. – Она остановилась перед стеной с фотографиями. – Это она? С лентами.

– Да.

– Господи, какая она была красивая. А платье. У нее и лошадь своя была?

– Меня это не удивило бы. Семья была состоятельная.

– Ах да. И ох. Разумеется. – Она сняла с камина полуНицше. – Я знала, что ты найдешь способ изуродовать совершенно прелестную комнату.

– Его сюда Альма поставила. Ее идея. Он ей нравился.

– Ой, не верю.

– Так она говорила.

Ясмина вернула книжную подставку на место.

– Когда ты наконец поймешь, что женщины много чего говорят.

Я улыбнулся.

– Тебе ее, наверное, не хватает, – сказала она.

Я кивнул:

– Жаль, что ты с ней не познакомилась.

– Да, я бы с радостью.

Молчание. Она вдруг помрачнела.

– Что-то не так?

Ясмина покачала головой, отвела взгляд, прошлась по комнате.

– Мина! – я выпалил это ласковое прозвище не подумав и тут же приготовился к гневной отповеди. Таковой не последовало.

– Прекрасный ковер, – сказала она.

Я неуверенно кивнул.

Она присела, провела по ковру ладонью.

– Он, наверное, целое состояние стоит. А вдруг случится пожар? Ты когда-нибудь думал об этом?

– Я…

– Тебе следует научиться думать о подобных вещах. Нужно ценить то, что у тебя есть.

– Ясмина. Что с тобой?

– Со мной ничего, договорились? Перестань. Ничего важного. Я просто устала.

– От чего?

– От многого. Свадьба – дело нешуточное. – Она встала, направилась к креслу, но передумала, опустилась на ковер, скрестила ноги и погрузила кончики пальцев в плотный ворс. – Нет, действительно хороший ковер. Можешь мне поверить, я в них разбираюсь.

Я промолчал.

– Все чего-то хотят, одни одного, другие другого, – сказала она. – Одни этого не едят, другие едят только это. Моя мама… о господи. А его мамаша так еще и похуже. И когда они встречаются…

Ясмина всплеснула руками, изображая взрыв.

Молчание.

– Ну, рассказывай, – попросил я.

– Тебе это не интересно.

– Мне интересно. Расскажи.

Молчание.

– Ладно, – наконец сказала она.

Наиболее сильное впечатление на меня произвели: пререкания о том, раввин которой из семей будет на свадьбе главным; распри по поводу подружки невесты (сестры Педрама единодушно отказались надеть выбранные Ясминой платья с открытыми плечами); все еще остававшийся не решенным вопрос о главном блюде – курятина, говядина или их дуэт.

– Слушаю себя – и мне кажется, что я о сумасшедшем доме рассказываю.

– Да нет.

– Какое там нет. Сумасшедший дом и есть. Бедлам. Кто ты и что себе думаешь, никого уже не интересует. Ну скажи, почему нужно тратить все силы на один-единственный день? Я тоже хочу, чтобы свадьба получилась хорошая, но ведь я еще и платье примерить не успела, а все уже вышло из-под контроля.

– Дата, я так понимаю, назначена.

– Двадцать третье июня.

– Раньше, чем ты рассчитывала.

Она кивнула.

– Ну что же, – сказал я, – надеюсь, к тому времени все уладится.

– Не уверена.

– И потом, вы всегда можете сбежать в Лас-Вегас.

– Ты так и не понял, верно? Это общественное событие, общинное. Ко мне оно уже никакого отношения не имеет. Да и Педраму мысль о большой свадьбе по душе. Он-то как раз самый сумасшедший и есть.

– Понятно, – сказал я.

– И что это должно означать?

– Я всего лишь сказал: «Понятно».

– Вот только давай без этого твоего высокомерия.

– Мина…

– Как будто ты всегда знал, что именно это со мной и случится.

– Я так не говорил. И даже не думал.

– Думал, думал.

– Я только одного и хочу: чтобы ты была счастлива.

– Ну так я не счастлива, – сказала она. – Понятно? Я не счастлива. Ты доволен?

– Я…

– Я этого уже видеть больше не могу. И их, и все остальное. Хочется запрыгнуть в первый попавшийся самолет. О черт. Дай мне платок, пожалуйста.

Я снял с круглого столика коробку с бумажными платками, опустился перед Ясминой на колени.

– Все это так постыдно.

– Тебе нечего стыдиться.

Ясмина усмехнулась, промокнула платком глаза.

– Ладно. – Она достала второй платок, завернула в него первый. – Мои родители уже потратили на это дело семьдесят тысяч. И мне даже думать не хочется о том, во что оно в конце концов обойдется. В списке гостей значится триста имен – это только с нашей стороны… Я не знаю, что мне делать. Не знаю даже, могу ли я что-нибудь сделать.

– Это твоя жизнь.

– Если бы. Моя, его, моих родителей, его родителей, их родителей… И каждый вкладывает в эту свадьбу все, что у него есть. Мама относится к ней как к величайшему событию своей жизни. И я ничего тут поделать не могу.

– У человека всегда есть выбор, – сказал я.

– Ты опять за свое.

– То есть?

– Говоришь афоризмами.

– Это твоя свадьба. Твой брак. Не покупка пары новых туфель.

Она тряхнула головой.

– Жаль, что я не могу тебя к родителям послать, – ты бы им все объяснил.

– Если хочешь, я поговорю с ними. Дай мне их номер.

– Да они только обложат тебя на фарси. «Кто есть вы? Заниматься чем?» – Она печально усмехнулась. – Ладно. Хоть один из нас счастлив, и на том спасибо.

– Ты тоже должна быть счастливой.

– Буду стараться.

– Ты заслуживаешь большего. Счастья во всем.

Из глаз ее опять потекли слезы.

Я извинился.

– Ничего, – сказала Ясмина. Она вытерла лицо и, поколебавшись всего лишь мгновение, потянулась ко мне.

Если я считал библиотеку святилищем, – а так оно и было, – мне, наверное, следовало бы стыдиться того, что я ее осквернил. Я не стыдился. Я чувствовал себя потрясающе. Чувствовал покой, наслаждался мягкостью ковра под голой спиной. Ясмина лежала, подобрав колени, рядом. Косметика ее размазалась, черные волосы спутались, близость ее тела навевала мне воспоминания о тихих воскресных утрах прошлого, когда я, рано проснувшись, смотрел, как ее влажная кожа темно просвечивает сквозь чистую белую простыню, а одна ладонь с аккуратно покрытыми лаком ногтями подергивается, словно собираясь прихлопнуть кнопку будильника, – мирная комедия, которая могла продолжаться без малого час. Ей не давали тогда покоя волоски на коже – сзади на шее, на предплечьях, на пояснице, – она пыталась то обесцветить их, то удалить совсем. Мне же Ясмина нравилась такой, какой была, честное слово. Я всегда думал о ней как о дикарке, которую сумел приручить.

Она села, начала собирать свою одежду.

– Мина.

Она отвернулась, чтобы надеть лифчик.

– Мина. Поговори со мной.

– Что ты хочешь от меня услышать? Я выхожу замуж.

– Правда?

Она не ответила.

– Мина…

– Конечно, правда.

– Погоди. – Я тоже сел. – Давай поговорим.

– Перестань, пожалуйста. Мне и без этого плохо.

– Плохо?

– Разумеется. Я же помолвлена.

– С человеком, которого ты не любишь.

– И все равно, так нельзя.

– Как мне тебя переубедить?

– Никак. Это даже тебе не удастся.

* * *

Проводить ее домой она не разрешила, поэтому я вызвал такси, и в ожидании машины мы вышли на веранду. Было холодно, луна пряталась за тучами. Я всей спиной ощущал махину дома. Моего дома. Удовольствие, с которым Ясмина осматривала его, наполнило меня несказанной радостью.

– Скоро снег пойдет, – произнесла она.

Из-за угла вывернули две горящие фары.

– Все зависит только от тебя, – сказал я. – Не забывай об этом.

– Ладно, Конфуций.

Я стоял на веранде, и мне очень хотелось, чтобы такси развернулось и привезло ее назад. Но разумеется, этого не произошло – два часа ночи, Ясмине завтра идти на работу. Принимать решения. Даже я не смог ее переубедить. Я предъявил ей все, чем владел, теперь оставалось только ждать.

Я уже протянул руку к двери. И тут ярдах в пятидесяти от меня, на другой стороне улицы, шевельнулась темнота. Яркий оранжевый огонек – кончик сигареты – пронзил маслянистый мрак и исчез.

Глава двадцать первая

В пору каникул Кембридж пустеет. Дрю отправился в Рино, на покерный турнир. Ясмина вернулась в Лос-Анджелес, на второе празднование их с Педрамом помолвки, устроенное на сей раз ее родителями. Я сидел дома, еду заказывал по телефону, путешествовал по Интернету, набирал куски текста и стирал их, медленно продвигаясь вперед и снова сплывая назад. И в один прекрасный день, поняв, что пора принимать решительные меры, я позвонил детективу Зителли.

– Вообще-то, нет, – сказал он, когда я спросил, не может ли он рассказать мне, как продвигается расследование.

– Но ведь с аутопсией, насколько я понимаю, покончено, – сказал я. – Уже и похороны состоялись.

– С аутопсией покончено.

Заключение было таким: остановка сердца, вызванная чрезмерной дозой сразу нескольких лекарств, принятых покойной по собственному почину.

– А что насчет Эрика?

– А что насчет него?

– Вы с ним не разговаривали?

– Послушайте, – сказал он. – Дело веду я. Не вы. Вы можете помогать мне, а можете мешать. Выбирайте.

Я извинился.

– Вам придется поверить мне на слово, договорились? Так вот, из тех данных, какими мы располагаем, более-менее ясно следует, что мисс Шпильман покончила с собой.

Я молчал, думая о последних ее одиноких часах на земле.

– Я понимаю, принять это нелегко, – продолжал он. – Насколько я в состоянии судить, она была вам далеко не безразлична.

Его тон, совсем чуть-чуть не дотянувший до искреннего, мгновенно насторожил меня. Мне захотелось закончить разговор, однако я еще не задал главного вопроса, ради которого и звонил. И, попытавшись сделать переход к нему естественным, пролепетал, заикаясь, точно не выучивший роли актер:

– Э-э… спасибо. Я ценю ваше… спасибо, однако… детектив? Еще одно… простите. Один вопрос – насчет ее диссертации, э-э… диссертации. Как вы думаете, скоро я смогу получить ее обратно? – Я помолчал. – Понимаете, она нужна мне для… в исследовательских целях.

– Я работаю так быстро, как могу, – ответил он.

– Конечно. Просто для меня это довольно важно, а раз дело закрыто…

– Я не говорил, что оно закрыто.

– Вы же сказали – вам ясно, что произошло.

– Я сказал «более-менее ясно».

Надо отдать ему должное: в казуистике он был силен.

– Ну хотя бы примерно…

– Вообще говоря, это зависит от переводчика.

– А… вы отдали ее на перевод?

– Сам я немецкий несколько подзабыл.

Я прижал кулак ко лбу.

– Понятно. Ну что же… Ладно, если хотите, я мог бы помочь вам с этим…

– Спасибо за предложение, но все и так уже делается.

– Если вам потребуется какая-то помощь, я готов.

– Принято к сведению, – ответил он. – Приятных каникул.

На следующий день я снова заглянул в магазин мужской одежды. Продавец узнал меня, пожал мне руку, завел разговор. С его помощью я выбрал себе в качестве подарка на Рождество золотые запонки, что, естественно, привело к приобретению новой сорочки с отложными манжетами. Не стану утверждать, что какая-либо из этих покупок наделила меня новыми философскими прозрениями, однако выглядели они очень эффектно, и, стоя перед тройным зеркалом, я ощущал такое довольство, точно сам эту рубашку и сшил. Потребление вполне способно послужить заменой производства, не так ли? Я вошел в магазин с пустыми руками, а вышел нагруженный товарами: рубашкой с отложными манжетами, да, а также с широкими, под цвет рубашки, брюками и желто-коричневой наплечной сумкой, сшитой из великолепной, маслянистой на ощупь ягнячьей кожи. Ну и еще одной рубашкой. В дополнение к двум парам обуви прилично одевающемуся мужчине требуются как минимум одна рубашка белая и одна голубая. Плюс третья, розовая. Всегда любил розовый цвет.

На меня напало такое благодушие, что я зашел в женский магазинчик, дабы купить подарок и Ясмине. Из всего, что там предлагалось, явным фаворитом был кулончик – рубин в золотой оправе. Увидев его цену – двадцать шесть сотен долларов, – я внутренне поежился, но затем напомнил себе, что железо следует ковать, пока оно горячо, да и в самом худшем случае я всегда могу продать еще какую-нибудь из драгоценностей Альмы. Я добавил к подарку карточку, на которой написал: «От Конфуция с любовью» – и отправил его в дом родителей Ясмины.

24 декабря, позвонив, как полагается, родителям, я разложил по тарелкам содержимое купленных мною консервных банок, налил себе большой бокал шампанского и перенес все это на подносе в столовую, где впервые накрыл для себя стол – действие, как мне представлялось, уместно праздничное.

27 декабря позвонила Ясмина.

– Что ты себе позволяешь?

– Прошу прощения?

– Ты не имеешь на это права.

– Счастливой хануки, – сказал я.

– Нельзя так, Джозеф.

– Если он тебе не нравится, верни его в магазин.

– Дело не в том, нравится он мне или не нравится.

– Так нравится?

– Нет, серьезно. Что мне с ним делать?

– Носить.

– Ой, прошу тебя.

– Считай мой поступок дружественным жестом.

– Ой, прошу тебя.

– Тебе он кажется недружественным?

– Мне кажется, что я помолвлена.

– Ну что же, начало положено, – сказал я. – Раньше ты была в этом уверена.

– Тьфу, прошу тебя, прошу, прекрати.

– Я пытаюсь снискать твое расположение наглыми демонстрациями присущей мне щедрости, – сообщил я. – Не знаю, но у меня такое чувство, что получается.

– Нет, не получается.

– То есть подарок тебе не понравился.

– Конечно, понравился. Он великолепен.

– Ну, значит, получается.

– Джозеф… – Голос ее вдруг стал тише. – Черт. Я должна идти.

– Подожди.

– Я потом перезвоню.

– Мина…

Она положила трубку. Я улыбнулся, открыл холодильник и достал остатки шампанского.

В ту ночь мне приснилась Альма.

Мы с ней шли по гигантскому торговому центру, вроде «Уолмарта», но бесконечно большему, с высокими полками, которые, казалось, прогибались, до отказа забитые самыми разными ослепительно расцвеченными товарами – спортивным снаряжением, моющими средствами, игрушками, – все огромных размеров и яркие, как ядерный взрыв. Мы толкали перед собой громыхавшую магазинную тележку, бывшую вдвое выше меня, и снимали с полок одну вещь за другой. Тележка не заполнялась, мы тянулись за все новыми вещами, громыхание все усиливалось, усиливалось, шум стоял чудовищный, как при автогонках на уничтожение. Я попросил ее остановиться, мне нужно было передохнуть, у меня уже не осталось сил. Но Альма пошла дальше. Я закричал во весь голос, прося хотя бы секунду тишины и покоя, а она толкала и толкала тележку, направляясь к концу прохода, и я понял, что если не нагоню ее как можно быстрее, то не нагоню вообще. Я слепо пошарил вокруг в поисках чего-нибудь, что можно было бы бросить, – не в нее, но так, чтобы оно упало поближе к ней, привлекло ее внимание, дало понять, что я остался позади. Под руку мне попалась фарфоровая тарелка, и я немного помедлил. Кидаться тарелками – это же неправильно, разве можно бить такую прекрасную посуду? Однако Альма уже сворачивала в другой проход – значит, или сейчас, или никогда, и я, раскрутившись на месте, метнул тарелку. Она полетела, рыская от полки к полке, и при каждом ее ударе с полок летели коробки, пластмассовые и картонные, ярко-оранжевые, как дорожные конусы, и светло-зеленые; они дождем сыпались вниз, погребая меня, – вот я увидел Альму в последний раз – и все, чернота.

Пять тридцать три утра, звук бьющегося стекла.

Глаза открыты. Кожу на груди пощипывает пот. Снаружи темно-серое утро: задний двор, голая айва, проломленный забор, но и кое-что еще: прорезающий траву луч света, льющегося из библиотеки. Кто-то проник в дом, и я знал – кто; он здесь.

Я влез в халат, прихватил стоявшую у камина кочергу и крадучись вышел в коридор. Студеный сквозняк привел меня в кабинет – в тот, что был прежде моим, – и я увидел, что в дверном окне со средниками выбита панелька с изображением охотничьей сцены. Я присел на корточки, прикоснулся к одному из больших осколков. Шапка охотника. Или шкура оленя? Сказать уже невозможно. Они стали неотличимыми, прекрасная вещь обратилась в хлам, в мусор. Я развернулся, не поднявшись с корточек, меня трясло от гнева.

Я ожидал, что при моем появлении в библиотеке он вскочит на ноги, однако Эрик остался мирно сидеть посреди ковра, окруженный смятыми страницами, покореженными переплетами, вырванными с мясом корешками. Он опустошил дюжину полок и большую часть стоявших там книг уничтожил.

– Встань, – приказал я.

Он сунул руку под лежавшую раскрытой, обложкой кверху, книгу и вытащил из-под нее пистолет Альмы.

– Нет, – сказал он. – Лучше ты сядь.

Интересно, какое множество вычислений ухитряется производить мозг в мгновения, подобные этому. Расстояние от меня до него; расстояние от меня до двери; вес кочерги в моей руке; вероятность того, что пистолет заряжен, умноженная на вероятность того, что он все еще пребывает в рабочем состоянии. Цифры кружили и кружили у меня в голове, однако решения задачи я так и не получил.

Я опустился в одно из кресел.

– Положи кочергу на пол.

Я положил.

– Отбрось ногой в мою сторону.

Я отбросил.

– Хорошо, – сказал он. – Теперь можно и поговорить.

Я молчал.

– Что-то я чековую книжку никак не найду.

– Я ее выбросил, – сказал я.

Он помрачнел:

– Это зачем же?

– Она ничего не стоит, – сказал я. – Выдана на ее имя.

Он внимательно вглядывался в меня.

– Тогда зачем же я сюда приперся?

Я решил, что ответа этот вопрос не заслуживает.

– М-да, – произнес он. – Обидно.

Я молчал.

– А знаешь, холодно здесь.

Я молчал.

– По-настоящему холодно, – продолжал он. – Ей нравилось жить, как в холодильнике. Я в пятнадцати одежках ходил. Представляешь? А ей это было до лампочки.

Я молчал.

– Нет, я, конечно, понимаю – болезнь и прочее. Но хотя бы немного порядочности-то человеческой тоже надо иметь, а? Вот в этом и состоит беда людей вроде тебя.

Я молчал.

– Раздевайся, – сказал он.

Я не шелохнулся.

Он наставил пистолет мне в грудь.

Я встал, снял халат.

Молчание.

Он ждал продолжения.

Я стянул с себя пижамные штаны.

– Давай-давай, ты еще не закончил.

Я стоял перед ним, голый.

– Холодно?

Я молчал.

Он вгляделся в мои гениталии.

– Похоже, холодно. – Он рассмеялся. – Садись.

– Ты можешь взять драгоценности, – сказал я.

– А ты можешь сам себе вставить, – ответил он.

Молчание.

Я сел. Обшивка софы показалась мне, голому, наждачной.

– Ну так что, начинай. Поговорим о чем-нибудь.

Молчание.

– О чем ты хочешь поговорить? – спросил я.

– Да я не знаю. Надо подумать. – Он подумал. – Ладно. Как тебе такая тема? Ты, когда дрочишь, про нее вспоминаешь?

Я промолчал.

– Вспоминаешь, а?

– Ты омерзителен.

Он рассмеялся.

– Она стыдилась тебя, – сказал я.

– Может быть, – согласился он.

– Ты неудачник.

– И это может быть. Хотя не знаю, приятель. Вот посмотри-ка на нас с тобой. Кого из нас ты назвал бы неудачником?

Я молчал.

– Скажи: «Ты прав, Эрик».

Я молчал.

– Говори.

– Ты прав.

– «Ты прав, Эрик».

– Ты прав, Эрик.

– «Вы правы, сэр».

– Вы правы, сэр.

– Скажи: «Я кусок говна».

– Я… Я кусок говна.

– Громче, пожалуйста.

– Я кусок говна.

– Скажи: «Я жалкий мудак».

– Я жалкий мудак.

– «Который дрочит и при этом думает о мертвой старухе».

Я молчал.

– Ну, давай. У тебя так хорошо получалось.

Я продолжал молчать, и он прыгнул ко мне и вдавил дуло пистолета под подбородок – так, что я начал давиться.

– Говори.

Я не мог. Он нажал посильнее, я ощутил позыв на рвоту, а он улыбнулся, и при этом голова его откинулась немного назад – как у Альмы, когда ее что-нибудь особенно забавляло, и я почувствовал, что нажим дула ослаб, и тело мое взвилось над креслом и рухнуло на Эрика, голое, жаркое и скользкое от пота. Человек я крупный, раза в два больше него, и он просто исчез подо мной, брызгая горячей слюной и хлеща по моей голой груди руками, как хлещут по асфальту оборвавшиеся электрические провода. Я услышал щелчки: щелк, щелк, щелк, щелк – словно кто-то бил по клавишам сломанной пишущей машинки. Но с этим он просчитался и потому ударил меня пистолетом, ударил дважды и потом еще дважды – в висок, и мир откатился куда-то, как море во время отлива, и вспенился мощной приливной волной, – Эрик уже сидел на мне и бил меня по лицу, а я шарил по полу, пытаясь отыскать кочергу, но под пальцы попадалась только бумага, и я сминал ее, и тут рукоять пистолета врезалась мне в спину, и я услышал звук, изданный металлом при ударе не то о кожу, не то о кость. Он собирался убить меня. Я понял это. Так сказал мне мой мозг. Мозг сказал: «Он собирается убить тебя». Добавив: «И убьет, если ты не встанешь». И я встал. Эрик бешено цеплялся за меня, однако ударам его не доставало точности, и отчасти благодаря этому мне удалось подняться на ноги, оттолкнуть его и отступить на несколько шагов по вороху книг, разгребая ступнями вырванные страницы. Он уже бросился на меня. Я вытянул перед собой руки, длинные руки деревенского парня, схватил Эрика за плечо и, используя набранную им скорость, бросил его в сторону камина. Тощ и легок он был настолько, что мне показалось (наверняка показалось, не могло же это произойти на самом деле), будто на миг он грациозно воспарил и полетел по воздуху. Голова его резко дернулась, ударилась о каминную полку, я отпустил его, и он едва устоял на ногах, покачиваясь, точно пьяный, – такой, какими оба мы были той ночью в баре. У нас нет ничего общего. Мы разные настолько, насколько это вообще возможно, – так думал я, хватаясь за ближайший ко мне тяжелый предмет, а им оказалась половинная голова Ницше.

Вы, наверное, видели Ницше. Если нет, позвольте, я вам его опишу. Единственное, что в нем имеет значение, это, конечно, усы, которые на ранних снимках выглядят стандартным для девятнадцатого столетия вариантом усов: в сигару толщиной, черные, точно копоть, и чем-то напоминающие лобковую поросль. Нормальный человек мог бы на этом и остановиться – ухаживал бы за ними, холил их, не позволял им выходить из общепринятых рамок, однако Ницше, бывший кем угодно, но только не нормальным человеком, позволил усам расти дальше, и к средним его годам кончики их стали приподниматься, точно крылья птицы. Все твердят, будто понимают Ницше, однако дано это лишь немногим. Я, например, всегда полагал, что упадок его рассудка можно соотнести с разрастанием его усов. Неплохая тема для статьи, хотя, конечно, писать ее следует не философу, а обладающему хорошим чувством юмора историку интеллектуальной жизни человечества. Ницше сошел с ума в возрасте сорока пяти лет – почему, никто точно не знает, хоть и существует рассказ о том, как он увидел избивавшего лошадь мужчину – да тут же и спятил. Рассказ почти наверняка апокрифический. Оставшиеся одиннадцать лет жизни он провел в сумасшедшем доме. В последние два года не произнес ни слова. И за этот срок усы – приобретшие к тому времени вид совершенно устрашающий – полностью закрыли его лицо, так что мы можем усматривать в них (буйных, непроницаемых) правдивейшее выражение самых последних его мыслей. То еще было зрелище, усы Ницше, и человек, который отлил его в металле, совершенно правильно придал им облик половинки грибной шляпки. Ополовиненная сама, она превратилась в четвертушку шляпки с острым, как у томагавка, краем. Эрик, когда я ударил его этим краем, не произнес ни слова. Просто раздался звук, с каким лопается яичная скорлупа, а затем он упал. Я думал о том, как он угрожал Альме, как угрожал мне, как клеветал на меня и расстраивал ее, и вломился в мой дом, и влез в мою жизнь, и запугал меня, и разбил мое окно, и украл мои слова, и заменил их своими – глупыми, грязными, неинтеллигентными; уточнение: ничего я такого не думал, а просто видел, как эти мысли роятся передо мной, и, отмахиваясь от них, очищая воздух передо мной, я очистил мой разум от двадцати последних лет жизни. Нужды в словах не было. Он давно перестал издавать хоть какие-то звуки, как и череп его, ставший, когда я наконец остановился, ко времени, когда я нанес последний удар, совсем мягким, податливым.

Глава двадцать вторая

Ты говоришь: самозащита, но посмотри. Посмотри на ковер, на пол у камина. Посмотри на книги. На это, неподвижное, смотреть не обязательно – на лицо, которое уже не лицо; на сальные волосы с каплями на концах. Понять, что здесь произошло, можно и не глядя на них. Комната сама все расскажет. Посмотри на то, что здесь произошло, – на яркие, туземные мазки цвета, на то, как дрожат твои руки – от ужаса, да, но и от ликования, – и ты увидишь все так, как увидел бы любой другой. Для того, чтобы сделать то, что ты сделал, причин у тебя имелось предостаточно. Вот и спроси у себя, спроси: кто тебе поверит?

Превращение, которое произошло с тобой в последние минуты, поражает тебя. Ты называешь себя мыслителем, однако на краткое время обратился в бездумное тело, сила и ярость которого были так же страшны, как их проявления. Человек широко начитанный, ты знаешь физиологическую подоплеку того, что здесь произошло, знаешь, как сокращаются железы, как в чувствительные нервные схемы, которые управляют реакцией «бей-беги», впрыскиваются гормоны; знаешь – теоретически – аналогичные феномены культуры: берсерки Севера, вакхическое буйство, атцекские оргии насилия, глоссолалия пятидесятников – вот лишь несколько примеров духовного безумия, которое те, кто его практикует, объявляют проблеском божественного, сверхчеловеческого начала, – явления эти хорошо документированы и досконально проанализированы в анналах социологии, психологии, истории, археологии, антропологии и сравнительного религиоведения, существует куча серьезной научной литературы, рассказывающей о том, когда, почему и как люди приводят себя в подобное состояние, и более того, выводящей заключения о более широком значении и смысле поведения такого рода vis-à-vis[25] с природой человека, его воспитанием, культурой et al.[26] Ты все это читал. Ты отображал эти идеи на бумаге, однако в трех измерениях – никогда, а теперь, отобразив в трех, кажешься себе таким настоящим, переполненным ощущениями, таким настороженным, бдительным, чутким к реальности, что для тебя, настолько живого, даже стоять на одном месте и то мучительно. Желтый свет ламп наижелтее всего, что доступно воображению. Воздух резок и вязок, как морская вода. В животе твоем порыкивает голод, родственный сексуальному упоению. Ты существуешь; ты совершил некое действие. Так кто же тебе поверит, если ты и сам в это не веришь?

Весь ободранный, ты не чувствуешь боли. Собери свою одежду – эту старую, сброшенную тобой кожу. Повсюду книги, загубленные. Это его рук дело. Ты бросаешь на него ненавидящий взгляд и снова видишь, во что он обратился, видишь серую выбоину, безглазо глядящую в камин, и желудок твой дергается, и ты летишь в уборную и поспеваешь как раз вовремя, чтобы скрючиться над унитазом. А когда все заканчивается, тишину наполняет тоненький жалобный вой, заставляющий тебя спрятать голову между колен и тут же высмеять себя за это, и ты встаешь, вытираешь с верхней губы густую слизь и, едва только перестает течь вода, слышишь ее – скорбную цыганскую мелодию, песню любви и смерти. Она, как обычно, явилась вовремя и направляется в библиотеку, с которой теперь начинается – ты сам распорядился об этом, не желая, чтобы она первым делом лезла наверх и будила тебя, – ее рабочий день.

Один шаг в коридор – и ты видишь ее через открытую дверь. Тяжелая грудь, родимое пятно, уродливая джинсовая юбка, вечно грязный фартук и блузка со слишком низким для женщины ее возраста вырезом. Гребешок в волосах: пластмасса, раскрашенная под черепаховый панцирь. Ее обрамляет свет нарождающегося дня, и свет этот, с его плотностью, текстурой и собственной странной преломляющей способностью, придает ей такой вид, точно она вплавлена в стекло, висит, будто дешевая безделушка, в прозрачном пресс-папье, глядя на пол, на учиненный тобой беспорядок так, точно в жизни своей подобного бедлама не видела. Из ее коровьего рта исходит несусветный какой-то звук, поначалу низкий, но плавно набирающий высоту, а набрав ее, обращающийся в рывки, рывки, рывки одышливого тромбона, образующие жутковатый вокальный треугольник с вершинами «у», «о» и «е», близкий к тому, что формально именуется полуоткрытой, лабиализованной гласной центрального ряда, – термин, который ты знаешь потому, что прослушал несколько лекций по лингвистике. «Уеоуу», – подвывает она, размахивая руками перед своей глупой, толстой физиономией. «Уеохх уеохх уеоооууу». Шум, разумеется, кошмарный, но одной отчетливо определенной цели он достигает: заставляет тебя осознать, что именно происходит – сейчас, в это мгновение, и здесь, в этом доме.

Ты произносишь ее имя.

Она оглядывается, и тебе кажется, что ее лицо проваливается вовнутрь себя. Выражая при этом совершеннейшее отвращение. Это Америка. Она считала тебя приличным человеком. Говорила: вы босс. А кто ты теперь, если не ободранный, голый дикарь с богатым словарным запасом? И она не умолкает. Ты снова произносишь ее имя, делаешь к ней всего один шаг, и тут уж она выдает – и от всей души – настоящий вопль, протяженную додекафоническую арию чистого ужаса. До этого мига ты никогда не понимал по-настоящему, что означает «леденящий кровь». Потому что от ее вопля у тебя и впрямь что-то смерзается внутри. Ты произносишь имя в третий раз, но ее уже не урезонить, она вопит и идет на тебя, тыча перед собой крюкастым концом кочерги. Ты отступаешь, зацепляешься ногой за брошенный ею пылесос, больно прикладываешься об пол копчиком и пытаешься схватить ее, с топотом валящую мимо, за лодыжку. Длина коридора – восемнадцать футов, тебе нужно только одно: пусть она перестанет вопить на время, достаточное для того, чтобы ты ей все объяснил, и потому ты бежишь за ней в гостиную, повторяя ее имя. Она замахивается кочергой, которую ты перехватываешь, демонстрируя рефлекс, о существовании которого не подозревал, – рывок, и она оказывается рядом, ты обхватываешь ее за поясницу, и вы рушитесь на пол и катитесь по нему, попутно сшибая ногами два медных торшера. Пахнет от нее детергентом и ромашкой. Интересно, гадаешь ты, как мы выглядим со стороны? Должно быть, смешно – по-своему. Если бы только она умолкла. Это все, чего ты сейчас хочешь. Что подумают соседи? Ты сможешь объяснить ей, что здесь случилось и почему, но сначала она должна заткнуться. Ты вырываешь из ее руки и отбрасываешь кочергу, пытаешься ухватить ее за плечи, чтобы взглянуть ей в глаза и приказать успокоиться, но она тебя больше не слушает, нет, сиир, у нее теперь собственные планы, затихать на время, за которое ты смог бы привести свои резоны, она вовсе не собирается, а когда ты закрываешь ей рот ладонью – только для того, чтобы хоть ненадолго остановить пугающий тебя до безумия шум, ни для чего больше, – кусает ее так, что у тебя слезы брызгают из глаз, и впивается тупыми ногтями в твое лицо, господи боже, она пытается глаза тебе выцарапать. Что с ней такое? Ее все это никак не касается, ну никак, ты вовсе не хочешь припутывать ее к случившемуся, тебе нужно только одно: чтобы она сию же минуту перестала орать – и нужда твоя превосходит величиною солнце. Схвати ее за руки, прижми их к полу и держи ее, как бычка перед кастрацией. Ее преимущество – злоба, она готова прибегнуть к любому грязному, подлому трюку, какой только знает. Твое преимущество – размеры. То, чем ты обладал всегда: масса. Одно твое колено упирается ей в грудь, затем другое, и она наконец затихает, только слабо подергивается да пятками в пол стучит. Послушайте. Ты хочешь объясниться, завоевать ее доверие словами, послушайте меня, послушайте. Послушайте. Но присмотрись к ней. Лицо ее искажено гримасой. И какой-то частью сознания ты понимаешь: ей больно. Это как – твое решение или нечто попросту происходящее? Ты делаешь это или оно делается само собой? Кто здесь «агенс» и какой уместен глагол? Ведь ты же не движешься, просто стоишь где стоишь, а у нее глаза вылезают на лоб, и ты понимаешь, в чем дело, – или понял еще тогда, когда решил стоять где стоишь, оставаться на месте, – твои колени давят, точно две наковальни, на ее пятидесятилетнее сердце. Она издает звук, похожий на тот, с каким утюг выпускает пар, глаза ее мутнеют, голова откидывается назад, выставляя напоказ горло, какое-то время ты не слезаешь с нее, потом поднимаешься и встречаешься с новым безмолвием, с еще одной свалившейся на тебя проблемой.

Теперь еще и это?

Абсурд.

Не может такого быть.

Но вот одна рука.

А вот другая.

Какие бы оправдания ни имелись у тебя до сих пор, их больше нет. Выбор двоичен.

Идти дальше.

Или остановиться.

Как же тебе страшно.

Взгляни назад – все твое прошлое стягивается именно к этой минуте; взгляни вперед – и ты ясно увидишь будущее. Ты еще не готов задавать себе вопросы. Тебе необходимо оформить контекст, подыскать теоретические обоснования, но с этим придется подождать, поскольку на смену абстракциям пришла самая что ни на есть конкретика.

От усилий, которых требует перемещение ее тела в библиотеку, у тебя уже на полпути начинает разламываться спина, и дальше ты волочишь ее на чистой силе воли. Ты усаживаешь ее на ковер рядом с ним, растираешь ноющие руки.

Собери все необходимое. Свои принадлежности она оставила в холле, унеси их оттуда – бутылочку жидкого аммиака, банку растворителя. Кухня: повесь на сгиб локтя ведро с водой, сунь под мышку швабру. Оторви несколько мусорных мешков от рулона. Губку не забудь.

Если не считать книг, сильнее всего досталось ковру. Пятна быстро подсохли, оставив отвердевшие крапины и несколько нашлепок размером с шайбу, черные ворсины в них слиплись, точно опаленные. От бумажных полотенец проку никакого – раскисают и расползаются. Что тебе требуется, так это добрая старая тряпка. Ты снимаешь халат. От него несет натугой и страхом, ты окунаешь его край в воду, уже теплую, вспененную, с плавающими в ней черными кусочками непонятно чего. Тошнота накатывает и отступает. От рвотных позывов у тебя уже болит горло. И солнечное сплетение ноет. Глаза все норовят обратиться к безликому лицу, и ты, чтобы помешать им, стараешься смотреть вниз, только вниз. Выжми ткань и принимайся за дело, три. Вроде и так тоже не оттирается, нет? Трудно сказать. Глаза твои застилает пелена, сморгни ее. Тут тебе приходит в голову, что кровь могла пройти насквозь, до пола. Ты с трепетом приподнимаешь угол ковра, проводишь ладонью по «елочке» паркета. Чисто. Сухо. Не забывай, это хороший ковер, превосходной работы, ворс его достаточно густ, чтобы впитать все твои грехи. Ладно, опусти угол и за работу.

Ах, но книги, книги. Многие уже не спасти. Ты стараешься оттереть их дочиста, но, конечно, ничего из этого не выходит, кровь пропитала старую бумагу на немалую глубину. Пятна, покрывающие фронтиспис, отзываются эхом и в третьей главе. Когда ты видишь это, у тебя словно скручивает проволокой сердце. Одни из них ты уже прочитал, другие собирался прочитать. Третьи и открывать не думал и только теперь, когда с ними приходится расставаться, ты понимаешь, насколько они ценны. Набравшись храбрости, ты возвращаешь в каждую вырванные страницы, отодранные уголки, закрываешь обложки и укладываешь книги в их похоронные мешки.

Зеленый шелк выглядит не пострадавшим – это хорошо, поскольку сомнительно, чтобы его вообще можно было отмыть, между тем повреждение даже нескольких квадратных дюймов потребовало бы удаления всей панели, а их здесь три – две идут по сторонам камина от пола до потолка, одна покрывает стену над каминной полкой. Вот и пришлось бы тебе выбрасывать все три и красить стену.

Лампа, которая то ли «Тиффани», то ли нет, цела.

Голубые сойки вопят за окном: «стой, стой, вор-вор-вор».

Ты тратишь несколько минут на осмотр кресел. Обивка их достаточно темна, ее можно бы и оставить. Хотя лучше переосторожничать, чем после пожалеть. Ты нагибаешься, чтобы снять с них подушки, и на глаза тебе опять попадается лицо, которое не лицо.

И ты снова падаешь на колени, сгибаешься над ведром. Некоторое время спустя твой организм успокаивается, ты поднимаешься на ноги, вымотанный, еле живой. И, глядя в сторону, накрываешь верхнюю его половину мешком для мусора.

Теперь все пропылесосить.

Потом ты относишь собранное к крыльцу для слуг, опоражниваешь над раковиной ведро, раздеваешься, запихиваешь погубленную одежду в отдельный мусорный мешок.

Потом стоишь под струями горячей воды. Она стекает с тебя, исчерна-красная. Ты трешь и трешь себя махровой мочалкой, увеличиваешь температуру воды, пока твои царапины и порезы не промываются дочиста. И наконец выключаешь воду и стоишь в столбе пара, кожу твою покалывает распирающая тебя энергия, ты строишь планы.

Ты вытираешься, смазываешь раны, одеваешься. Помимо ссадин на теле она оставила метины на твоем лице – три глубокие, рваные канавки под правым глазом. Ты тянешься к коробочке с медицинским пластырем, отрезаешь полоску, но останавливаешься. Что сильнее бросается в глаза – ранки или пластырь на них? Жаль, нет у тебя никакой косметики. Ту, что хранилась в туалетном столике, ты давным-давно выбросил. Это же твой туалетный столик, верно, – а на что взрослому мужчине косметика? Да ты вообще ни в чем не видишь нужды, пока не начинаешь вдруг позарез в чем-либо нуждаться. Разве не так? Ты наклеиваешь пластырь и спускаешься в кухню.

Очень хочется чаю, и ты завариваешь сразу два пакетика, пересыпаешь в стакан несколько ложек сахара и выжимаешь целый лимон. За чаем ты составляешь список и несколько раз просматриваешь его. Сегодня тебе предстоит отправиться в плавание – собственно говоря, берега и так уже не видать, – и тебя грызет страх упустить какую-нибудь мелочь, способную тебя погубить.

Ну ладно.

Пошли дальше.

Ключи в кармане ее фартука.

К твоему удивлению, фургончик заводится сразу. Ты выезжаешь на улицу. За рулем автомобиля, какого угодно, ты не сидел уже давно, а бостонские водители славятся своей агрессивностью. Один твой выросший здесь университетский знакомый рассказывал, как он осваивал параллельную парковку: сдавал назад, пока его бампер не ударялся о бампер стоявшей за ним машины. Он называл это «поцеловаться» и считал делом совершенно естественным. Ты думаешь об этом, объезжая окрестности дома по расширяющейся спирали в поисках стоянки, на которой можно будет оставить фургончик. Нужно, чтобы там и счетчик отсутствовал, и было не слишком тесно, и чтобы пускали на нее всех желающих. Может, воспользоваться платной? Нет, не годится: на них записывают, когда кто приехал, когда уехал. А тебе это вовсе ни к чему. Наконец в миле от дома ты находишь то, что тебе требуется. Читаешь вывеску парковки, запоминаешь ее и уходишь, благодаря Бога, в которого многие годы не верил.

Первая твоя остановка – банкомат. Здесь ты снимаешь со счета несколько сотен долларов – без наличных не обойтись. Тебе немного неуютно: это один из потенциальных изъянов твоего плана, составленного, по необходимости, впопыхах. Ты стараешься не смотреть в камеру, установленную за зеркальным только с наружной стороны глазком банкомата, но затем начинаешь гадать, не покажутся ли попытки уклониться от нее куда более подозрительными, чем направленный прямо в камеру взгляд или, еще того лучше, поведение, говорящее, что ты о ней и думать забыл. И ты, разыгрывая безмятежность, принимаешься насвистывать. Интересно, звук эти камеры тоже записывают? Банкомат не торопится, лязгает и скрежещет так, точно ему приходится печатать деньги на чистых листках бумаги, а ты вдруг начинаешь всей кожей лица чувствовать пластырь. Это немыслимо, пластырь прочно сидит на месте, почувствовать его можно, только если он поползет к подбородку, и тем не менее вот оно – пластырь давит на кожу, точно гигантская пиявка, присосавшаяся к твоему лицу. Тебе хочется сорвать его, но этого, разумеется, делать нельзя, а просто так стоять у банкомата – мука мученическая. Наконец ты получаешь деньги, квитанцию и уходишь, сдирая пластырь, швыряя его в канаву и ощущая, как тебя мутит от твоей глупости.

Так, теперь хозяйственный магазин. Ты покупаешь лопату. Стоит она двадцать четыре доллара девяносто семь центов плюс налог. Тебя охватывает искушение купить здесь и все остальное, но ты уже решил: покупки следует распределить по территории более обширной. Кассирша, хорошенькая девушка по имени Грета, говорит: похоже, снег пойдет. Ты улыбаешься, киваешь, но молчишь – не хочешь запасть ей в память. Однако тут тебе в голову приходит испуганная мысль, что, ведя себя, как малоприятный немой, ты западешь ей в память с куда большей верностью, и ты произносишь что-то вроде: каким это будет для всех сюрпризом. И хотя ты вовсе не имел в виду пошутить, она смеется, явно заигрывая с тобой. Ты следишь за ее глазами – нет, на твоих царапинах они не задерживаются, и тебе становится спокойнее. Может быть, ты выглядишь вполне нормально, нормальнее, чем думаешь; может быть, ты страдаешь деформацией самовосприятия, той, что заставляет больных анорексией видеть в себе толстяков, а подростка, у которого вырос на подбородке угорь размером не больше шляпки гвоздя, считать, что эта жуть закрывает все его лицо. А может быть, она просто воспитанная девушка: в конце концов, пялиться на чужие царапины – грубо. Может, ее глаза скользнули по ним, но она сразу отвела, как ее учили, взгляд; хотя если бы это произошло, если бы она заметила царапины и те заставили ее задуматься, разве стала бы она улыбаться, шутить с тобой самым невозмутимым образом, – ну и так далее, эмоциональные качели подобного рода тяжестью ложатся на сердце, а тебе следует действовать быстро, налегке, да еще и скорость набирать. Ты расплачиваешься, благодаришь кассиршу и уходишь.

Тебе не хочется разгуливать по Кембриджу с лопатой, в таком городе она выглядит сценическим реквизитом, и потому ты направляешься домой, останавливаясь всего один раз, чтобы купить тональный крем. Лопату ты оставляешь в библиотеке, оттуда идешь в ванную комнату и наносишь крем на щеку под правым глазом. Крем щиплется. Грим, конечно, не профессиональный, однако сойдет и такой.

Рядом с закусочной, где ты справлял день рождения, есть магазин, торгующий путеводителями и книгами о путешествиях. Звучит смешно, но в нем есть все. Ты заходил туда лишь раз – перед поездкой в Германию. И выбор, с которым ты там столкнулся, едва не поверг тебя в паралич: путеводители на любой вкус, для туристов любого демографического и социоэкономического пошиба. Предназначенные для пеших туристов, популярные ныне якобы повествовательные описания маршрутов. Руководства по ознакомлению с наилучшими модными ателье Восточного Берлина. Если с деньгами у вас туго, вы можете купить путеводитель, входящий в серию тех, что сочиняются здешними студентами и ежегодно подправляются на основе рассказов свежих полевых агентов, ничего об этой своей роли не подозревающих, но клянущихся никогда больше не заглядывать, скажем, в определенный хостел в Хорватии, где они подцепили нечто, по возвращении домой определенное их врачом как худший случай чесотки, какой он когда-либо наблюдал. Ты знаешь все это, потому что преподавал тем самым студентам и они тебе много чего понарассказали. Ты поддерживал с ними отношения открытые и прямые. Офисные часы проводил в кафе, и кто-нибудь из них появлялся там обязательно – если не с вопросами, то просто поболтать. Второкурсники – ребята бойкие. В течение трех лет ты, аспирант, читал им введение в логику и курс «Кант и Идеал Просвещения», а как-то раз представил заявку на ведение семинара по нерешительности. Так и предложил назвать его: «О нерешительности». Однако твоя так называемая научная руководительница заявку отвергла, сказав, по сути дела, что ты просто-напросто хочешь поплакаться впечатлительным студентам на свои неудачи. Карты Новой Англии висят здесь на проволочном стеллаже. Ты выбираешь большую, размерами с пикниковый стол, детально показывающую все дороги, какие ведут к канадской границе. Платишь тринадцать девяносто пять плюс налог, и, – да, спасибо, пакет мне не помешает.

В магазине канцелярских товаров продаются картонные коробки объемом в три кубических фута – два двадцать девять штука плюс налог. Ты прикидываешь, сколько таких влезет в кузов фургончика, и останавливаешься на шести. Тащить их – настоящая мука, все-таки шесть штук, пусть и сложенных; единственный способ таков: прижать коробки вытянутыми по швам руками к бокам и мелко перебирать ногами, волоча их, – иначе ладони не удержат скользкий картон, покрытый, похоже, подобием воска. Так что дорога до дома дается тебе нелегко. Еще же и карту нести приходится (в великолепном бумажном пакете с витыми бумажными ручками и отпечатанной на лицевой стороне эмблемой магазина). А поскольку платил ты наличными, карманы твои набиты металлической сдачей настолько, что бьют тебя по бедрам. В общем, домой ты возвращаешься в настроении самом скверном. Тем не менее нужно двигаться дальше.

Переехав на автобусе реку, ты входишь в магазин туристского снаряжения. Вдоль задней стены выстроились рядами бесчисленные ботинки. Долговязый юноша подходит к тебе, предлагает помочь советом. Круто, говорит он, когда ты сообщаешь, что собрался в пеший зимний поход. Он продает тебе третью за этот год пару новой обуви, а с нею – нейлоновые, набитые пухом штаны; изготовленные по последнему слову науки теплые перчатки; парку; крепкий рюкзак и упаковку пластиковых тепловых пакетиков, которые сами собой согреваются от сгибания. Их полагается в перчатки вставлять, поясняет юноша.

В общем, около тринадцати сотен. Ты протягиваешь ему свою кредитку и очень скоро получаешь ее обратно. Превышен допустимый предел кредита. А превысил ты его, когда покупал новые рубашки, новые брюки, запонки и кулон. Ты просишь юношу подержать пока твои покупки и отправляешься на поиски еще одного банкомата.

Банкомат-то ты находишь, да только снимать больше 500 долларов за раз он не позволяет. Ладно, пусть будет три раза. Но эта машинка опять тебя придерживает: ты исчерпал дневную норму. У тебя начинает неприятно покалывать кожу. Что она подразумевает, эта «дневная норма», – календарный день, который закончится в полночь, или суточный период, то есть необходимость ждать до утра? В любом случае ты таким временем не располагаешь. Придется нанести незапланированный визит в банк.

Женщина, сидящая в приемной маникюрного салона, сообщает тебе, что отделение банка находится в пяти кварталах отсюда. Прибежав туда со всех ног, ты обнаруживаешь что-то вроде надумавших поиграть в «паровозик» обитателей дома престарелых. В полном составе. Работает только одно окошко. Ты стоишь в очереди, давя в себе нетерпеливое мычание, а когда наконец оказываешься у окна, кассирша спрашивает, что ты желаешь получить – кассовый чек или наличные. Наличные, пожалуйста, и двадцатками. Последнее заставляет ее смерить тебя взглядом до того неприятным, что ты начинаешь гадать, позвонит ли она сию же минуту в полицию или просто нажмет на кнопку тревоги. Впрочем, ты мигом понимаешь: она всего-навсего недовольна тем, что ей придется пересчитывать такое количество денег. Недовольство, прямо скажем, неуместное – это же банк, он для того и существует, чтобы выдавать деньги. Будь ты в другом настроении да располагай временем, непременно потребовал бы позвать управляющего.

Вернувшись в туристический магазин, ты обнаруживаешь, что юноша уже упаковал все твои покупки, и это представляется тебе замечательным актом доверия. Ты говоришь, что, по здравому размышлению, решил нагревательные пакетики все же не брать. Они отлично работают, говорит юноша. Не сомневаюсь, и все-таки – нет, спасибо. Он пожимает плечами, выуживает со дна пакета упаковку, сберегая тебе шестнадцать долларов девяносто центов. Денежка к денежке – вот и капитал. Когда ты выкладываешь на прилавок пачку двадцаток, у юноши вылезают на лоб глаза.

Около дома, в котором ты недолгое время прожил бок о бок с нимфоманками, находится торгующий по оптовым ценам магазин бытовых товаров. Ты выбираешь легкие пуховые одеяла, и продавец рекомендует взять что-нибудь потяжелее. Эти тепла почти не держат, говорит он. Не страшно, отвечаешь ты.

Теперь остается еще раз зайти в аптеку – и все. Ты заполняешь корзинку следующим: бензин для зажигалки, спички, коробка тонких латексных перчаток, восемь рулонов клейкой ленты, мешки для мусора, здоровенная упаковка влажных салфеток для протирки младенцев и бутыль содовой с двойным содержанием кофеина. Ну и еще журнал для рыболовов – это чтобы людям глаза отводить. Всего шестьдесят один восемьдесят пять плюс налог. Ты с удовольствием расплатился бы накопившейся у тебя мелочью, однако заставлять кого-то пересчитывать ее – не лучший способ сохранения неприметности.

Снаружи пошел снег, мелкий, как нонпарель.

Войдя в дом, ты отряхиваешься. Потом закрываешь глаза и начинаешь прикидывать, что может случиться непредвиденного. Но быстро понимаешь: занятие это пустое, число непредвиденностей бесконечно. Придумывать их можно хоть целый день напролет. Всегда что-нибудь может пойти не так, смирись с этим, потому что, если ты не готов с этим смириться, значит, не готов и идти дальше. А ты обязан идти дальше. Сейчас четыре часа дня. Ты поднимаешься наверх, задергиваешь шторы и ставишь будильник на семь вечера. Потом, не раздеваясь, валишься на кровать и сразу же засыпаешь, и ничего тебе не снится.

Просыпаешься ты голодным как волк. У тебя с самого завтрака ничего во рту не было, да и завтракал ты пустым чаем. Зато теперь идешь на кухню и съедаешь все, что удается найти. Потом завариваешь еще чаю, дабы запастись силами для исполнения того, что тебе предстоит исполнить.

В библиотеке уже пованивает. (Возможно ли? Так быстро?) Для начала, вынуть все из их карманов. В его кармане обнаруживается единственный ключ от какой-то двери, сложенная вдвое открытка с рекламой рок-группы, удостоверение личности с адресом в Куинси, справка об условном освобождении из тюрьмы, сотовый телефон и немного денег. Сотовый у нее красный, обшарпанный. Ты кладешь телефон на ближайшую полку, добавляешь ее тридцать один доллар к его шестнадцати, складываешь их и суешь в задний карман своих брюк. Денежка к денежке – вот и капитал. В ее бумажнике лежат купоны, водительские права и, удивительное дело, библиотечный читательский билет. Хотя что же тут удивительного, почему бы ей книжки не читать? (Просто ты не можешь позволить себе видеть в ней что-то помимо неодушевленного предмета.) Живет же она, жила, в Роксбери. А ты и не знал. И ты желаешь себе поскорее забыть об этом.

Пока ты волочишь ее по полу, у нее задирается юбка. Бедра цвета нутряного сала, дешевые трусы, торчащая из-под них седоватая бахрома. Дотащив труп до места, ты возвращаешь ей пристойный вид.

И расстилаешь по полу одно из одеял. Он субтильней ее, так что тащить его легче, хотя при этом с него сползают мусорные мешки, выставляя напоказ то, что тебе все еще невыносимо видеть; и наступает момент, когда ты, обессиленный, волочить его дальше не можешь. Однако ты должен. Ты укладываешь труп вдоль короткой стороны одеяла, на расстоянии примерно в четыре пятых его длины. Опускаешься на корточки, отвернувшись и зажмурившись, накидываешь на труп одеяло. Перекати его. Это трудно. Он неподатлив, мертвый груз, ха-ха-ха. Запах описать невозможно, даже и не пытайся. Надо было хирургическую маску купить, идиот. Как закончишь, придется еще раз душ принять. Он поворачивается, поворачивается, но несколько вкось, и вместо аккуратного блинчика с мясом у тебя получается какой-то конус. Разверни и начни сначала. Потом еще раз. Ну ладно. Приемлемо.

Клейкая лента тоже идет вкривь и вкось, в результате ты сооружаешь подобие серебристого кокона, а точнее сказать, хризалиды.

Ты расстилаешь второе одеяло и повторяешь все то же самое с ней.

Вот только она гораздо больше. А несовершенство по части симметрии всегда внушало тебе досаду. И все же твои хризалиды кажутся тебе прекрасными. Тебя посещает видение: они вырываются наружу, два новых существа, родившихся из супчика, который был некогда им, и того, что был ею, – крылатые, великолепные, неземные, они плещут крыльями и возносятся в небо, унося все твои печали.

Пока ты предаешься грезам, ее сотовый начинает издавать могучие трубные звуки. Ты спускаешься с небес на землю, смотришь на экранчик: Андрей. Муж? Сын? Сутенер? Да кто ж его знает. Ты ждешь, пока телефон не перестает звонить, потом просматриваешь пропущенные вызовы.

Их шесть.

Это плохо. Называла она кому-нибудь имя человека, который платит ей шестьдесят долларов за уборку дома? (А она вообще его знала, имя-то?) Имеется у нее записанный график работ? И легко ли его найти? Ответить на эти вопросы ты не можешь, надеяться как-то изменить обстоятельства, которые проистекут из ответов на них, – тоже, поэтому выкинь их из головы и сосредоточься на том, что способен контролировать. И ты отключаешь телефон.

Десять тридцать две вечера, ты выбиваешься из графика. Хорошо хоть проспал только три часа, а не четыре и не пять. Тебе необходим запас времени. А постоянство усилий позволит тебе не думать о том, что ты сделал, – не обращать особого внимания на альтернативу, которая предстает перед тобой, когда ты приходишь на кухню, чтобы заняться сборкой картонных коробок: на телефон. Посмотри на него. Ты все еще можешь снять трубку и набрать номер. Можешь ли? Нет. Уже нет. Хотя не исключено, что они все поймут, если ты расскажешь, каким безумным было его лицо, как он ткнул тебе в горло пистолетом. Пистолет-то был не заряжен, но ведь он мог броситься на тебя сзади и задушить или… или… или – да, вот именно: он мог ударить тебя подставкой для книг. Или кочергой. Все же было возможно, а говорить ты умеешь, всегда умел; сними трубку; это будет так легко, верно? – и избавит тебя от стольких трудов, от таких усилий. Но если ты этого не делаешь, значит, ночь твоя только начинается.

Пошли дальше.

Собрав коробки, ты оттаскиваешь две в библиотеку, наполняешь каждую разодранными книгами – не доверху, книги наружу лезть не должны, но так, чтобы коробки не показались слишком легкими, если кто-нибудь примется их ворочать. Что вряд ли случится. С какой стати? Ты должен верить, что никто к ним и близко не подойдет. Запечатав их клейкой лентой, ты пишешь на одной маркером КНИГИ ИЗ ГОСТИНОЙ, а на другой КНИГИ ИЗ ХОЗЯЙСКОЙ СПАЛЬНИ.

И трусцой бежишь по улицам, под тихим снегом.

Фургончик стоит там, где ты его оставил, но сердце твое замирает: парковочная квитанция. Как это возможно? Ты ведь изучил все таблички на стоянке. Вот именно, изучил. И тут ты понимаешь – это не квитанция, это рекламная листовка ресторанчика, предлагающая две порции закусок по цене одной. Ты гневно рвешь ее в клочья, решив, что ноги твоей в этом ресторане никогда не будет.

Для женщины, зарабатывающей на жизнь уборкой, в машине ее царит черт знает какой бардак. Остановившись под козырьком заправочной станции, окруженный занавесками снега, ты избавляешься от ее барахла: так и не вскрытых банок содовой, заляпанных жирными пятнами газет. Чтобы откинуть задние сиденья, тебе приходится несколько раз подергать спинки, зато в результате ты получаешь грузовой кузов, пустой и ровный. Ты платишь за бензин и покупаешь два пластмассовых деревца – два освежителя воздуха «Королевская сосна».

Как ни образцово провел ты мумификацию, вонь в библиотеке, похоже, усилилась. Присев у ее тела на корточки, ты ощущаешь очередной рвотный позыв. Подсунь под нее руки. Черт, не ухватишься – лента слишком скользкая и натянута слишком туго. Сам виноват, уж больно ты старательный. Необходима ручка, и ты сооружаешь ее из той же ленты, черпая вдохновение в витых бумажных ручках пакета из книжного магазина. Потом осторожно тянешь за ручку – тело слегка прогибается, но меньше, чем ты ожидал, – на пробу подергиваешь ее. Держится.

Пошли дальше.

Вдохни поглубже, открой дверь библиотеки, вытащи ее в коридор, оттуда в гостиную, и по другому коридору, и через кухню к крыльцу для слуг, тут хоть линолеум помогает, ты выволакиваешь ее наружу, спускаешь по мерзлым ступеням, и она с глуховатым «ххуп» падает в снег. Негнущимися пальцами ты выкапываешь из кармана ключи от фургончика, отпираешь и поднимаешь дверцу багажника. Потом садишься на бампер, наклоняешься, ухватываешься за ручку и, точно гребец, откидываешься назад, изгибая тело и шею вбок, ты слишком высок, черт тебя подери, но тебе это почти удается, и, когда половина ее тела оказывается в кузове, ты осторожно выбираешься из фургончика через пассажирскую дверь, торопливо огибаешь его и заталкиваешь в кузов все остальное. Вот уж не думал, что это так трудно. Она далеко не так поворотлива, как тебе хотелось бы, тяжелая, закоченелая. Ты опускаешь дверцу багажника и, не закрыв ее полностью, отправляешься за второй порцией.

С ним все идет лучше некуда, пока на крыльце ручка не рвется и ты не летишь вверх тормашками в снег. Времени на изготовление новой нет, ты поднимаешься на крыльцо и стягиваешь сверток вниз, на землю, а там приседаешь на корточки, подсовываешь под него руки, холод обжигает твою оголившуюся спину, поясница запевает йодлем, но ты встаешь и разворачиваешься, пошатываясь. А дверца-то и закрыта. Какого… спрашивается, ты не оставил ее поднятой? Приходится снова бросить его. И, открыв багажник, снова присесть и снова поднять, не обращая внимания на боль. Ты укладываешь его в кузов, криво, но тебе сейчас не до эстетических тонкостей, ты на открытом месте, на виду, и потому обводишь взглядом окна соседей, вот оно, чудо, – все еще темные. Сбегай в библиотеку и принеси третье одеяло. Оно накрывает их обоих, хотя, на твой взгляд, что там под ним – совершенно очевидно. Чтобы разрешить эту проблему, ты снова идешь в дом и забираешь из нижней спальни подушки. Они отлично заполняют промежуток между телами, получается не два бугра, а ровная, сплошная масса, что-то вроде надувного матраса. Хотя зачем тебе везти в машине надутый матрас, ты и понятия не имеешь. Ладно, если полезут с вопросами, отговоришься тем, что тебе потребовалось мягкое основание для коробок с книгами, которые ты скоро водрузишь поверх трупов, – иначе коробки подпрыгивали бы на ходу, с риском для их содержимого. Ты мысленно проговариваешь это объяснение, для практики.

Первая коробка в кузов влезает, но впритык к потолку. Тебе приходится практически вбивать ее, и тут ты соображаешь, что, заполнив весь кузов, перекроешь зеркало заднего обзора. Это и при нормальных обстоятельствах плохо, а при твоих – смертельно опасно. Быстро прикинув нужный тебе объем, ты возвращаешься в дом и собираешь все пластиковые пакеты, какие накопились у тебя за день хождения по магазинам. Потом усаживаешься, скрестив ноги, на пол, вспарываешь кухонным ножом твои красивые коробки и перегружаешь книги в пакеты, завязывая их ручки двойными узлами, чтобы ничего не вывалилось. Все девятнадцать пакетов ушли – кроме бумажного, в котором карта. Ты уже разговариваешь сам с собой. Выглядит это как по-любительски организованный переезд на новое место, но ведь тебе именно такое впечатление и требуется. И ты мысленно хвалишь себя.

Да, нужно еще сделать что-то с пришедшим в полную негодность ковром.

Но это не сейчас. Кухонные часы показывают десять минут второго. Ты еще раз принимаешь душ, надеваешь новую зимнюю одежду, укладываешь в твой (ее) вещмешок перемену одежды и пару новых туфель, так пока и оставшихся в мягкой тряпичной сумке с завязками наверху.

Лопата. Пакет с картой, в который ты суешь ее бумажник, сотовый и документы обоих. Жидкость для зажигалки и спички. Мешки для мусора. Рюкзак. Содовая. Журнал рыболова. (Почему бы и нет?) Нож – да, это, пожалуй, мысль хорошая. Ты напяливаешь уже одиннадцатую за нынешний день пару латексных перчаток и переносишь все в машину. Ветер срывает снег с ветвей. Застегни молнию на парке. Лопата засовывается под край одеяла, мешки для мусора забрасываются в кузов, все остальное – на пол перед пассажирским сиденьем. Готовый к дальней дороге, ты усаживаешься за руль и едешь на север.

Почти в самом начале пути ты бросаешь взгляд на спидометр и с удивлением обнаруживаешь, что стрелка его подкрадывается к восьмидесяти. Идиотизм, особенно на такой дороге. Так с нее и слететь недолго. Ты строго, как полицейский (ха-ха-ха), выговариваешь себе и сбавляешь скорость – в результате поездка затягивается. Появляются и стихают радиостанции, все передают одно и то же – любимую музыку отпускников. Из магнитофончика машины торчит, наполовину высунувшись, кассета. Поколебавшись немного, ты вдвигаешь ее, однако при первых же полившихся из динамиков звуках волосы твои встают дыбом – это та самая мелодия, которую она напевала. Ты выщелкиваешь кассету и швыряешь в окно. Лучше уж жить в тишине. Тебе не привыкать.

Резиновое постукивание дворников по ветровому стеклу.

Крошечные снежные заряды.

Похоже, освежители воздуха только усиливают смрад, привлекая внимание к тому, что должны скрывать. Ты выбрасываешь и их. Однако в такой все нарастающей вонище машину вести невозможно, и ты опускаешь на дюйм стекло одного из задних окон. Холодный воздух врывается за твоей спиной в кузов, шум получается такой, точно за тобой торнадо гонится. Ладно, зато он не даст тебе заснуть, да и запах спадает до терпимого уровня.

По крайней мере, у этой машины привод на все четыре колеса – удобство, о котором ты заранее не подумал. Тут тебе удача на помощь пришла – или судьба.

Магистраль I-95 доходит до канадской провинции Нью-Брансуик, но ты так далеко не забираешься, а останавливаешься севернее Портленда, чтобы перекусить и заправиться горючим. Заправочная станция украшена поблескивающими гирляндами. Ты заходишь в уборную, извлекаешь из его сотового сим-карту и, выйдя оттуда, бросаешь трубку в мусорный бак. А сим-карту суешь в карман.

У служащего на голове обвислый колпак Санта-Клауса, а лицо выражает глубочайшее уныние. Ты покупаешь еще одну «грин-соду». Кофеин в таких количествах наверняка вреден для здоровья. Мутит тебя от него, это уж точно. Стараясь не выглядеть чрезмерно нервничающим, ты достаешь из кармана несколько двадцаток. Один только бензин обойдется тебе на этом пути в несколько сотен. Тебе вдруг приходит в голову, что недавний рост цен на заправках ударил, наверное, и по преступникам – так же, как по всем остальным. В тяжелые времена всем приходится туго, даже злодеям. И ты едва не начинаешь хихикать, прямо здесь, посреди мини-маркета, представив себе мафиози, жалующегося на уменьшение нормы прибыли.

Перед тем как покинуть город, ты бросаешь в каком-то проулке мусорные мешки.

Снова один на дороге, делать тебе нечего, только смотреть в налетающую белизну, и ты пытаешься отбросить, похоронить или хотя бы не подпустить близко к себе зудливую мысль о том, что и ты теперь тоже попал в злодеи.

Некоторое время ты держишься береговой линии, проезжая один за другим игрушечные городки, чьи украшенные резьбой деревянные дома навевают мысли о краснощеких ловцах лобстеров и их пухленьких, смешливых женах: семьи собираются у очагов, пьют горячее вино со взбитыми желтками и сливками, обмениваются подарками, и всем хорошо, всем весело. Потом ты сворачиваешь в глубь материка, проезжаешь щит «Округ Кеннебек, население 117 114». За последние два часа ты видел лишь три машины, и все три шли тебе навстречу. Ты выбрасываешь сим-карту в окно.

Снова на север по узкой, вьющейся по лесу дороге. Небо светлеет от первых лучей солнца, в лесу поблескивают замерзшие озера. И хорошо. На это ты и рассчитывал. Тебе требуется место достаточно глухое, такое, чтобы ты мог спокойно делать свое дело при свете дня. Справившись по карте, ты поворачиваешь на запад. Лес смыкается вокруг тебя, как ладонь. Останови фургончик, выйди наружу, постой на склоне горы. Ты светишь фонарем на стволы деревьев, выдыхаемый тобой воздух поднимается вверх большими белыми клубами.

Снег здесь глубокий, манящий.

Зря ты не раскошелился на обогреватели перчаток.

Привяжи лопату к новому рюкзаку, затяни шнурки на ботинках. Надень поверх латексных перчаток новые, высоконаучные. Подними заднюю дверцу, сдвинь в сторону книги.

Не внушает тебе доверия эта ручка. И ты с ходу решаешь, что сможешь использовать освободившееся одеяло как подобие носилок или плащ-палатки, на которой провезешь ее тело по снегу.

Идея с треском проваливается. После того как вы скатываетесь по откосу (более крутому, чем он казался сверху, да ты еще и приземляешься неудачно, прямо на ручку лопаты), тебе приходится выкапывать ее из снега, переваливать на одеяло. А она оставаться на нем не желает. Одеяло словно бы тяжелеет, начинает рваться. Ничего из этого не получится. Ты переоценил свои силы. Ты оттаскиваешь разодранное одеяло наверх, берешь нож.

Она ушла в снег. Ты опускаешься около нее на колени, делаешь в ленте прорези – достаточно широкие, чтобы в них влезли твои ставшие из-за перчаток толстыми пальцы. Откидываешься назад, тянешь ее на себя, пробуешь двигаться задом. Она подается. Медленно, но подается. Ладно. Хорошо. Уже результат. Пальцы ноют, спина тоже, но тебе хватает сил, чтобы тащиться между деревьями, прорывая след, по которому за тобой сможет пройти кто угодно. Пятьдесят футов. Нейлоновые штаны издают свистящий шелест. Сто футов. Совы заухали. Сто пятьдесят. Сложно переплетенные ветви обращают небо в огромную серую окно-розетку. Запах хвои, густой подрост восточной белой сосны. Куда лучше твоих освежителей. Срезать бы одного из этих высоких солдатиков и подвесить к зеркальцу заднего обзора. Снег здесь уже не такой глубокий, бо́льшая его часть налипла, точно ватные шарики, на иглы – на зеленые, те, что вверху. Это они тут, на земле, ржавые. Проплешины льда; ты поскальзываешься, но остаешься на ногах. Тянешь. Свиш, свиш. Двести футов. Потому-то штат Мэн так и прозвали, верно? «Сосновый штат». В пятом классе учительница обществоведения миссис Яки заставляла нас заучивать столицы штатов, символизирующие их цветы и так далее. И ты, чтобы не думать о том, как невыносимо трудна твоя задача, начинаешь перебирать их прозвища. Массачусетс: «Штат у залива». Вермонт: «Штат Зеленой горы». Три сотни футов; четыре. Единственный штат, в прозвище которого нет слова «штат», это Нью-Мексико: «Земля очарования». Ну-ка, давай поближе к югу. Флорида: «Солнечный штат». Калифорния: «Золотой штат». Гавайи: «Штат Алоха». Пять. После Аризоны, «Штата Большого каньона», ты отпускаешь ее, переводишь дыхание (резкое, чистое, отрывистое), отвязываешь лопату и начинаешь рыть яму.

Как бы не так, начинаешь. Земля-то промерзла. Ты ударяешь в нее, и кажется, что у тебя под ногами скала, и впервые за весь день, и ночь, и день на тебя наваливается разочарование, побороть которое ты не в силах. Взвыв, точно животное, ты вбиваешь лопату в землю и откалываешь несколько кусочков размером с покерные фишки. Ты бьешь снова и снова – и ничего этим не достигаешь. Чтобы углубиться хотя бы на фут, потребуется несколько часов. Тут необходима кирка, а поскольку кирки у тебя нет, придется либо бросить ее здесь, либо отволочь назад – через лес, по снегу, вверх по склону, – от одной мысли об этом у тебя возникает желание сдаться, махнуть на все рукой. Ты пытаешься придумать, что тебя может спасти, и спасение является тебе – буквальным образом в луче света. Упавшее дерево. Подойди к нему. Ты подходишь, падаешь на снег, наполовину заползаешь под ствол. Да, это сгодится. Ты подтаскиваешь ее к стволу, разрезаешь клейкую ленту, решая (без каких-либо на то оснований, интуитивно), что так разложение пойдет быстрее. Разворачиваешь одеяло, и она появляется на свет, не преобразившаяся и крылатая, но прежняя – разве что посерела немного.

Ты давно уже миновал грань, до которой тебе еще хотелось блевать, однако, когда ты просовываешь руки ей под мышки, тебе становится муторно. Ты тащишь ее к дереву, ощущая исходящий от нее запашок смерти, чувствуя сквозь перчатки ее плоть. На секунду тебя посещает мысль, что с рвотой ты все-таки еще не разделался. Ты засовываешь тело под дерево головой вперед, проталкиваешь его, налегая на ноги, мало-помалу, колени ее точно заржавели, но все-таки гнутся, господи, как же медленно все, как медленно, и наконец она улезает под ствол по пояс, ну и хватит, хватит уже, хватит, ты отдираешь кору, отламываешь сучья, собираешь сосновые шишки, камни, заваливаешь то, что осталось снаружи, и, молясь, чтобы какой-нибудь любитель падали обнаружил ее как можно скорее, бежишь назад, к машине.

Бежишь, спотыкаясь, проваливаясь в снег, желая лишь одного – убраться от нее как можно дальше. В носках у тебя лед, руки промерзли до самых подмышек, тебя трясет, но ты все же бежишь, бежишь, взбираешься, цепляясь руками, по откосу, вваливаешься, дрожа от ужаса и холода, в машину, успокойся. Все хорошо. Успокойся. У тебя жар, только и всего. Пальцы, когда ты пытаешься расстегнуть покрывшуюся пятнами – не то от земли, не то от трупа – куртку, не слушаются тебя, и пахнешь ты ее смертью. Она липнет к тебе, куртку придется снять. Сними ее. Сними. Успокойся. Футболка вся мокрая. Ты с трудом различаешь дорогу. Ветровое стекло запотело. Ни черта не видно. Успокойся. Успокойся. Посмотри на часы. Посмотри. Семь утра. А у тебя еще дел по горло. Успокойся же. Успокойся. Успокойся и включи двигатель. Включи. Ну, давай, включай. Сделай это. Вот сейчас и сделай, сию же секунду. Включи двигатель. И вперед. Поезжай. Пошевеливайся.

Пошевеливайся.

* * *

В девяноста милях от канадской границы ты замечаешь у дороги вывеску закусочной. На парковочной площадке теснятся грузовики с прицепами. При том, что выглядеть ты наверняка должен измызганным, тебя, когда ты входишь внутрь, окидывают лишь несколькими отнюдь не пристальными взглядами. Присмотревшись к посетителям, ты понимаешь причину: это либо жители гор, либо дальнобойщики. Женщина, если не считать официанток, тут всего одна – и очень крепкого для ее пола сложения. Ест она за стойкой, в одиночестве, напряженные плечи ее показывают: она сознает, что является предметом вялого любопытства, но и не более того. Ты в этом заведении единственный мужчина без растительности на лице. А кто-нибудь еще из присутствующих одолел полное собрание сочинений Платона? Ты с уверенностью заключаешь, что, кроме тебя, никто здесь похвастаться таким подвигом не может.

Меню отпечатано на двух языках, английском и французском. Ты делаешь заказ, раскрываешь перед собой на столе журнал для рыболовов, читаешь, прихлебывая кофе, статью о «семи секретах успешной ловли лосося». Съедаешь омлет с жареным хлебом и беконом, выпиваешь еще одну чашку кофе, после чего справляешь нужду в грязной, выстуженной уборной. А возвращаясь, извлекаешь из ее сотового сим-карту и роняешь трубку в корзину для мусора.

Плоская равнина, безветренная, лунный такой пейзаж. Солнце низко висит над горизонтом. Разбитая, обледенелая дорога идет с юго-востока на северо-запад, и, насколько ты можешь судить, ее даже на карту наносить не стали. С южной от тебя стороны простирается замерзший луг, за ним видна волнистая линия деревьев.

Снег, покрывавший луг, превратился в лед – это удача, но с некоторыми оговорками. С одной стороны, он хорошо скользит. С другой – ты тоже, ноги у тебя разъезжаются, точно у Чаплина. Бей в лед каблуками. Толку от этих ботинок. Надо было с шипами брать. Не додумался. Ты иди, иди. Тяни его за собой. Фургончик начинает сокращаться в размерах. Далеко ты уже ушел? Не так чтобы очень. Впрочем, самое трудное позади. Все будет хорошо. Должно быть. Продолжай. Пошевеливайся. Трудись. Свиш-свиш, говорят твои штаны, хорошие штаны, полноприводные. Ты работал на железной дороге, целый день, долгий, как жизнь. Вот именно, работал на железной дороге – для препровождения времени. А кто работает на железной дороге, чтобы только время проводить? Это что же – хобби такое? Не вышивание крестиком все-таки и не теннис, за которые ухватываешься от нечего делать. При прокладке первой трансконтинентальной дороги перемерло несчетное число людей, все больше привозных китайских рабочих, они гибли от суровых зим, при случайных взрывах. Тут, знаешь ли, не до смеха. А все эти старинные песенки – чушь. Ну грызет Джимми кукурузу, почему меня это должно волновать? Или еще кого-нибудь? Ты шагай, шагай. Ты, было дело, прослушал курс по народным песням и их связям с подсознательным. Его какой-то умалишенный читал. Лучше бы ты в юристы подался. Смотри-ка, деревья уже близко. Тяни, тяни. Прорези в ленте расползаются, дернешь посильнее – она и порвется. Терпение и труд все перетрут. Чушь какая-то, верно? Или вот еще: мошенник всегда в проигрыше. Если вот этот не в выигрыше, то я уж и не знаю. Ха-ха-ха-ха-ха. Двадцать четыре часа назад он не был таким тяжелым. У тебя уже волдыри на пальцах. И жилы на руках того и гляди лопнут. Никто не смог бы вынести того, что вынес ты. Ты – сверхчеловек. И ты вспоминаешь Ницше, его запрет перекраивать мир по своим меркам. Вспоминаешь его усы. Он бы в той забегаловке точно за своего сошел, ха-ха-ха. Шагай, шагай. Свиш, свиш. Дэвиииии. Дэви Крокетт. Король Дикого фронтира[27].

Добравшись до деревьев, ты продолжаешь пятиться, пока не меняется освещение, потом оно меняется снова, и ты, глянув вверх, видишь, что вышел на поляну. Верхушки деревьев поднимаются над тобой, точно венец, точно стена колодца. Ты уже видел это место. В снах; написанным красками на кусочке стекла. И вот оно открылось тебе, алетейа[28]. Смотри вокруг и дивись.

А где же олень?

Где охотник?

И который из них – ты?

Ты сожжешь его.

И дым полетит над деревьями.

Миг облегчения. Паломничество завершено, жертва принята небесами, ты можешь раздеться донага и бежать по снегам, распевая гимны.

Впрочем, ничто не дается нам так просто, верно?

Потому как горит он несколько минут, а затем в единый миг гаснет.

Аромат пережаренной свинины, ты, стараясь не дышать, вновь орошаешь его бензином для зажигалки. И добавляешь к бензину, чтобы ускорить дело, сухие ветки и листья. А потом бросаешь на него горящую спичку и он вспыхивает.

На сей раз пламя держится немного дольше.

На третью попытку уходит весь бензин, какой оставался в жестянке. И, пока ты размышляешь, не бросить ли его здесь, до тебя доносится некий звук – кто-то приближается.

Бежать бессмысленно. Ты поднимаешь с земли лопату, стискиваешь ее ручку и ждешь. Кто бы это ни был, не стоило ему или ей гулять нынче вечером по лесу. Безмолвие. Безмолвие. Ты тихо обходишь по полукругу источник звука и наконец обнаруживаешь футах в ста от себя одинокого, отощавшего волка.

Он улыбается тебе мохнатой улыбкой.

Привет, говорит он.

Ты подхватываешь с земли скомканное одеяло и отступаешь. И уже издали видишь, как он выходит из подлеска и крадется к дымящемуся жертвенному костру, с интересом принюхиваясь к останкам.

И что воспоследовало в безмолвии? Ты один среди темноты и снега. Так что? Когда у тебя только и осталось, что девять часов езды да белый шум? Ты занялся тем, чего столь успешно избегал до этого времени: начал думать. Твои мысли слишком уж долго держались в отдалении, ждать и дальше они не пожелали. Терпение их лопнуло, им захотелось войти в тебя. Они и вошли, вышибив дверь. Мысли о его расколотом черепе. О ее похоронном пении. О том, что ты действовал как автомат, – и, получается, знал, как следует действовать. Кто ты? Это именно ты претерпел метаморфозу, ты вырвался на свет из хризалиды? Но если так, если сегодня достиг своей высшей точки некий процесс, – значит, он должен был когда-то начаться.

* * *

На середине пути до дома ты останавливаешься у ресторана быстрого питания. От одежды твоей несет гарью, и базовая нота этого парфюма – запах горелых волос. Люди провожают тебя взглядами. Ты торопливо поглощаешь сэндвич и отправляешь ее сим-карту в бачок для отходов, вместе с картошкой фри, к которой ты не притронулся.

Перед самой границей штата ты останавливаешь машину на площадке для отдыха. Под бетонным навесом стоят четыре торговых автомата. Ты огибаешь их, заходишь туда, где земля усыпана бумажными обертками и смятыми банками, и зашвыриваешь лопату в темноту – как можно дальше.

В половине двенадцатого ночи ты заезжаешь на парковку торгового центра в городке Кандия, штат Нью-Гемпшир, собственно, это не то чтобы городок, а просто пригород Манчестера. Ты едешь по парковке, пока не обнаруживаешь то, что искал: помост с большими мусорными баками. Табличка предупреждает тебя, что пользоваться ими без специального на то разрешения не положено. Нарушители будут преследоваться судебным порядком. Ты поднимаешь крышку одного из баков и высыпаешь в него содержимое всех девятнадцати пакетов с книгами, а затем, скомкав пакеты, бросаешь их, а с ними и одеяло, в другой бак, соседний.

В час пятнадцать ты добираешься до Роксбери и останавливаешь фургончик в проулке, находящемся примерно в миле от ее дома. В нормальной ситуации ты бы нервничал – это один из самых опасных районов Бостона, – однако сегодня ты сонно невосприимчив к сведениям подобного рода. Ты вытаскиваешь из машины вещмешок с чистой одеждой и прочее твое барахло, запихиваешь все в рюкзак. Протираешь все в кабине детскими влажными салфетками. Времени это занятие отнимает немало, зато думать не позволяет. Потом ты поднимаешь второй ряд сидений и захлопываешь дверцу машины, оставив ключи внутри.

Пройдя четверть мили, ты видишь заправочную станцию, а рядом с ней уборную. Там ты переодеваешься и укладываешь пропахшую дымом одежду в вещмешок. Берешь его и рюкзак в руки и идешь по жилой улице, обитатели которой выставляют свой сор перед домами, чтобы его забирала по утрам мусорная машина. Ты опускаешь мешок в бак, стоящий на углу одного из кварталов. А пройдя еще два или три, поступаешь так же с рюкзаком. Прохлопай карманы. Да, у тебя остались только ключи от дома, бумажник и перчатки на руках. Сними их. И латексные тоже. И выбрось, по одной, пока идешь на север, к реке, к мосту через нее. Такси не видно. Подземка уже закрыта. До Кембриджа три с половиной мили. Половина пятого утра. Поднимись на свою веранду. Окрестности тихи. Окна темны. Ты не спал почти сорок восемь часов – если не считать тех трех. Войди в холл. Закрой дверь. Добро пожаловать домой.

Глава двадцать третья

На следующее утро я проснулся с чем-то вроде похмелья, да оно и понятно: алкоголь и кофеин сушат, а последнего я наглотался столько, что заснул с немалым трудом – и это после двух самых утомительных дней моей жизни. Снились мне какие-то обрывки, перемежавшиеся кошмарами. В некоторых из них я занимался тем, с чем совсем недавно покончил: ехал в темноте или шел по снегу глубиной выше колена. Впрочем, почти ничего способного испугать меня в этих снах не происходило. Состояли они из неподвижных картинок или коротких последовательностей кадров, в которых никакие другие живые существа не появлялись, – беззвучные, разорванные сны, и заурядные и жуткие сразу. Я стоял посреди аудитории с десятками столов, за которыми никто не сидел, и это пронзало меня ознобом. Задул грязный ветер. Листки бумаги, стопками лежавшие на столах, завихрились вокруг меня, и я утратил способность что-либо видеть. Я стоял у моего высокого школьного шкафчика, глядя на снимки, приклеенные прозрачной лентой к внутренней стороне его дверцы. Я отчетливо понимал, что опаздываю на урок, но мне хотелось, прежде чем идти куда-то, разглядеть снимки. Не получалось: они были слишком нечеткими. Я щурился все сильнее, наклонялся, сознавая, что зря трачу время и только опаздываю еще пуще, и вдруг меня завертело волчком, я начал трансформироваться и обратился в младенца, корчившегося на холодном линолеуме, голого, безмолвно кричащего, красного как буряк, с мокрой, беззубой дырой вместо рта, и проснулся от собственных, куда как более звучных криков, сведенный судорогой, задыхающийся; простыня подо мной была перекручена, с подушки слезла наволочка, мозг пропитался ужасом, который задержался во мне на срок гораздо более долгий, чем тот, что обычно отводится таким ощущениям, все вокруг было затянуто пеленой нереальности. Чтобы вернуться на землю, я попытался встать, немного пройтись, заставить себя сосредоточиться на крепости половиц под моими босыми ступнями, однако голова моя закружилась, и кончилось все тем, что я опустился на пол в изножье кровати, накинул на себя одеяло, сгорбился и стал раскачиваться, ведя отсчет оставшегося до рассвета времени.

Первый же взгляд, которым я окинул библиотеку, меня отрезвил: вокруг каминной полки еще различались длинные мазки крови. Голые полки говорили об исчезнувших книгах. Некоторые фотографии висели криво, а стекло одной треснуло прямо посередке. Самые, на мой взгляд, серьезные затруднения ожидали меня с ковром, тем более что машины у меня уже не было. Я снял треснувший снимок (Альма с сестрой на пляже), тревога моя удваивалась с каждой секундой. Неужели я и вправду был так невнимателен? В дороге я все повторял себе, что если кто и заглянет в библиотеку, то увидит – в худшем случае – следы шумной вечеринки. Но если я был слеп настолько, что проглядел даже то, что находилось у меня перед носом, то какие еще менее приметные проблемы оставил я без внимания? Каким числом деталей пренебрег? В библиотеке пахло смертью, мне захотелось вернуться в постель. В этом и состоит, подумал я, единственный ответ: спать, продолжать спать, пока я не проснусь в другой стране, в двухстах годах отсюда. Здесь мне придется позаботиться слишком о многом, а угроза неудачи так и будет вечно висеть надо мной. И вдруг я понял, со своего рода пророческой ясностью, то, что мне предстояло вскоре изведать на непосредственном опыте: жизнь, которую я знал, закончилась и, пока я пребываю в сознании, покоя мне не будет.

Открытое окно помогло избавиться от запаха, и я, радуясь свежему воздуху, собрал новый арсенал чистящих средств, разрезал на куски старые купальные полотенца Альмы и приступил к оттиранию пола, проходясь по оголенному дереву плотными кругами; пот скапливался у меня под линией волос, стекал по носу и, повисев на кончике, отчего тот начинал чесаться, падал на пол и разлетался брызгами. Каждый раз, как мне казалось, что я справился с одним из пятен крови, я наклонялся, прищуривался и обнаруживал, что оно по-прежнему здесь – призрачно розовый водяной знак либо тонкие багровые полоски, повторяющие очертания стыков паркетных досочек, едва различимые невооруженным глазом, однако мне представлявшиеся яркими, как неон. Не придется ли перестилать пол? Предварительно содрав паркет. Жуткий, леденящий кровь образ явился мне: кровь, подобно кислоте, проедает себе путь до самого фундамента, и остается только одно – снести библиотеку… а если и этого не хватит? Если сама земля сохранила следы того, что произошло над ней? Перепахать ее? Залить напалмом? Закатать в пятнадцать футов бетона? Что я могу сделать, чтобы почувствовать себя в безопасности, раз и навсегда?

Разогнувшись и скрутившись немного назад, чтобы окунуть тряпку в ведро, я опустил ладонь на ковер и зацепился пальцем за какой-то струп. Взглянув туда, я увидел большое пятно крови, из середины которого торчал отвердевший клок человеческих волос.

Я встал, спокойно проследовал в ванную, и там меня вывернуло наизнанку.

В два часа дня я оттащил в крыльцу для слуг три пухлых мусорных мешка.

Хотя Научный центр опустел, поскольку все разъехались на зимние каникулы, я, стоя в этот вечер в компьютерной кабинке, все же чувствовал, набирая в «Гугле» слова «удаление пятен крови с ковра», что совершаю поступок безрассудный. (Я мог, конечно, проделать это и дома, но мне довелось прочесть слишком много статей о мужчинах, чьи жены вдруг исчезали куда-то, а после в архивах их браузеров обнаруживались поиски, проведенные по фразам «не оставляющий следов яд» или «избавление от тела».) Я получил немалое число предложений, начиная с методов профессиональной очистки мест преступления и кончая рецептом, на котором в конечном счете и остановился: вода, соль, перекись водорода.

Работал он лучше, чем я мог вообразить. Кровь снималась с ковра, унося с собой небольшие количества краски. Можно лишь преклоняться перед коллективной мудростью миллиардов людей, из которых столь многие – дураки дураками. То есть работал этот метод до того хорошо, что я задумался – а нужно ли избавляться от ковра? Он такой красивый, а если местами и полиняет немного, то кто сможет сказать – отчего? Вы вот сможете? С другой стороны, уезжая отсюда, я полагал, что вся остальная библиотека выглядит отлично.

Я отталкивал мебель к стенам комнаты, и спину мою опять прямо-таки жгло. Глобус; кресла. Весь в поту, я приоткрыл окно еще на шесть дюймов, скатал ковер, скрепил его клейкой лентой. Библиотека выглядела теперь оголенной, странно ободранной, и я понял, что ковру придется искать замену. Тот, что лежит в музыкальной гостиной, слишком мал. Перетаскивать сюда ковер из гостиной тоже нельзя – получится просто другое зияющее пустотой пространство. И тут решение само явилось ко мне, и я поднялся в мою спальню.

Я избавлю вас от описания акробатических трюков, которые мне пришлось исполнить, чтобы в одиночку вытянуть персидский ковер из-под огромной кровати. Времени это отняло больше, чем я рассчитывал, а спину довело до того, что она объявила мне полный бойкот. Когда же я расстелил в итоге новый ковер, то понял: он слишком ярок – его насыщенные синий и красный цвета никак не сочетаются с зеленью шелка вокруг каминной полки и с мягкой краснотой дерева. Обеспокоенный этим, я все же оттащил испорченный ковер в кабинет, запихал в угол и оставил там – ожидать решения насчет того, как я от него избавлюсь; затем, сгибаясь вдвое от боли, вернул библиотечную мебель на прежние места, закрыл окно и отправился на поиски ибупрофена.

Так я протрудился несколько дней. Бросил в каком-то переулке пылесос Дакианы, а на парковке супермаркета – разбитый торшер. Отдраил прихожую, кухню, крыльцо для слуг, изведя ведра воды и галлоны мыла. На четвереньках, с тюбиком герметика в руке исползал всю гостиную, не понимая, что мне делать с выбоиной, которую оставила в штукатурке брошенная кочерга. Я стирал коврики ванной, набивал холодильник едой, которую желудок мой не переваривал. На время каникул многие мастерские позакрывались. Мне пришлось заехать аж в Бруклин, чтобы найти открытую багетную, в которую я сдал для починки поврежденную рамку с фотографией. Я вызвал драпировщика, и тот предложил заново обтянуть оба кресла тканью, похожей на прежнюю, запросив за все тринадцать сотен. Я согласился, он увез кресла. Я измерил пустое, оставленное погибшими книгами пространство, зашел в букинистический магазин, продававший книги ярдами, и попросил продавца подобрать все, что у них есть на немецком языке. Стекольщик, пришедший, чтобы вставить выбитое стекло, сказал, что воспроизвести миниатюрную картинку он не сможет. Да и никто бы не смог – вещь была редкостная, настоящее произведение искусства. Такое погубишь – уже не вернешь.

Все эти дела, как ни были они тягостны и обременительны и сколько времени ни пожирали, стали для меня спасательным тросом. Без них я наверняка развалился бы на куски. Чем сильнее погружался я в мелочи, тем легче было не думать о том, что я сделал или что теперь со мной будет. Нет, лучше уж списки пустяковых дел составлять.

Сказать, что на меня нападал страх, было бы не совсем правильно, да и никакое слово не способно точно передать ощущения тех первых нескольких дней. Не «нападал», поскольку это слово подразумевает внезапность, натиск разрушительного урагана, сила которого отчасти определяется его целенаправленностью. Моя же буря вызревала медленно: погромыхивающие раскаты в животе, постепенно поднимавшиеся вверх, обещая все худшее, худшее, худшее… да и не «страх» это был, скорее букет самых разнообразных эмоций, каждая из которых окрашивала и формировала остальные – вот как симптомы, соединяясь, образуют единственную болезнь. Присутствовало среди них ощущение отчужденности и что-то еще – пожалуй, правильнее всего будет назвать это духовной тошнотой. Ну и постоянная угроза непристойного срыва, потребность визжать или хохотать, бросаясь всем телом на дверь моего рассудка, одолевавшая меня, пока я нетерпеливо переминался перед кассиром, наблюдая, как он ошибается, подсчитывая мою сдачу. Часто мне начинало казаться, что я попал не в свое тело, и я обнаруживал, что разглядываю собственную руку, гадая, откуда она взялась, а следом принимался гадать о причинах такого моего поведения, а следом – гадать, почему я об этом гадаю – способен ли я вообще видеть хоть что-нибудь ясно или теряю рассудок… и так далее и тому подобное… То был выматывающий нервы, рекурсивный самоанализ, который если куда меня и приводил, то в еще большие глубины моего сознания, а именно их мне следовало избегать в первую очередь. И, приходя куда-нибудь, все равно куда, я знал, какое произвожу впечатление: человека свихнувшегося, подозрительного, скорого на испуг, без нужды резкого. Понимание того, что это лишь усилит мою чувствительность к реакциям людей, заставляло меня становиться еще более подозрительным и резким. Я чувствовал, что все вокруг присматриваются ко мне – к моим покрасневшим от паров детергента глазам; к ладоням, сморщившимся, стиснутым в кулаки и дрожащим. Присматриваются к разодранной правой щеке, этому извещению о том, что я виновен, виновен, к моей личной каиновой печати. Каждое утро начиналось с того, что я наносил на лицо густой слой тонального крема – мало ли кто может ко мне заявиться. Я, конечно, никого не ждал, но лучше переосторожничать, чем после пожалеть. Крем разъедал ранки, вынуждая меня почесывать их, они открывались снова… я начинал думать о том, как они бросаются в глаза… и спешил нанести еще более толстый слой крема – пока кто-нибудь не увидел меня, не заподозрил неладное, не донес.

Как по-вашему, можно так жить? Соскакивать с катушек при каждом контакте с людьми, шарахаться от каждого пустяка, это, знаете ли, изматывает, вот и скажите мне, можно так жить и не сойти с ума?

А при первом свете зари я вылетал из кровати, спасаясь от неописуемых снов.

Через шесть дней после того, как я совершил два убийства и спрятал трупы в лесах Новой Англии, кто-то позвонил у моей двери. Я заскочил в ванную, чтобы проверить лицо, добавил на него немного тонального крема, расправил складки на рубашке и, открыв дверь, увидел улыбавшегося детектива Зителли. С ним был еще один мужчина, тоже, судя по выправке и выражению лица, полицейский. Бледный, с завивающимися наподобие буравчика рыжими волосами и носом пуговкой, он выглядел как типичный бостонский ирландец, хотя чрезмерный рост – он был дюйма на три, самое малое, выше меня – наводил на мысль о скандинавском дедушке. Он неприятнейшим образом оглядел меня, причем глаза его задержались на нашлепке, украшавшей мою правую скулу.

– Простите, что побеспокоили, – сказал Зителли. Из кармана его пальто торчал свернутый в трубку бурый конверт, зловеще толстый. – Это детектив Коннерни. Ничего, что мы в такое время?

Я не без труда, но обрел дар речи:

– Э-э. Да. Прошу вас. Входите.

Они, как это принято у полицейских, встали посреди гостиной.

Я спросил, не желают ли они что-нибудь съесть.

Зителли прихлопнул ладонью по конверту.

– Чашка кофе – это было бы роскошно.

Поскольку предложение мое искренним не было, пришлось объяснить им, что кофеварки у меня нет. Может быть, чаю? Зителли помахал рукой: нет, спасибо, но Коннерни сказал: «Конечно», все еще глядя на меня так, точно я ему деньги задолжал. Я предложил им устраиваться поудобнее и покинул гостиную – так медленно, как мог.

Ладони у меня вспотели, открыв кухонный шкафчик и достав из него большую чашку, я уронил ее, она грохнулась об пол и разбилась вдребезги. Встав на колени, я торопливо смел осколки в ладонь. Ордер. Вот что у него в конверте. Документ, в котором сказано: тебе конец. Да, бесспорно, но там должно лежать и другое, много другого, иначе он не был бы таким толстым. Скорее всего, показания – Чарльза Палатина, доктора Карджилл – насчет моих низких нравственных качеств, корыстолюбия и мелочности. А может быть, свидетельские показания о каждой из покупок, совершенных мной 28 и 29 декабря, начиная с туристских ботинок и кончая одеялами и приправленным сигаретным пеплом омлетом из «Закусочной Жан-Люка». Сделанные службой наружного наблюдения снимки, на которых я еду, сжимая побелевшими руками руль, по I-95, забрасываю, согнувшись, ее листвой и подношу зажженную спичку к дымящемуся подолу его рубашки. Отчет об анализе ДНК, сообщающий, что кожа, частички которой были обнаружены под ее ногтями, содрана с моей физиономии во время драки. Из соседней комнаты доносились два мужских голоса – полицейские разговаривали. Обо мне, разумеется, прикидывают, как я буду вести себя во время ареста, как взять меня врасплох, окажу ли я сопротивление. Кто из них будет держать меня за руки, кто за ноги. Кто зачитает мне права. Свяжут ли меня по рукам и ногам? Или все пройдет цивилизованно – сначала чайку попьем, поболтаем о том о сем, а там уж и в «обезьянник»? Я здорово облегчил им работу моей беспечностью, не так ли? Я взглянул в сторону крыльца для слуг: может, выскользнуть через боковую дверь? И побежать, не останавливаясь, пока не перестанет идти снег, пока он не заметет все мои следы и не освободит меня от этого ледяного, холодного ада? Я смогу начать новую жизнь в каком-нибудь городке. Смогу отправиться – нет, не домой, наверное, но в какое-то место, достаточно близкое к дому, найти работу, которая обеспечит мне прожиточный минимум, сменить имя. Да, но куда я отправлюсь? И как? В моем распоряжении нет подпольной сети, в которой я мог бы укрыться. У меня нет «контактов». Все, что я делал до этой минуты, было импровизацией, основанной, по сути ее и логике, на кинофильмах. А в настоящей жизни они не срабатывают. И разумеется, полицейские предвидели мою реакцию и поставили своих людей прямо в конце подъездной дорожки… Нет, бежать я не могу, – во всяком случае, сейчас. Придется вернуться к ним. Что выглядело равно немыслимым. Эти двое – первые за неделю люди, с которыми мне придется по-настоящему разговаривать, и я, зная то, что знаю, сдерживаться в их присутствии, скорее всего, не смогу. Они представляют Закон. А я чувствую, что совершенное мной вытатуировано на моем лице. Оно и вытатуировано. Нужно еще раз намазаться кремом. Я услышал смех Зителли, и у меня перехватило горло, мне показалось, что на кухне резко подскочила температура. Я думал о том, что мне следует перестать думать. Следует действовать. Чем дольше я взвешиваю мои возможности, тем меньше их у меня остается. Встроенные в плиту часы тикают невероятно громко, время уходит, слишком много времени, ты хоть кран открой. Они там ждут, у них возникают подозрения – никто же не приготавливает чашку чая так долго. Я поставил чайник на плиту, склонился над ним, умоляя его закипеть.

– Знаете, на этот счет даже поговорка имеется.

В двери стоял, почти подпирая макушкой притолоку, Коннерни.

– И какие же у меня возможности выбора? – спросил он.

– Э-э, – проблеял я.

Он обошел меня, оглядел построенный мной на рабочем столе зиггурат из коробочек с чаем. Снял с него одну из верхних, прочитал надпись на ней:

– «Взрыв самбука».

И взглянул на меня, ожидая комментария.

– Пикантный, – сообщил я.

Он вернул коробочку назад.

– А вы меня не узнали, верно?

Я жестом показал, что нет, не узнал.

– Даю намек, – сказал он. – Готовы? Значит, так: недостаточно делать то, что было бы достойным нравственно и отвечало закону; деяние должно совершаться во имя закона. – Он улыбнулся: – Соображения имеются?

Появился Зителли:

– Вижу, вечеринку перенесли сюда?

– Э-э… – выдавил я.

– Итак, ваш ответ? – спросил Коннерни.

Я покачал головой.

– «Кант и Идеал Просвещения». – И он ткнул в меня пальцем: – Вы были моим АП.

К Зителли:

– Он был моим АП.

– Что такое АП?[29] – поинтересовался Зителли.

– То, что ваши люди называют «задрот».

– Наши люди?

– Немытое большинство, оно же простой народ.

– Вот же типчик… Семнадцать лет проработал в полиции, а более наглого ублюдка я не встречал.

– Ха-ха, – выдавил я.

– Совсем меня не помните? – спросил Коннерни.

– А ко… э-э. Когда…

– Первый семестр моего последнего курса. Стало быть, осень две тысячи второго.

– Я… Простите. За многие годы у меня было столько студентов, что…

– Да ничего страшного, – сказал Зителли. – Не все же такие, как он – жутко памятливый, здоровенный рыжий ирландец с крошечным пенисом.

Коннерни хохотнул.

– Ха-ха-ха, – поддержал его я.

– Он был хорошим преподавателем? – спросил Зителли.

– О да, – сказал Коннерни. – Отличным. И группа у нас была отличная. Мелицки вот жалко.

– Да, – сказал я и, почувствовав, что следует что-то добавить, спросил: – Так вы учились на философском?

– На социологическом.

– Это на котором в карте мира разбираться учат? – спросил Зителли.

– Только не в Гарварде.

– Ах-ах-ах, – произнес Зителли. – Ну извините.

– Ха, – произнес я. – Ха-ха.

Зителли спросил у Коннерни, поставил ли я ему пятерку.

– Четыре с плюсом, – ответил Коннерни.

И улыбнулся мне.

Засвиристел чайник. Когда мы вернулись в гостиную, Зителли протянул мне конверт. С мгновение я поколебался, как будто, отказавшись принять его, опроверг бы тем самым все, что говорится в нем на мой счет. Однако принял и приподнял клапан. В конверте лежала ксерокопия диссертации Альмы.

– Оригинал верну, как только смогу, – сказал Зителли. – Я подумал, что пока вам сможет пригодиться и это.

– Спасибо…

– Да не за что. И простите, что мы явились без предупреждения. Просто были по соседству, и, ну, я понимаю, как странно это выглядит, но мне пришло в голову – может, вы покажете моему другу библиотеку, если это не слишком неудобно? Он в таких вещах разбирается. Вы не против? Несколько минут, не больше.

– Идите за мной, – сказал я.

Я прошелся там по каждому квадратному дюйму раз десять, самое малое. И у меня не было никаких оснований предполагать, что эти двое пришли сюда по причинам, отличным от простого житейского любопытства. Я постарался – думаю, небезуспешно – изобразить безразличие собственника. И тем не менее такого страха, какого я натерпелся в те двадцать пять минут, мне испытывать еще не приходилось. Впрочем, то, что делало происходящее столь изматывающим нервы, одновременно позволяло мне сохранять видимость спокойствия, а именно абсурдность всей ситуации: парочка детективов из отдела убийств разгуливает по комнате, которая совсем недавно служила временным моргом. На свой манер, это было невероятно смешно, и, пока они ошеломленно прохаживались по библиотеке, я давил в себе приступы хихиканья.

– Иисусе, – пробормотал Коннерни, большая ступня которого утвердилась в точности там, где недавно покоилась голова Дакианы.

Я стоял у глобуса, лениво покручивая его.

– Красивая вещь.

– Что да, то да.

Зителли улыбнулся мне, словно говоря: «Вы верите этому субчику?»

Я тоже выдавил улыбку, на самом деле ожидая его замечаний по поводу замены ковра, исчезнувших кресел…

– А что случилось с вашим другом? – спросил он.

Пол ушел из-под моих ног. Игра закончена. Все-таки осмотр библиотеки был лишь предлогом, а теперь над моей головой занесли топор. «С вашим другом». Ха-ха-ха. Коннерни еще делал вид, что осматривается, но я понимал: если я рванусь к двери, он меня перехватит. Все должно было произойти здесь, произойти сейчас, и мне оставалось только одно. Сдаться.

– С другом, – повторил я.

– Ну, помните… – И Зителли провел пальцем по верхней губе.

Молчание.

– Моя девушка попросила убрать его, – сказал я. – Он ее пугает.

– Вы это о ком? – поинтересовался Коннерни.

– О Ницше, – пробормотал я.

– А. – Он закрыл глаза. – «Сострадание в человеке познания почти так же смешно, как нежные руки у циклопа»[30].

Зителли усмехнулся.

– Гарвардцы, – сказал он. – Членоголовые.

Я проводил их до выхода, они рассыпались в благодарностях, клянясь, что больше ни разу меня не побеспокоят, – вексель, в возможности обмена которого на наличные я немедленно усомнился.

Я вытащил полу-Ницше из-за громоздившихся в стенном шкафу кабинета картотечных ящиков, за которые засунул его. Я был тогда слишком не в себе, чтобы сообразить, что и его стоит почистить, в результате залившая Ницше кровь запеклась крупинками ржавчины. Имелось и пятно побольше, залепившее, точно катаракта, единственный глаз философа. Я поскреб пятно, и ноготь мой стал оранжевым. Зеленая бархатная подстилка почернела. Я отодрал ее, смял и утопил в унитазе.

«Гугл» предложил удалить ржавчину с чугуна посредством моющего средства и сырой картошки. Я приобрел в магазине и то и другое. Сидя за кухонным столом, разрезал картофелину, капал жидкое мыло на ее мягкую плоть и протирал ею подставку для книг, пока картофелина не чернела. Срезав загрязненный слой, начинал все заново. Полицейские пришли, ушли и ни слова мне не сказали. Однако меня не одурачишь. Что-то у них затевается. Должно затеваться. Потому что стоит поверить в то, что мир может прикончить тебя, – и ты не только сживаешься с этой верой, но начинаешь питаться ею. Я срезал с картофелины еще один слой. Через несколько минут от ржавчины не осталось и следа. Мой друг, так назвал его полицейский. Мой друг выглядел прекрасно.

Глава двадцать четвертая

В трубке стоял какой-то шум, Ясмина рыдала, поэтому слова ее я разбирал с трудом.

– Ты откуда звонишь? – спросил я. – Не из аэропорта?

– Да, у меня ночной рейс. Вылетаю в пять тридцать.

– Я думал, ты только в среду вернешься.

– Я обменяла билет. Все кончено, Джозеф. Я рассказала о нас Педраму.

Если она ожидала, что я испущу победный клич, то ощутила, надо думать, разочарование. Все, что я смог выдавить, это:

– Правда?

– Пришлось. Я больше не могла это выносить.

Она начала описывать посвященный помолвке прием: гостей, под завязку набивших мясной ресторан в Беверли-Хиллз; мерцающие блюда с фруктами, виноградом, ананасами и дынями; Педрама, по-хозяйски крепко придерживавшего ее пальцами за плечо, отчего она почувствовала себя испорченной девочкой, которую лучше далеко от себя не отпускать. Когда же будущий муж начал, как полагается, рассказывать о ней гостям, она не услышала ни слова о полученном ею образовании, о том, какой она человек, Педрам говорил только о ее безупречном воспитании, безукоризненной истории ее семьи и о ее красоте, главным образом о красоте.

Прервавшись, она высморкалась.

– Сестра нашла меня ревевшей в уборной.

Я сидел за кухонным столом, поглаживая пальцами щеку. Кожа вокруг царапин была до жути чувствительной и горячей.

– Я… Не знаю, что и сказать.

– Ты не знаешь, что сказать?

– Ну…

– Скажи, что тебе очень жаль.

– Я…

– Скажи, что ты счастлив.

– Я… Ну да, просто я немного удивился.

– Ради бога, я же ничего не планировала, – сказала она, подняв голос, чтобы перекрыть рев объявления о посадке.

– Я знаю…

– Не думай, что мне это далось легко и весело.

– Знаю. Прости.

Она снова заплакала.

– Мина…

– Я думала, ты обрадуешься.

– Так и есть.

– По твоему голосу этого не скажешь.

– Просто я удивился. Это ты и слышишь. Но, но… но это приятное удивление.

У меня начало стучать в правом виске, воздух на кухне словно бы вспенился. Я сильно потряс головой, чтобы очистить поле зрения.

– Вот представь, у тебя день рождения, приносят огромный торт, и вдруг из него кто-то выскакивает. Ты удивляешься, но, как только проходит первое потрясение, – кружащаяся боль, я снова потряс головой, – твое удивление становится радостным. Понимаешь? Послушай: я счастлив. Ты слышишь это?

– Нет.

– Ну вот такой у меня голос, когда я счастлив. Очень, очень счастлив.

Молчание.

– Алло? – сказал я.

– Да. – Она снова высморкалась. – Мать уже поняла – что-то не так, еще когда кулон увидела.

Я ощутил и подташнивание, и радость, в равных долях.

– Ты его носила?

– Конечно, не носила. Она обыскала мой комод.

– Ты шутишь.

– Нисколько.

– Это же нелепо.

– Ага.

– Ты взрослая женщина.

– Ее это никогда не останавливало. Что тебя изумляет? Я же рассказывала тебе, что такое наша семья.

Одурело покачивая головой вперед-назад, я пробормотал:

– Представляю себе…

– Так или иначе, она оказалась права, разве нет? У меня было что скрывать, и мать это нашла.

Где-то за этими словами сквозило, почувствовал я, обвинение: это же я подвел ее под удар. И вот пожалуйста – она уже плачет мне в жилетку. Весь сценарий сильно отдавал Ясминой, но был слишком хитроумным, чтобы мой мозг, на девяносто восемь процентов занятый совсем другими параноидальными мыслями, смог бы сразу его распутать. Тут я услышал, что она уже успела перейти к своим родителям.

– Я уверен, если ты объяснишь им, что… – начал я.

Она прервала меня нетерпеливым восклицанием:

– Ты не слышал, что я сказала?

– Э-э…

– Меня изгнали из семьи. Годится? Теперь до тебя дошло? Ты понял?

– Уверен, это не может быть правдой.

– Какая разница, правда – не правда. Важно, что она это сказала.

Молчание.

Скрежещущий голос объявил о начале посадки на рейс номер три до Бостона.

– Это мой, – сказала Ясмина.

– Поспи как следует, и тебе станет лучше, – сказал я скорее себе, чем ей.

Она шмыгнула носом:

– Как скажешь.

– Ну ладно, – сказал я. – Тебе надо отдохнуть. Скоро увидимся.

– Подожди… Джозеф?

Молчание.

– Можно я у тебя заночую? – спросила она.

Немыслимо. Я не мог пустить ее к себе, дом еще нужно было чистить да чистить. К тому же ко мне теперь полицейские на чашку чая заскакивают. А в углу моего кабинета стоит свернутый, весь в пятнах крови, ковер. Нет, немыслимо. Единственный вопрос: как сказать ей об этом, чтобы она не взорвалась?

– Пожалуйста, – попросила она. – Я не смогу сидеть одна в моей квартире.

– Конечно, – промямлил я.

– Спасибо, – сказала Ясмина. – Ты даже не представляешь, как я тебе благодарна.

Я предложил встретить ее в «Логане».

– Нет-нет. Время слишком раннее. Я возьму такси.

– Ты помнишь, как ехать?

– По-моему, да.

– Дом сорок девять. В конце квартала.

– Я помню.

– Я оставлю на веранде свет.

– Хорошо, – сказала она. – Спасибо.

Я ничего не ответил.

– Прости, я понимаю, какая это рань.

– Я не засну, – пообещал я.

Она никогда не путешествовала налегке, Ясмина, и я, с трудом затаскивая ее сумки на веранду, старался не показать, что спина у меня разламывается. Прошлым вечером я перетрудил ее. Машину арендовать я не мог – в девять вечера в Бостоне все уже закрыто, – пришлось тащить библиотечный ковер на своем горбу, сотню тяжеленных, раскачивавшихся фунтов ковра, – пошатываясь, оскальзываясь, падая, поднимаясь, опять пошатываясь, и все это при двадцати градусах мороза. Мне удалось одолеть около двух миль, добраться до незастроенного участка рядом с Музеем науки, там я свалил с себя проклятую тяжесть и захромал домой, пропитанный потом, трясущийся, и все во мне ныло, от киля до клотика, а утешался я только одним: час поздний, свидетелей мало.

– Мне так жаль, – повторяла и повторяла Ясмина.

Я попросил ее перестать извиняться.

– Мне правда жаль.

– Все в порядке.

– Со мной столько хлопот.

– Ничего подобного.

– Прости.

– Все в порядке.

– Правда, прости.

– Да все в порядке, Ясмина.

Я заволок ее сумки на второй этаж. А обернувшись, увидел, что она приближается ко мне, протянув перед собой руку.

– Ты что, подрался?

– Ха-ха, – отозвался я и еще раз уклонился от ее прикосновения. – Бог с тобой. Просто оступился.

– Судя по царапинам, тебе должно быть больно.

– Ничего страшного. Ты, наверное, проголодалась.

Она сидела за кухонным столом, грея ладони о чашку чая.

– Ты не мог бы закрыть окно? – попросила она.

Я подчинился.

– Спасибо… Тебе разве не холодно, когда оно открыто?

– Тут бывает душно.

– У меня пар изо рта валит, – сказала она.

Мне-то, честно говоря, все еще было жарко, но я хотел устроить ее настолько уютно, чтобы она не заметила, насколько неуютно чувствую себя в ее присутствии я. И я предложил поджарить ей тост.

– Буду рада, спасибо.

– Скажи как положено.

– Благодарствуйте…

Я начал готовить себе завтрак. Есть мне не хотелось, но сделать это было необходимо.

– Мать оставила мне голосовую почту, – сказала Ясмина.

– И?

– Денег от них я больше не получу.

Молчание.

– Отвратительно, – негромко сказал я.

Она кивнула.

– От квартиры придется отказаться.

Молчание. Чреватое неприятностями.

Я бледно улыбнулся, развел в приглашающем жесте руки.

– Ты уверен?

– Конечно…

– Спасибо. – Лицо ее стало приобретать зеленоватый оттенок. – Огромное.

Я придвинул поближе к ней стул, прижал ее к себе, надеясь, что она успокоится. По какой-то причине ее плач страшно меня возбуждал.

– Нет, правда. Тебе ничего не стоило посмеяться надо мной. Ты такой хороший.

– Чшшш…

– Я тебе буду платить за жилье.

– Не смеши меня.

– Серьезно. И готовить буду. Я научусь готовить.

– Перестань. Прошу тебя.

– И квартиру себе другую найду, скоро. Прямо на следующей неделе и начну искать…

Я гладил ее по голове, старался успокоить, однако она продолжала говорить глупости, давать обещания, выполнить которые попросту не могла, и все плакала, плакала. Вспоминала жестокие слова своей тетки. Рассказывала о Педраме, о бедном, ни в чем не повинном Педраме, которого она совсем не хотела обидеть, но который – так говорит ее сестра – подавлен настолько, что даже есть не может. Она унизила себя, погубила доброе имя своей семьи. Я просто не знаю, не могу знать, на что это похоже: разговоры, сплетни, репутация. Случившегося никогда не забудут, особенно после той сцены, после угроз и проклятий. Она навек обратится в посмешище. И никогда больше не вернется домой. Я хотел посочувствовать ей, действительно хотел. Знал, что она нуждается во мне. Но в те мгновения мне не по силам было выносить звук ее голоса, я отдал бы все, лишь бы она замолчала. Я твердил ей, что все будет хорошо. Но она все равно плакала, все равно продолжала говорить. Чшшш, повторял я, чшшш. Однако, что бы я ни говорил, что бы ни делал, она продолжала свое, и в конце концов мне пришлось ее поцеловать. Сказать по правде, никакой потребности в этом я не испытывал, но то был наилучший способ – на самом-то деле единственный – заставить ее не производить столько шума.

Проблема свободы воли стара, как сама философия, а споры, с ней связанные, и поныне остаются такими же яростными, какими были две тысячи лет назад. Возможно, и еще более яростными, ибо наш мир все в большей мере познается, квантифицируется, механизируется и сужается, – технология, что ни день, сжимает нас во все более крепких объятиях, наука ежедневно сглаживает контуры реальности, а люди, соответственно, испытывают все большую нужду в доказательстве того, что человеческие существа суть исключения из правил, что мы не запрограммированы, но свободны.

В общих чертах – для того, чтобы мы были свободными в сколько-нибудь содержательном смысле этого слова, необходима истинность двух положений. Мы должны сами быть инициаторами наших действий (то есть не должны быть всего лишь падающей, когда приходит ее черед, доминошной костью). Будущее же должно быть «открытым» (то есть у нас должна иметься возможность значащим образом воздействовать на его исход).

Тут-то и выясняется, что условия эти связаны одно с другим и довольно трудны для выполнения. Они со всего маху налетают на концепцию детерминизма, которая представляет собой (в общих, опять-таки, чертах) мысль о том, что существовать может всего лишь одно физически возможное будущее. Почему дело должно обстоять именно так, объяснить сложно, здесь довольно будет сказать, что в ходе лет вопрос этот облекался в самые разные формы, но все равно остался до крайности запутанным. К примеру, очевидное противоречие между существованием всеведущего божества и наличием у человека свободы подчиняться или не подчиняться ему оттолкнуло многих от Церкви или, по меньшей мере, запихнуло на задние ее скамьи. В современном их воплощении детерминистические теории склонны опираться, как на определяющий фактор, на законы природы, – для философов, людей, как правило, нечестивых, законы эти являются предметом разговоров куда более удобным, чем Бог.

Почему для нас так важно быть свободными? Представьте себе мир, в котором подлинная свобода воли отсутствует. Может ли в таком мире кто-либо быть повинным в чем бы то ни было? Если я не являюсь причиной моих действий, представляется неразумным возлагать на меня ответственность за их последствия. И отсюда следует, что две наиболее лелеемые нами концепции – правильного и неправильного – иллюзорны, а единственное, что удерживает нас от жизни в сногсшибательно уродливой реальности, от хаотического, насильственного ада на земле, есть хрупкий, маленький самообман.

В ответ на это некоторые объявляют, что на самом деле мы не свободны, что нам надлежит полностью отказаться от самой идеи свободы. Ницше, например, клеймит метафизическую свободу воли как относящуюся к компетенции «полуграмотных». Однако жесткий детерминизм подобного рода встречается редко. Большинство нравственных философов – это, по сути дела, компатибилисты, признающие силу детерминизма, но не желающие отказаться от идеи о том, что мы можем быть свободными. Они не хотят, чтобы им мешали вкушать их любимое лакомство и так далее, и предлагают с этой целью решения, которые простираются от практических и строгих до невразумительных или сводящихся просто к тому, что нам грозят пальцем. Разыгрывается множество семантических игр; отыскивается множество охотников толковать вкривь и вкось значение понятий «свобода», «причина», «определять», «выбирать». В литературе компатибилистов замечается что-то вроде безысходности, порожденной страхом перед тем, что наш собственный разум обрекает нас на жизнь в мире, где мораль не имеет твердых оснований.

Однако, вне зависимости от того, реальна свобода воли или это концепция непоследовательная, неоспоримо одно: мы ощущаем себя свободными. Ощущение свободы действия есть неотъемлемая часть нашего сознания. Оспаривайте его любыми возможными способами, оно все равно сохранится. Я поднимаю руку и ощущаю себя инициатором этого движения. Я пишу эти слова, и они представляются мне исходящими из глубин моего ума. Расширительно это означает, что мы не можем не считать других ответственными за их поступки, – и черт с ней, с логикой. Такова позиция британского философа П. Ф. Стросона. Вменение в ответственность, говорит он, это такая же часть наших человеческих качеств, как прямохождение, и отрицать это было бы глупо. Свободны ли мы в действительности – это куда менее важно, чем возможность не оказаться, отойдя на шаг от дома, зарезанным насмерть. Теорию Стросона считают важным вкладом в историю споров о свободе воли, в пору ее публикации (1962) она была сочтена революционной и все еще сохраняет значение на редкость практическое. Невозможно, однако, не чувствовать, что она представляет собой образчик тактики увиливания – в том смысле, что снимает основной вопрос онтологии, вопрос о существовании свободы воли, спрашивая: «А какая нам разница?» Однако истинная предпосылка философского исследования в том, что этот вопрос стоит того, чтобы его задали, – и даже требует, чтобы на него ответили.

Вот так начала набирать ход моя новая диссертация.

За три дня, прошедших между визитом полицейских и возвращением Ясмины в Кембридж, мне удалось произвести на свет тридцать страниц нового материала, то есть почти все введение. Столь скорое продвижение вперед делало для меня не важным то, что моя аргументация несколько устарела. (Да и как могло быть иначе? В конце концов, первый вариант диссертации датировался 1955 годом, – замечательно, за семь лет до самого Стросона!) Важно было, что я смогу поспеть к весне. У меня даже название имелось: «Прагматическое обоснование понятия онтологической свободы воли» – хотя я собирался его укоротить, при переводе с немецкого оно получилось каким-то нескладным.

Это были тяжелые дни. Как мог я, зная, что Ясмина где-то рядом, нормально работать, не думая постоянно о том, что она того и гляди вломится в мой кабинет и увидит меня, сгорбившегося над компьютером, и раскрытую диссертацию Альмы на столе, и немецко-английский словарь у меня на коленях? А поскольку спал я все равно плохо, то и начал выползать из кровати в два часа ночи – колени ватные, в голове стоит такой рев, точно в ней камин растопили, – с грохотом ссыпаться вниз, в кабинет, и вводить в компьютер текст, пока над головой моей не раздавались шаги Ясмины, отправлявшейся на утреннее омовение. Тогда я закрывал лавочку до ее ухода на службу, а после проводил день, подремывая, работая, заталкивая в себя еду, и в шесть вечера встречал Ясмину выражениями поддельной радости и разогретым, купленным в магазине ужином.

Ясмина, безусловно, понимала: что-то неладно, поскольку в постели я к ней почти не притрагивался, был дерганым и резким, то и дело зевал и с каждым днем приобретал все большее сходство с трупом. В царапинах под моим правым глазом теперь постоянно пульсировала боль, так что я и замечать ее перестал, перестав замечать ритм этих пульсаций примерно так же, как не замечал ритма, в котором билось мое сердце. И промокал ранки губкой, наносил на них тональный крем, на их заклейку у меня уходило четыре полоски пластыря. И все равно чувствовал, что Ясмина вглядывается в меня встревоженно и устало, как мы порой посматриваем на чужого, дурно воспитанного ребенка, – он, может быть, и не выходит за рамки приличий, но нам все равно хочется, чтобы он знал: мы его не одобряем; и я обзавелся привычкой отворачиваться от нее, едва она входила в комнату. Как-то раз она пристала ко мне с расспросами о том, как я себя чувствую, и я заорал в ответ: конечно, хорошо, просто я занят, у меня дел по горло, я должен думать и думать, разве не так? И тут же, взглянув на ее ошеломленное лицо, я понял, что реакция моя была несоразмерно резкой, и начал сознательно следить за своим голосом, подбирать слова, которые произношу. Впрочем, это оказалось ненужным, поскольку с того дня Ясмина больше не лезла ко мне с разговорами, во всяком случае, о самочувствии моем не заикалась. Думаю, она решила, что у меня пошла работа, – в определенном смысле так оно и было, – и потому мне можно простить некоторое угрюмство. Все же понимают, что от великих умов невозможно ожидать соблюдения поведенческих норм. Она стала ограничиваться разговорами исключительно о ней самой – быть может, надеясь, что они будут отвлекать меня. Либо так, либо она слишком погрузилась в собственные проблемы, чтобы обращать внимание еще и на мои. Мне же оставалось только надеяться, что она и дальше приставать ко мне не будет. Я с ужасом думал о том, что могу наговорить, если она меня допечет. Я и так-то едва-едва сдерживался. Настырное желание признаться ей во всем грызло меня постоянно, губительные для меня слова копошились внизу живота, обжигали горло, готовые – дай только повод – извергнуться наружу. Я не доверял себе и, оставаясь в одиночестве, чувствовал себя намного спокойнее.

Однако Ясмина была рядом и, судя по всему, намеревалась задержаться в доме надолго. Проведя в нем несколько дней, она приступила к переговорам о прекращении аренды своей квартиры, и уже через неделю мы позаимствовали у Дрю машину и перевезли все ее немалое имущество ко мне, оставив в прежнем жилье Ясмины только крупную мебель. Дом, мой дом, когда-то столь прекрасно просторный, столь совершенно продуманный, наполнился ее вещами. Принадлежавшие ей произведения искусства оккупировали телевизионную. Ее одежда вторглась в мой шкаф. В кухню водворилась пятипрограммная кофеварка, а с нею – все те кастрюли и сковороды, которые были когда-то орудиями моего ремесла. И хотя она твердила о своей готовности выбросить все, что я сочту ненужным, ни одного свидетельства этой готовности я не видел, совсем наоборот. Я стиснул зубы в предвкушении агрессивного переустройства дома.

– Можно задать тебе вопрос?

Я торопливо перевернул диссертацию текстом вниз, крутнулся вместе с креслом:

– Да?

– По-моему, в спальне наверху был ковер.

– Верно.

– Ты его выбросил?

Я помолчал.

– Нет, перенес в библиотеку.

– Так я и думала. Я же помню, в ней какой-то другой лежал.

– Вот от него я как раз избавился.

– Почему?

– Он… его прожгли сигаретой. Насквозь, дыра получилась.

– Это когда же?

– Во время вечеринки. И вином залили.

Я развел руки в стороны, показывая размеры винного пятна.

– А я ничего такого не помню.

– Ну, значит, не помнишь.

– Ладно. Хотя мне все равно непонятно, зачем его было выбрасывать. Все это вещи поправимые, а ковер был совершенно прекрасный. Но там ведь еще пара кресел стояла, верно?

– Просто мне не хотелось возиться с ним. И я его не выбросил – продал.

– Так что насчет кресел?

– Кресла… кресла в чистке.

– Ну, одно – это я еще понимаю, но не…

– Послушай, ты оторвала меня от работы.

– О. Извини.

И она закрыла дверь.

Я полагал, что на том разговор и закончился. Но нет. Через несколько дней Ясмина остановила меня, направлявшегося на кухню.

– Можно поговорить с тобой кое о чем?

– Ладно.

Она отвела меня в гостиную.

– Эти шторы…

– Шторы?

– Я уже говорила тебе, в передней части дома должно быть светлее. Нет, правда. Не можешь же ты предпочитать такую вот темноту.

– Мне она не мешает.

– Тут как в склепе. У меня ужасно устают глаза.

– Не знаю, что тебе сказать. Читай в другом месте.

– Где?

– На кухне. Наверху. Не знаю. Или купи настольную лампу.

– Дело не только в свете, тут еще и холодно. Вот, видишь, – она потянула за кончик шарфа, которым была обмотана ее шея, – это в доме-то.

– Потому я и поставил в телевизионной обогреватель.

– Я же не могу там все время сидеть.

– Я правда не знаю, что тебе сказать. Дом старый, все в нем старое, точно так же все было, когда я в нем поселился.

– Может, попробуем хотя бы смету ремонта составить?

– У меня нет таких денег.

– Составление сметы ничего не стоит.

– Ясмина, – сказал я. – Какой смысл составлять смету, если я знаю…

– Так ты же ничего не знаешь, в том-то все и дело.

– Я знаю, что…

– Не злись, пожалуйста.

– Я не злюсь.

– Ладно, – сказала она. – Но все-таки.

Молчание.

– Что? – спросил я.

– Может, мы решим что-то со шторами?

– Мне казалось, мы уже решили.

– Хорошо, ты просто послушай меня. Это обойдется не больше чем в пару сотен. Подумай. Разве не хорошо будет заменить это затемнение чем-то посветлее? В магазине «Домашняя реставрация» продают такие вуалевые…

– Прошу тебя, давай оставим эту тему.

– Я не понимаю, почему тебе так не по душе…

– Я не хочу, чтобы в мои окна заглядывали.

– Да кто в них станет заглядывать?

– Кто угодно.

– Джозеф. Ну правда, ты какой-то… нет… нет… подожди. Ты опять злишься.

– Я не злюсь.

– Я же вижу, злишься.

– Мина. – Я прижал кулак к влажному лбу, по вене на виске точно огонь пробегал. – Я не могу… не хочу заниматься этим сейчас. У меня работа, я не очень хорошо себя чувствую…

– Что с тобой?

– Ничего. Все в порядке. Пожалуйста, извини меня, пожалуйста.

– Джозеф…

Я неподвижно сидел за письменным столом моего кабинета и слушал, как она поднимается по лестнице.

Почему она задавала мне именно такие вопросы? Столько вопросов о ковре, о креслах? Она что-то знает? Пытается вывести меня на чистую воду? Я приказал себе оставаться рациональным: просто ей хочется сделать дом своим, наложить на него собственный отпечаток, только и всего. И все равно я не могу вести подобные разговоры, просто не могу. Я и раньше-то был несилен в том, что принято называть легкой светской беседой, а теперь она меня и вовсе убивала. Если Ясмина и дальше будет изводить меня… На какой-то миг я задумался – не порвать ли мне с ней? Но как? Мне удалось вернуть ее, после стольких месяцев. Я же этого и хотел. Разве не следует мне петь и плясать от счастья? И от благодарности? Она два года содержала меня, не задавая никаких вопросов. А я думаю о том, как бы выставить ее на улицу. После всего, что она пережила, после жертв, которые принесла, – ради меня.

С другой стороны, думал я, если бы она просто исчезла, нам обоим стало бы легче.

Я увидел в окне свое отражение. Щека под глазом была красной, лоснящейся – такой, точно я ее отлежал.

Глава двадцать пятая

– С возвращением, – сказала Линда Нейман.

– Спасибо.

Изображать тактичность она не потрудилась – секунды три-четыре разглядывала мое лицо, а затем предложила мне сесть и откатилась к кофейной машине.

– Кофе?

– С удовольствием.

Когда она повернулась ко мне спиной, я расстегнул воротник рубашки (слишком тесный) и проверил, на месте ли марля. Марля была на месте, а это означало, что либо Линда таращилась на саму марлю, либо краснота успела расползтись за ее пределы, в чем я сомневался, потому что за два часа, прошедших с тех пор, как я приладил на щеку свежую нашлепку, этого произойти не могло. Да и в любом случае, глазеть на меня вот так было наглостью с ее стороны. Должна бы и понимать это – на саму, наверное, всю жизнь глазели. Этого я ей говорить, разумеется, не стал. Просто сухо улыбнулся и сказал, что цельное молоко меня тоже устроит, спасибо.

Пока она готовила нам кофе, мы болтали о новостях отделения. Мне вдруг пришло в голову, что когда-то давным-давно я сидел в этом самом кресле, охваченный чувством, что меня поджаривает на вертеле та самая женщина, которая теперь поставила на стол две украшенные печатью Гарварда чашки, протянула мне банку сухих, осыпанных миндальной крошкой и фенхелем печеньиц и поинтересовалась, слышал ли я о предстоящем коллоквиуме, посвященном работам Энскомб.

– Строго говоря, вы в список его участников не внесены. Но, полагаю, я просто обязана позвонить на сей счет в полицию кампуса.

– Вы очень добры.

– Вот в чем меня давно уже не обвиняли. – Она улыбнулась, опустила ладонь на стопку печатных страниц: – Хорошо. К делу. Это действительно ваша работа?

– Действительно, – ответил я.

– Потому что, читая ее, я волей-неволей гадала, не подменил ли кто Джозефа, которого я знала, роботом, который выглядит и разговаривает совершенно как он, но умеет писать более-менее достойно и убедительно.

Воспроизвести интонацию написанного Альмой было далеко не просто. В ее тексте присутствовала легкость, ироничность, которой она сама отличалась в жизни, – качества, едва ли не противоположные тому туману, который я напускал годами. Переводя написанное ею, я пытался избавиться от присущей моему слогу в целом расплывчатости, однако добиться этого мне удавалось лишь на несколько минут, да и то ценой неимоверной концентрации мысли. Тем же, примерно, я занимался и сейчас – норовил изобразить живость и непринужденность, хотя на деле был выжатым чуть ли не досуха и испуганным.

– Люди меняются, – сказал я, пожимая плечами.

– Ну хорошо, давайте я произнесу это первой. Видимо, я вас недооценивала.

Я произвел утешающий жест.

– Должна заметить, что некоторые стороны вашей аргументации представляются мне устаревшими, например, в той части работы, которая посвящена теории действия. За полвека много чего произошло. И все же мне будет интересно посмотреть, в каком направлении вы двинетесь из этой исходной точки.

Вообще говоря, пока она читала первую главу, я успел закончить перевод второй, однако мне не хотелось создавать у нее впечатление, что новая работа дается мне так уж легко. И я сказал, что смогу представить ей второй раздел диссертации к середине февраля.

– Буду ждать с нетерпением, – сказала она.

Я спросил, вправе ли я рассчитывать на то, что весной мне присудят ученую степень.

– Давайте не забегать вперед. Будем переворачивать по одной странице зараз, мм?

Я кивнул.

Она улыбнулась, подняла свою чашку, словно собираясь произнести тост.

– Пока же для меня достаточно возможности радоваться тому, что в университете еще случаются вещи, которых я до конца не понимаю.

Относительно хорошее настроение, посетившее меня в эти послеполуденные часы, как рукой сняло, как только я подошел к дому и увидел на моей веранде незнакомого мужчину.

Крепко сбитый, с гладкой желтоватой кожей и тяжелыми мешками под глазами, он странным образом сочетал в себе юность и зрелость. Из-под слишком большой для него нейлоновой куртки выбивался, налезая на воротник, поношенный коричневый шарф, на поясе незнакомца висел пейджер.

– Чем могу быть полезен? – спросил я.

Он молча смотрел на меня целую, как мне показалось, вечность, а после спросил, нельзя ли ему поговорить с мисс Шпильман. Интонации у него были как у робота, и впечатление это усиливалось его глазами – голубовато-серыми, цвета орудийной, как это принято называть, стали.

– Она умерла. – Я помолчал. – Теперь здесь живу я.

Он сразу кивнул. Я делал над собой большие усилия, чтобы не отвести взгляд в сторону.

– Так чем же я могу вам помочь? – повторил я.

Мужчина вытащил из кармана фотографию, спустился по ступенькам и протянул ее мне.

Это был снимок Дакианы, выцветший и сильно потрескавшийся. Я удивился, увидев, что в молодые годы она не была такой уж непривлекательной. Нижняя часть лица несколько отдавала, быть может, лошадью, но на тот мясной бастион, какой я знал, она все же не походила. Я опустил за землю мою сумку из ягнячьей кожи и стал разглядывать фотографию, держа ее в руке и притворяясь, будто изучаю изображенное на ней лицо, – времени это заняло довольно много, однако на то, чтобы исследовать каждую ветвь быстро разраставшегося в моей голове дерева решений, его все-таки не хватило. С одной стороны, можно сказать, что человек я здесь новый и никогда Дакиану не видел. Это могло придушить все проблемы в зародыше, но и могло впоследствии сильно ударить по мне. Если, к примеру, она говорила кому-то о ее новом работодателе. Тогда меня поймают на упреждающей лжи, а это способно породить массу вопросов, которые, в противном случае, никому и в голову не пришли бы. С другой стороны, я могу признать, что знал Дакиану, но а) не видел ее долгое время (ложь несколько менее опасная, чем утверждение, что я вообще с ней знаком не был) или б) видел, когда она пришла сюда, чтобы прибраться в доме, заплатил ей, и она отправилась куда-то веселиться, такое у нее имелось обыкновение. Преимущество варианта (б) в том, что кто-то мог заметить ее машину на подъездной дорожке; недостаток, разумеется, в том, что он связывает меня со временем и местом. С другой стороны, не исключено, что последнее меня тревожить вообще не должно. Ко мне же не полицейский пришел, а кто-то еще. Ее сын, предположил я. Возраста он вроде бы подходящего. Андрей? Тут мне вдруг стукнуло в голову, что если он ее сын, то она – его мать, а вместе они – семья, которую я разрушил. Семьи не абстрактны, они состоят из живых людей; впрочем, это фактор не значащий, не тот, который мне следует учитывать в моих расчетах, и я заставил себя вернуться к более конструктивной линии размышлений. Кем бы он ни был, ясно, что в полиции он не служит. Если подумать, так он, может, и не сообщил пока о ее исчезновении. Может быть, он с ней не жил и только недавно заглянул домой и обнаружил, что она куда-то пропала. Сколько ему лет, если точно? Достаточно, чтобы жить отдельно? Сказать наверняка невозможно, уточнить мое начальное впечатление о нем я, не оторвавшись от снимка, не мог, а отрываться я не хотел, поскольку чувствовал, что он не сводит с меня глаз, ждет, когда я заговорю, и если я подниму голову, то очень скоро мне придется и рот открыть. Даже если предположить самое худшее: он живет с ней и осведомлен о ее отсутствии с того самого утра, – может ли молодой человек знать рабочее расписание матери с точностью до часа? Какой ребенок уделяет столько внимания своим родителям? (А ведь сколько ей пришлось потрудиться, чтобы он мог жить в этой стране. Сколько туалетов перечистить? Сколько тонн белья выстирать, высушить и отгладить?) Далее, то, что со мной разговаривает именно он, а не полицейский, может означать, что в полицию он обратился, однако полиция представляющим какой-либо интерес меня не сочла, а значит, мне и бояться нечего. С другой стороны, это может свидетельствовать всего лишь о ее некомпетентности, о медлительности и лентяйстве следователя. И все же ни полиция, ни сын Дакианы (если он и вправду ее сын) никаких причин подозревать меня не имеют, а вот если они каким-то образом поймут, что я вру, это привлечет ко мне очень серьезное внимание. Но с другой стороны, с чего бы я стал причинять Дакиане какой-то вред? Что я на этом выиграл бы? Она была домработницей. (Трудолюбивой женщиной с читательским билетом – теперешним воплощением американской мечты.) С другой стороны, если выяснится, что и Эрик пропал, это подбросит дров под котелок, в котором варится мысль о том, что вокруг меня исчезают люди. С другой же стороны, насчет Эрика меня никто не расспрашивал, а это, судя по всему, означает, что его исчезновение прошло незамеченным, – дело вполне понятное, если учесть, что он был за человек и в каких кругах, скорее всего, вращался. Но с другой стороны, я обязан предположить, что хотя бы пара друзей у него имелась, таких же лузеров, как он, – или девиц, которых он снимал, а потом бросал, примерно так же, как в ту ночь, когда мы с ним соединились в разврате. Нет человека, который был бы как остров[31], подумал я и тут же вспомнил первого моего гарвардского соседа по комнате, гея и театрального наркомана по имени Норман Слепьян, любившего говорить, что он остров: «Норман – это остров», – и, хотя задумываться о нем сейчас было необъяснимым идиотизмом, я все же погадал, против собственной воли, что с ним сталось. После первого курса пути наши разошлись. Ладно, вернись к настоящему: Эрик исчез. Рано или поздно, а до кого-то это дойдет. Они начнут искать его, не найдут и что подумают – что он сбежал из города? А в полицию обратятся? Все-таки это гигантский логический скачок – предположить, что кто-то может связать/свяжет Эрика со мной, а меня с Дакианой, ведь то, что произошло, имеет причиной, скорее, мою счастливую привычку влипать в истории, чем какие-то мои замыслы. С другой стороны, мне еще столько других сторон рассмотреть нужно, а этот мальчик – мальчик-мужчина, – он ждет ответа, мне же приходится действовать в совершенном вакууме, на грани правдоподобия, пытаясь учесть все плюсы и минусы, скачущие в моем раскаленном добела мозгу, – сколько уже они там скачут? – да долго, секунд двадцать. Пора и произнести что-нибудь.

– Ну да, конечно, – сказал я. И, прихлопнув снимком по ладони, вернул его владельцу. – Это же моя прежняя домработница.

– Это моя мать, – сказал он.

Дерево решений начало съеживаться, сжиматься.

– А, – выдавил я. – Фото старое, вот я и узнал ее не сразу. Ну что же, приятно было познакоми…

– Ее нет дома уже три недели, – сказал он.

Усохла еще одна ветвь.

– Не может быть, – сказал я. – Надеюсь, с ней все в порядке.

Он облизал губы. Потрескавшиеся – смотреть больно.

– Она приходила к вам работать на той неделе?

– О какой неделе речь?

– Около трех недель назад.

Еще одна ветка.

– Господи, – сказал я. – Ну, я… неприятно говорить вам об этом, но, вообще-то, я отказался от ее услуг за некоторое время до этого. Простите, пришлось.

Я слабо улыбнулся:

– Извините.

– Как давно?

– Прошу прощения?

– Как давно вы ее уволили?

– Ну, я бы не сказал именно так – уво… не в этом дело. Причина в деньгах, понимаете, и… Недель шесть назад, может быть, семь.

– То есть она здесь не бывала.

– Последнее время – нет. По-моему.

Молчание.

– Вы как? – спросил я.

– Они нашли ее машину, – сказал он.

Четвертая ветка.

– О нет. Ох, но это же… это… Так вы, насколько я понимаю, обратились в полицию?

– Они ищут ее.

– Понятно. Но куда она могла уехать, вы не знаете.

– Нет, – ответил он. – А вы?

В моей правой глазнице забился пульс. Лицо его стало мерцать, расплываться.

– Откуда же мне знать?

– Может, она сказала что-то, когда была у вас в последний раз.

– Нет, – ответил я. – Вернее, не знаю. Если и сказала, я это уже забыл.

– Ладно, – произнес он.

Молчание.

– Такая хорошая была женщина, – сказал я.

– Возможно, она еще жива.

– Ну конечно. Уверен в этом. То есть надеюсь.

Он промолчал.

– Простите, – сказал я. – Я не хотел… простите. Меня все услышанное от вас так поразило. Надеюсь, с ней все хорошо. Уверен, она еще вернется. Вам больше ничего не известно?

– Нет.

– Ладно. Прошу вас, если потребуется моя помощь, сообщите мне.

– Вы дадите мне ваш телефон? – спросил он.

– Ну… э-э, конечно. Конечно. – Я сунул руку в карман, вытащил старый чек продуктового магазина. – Я, э-э, у меня, по-моему, нечем…

Он протянул мне ручку.

– Спасибо. – Я пристроил чек себе на бедро, записал номер. – Прошу вас, если что-то выяснится, дайте мне знать.

Он коротко кивнул.

Я отдал ему чек, на прощание поднял перед собой руку:

– Берегите себя.

– Моя ручка, – сказал он.

Ручка была шариковая, дешевая, с такими обычно расстаются без сожалений. Просьба вернуть ее показалась мне предъявлением обвинения. Когда он получил ее назад, по лицу его пронеслось мгновенное подобие улыбки. Пронеслось и исчезло. Он развернулся и ушел, ни разу не оглянувшись.

– Ну что, похоже, все прошло неплохо?

– М-м?

– Я говорю, все прошло хорошо?

– Что именно?

Ясмина оглянулась на меня через плечо:

– Твоя встреча с Линдой.

– А, ну да. – Перед моим мысленным взором все еще стояла его улыбочка, то, как она вспыхнула и погасла, точно перегоревшая лампочка. – Вроде бы все нормально.

– Ты все же особенно не радуйся, – покачивая головой, сказала Ясмина. Она в последний раз помешала что-то в кастрюльке, накрыла ее крышкой, убавила жар. – Это должно полчаса покипеть на медленном огне.

– Ладно.

– Если ты голоден, я приготовила хумус.

– Спасибо.

Она повернулась ко мне, вытирая руки полотенцем:

– Милый?

– М-м-м?

– Все хорошо?

Нет.

– Да.

– Ладно. Уверен?

– Конечно, уверен. – Я помолчал. – Просто думаю обо всем, что мне еще нужно сделать.

– Ты очень много работаешь. И явно устаешь.

– Есть немного.

– Может… – начала она.

Я взглянул ей в лицо. Она прикусила губу.

– Может, покажешься врачу?

Молчание.

– Зачем? – спросил я.

– Ну, не знаю, может быть, он тебе снотворное какое-то даст.

– Я и так хорошо сплю.

– Этой ночью ты так метался во сне, что мне пришлось тебя разбудить.

Я промолчал.

– Тебе что-то плохое снилось?

Молчание.

– Не помню.

– Наверняка что-то плохое. – Она протянула руку к упаковке кускуса. – Ты все бормотал, бормотал.

– Вот как?..

Она кивнула, читая написанное на коробке.

– И что я говорил?

– Да ничего, per se. «Бормотал» не совсем точное слово. Пожалуй, напевал.

Комната вогнулась вовнутрь, как будто великанский палец надавил на поверхность реальности.

– Напевал, – хрипло повторил я.

– Угу.

– Что напевал?

– Трудно сказать, – улыбнулась она. – Ты сильно фальшивил.

– Извини.

– Да ну, что ты. У меня же есть ушные затычки. Но раньше ты всегда спал как убитый.

Я сказал:

– Думаю, это напряжение сказывается.

– Плохо. Я могу чем-то помочь?

Я покачал головой – движение это показалось мне несоразмерно размашистым, корявым и, прежде всего, обдавшим меня странным жаром. Комната все еще оставалась – в моем поле зрения, – подернутой зыбью, голова начинала кружиться, почти как у пьяного.

– Я посижу немного в гостиной, – сказал я.

Ясмина молча смотрела на меня.

– Это плита, – сказал я. – Из-за нее тут всегда душно становится.

Не дожидаясь ее ответа, я перешел в гостиную, уселся на софу и тупо уставился в пустоту камина. Он вполне мог быть набитым горящими дровами – я почувствовал, как поясницу мою покрывает испарина, да и под мышками было совсем уже мокро, и наполовину вытянул из-под брючного ремня полу рубашки. Ступни почему-то казались распухшими, туфли словно стали малы; я сбросил их, пошевелил пальцами, но облегчения не ощутил. Головокружение усиливалось, однако теперь его сопровождало действительно неприятное ощущение, уверявшее, будто мой мозг медленно плавает несколько в стороне от черепа, отчего процесс мышления осуществляется едва ли не в футе от меня, а когда я поворачиваю голову, мозг следует за нею с задержкой… Чтобы как-то остудить скапливавшийся вокруг меня жар, я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, закатал рукава и, наконец, выдернул рубашку из брюк и только тогда обнаружил, что Ясмина стоит в двери и наблюдает за мной.

Ее окружало свечение, золотистое, искрящееся.

– Милый?

Я зачарованно вглядывался в нее.

– Милый, ты… – Голос у нее был какой-то непривычный. – Ты пить не хочешь?

– Нет, пить не хочу, – ответил я и тут же понял, что хочу, очень, что на самом-то деле меня никогда еще такая жажда не мучила. Однако мне не хотелось просить ее о чем бы то ни было, не хотелось пугать еще сильнее. Мне хотелось остаться одному, сидеть не двигаясь, пока не замедлится вращение гостиной. – Ты бы посмотрела, как там мясо, – сказал я. И обнаружил, что каждое мое слово сопровождается легким эхо. – Вдруг перекипит.

– Что с тобой происходит? – спросила она.

– Да все хорошо, разумеется, – ответил я.

Молчание.

– Я не об этом спрашиваю, – сказала она.

Я молчал.

– Твой вид… – начала она.

– Что?

– Ничего.

Молчание.

– Я думаю, что тебе следует показаться врачу.

– Я не собираюсь показываться врачу.

– Но не похоже, что она заживает. – Ясмина робко приблизилась ко мне. – Судя по ее виду, там началось заражение.

– Ты же не врач, – сказал я, пытаясь собраться с мыслями, соорудить на скорую руку оборонительный вал, за которым мне удастся укрыться от новой ее атаки.

– Потому и хочу, чтобы ты повидался с врачом.

– Не могу. У меня нет страховки.

– К университетским сходи.

– Я не учусь в Гарварде.

– По-моему, Линда сказала, что восстановит тебя в аспирантуре.

– Она сказала, что подумает об этом.

– Но нельзя же просто игнорировать твое состояние.

– Я и не игнорирую. Я лечусь.

– Да, но щека не заживает.

Она подошла уже совсем близко, я ощутил испускаемый ее телом жар. И отодвинулся от нее на другой конец софы.

– Ты можешь оставить меня в покое? Пожалуйста. Оставь меня в покое.

– В полутора милях отсюда есть бесплатная больница.

– Ясмина…

– Или можно обратиться в отделение скорой помощи. Они обязаны тебя принять. По закону. Ну-ка, – продолжала она, наклоняясь ко мне, – дай я взгляну.

Она дернула за марлю. Боль была как от удара крапивой по лицу, я отшатнулся от Ясмины – так, точно меня дернули сзади за узду, и, перелетев через подлокотник софы, повалился на пол. Приземлился я на четвереньки, но тут же вскочил и выбежал, шатаясь, в коридор.

– Чееерт!

– О господи! Господи! Прости!

– Я же тебе говорил – оставь меня в покое.

– Все хорошо?

– Нет! Не хорошо. Мне больно.

– Я совсем не хоте…

Я выскочил из гостиной, проковылял по коридору до ванной комнаты, захлопнул дверь, постоял перед зеркалом. Лицо у меня блестело от пота. Марлевую салфетку я не снимал уже несколько дней и теперь, оттянув уголок, увидел полоску голого мяса в дюйм примерно длиной, страшно распухшую, красную и до того чувствительную, что мне пришлось прикусить губу, чтобы не заорать, пока я отдирал остальную марлю.

– Джозеф?

– Минуту.

Я отмотал кусок бинта, однако руки у меня тряслись так, что твердо держать ножницы я не мог и боялся проткнуть ими запястье. Бросив их на пол, я отодрал неровную – ничего, сойдет – полоску бинта.

– Можно я войду?

Клейкая лента не желала отставать от рулончика. Я в отчаянии скручивал ее так и этак, пока не получил что-то вроде веревки.

– Как ты там?

– Подожди.

Прилаживая на скулу свежий тампон, я нечаянно коснулся воспаленного места, и всю правую половину головы пробило копьем боли. Едва не потеряв сознание, я вцепился в раковину.

Дверь начала открываться.

– Джозеф…

– Не сейчас.

Молчание.

Дверь закрылась.

Я проглотил всухую шесть таблеток ибупрофена. Они застряли в горле, ощущение было такое, точно в пищевод запихали соскобленный с тротуара асфальт, и, протянув к струе воды сложенные чашкой ладони, я увидел, что они покрыты какими-то пятнами и ходят ходуном. И руки тоже. И грудь, и шею – все тело покрыла розовая с белым сыпь. Я глотнул воды. Жар вернулся через несколько секунд, и, закрыв аптечный шкафчик, я увидел не себя, но его, глядевшего на меня с легкой улыбкой.

Привет.

На подгибающихся ногах я добрался до своей комнаты, упал на кровать, намочив одеяло потом. Скоро оно начало печь мне спину, как лава, и я встал, подошел к окну, рывком распахнул его. Морозный ночной воздух омыл меня, точно само милосердие. Я начал составлять новый план, не обращая внимания на голос звавшей меня обедать Ясмины, пока не услышал, как она идет по коридору, выкликая мое имя, услышал, как она отворила дверь и замерла на пороге.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Работаю, – ответил я.

– Джозеф, – сказала она. – Отойди от окна.

– Мне здесь больше нравится.

– Ты же заболеешь.

Мир накренился, пришлось, чтобы удержаться на ногах, ухватиться за оконную раму. Господи, ну и жарища.

– Я работаю, Ясмина.

Оказывается, я теперь еще и заикаюсь. Это оттого, что у меня зубы стучат, подумал я. Странно, с чего им стучать, когда мне так жарко? И вообще все странно. Почему она на меня так смотрит? Я подскочил к двери, заставив Ясмину отпрянуть.

– Постой…

Я захлопнул дверь, запер, постоял, привалившись к ней, вслушиваясь в шум моей крови. Ясмина постучала в дверь, быстрое тук-тук-тук костяшками пальцев, торопливое, настойчивое, предательское. Я расстегнул брюки, спустил их на пол, отбросил ногой. Господи, как же нестерпимо, чудовищно жарко – как двум мышам, когда они трахаются внутри шерстяного носка. Холодный воздух больше не помогал, я стянул с себя и подштанники. Легче не стало. Я горел. Лицо горело. И болело. Что-то давило изнутри на правый глаз – так, что мне хотелось выдрать его. Она все говорила, говорила, и звук ее голоса сводил меня с ума. Почему она не может оставить меня в покое? Разве мало у меня поводов для тревоги, мне нужно план составить, и не один. Я принялся описывать по комнате круги. Зачем он приходил сюда, какая у него была причина? На все, что мы делаем, существуют свои причины, именно понимание причин отличает нас от других животных, они – основа нашей способности совершать выбор, а следовательно, и нашей свободы. Без причин мы просто машины. Может, он и есть машина? А что, похож. Машина, так? Да, но он же фотографию принес. Она была его матерью, родила его на свет, машины так не размножаются. Но что, если и она была машиной? Может, все мы – машины. И я тоже – робот, который выглядит и разговаривает совершенно как я, но только писать так хорошо и вполовину не умеет. А тот, он анализировал меня своими объективами: у него внутри аппаратура такая, встроенная. Я вспомнил его улыбку, а потом ручку. Ну конечно, ручка. Он забрал ручку потому, что на ней остались отпечатки моих пальцев. Надул меня, а? Заставил записать номер моего телефона, а номер-то ему и не нужен, номер у него и так уже есть, был у него номер, вот в чем все дело. Ну я же ему покажу. Я знал, что нужно сделать, – это будет и просто, и надежно. Дождаться его. Потом последовать за ним, выслеживать его, пока я не узнаю весь распорядок его жизни, все его привычки лучше, чем их знает он сам, пока не изучу все до тонкостей. А после – улучу подходящий момент и начну действовать и утихомирю его, уменьшив тем самым совокупный целостный риск, которому я подвергаюсь. Жизнь полна риска, без риска в ней и шагу не ступишь, и все же ты можешь отчасти ослабить действующие против тебя силы, вот это самое я и сделаю. В порядке самозащиты. Где-то в маленькой темной комнате сидят маленькие темные люди и строят против меня маленькие темные козни, но я их игрушкой не буду, нет уж, увольте. Вполне вероятно, что ручка уже у них, но это трудность преодолимая: отпечатки оставляются кожей, а кожу всегда можно удалить. Я положил ладони на шерстяное одеяло и принялся тереть их о жесткий ворс – так можно будет снимать кожу слой за слоем, в несколько приемов вся и сойдет. Хотя нет, похоже, не получается. Я встал на четвереньки и начал рыскать по комнате в поисках чего-то, способного избавить меня от вредных улик. И наконец нашел под изголовьем кровати осколок стекла с узором и принялся самой длинной его гранью сбривать кожу с подушечки левого большого пальца, один тоненький слой за другим. Нет, все равно вроде не получается. Я поднес палец к глазам. Он покраснел, однако бороздки, завитки остались почти неповрежденными, – может, лучше срезать кожу, водя стеклом не вдоль пальца, а поперек? Но и так я ничего не добился, только кровь потекла. Я ничего не чувствовал, нервные каналы, по которым проходят болевые сигналы, были наглухо забиты теми, что поступали от лица, и я просто сидел, ухмыляясь и глядя, как кровь струйкой стекает к запястью, от него к сгибу локтя, а там уже капает в лужицу на полу. Сидел и думал о том, сколько мне еще всего нужно спланировать. Мне хотелось составить план на самое далекое – по возможности – будущее, но как тут сосредоточишься, когда она так шумит? Вот послушай ее. Милый. Пожалуйста. Что там происходит? Пожалуйста, открой. Мне страшно. Ты пугаешь меня. Пожалуйста. Я люблю тебя. Я знаю, и ты меня любишь. Но я не понимаю, что происходит. Скажи хотя бы, что у тебя все хорошо. Скажи что-нибудь, и я уйду. Не поступай так со мной. Прошу тебя. Я же хочу как лучше. Ты поправишься. И все будет хорошо. Обещаю. Я могу помочь тебе. Ты только позволь мне. Прошу тебя, открой. Пожалуйста, не сиди взаперти всю ночь. И так далее и так далее и так далее и так далее и единственное, чего тебе хочется, это чтобы она замолчала. Заткнулась. Заткнись. Тебе уже не по силам сносить это, так что заткнись и оставь меня в покое, заткнись. Слышишь, какой у нее голос испуганный? Впрочем, это ничто в сравнении с тем, что чувствуешь ты. А ты чувствуешь себя способным на все. Тебе нужна тишина, чтобы ты мог подумать. Положи осколок, встань, походи кругами, закрыв ладонями уши, чтобы отгородиться от нее. Заткнись. Гнев, который сидит в тебе, отрастил зубы; он теперь сам по себе, живое существо, от тебя не зависящее. Ты просто дом, в котором он живет. Заткнись, прошу тебя, заткнись. Если она не заткнется, тебе, наверное, придется что-то с этим сделать. Пожалуйста, заткнись. Ты ведь можешь и мозги ей вышибить. Тебе это не понравится, но ничего другого так вот сразу в голову не приходит. Когда-то давным-давно ты любил ее, но теперь остался только страх, страх, и жар, и боль, и давление миллиарда клещей, и ты, остановившись у стенного шкафа, протягиваешь руку к своему старому доброму другу, холодному и тяжелому, холод этот приятен твоей расплавленной коже, обними же его покрепче. Все как-то не так пошло, верно? Заткнись. Вещи есть то, что они есть, пока они не прекращают быть этим. Ты изменяешься и изменяешься снова, ты – существо постоянно эволюционирующее. Кто может сказать, когда именно происходят эти трансформации? Вспомни твоего брата. Разве это было справедливо? И подумай о доме, о деньгах, о драгоценностях, справедливо ли это? Временами несправедливость работает на нас, временами против. Вселенная движется и движет тебя, будущее обладает неодолимой силой притяжения, вот оно тебя и притягивает. И ты гадаешь, правда ли это, неужели ты действительно можешь причинить ей боль, и тут ты становишься маленьким, сжавшимся, дрожащим, бормочущим что-то себе под нос, а она все колотит в дверь, и ты держишь своего друга за шею и ждешь, когда она уйдет, когда оставит тебя в покое. Ты остаешься таким, пока она не сдается, сердито ударив по двери, и тогда ты отпускаешь его, и он тяжко падает на пол, и ты падаешь тоже, там же, где он, в середине комнаты. И остаешься лежать, и по прошествии бесконечно малого времени тебе снится сон о забиваемой насмерть лошади и ты просыпаешься навстречу ясному лунному свету, который струится в открытое окно, одежды на тебе так и нет, кулак прижат к груди, в паху мокро, но главное – боль, стирающая тебя, бездумная, вся правая сторона твоей головы – это бутылка шампанского, которую встряхнули, и ее вот-вот разорвет, и ты направляешься, подвывая, в ванную, и головокружение заставляет тебя врезаться в дверь. Лицо раздулось. Щека может в любую секунду лопнуть. Убери это. Так больно. От этого необходимо избавиться. Ты почти не слышишь ее, так она далека, но она выкликает твое имя, пока ты нащупываешь выключатель. Ты вглядываешься в свое отражение сквозь одномерный туман.

– О боже.

Она в двери, прижав ладони к губам, глядя на тебя, на твое лицо. Этого уже ничем не прикроешь, больше нет. Красное, вздувшееся; воспаленный круп животного в течке. Вдоль шеи, под разбухшей челюстью, красный след большого пальца, еще один оставленный тобой отпечаток.

– Боже. Господи. Я вызываю «скорую». Куда ты, Джозеф? Ты же не можешь выйти вот так. Подожди. Подожди!

А я вот взял да и вышел и ковыляю, голый, по снегу. Ноги могли бы и мерзнуть, но нет, ничего. Им даже тепло, и хруст такой приятный, как по песочку идешь. Ты погружаешь ладони в снег – посмотреть, вдруг он стянет с них кожу вместе с отпечатками пальцев, но нет, тщетно, а, ладно, иди дальше, иди, шагай.

Где-то вдали кто-то выкрикивает твое имя.

Не обращай внимания.

Может, от кирпича, из которого выложена дорожка, будет какой-то толк? Тоже нет. Ладони опять закровоточили. Ничего из этого не выйдет. Тебе нужна помощь профессионала. Хирурги умеют творить чудеса.

Снова твое имя, далеко.

Вой сирены.

Ну вот, почти и пришел.

Высокое здание больницы помаргивает тысячью белых глаз.

Потом все они мутятся, слипаются в один.

Сдвижная дверь, мокрый резиновый коврик, комната, полная людей, здрас-сьте, леди и джентльмены, уделите мне минуту внимания, прошу вас.

Женщина за столиком видит тебя и поднимается со стула, бездыханно произнося что-то насчет господа бога.

– Сначала справиться с воспалением.

– Хорошо.

– Честно говоря, запускать его настолько не стоило.

– Я ему говорила. Он же не слушал. Ой, нет. Джозеф?

Подними голову.

– Спокойнее.

– Сядь, милый. Ты должен сесть.

– Спокойнее.

Спокойнее.

Дни и ночи.

Сны.

Свет дня. Болтовня телевизора.

Мир такой забавный.

Плоский.

– Джозеф.

Почему оно все такое?

– Все хорошо. Ты поправляешься.

Притронься к лицу.

– Не трогай там, пожалуйста. Тебе только что сменили повязку.

Попробуй еще раз.

– Прошу тебя, не трогай. Прошу.

Тук-тук.

– Входите. Он очнулся.

– О, хорошо. Джозеф? Привет.

Какое-то тело маячит поблизости. Голос знакомый.

– Спокойнее… так… Так. Так вам удобно?

– Он еще не совсем в себе.

– М-м-м.

– Спасибо, что заглянули.

– Ну что вы. Вы не беспокойтесь, уход здесь хороший. И вы пришли очень вовремя. Все могло сложиться и хуже. Знаете, вид у вас совсем усталый. Может, поедете пока домой?

– Я не хочу его оставлять.

– Иногда самое лучшее – ненадолго уйти. Поезжайте, съешьте что-нибудь. Примите душ. О нем не беспокойтесь. Он никуда не денется.

– Спасибо, доктор Карджилл.

– Вам следует отдохнуть.

– Джозеф? Ты слышал?

– Знаете, пусть и он отдохнет.

– Позаботьтесь о нем. Спасибо.

Позже:

– Какая она милая, зашла сюда. Ты ведь не ее больной. Просто она увидела в бюллетене больницы твое имя.

Позже:

– Дрю звонил. Он сейчас в Атлантик-Сити. Завтра вернется.

Позже:

– Ты же мог умереть. Понимаешь? Ты иногда такой жопой бываешь, таким, на хер, упертым.

Позже:

– Пожалуйста, перестань ее трогать. Я не хочу опять вызывать сестру, она и так уже разозлилась. Сказала, что в следующий раз привяжет твои руки к койке.

Позже:

– Я пойду кофе попью. Тебе ничего не нужно? Хочешь, я канал переключу? Ну ладно.

Один, ты высвобождаешься и стоишь, глядя сквозь хрусталики, помутневшие какие-то, частично перекрытые.

Голубая лампа помигивает над зеркалом ванной комнаты. Наклонись к себе. Правый верхний квадрант твоей головы мумифицирован, ты нащупываешь узел и начинаешь слущивать слой за слоем, делая тайное явным. Это больно. Слои бинта слиплись. Желтая корочка. Красная корочка. Грубая, мокрая рана, в которую проникает и проникает свет, холодный воздух на стянутой швами коже, твое лицо уже не твое, оно изменилось, глазница закрыта, зашита, под веком пусто, вот теперь можешь вопить, это хорошо, это правильно, все же кончено, так что давай, начинай, вопи.

Глава двадцать шестая

Меня здесь почти никто не навещает. Даже к моему сидящему за изнасилование сокамернику и то заглядывает больше людей. Но, правда, его брат живет в Мальборо, на расстоянии короткой автомобильной поездки, а моим посетителям не обойтись без покупки билетов на самолет. И все же. Как-то мне одиноко.

Впрочем, я получаю письма. Четыре пятых из них от женщин, многие из которых прочитали документальную книгу о моем преступлении или посмотрели показанный прошлой весной по кабельному телевидению получасовой фильм. На удивление большое число моих корреспонденток считают меня невиновным. Понять это трудно. Я же сам признал мою вину. Фрагменты видеозаписи признаний включены в фильм. И тем не менее они, эти женщины, пишут, что считают меня хорошим человеком, никогда не сделавшим бы то, что я сделал, если бы не особые обстоятельства. Может быть, я просто оговорил себя – со страху? Испуганный человек может сказать все что угодно. Этих женщин вводит в заблуждение их великодушие: они не понимают, какое облегчение приносит исповедь.

Поначалу мне вообще никто не верил, ни Ясмина, ни медицинские сестры. Они думали, что я брежу либо заговариваюсь под воздействием морфия. Меня накачивали сильными успокоительными, прошло несколько дней, прежде чем я присмирел настолько, что стал внушать врачам и сестрам некоторое доверие, и они разрешили мне позвонить по телефону. Я позвонил Зителли, а услышав, что его нет на месте, попросил передать трубку Коннерни.

Как раз выдержки из первого проведенного им допроса в фильм и попали. Вначале я сидел согнувшись, говорил еле слышно, слова застревали у меня в горле, так что легко понять, почему многие решили, будто говорю я по принуждению: я терял нить рассказа, возвращался назад, сам себе противоречил. Второй, третий и четвертый допросы, проведенные, когда полиция заподозрила, что все рассказанное мной – выдумки, тоже были записаны на видео, но в эфир не попали. Думаю, если бы попали, телезрители составили бы обо мне совсем другое мнение. На этих записях я сижу прямо, говорю хладнокровно и выгляжу уверенным в себе. Судья, зачитывавший мне приговор, назвал их леденящими кровь, и я первым готов признать его правоту. А отсюда следует: никогда и ни за что не верьте ничему из увиденного по телевизору.

Последнюю треть ушедшего на мое лечение времени я провел в отдельной палате, прикованный наручниками к койке, – в углу палаты сидел полицейский, следивший за тем, чтобы я не покалечил себя или не сбежал. Когда в палату заходила сестра, чтобы сделать мне перевязку или заменить «утку», он вставал, готовый при любой моей попытке покушения на нее броситься ей на помощь. В остальном наше с ним взаимодействие было минимальным. Говорил он редко, был немногословен – именно благодаря ему я впервые узнал на вкус смесь жалости и отвращения, столь хорошо мне теперь знакомую.

Мне сказали, что Ясмина была права: я действительно мог умереть. С флегмоной глазницы шутки плохи, а я, то и дело смазывавший рану кремом и не заботившийся о том, чтобы как следует промывать ее, еще и усугубил положение. Заражение могло с легкостью перекинуться на мозг. И теперь я гадаю, не принимал ли я на каком-то уровне сознания такую возможность, – а может быть, даже желал ее. Конечно, существуют и более эффективные способы самоубийства, однако я лучше большинства людей знаю, что решение покончить с собой редко выделяется сознанием в нечто отдельное, если выделяется вообще.

Хотя заведенное против меня дело было достаточно простым и ясным, на рассмотрение суда оно попало лишь через восемь месяцев, поскольку мой поверенный заявил, что сначала я должен полностью поправиться. Ну и трупы еще следовало найти. А это потребовало времени, поскольку указания полиции я мог дать лишь самые общие. Впрочем, я демонстрировал образцовую готовность к сотрудничеству с правосудием, и потому меня поместили под домашний арест, надев на щиколотку радиобраслет. Я не возражал. За это время я успел закончить диссертацию и во второй половине апреля электронной почтой отправил Линде Нейман выправленный вариант.

Какие-либо подробности моего дела в прессу к тому времени еще не попали, и потому ее ответ меня ошарашил. Они не примут мою диссертацию – ни сейчас, ни когда-либо. Я сильно расстроился, позвонил ей, чтобы узнать, в чем дело.

– Мы не можем поощрять плагиаторов, – сказала она.

По-видимому, мой арест обновил интерес детектива Зителли к содержанию диссертации Альмы. Сытый по горло медлительностью первого переводчика, которому ее мудреная терминология оказалась не по зубам, Зителли обратился в поисках замены на гарвардское отделение немецкого языка и литературы. Там ему посоветовали поговорить с начальником отдела аспирантуры, а тот направил его в философское отделение. Думаю, он упомянул по ходу дела мое имя, поскольку очень скоро оригинал диссертации попал на рабочий стол Линды. А та, прочитав первые несколько строк, позвонила детективу, дабы уведомить его, что полный английский перевод диссертации уже существует.

А одна пятая часть писем поступает от людей самых разных. От христиан, которые молятся за мою душу. От предлагающих сотрудничество сценаристов. Самый большой после женского демографический контингент составляют подростки, почему-то решившие, что мои действия имели целью обоснование некоего важного философского постулата. С чего они это взяли, понятия не имею. Я ничего подобного ни во время суда, ни после не говорил. Тем не менее эти мальчики пишут мне длинные, глубоко личные письма. На их страницы мальчики изливают мрак, затопивший их души, вываливают свои дикие фантазии (если таковы письма, которые я все-таки получаю, остается только гадать, каковы же те, что задерживает тюремный цензор) и настаивают на том, что, называя мой случай простой демонстрацией того, как жадность приводит человека на кривую дорожку, я всего лишь разыгрывал скромника.

Собственно, и журналисты этого объяснения не приняли. Журналистам требуется нечто более пикантное, поэтому они ухватились за мой послужной список, так что, когда мое имя появляется в печати (а это еще случается, и мои поклонники всякий раз присылают мне почтой вырезки), к нему нередко приделывается титул «бывший профессор Гарварда, осужденный за убийство». Поначалу я, увидев эти слова, писал в соответствующие издания, прося напечатать поправку. Разумеется, никто мне даже не ответил, и я эти попытки оставил. Профессор Гарварда так профессор Гарварда. Мне даже представить трудно, до какой степени это должно бесить Линду.

К компьютерам нас здесь не подпускают, однако молодой человек из Валла-Валла взял на себя труд распечатать тридцатистраничный, посвященный мне материал, собранный на его сайте. Помимо меня его сильно интересуют Леопольд и Лёб, «Убийца школьницы», Теодор Качинский и Роберт Макнамара{1}, который, полагаю, немного обиделся бы, узнав, что его включили в нашу маленькую компанию.

Сильнее всего озадачивают меня предложения руки и сердца, коих я получил пять. Я отбываю пожизненное заключение, шансов на досрочное освобождение у меня никаких. Желания вступить в брак никогда не высказывал. Я изуродован – не до совершенного безобразия, но достаточно для того, чтобы меня не приглашали к участию во всетюремном конкурсе красоты. Может быть, эти женщины считают, что повязка через глаз придает мне некий пиратский шик? Кто их разберет. Я уже отказался от попыток понять, почему люди предпочитают что-то одно всему прочему.

Можно было бы подумать, что письма подобного рода пишутся сумасшедшими, женщинами, неспособными отличить фантазию от реальности. Ничего подобного. Трое из моих перспективных невест производят впечатление женщин пугающе нормальных. Одна даже прислала мне фотографию, запечатлевшую ее в академической шапочке.

Синид из Колорадо: ваше письмо очень мило, желаю вам всяческих успехов.

Я на такие письма не отвечаю. Что никакого впечатления не производит. Их все равно продолжают писать. Суть дела в том, что эти женщины тоже одиноки, а я – идеальное вместилище, отстойник их страхов и разочарований, мало чем отличающийся от персонажа книги или фильма, от фигуры мифической.

Имя моего сокамерника – Уильям. Шесть лет назад он изнасиловал старуху восьмидесяти двух лет, скончавшуюся от нанесенных им увечий. В начале нашего знакомства он был замкнут – почти до кататонического ступора, – прошло несколько месяцев, прежде чем мы начали обмениваться не только одной-двумя фразами за день. Его робость навела меня на мысль о том, что мой шрам и внушительный рост – это своего рода страховой полис. В самом Уильяме росту чуть больше пяти футов и пяти дюймов.

В конце концов он решил, что опасности я не представляю, и тогда из него полились слова, поначалу медленной струйкой, а затем и целыми потоками; получилась бессвязная автобиография, которую мне удалось собрать в нечто целое лишь после того, как я выслушал ее четыре-пять раз. Родители его были алкоголиками; Уильям терпел от них немыслимые сексуальные и физические надругательства, а с двенадцати лет, когда он впервые угнал машину, попеременно жил то в тюрьме, то на воле. О многочисленных своих преступлениях Уильям рассказывает с чувством скорее неловкости, чем сожаления, и я начинаю даже сомневаться в том, что он сознает, за что его посадили.

Однажды он сказал, что в глубине души все люди плохие. Я инстинктивно собрался ответить, что это глупости, что где-то за стенами тюрьмы можно найти и хороших. Но не ответил. Чем бы ни утешался Уильям – пусть даже верой в то, что он нормальный малый, которому просто не повезло, вот он и попался, – какое право имею я отнимать у него эту веру?

Среди множества недочетов Уильяма присутствует и травматическая дислексия. В тюрьме почти все помногу читают – в той или иной форме. Первые мои полгода здесь я провел в одиночке и прочел больше сотни книг, а в руках Уильяма за такой же примерно срок ничего, кроме комиксов, не увидел. Иногда он брал только что прочитанную мной книгу и опасливо разглядывал обложку.

Увидев очередную книгу – «Процесс», я не читал ее с выпускного класса, – Уильям, словно бы между прочим, спросил меня, про что в ней написано. Я начал кратко пересказывать содержание романа, и на лице Уильяма появилось выражение совершеннейшего восторга. Он прерывал меня, требовал подробностей, задавал о героях книги вопросы, на которые мне нечего было ответить. Его любознательность развеселила меня, и я, не подумав, сказал, что раз уж ему так интересно, то пусть прочтет книгу сам.

Я еще и договорить эти слова не успел, а уже пожалел о них и сел, приготовившись к вспышке гнева, – может быть, даже к попытке наброситься на меня.

Вместо этого он попросил меня о помощи.

Вы когда-нибудь учили человека читать? Если да, то почти наверняка то был ребенок, обладатель податливого, ненасытного ума. Мы склонны принимать нашу способность извлекать смысл и значение из печатной страницы за нечто само собой разумеющееся, однако на деле это без малого чудо; и если мы не осваиваем ее в том возрасте, когда еще верим в чудеса, нам этому никогда уже не научиться.

Уильяму, когда я взялся учить его читать, было сорок семь лет. Правда, начинать нам пришлось не с нуля. Он мог, например, расписаться, знал алфавит, но вот собрать из букв целое слово – этого он не умел. Я долго думал, пытаясь найти наилучший подход к его обучению, мы перепробовали методы самые разные, оказавшиеся в большинстве непригодными, какая бы передовая педагогика за ними ни стояла. В конце концов нам пришлось прибегнуть к грубой силе: я часами муштровал Уильяма, показывая ему карточки, чтобы закрепить в его памяти обличие того или иного слова, – «птица» обращалась для него в отдельную, самостоятельную единицу, «яблоко» – в другую. По сути дела, мы с ним обратили английский в язык пиктограмм, родственный китайскому. Хорошо известно, что люди Запада осваивают такие системы с большим трудом, поскольку мы приучены к делимости слов. И в определенном смысле знание Уильямом алфавита составляло для нас скорее помеху, чем подспорье.

Так мы протрудились почти два года, и на тридцать четвертый день моего рождения он подарил мне самостоятельно написанное им письмо, в котором описывалась наша камера. Оно хоть и содержало многочисленные повторы и не было особенно детальным, но в нем присутствовала своего рода грубая поэтичность, а главное – написано все было без единой ошибки. Я повесил его на стену у окна; это письмо – первое, что я вижу, когда просыпаюсь утром.

Главное, чем я тут занимаюсь, – это управление тюремной библиотекой. Официально ею заведует особый служащий из тюремного персонала, но это не та работа, на которой люди задерживаются подолгу. До сих пор мне пришлось учить и переучивать троих. Сейчас пост заведующего занимает недавний выпускник Гарварда. Его зовут Адамом, у него степень бакалавра по идишистской литературе. Родился и вырос он, как и я, в провинциальной глуши, и, сколько я ни старался помешать этому, у нас с ним установилось взаимопонимание. Адам никогда не скрывал подлинную причину, которая привела его сюда: он собирает материал для книги. Всего лишь на прошлой неделе он попросил меня просмотреть письмо, которое собирается отправить литературным агентам. Письмо хорошее, но слишком умственное. Адам цитирует Фуко и называет тюрьму «внутренним социальным пространством». Я сказал ему, что все это хорошо и прекрасно, но будет еще лучше, если он придаст письму интонацию живого рассказа. Вы – товар, сказал я, вот и подавайте себя лицом. Он обещал подумать.

Идея прочесть курс философии как раз Адаму и принадлежала, хотя ему пришлось потратить немалое время, чтобы склонить меня к ней. Помимо моего (вполне разумного) скептицизма – за каким чертом может понадобиться философия уголовникам? – у меня имелась и более элементарная причина для опасений. Друзьями, если не считать Уильяма, я здесь так и не обзавелся и знал, что меня считают человеком замкнутым. При такой репутации ты можешь, сделав всего несколько шагов, обратиться в посмешище, а после этого тебе хватит и одного, чтобы стать объектом насилия. Однако скука – мощный катализатор. Если она способна доводить нас до прыжков с тарзанкой и шприцов с героином, то уж обратить меня в тюремного лектора ей и вовсе ничего не стоило. Начать я решил с общего введения. Что такое философия, чем она важна? Я отпечатал на машинке список источников, Адам повесил в библиотеке объявление, после этого нам оставалось только надеяться на лучшее.

Как я и ожидал, первоначальная реакция была довольно прохладной: пришли три человека – двое из них полагали, что я буду раздавать брошюрки с соблазнительными картинками, и, поняв, что таковых не предвидится, удалились. Однако какие-то разговоры по тюрьме, надо полагать, пошли, поскольку в ходе следующей лекции – двухчастной, посвященной ранним древнегреческим философам, – посещаемость утроилась. Утверждение Гераклита о том, что «характер – это судьба», породило сдержанные дебаты, однако разговор по-настоящему заинтересованный вызвали апории Зенона, обладавшие, по-видимому, – для людей, которым приходится смотреть в лицо вечности, – интуитивно воспринимаемым смыслом. К тому времени, когда я добрался до Аристотеля, у меня образовалось шесть постоянных слушателей, лекция о Декарте довела их число до десяти, и тут уже в слушатели записался, сославшись на соображения безопасности, один из тюремных надзирателей. Пришлось составить список очередности.

Задним числом мне представляется, что затея эта и была обречена на успех. Сидящим в тюрьме людям заняться, кроме размышлений, нечем, а само их заключение наглядно демонстрирует силу абстракций: любви, ненависти, желания, мести, правосудия, наказания, свободы, надежды. Специфическим жаргоном они могут и не владеть, зато их энергии и рвения хватило для заполнения этих каменных зданий. Они, как мне представляется, – идеальные студенты.

С помощью того же Адама я приступил к заочной учебе. Пришлось повозиться, однако мы все же нашли программу, которая позволяет получить степень доктора философии. Я написал Линде – в надежде, что она сможет прислать справку о прослушанных мной курсах и сданных экзаменах, это позволило бы мне перескочить через первые этапы заочного обучения. Она не ответила. Ну да и ладно. Все равно, с какой стороны ни взгляни, я начинаю с чистого листа.

Дрю сообщил, что свадьба Ясмины стала событием запоминающимся. Она и Педрам живут в Лос-Анджелесе, он работает у ее отца. Весной она должна родить.

Вокруг фонда наследственного имущества Альмы завязалась серьезная юридическая свара. Палатин, сославшись на здоровье, от роли душеприказчика отказался, и это сильно осложнило все дело. Нужно ведь и налоги платить, и услуги моих адвокатов (у меня их теперь несколько) оплачивать. А тут еще Андрей подал гражданский иск. Ну и так далее, желающих урвать кусок пирога оказалось достаточно.

Ввязалась в свару и некая организация, некоммерческая, добивающаяся компенсаций для жертв холокоста. Похоже, Эрик, уверявший меня, что отец Альмы производил что-то для Третьего рейха, знал, о чем говорит. Ясно, что платить фонду придется, хотя не очень ясно сколько, и еще менее ясно, кого из кредиторов следует считать первым. А что делать с деньгами из трастового фонда? И как быть с начисляемыми на них процентами? Я не отслеживаю всех предпринимаемых по этой части ходов и маневров. Пусть эту кашу расхлебывают другие. Если даже мне и останутся какие-то деньги, я никогда не смогу ими воспользоваться. Что меня вполне устраивает.

Как, собственно, и тюрьма, в определенном смысле. Я получил крышу над головой. Три раза в день меня кормят. В моем распоряжении книги, студенты и время. Над душой никто у меня не висит. Мнения мои имеют здесь вес. Меня уважают. Когда-то я верил, что стою выше суждений мира, и, хотя с каждым днем мысль эта представляется мне все менее истинной, я доволен тем, что у меня появился дом. Альма заметила однажды, что свобода обретает бытие, как только мы начинаем думать о ней. Если это справедливо, то я, надо полагать, самый свободный человек на нашей планете. И кто решится сказать, что это не так? Выходя на прогулку по тюремному двору, я смотрю на высокие серые стены, на тесные ряды их зубцов и витки колючей проволоки, на камеры, прожекторы, сторожевые башни, в которых различаются силуэты охранников, – смотрю на эти инструменты контроля и знаю, что ни одному из них никогда в сознание мое не проникнуть. Я представляю себе людскую массу, обнесенную этими стенами, размышляю о месте, которое занимаю в ней, и думаю: «Вот моя башня из слоновой кости».

Единственное, об утрате чего я жалею, это подставка для книг. Полиция забрала ее как улику, да и в любом случае никто не разрешил бы мне держать в камере такую тяжелую и острую вещь. Не знаю, где она теперь. Хранится где-то, в особой коробке. Мой друг. Желаю ему всего самого лучшего.

Дорогой Джозеф.

Извини, что не отвечал тебе так долго. Все пытался подыскать правильные слова и рвал один черновик за другим. Язык кажется мне нимало не отвечающим этой задаче. Чувства мои меняются, даже пока я переношу их на бумагу, и ко времени, когда я опущу это письмо в почтовый ящик, они изменятся снова.

Калифорния прелестна. Ученики – ребята хорошие, преподаватели тоже, истинная благодать. И я проявил бы неблагодарность, не похвалив и погоду. Каждый день, просыпаясь, видеть перед собой совершенство – далеко не пустяк. А насколько благодатно такое обилие удовольствий для души, предоставляю решать тебе.

Я не знаю, разумеется, смогу ли когда-нибудь чувствовать себя здесь совсем как дома. Я всегда полагал, что умру неподалеку от места моего рождения. И то, что я должен был после стольких лет покинуть его, все еще изумляет меня. Возможно, некоторые из нас предназначены для жизни в изгнании. Думаю, это остается справедливым независимо от того, где мы живем и как долго. Все земные пристанища временны. Чтобы согласиться с истинностью этих слов, вовсе не нужно быть верующим.

Ответ на твой вопрос таков: да. Я поговорил с твоими родителями. И я еще раз попрошу их навестить тебя, хотя послушают ли они меня – этого сказать не могу. Понятно, что они получили тяжелый удар. Мы все получили тяжелый удар, Джозеф. Твои родители любят тебя, однако не способны, как не способен и я, понять, как мог произойти такой ужас. Что бы ты ни говорил, они будут и дальше винить себя, и, как мне показалось, они негодуют на то, что им приходится ощущать себя виноватыми. Они рассержены, очень рассержены. Как и я. Мне хотелось бы сказать иное. Да и сан мой требует иных чувств. Но ведь мы с тобой состоим не в таких отношениях, чтобы лгать друг другу, не правда ли?

Ты не попросил меня о прощении, из чего я вывожу, что легких путей ты не ищешь. И хорошо. Их просто не существует. Ты совершил великое зло. Извини, если эти слова покажутся тебе жестокими. Но я всегда считал тебя искателем истины и потому ожидаю, что ты не побоишься взглянуть ей в лицо.

Мир тебе.

Отец Фред

Что до сожалений: да, я их испытываю. Разумеется. Я отнял две жизни, разрушил по меньшей мере одну семью, навлек позор и страдания на себя и на тех, кого я люблю. Конечно, мне хочется, чтобы все сложилось иначе. По временам, впадая в мечтательное настроение, я воображаю другие миры, миры, в которых я – совсем другой человек. Я думаю об Альме. Думаю о моем брате. Пытаюсь протянуть какие-то связующие нити от моего прошлого к моему настоящему, понять, что привело меня сюда. Глупая игра – указывать пальцем, отыскивать причины, – мне уже следовало бы это понять. Но что я могу с собой поделать? Это в моей природе: гадать и дивиться. Такой уж я человек.

Благодарности

Я в огромном долгу перед профессором Стэнфордского университета Алекси Берджессом, чьи критические замечания о раннем варианте этой книги оказались бесценными при работе над вариантом окончательным. Он – учитель терпеливый и вдумчивый. Немалой благодарности заслуживают также Люв Рахе, Вес Ших, Джефф Форер, доктор Эрик Бэнкс, Гэри Бэнкс, раввин доктор Джеймс Дэвис, Джонатан Дэвис, Джес Хэндли и Джесси Грант из Полицейского управления Беркли (Калифорния).

Я благословен свыше возможностью числить среди моих друзей Норманна Ласка, Харлана Кобена, Оуэна Кинга и Грегга Гурвица. Их поддержка, дружба и сочувствие всегда помогали мне держаться на плаву.

Спасибо Крису Пепе, Айвэну Хелду и сотрудникам «Патнэма»; Дэвиду Шелли и всей команде из «Литтл, Браун»; а с ними – Лайзе, Хэвис и Виктории.

Спасибо моим родителям, сестрам и братьям.

И эта книга тоже обязана моей жене стольким же, скольким мне.

И добро пожаловать, Оскар.

Примечания

1

Библиотека (нем.).

2

Очень интересно, да? (нем.)

3

Geist – дух, душа, разум (нем.).

4

Я, естественно (нем.).

5

Спасибо, господин Гейст (нем.).

6

В самой середине [рассказа] (лат.).

7

Классическая драма Николаса Рэя (1955). Актеры, сыгравшие главные роли в фильме, в какой-то степени повторили трагическую судьбу своих героев: Джеймс Дин разбился на гоночном автомобиле, когда ему было всего 24 года; Сол Минео был убит; Натали Вуд утонула при загадочных обстоятельствах. – Здесь и далее примеч. перев.

8

Неизбежный факт (фр.).

9

Сверхчеловек (нем.).

10

По преимуществу (фр.).

11

Александр Поуп. «Опыт о критике». Пер. А. Свободина.

12

Первое впечатление всегда самое стойкое, да? (нем.)

13

Стоит отметить, что имя Alma означает на латыни «кормящая, благодетельная» (отсюда и Alma Mater), а фамилия Spielmann переводится с немецкого как «человек играющий».

14

Страх, тоска (нем.).

15

Господи помилуй (греч.).

16

Саму по себе (лат.).

17

Афра Бен (1640–1689) – английская романистка и драматург, считается первой профессиональной писательницей в истории Англии.

18

Человек созидающий (лат.).

19

Моя вина (лат.).

20

Упражнение в остроумии (фр.).

21

Раса инопланетян в «Звездных войнах» – волосатые гуманоиды, похожие на земных обезьян.

22

16 декабря 1773 года бригада квалифицированных портовых грузчиков опустошила трюмы трех кораблей Ост-Индийской компании и выбросила в Бостонский залив около 45 тонн чая; событие это, получившее название «Бостонское чаепитие», стало финалом конфликта между Ост-Индийской компанией и местными торговцами чаем из-за того, что первая получила огромные налоговые льготы и продавала чай едва ли не вдвое дешевле.

23

И так далее (лат.).

24

«Сестры Пойнтер» – американская поп-группа, популярная в 1970–1980-х годах, с весьма разнообразным репертуаром: диско, блюз, соул, кантри, рок, джаз. Модели Крипке – логические структуры, разработанные выдающимся американским философом и логиком Соломоном Крипке для неклассических логик.

25

В сопоставлении (фр.).

26

et alia – и прочее (лат.).

27

Дэвид Крокетт (1786–1836) – американский путешественник, охотник, офицер, политик, прозванный «Королем Дикого фронтира». На студии Диснея о нем снят многосерийный телефильм, одна из серий так и называется: «Дэви Крокетт – король Дикого фронтира».

28

Греческое слово, означающее «несокрытость», «неутаенность», «истина». Одно из центральных понятий философии Мартина Хайдеггера.

29

Аспирант-преподаватель.

30

Ф. Ницше. «По ту сторону добра и зла» (пер. Н. Полиловой).

31

Джон Донн. «Обращения к Господу в час нужды и бедствий» (пер. Антона Нестерова).

Комментарии

1

Натан Леопольд (1904–1971) и Ричард Лёб (1905–1936) – выходцы из очень богатых семей американских евреев, совершившие в 1924 году одно из самых известных в Америке преступлений – похищение (с целью выкупа, совсем небольшого) 14-летнего сына миллионера, родственника Лёба, которого они сразу же убили. Леопольд бегло (по его словам) говорил на двадцати семи языках, учился в Чикаго на юриста и собирался перевестись в Гарвард, Лёб был самым молодым в истории выпускником Мичиганского университета и тоже собирался стать юристом. Оба увлекались Ницше и причисляли себя к «сверхчеловекам».

«Убийца школьницы», Роберт Эммет Чамбер-младший (р. 1966), в 1986-м задушил в Центральном парке Нью-Йорка 18-летнюю девушку.

Теодор Джон Качинский (р. 22 октября 1942, Чикаго, Иллинойс) – американский математик, выпускник Гарварда, социальный критик, террорист, рассылавший – в знак протеста против уничтожения дикой природы – бомбы по почте. С 1978-го по 1995-й он отправил в университеты и на авиалинии 16 бомб, в результате три человека погибли, двадцать три получили ранения. Арестован ФБР в 1996 году и отбывает четыре пожизненных заключения.

Роберт Стрэйндж Макнамара (1916–2009) – американский бизнесмен и политик-республиканец, министр обороны США в 1961–1968 (при президентах Кеннеди и Джонсоне).

Content

Джесси Келлерман
Философ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Благодарности

Примечания