Жан Жюль-Верн

ЖЮЛЬ ВЕРН

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Взявшись за перо, чтобы писать эту биографию, я испытываю чувство некоторого беспокойства и, пожалуй, даже вины. Имеем ли мы право, отряхнув пыль времен, приподнимать некий саван с целью вновь узреть физический и нравственный облик человека, который наконец обрел покой, завершив свой нелегкий жизненный путь?

В этом мире мы оставляем следы столь незаметные, что по меньшей мере легкомысленно пытаться их обнаружить и решиться предпринять труд, в какой-то мере аналогичный работе знаменитого Конан-Дойлева сыщика, который с величайшей ловкостью формирует длинную цепочку дедукций, в то время как его автору заранее известно, каков будет вывод. Перед биографом всегда стоит соблазн подражания английскому писателю, у которого логическое сцепление фактов, построенное на потребу читателя его героем, для него, писателя, есть лишь доказательство заранее данного решения.

Чтобы написать что-либо логически стройное, необходимо с самого начала иметь ясное представление о конце. Для романа или стихотворения это, безусловно, правильный метод. В поэме, как и в романе, в сонете, как и в новелле, все должно служить развязке — такова одна из любимейших аксиом Эдгара По. «Хороший писатель, приступая к своей первой строке, уже представляет себе последнюю»[1].

Биограф, напротив, не должен следовать этому совету и иметь заранее сложившееся представление о человеке, которого он пытается воскресить. Иначе он станет подгонять не только свои изыскания, но и толкование фактов таким образом, чтобы они это представление оправдали.

Нелегко писать историю, из которой нам известны лишь крупные события, но еще труднее — историю человека, из жизни которого на поверхность потока времени всплыли события лишь самые незначительные.

А что скажешь, если тот, кто намерен искать ответа у могилы, принадлежит к семье покойного?

Родство не придаст уверенности его перу. Ведь честность побуждает его к объективности, которая иногда может покоробить в нем самые тонкие чувства, а то и заставит выступить в качестве слишком смелого судьи своих близких.

Следует, однако, признать, что Жюль Верн — один из тех, кто оказал влияние и на свою эпоху, и на нашу. Исходя из этого можно сказать, что наше любопытство в отношении его вполне законно и утрачивает тот оттенок профанации, который и лежит в основе моего смущения. Этот покойник еще живет.

Тех, кто занимается исследованием его жизни и творчества, сейчас уже весьма и весьма немало. Может быть, будет небесполезно, если к ним присоединюсь и я: ведь я один из последних, кто знавал его при жизни, и могу выступить очевидцем, как бы незначительно ни было мое свидетельство.

Поскольку всякая биография состоит из интерпретации каких-то документов и каких-то фактов, близкий родственник может лучше кого бы то ни было знать им цену. В подобном деле личность писателя подвергается обследованию, схожему с обследованием при анатомическом вскрытии. Человек, который мог знать поведение и характер писателя при жизни, в кругу его семьи, может оказаться и компетентным судьей, когда приходится оценивать результаты такого смелого вскрытия.

Только что мною написанное, несомненно, жестоко и неприятно, зато довольно ясно обрисовывает мое душевное состояние. Кроме того, это грубое сравнение придает мне смелость, необходимую, чтобы идти вперед, и заставляет меня почувствовать, что предпринятое дело есть лишь выполнение некоего долга.

Но это еще не все. Подобная тема неизбежно приводит к исследованию окружения, еще более опасному и мучительному. Мне, таким образом, придется затронуть дорогих мне людей и, игнорируя элементарные правила морали, углубиться в запретную область семейных дел и обстоятельств. Думается, мои колебания вполне понятны. Стоило мне промолчать — и я не испытывал бы никаких внутренних противоречий. Но, по правде говоря, это было бы бесполезно, ибо архивы скромностью не отличаются, и оставшиеся в них следы всегда могут быть открыты любопытным исследователям.

В конце концов, речь идет о событиях не слишком значительных, которые постоянно происходят в любых семьях. Моя долгая профессиональная жизнь показала мне, насколько они обычны, и если я задену чувства слишком строгого цензора, да простит мне он, что я буду беспристрастно и честно разбираться в приоткрытой уже папке с делом.

Мое личное свидетельство? Должен признать, что оно, пожалуй, не очень многого стоит. Ведь когда мой дед скончался, мне было всего двенадцать лет.

Совершенно очевидно, что старый господин, находивший себе постоянное убежище в кресле перед камином столовой, был для меня всего-навсего дедушкой, а не писателем. В сознании моем еще не возникало связи между дедушкой и автором книг, которые я начинал читать. Связь эта возникла только в день его кончины, под влиянием тяжелого морального потрясения, которое я тогда испытал.

Прежде всего я должен сделать одно признание. Я, как и все, разумеется, читал «Необыкновенные путешествия», может быть даже слишком рано, в возрасте, когда я не усматривал в них ничего, кроме увлекательных похождений.

Величественные образы Гаттераса, Немо вырисовывались передо мной на фоне грандиозной панорамы. Меня немного удивляло, что в моих школьных учебниках о них не упоминается, но ведь нас воспитывали сообразно довольно ограниченным представлениям учителей того времени, которые притворно пренебрегали Гюго ради Ламартина и, не смущаясь, меняли свое мнение в следующем десятилетии. Латинисты усердствовали, чтобы заставить нас постичь все тонкости какого-нибудь текста из Виргилия, Сенеки, Цицерона или Лукреция, но не пускались дальше нескольких строк перевода.

В отношении классиков, кроме Буало, Расина, Корнеля и Мольера, метод был столь же узким. Шекспир, Сервантес и Гёте оставались в тени. Переводы из них и «изучение текстов» (!) являлись областью, уготованной преподавателям языков.

Куда же, как не к области развлекательного чтива, могли мы в нашем сознании относить автора приключенческих романов? Он нас увлекал, иного мы и не требовали. Если некоторые оказывались более проницательными, то это не выходило за рамки общепринятого мнения.

Позже я перечитал «Необыкновенные путешествия». Повествование по-прежнему пленяло меня, но, не поддаваясь увлечению сюжетом, из-за которого от меня ускользали подробности, я нашел там богатства, о каких и не подозревал.

Большой заслугой нашей эпохи является то, что мы заглянули в прошлое и имели смелость открыть там забытых мастеров, как в музыке, так и в литературе.

Конечно, читатели никогда не теряли Жюля Верна из виду. Его произведениям довелось пережить его самого. Но нет сомнения, что мы присутствуем при подлинном возрождении его и усматриваем в нем нечто гораздо большее, чем просто автора приключенческих книг для юношества.

Многие открывают его для себя, и, должен сознаться, я тоже открываю его заново.

Преодолеем же вместе течение времени и вернемся назад на поиски старого сказочника.

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

1. ПОСЛЕДНИЕ ВИДЕНИЯ

Дом на бульваре Лонгвилъ, в Амьене; рабочий кабинет и повседневная жизнь старого писателя. У изголовья умирающего.

Начнем с конца, как советует Эдгар По, не для того, чтобы прийти к предвзятому выводу, а чтобы обрести прочную основу, которая поможет нам постичь человека.

Концом было бы описание его похорон. Но они касаются только покойника и, следовательно, интересовать нас не могут. Я ограничусь лишь упоминанием, что германское правительство сочло нужным послать своего представителя, чтобы выразить соболезнования родственникам покойного. Нашу семью тронула дань уважения со стороны Германии писателю, который далеко не всегда уважительно отзывался о ней.

Истинным концом Жюля Верна, как и всякого другого человека, могло быть только мгновение, когда, еще пребывая в этом мире, человек уже готов покинуть его. Мой старший брат и я, едва успев обосноваться на побережье Средиземного моря, вызванные телеграммой, присоединились к родителям и брату, находившимся в Амьене у изголовья умирающего.

Увидев всех своих близких подле себя, он как бы объял нас единым взглядом, ясно означавшим: «Вот вы все здесь, отлично, теперь я могу умереть». Затем он повернулся лицом к стене, стоически ожидая смерти. Его спокойствие и мужество произвели на нас сильнейшее впечатление, и мы пожелали себе, когда придет наш час, такого же прекрасного и мирного конца.

Вскоре наступила агония, и он испустил последний вздох 24 марта 1905 года в восемь часов утра. Сразил его приступ диабета.

Моя сестра Мари в одном из писем сообщает, что он якобы сказал пришедшему навестить его священнику: «Хорошо, что вы пришли: вы меня словно возродили», но она добавляет — и это куда более примечательно, — что он просил близких избежать несогласий, которые могли между ними возникнуть. Последний образ живого Жюля Верна возникает в моих воспоминаниях о встречах с ним за несколько месяцев перед отъездом из Парижа, когда родители мои твердо решили перебраться в Тулон.

Мы довольно часто ездили в Амьен провести несколько дней у деда и бабки. Иногда я задерживался у них. Как-то — мне было тогда пять лет — я прожил там несколько месяцев, и меня водили в находившийся неподалеку детский сад. Я сопровождал бабушку, когда она навещала друзей. Но, по правде сказать, мне больше нравилось в саду при их доме на улице Шарль Дюбуа: он казался мне очень большим. Позже я должен был признать, что мое детское впечатление сильно преувеличило его размеры и что на самом деле он был невелик. Иногда я видел, как там прогуливался мой дед в сопровождении своей собачки Фолетт, пирардского спаниеля черной масти. Чаще же всего я виделся с ним во время трапез в маленькой столовой флигеля, выходившего окнами во двор; всю первую половину дня он проводил в своем рабочем кабинете. О жилых помещениях у меня сохранилось лишь весьма туманное воспоминание. В сущности, сколько-нибудь ясно помнится мне только длинная застекленная галерея, к которой примыкали гостиные и большая столовая, куда я заходил редко. Все это казалось мне просторным и роскошным. На самом же деле речь шла о том, что именуется парадными комнатами, обставленными так, как это было принято в провинциальных буржуазных домах того времени для приема гостей.

Когда я впоследствии снова увидел этот дом, поразили меня не столько его размеры, сколько количество комнат на всех этажах. Конечно, там надо было размещать сына, двух невесток, да еще и обеспечить уголок для писателя, но в любом случае он мог принимать в своем доме и членов семьи, и друзей, нисколько себя не стесняя. Впрочем, в этом не было ничего необычного по тем временам, когда строили для потребностей более широких, чем теперь.

С 1901 года мы посещали деда и бабку в более скромном доме № 44 на бульваре Лонгвиль, в двухстах метрах от прежнего. Дед мой не изменил своих привычек. Всю первую половину дня он проводил в рабочем кабинетике, вполне заслуживавшем такого названия — настолько невелика была эта комната. Пользовался он двумя простыми столами — за одним писал, на другом располагались бумаги и документы, — вольтеровским креслом и походной кроватью. Когда в пять утра он вставал, ему достаточно было сделать один шаг, чтобы от сна перейти к работе. Сквозь туман воспоминаний видится мне прибитая к стене полочка с глиняными трубками.

От комнаты этой у меня осталось впечатление строгой кельи, предназначенной для работы и размышления. К кабинету примыкала более просторная и лучше обставленная комната, служившая библиотекой. Он заходил туда лишь для того, чтобы взять нужную для работы книгу. Такова была сокровенная обитель, где писатель, несомненно, искал одиночества и тишины.

В первый этаж он спускался только в часы трапез. Столовая освещалась большим окном, за которым виднелся крошечный садик, куда слетались воробьи клевать разбрасываемые бабушкой хлебные крошки. С противоположной стороны находилась широкая дверь в гостиную, загроможденную чрезмерным количеством мебели и довольно скудно освещенную окнами, выходившими на бульвар.

Дедушка, которому по состоянию его здоровья была в то время прописана строгая диета, ел наскоро, раньше, чем мы. Чтобы как можно скорее заканчивать всю процедуру еды, он пользовался низеньким стулом, так что тарелка была почти на уровне его рта. Впрочем, он имел право лишь на яйцо всмятку в чашке бульона.

Стремление поскорее кончать с едой было для него старой привычкой, усвоенной с тех пор, когда, терзаемый волчьим голодом своей болезни, он торопился поглотить неимоверное, ужасавшее его близких количество пищи. Чревоугодие было тут ни при чем, ибо он очень мало внимания обращал на содержимое блюд, к величайшему огорчению своей жены, весьма искусной поварихи. Он был голоден, вот и все, и голод этот явно причинял ему страдания.

Этот неутолимый голод являлся, по-видимому, признаком заболевания, которое я долгое время считал чисто желудочным, как и он сам, о чем свидетельствует его письмо к брату от 12 ноября 1895 года: «Я много работаю, по теперь беспрестанно испытываю головокружения — все это от расширения желудка, в моем возрасте, вероятно, неизлечимого. Дело явно идет к концу». В последние годы жизни ему пришлось резко ограничивать себя в еде, начав курс лечения — к сожалению, слишком поздно. Трудно избавиться от мысли, что постоянно испытываемый им голод связан был с диабетом, от которого он и погиб. Причина или следствие? Пусть решают врачи. Отметим только, что он страдал также тяжкой и длительной невралгией лицевого нерва, впервые проявившейся еще в 1854 году, вследствие чего в конце концов у него произошло опущение левого века.

Напрашивается вопрос: не проявился ли диабет, от которого он умер, в скрытой форме еще в 1854 году? Диабет незлокачественный может длиться очень долго, с периодами затухания, связанными с умеренным питанием, что и имело место, когда писатель был молод. В зрелом возрасте, когда материальное благосостояние его улучшилось, появился этот симптом ненасытности — над ним только посмеивались, — но он усилил не замеченное никем заболевание. Подтверждение этому я обнаружил в письме его зятя Жоржа Лефебра от 19 августа 1925 года, не слишком любезном по отношению к медицине. «Его доконали врачи, не обращавшие внимания на сильнейший диабет, который все время подтачивал его. Наконец однажды возникли все прогрессировавшие явления паралича, и через неделю он умер, вероятно без особых страданий. Он всегда жаловался, что у него язык словно у попугая». Добавим, что живот у него был огромным, может быть от брюшной водянки.

Но что могли в 1905 году сделать врачи для больного, кичившегося тем, что он обходился без них в 1854-м?

Я позволил себе здесь это отступление как попытку объяснить полифагию писателя, проявившуюся, между прочим, и в его постоянной заботе о том, что и как едят его герои.

2. ПРОИСХОЖДЕНИЕ

Флери Верн и его потомство; семья Аллот де ла Фюи. Пьер Верн переезжает в Нант и женится на Софи Аллот де ла Фюи; рождение Жюля Верна 8 февраля 1828 года. Любопытная история с фамилией Ольшевич.

Верн — кельтское название ольхи.

Не лишено значения, что одна река в Бретани, впадающая в море около Бреста, называется Ольн[2]. И еще примечательней, что название ольхи — верн — этимологически восходит к слову кельтского происхождения и потому более древнему. Многочисленные французы, носящие фамилию Верн, могут быть уверены, что их наиболее отдаленные предки были кельты, то есть галлы, первыми из индоевропейцев достигшие Атлантического океана.

Какая-нибудь семья кельтского происхождения, обосновавшаяся в Божоле, получила прозвание Верн, вероятно, потому, что обитала на берегу речки, поросшем ольхой. Есть все основания считать, что те, кто сохранил это кельтское наименование, принадлежали к населению областей, впоследствии покоренных римлянами.

Галльское имя Верн довольно распространено. Я встречал немало людей, носящих эту фамилию, и был поражен тем фактом, что, когда они пытались установить свое происхождение, это обычно приводило их в Божоле, что подтверждает наше семейное предание, по которому один из наших предков выехал в царствование Людовика XV из Божоле и обосновался в Париже.

Действительно, в ту пору в Париже проживал некий Флери Верн, женатый на девице Тиссье, которая, овдовев, вторично вышла замуж за господина Шинье де Шанренар.

У Флери был сын, Антуан Верн, который при Людовике XV занимал должность нотариального советника и секретаря Высшего податного суда в Париже. Во Французском государственном архиве сохранилась справка об Антуане Верне, составленная председателем этого суда: «Адвокат Парламента в должности нотариального советника, секретарь Высшего податного суда в Париже», и «почетная грамота» от 7 сентября 1780 года, указывающая, что Антуан передал свою должность другому лицу 7 августа 1780 года. Сын его Габриэль был назначен помощником судьи в Провен, где он женился в месяце брюмере III года Республики (1794) на девице Марте-Аделаиде Прево, родившейся в Провене 11 августа 1768 года.

Габриэль скончался 20 января 1846 года, а его жена — 27 мая 1861. После них осталось четверо детей: Мари-Антуанетта, Огюстпна-Амели, Пьер-Габриэль и Альфонсина-Розали. В письме, извещающем о смерти Габриэля, упоминалось, что скончался он на восемьдесят первом году жизни, что позволяет считать годом его рождения 1766.

Мари-Антуанетта вышла замуж за Поля Гарсе, преподавателя истории и литературы в Париже, и родила сына Анри Гарсе, о котором речь будет ниже. Сестры ее остались незамужними. Что касается Пьера, родившегося в Провене 15 вантоза VII года (5 марта 1798) и старшего в семье, то он уехал изучать право в Париж, где проживал у своего деда Антуана.

В 1825 году он получил право адвокатской практики в Париже. Дядя его, Александр Верн, офицер морского интендантства в Нанте, сообщил ему, что некий нантский адвокат хотел бы уступить свою практику. Пьер отправился в этот крупный центр Бретани в 1826 году и стал преемником мэтра Пакто, чья контора помещалась в доме № 2 по набережной Жан-Бар. Тогда ему было двадцать восемь лет. Вскоре он влюбился в девушку с гибкой фигурой, кротким и нежным личиком. Рыжевато-золотистый блеск ее кудрей был для него солнечным лучом в унылой серости нантской осени.

Ему нетрудно было выяснить, что девушка, к которой устремились его помыслы, была дочерью Жан-Жака Аллот де ла Фюи, по профессии главного бухгалтера, и Софи-Аделаиды-Мари-Жюльенны Лаперьер, проживавших на улице Оливье-де-Клиссон на острове Фейдо.

Молодой адвокат был представлен семье и получил разрешение ухаживать за Софи-Наниной-Анрпиеттой. Молодые люди понравились друг другу, и бракосочетание свершилось в церкви Сент-Круа 19 февраля 1827 года. Софи, родившейся в Морлэ 3 фримера II года (25 ноября 1800 года), было двадцать шесть лет.

Семейство, обладавшее весьма скромными средствами, обосновалось в доме № 4 по улице Оливье-де-Клиссон у родителей молодой. Точнее было бы сказать — у ее матери, так как Жан-Жак Аллот много разъезжал, часто отсутствовал, так что в дальнейшем между ним и женой произошло разделение имущества.

8 февраля 1828 года родился ребенок — Жюль-Габриэль Верн, за ним следовали Поль, Анна, Матильда и Мари, младшенькая, братьями и сестрами прозванная Крошкой.

Итак, через Пьера, Габриэля и Антуана Жюль Верн — потомок Флери Верна.

Я не устоял перед желанием выяснить, кто же такой этот Флери Верн. Согласно данным французских архивов, он, весьма вероятно, был сыном Матье Верна, лионского горожанина, проживавшего на площади Якобинцев, и братом Гийома и Матье-младшего, состоявших в должности королевских герольдов провинции Лионнэ. Должность эта существовала с очень древних времен.

Добавим, что после отмены Нантского эдикта[3] те из рода Вернов, которые были сторонниками Реформации, эмигрировали, но затем возвратились во Францию и обосновались в Севеннах, изменив предварительно написание своего имени, к которому они добавили букву H или букву S.

Теперь можно сказать, что мы достаточно знаем о происхождении Пьера Верна и его детей, но откуда ведет свой род Софи, которая, по всей вероятности, передала своему сыну дар воображения?

Госпожа де Лассе[4], дочь Роже Аллот де ла Фюи и внучка генерала Жоржа Аллот де ла Фюи, установила свою родословную вплоть до 1462 года, когда «Н. Аллот, шотландец, прибывший во Францию для службы в отряде шотландских гвардейцев Людовика XI, оказал королю услуги, за которые был возведен в дворянское звание и получил «право Фюи», то есть право быть владельцем голубятни, а это была королевская привилегия. Шотландский лучник обосновался неподалеку от Лудэна, построил себе замок и стал называться Аллот, сеньор де ла Фюи».

Через Александра Аллот де ла Фюи мы добираемся до Жана Огюстена, сочетавшегося браком с Аделаидой Гийоше де Лаперьер. Его сын Жан-Луи Огюстен, супруг Луизы де Бонимор, стал отцом генерала Жоржа Аллот де ла Фюи и полковника Мориса Аллот де ла Фюи. Но у Жана Огюстена с Аделаидой было, кроме того, четыре дочери: Лиза, ставшая г-жой Тронсон, Пальмира, Каролина, вышедшая замуж за Франсиска де ла Селль де Шатобур, потерявшего свою первую жену Полину де Шатобриан, и, наконец, Софи, мать Жюля Верна. Некоторую путаницу во всю эту родословную вносит то обстоятельство, что генерал Жорж Аллот де ла Фюи женился на внучке Софи, Эдите Гийон, дочери Мари.

Таким образом, по своим предкам с материнской стороны Жюль Верн — уроженец ласковой анжуйской земли, а со стороны отцовской — его родовые корни в виноградниках Лионнэ. Правда, со стороны матери предком оказался шотландский лучник, над чем в семье принято было подшучивать.

Если я счел нужным так подробно говорить о предках Жюля Верна со стороны отца, то лишь из-за нелепой легенды, многократно опровергавшейся, по неизменно всплывавшей вновь, согласно которой он — польский еврей по фамилии Ольшевич, нашедший убежище в Италии, где его приютили польские монахи ордена Воскресения!

Опубликование его метрического свидетельства должно было бы положить конец этой небылице.

Оказывается — ничего подобного, ибо это странное утверждение фигурирует, как меня уверял один преподаватель английского языка, в Британской энциклопедии. Мало того, совсем недавно я получил письмо от одной американки, убежденной в том, что она моя родственница, поскольку фамилия ее деда была Ольшевич.

История эта общеизвестна. В 1875 году Жюль Верн получил из Польши письмо от некоего г-на Отсевича[5], который называл его братом и утверждал, что они не виделись тридцать шесть лет. Он счел это шуткой. Спустя два месяца тот же поляк прислал второе письмо, а за этим последовал визит со стороны одного польского журналиста который авторитетно заявил Жюлю Верну: «Вы — польский еврей и родились в Плоцке, в русской Польше. Фамилия ваша Ольшевич от слова «ольша», что по-польски значит «ольха». Дерево это на старофранцузском называется «вернь» или «верн», вы сами перевели свою фамилию на французский язык. Вы отреклись от иудейского вероисповедания в 1861 году, находясь в Риме, для того чтобы получить возможность жениться на богатой польке княжеского рода. Монахи польской конгрегации Воскресения окрестили вас после того, как в христианской вере вас наставил преподобный отец Семенко. Однако помолвка ваша с княгиней Крыжановской не состоялась, и ваше перо купила Франция, предложив вам по совету Святого престола должность в министерстве внутренних дел»[6].

Писатель, разумеется, расхохотался и ответил шуткой. Если верить госпоже Аллот де ла Фюи, он посмеялся над своим собеседником, заявив ему, что фамилия его польской невесты была Крак…ович, что он ее похитил и что она вследствие ссоры с ним утопилась в озере Леман.

Профессор Эдмондо Маркуччи[7] решил выяснить, чем могло быть вызвано нахальство польского журналиста, искавшего тему для статейки, когда дело усложнилось выступлением одного итальянского журналиста в «Джорнале д'Италиа», поддерживавшего ту же версию.

По просьбе Эдмондо Маркуччи отец Тадеуш Олейньезак, настоятель монахов Воскресения, справился в архивах своего ордена и написал ему следующее письмо:

«Дело Верна основано на чистом недоразумении. После кончины знаменитого писателя (25 марта 1905 года) покойный отец Павел Смоликовский опубликовал в газетах данные о его якобы еврейско-польском происхождении. Не разобравшись как следует, он допустил ошибку circa persona[8], спутав француза Жюля Верна с бывшим польским евреем Ольшевичем, принявшим имя Жюльен де Верн».

Эдмондо Маркуччи опубликовал это письмо в № 2 (1936) бюллетеня Жюль-верновского общество.

Признаюсь, что я не разделяю возмущения Шарля Лемира[9] этой легендой. Если на Жюля Верна претендовали поляки, если итальянцы считали его итальянцем, венгры полагали, что он венгр, то не является ли это признаком величайшего уважения к интернациональному, универсальному, «эйкуменическому», по выражению Андре Лори[10], характеру его творчества?

Ошибке отца Смоликовского обязаны мы занятной историей, немного позабавившей нас. Лишь ради соблюдения точности счел я нужным обосновать твердо установленное кельтское происхождение писателя, не говоря уже о его не оставляющем сомнений метрическом свидетельстве.

К сожалению, отравленные стрелы, выпущенные журналистом из «Джорнале д'Италиа», оставили следы, подсказав профессору Маркуччи нижеследующие строки: «Психоаналитики, вы позабыли «Необыкновенные путешествия»…» Это уж слишком большая честь для «безрассудных и злонамеренных» домыслов итальянского журналиста: его никак нельзя причислить к психоаналитикам!

3. ПЬЕР ВЕРН

Портрет отца. Его моральные и религиозные треволнения. Софи Верн и ее дар воображения.

Годы детства оставляют в нас самый глубокий отпечаток. Затем запечатлеваются наши юношеские стремления и, наконец, более медленно, — чувства, которые владеют нами в зрелом возрасте.

И вот Марсель Море[11], в книге своей «Очень занятный Жюль Верн», весьма приятной для чтения, поставил «проблему отца».

Отец — это Пьер Верн. Какое влияние оказал он на сына? Пьер был сыном помощника судьи Провенского трибунала. Дед его был нотариусом Податного суда. Сам он принес адвокатскую присягу и вскоре стал стряпчим в Нанте, где исполнял свои обязанности с такой честностью, что, как меня уверяли, в Нанте ходила поговорка: честный, как Верн. В личной жизни он производил впечатление — внешне — человека строгого, однако в общении был весьма приветлив.

Полковник Морис Аллот де ла Фюи, племянник Софи и Пьера, писал мне 19 января 1928 года:

«Отца вашего я едва знал, деда несколько лучше, ибо он очень радушно принимал меня у себя в Отёйе, когда я готовился к экзаменам в Политехническую школу. Но наиболее четкие воспоминания о ваших прадеде и прабабке, то есть о моей тетке Софи Аллот и дяде Пьере Верне, человеке большого ума и очарования, страстном меломане, являвшемся душой наших семейных собраний, довольно частых в то время, относятся к периоду от 1865 по 1872 год; не было семейного круга более тесного, чем в доме моего отца».

В письме от 6 января 1929 года Раймона Дюкре де Вильнев — внука Пьера и Софи, говорится: «Однако мне хорошо известно, какое влияние имела семья Вернов (на Жюля), в особенности же — это я сам наблюдал — наш дед Пьер Верн: я очень ясно помню все это, ведь в мои юные годы я почти все время воспитывался при нем». Какой это был добрый и очаровательный человек, несмотря на свою, может быть, несколько суровую внешность. По сколько любви было в его сердце, и каким он обладал умом, решительно ничего не чуждавшимся! Ибо, будучи весьма авторитетным юристом, а также эрудированным знатоком литературы, тонким и остроумным стихотворцем, он увлекался и наукой, открытиями, которые делались в различных ее областях, и любил о них говорить…»

Как отмечают Раймон Дюкре де Вильнев и Морис Аллот де ла Фюи, в Пьере Верне поражала его исключительная любезность: слово «очаровательный» находится в обоих письмах. Создается впечатление, что его порою строгий вид был всего лишь известной серьезностью, подобающей его профессии и в особенности — некоторым его душевным устремлениям. Так, все сходятся на том, что он был до крайности благочестив. В жизни его религия занимала важнейшее место, доходя почти до мистицизма. Отец говорил мне, что он даже подвергал себя бичеваниям. У меня имеются его заметки на клочках бумаги, заставляющие предполагать, что, отдыхая между делами адвокатскими, он любил кратко записывать мысли, все они — исключительно религиозные. Строгий ортодокс, он порою рассуждал как янсенист[12].

Основные устремления Пьера Верна имели, стало быть, религиозный и нравственный характер. Можно не сомневаться, что по примеру собственной жизни он и детям своим старался внушить прочные нравственные убеждения и религиозные чувства. Но в его записях обнаруживается некое внутреннее борение; он хотел бы иметь веру угольщика, он изо всех сил стремится к этому и проповедует действенность истязания грешной плоти. В основе всего этого можно обнаружить часто упоминающийся в такой связи комплекс страха перед отцом. Но, как и многие, Пьер Верн находился на полпути между суровостью Ветхого завета и кротостью Нового, и кротость у него побеждает. Это страстно верующий и чувствительный христианин, который проявляет суровость, лишь когда речь идет о морали.

Софи, разумеется, получила типично христианское воспитание и была не менее благочестива, чем ее муж. Однако она, наверное, не разделяла его метафизических исканий и не рылась, подобно ему, в текстах святого Фомы Аквинского[13]. Более спокойная и кроткая, она вносила в круг своей семьи дар живого воображения, отливающего всеми цветами радуги.

В этой семье юный Жюль обретал уравновешенность Вернов, их литературные склонности, критическое чутье, обостренное практикой в области юриспруденции, и вместе с тем его увлекал поток несколько бурного воображения Аллотов, без сомнения склонных к фантазированию. Он находил здесь также величайшую нежность как со стороны отца и матери, так и со стороны брата Поля и своих трех сестер.

Дядя его Шатобур, зять Софи, был художником и сыном художника, от которого остались прелестные миниатюры и отличные карандашные рисунки. Юный Жюль охотно слушает дядю Шатобура, рассказывающего об Америке со слов Шатобриана, на старшей сестре которого он был женат в первом браке.

В течение всей своей юности Жюль Верн усваивал — и это вполне естественно — религиозные убеждения отца. Воспитанный в духе римско-католической ортодоксии, он и ортодоксален был на манер Пьера, подчинявшего свою веру осмыслению. Еще в 1868 году он писал Этцелю по поводу французской географии и знаменитых людей — уроженцев побережья Северного моря: «Ренан! Этот бледный человек в коричневом сюртуке, как про него говорит Вейо. Квалифицировать его как ориенталиста? Между нами говоря, он только ориенталист, не более». На это он получил от Этцеля приписку в конце своего письма: «Болван! Разве он при всех обстоятельствах не замечательный писатель? Вы, такой мастер описаний, почитайте его речи, спрятав предварительно в карман свое предубеждение».

В то время на глазах у него еще были шоры; когда затрагивался вопрос о католической религии, для него было свято мнение официального духовенства. Однако уже тогда он объясняет отказ отца сделать вклад в издательскую фирму Этцеля подобными же узкорелигиозными соображениями, которые излагает безо всякого одобрения:

«Подозреваю, что в основе этих колебаний есть причина, о которой отец не говорит мне открыто. Он — человек до крайности благочестивый и безоговорочный католик по глубокому убеждению и в самом абсолютном смысле. Вы же издаете книги отнюдь не католические — не скажу, чтобы не христианские, — но среди них есть и такие, которые пользуются огромным успехом, однако, ничего общего с католичеством не имеют. Я убежден, что отца очень смущает эта мысль, и, хотя он сам ничего не говорит, я это чувствую».

Можно убедиться, что в отношении к религии Пьера и его сына возник некий разрыв, ибо сын все меньше и меньше подчиняется церковной дисциплине. Если Пьер был человек благочестивый, то Жюль на такое определение притязать не может. От всего, связанного с культом, он несколько отошел: жена его ходила в церковь, а он нет. Католиком он остался, но не соблюдал религиозных обрядов. Только в этом плане между двумя поколениями можно обнаружить некоторое несогласие. Оставшись деистом, он продолжал эволюционировать в сторону от религии и сохранял лишь какие-то основы христианского учения, прежде всего — мораль. Разрыв между мистицизмом отца и холодностью в этом отношении сына обозначился бы, вероятно, еще резче, если бы Пьер прожил дольше.

4. ШАНТЕНЕ

Детство Жюля Верна в доме на острове Фейдо; детский сад Самбен. Коллеж Сен-Станислав. Деревенский дом в Шантене, где встречаются кузены и кузины. Одиннадцати лет Жюль пытается поступить юнгой на трехмачтовое судно «Корали».

Когда 8 февраля 1828 года у Пьера и Софи родился их первый ребенок Жюль-Габриэль, событие это лишь ускорило их решение не задерживаться на улице Оливье-де-Клиссон, и в течение того же года им удалось снять квартиру на набережной Жан Бар № 2, совсем рядом с адвокатской конторой.

Лет пяти-шести Жюль посещал детский сад госпожи Самбен, вдовы капитана дальнего плавания, пропавшего без вести в море; она все время ждала его возвращения, всеми признанного невозможным. Разделяли ли маленькие питомцы ее тревоги и надежды? Вдохновился ли ими один из них, когда спустя пятьдесят лет написал «Миссис Брэникен»? Возможно, так как он обладал исключительной памятью.

Жюлю было десять лет, а Полю восемь, когда, по словам госпожи Аллот де ла Фюи[14], они были отданы в небольшую семинарию Сен-Донатьен. На самом же деле оба брата поступили в школу Сен-Станислав. Директор этого заведения обнаружил их имена в списках награжденных за отличную учебу в годы 1837-1838, 1838-1839 и 1839-1840. В архиве не хватало списка за год 1836-1837, и потому неизвестно, был ли Жюль Верн учеником 8 класса.

В 7-м классе Жюль получил три почетных отзыва за свободную тему, за знания по географии и за пение и первый почетный отзыв за сочинение. В 6-м классе он сумел остаться на том же уровне по пению и получить первый почетный отзыв за перевод с французского на греческий, второй — за письменную работу по-гречески и третий — за знания по географии. В наградном списке пятого класса он имеет первый почетный отзыв за латинское сочинение и второй отзыв по пению.

Если правда, что Жюль проявил себя как «король перемен» и отличался гораздо меньшим рвением в учебе, он все же оставался хорошим учеником.

Ему достаточно было числиться в первом десятке успевающих, ведь занимался он неплохо. Когда впоследствии он стал учеником Королевского лицея, он и тут не проявил себя как-то особенно. По риторике он добился только четвертого похвального отзыва за рассуждение на французском языке и пятого — за латинское сочинение и просто награды, но все же, как говорят, награды за знания по географии. Экзамен на звание бакалавра он выдержал без труда.

В письме к отцу от 14 марта 1853 года он, может быть, вспомнил о своем недостаточном прилежании в школе: «О да! О дети! Не учились по-настоящему в дни юности! Но ведь это же всегда так; к счастью, прилежные дети чаще всего оказываются туповатыми молодыми людьми и совершенными болванами в зрелом возрасте».

Конечно, не следует понимать буквально это изречение, отчасти справедливое, но рискующее оказаться не слишком полезным всем и каждому. Каждый поступает по своим возможностям. Воспитатели же должны стараться дать детям ту общую основу, которая позволит им, уже в более зрелом возрасте, систематизировать знания, приобретенные благодаря личным усилиям.

Именно так произошло с Жюлем Верном. Когда после четырнадцати лет работы Пьер сумел придать своей адвокатской конторе такое значение, что она стала первой в городе, он решил подыскать для нее более обширное помещение, а также и квартиру, в которой его многочисленная семья могла бы жить с большим комфортом.

В 1840 году, когда его старшему сыну исполнилось тринадцать лет, он переехал на улицу Жан-Жака Руссо, № 6, поблизости от того рукава Луары, который был засыпан и сейчас образует широкий бульвар, и от стрелки острова Фейдо, носа этого большого корабля, отныне оказавшегося на суше. Как официально практикующий юрист, он, несомненно, был доволен тем, что находится теперь поблизости от торговой палаты, делового центра города, но по-прежнему неподалеку от здания Городского суда. Детей тоже это устраивало: они, как и прежде, могли бегать на набережные и подниматься вверх по улице Кервеган, спинному хребту острова Фейдо, чтобы без труда добираться до улицы Оливье-де-Клиссон. Они жили в атмосфере порта, тогда еще действовавшего. Позже измельчание устья Луары должно было обречь его на летаргию, которая в настоящее время преодолевается бретонским упорством.

Госпожа Аллот де ла Фюи имела все основания подчеркивать, что маленький Жюль провел детство на острове Фейдо; добавим: также в непосредственной близости от него и на набережных. Она знала этот квартал, когда он был еще островным; дома его были построены на сваях двадцатью четырьмя богатыми плантаторами из Сан-Доминго, которые, будучи разорены Парижским мирным договором 1763 года и исчезновением Вест-Индской торговой компании, принуждены были покинуть свои роскошные особняки; их верхние этажи были переоборудованы под квартиры, а нижние отданы под торговые помещения.

Остров Фейдо, где Жюль Верн жил в раннем детстве, уже не являлся таким прелестным местом обитания, каким он был во времена Людовика XV и каким я увидел его на старинном расписном веере, но это все же был еще остров, речной, разумеется, однако же овеянный дыханием океана. К его набережным пришвартовывались баркасы с рыбаками из Круазика и рабочими с солеразработок Геранды; здесь велась оживленная продажа рыбы, которую скупали базарные торговки; отсюда видны были мачты парусников, стоявших на якоре в порту, и ощущалось широкое движение на набережной Фосс.

Можно ли сомневаться, что детское любопытство частенько влекло Жюля и Поля на набережные, чтобы вблизи увидеть крупные парусники дальнего плавания, и что они проводили там очень много времени? И доныне приход и отплытие крупного корабля — зрелище, властно влекущее к себе жителей порта. Движение крупных парусников не могло не завораживать мальчиков, не давать им темы для бесконечного обсуждения. Откуда пришел этот великолепный трехмачтовик? Куда направляется этот бриг? Товары, выгружаемые с этих судов, источали запахи островов, таких далеких и таинственных, что они заполняли детские сновидения. Как завидовали они юнгам их возраста, которые, завербовавшись на работу, отправлялись на таком корабле, чтобы испытать всевозможные приключения в стране чудес! Им удавалось заводить дружбу кое с кем из них и выпытывать, как протекает жизнь на судне. Нетрудно представить себе беседы этих мальчишек между собой. Вероятно, именно к этому времени относятся первые впечатления Жюля Верна, заставившие его впоследствии сделать признание: «Когда я вижу, как отплывает корабль, все мое существо рвется на его палубу!»

Жюль и Поль обращали свои взоры в сторону океана, присутствие которого они ощущали, когда приливная волна вливалась в устье реки. Морские просторы влекли их к себе, и первым поддался искушению Жюль.

Пьер Верн приобрел деревенский дом в Шантене, селении, ставшем сперва пригородом, а затем кварталом Нанта. Это предместье обладало, видимо, особой привлекательностью, ибо впоследствии брат и сестры Софи тоже построили там дачи. Шантене превратился затем в промышленную часть города. Сейчас скромный дом Вернов неузнаваем, зажатый между соседним строением и школой, отторгшей от него и оставшуюся часть сада, он имеет жалкий вид. Во времена, когда там появлялся маленький Жюль, дом стоял в окружении полей, и взгляд мальчика, устремляясь вдаль, мог достичь самой Луары.

Во время каникул и в праздничные дни «король перемен» мог в Шантене или в Герше у дяди Прюдана предаваться всем радостям сельской жизни с братьями, сестрами, кузенами и кузинами. Среди этих кузин оказалась та, которая заставила сильнее забиться его отроческое сердце: Каролина Тронсон, дочь его тетки Лизы. Вкус у Жюля был хороший: девочка обладала очень привлекательной внешностью. Будучи на год старше его, она уже кокетничала и с улыбкой принимала ухаживания этого безумца Жюля.

Летом 1839 года мальчуган невесть каким образом узнал, что в Вест-Индию направится судно дальнего плавания — трехмачтовая шхуна под названием «Корали». Какие мечтания это в нем возбудило! Чудесный корабль, уходящий в Индию, ко всем ее чудесам, предстоящее длительное плавание, сулящее любые приключения, эти мощные паруса, распускающиеся, словно крылья птицы, готовой тебя унести. Да и само название «Корали», похожее на имя любимой кузины, — оно само таит в себе некий зов! Он наслаждается музыкой слов: в этих дальних морях не может не быть кораллов. Уехать на «Корали», попасть в Вест-Индию, привезти оттуда коралловое ожерелье, которое будет подарено Каролине, — разве это не приключение, полное поэзии!

В мозгу одиннадцатилетнего паренька, смеющегося над всеми трудностями, возникает план[15]. Поступить на корабль юнгой — дело нелегкое: он понимает, что его семья этого не допустит. Поэтому он прежде всего наводит справки и сговаривается с мальчиком своих лет, который уже принят в качестве юнги на готовящееся к отплытию судно. Тот соглашается уступить ему свою должность за небольшую сумму денег. Жюль подсчитывает свои скромные сбережения. Происходит торг и вскоре сговор насчет цены. Где и каким образом доставить Жюля на корабль, чтобы не привлечь внимания капитана? В последний момент шлюпка доставит двух юнг на «Корали», взяв их у лодочного причала Гренуйер, при сообщничестве еще одного юнги, так как надо же было кому-нибудь вернуть лодку обратно на берег.

Сценарий этот был явно разработан заранее, так как иначе мальчик не смог бы в шесть утра бесшумно выйти из дому, пересечь всю деревню Шантене, пробуждавшуюся от сна, добраться до лодочного причала Гренуйер и найти там поджидавшую его лодку с двумя юнгами.

Все обошлось как нельзя лучше, и в суматохе отплытия подмена одного из юнг прошла незамеченной. В Шантене же дом начал пробуждаться. Отсутствие Жюля, конечно, замечают, но Софи сперва, по-видимому, считает, что сыну ее пришла в голову причуда пойти прогуляться! Затем она удивляется, расспрашивает братьев и сестер негодника, которые утверждают, что о его намерениях им ничего не известно. Проходят часы, Софи охватывает беспокойство. Половина первого — Жюль не появляется. Мать уже в полной тревоге, его отсутствие объясняется только одним: ее старший сын стал жертвой несчастного случая. Она просит соседа, полковника де Гойона, поехать верхом предупредить Пьера Верна. Юрист начинает свое расследование: бывшая служанка Вернов, ставшая теткой Пари, колбасница, видела Жюля на церковной площади. К этим первым сведениям добавляются вскоре другие, совершенно недвусмысленные: лодочник с причала Гренуйер, находившийся в кабачке «Человек с тремя фокусами», у Жан-Мари Кабидулена, видел, как он в сопровождении двух юнг ехал в лодке к кораблю дальнего плавания «Корали», который готовился к отплытию в Индию и сегодня вечером должен бросить якорь в Пембефе.

К счастью, Пьеру удается попасть на пироскаф, который и доставляет его в Пембеф как раз вовремя, чтобы перехватить сына на «Корали».

Таковы факты, очень живо изложенные госпожой Аллот де ла Фюи, которая добавляет, что «Жюлю дали хороший нагоняй, выдрали, посадили на хлеб и воду, и он должен был поклясться матери, что впредь будет путешествовать только в мечтах».

Я решил проверить подлинность этого рассказа, подумав, что талантливый биограф, быть может, несколько приукрасила действительность.

Я знал, что двенадцати лет мой дед действительно убежал из дому, чтобы тайно уплыть на корабле, и был вовремя настигнут своим отцом.

Господин де Гойон действительно был соседом Вернов, замок его еще существует. Я отправился туда в сопровождении мадемуазель Люс Курвиль, очаровательной и весьма эрудированной сотрудницы Нантской библиотеки и хранительницы Музея Жюля Верна. В замке господина де Гойона сейчас помещается частный коллеж, где нам охотно дали все требуемые сведения. Трехмачтовик «Корали» действительно принадлежал торговцу Ле Кур Гран Мэзон; фамилия колбасницы действительно была Пари. Следовательно, можно вполне доверять тексту госпожи де ла Фюи. Однако я не нашел никакого подтверждения ни предлогу, выставляемому мальчиком (желание подарить коралловое ожерелье Каролине), ни тому, что он был «выдран» отцом.

Весьма вероятно, что мальчику устроили головомойку, наказали, но был ли он «порот» и в какой мере? Посажен на хлеб и воду? Мы об этом ничего не знаем, но с помощью воображения слова под пером биографа мало-помалу приобретают другое звучание. Бернар Франк[16] написал, что «основательная порка» излечила предприимчивого мальчугана от стремления стать юнгой и увлечения вечно женственным, но нам недостаточно этой еще более резкой формулировки, чтобы принять подобную интерпретацию. Все же приходится обсуждать этот вопрос, ибо Марсель Море, анализируя этот текст, уверяет нас, что Пьер, «всыпав сыну по первое число, посадил его на хлеб и воду», и делает вывод, будто сверхвпечатлительный ребенок, для которого пребывание в отцовском доме уже связано с какой-то смутной неудовлетворенностью (что и проявилось в побеге), получает от отца урок, память о котором остается у него в подсознании. И если в нем произойдет внутренний переворот, ставящий его в оппозицию «отцу-истязателю, он запрет свои помыслы на замок. Порка, полученная в 1834 году, сделает из него герметически замкнутое существо».

Заслуженное, в общем, наказание, полученное двенадцатилетним мальчиком, вряд ли может исказить для него образ отца. Самое большее — в том случае, если оно незаслуженно и чрезмерно, — оно может стать причиной враждебности, но это вполне сознательное чувство сделается источником не подсознательного комплекса, а вполне явного мятежа.

Правда, предполагаемая расправа явилась бы возмездием за побег, а побег рассматривается как нечто соответствующее невозможности приспособиться к данным условиям. Но это общее положение может иметь исключения. Желание уйти часто, конечно, вызывается желанием избавиться от окружения, к которому плохо приспособляешься, однако у него может быть и другая причина: мне лично по профессиональному долгу пришлось не раз заниматься юными беглецами, и я мог убедиться, что порой дело для них было совсем не в желании избавиться от семейной обстановки, а в удовлетворении простого любопытства увидеть море.

Я отнюдь но думаю что между отцом и сыном перестало царить доверие и что сын сохранил в своем сердце какую бы то ни было враждебность. Переписка между ними — лучшее доказательство, а она подтверждает, что между отцом и сыном существовала полная доверия близость: редко бывает, чтобы сын писал отцу с такой свободой, которая покоробила бы многих родителей.

Пьер иногда оспаривал планы своего сына, обеспокоенный его будущим, но под конец всегда уступал его желаниям, и, видимо, довольно легко. Нельзя не признать, что для мирного провинциального нотариуса тридцатых годов прошлого века, неизбежно привязанного к определенной традиции, к порядку, к известной социальной иерархии и привыкшего к уравновешенности в суждениях, трудно было принимать без удивления устремления сына в разных и даже противоположных областях.

Мог ли он рассчитывать на хорошую будущность для мальчика, который, будучи посланным в Париж заниматься юридическими науками и готовиться к карьере нотариуса, вдруг, выдержав все экзамены, заявил ему, что намеревается стать драматургом?

Пьер проявляет тонкое понимание. Он не только не лишает материальной поддержки студента, упорствующего в нежелании разумно принять от отца нотариальную контору, но и продолжает давать ему советы, как сочинять эти легкомысленные пьесы, от которых его коробит. Взаимное доверие между ними так велико, что он, если понадобится, станет искать в сборниках с изложением юридических дел материалы, подходящие для юного автора… водевилей.

Его порадует, что сын преуспел в жанре более серьезном, в жанре новеллы, он даже станет уговаривать его добиваться академической премии.

И когда этот «экстравагантный сын» пожелает в один прекрасный день заняться мелким биржевым маклерством, отец, после краткого сопротивления, даст себя убедить и позволит ему осуществить эту последнюю прихоть.

Как же хоть на миг поверить, что этот покладистый родитель был тем отцом-истязателем, к которому сын сохранил «глухую враждебность»? Жюль, пишет Марсель Море, в результате происшедшего в недрах его психики переворота стал в оппозицию по отношению к родному отцу. Подобная теория должна быть основана на точных фактах. А между тем факты говорят с том, что эти представители двух поколений отнюдь не враждовали между собой, напротив, были очень близки.

Пьер понимал своего сына и, несмотря на все его фантазии, оказывал ему полное доверие, не сомневаясь, что твердая воля вела его неизменно к намеченной цели, какие бы случайности ни возникали на пути.

Что же до Жюля, то по тону его писем видно, что общение с отцом было для него непринужденным и легким. Надо признать, что ни смущение, ни страх проявить непочтительность не сдерживали его, ибо он без стеснения сдабривал свои послания шуточками, которые покоробили бы многих отцов, завернувшихся в тогу собственного достоинства. Он смотрел на отца как на товарища и друга.

Приведу только один пример.

«Кстати, я становлюсь другим человеком! Духу моему лет восемьдесят, у него костыли и очки. Я превращаюсь в существо старое, как мир, умудренное, как семь мудрецов Греции, глубокое, как гренельскнй колодец, я — наблюдателен, как Араго, морализирую, как резонеры старых комедий, Вы меня просто не узнаете, сердце мое обнажено.

Никогда еще я не расточал столько сравнений, как сейчас. Может быть, потому, что меня донимают колики. Какой ужасный желудок я унаследовал от мамы. А ведь я между тем веду примернейшую жизнь, и святой Иоанн Стилит, в течение десяти лет простоявший на столпе, чтобы заслужить благоволение небес, по образцовому поведению ни в какой степени со мной не сравнится.

Живу словно в Фиванде. Не скажу, чтобы я питался птичьим пометом, но недалек от этого, а мясо, которым я поддерживаю свои силы, протаскало в славном городе Париже немало омнибусов. Мне очень хочется стать мизантропом, как Альцест, и молчальником, как траппист».

Между представителями двух поколений могли время от времени возникать интеллектуальные разногласия, поскольку они были людьми разных эпох, — это лишь нормальное следствие исторической эволюции, и дивиться тут нечему.

Для того чтобы это объяснить, нет нужды говорить о наличии какого-то гипотетического смятения в душе ребенка. Напротив, можно полагать, что влияние Пьера, принадлежавшего еще к XVIII веку, заставило писателя XIX в очень осторожной и скрытой форме высказывать суждения, которые могли бы потрясти умы, верные традиции.

5 . КАРОЛИНА

Первая любовь к двоюродной сестре Каролине, любовь, которая оставит в душе Жюля Верна мучительные следы. Изучение права, отъезд в Париж в 1847 году.

Если в отроческом возрасте Жюль не проявлял чрезмерной страсти к школьным наукам, ум его все же не дремал. Он часто бывал у книготорговца Бодена вместе со своими приятелями Женевуа, Мезонневом, Комту ди Тертр, образовавшими «клуб экстернов».

Рассказывают[17], что на уголке стола в этом книжном заведении юный Жюль написал трагедию в стихах, отвергнутую Театром марионеток «Рикики!». Двоюродные братцы и сестрицы также не пришли в восторг от этого произведения, что глубоко обидело юного автора. Его поняла только Мари Тронсон, за что получила сонет, закапчивающийся следующими строчками:

Ты сердцем жалостным печаль мою лечила,

Рукой своей, всегда желанною и милой,

Мне слезы утереть готова ты была.

Нет сомнения, что стихи он предпочел бы посвятить не Мари, а Каролине Тронсон. Но были бы они оценены этой легкомысленной особой? О Каролине я не имею никаких достоверных сведений, кроме письма, извещающего о ее кончине в Нанте 11 февраля 1902 года. Ей было тогда семьдесят пять лет, что дает право считать годом ее рождения 1827.

Нельзя избавиться от легкой грусти, представляя себе ее изящный силуэт в те дни 1839 года, когда она играла В Герше. Ей было лет двенадцать, и она уже вскружила голову кузену Жюлю, который был на год моложе ее. Не будет чрезмерной смелостью вообразить, что она догадывалась о тех возможностях, которые искусство нравиться может предоставить даже девочке, пожелавшей утвердить себя в глазах окружающей ее детской компании. В двенадцать лет девочки — это зачастую женщины в миниатюре, и нередко замечаешь, что они весьма чувствительны к знакам восхищения, показывающим их превосходство над другими. У них хватает проницательности для понимания того, что достаточно очаровать, чтобы покорить.

Этот юный кузен, безумец с горячим сердцем, рискнувший на побег, окрашенный в романтические тона, был легко воспламеняющимся материалом, и ей не могло не нравиться, что он воспылал к ней любовью. Даже если сама она осталась вне игры, не возбраняется думать, что, хотя его безобидное ухаживание не затронуло ее сердца, оно все же ласкало ее тщеславие! Ободряющие улыбки, чередующиеся со взрывами обескураживающего смеха, позволяли ей держать этого поклонника на необходимой дистанции.

Это ведь была легонькая забава, меньше чем ничего. К несчастью, мальчик обладал чувствительной душой, и в ней одна над другой воздвигались все более и более властные мечты. Он думал о ней серьезно и сам себя убедил, что наступит день, когда возможным окажется соединить его жизнь с жизнью этой хорошенькой кузины.

Оба они становились старше. И между ними возникала пропасть по мере того, как год за годом девушка взрослела и переходила в разряд невест, а мальчик все еще оставался юнцом.

Настал момент первого бала, когда девушка начинает борьбу за свое женское место в жизни, вооруженная тем, чем наделила ее природа.

Каролина очень хороша собой. Все ее кузены и множество других молодых людей ухаживают за ней, и она начинает довольно прозаически оценивать своих поклонников. Жюль не кажется ей подходящей партией. Юноша разочарован, и душевная рана заживет нескоро.

Шаловливая девчонка превратилась в кокетку, стремящуюся покорить как можно больше сердец. Видимо, этот ее поклонник, еще желторотый, выглядел довольно жалко. А претендентов хватало. Каролине оставалось лишь выбирать. Один из них был, кажется, особенно настойчив, и Жюль начал сильно ревновать. Ах, этот Жан Кормье! Он только его и видел повсюду. А между тем бедняга Жан Кормье был отвергнут, как и он сам, ибо Каролина избрала молодого Дезонэ.

В письме к матери от 5 ноября 1853 года, сообщив ей о состоянии своего здоровья и о литературных делах, он пишет:

«Извести меня о мадемуазель Каролине — уж не знаю, как теперь ее фамилия, — отвергшей мое предложение, вышла ли она замуж или только собирается выходить? Ты знаешь, что я живо интересуюсь этой юной особой, не раз тревожившей мои сны, ей удалось в течение нескольких месяцев владеть всеми моими помыслами.

Я хотел бы знать, как она живет и каковы ее сердечные склонности? Несчастная, она даже не понимает, от какой блестящей партии отказалась, чтобы в один прекрасный день выйти замуж за какого-нибудь слизняка вроде Жана Кормье или кого другого. Ну, что поделаешь — судьба!»

Итак, через пять лет после замужества Каролины он все еще любил ее. Любовь подростка, которая вызывала улыбку, стала чувством взрослого мужчины, глубоким чувством, которое он пронес, быть может, через всю жизнь!

Не исключено, что его родители отнюдь не были огорчены тем, что планы, которые Жюль строил в отношении Каролины, так и не осуществились. Возможно, что они безо всякого сочувствия относились к браку между двоюродным братом и сестрой. И разве подобное же препятствие не представилось непреодолимым впоследствии, когда возник проект брака между одним из Аллот де ла Фюи и одной из дочерей Софи?

После получения диплома бакалавра в 1846 году, перед Жюлем открывается будущее. Семья уже выработала легко осуществимый план: старший сын, естественно, станет продолжать дело отца, младший будет морским офицером, что касается сестер, то они выйдут замуж.

Жюль поэтому начинает изучать право в Нанте с помощью учебников и руководств, бывших тогда в ходу. Но учеба не рассеивает горя, которое он переживает зимой 1847 года из-за помолвки Каролины. Свадьба предстоит весной Может быть, для того чтобы смягчить удар, отец решает в апреле 1847 года отправить Жюля в Париж, где он поселится у своей двоюродной бабки Шаррюэль и там будет сдавать экзамены за первый год обучения.

Выдержав эти испытания, Жюль тотчас же уезжает в Провен, где, как надеются родители, ласковый прием у родного очага успокоит его душевную боль. Тщетная надежда, ибо он, по-видимому, не избавился от горькой озлобленности, о чем свидетельствуют слова, написанные им по получении известия о замужестве Каролины: «Итак, это правда! Состоялась все-таки проклятая свадьба!»

Возвратившись в Шантене, он по-прежнему угрюм и молчалив. Без энтузиазма погружается он в книги по юриспруденции, перед тем как вернуться к факультетским занятиям.

В следующем году Жюль приезжает в столицу сразу же после июньских событий. В письме из Парижа от 17 июля 1848 года он дает Пьеру отчет о деньгах, выданных им сыну на дорогу — 75 франков на питание в течение двадцати дней, 40 франков за комнату, 100 франков — дорожные расходы, — и описывает ущерб, нанесенный восстанием.

«Я вижу, — добавляет Жюль, — что вы в провинции обуреваемы страхами и боитесь всего гораздо больше, чем мы в Париже. Пресловутый день 14 июля прошел спокойно, и теперь поджог Парижа назначают на 24-е, что не мешает городу веселиться, как обычно».

В конце другого письма, от 21 июля, он вспоминает о Каролине:

«Ах, бог мой, я и забыл — есть ведь одна вещь, которая занимает меня, несмотря на все парижские заботы. Как обошлось дело с бракосочетанием некоей хорошо известной Вам девицы, которое должно было состояться во вторник? Не скрою, что хотел бы получить об этом точные сведения».

Матери он гораздо откровеннее пишет о своем разочаровании;

«Увы, дорогая мама, по все в жизни идет гладко, и некоторые люди, строившие себе блестящие воздушные замки, не находят их и на своей родной земле! Значит, брак этот все же состоялся!»

Следует рассказ о «зловещем сне», в котором некая свадьба пышно празднуется в гостиных, роскошно иллюминированных свечами по 35 су за фунт, в то время как «человек с протертыми на локтях рукавами точит свои зубы о дверной молоток». В первый раз появляется у Жюля Верна мысль, неоднократно затем повторявшаяся и поразившая Марселя Море:

«Невеста была в белом, — символ душевной чистоты, жених в черном — символический намек на сущность души его невесты… Двери в брачный покой открылись перед трепещущими молодоженами, и небесное блаженство затопило их сердца… и всю ночь, всю черную ночь какой-то человек с протертыми на локтях рукавами точил свои зубы о дверной молоток. Ах, мама, дорогая, этот ужасный образ внезапно пробудил меня, и вот твое письмо сообщает мне, что мой сон — реальность! Сколько бедствий я теперь предвижу. Бедный молодой человек! Но я все же скажу: прости ему, господи, он не ведает, что творит. Что же до меня, то я утешусь и при первом же удобном случае все это использую в наиболее выгодном для меня свете!… Пусть же на бумаге запечатлеется память об этой погребальной церемонии…»

Сон этот, даже очищенный от литературного колорита, имеет, возможно, некий психоаналитический смысл, но в любом случае он дает понять, что юный студент сохранил горькое воспоминание о Каролине, и не приходится долго недоумевать, откуда у него эта не раз проявлявшаяся тенденция уподоблять свадебную церемонию погребальной!

Более определенно высказывается он в письме к отцу от 21 июля 1848 года:

«…экзаменаторы забавляются, задавая тебе самые неожиданные и трудные вопросы, а затем заявляют: на лекциях я об этом говорил. На что некоторым, вроде меня, нечего возразить. Всякий раз при приближении экзаменов раскаиваешься в том, что не посещал факультетских занятий. То же было в прошлом году. Придется основательно поразмыслить над этим и сделать выводы для будущего учебного года».

Легко представить себе, что последовавшие «основательные размышления» привели Пьера к решению дать третьекурснику возможность обосноваться в Париже.

Как свидетельствует госпожа Аллот де ла Фюи, 10 ноября 1848 года Жюль Верн и Эдуард Бонами сели в дилижанс, отправлявшийся в Тур, а там пересели в поезд, который привез их в Париж, где только что закончились празднества по случаю провозглашения Конституции 4 ноября 1848 года.

Оба друга, из которых один, с разбитым сердцем, старался шутками маскировать свое горе, поселились в комнате, снятой в доме № 24 на улице Ансьен Комеди. Г-жа де ла Фюи жалостливо пишет о скудных средствах этих молодых людей, которым приходится довольствоваться сорока су в день на пропитание. «Тогда, наверно, считали, — пишет она, — что молодых людей, отпущенных на волю, следует содержать впроголодь». Она несколько преувеличивает, приписывая подобные намерения буржуазным родителям 1850 года, которые хотели только, чтобы их сыновья знали цену деньгам. Студенты, обладавшие скромными средствами, пользовались у какой-нибудь хозяйки полным пансионом за шестьдесят франков в месяц и тратили по пять су на первый утренний завтрак. Но нельзя отрицать, что им было очень нелегко жить на сто франков в месяц, и не приходится удивляться, что порой они вынуждены были просить дополнительных жертв от отцовского кошелька. Так, Бонами попросил сверх положенного пять франков на театр, Жюль Верн, у которого к театру была просто неистовая страсть, ограничился тем, что подрядился в клакеры.

Дядя его Шатобур открыл ему доступ в салопы госпожи Жомини, Мариани и Баррер. Это был настоящий подарок для студента-юриста, который намеревался заниматься юриспруденцией лишь для того, чтобы посвятить себя литературе.

Проникнуть в литературный салон — значит иметь возможность общаться с литературным миром, который так манит его. Но тут возникает весьма серьезное препятствие: у обоих друзей одна вечерняя пара на двоих! Что ж! Придется пользоваться ею по очереди.

6. СТУДЕНТ

Жюль Верн посещает литературные салоны. Его писательское призвание. Тревога отца.

Салон госпожи Жомини — политический, и Жюль Верн вскоре перестает его посещать. Что же касается бесед, которые ведутся у госпожи Мариани, они представляются ему мало интересными. Таковы по крайней мере его первые впечатления и несколько поспешное суждение, которое он высказывает в письме домой от 24 декабря 1848 года:

«Чем чаще я бываю в литературных салонах, тем больше убеждаюсь, насколько разнообразен круг людей, с которыми там можно познакомиться. Количество их преизбыточно, и, как бы там ни было, люди эти умеют придавать беседе своеобразный глянец, усиливающий ее блеск, вроде позолоты, придающей предметам из бронзы лоск и делающей их приятными для глаза. Впрочем, и такого рода бронза, и такого рода разговоры ничего не стоят, хотя эти лица, принятые в самом высшем свете, по-видимому, на короткой ноге с наиболее выдающимися людьми нашего времени! С ними за руку здороваются Ламартин, Марраст[18], Наполеон, тут у них госпожа графиня, там госпожа княгиня. Разговор идет о колясках, лошадях, егерях, ливреях, политике, литературе, о людях судят с самых современных позиций, отмеченных, однако же, фальшью».

Эта едкая критика закапчивается столь свойственным молодежи неприятием старшего поколения.

«Я сумел всем понравиться, — уверяет он. — Да и как не находить меня очаровательным, когда в разговоре с глазу на глаз я всегда соглашаюсь со своим собеседником? Я понимаю, что не могу осмелиться иметь собственное мнение, не то все от меня отвернутся.

О, мои двадцать лет! Двадцать лет! Ничего, уж когда-нибудь я им всем отплачу!»

Забавно, что под пером студента 1848 года мы находим выражение тех же чувств, которые в нашу эпоху проявляются куда более бурно. Инакомыслящим этот молодой человек был уже при Луи-Филиппе.

Салон госпожи де Баррер ему более по вкусу. Здесь он сводит знакомство со «всей романтической братией». Хотя многие из людей, сделавших литературную карьеру, представляются ему довольно тусклыми, он доволен тем, что к нему весьма любезно отнесся граф де Кораль, редактор «Либерте», обещавший свести его к Виктору Гюго. Здесь же он имел еще одну встречу, оказавшую на всю его жизнь, быть может, решающее влияние, встречу с Шевалье д'Арпантиньи, увлекающимся хиромантией, к которой страстно привержен Дюма.

Госпожа де Баррер — приятельница Софи и очень дружна с госпожой Дюма, дочерью Александра Дюма-отца. Она была бы рада, если бы находящийся под ее покровительством молодой человек был представлен автору «Трех мушкетеров». Берется за это хиромант. Великий Дюма очень гостеприимен, вскоре он начинает сильно благоволить к юному провинциалу, ему нравится, что тот за словом в карман не лезет, — Жюль уже свой человек у Дюма! Он в восторге.

«Какое наслаждение для меня, столь новое и столь чудесное, — пишет он родителям, — непосредственно соприкасаться с литературой, предвидеть, как пойдут ее пути, наблюдая все эти колебания от Расина к Шекспиру, от Скриба к Клервилю. Тут можно сделать глубокие наблюдения над настоящим и призадуматься над будущим. К несчастью, распроклятая политика набрасывает на прекрасную поэзию свой прозаический покров. К черту всех министров, президентов, палату, если во Франции остается хоть один поэт, способный взволновать сердца! История доказывает, что политика относится к области случайного и преходящего. Я же думаю и повторяю вслед за Гёте: «Ничто из того, что делает нас счастливыми, не иллюзорно».

Эта невинная цитата, которую он повторит в «Сегодняшних счастливцах», не по вкусу благочестивому Пьеру Верну. На его слух звучит она эпикурейски, а это рискует поставить под вопрос спасение души, которое достигается моральным совершенствованием, обретаемым через умерщвление плоти. Добродетельный юрист пишет сыну строгое письмо: эксцентрические идеи Жюля приведут его к гибели в Париже, в этих артистических кругах с их весьма зыбкой нравственностью.

На эту диатрибу «блудный сын» отвечает 24 января 1849 года запиской в свою защиту.

«Спасибо тебе за добрые советы, — возражает он, — но ведь до последнего времени я и не отступал от этой стези… Я сам, первый, разобрался в том, что хорошо, а что плохо, что принять, а что отвергнуть в артистических кружках, название которых пугает вас больше, чем того заслуживают они сами».

Дальше он продолжает самым спокойным тоном:

«В будущий вторник я сдаю экзамен, и уверяю тебя, что голова у меня идет кругом. Думается, можно считать, что я его выдержу — впрочем, ручаться ни за что нельзя, — я много работал, все время работаю, потому-то мне и хочется покончить с этим экзаменом на степень лиценциата[19]. Но это вовсе не значит, что затем я буду сидеть сложа руки и совсем не заниматься правом. Разве я не знаю, что добрая треть моей диссертации касается «Институтов»[20], разве не знаю, что она должна быть представлена к августу и что тогда же я буду принят в адвокатуру!… Если бы я имел в виду иное поприще, разве я бы зашел так далеко, а теперь вдруг бросил ученье или замедлил его? Разве это не было бы чистым безумием?…»

Если, прочтя эти строки, отец его должен был обрести полное спокойствие, он, не дрогнув, мог прочесть продолжение:

«Тебе же известно, как влечет к себе Париж всех вообще, а особенно молодежь. Ясно, что я предпочел бы поселиться в Париже, а не в Нанте. Между двумя этими существованиями есть лишь одна разница: в Париже я не жалею о Нанте, в Нанте я буду немного жалеть о Париже, что не помешает мне спокойно там жить…»

Стрела пущена, и Жюль спешит пролить бальзам на неизбежную рану:

«Очень жаль, что в провинции у людей столь превратные представления о литературном мире… Я же не устаю повторять, что, насколько мог судить, все там как две капли воды похоже на наше общество в Нанте…

Ничего там нет более исступленного, оглушающего, принижающего, чем в Нанте. А если женщины красивее, чем нантские, им же этого не поставишь в упрек… Я первый признал, что мое положение в Нанте отличное, и гордился этим! И я должен был быть и всегда буду благодарен тебе за то, что ты мне его создал. И я всегда говорил, что буду адвокатом!»

И тут же, под прикрытием этих льстивых излияний, он пускает вторую стрелу прямо в цель, пользуясь тем, что голова у отца теперь достаточно заморочена:

«Если бы после всех моих литературных упражнений, которые — как ты сам признаешь — в любом положении всегда полезны, я решился бы на более серьезную попытку в этой области, то — я уже неоднократно повторял — лишь в порядке дополнительного занятия, ни в коей мере не отвлекающего от намеченной цели… Тем не менее ты меня спрашиваешь: «Ты хочешь сказать, что станешь академиком, поэтом, знаменитым романистом?» Если бы мне предстояло достичь чего-либо подобного, ты же сам, дорогой папа, толкнул бы меня на этот путь! И ты первый гордился бы мной, ибо это ведь самое лучшее в мире положение! И если бы мне предстояло такое поприще, то призвание неодолимо влекло бы меня к нему. Но до этого еще далеко!»

Итак, сказано самое существенное: «Призвание неодолимо влекло бы меня». Отец уже не может иметь сомнений насчет того, чего по-настоящему хочет его сын: адвокатура отступает на второй план! Что же до профессии нотариуса…

«Если говорить о семейной жизни… спокойные, сердечные отношения возникают на основе безбурного существования, совершенно несовместимого с литературным поприщем… Что ж, если даже и так, то ведь и политика, которой пренебрегать не приходится и которая начинается именно с адвокатуры… разве она не более враждебна всякому домашнему спокойствию?»

Обтекаемое это послание, наверно, заставило сильно задуматься нантского нотариуса!

7. ДРАМАТУРГ

Здесь рассказывается о том, как молодой писатель пытается найти себя в драматургии: комедиях, трагедиях, водевилях. Общение с Александром Дюма, с помощью которого в 1850 году ставится его пьеса «Сломанные соломинки». Знакомство с композитором Иньяром. Жюль Верн становится секретарем Лирического театра.

Разочарование в сфере личных чувств не отвлекло Жюля Верна от поставленной цели: найти свое место на литературном поприще.

Добившись степени лиценциата права в 1849 году, он задержался в Париже; похоже, отец его не слишком противился этому, желая дать сыну возможность попытать счастья.

Однако молодой студент-«оппозиционер» словно пользовался любым случаем, чтобы вызвать у него возмущение. Удивляет неистовство антимилитаристских взглядов, которые он пространно высказывает в письме от 12 марта 1849 года:

«Ты всегда печалишься, когда речь заходит о моей жеребьевке и о том, как мало это меня волнует. Но ты же хорошо знаешь, дорогой папа, как я отношусь к военному делу…»

Затем следует целый памфлет, под которым подписался бы сам Гюстав Эрве[21] в своей «Войне в обществе». Подобно этому знаменитому журналисту, Жюль, впрочем, проделал известную эволюцию и признал, что, бесспорно, «на земле живут не для того, чтобы рисковать собственной жизнью или отнимать ее у других», но — увы! бывают случаи, когда приходится на это идти.

Эти обостренные чувства объясняются общим умонастроением эпохи, когда в стране продолжали жить жгучие воспоминания о столь несчастливо закончившихся войнах империи.

Молодой писатель был сперва убежден в своем призвании к драматургии, и мы увидим, что он еще долго держался такого мнения. Итак, он устремляется по этому пути. В 1847 году им написана была пьеса в 5 действиях, в стихах — «Александр VI». На рукописи действительно стоит дата 8 мая 1847 года. Подпись с росчерком спиралью свидетельствует о юности автора. Отметим, что пьеса написана скорописью мелкими буквами в тетради уменьшенного необычного формата, это поможет нам при датировке последующих произведений.

Такой же почерк и формат в «Пороховом заговоре», трагедии в 5 действиях, в стихах. Сначала казалось естественным отнести ее написание сейчас же вслед за «Александром VI» к 1848 году, что подтверждается письмом к отцу от марта 1851 года, в котором Жюль Верн обсуждает свой бюджет.

«Я всегда получал только 125 франков в месяц, а не 150, дорогой папа, немногие дополнительные суммы шли на оплату предметов роскоши вроде шприца! Итак: комната — 35, питание — самое меньшее 65, итого — 100. Остается 25 — на дрова, освещение, почтовые расходы, на ботинки, которые я только что купил, и починку одежды, и бумагу, и все, и вся… К тому же добавился расход на переписку «Порохового…».

Начало его приходится как раз на 1848 год. Подпись из двух слов с росчерком спиралью, тот же формат бумаги. Можно думать, что одноактный водевиль «Морская прогулка» относится к тому же времени или, может быть, принимая во внимание более твердый почерк, к чуть более позднему.

Если судить по скорописи, то две коротеньких новеллы, «Тетерев» и «Дон Галаор», так же как одноактная комедия «Миг расплаты», относятся к тому же времени.

Около 1849 года молодой автор приступает к пятиактной трагедии «Драма при Людовике XV». Почерк — та же скоропись, легкая, воздушная. Подпись — фамилия с инициалом — тоже начертана легко и просто. Пьеса написана на нескольких тетрадках так называемого «школьного» формата, как и водевиль в двух действиях «Абдаллах».

Вероятно, в том же 1849 году он написал и «Сломанные соломинки» — одноактную комедию в стихах.

21 февраля 1849 года Дюма открыл двери своего Исторического театра в помещении Национальной оперы, закрытом с начала революционных событий 1848 года, и в его ложе юный друг писателя присутствовал на премьере «Юности трех мушкетеров».

«Представить себе невозможно, что выделывал старик Дюма на представлении своей пьесы. Он не мог удержаться и все время рассказывал, что будет дальше. В эту ложу заходили известные люди — Жирарден[22], Теофиль Готье, Жюль Жанен[23] и другие».

Не будет слишком смелым предположение, что этот друг мог оказаться полезным Дюма в деле руководства театром. Это являлось для него хорошей школой, а Дюма был доволен, имея при себе секретаря-любителя, но, безусловно, преданного и вдобавок симпатичного. Действительно, между ними возникли тесные связи, и учитель заинтересовался учеником. Он читал пьесы, которые тот давал ему на отзыв, и даже взял одну для своего театра, хотя она не принадлежала к историческому жанру: Дюма мог решить, что по характеру своему она несколько облегчит репертуар.

Благодаря расположению Дюма «Сломанные соломинки» были поставлены 12 июня 1850 года на сцене Исторического театра и хорошо приняты публикой. В этой одноактной комедии в духе Мариво выведены жена-кокетка, муж-ревнивец, отказывающий жене в покупке желанного ожерелья. Они держат пари, что тогда было в ходу: с момента уговора (берется соломинка и ломается по оси пополам) тот из участников пари, кто примет от другого какую-нибудь вещь, проигрывает, исполняя его желание. Каждый из них беспрерывно подстерегает другого, но безуспешно до того момента, когда в отсутствие мужа является бывший поклонник жены. В опасный момент служанка прячет его в стенной шкаф: подозрительный супруг требует от жены ключ от шкафа, получает его, проигрывает пари и вынужден подарить жене ожерелье.

Пьеса выдержала двенадцать представлений.

Основываясь на применении бумаги малого формата и на скорописи — однако же уверенной, — мы склонны датировать 1850 годом двухактную комедию в прозе «Гимар».

В течение 1850 года Жюль Верн сближается с одним нантцем, соседом по лестничной площадке — композитором Иньяром[24], для которого пишет либретто «Тысяча вторая ночь». Оба молодых человека были знакомы друг с другом, ибо семьи их проживали на одной и той же улице — улице Жан-Жака Руссо на острове Фейдо. Однако Аристид Иньяр был на шесть лет старше Жюля, и тот не мог быть его товарищем. Но эта разница в летах, существенная, пока они были подростками, теперь значения не имела. Молодых людей связала тесная дружба, приведшая к сотрудничеству: литератор писал слова для многочисленных песен на музыку Иньяра.

Иньяр был отличным композитором, но не имел репутации, которой заслуживал. Он был учителем Шабрие. Будучи уже автором хоровых песен, «Вальсов для концерта», «Романтических вальсов» и нескольких комических опер, он написал также «Гамлета», оперу нарочито антивагнеровского толка.

В 1851 году Жюль Верн принимается за одноактную стихотворную комедию, название которой «Леонардо да Винчи» будет изменено на «Джоконду», а затем на «Мону Лизу» и над которой он продолжит работу в 1853 году. 27 августа 1852 года он пишет отцу: «Я очень занят своим «Леонардо да Винчи», комедией в духе Мюссе… Думаю, что для нас с Мишелем Карре[25] это будет удачей…», а в письме от 21 июня 1855 года — матери: «Я очень многое переделал в своей „Джоконде”». 20 ноября 1855 года он сообщает ей же, что «Джоконда» пойдет на сцене под другим названием. Мы еще будем говорить об этой пьесе.

Около 1852 года он пишет в соавторстве с Шарлем Валлю[26] пятиактную пьесу «Башня Монлери» и с ним же около 1857 года — оперетту «Сабинянки», от которой сохранилось лишь первое действие. Мы упоминаем эту дату, поскольку она связана с выходом в свет «Госпожи Бовари».

«Замки в Калифорнии, или Катящийся камень мхом не обрастает» — комедия-пословица в соавторстве с Питром Шевалье — печатается в «Мюзе де фамий» («Семейный альманах») в 1852 году. Возможно, что знакомство с Жаком Араго[27], основавшим общество золотоискателей, натолкнуло Жюля Верна на сюжет этой пьесы.

В письме к матери от 1853 года он выражает радость по поводу того, что отцу понравилась его пятиактная пьеса в стихах «Сегодняшние счастливцы».

Вместе с Мишелем Карре он пишет на музыку Иньяра оперетту «Жмурки», которая будет представлена на сцене Лирического театра 18 апреля 1853 года. Другая оперетта тех же авторов и того же композитора, «Спутники Маржолены», появилась только 6 июня 1853 года.

К тому же времени, вероятно, относится и комедия «Приемный сын» Жюля Верна и Шарля Валлю. Рукопись ее обнаружена была господином Эскешем[28] в Арсенальной библиотеке.

Комедия «На берегу Адура» была, видимо, написана в 1855 году, поскольку на рукописи имеется адрес: Бульвар Бонн-Нувель, 18. Комедия в стихах «Война тиранам», возможно, относится к тому же году.

В 1857 году театр Буфф-Паризьен ставит «Месье Шимпанзе», оперу-буфф на музыку Иньяра. «Гостиница в Арденнах», комическая опера в одном действии, написанная в соавторстве с Мишелем Карре на музыку Иньяра, представлена была на сцене Лирического театра в июне 1860 года.

«Одиннадцать дней осады», трехактная комедия в прозе, написанная совместно с Шарлем Валлю, разыграна была театром Водевиль в 1861 году.

«Племянник из Америки, или Два Фронтиньяка» — комедия в трех действиях — представлена была в театре Клюни только в 1873 году, хотя написана в 1861.

Надо признать, что успехи драматурга были незначительными. Тем не менее не следует недооценивать этот период. Он поставил начинающего писателя лицом к лицу с нелегкой реальностью жизни, ведь ему приходилось довольно туго. «Я нуждаюсь не столько в большем благополучии, сколько просто в самом необходимом», — писал он отцу в марте 1851 года.

А между тем нужно жить. Он отдает себе отчет в том, что является тяжкой обузой для отца, который, проработав всю жизнь, добился лишь весьма скромного состояния. Он осознает, что никакого сколько-нибудь прочного положения еще не достиг, и пытается его добиться. Начинает работать в нотариальной конторе в надежде получать пятьдесят франков в месяц, но бросает, так как у него не остается времени, чтобы писать. Очень недолго работает в банке, быстро разочаровавшись. Затем готовит студентов по предметам юридического факультета.

А ведь все могло бы так легко устроиться, возвратись он в Нант. Отцу, который не может понять, почему сын дошел до того, что стал репетитором, и который тщетно старается убедить его обратиться к карьере юриста, он отвечает в марте 1851 года:

«Дорогой папа, ты пишешь, чтобы я подумал прежде, чем ответить тебе, но размышление имеет свои истоки в ледяных горах неуверенности и уныния. А страна моего бытия далека от севера, она ближе к жарким зонам, где царствуют страсти. Я готов на то, чтобы рубежами ее были труд, скука, печаль, слава и т. п. Но беда в том, что орошается она одной лишь надеждой, так что я все уже обдумал.

Репетиторством я занялся лишь для того, чтобы на сумму этого заработка уменьшить родительское даяние. Мне тяжко, что я не могу достаточно заработать на жизнь, да и вам нелегко меня поддерживать… Что же до адвокатуры, то вспомни свои собственные слова: нельзя гнаться за двумя зайцами сразу! Работа, которую я мог бы получить у г-на Поля Шампионьера, отнимает у меня семь-восемь часов в день. А работа в конторе заставит меня приходить в половине восьмого утра и уходить не раньше девяти вечера. Что же мне останется на себя самого?

Вы ошиблись насчет побуждения, заставившего меня действовать таким образом. Литература — прежде всего, ибо лишь на этом поприще я смогу добиться успеха, все мои мысли сосредоточены на этом!… Буду ли я одновременно заниматься юриспруденцией, не знаю, но, если трудиться на обоих поприщах, одно убьет другое, да и адвокат из меня вряд ли выйдет.

Уехать из Парижа на два года — значит растерять знакомства и связи, уничтожить результаты всего начатого. Значит дать неприятелю возможность заделать брешь, восстановить укрепления, вновь прорыть траншеи. В парижской конторе не работают восемь часов в день. Раз уж ты конторский служащий, так уж им и останешься и ничем другим не будешь».

И вот он цепляется за эту страну, «орошенную только надеждой», но если «рубежи ее — труд», то, по-видимому, отнюдь не печаль, ибо тон его писем по-прежнему бодрый.

Среда, в которой он живет, «жаркая зона», ему бесконечно мила.

В конце концов, разве он не является другом великого Дюма и Дюма-сына, который лишь на четыре года старше его, но уже автор романов, имеющих успех, и вот-вот станет прославленным драматургом? Разве он не посещает салон г-жи де Баррер, а с 1850 года и салон пианиста Талекси, где встречается с Дюпоном, Надо[29], Гуно, Бойером, Верно, Вероном? Впрочем, ему и не придется заточать себя в нотариальную контору, чтобы заработать пятьдесят франков в месяц! Поскольку Исторический театр себя не оправдал, Эдуар Севест возрождает Национальную онеру под названием Лирический театр 21 сентября 1851 года. Чтобы подготовить открытие театра, ему понадобится помощник. Дюма представляет ему молодого писателя, пьесы которого начали ставиться и который находится в стесненном положении.

Благодаря хорошему мнению, составившемуся в салоне Талекси о музыкальных склонностях Жюля Верна, он без труда сделался секретарем Севеста, который вскоре оценил и его серьезность, и художественный вкус. Наконец-то он достиг определенного положения! Скромного, но относительно прочного, которое могло бы обеспечивать ему сто франков в месяц. Фактически ему пришлось выполнять свои функции бесплатно. Вот как он объясняется по этому поводу в письме к отцу от 2 декабря 1852 года:

«Дорогой папа, уверяю тебя, что стремлюсь лишь к одной вещи в мире, — служить моей музе, и начать это как можно скорее, ибо у меня нет денег, чтобы нанимать ей кормилицу. Что бы ты об этом ни думал и как бы горько на это ни жаловался, уверяю тебя, что дело обстоит именно так. Но тороплюсь сейчас перейти к вопросу о секретарстве и жалованье. Какой еще болван болтает, что я получаю жалованье…

Организация писателей-драматургов, к которой я принадлежу, не допускает, чтобы директор театра ставил у себя свои пьесы или пьесы своих служащих. Следовательно, если моя опера принята к постановке в моем театре, значит, я там работаю без вознаграждения, а раз так, жалованье мне не полагается.

Да, дорогой папа, — услуга за услугу. Я нужен директору, он нужен мне. Я отдаю ему часть моего времени, он принимает мою пьесу. Верно, что другие умудряются ставить свои пьесы и без этого. И конечно же, если бы мне пришлось соглашаться на это в возрасте сорока лет, так уж лучше полезть в петлю!»

Известно, что вешаться ему не пришлось, но что ему перевалило далеко за сорок, когда театр компенсировал принесенные им жертвы, поставив «Вокруг света» и «Михаила Строгова». Пока же ему приходится существовать более чем скромно. Поэтому посылки, которые шлет ему Софи, принимаются с радостью! Насколько это в ее силах, она следит и за тем, чтобы белье у него было в хорошем состоянии. Эта материнская забота является темой письма от 14 октября 1852 года, тон которого вскрывает неунывающий характер двадцатичетырехлетнего молодого человека:

«Дорогая мама, я пойду к госпоже Делаборд, обещаю тебе и сдержу обещание. У меня нет никаких причин не явиться к ней с визитом.

Ах, мои рубашки порождают у тебя какие-то страшные видения! Ты советуешь мне купить один перед, но, дорогая мамочка, мои рубашки и на спине все в дырах. На это ты можешь ответить, что госпожа баронесса этого не заметит. Я не настолько фатоват, чтобы тебе возражать! Но у меня тоже бессонные ночи из-за этой нехватки мадаполама. Сейчас мне вовсе не видится все в черном свете, но зато я все и всех вижу в рубашках, а мне говорили, что в таком легком туалете приятно видеть только хорошеньких женщин. Наконец, я решил, дабы положить предел своим страданиям, заказать себе в Париже одну рубашку по моей мерке и послать ее тебе в качестве образца.

Лучшего и не придумать!

Одним словом, мне нужны рубашки и даже носовые платки! Сама посуди, мамочка, какие меня донимают заботы, я не могу обрести утешение даже в том, чтобы высморкаться в подол рубашки!

Печально! Печально! — как говорится у Шекспира.

Четыре дня тому назад я возобновил подписку для папы. Перерыва в получении газеты не будет.

Ах, как бы мне хотелось, чтобы вы приехали в Париж покупать мебель для гостиной! Насколько все было бы красивее, изящнее, художественнее! Вам было бы просто выгодно предпринять такое путешествие. Я теперь перевидел много мебели самого лучшего вкуса и способен дать вам отличный совет.

В субботу мы будем свидетелями возвращения в славный город Париж его императорского величества Наполеона III. Меня все это ужасно забавляет. Посмотрим, что в конце концов получится.

Наступают холода — момент, когда порядочные люди начинают у себя топить, а бедняки обходятся без этого! Словом, я надел шерстяные чулки и стараюсь, как могу, сохранить тепло. Думаю, что вы скоро переберетесь в город. Деревья понемногу лысеют. Дядя и тетя Шатобур больше, чем вы, смогут пользоваться последними погожими днями. Бр-р-р! У меня делается озноб.

До свиданья, дорогая мама, целую всех — папу, девочек, все семейство. Называю ваших барышень девочками именно потому, что они на это, наверное, обижаются.

Твой любящий сын Жюль Верн».

Пошивка дюжины рубашек требовала времени, и Софи решила, что будет благим делом послать сперва носовые платки, в которых он нуждался. В ответ она получила благодарственное письмо, которое ее, очевидно, позабавило:

«Милостивая государыня!

Я узнал из уст Вашего сынка, что Вы вознамерились послать ему носовые платки. Я испросил его позволения лично поблагодарить Вас, на что он согласился со свойственной его натуре любезностью.

Я тесно связан с ним нерасторжимыми узами и в течение всей жизни с ним не расстанусь, одним словом, я — его нос. Поскольку посылка этих платков меня лично больше всего касается, он разрешил мне написать Вам по этому поводу.

Вам, сударыня, пришла в голову чудесная мысль. Сейчас мы вступаем в сезон насморка и соплей, и представляется весьма утешительной возможность собирать эти плоды зимних непогод.

Воспользуюсь этим случаем, сударыня, чтобы сказать Вам несколько прочувствованных слов о вашем уважаемом сынке. Это весьма славный парень, коим я очень горжусь. Он давно бросил привычку расширять меня, засовывая пальцы в мои глубины. Напротив, он проявляет заботу о моих ноздрях. Он часто рассматривает меня в зеркало и, видимо, одобряет, ибо на устах его появляется свойственная ему очаровательная улыбка.

Впрочем, жаловаться мне вообще не приходится. Может быть, я несколько удлинен, но по форме напоминаю носы на античных камеях, и сынок Ваш при каждом удобном случае выставляет меня напоказ. Некоторым юным дамам я пришелся по вкусу и, пожалуй, готов буду впасть в фатовство.

Я бы и не жаловался на судьбу, сударыня, если бы с некоторых пор уважаемый сынок Ваш не стал закручивать усы кверху. Он слишком усердно холит и ласкает их, так что я порядком ревную. Но всего на свете иметь нельзя…

Остаюсь, сударыня, обладателем новых носовых платков.

Уважающий Вас и довольно-таки вытянутый нос Вашего сына.

Полностью — в расширенном виде — Набуко

Жюль Верн».

Небольшие невзгоды не убивают оптимизма в веселом молодом человеке, сознательно избравшем бедность. К тому же он, по-видимому, не слишком тревожится насчет своей доли, во всяком случае в данный момент, и не без юмора основывает кружок «Обеды одиннадцати холостяков», объединяющий молодых литераторов, музыкантов, художников. Впрочем, эти одиннадцать холостяков отнюдь не были женоненавистниками, ибо четыре года спустя все они были уже женаты.

Имеются основания считать, что у организатора этого веселого кружка были веские причины избрать участь холостяка. Для него мысль о браке неотделима была от взлелеянной мечты о союзе с Каролиной — он был все еще полон ярости от того, что ему пришлось отказаться от этой любви.

8. ЛОРАНС

Попытки женить Жюля, который на одном маскараде влюбляется в Лоранс Жанмар. Отказавшись продолжать дело отца, Жюль Верн избирает опасный путь — профессию литератора.

Если хочешь излечиться от любви к женщине, для этого, говорят, есть лишь один способ: полюбить другую.

Пришла ли эта мысль к нему сама по себе или была ему подсказана кем-то? Во всяком случае, таково было мнение и его матери, которая хотела женить сына. Сперва ее намерение представляется ему нелепым.

«Что я тебе сделал худого, дорогая мама, что ты вознамерилась женить меня? Уж не знаю почему, но ты явно желаешь мне всяческого зла. Мне жениться на креолке, — да это же означает сочетать Везувий с Этной! Спасибо! Сколько же мы вместе поглотим Помпей и Геркуланумов, не считая билетов государственного казначейства на 15 000 франков. Ну что ж, я разрешаю этой юной уроженке Бурбоннэ официально просить моей руки!»

После неудачи, постигшей его из-за поведения Каролины, он уже не сомневается в женском непостоянстве, и в конце забавного письма по поводу бала, который предполагают дать его родители, к величайшей радости своих дочерей, он не может удержаться и пишет несколько стихотворных строчек, из коих две последние являются, несомненно, отзвуком его злоключения:

Мечтала на балу я лишь о нем одном,

Ну и о прочих тоже!

Как в этом усомниться, если в уже упоминавшемся письме от 5 ноября 1853 года он снова спрашивает о Каролине?…

Можно предположить, что с декабря 1853 года он находился в Нанте. К тому же имеется письмо от 17 марта — неясно, 1853 или 1854 года, — в котором он намекает на период времени, только что проведенный в Нанте. Однако, зная из писем от 4 и 14 марта 1853 года, что он находился тогда в Париже, мы уже не можем усомниться, что опущенное в цитированном выше письме обозначение года — 1854.

Важнее то обстоятельство, что, используя рецепты, прописанные матерью, он действительно пытался найти между вальсом и кадрилью какую-нибудь девушку, в которую можно было бы влюбиться.

Лоранс Жанмар показалась ему изящной в костюме цыганки: красота ее черных глаз несколько искупала худобу, которую ее добрые приятельницы считали чрезмерной. Он решил поухаживать за ней, но, к сожалению, позабыл, что между свободой, к которой он привык в Париже, и некоторой узостью взглядов в провинциальном обществе имеется существенное различие.

Услышав, как Лоранс жалуется своей приятельнице Нинет Шегийом, что китовый ус из корсета царапает ей бок, он осмелился на шутку, которая в Париже сочтена была бы невинным мадригалом. «Ах, — сказал он с поклоном, — как жаль, что мне нельзя заняться сейчас добычей китового уса!»

Лоранс, конечно, расхохоталась, но фраза распространилась по залу и дошла до ушей господина Жанмара, который был этим шокирован.

Когда, уступая настояниям сына, Пьер Верн попросил для него у нантского буржуа руки его дочери, он натолкнулся на отказ. Общественное положение претендента, секретаря Лирического театра, представлялось господину Жанмару весьма ненадежным, и, кроме того, балагур, позволяющий себе неуместные шутки насчет корсета его дочери, не мог считаться подходящим зятем.

Но, по правде сказать, романтичная Лоранс уже сделала выбор. Она сумела бросить вызов отцовской воле и обвенчалась с Дюверже в капелле монастыря, где предварительно укрылась.

По возвращении в Париж секретарь Лирического театра вновь взялся за работу не без известной досады не на саму Лоранс, а на общество Нанта, упорствующее в своем отказе принимать его всерьез.

Госпожа де ла Фюи называет «рассудочной» любовью ту склонность, которую он питал к Лоранс. Она права, и слово «любовь» кажется тут даже слишком сильным. Такого определения не заслуживают несколько фраз, которыми молодые люди обменялись во время бала.

По возвращении в Париж он принялся выполнять свои секретарские обязанности с таким рвением, что они отнимали все его время, и, когда ему надо было от них избавиться, Севест ни за что не соглашался на его уход.

Однако вопрос разрешила холерная эпидемия: Севест погиб от нее 29 июня 1854 года. «Я очень любил его, — писал Жюль Верн, — и у него тоже была ко мне большая привязанность». Но, поскольку «нет худа без добра, — добавлял он, — я, во всяком случае, развязался с театром». И все же ему пришлось ждать до ноября 1855 года; в письме, относящемся к этому времени, он извещает отца: «Со дня на день жду назначения нового директора, которое будет означать мою свободу. Но все же у меня сохранятся отличные отношения с господином Перреном. Он сделал все, что мог, убеждая меня взять на себя руководство Лирическим театром, притом так, что мне не придется вносить пая в дело, и я смогу ограничиться лишь неопределенными обязательствами на будущее. Я отказался. Тогда он даже предложил мне быть полным хозяином театра — он же будет носить только звание директора — и получать долю прибыли. Я и тут отказался. Я хочу быть свободным и доказать, что я не лыком шит».

Легкомысленный двадцатишестилетний юнец! А ведь он небогат, ибо, несмотря на свое «положение секретаря Лирического театра», в марте 1855 года он взял в долг у отца 60 франков. Правда, просьбу о займе он изложил в стихах! Отец ответил ему тем же:

Стишок твой, право, очень мил,

Еще бы он приятней был,

Когда б я за него не заплатил.

Письмом от 17 января (без года, но, по-видимому, оно относится к 1852 году) Жюль Верн окончательно отказался продолжать дело отца:

«Любой человек, не находящийся в моем положении, был бы безумцем, если бы не принял немедленно твоего предложения… Но сколько раз ты жаловался на непрочность всякого привилегированного положения. В наше время беспрерывно происходят всякие потрясения, всегда приходится опасаться, что даже самое выгодное дело может обесцениться. Вспомни, как тебе приходится постоянно тревожиться».

Риск этот, разумеется, существует лишь теоретически, но Жюль Верн делает вид, что принимает его всерьез, и заканчивает письмо так: «Ты поймешь, какие сомнения меня одолевают».

Но он чувствует слабость этого аргумента и вынужден признаться:

«С другой стороны, я начинаю хорошо разбираться в самом себе. Я все равно рано или поздно выкину какой-нибудь фортель из тех, от которых ты всегда пытался меня предостеречь. Я твердо убежден: больше всего для меня подходит та карьера, которую я избрал… Я знаю, чем являюсь сейчас, и понимаю, чем стану в один прекрасный день. Как же я мог бы взять на себя контору, которая у тебя процветает, а в моих руках ничего из нее не получится, она только захиреет».

Отец, которому пришлось отказаться от мысли, что старший сын станет его преемником в деле, продал свою контору 19 апреля 1854 года. Что же он должен был думать об отказе сына взять на себя управление театром, где тот занимал только должность секретаря? Наверно, он упрекал его за непоследовательность, однако на самом деле это поведение было лишним доказательством твердой воли Жюля идти вперед намеченным путем. Впервые он дал отпор, отказавшись вернуться в Нант, второй раз — отвергнув предложение принять дело отца, третий — не пожелав стать руководителем Лирического театра. Стремясь доказать, что он «не лыком шит», Жюль Верн уже безвозвратно устремляется по чреватому опасностями литературному пути.

9. НАЧАЛО ПИСАТЕЛЬСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Юношеские произведения: «Первые корабли мексиканского флота» (1851), «Путешествие на воздушном шаре», «Мартин Пас». Снова театр: «Спутники Маржолены» — комическая опера на музыку Иньяра (1853).

К счастью, он обладает не одним средством для достижения цели. Если попытки в области драматургии принесли ему разочарование, то проба пера в другом жанре оказалась более плодотворной. Кроме того, он имел поддержку в лице Дюма и Питра Шевалье, главного редактора «Мюэе де фамий», с которым у него очень скоро завязалась дружба. У Шевалье имелись связи в Нанте, он не мог не отнестись сочувственно к молодому человеку, для него небезызвестному и оказавшемуся полезным сотрудником его журнала, имевшего некоторый успех.

В то время как становилось ясным, что успех «Сломанных соломинок» сомнителен, а Жюль писал «Киридин и Кидинерит» и «От Харибды до Сциллы», он набросал также статью, которую Питр Шевалье напечатал в своем журнале в 1851 году: «Южная Америка, исторический этюд. Первые корабли мексиканского флота». В письме от 29 июля 1851 года писатель сообщает отцу: «Питр Шевалье, который так любит давать статьям подходящие названия, допустил глупость: в «шапке» он поставил «Южная Америка», а надо было — „Северная”».

Как случилось, что он заинтересовался Мексикой? Не в то же ли самое время он подружился с Жаком Араго, старым путешественником, братом астронома и физика? Человек по натуре страстный, оригинального ума, искусно владевший пером, Жак Араго, естественно, покорил молодого человека с умом жадным и увлекающимся.

Не Жак ли Араго, уже слепой или почти ослепший, повел сам к калифорнийским месторождениям в районе Сакраменто золотоискателей, доверившихся ему, когда он основал свое Общество аргонавтов?

Он воспользуется этим, чтобы на обратном пути проплыть «от Северного Китая до Южного полюса, антиподов Тихого океана и мыса Горн! Я люблю эту ежедневную, ежечасную борьбу с мятежными страстями природы», — пишет он Шевалье в 1852 году.

С уверенностью можно сказать, что такой человек, став другом Жюля Верна, воображение которого воспламенялось от его рассказов и память точно фиксировала всю многообразную информацию, содержащуюся в них, не мог не оказать на него сильнейшего влияния.

Жюль Верн продолжал оставаться страстным театралом, но теперь он уносился далеко за пределы театров Больших бульваров. Соприкасаясь с этим великим путешественником, он вновь обретал свои детские мечтания и мысленно видел большие корабли, проплывающие мимо острова Фейдо. Он внимал речам Араго, а «Корали» разворачивала паруса, увлекая его к тем далеким островам, куда ему не удалось отправиться. Араго был олицетворенное приключение. Но Араго был к тому же и братом ученого-физика, и можно побиться о любой заклад, что одно имя Араго вызывало в нем воспоминание о беседах с его кузеном, математиком Анри Гарсе. У Араго он встречался и с другими путешественниками-исследователями, географами, иностранцами, учеными людьми разных специальностей. Его пытливый ум питали новые источники, он заинтересовался географией, а затем и точными науками, стремясь найти ответ на множество волновавших его воображение неразгаданных тайн. Он уже не мог не задавать себе все новых и новых вопросов и давал новую пищу своему воображению, еще более обильную. Ему всего двадцать два года, и, однако, именно с этого времени, по-видимому, намечается существеннейший поворот, который повлечет за собой еще более честолюбивые замыслы. Отныне он отмечен перстом судьбы.

Пока он еще остается драматургом, для которого литература лишь уменье искусно завязать интригу и хорошо вести ее. Инстинктивно он пытается перенести в новую область творчества театральные методы, к которым привык.

В нем достаточно здравого смысла, чтобы отдавать себе отчет в посредственности своих поделок для театра и в значительно лучшем качестве своих рассказов. Из писем его мы знаем, что у него действительно «в голове новые планы», он намерен осуществить их, когда придет для этого время. Прежде чем сеять, надо заготовить хорошее зерно. Всему еще предстоит учиться. Любознательность его беспредельна, а путь наметился с того момента, когда он написал первый рассказ о Центральной Америке. Чтобы говорить о какой-нибудь стране, надо ее узнать. Рассказы Араго пробудили в нем увлечение географией, но, как всякий француз, он ее совершенно не знает, и все эти дальние страны являются ему лишь сквозь дымку детских мечтаний, цепляясь, словно клочья тумана, о носы огромных парусников, устремляющихся из Нантского порта к неведомым берегам. Ему пришлось много читать, обращаться к документам, и он делал это с добросовестностью, унаследованной от профессиональных навыков отца.

Рассказ «Первые корабли мексиканского флота» воистину «первый опыт», ибо в нем обнаруживаются некоторые характерные черты, которые неизменно будут присутствовать в творчестве романиста. Рамки рассказа кажутся слишком узкими, автору в них словно не по себе.

Завязка начинается по методу, который он будет затем часто применять и который сразу же связывает читателя с морем: «18 октября 1825 года крупное испанское военное судно «Азия» и восьмипушечный бриг «Констанция» бросили якорь у острова Гуахан, одного из Марианских…»

Эту манеру с первых же строк создавать атмосферу моря обнаружим мы в «Плавающем городе»: «18 марта 1867 года я прибыл в Ливерпуль. «Грейт-Истерн» вот-вот должен был отойти…» Тот же прием использован в начале «Пятнадцатилетнего капитана»: «Второго февраля 1873 года шхуна-бриг «Пилигрим» находилась под 43°57/ южной широты…»

С самых первых строк «Приключений капитана Гаттераса», или «Путешествий и приключений капитана Гаттераса» (первый том «Англичане на Северном полюсе»), автор создает атмосферу таинственного морского приключения: «Завтра, с отливом, бриг «Форвард» под командой капитана К. З., при помощнике капитана Ричарде Шандоне отойдет из Новых доков Принца по неизвестному назначению».

Углубившись в чтение рассказа, мы вскоре почувствуем себя на борту «Констанции», идущей в открытом море: описание маневрирования судном, морские термины — все убеждает нас в этом.

Вспыхивает мятеж, экипаж стремится захватить корабль, чтобы продать его мексиканским повстанцам. Читатель ожидает, что капитан уцелеет и отделается только тем, что будет оставлен со своими офицерами на каком-нибудь острове, но он неожиданно гибнет от удара гиком, отпущенным лейтенантом-изменником, который перерезал шкот. Оба героя рассказа, которые были, казалось, преданы своему капитану, ведут себя так, будто находятся в союзе с мятежниками, но, зная, что они чисты сердцем, мы предполагаем, что с их стороны это хитрость.

Приключение продолжается уже на мексиканской земле, читатель получает по ходу повествования некоторые сведения по географии, орографии, экономике и ботанике. Они вкраплены в ткань рассказа, в диалог по методу, который станет испытанным и который создает у нас впечатление, будто мы находимся на месте действия.

Раскаяние проникает в сердце вожака мятежников, который был ослеплен ненавистью; человек «суеверный» и ощущающий себя «грешником», он терзается мыслью о своем преступлении. Избегнув гибели от лавины, он взбирается по гигантскому склону вулкана Попокатепетль, во время сильной грозы и приступа галлюцинаций он убивает своего сообщника, служившего ему проводником.

Он бежит среди разыгравшейся бури, попадает на сплетенный из лиан мост, но деревянные колья, на которых мост закреплен, падают под топором двух верных матросов, которые притворились сочувствующими мятежу лишь для того, чтобы отомстить за своего капитана.

Этот рассказ, написанный для «Мюзе де фамий», заканчивается наказанием тех, кто вел злодейские происки, так же как и произведения, написанные по заказу «Журнала воспитания и развлечения», рассчитанного на подобную же публику; такой финал отвечал воспитательным задачам этих журналов.

Таким образом, в этом первом опыте мы в зародыше обнаруживаем темы, которые через много лет расцветут в «Необыкновенных путешествиях». Здесь уже чувствуется забота о документированности, увлеченность вулканическими извержениями, бурями, грозами, живость диалога, искусство театрального постановщика, быстрота коротких фраз, простотой своей облегчающих непосредственный контакт между автором и читателем. Однако качества эти найдут свое развитие лишь много лет спустя и будут оценены умным издателем, который, будучи сам талантливым сочинителем, сумеет их обнаружить.

В следующем месяце тот же журнал напечатал «Путешествие на воздушном шаре», которое двадцать лет спустя издал Этцель под заглавием «Драма в воздухе», в книге, где оно следовало за «Доктором Оксом».

Седьмого октября 1849 года умер Эдгар Аллан По. Рассказы этого гениального писателя собраны были в двух книгах: «Tales of the Grotesque and Arabesque» (1840) и «Tales» (1845). «Необыкновенные приключения некоего Ганса Пфалля» входят в первый сборник, переведенный Бодлером после 1848 года. Экземпляр, обнаруженный в библиотеке Жюля Верна, — четвертое издание, датированное 1862 годом.

Пет сомнения, однако, что Жюль Верн читал «Необычайные истории» По в годы, следовавшие непосредственно за 1848, и, между прочим, «Историю с воздушным шаром» и «Необыкновенное приключение некоего Ганса Пфалля». Можно признать, что именно благодаря чтению этих рассказов появился тот, который сам он выпустил в 1851 году под названием «Путешествие на воздушном шаре».

В рассказах По все неправдоподобно. В первом приключение подается как «утка» в журналистском смысле этого слова. Однако для видимости правдоподобия упоминаются некоторые детали: речь идет о дирижабле «эллипсоидной формы», к нему приспособлен архимедов винт, который может до некоторой степени рассматриваться как предок пропеллера; сделан дирижабль из шелка, покрытого каучуковым лаком, наполнен газом, полученным из каменного угля, и обладает вместимостью в сорок тысяч кубических футов. Поднявшись на нем с целью пересечь Ла-Манш, воздухоплавателям удается благодаря сильнейшему ветру перелететь все воздушное пространство над Атлантикой!

Что касается Ганса Пфалля, то он достигает Луны на шаре из муслина, покрытом тройным слоем лака, обитом снаружи газетной бумагой и также наполненном сорока тысячью кубических футов некоего таинственного газа, входящего в состав азота и весящего в тридцать семь раз легче водорода, хотя описание его производства напоминает производство водорода. Читатель ни на миг не может принять всерьез эту фантазию, над которой подсмеивается сам автор, ни в малейшей мере не пытаясь придать ей хоть какое-то правдоподобие. На молодого французского писателя, несомненно, подействовало пристрастие американского поэта ко всему необычному, но он не почерпнул из его рассказов ничего, кроме, разве, желания придать драматическому приключению в воздухе более солидную основу.

С этого момента он применяет принципы, которые разовьет через тринадцать лет в своем анализе произведений По, последний без труда смог бы сделать свои истории правдоподобными, если бы считался с элементарными законами физики. Не знаменательно ли, что «Путешествие на воздушном шаре» напечатано было в «Мюзе де фамий» в разделе «Наука в семье»?

В 1851 году он сближается с театральной жизнью, став секретарем Лирического театра и отдавая этой работе гораздо больше времени, чем ему хотелось бы. Все же, как мы уже видели, ему удается написать комедию в стихах «От Харибды к Сцилле», но он не находит времени для другой комедии в стихах, о которой, однако же, непрерывно думает, — «Моны Лизы». Он издерган, чувствует себя плохо, но не может устоять перед желанием поехать в Дюнкерк к своему дяде Огюсту Аллот де ла Фюи. Он истратил свою последнюю пятифранковую монету, но зато может написать: «Я видел Северное море». И это никогда не забудется.

В 1852 году, уже утвердившись в своей должности, он может работать совместно с Шарлем Валлю над драмой «Башня Монлери». «Замки в Калифорнии» появляются в «Мюзе де фамий». Пять стихотворных актов «Сегодняшних счастливцев» и либретто «Жмурок» отнимают у него немногие часы, свободные от секретарской работы в театре.

Не забывает он, однако, и новый жанр, в котором испробовал свои силы, и во втором полугодии 1852 года публикует рассказ «Мартин Пас», которым остается доволен, так как «он вообще поправился, а конец истории, по-видимому, как раз такой, какого хотели бы читатели»[30].

В этом рассказе автор прежде всего «устанавливает декорацию»: мы в Лиме. Режиссер погружает нас в атмосферу шумного оживления, царящего на площади Plazza Mayor, где дефилируют женщины в мантильях, проезжают элегантные синьорины в колясках, где можно встретить испанцев, метисов и индейцев, не обращающих друг на друга при встрече ни малейшего внимания, ибо каждая социальная группа отделена от других глубокой пропастью ненависти и презрения.

Внимание наше сразу же привлечено красавицей Сарой, дочерью богача еврея Самуила. И внешностью своей и душевными качествами она решительно отличается от отца. Метис Андрес Серта, богатый негоциант, должен жениться на этой девушке, купленной им согласно сделке с Самуилом. Гордый индеец Мартин Пас безнадежно любит Сару, не имея возможности по своему положению жениться на ней.

Между обоими соперниками происходит поединок на ножах. Раненого Серту переносят в дом Самуила, а Мартин Пас пытается спастись бегством, но на мосту путь ему с двух сторон отрезают преследователи, и он бросается в бурную реку, делящую город Лиму на две половины. Считается, что он погиб. Сара в отчаянье идет молиться в церковь святой Анны.

Между тем Мартину Пасу удалось выбраться на берег и незаметно укрыться в роскошном доме маркиза дона Вегаля, который оказывает ему покровительство. К несчастью, финансовое положение маркиза, принадлежащего к самой высшей аристократии, безнадежно. Но, безутешный после утраты жены и дочери, погибших при кораблекрушении, он нисколько не испуган грозящим ему разорением. Отвернувшись от ни к чему не пригодных испанцев и себялюбивых метисов, он привязывается к Мартину Пасу и сочувственно относится к справедливому, по его мнению, делу индейцев.

Индейцы устраивают восстание под предводительством Самбо, отца Мартина Паса. В вожди мятежа прочили самого Мартина, но он стал вызывать подозрение своих соплеменников с тех пор, как влюбился в Сару.

Молодой индеец случайно подслушал тайную беседу между Сертой и Самуилом, из которой узнал, что Самуил в свое время спас после кораблекрушения дочь одного вельможи и стал выдавать ее за свою дочь. Женившись на ней, а затем раскрыв перед всеми ее благородное происхождение, Серта сможет проникнуть в высшее общество Лимы. Самуил и продает ему Сару за сто тысяч пиастров.

В момент подписания брачного договора Сара исчезает с помощью Мартина Паса, который передает ее под покровительство дона Вегаля, а сам спешит присоединиться к восставшим. Город захвачен повстанцами. Мартин Пас устремляется на помощь дону Вегалю, дом которого осажден мятежниками, ему приходится вступить в борьбу со своими единомышленниками и с родным отцом! Самбо приходит в голову столкнуть его с Сертой и его отрядом. Метис погибает в бою, а индеец завладевает бумажником и находящейся там распиской, из которой явствует, что Сара — дочь дона Вегаля. Тем временем Самбо похитил Сару, которую осуждают на смерть: в лодке из древесной коры она должна быть брошена в водопад реки Мадейры. Лодка мчится к бездне, Мартину Пасу удается, запустив лассо, охватить им утлую ладью, но его настигает стрела, он падает в лодку и вместе с Сарой гибнет в кипящей пучине водопада. Другая стрела пронзает сердце дона Вегаля.

Такова довольно искусственная развязка этой многообещающей новеллы.

Шарль-Ноэль Мартен, написавший замечательное предисловие для Полного собрания сочинений Жюля Верна в издательстве «Ранконтр», полагает, что «Мартин Пас» отмечает в творчестве писателя поворот, который, по-моему, уже определился, когда он написал «Первые корабли мексиканского флота» («Драма в Мексике»). Однако верно, что рассказ этот раскрывает одно из основных качеств его дарования; замысел рассказа интересен тем, что автор написал его, просмотрев альбом акварелей перуанского художника Мерино, друга Араго, что особо подчеркивает, по мнению Шарля-Ноэля Мартена, «…живописную сторону жюль-верновской прозы. Жюль Верн, как и Гюго, был как бы ясновидящим — в смысле яркости его воображения — он внутренним взором видел сцены, которые затем описывал с изумительной четкостью, выявляющей у художника его способность наблюдать. Искусство Жюля Верна состоит в значительной море в том, что он сумел заставить десятки миллионов читателей увидеть то, что сам он увидел внутренним взором».

Это мнение полностью совпадает с тем, которое я уже высказывал, в частности по поводу книг «С Земли на Луну» и «Вокруг Луны». Писатель живет в местах, которые описывает. Воображение переносит его туда, и он видит их так отчетливо, что создает у нас впечатление реального присутствия, это и является существеннейшей чертой его творческой манеры. В случае необходимости мы нашли бы подтверждение этого в письмах, где он повторяет по поводу каждой книги, над которой работает:

«Я живу в моем снаряде… Я на широте 80° и при температуре 80 градусов ниже нуля. Простужаюсь просто оттого, что пишу… Я вовсю путешествую под водой… Я весь без остатка в «Черной Индии» и ни о чем другом не думаю… Я в Новой Зеландии…»

Не парадоксально ли, что он сам не замечал, что владеет этим драгоценным даром, и, пренебрегая им, упорно тратил силы на составление опереточных либретто и писание посредственных комедий?

Похоже, он не отдавал себе отчета в том, что обещал ему успешный выход в свет «Мартина Паса», ибо в это время выражает особую удовлетворенность тем, что у него с Иньяром получилась еще одна комическая опера, которую уж наверняка примет Лирический театр. «В этой вещи исключительно веселая музыка и стихи», — полагает он. Действительно, эту комическую оперу «Спутники Маржолены» приняли к постановке в 1853 году[31].

Пьер Верн, правильно оценив достоинства «Мартина Паса», рекомендовал сыну добиваться академической премии. Предложение это не могло понравиться иначе мыслящему молодому человеку, и он довольно резко отвечает:

«Что же до академической премии — спасибо! Для этого нужно пускаться во всякие интриги, и постоянно получается так, что самые лучшие не становятся лауреатами. А если уж интрига необходима, я найду ей лучшее применение».

Папаша-рифмоплет присовокупил к своим похвалам упрек, от которого мог бы иссякнуть готовый уже брызнуть источник: почему Жюль больше не пишет стихов? «Но я их все время пишу, и в большом количестве, и в настоящий момент целиком поглощен своим «Леонардо да Винчи», — отвечает он.

Эта комедия, «по характеру искренняя и артистичная», в духе пьес Мюссе, которую он в конце концов назовет «Мона Лиза», по-видимому, долгое время занимала его воображение. Тем не менее она никогда не выйдет в свет, хотя и не лишена известного очарования, и я намерен заняться ею ниже, когда речь пойдет о том, в какой мере автор ее был женоненавистником.

10 . НАУЧНЫЕ УВЛЕЧЕНИЯ

Ориентация писателя уточняется: путешествия, география, точные науки, вскоре фантастика. «Мастер Захариус» (1854), «Зимовка во льдах» (1855). Опять театр: «Сегодняшние счастливцы», комедия в стихах.

География является, кажется, первой наукой, которую Жюль Верн принялся основательно изучать. Но все взаимосвязано, и нельзя затронуть какой-либо одной дисциплины, не коснувшись другой. Поле зрения его любознательного ума, естественно, расширялось. География не может пренебрегать физической географией и просто физикой, а физика неотделима от математики. Среда, в которой происходило его духовное развитие, благоприятствовала интеллектуальным исканиям. У Араго он соприкасался с разнородными умами — от литераторов до астрономов, не исключая географов и живописцев. У Талекси под знаком музыки встречалось немало выдающихся людей.

Тесная дружба с кузеном Гарсе давала ему возможность ознакомиться с математическими науками. Анри Гарсе родился в Провене в 1815 году и, следовательно, был на тринадцать лет старше Жюля; у него хранились деньги, выдаваемые Пьером Верном, и он вручал студенту отцовский пансион. Преподаватель математики в Лицее Генриха IV и в Политехнической школе, он выпустил в 1853 году «Лекции по космографии», а в 1856 — «Элементы механики». Мы знаем, что юный его кузен заинтересовался этими трудами. Автор их мог добавить к ним любой требуемый комментарий по ходу бесед с двоюродным братом.

День за днем юный Жюль Верн с увлечением совершенствовался в географических познаниях, и благодаря своей замечательной памяти и непосредственному общению с путешественниками, исследователями, географами он и сам стал географом.

Невозможно переоценить его работоспособность. Будучи студентом-юристом, драматургом, секретарем Лирического театра, биржевым маклером или романистом, он трудится и трудится непрерывно. Он соглашается восемь часов в день жертвовать служебным обязанностям, но считает это потерянным временем. Подлинная его работа та, которой он занят у себя дома с пяти часов утра или в Национальной библиотеке, которую он усердно посещает и богатства которой приводят его в восторг…

Мастерство его медленно созревало… Занявшись литературой, он стремился к просвещенности в самых различных областях знания и при этом рисковал без пользы растратить свои усилия, если бы его энциклопедический ум не нашел определенной точки кристаллизации, цели для его деятельности неофита в области точных паук. Накопление всевозможных карточек с записями — Де Амичис[32] насчитал их около двадцати тысяч — оказалось бы совершенно бесполезным, если бы он не нашел способа применить их к делу. Восхищение, которое он испытывал перед достижениями науки, и весьма умеренный интерес к ним общественного мнения привели его к пониманию того, что настало время привлечь всеобщее внимание к миру науки, которой необходимо было содействие самых широких общественных кругов, чтобы идти дальше, вперед, как по пути чисто теоретических исследований, так и по пути их практического применения, единственно интересовавшего толпу.

Сейчас не могло быть и речи о том, чтобы вернуться к идеям Дидро, характерным для его эпохи, — распространению научного сознания через посредство образованной элиты, руководившей обществом в целом. Социальный климат полностью изменился: задачи были теперь более значительными, и в их решении следовало опираться на более широкие общественные слои, что, впрочем, становилось вполне осуществимым, поскольку благодаря успехам в распространении образования количество людей интеллектуальных и параинтеллектуальных заметно возросло. И разве не было уместным появление художника, способного воспеть этот изумительный подвиг людей науки XIX века?

Элемент необычайного в творчестве Эдгара По отозвался мощным эхом в творчестве Жюля Верна. Странная смесь поэзии с дедуктивным размышлением произвела на него сильное впечатление, но если у надменного американского поэта и была какая-то цель, то совершенно иная, чем у Жюля Верна. В его творчестве наука играет второстепенную роль: она лишь способ выразить глубочайшую душевную тревогу поэта. Его рассказы — игра воображения, позволяющая ему вскрывать сложнейшие извивы психологии и реакцию его персонажей перед лицом самых необычных ситуаций. Он увлечен странностями, в области морали его интересует исключительное, но основой вдохновения остается у него высокомерное презрение к американскому обществу и прогрессу.

Концепция эта является полной противоположностью мировоззрению Жюля Верна, который уверен, что человек может обрести самого себя, утверждаясь в реальном и враждебном мире своей деятельностью, а не голым культом таких отвлеченных понятий, как Истина, Красота и даже Прогресс, которые должны как раз выводиться из реального.

Все еще тесно связанный с театром, Жюль Верн тем не менее уделяет значительную часть времени сбору документации, о которой в письмах к родным не упоминается, словно ему совестно признаться, что он занят работой, которую могут счесть бесполезной. Если он был рад успеху «Мартина Паса», то столь же обрадовала его похвала отца по поводу пьесы «Сегодняшние счастливцы», которую он считает комедией нравов, и он упорно защищает другую свою пьесу, по его мнению комедию характеров, — «От Харибды к Сцилле».

Отдадим должное Питру Шевалье, ведь он заказывал Жюлю Верну рассказы и статьи для «Мюзе», тем самым заставляя его не пренебрегать жанром, выявившим такие его дарования, которых сам он, по-видимому, даже не сознавал. 4 марта 1853 года он пишет отцу:

«Закончил вещицу, которую мне очень занятно было писать; в ней ты обнаружишь несколько больше наблюдательности, чего не хватало моим последним произведениям. Следует отдавать себе ясный отчет, что все исходит от той или иной философской идеи и что писатель должен обосновать ее в последовательном развитии своего сюжета. В жизни ведь нет ни одного факта, ни одного происшествия, которое не дало бы пищи для нравственного размышления, — вот что надо иметь в виду и осуществлять на практике».

В 1854 году в «Мюзе» печатается «Мастер Захариус, или Часовщик, погубивший свою душу», новелла, порожденная случаем с испорченными часами, которые на самом деле были «со спуском». Рассказ этот примечателен во многих отношениях: фантастический, как сказка Гофмана, он представляет собой переплетение положительных моральных утверждений, странных фактов, поэтических порывов и размышлений, напоминающих манеру Эдгара По. Тут впервые возникает тема науки, однако лишь для того, чтобы предостеречь от греха гордыни, в который может вовлечь увлечение наукой.

Читавшие этот рассказ вспомнят Захариуса, искусного женевского часовщика, который, изобретя спуск, вообразил, что «раскрыл тайну соединения души с телом», причем первую он уподобляет приводимой в действие пружине, а второе — регулирующему механизму. Бог создал вечность. Захариус благодаря своему изобретению подчинил время и регулярно распределил его беспорядочно бегущие часы. Он не может умереть, так как он упорядочил время, и время должно умереть вместе с ним. Жизнь его связана с жизнью его часовых механизмов, которые портятся один за другим из-за колдовских махинаций странного гнома, имеющего вид стенных часов, его собрата по профессии, занятого регулированием солнечной деятельности! Тщетно дочь Захариуса Жеранда заставляет его пойти к обедне, чтобы замолить свое безбожие, — «одержимый гордыней старик не склоняет головы перед святыми дарами»[33], и часы на старой колокольне останавливаются и не бьют!

Лишь одни часы продолжают идти как ни в чем не бывало: часы замка Андернатт, на которых ежечасно после боя появляется какое-нибудь благочестивое изречение. Теперь жизнь создателя часовых механизмов зависит от хода этих часов, и им овладевает одна мысль: добраться до них и не дать им остановиться.

В разрушенном замке он обнаруживает наконец и часы, и их владельца, которым оказывается гном, часовщик солнца. Захариус торжествует, его гордыня все растет, и он спешит завести часы, чтобы они шли целое столетие. Но, увы! Теперь над циферблатом возникают уже не благочестивые изречения, а богохульства. Жеранда вызывает старика-отшельника, который читает перед часами молитвы-заклинания, имеющие власть изгонять злого духа, но последняя надпись, появляющаяся на часах, гласит: «Кто вознамерится приравнять себя к богу, будет проклят на веки вечные». Тотчас же машина для измерения времени взрывается, пружина ее прыгает по залу, и Захариус гонится за ней, напрасно стараясь поймать ее, крича: «Моя душа! Моя душа!» — и вскоре падает мертвым.

Писатель и позже, воспевая науку, время от времени вкрапливает в свои произведения то размышления, то какой-нибудь эпизод, смысл которых — напомнить нам, что власти человека поставлены пределы. Усилиями своего мышления он может заставить их отступить, но тем не менее они существуют. Следует признать, что в этой своей притче он высказывается довольно резко, и это выдает некий внутренний разлад. Столь восхищающий его научный прогресс сталкивается с его религиозными убеждениями, и он испытывает нечто вроде угрызений совести из-за того, что так высоко ценит человеческое познание. По мере того как он будет преуспевать в изучении точных наук, разлад этот станет менее заметным. Если в двадцать пять лет он страдает, сталкиваясь с гордыней пауки, все выводящей из себя самой, без «восхождения к бесконечному источнику, откуда почерпнуты все изначальные основы», то лишь потому, что недостаточно хорошо осознает значение научных изысканий и живет в эпоху, когда позитивизм и идеализм кажутся совершенно несовместимыми.

Этот странный рассказ представляет собой обвинительный акт не столько против самой науки, сколько против пристрастия, которое она способна вызвать у тех, кто приписывает ей чрезмерные притязания. Не приходится удивляться тому, что эти вновь приобретенные познания получают некий метафизический резонанс. Ведь предельная цель науки — внести некую ясность в спор между человеком и вселенной и облегчить уразумение первопричин. Но считать, что проблема решена, полагать, что мы на самой вершине лестницы, лишь потому, что нам удалось подняться на несколько ступеней, значит отказаться от всякой позитивности. Наука оказалась поистине бездонной бочкой Данаид. Благодушная вера в нее, господствовавшая в конце прошлого века, как-то затухает, и даже современный философский материализм более осторожен, чем его ближайший предок. В общем, можно сказать, что, хотя философские направления по-прежнему существуют, они теперь представляют собой лишь определенные тенденции духовного развития. Догматические утверждения сейчас никого не привлекают. В 1854 году соперничество было куда острее, и урок скромности, преподанный мастеру Захариусу, может быть, был и полезен. Эту стезю и изберет отныне наш повествователь. Драматический конфликт человека, стремящегося властвовать над подавляющими его силами природы, станет для него основной темой, и созданные его воображением литературные сюжеты окажутся вариациями этой темы.

Приближается ежегодное закрытие сезона в Лирическом театре, и «он с горячим нетерпением ждет момента, когда сможет покинуть Лирический театр, который ему осточертел».

Эти выражения свидетельствуют, что его драматургический пыл ослабевает. Действительно, он добавляет, что «больше учится, чем работает», — первый намек на его усилия совершенствоваться в точных науках, в обоснование чего он указывает: «ибо для меня намечаются новые возможности».

Он посылает отцу для ознакомления одноактную пьесу в стихах, сообщает ему о попытках найти себе применение в театрах Одеон и Жимназ, пока Лирический театр закрыт, но не теряет из виду предстоящее появление своего «нового повествования о зимовке среди полярных льдов». В 1851 году, а не в 1854, как полагает большинство исследователей, он побывал в Дюнкерке у своего дяди Огюста Аллот де ла Фюи.

Дюнкерк, «небольшой морской порт, совершенно голландский», по его выражению, запечатлелся в памяти, но в воспоминаниях его преобладают картины Северного моря.

У этих берегов морские волны, мутные от ила и грязи, имеют свинцовый оттенок, приводящий в уныние туристов. Но для его воображения и меланхоличный облик местности, и суровость этого моря — самая подходящая пища. Враждебный человеку морской простор не отталкивает его, а, напротив, рождает в нем некий глубокий отклик. Мечтой уносится он за пределы этого серо-зеленого моря, соприкасающегося с Ледовитым океаном и таинственным панцирем полярных льдов. Само название — Северное — порождает в нем грезы о неизведанном, но влекущем, и это море представляется ему воротами Севера, — Севера, который завладеет им, словно наваждение. Ему по сердцу подернутая печалью нежность туманных пейзажей, и солнце для него — враг, как он впоследствии напишет Этцелю, подвластному, напротив, очарованию лучезарных берегов Средиземноморья. Теперь нам становится попятно, почему он с таким удовольствием проводит время среди грубоватых дюнкеркских рыбаков.

Когда в 1855 году в «Мюзе» появляется «Зимовка во льдах», он добавляет подзаголовок: «История обрученных из Дюнкерка», в котором воскресает воспоминание о кратком пребывании в Дюнкерке в сочетании с мыслями, порожденными созерцанием Северного моря.

Кроткая Жеранда из «Мастера Захариуса», при помощи религии ведущая борьбу с безумием отца, сменяется здесь Марией, столь же кроткой и мужественно борющейся за спасение жениха. Обе героини — женщины нежные и вместе с тем энергичные.

Жан Корнбют передал сыну Луи управление своим бригом «Юный смельчак». Решено было, что по возвращении из рейса Луи женится на своей троюродной сестре Мари. Едва лишь корабль показался на горизонте, как все рыбаки и матросы во главе со священником двинулись на пристань вслед за невестой и ее дядей. Но — горестная неожиданность! Флаг на бриге приспущен — капитан его пропал без вести, когда бриг находился на широте Мальстрима, оказывая помощь другому, терпящему крушение кораблю, и теперь бриг был приведен в порт помощником капитана, Андре Васлингом. Отец тотчас же решает возвращаться на своем бриге к месту, где случилась беда, и Мари удается без его ведома проникнуть на борт, чтобы принять участие в поисках, которые Васлинг считает бесполезными. Поиски затянулись, и «Юный смельчак» вынужден зимовать во льдах. Лишь после ряда событий — между прочим, мятежа части экипажа, подстрекаемого Васлингом, домогающимся руки Мари, — удается обнаружить Корнбюта на ледяном поле. Васлинг погибает, и все кончилось бы благополучно, если бы отважный Корнбют-отец не скончался, изможденный тяготами этой экспедиции.

В этой длинной новелле легко обнаружить темы, которые мы впоследствии найдем в «Детях капитана Гранта» и «Двадцати тысячах лье под водой». Отчетливее всего угадывается в ней набросок значительного произведения — «Приключения капитана Гаттераса».

Из-за необходимости иметь какой-то постоянный заработок Жюль Верн, по-видимому, не может заняться этим жанром, который, однако, ему так удается. Между делом он пишет несколько комедий, которые залеживаются в ящике его стола, и либретто оперы-буфф на музыку Иньяра «Месье Шимпанзе», поставленной на сцене театра Буфф-паризьен в 1857 году, — рукопись ее пока нигде не обнаружена. Кончина Севеста 1 июля 1854 года освободила его от обязанностей секретаря Лирического театра, хотя он был вынужден выполнять их еще в течение целого года. Теперь у него будет возможность работать по своему усмотрению. Не без удивления убеждаемся мы, что в его письмах совершенно не упоминается о каких-либо материалах для «Мюзе». Он советуется с отцом насчет содержания комедии, которая получит название «Одиннадцать дней осады», но поставлена будет лишь несколько лет спустя! Речь об этом пойдет впереди.

В письме от 20 ноября 1855 года он сообщает матери, что «работает весь день… выходя лишь по самой крайней необходимости», что намеревается поставить «Джоконду» под другим названием и «усиленно трудится над комедией в пяти действиях, о которой уже говорил». В письме без даты, адресованном отцу, сообщается, что начались репетиции «Спутников Маржолены» и возобновлена постановка «Жмурок». Что касается комедии в стихах, то она уже закончена, и Дюма-сын готов отнести ее в театр Жимназ.

Эта пятиактная комедия, наверное, не что иное, как «Сегодняшние счастливцы». Более серьезная, чем водевили и пресноватые сценки, которые он писал раньше, она притязает, как он и обещал, на изображение парижского общества. Жюль Верн намерен бичевать его тщеславие и любовь к деньгам.

Финансист по фамилии Монбрэн рассчитывает утроить капитал некой госпожи де Горр, играя на понижение, а затем присвоить себе все барыши этой операции, женившись на Лоранс, дочери своей клиентки. Юный бретонец но имени Пьер пытается помешать этому замыслу и получает вызов на дуэль от банкира, который вдобавок компрометирует девушку, чтобы сделать брак неизбежным. Неожиданная победа наших войск вызывает на бирже подъем ценностей вместо понижения, на которое ставил Монбрэн. «Эх, лучше уж поколотили бы их!» — восклицает банкир, отказывающийся от женитьбы, которая теперь не представляет для него интереса.

Дуэль, однако, происходит. Против всех ожиданий, благородный гнев молодого человека оказывается сильнее, чем искусство опытного бретера, и тот падает мертвым. Можно надеяться, что отмщенная девица, чье сердце теперь заколебалось, выйдет замуж за кузена, который сможет наконец признаться ей в любви.

Комедия эта высмеивает на протяжении пяти актов общество прожигателей жизни, марионеток и лицемеров, и мы выслушиваем целые тирады, направленные против спекулянтов, тщеславия и пустоты большого света, равнодушия театральной критики и публики «генеральных репетиций». Пятое действие воспринимается как трагедия.

Интрига успешно развивается, и вообще в пьесе ощущается определенное мастерство. Чувствуешь, что со временем, избавившись от своей юношеской наивности, автор мог бы и преуспеть, но что он все же не имел бы того успеха, который обеспечил ему другой избранный им в конце концов литературный жанр.

11. ОДИННАДЦАТЫЙ ХОЛОСТЯК

Жюль Верн принимает участие в «обедах одиннадцати холостяков», что не мешает ему подумывать о женитьбе. Однако, несмотря на пережитые разочарования, он не помышляет о браке по расчету.

«Зимовка во льдах», вышедшая в свет в 1855 году, написана была в 1854. 31 марта того же года Жюль сообщил матери о закрытии театра, «что позволит ему значительно продвинуть свои дела».

Из письма от 31 мая 1854 года нам известно, что театр закрылся лишь в конце мая, а из письма от 17 мая, что Жюль закончил произведение объемом около двух томов[34] на сюжет, заказанный «Мюзе». О чем идет речь? Нет сомнения, что имеется в виду «Зимовка во льдах», повесть достаточно длинная.

Кошелек его тем не менее почти пуст, и, чтобы переехать на улицу Бонн-Нувель, 18, «на тот самый 6 этаж, откуда он, двадцатипятилетний, созерцает чудеса бульваров», ему приходится, как мы уже говорили, взять в долг у отца 60 франков.

Не потому ли, что он чувствует, как «старость клонит вниз его седую голову», и что он уже «близок к тому моменту, когда у порядочного человека появляется брюшко и он слышит, как трещит по всем швам его сшитая в дни юности одежда, не потому ли он прощается со всеми отроческими иллюзиями» (так он, во всяком случае, уверяет) и с некоторой завистью наблюдает, как друзья его женятся?

Неужто он один из «одиннадцати холостяков» так и останется неженатым? Между тем на фотоснимке того времени он выглядит очень привлекательным. Только что он принес, как видно из письма к матери от декабря 1855 года, «величайшую жертву на алтарь медицины». Речь идет о попытке излечиться от невралгии лицевого нерва. «Я сбрил всю бороду, — пишет он, — чтобы основательней растирать челюсть. Я ужасающе похож на Матильду…»

В декабре 1855 года он отвечает матери: «Ты говоришь, что желаешь мне того, о чем я сам хорошо знаю. Уж не супругу ли нежную? Право, я бы не отказался». Сообщив о женитьбе своего приятеля доктора Виктора Мари на дочери г-на Пелуза, члена Института и директора Монетного двора, он констатирует: «Для него это великолепная партия» — и добавляет: «Не вижу, почему бы мне не подцепить в парижском свете супругу, богатую девицу, которая, скажем, сбилась с предначертанного пути или была бы готова с него сбиться… ну и все тут!»

Хотя по привычке он все маскирует шуткой, чувствуется, что на самом деле он серьезно подумывает о подруге жизни. В искусственной атмосфере парижской среды, высмеянной им в «Сегодняшних счастливцах», он начинает ощущать мучительное одиночество, расплачиваясь за свободу, которая так манила его сначала. Потерявшись в этом мире, чуждом подлинной человечности, полном равнодушных людей, он чувствует, как в нем поднимается жажда нежности. К тому же завоевание Парижа, о котором мечтают все юные провинциалы, пришлось оплачивать немалыми разочарованиями. Жил он очень бедно, и с течением времени стесненность в средствах становилась ему все тягостней. Он болел, и теперь его здоровье не блестяще. Каким облегчением было бы для него присутствие женщины. Позже он напишет: «Вдвоем нищету как-то легче переносить».

Я не сомневаюсь, что первая любовь к Каролине еще долго жила в сердце Жюля Верна, неудачность ее нанесла ему настоящую рану, ибо еще через пять или шесть лет он с горечью произносил имя Каролины. Расхохоталась ли юная ветреница, как говорит одна из ее приятельниц, или усмехнулась, как пишет другая? Возможно, но я опасаюсь, что в данном случае речь идет лишь о той или иной манере выражаться: ее отказа было вполне достаточно, чтобы глубоко огорчить отвергнутого поклонника. Существенно лишь то, что он так и не забыл ее.

Он пытается забыться в работе. Мать его убеждена — и это вполне естественно, — что женитьба была бы для него лучшим лекарством. Но в ответ на все ее предложения он только отшучивается. Не знаю, действительно ли он отпустил приписываемую ему шутку о «мадемуазель Элоизе, девице до отказа заряженной темпераментом, которого я поджигать не собираюсь», но сомневаюсь, что она была адресована отцу этой особы, который просил контрамарки на спектакль. По всей вероятности, тут произошло смешение двух разных случаев. Секретарь Лирического театра действительно послал би?еты в ложу отцу Нинет Шегийом: он пишет об этом матери в письме от 21 июня 1855 года, шутливо добавляя: «А он, неблагодарный, не предложил мне руки своей дочери… Как будто я не в состоянии, не хуже любого другого, составить счастье этой юной и богатой наследницы».

Неудача с Лоранс Жанмар в 1854 году из-за шутки, послужившей, впрочем, лишь поводом, не была сколько-нибудь чувствительной — ведь девушка эта уже решила вступить в другой брак, оказавшийся, кстати сказать, несчастливым. То, что нантские семейства не очень-то высоко ставили молодого драматурга, его, конечно, обижало, но провалы матримониальных планов, которые строила его собственная семья, были ему совершенно безразличны.

На жизненные события и обстоятельства каждый реагирует в зависимости от особенностей своего психического склада и душевного состояния, порожденного первыми реакциями, оставляющими свой отпечаток. Маленький Жюль проявил себя с самого начала как ребенок с богатым воображением, увлекающийся играми и верховодящий в них (письмо одного преподавателя, приводимое госпожой А. де ла Фюи в ее книге, гл. III). Он был весельчак и даже насмешник. Шутки его были в духе времени, когда допускалась грубость, но запрещалось распутство. Современные красотки состроили бы гримасу на то, что вызывало громкий смех в пятидесятых годах прошлого века. Вкус к вольной шутке сохранился у него на всю жизнь. Письма его к родственникам напичканы такого рода балагурством.

У меня вызывает сомнение, будто на «обедах одиннадцати холостяков» он произносил «в высшей степени сальные стишки», как утверждает его нантский биограф[35], которая, пользуясь, может быть, отдаленными воспоминаниями жителей Нанта, осталась под впечатлением, что молодой человек являлся для своих чопорных сограждан скандальной личностью! Разве город его детства не нашел, что такая невинная комедия, как «Сломанные соломинки», была вызовом приличиям?

Письмо Тома Мезоннэва от 25 сентября 1925 года вносит ясность в это дело.

«Шарль Мезоннэв был другом детства Жюля Верна, и в течение всей жизни они не порывали друг с другом. Именно Жюль Верн устроил в Амьене брак моих отца и матери. Жюль Верн был компаньоном моего отца у Эггли, и благодаря моему отцу Жюль Верн, который отнюдь не был дельцом, прекратил свою биржевую деятельность. Что касается «одиннадцати холостяков», отец мне о них рассказывал, но никогда не говорил, что Жюль Верн распевал там нескромные песенки. Впрочем, это было бы совершенно несвойственно его характеру: он был насмешлив, но не легкомыслен».

Это суждение близкого друга слишком явно подтверждает и высказывание моих родителей, чтобы я не принимал всерьез «литературные забавы», приписываемые писателю. Если даже я сомневаюсь в подлинности непристойной поэмы, изданной Паскалем Пиа[36], то не из-за шуточек, которые в ней содержатся, а из-за манеры выражения. Предполагаемый автор достаточно склонен был к вольной шутке, но при его складе ума они звучали бы менее грубо.

Разочарование, испытанное им, когда Каролина отвергла его предложенную от чистого сердца любовь, он пережил очень тяжело. Враждебности к ней он не сохранил, но сделал некоторые выводы, которые повлияли на его душевный склад. Нежность, которую он к ней испытывал, ему пришлось упрятать в самые глубины своего «я». Для борьбы со своим горем он применил оружие, данное ему природой, — юмор. Он снизил эмоциональный тон этой внутренней драмы, высмеивая себя самого и сведя с пьедестала женщину, созданную его воображением. Он поддался очарованию девушки, благосклонно принимавшей страстное чувство, которого сама она не разделяла. Быть может, он, сдерживаемый чрезмерной скромностью, открылся ей слишком поздно? Вполне естественная робость не позволила ему стать смелее и распознать подлинные чувства, которые девушка могла к нему испытывать. Она не предала его, ибо ничего не обещала, но он почувствовал себя преданным, потому что верил, что она любит его так, как он себя в том убедил. Отныне он стал скептиком в отношении ценности женских чувств, принизил их больше, чем следовало, и, обобщив этот свой опыт, решил, что женщины — притворщицы и не достойны любви.

Брак по нантской моде тех времен давал ему вполне веские основания сомневаться в искренности девственниц, ведомых к алтарю. Условности играли в этом деле значительную роль, что вполне понятно, однако неприемлемо для страстного сердца. Главным в таких браках была их разумность. Лишь одна девушка, оказавшаяся способной пренебречь всем этим, могла бы ему подойти — Лоранс, вышедшая наперекор стихиям за того, кого полюбила. К сожалению, когда они познакомились, сердца и той и другого были уже заняты: сердце Лоранс — человеком, за которого она решила выйти, сердце Жюля — воспоминаниями о Каролине.

Мать не переставала требовать, чтобы он женился во что бы то ни стало, и он уже свыкся с мыслью о браке по расчету, который по крайней мере положил бы конец его безденежью и одиночеству. «Я женюсь на женщине, которую ты мне найдешь, женюсь с закрытыми глазами и открытым кошельком», — пишет он ей.

Горький цинизм его шутки слишком груб, чтобы в него можно было верить. Женитьба — что ж, он против нее уже в принципе не возражает, а его друзья доказали ему, что такой конец нормален для «одиннадцати холостяков». Он немного завидует им, однако никак не в состоянии серьезно отнестись к этому важному делу. Для него брак пока еще только «похороны холостяцкой жизни», и, присутствуя на свадьбе своего друга Мари, он «глубоко взбудоражен видом этой похоронной процессии», взбудоражен, то есть охвачен приступом «безудержного хохота, который и сейчас еще не прошел», — добавляет он.

Эта свадьба дала ему повод повеселиться: «Никак не могу вообразить себя главным лицом в подобной церемонии. Я нахожу ее в высшей степени комичной. А между тем…» Здесь оборванная фраза выдает ее автора: отныне его шутки — только бахвальство!

Этот молодой человек не способен вступить в брак по расчету. Вообразить себя участником своей собственной свадьбы он мог бы, лишь допустив, что случилось нечто с его головой, ибо нечто случилось и с его сердцем. Пути провидения неисповедимы — всем это известно, — они погружают нас в магму непредвиденных обстоятельств и, как гений Максвелла, ведут к единственному окошечку, за которым видится наша судьба.

12. ЛЮБОВЬ И ФИНАНСЫ

Встреча в Амьене с молодой вдовой Онориной де Виан. Чтобы обеспечить себе более регулярный заработок, Жюль Верн устремляется в финансовый мир и поступает на службу к одному парижскому биржевому маклеру. Он женится на Онорине в 1857 году.

8 мая 1856 года путь, ниспосланный Жюлю Верну провидением, оказался путем железнодорожным, которым он отправился в Амьен, где приятель его Леларж должен был вступить в брак с мадемуазель Эме де Виан. Быть может, подумает кто-нибудь, он едет в Амьен с намерением воспользоваться случаем и отыскать там невесту? Это не представляется вероятным, но одно несомненно: он уже готов к тому, чтобы лезть в эту петлю!

8 мая 1856 года он только извещает родных: «В понедельник я еду в Амьен. В этот день мой друг Леларж женится на мадемуазель Эме де Виан».

Из следующего письма (к матери) видно, что в этом, надо сказать, довольно унылом в то время городе, он обрел капуанские наслаждения[37]:

«Я еще в Амьене, где милое гостеприимство семьи де Виан обязало меня задержаться дольше, чем я предполагал».

Надо признать, что обязательство это он принял на себя весьма охотно!

Доверчиво ступил он на землю пикардийского города, не подозревая, что здесь готовится капкан холостяку, считавшему себя неуязвимым. В этом провинциальном окружении не было ничего, что могло бы восхитить его и породить в нем чувство какой бы то ни было неполноценности, лежащее в основе робости. Напротив, он появляется здесь в ореоле столичного жителя. В Нанте — он свой, там его судят, мерят общей меркой, там он чувствует себя пленником ложного стыда, то есть собственных предрассудков. В новой для него амьенской среде он гораздо свободнее, ибо здесь он чужой.

Де Вианы — люди непритязательные, и все они радуются семейному торжеству. Жюль Верн сразу же заразился этим расположением духа, в сущности вполне соответствующим его натуре. Он из тех, кто в карман за словом не лезет, и потому всем приятен. Де Вианы отлично подготовили свое празднество, как это принято в провинции: и в Нанте, и особенно в обожающей гурманство Пикардии. Заразительная, жаркая атмосфера банкетов склоняет его к доброжелательности.

И вот в этой-то праздничной атмосфере возникает перед ним милый полузабытый силуэт! Красивая, даже очень и очень красивая, элегантная, веселая! Каролина всего-навсего переменила имя — теперь ее зовут Онорина! Это сестра сегодняшней невесты — юная вдова. Вдова? Ну и что же! У нее двое детей? Подумаешь!

Онорина очаровывает его, как в свое время Каролина, и по тем же причинам, в которых он себе не сознается. Как не подчеркнуть того обстоятельства, что обе женщины очень сходны по характеру? Каролина была красива, Онорина по меньшей мере не хуже. Каролина смеялась, смеется и Онорина. Госпожа де ла Фюи называет Каролину — может быть, несколько поспешно — юной сумасбродкой. Она могла бы сказать то же самое об Онорине. Скажем, что обе они были очень женственны и легкомысленны, однако это вовсе не исключало в них других качеств, более серьезных, как это доказала жизнь.

Можно поэтому считать, что Каролина и Онорина соответствовали тому типу женщин, к которому был чувствителен Жюль Верн. Как говорил Вилье де Лиль-Адан[38], каждый мужчина ищет в реальности идеальное женское существо, плод его воображения. Однако он видит лишь внешний его облик, не имея возможности овладеть сущностью, заключенной в некую оболочку. Какое же открытие, восхищающее или же разочаровывающее, суждено будет сделать ему с течением времени?

Согласно методу, который ему так хорошо удавался, он в нескольких строчках сделает первый набросок намеченного им плана:

«Семья де Виан, в которую вступает Огюст, очаровательна, она состоит из юной, очень любезной вдовушки, сестры невесты, по-видимому весьма счастливой, и молодого человека моих лет, биржевого маклера в Амьене, который зарабатывает кучу денег и является милейшим парнем, какого только видел свет.

Отец — старый военный в отставке, но он куда лучше, чем обычно бывают эти отставные вояки, а мать — женщина недюжинного ума».

Софи, возможно, будет удивлена: не привыкла она к тому, чтобы ее сын расточал похвалы целому семейству! Такое вступление позволит ему признаться, что в Амьене ему понравился не только вкус хваленого паштета из утки!

«Твоя естественная проницательность подскажет тебе, что за всем этим что-то кроется! Да, признаюсь, что влюблен в двадцатишестилетнюю вдовушку! Ах, почему у нее двое детей! Мне не везет. Вечно мне что-нибудь препятствует. Она вдовствует уже месяцев семь или восемь».

Подготовив таким образом почву, он пишет отцу: «Ну вот, возвратился я из Амьена… Женитьба Огюста и новая семья, в которую он входит, вызвали у меня самый живой интерес… В этой семье де Виан имеется брат невесты, моих лет, милейший на свете парень. Он вступил в компанию с одним из своих друзей, чтобы работать посредником между владельцами ценных бумаг… и парижскими маклерами… Вдобавок его компаньон и он сам внесли сотню тысяч франков, чтобы получить место биржевого маклера в Париже. Отличное положение для молодого человека, к тому же — безо всякого риска. То, чем он занимается в Амьене, с еще большим успехом можно делать в Париже в менее широких размерах… Г-н де Виан весьма и весьма вхож в этот мир финансистов и маклеров. Он легко мог бы помочь кому-либо из своих друзей войти в маклерское дело в Париже даже за незначительную сумму… Так вот, дорогой папа, я хотел бы знать, можешь ли ты в случае необходимости внести пай в дело столь же официальное, как контора присяжного поверенного или нотариуса. Мне необходимо изменить образ жизни, ибо нельзя же все время существовать в таком шатком положении, как я. Целый год я без заработка; того, что вы можете мне давать, хватает при теперешней дороговизне лишь наполовину, я просто нуждаюсь».

Пьер, наверно, подпрыгнул на месте, узнав об этой повой причуде. Да, сынок этот действительно «с сюрпризами». Отец, человек в высшей степени серьезный, юрист, разочаровывается все сильнее и сильнее. Как? После того как он отказался быть его преемником в деле, чтобы посвятить себя литературе, и написал несколько легких, поверхностных комедий, отверг предложение руководить крупным театром, — он теперь, видите ли, желает попытать счастья в мире финансов! А ведь этот мир еще более опасен, чем литературный, в особенности для него, столь неподготовленного и неспособного к деловой жизни! Раз уж он литератор, пусть им и остается!

Однако в данный момент Жюль обладает одним качеством — настойчивостью. На отцовские аргументы он отвечает другими, умело придавая им убедительность и рассчитывая, что в конце концов отец уступит, просто от усталости. На удар он отвечает ударом в письме от 24 мая 1856 года: «…Я вижу, что, с одной стороны, ты охотно готов помочь мне создать положение, но с другой — считаешь меня парнем, неспособным к трезвому размышлению, увлекающимся каждой новой идеей, подчиняющимся прихоти своих фантазий и пожелавшим заниматься делами по обмену из любви к переменам.

Я вовсе не собираюсь бросать начатого дела. И менее всего намерен отказываться от литературной деятельности. В этом искусстве я обрел самого себя и никогда его не оставлю… Я твердо решил не писать больше водевилей и других мелких пьес. Мое честолюбие ограничивается теперь одной задачей: писать по одной значительной, то есть основательно сделанной комедии в год.

…Но мне нужно положение, такое, которое позволит представиться людям, даже не признающим литераторов».

Заканчивает он аргументом, неопровержимым и единственно возможным для него:

«Впрочем, я воспользуюсь первым же представившимся случаем, чтобы жениться. Мне осточертела холостяцкая жизнь, она меня уже тяготит. В этом со мной согласны все мои друзья… Может быть, тебе это покажется смешным, но у меня есть потребность в счастье — ни больше, ни меньше. Так вот, если положение маклера, которое позволит мне по-прежнему жить в Париже, сможет многое устроить…»

Если говорить прямо, это значит: хочу жениться на двадцатишестилетней вдове с ее двумя детьми, и она согласна, но «ее очаровательная семья» с полным основанием считает, что голодающий литератор не дает достаточных гарантий. Если же не менее очаровательному парню, де Виану-сыну, удалось бы добиться для меня приличного положения, «отставной вояка» был бы счастлив заполучить столь «симпатичного зятя».

Есть все основания полагать, что Жюля пленила эта хорошенькая женщина, чей смех так напоминал ему Каролину, и что она была тотчас очарована красивым молодым человеком и его искрящимся остроумием. Она не сомневается, что он будет весьма приятным мужем. Все окружено самыми счастливыми предзнаменованиями. Остается одно: убедить Пьера рискнуть небольшой суммой денег для дела, которого он не одобряет.

Невинная фраза в письме от июня 1856 года подготовит его к этому.

«Сегодня же я пишу в Амьен, чтобы там активно занялись неким полезным делом, которое будет тебе изложено; и я был бы ужасно рад, если бы ты по этому вопросу приехал в Париж. Ты говоришь, что несколько опасаешься этого господина де Виана. Что ж, это понятно — ты его не знаешь; к тому же речь идет не о том, чтобы вступать в деловые отношения с ним, ведь он живет в Амьене, а разговор идет о Париже. И вообще бесполезно абстрактно обсуждать несуществующее дело. Когда что-то подходящее найдется, видно будет, что оно даст.

Не перестаю повторять тебе, дорогой отец, что и речи нет об игре на бирже…»

Пьер не сразу поддается на уговоры и предлагает удовлетвориться местом под началом какого-нибудь биржевого маклера. Но поскольку он обсуждает это дело, «коготок уже увяз…», и сын этим тотчас же воспользовался.

«Признаюсь, что хочу иметь положение приличное и солидное, ибо скажу тебе со всей прямотой — одиночество меня тяготит. Между тем в сердце у меня отчаянная пустота. Это доказывает, что я сейчас уже в таком возрасте, когда человеку нужен союз с кем-то, прочная связь. Так пусть же она будет по крайней мере законной… Пока я буду оставаться сверхштатным кандидатом в писатели, отцы и матери станут отворачиваться от меня, и причем с полным основанием…»

Почувствовав, что отец уже свыкся с мыслью видеть сына завсегдатаем биржи, Жюль уточняет свои планы:

«Я виделся с господином де Вианом. он настроен наилучшим образом и очень активно занимается моим делом. Оно могло быть завершено уже неделю назад, но он хочет, чтобы при этом условия были для меня наиболее благоприятные».

Его дело! Эти слова уже сами по себе создают для него некое существование, и ему остается только описать его:

«Один из его друзей, человек весьма положительный, договаривается сейчас о должности биржевого маклера. Речь идет о том, чтобы оплатить 40%, что составляет 50000 франков. Внеся эту сумму, я становлюсь пайщиком и работаю или в конторе фирмы, или самостоятельно. Господин де Виан предпочитает — во всех отношениях — этот последний вариант, так как в маклерской конторе, по его мнению, нет должности, которая подошла бы мне или была бы достаточно доходной. Ты видишь, дорогой отец, что речь идет о кругленькой сумме 50000 франков».

Затем следует перечисление волшебных результатов, которые даст эта комбинация.

«Дорогой отец», по-видимому, не очень убежден всей этой диалектикой, ибо в письме от 10 сентября 1856 года сын его с притворным удивлением пишет: «…Видимо, письма мои не очень вразумительны, раз ты приписываешь мне идеи, которых у меня вовсе нет. «Ты, значит, намерен играть», — пишешь ты. Да нисколько же, нисколько!…»

Однако, если Вернов не убедили до конца все эти доводы, они все же вынуждены признать, что сын их твердо решил жениться на юной вдовице.

Брак, на который согласились обе семьи, был окончательно решен, ибо в письме от 22 ноября 1856 года мы читаем:

«Я с тобой совершенно согласен, столовое серебро не сувенир. Поэтому возвращаюсь к серьгам… Это ведь и первый подарок. А что думает мама? Поднеся столовое серебро, я ведь вроде как делаю подарок самому себе».

Пьер капитулировал, и Жюль на этот раз опять поступит по-своему. Что же до Софи, то она написала такое сердечное письмо, что «…его читали, перечитывали, целовали, оно доставило радость всем и будет сохранено в архивах королевства». Мирный пикардийский городок, несмотря на то что там навалило снегу на целый фут, заработает на его любовном пыле.

«Сегодня я покидаю этот милый мне город, где меня задержали. Не думаю, чтобы наша свадьба состоялась до 15 января. Этого требуют приличия особого порядка: надо проявить деликатность по отношению к семье Морель в интересах детей. И мне кажется, что они хотят завершить этот год в трауре… Муж скончался в июле 1855 года, но приличие все же требует своего. Что касается подарков, то они будут очень скромными. Я поднес очень красивое ожерелье — золото и яшма, серег и брильянтов покупать не буду. У нее самой прекрасные брильянты, и мы сделаем для них новую оправу. Платья нового тоже не нужно, у нее их вполне достаточно! Может быть, муфту. Что касается кашемировой шали, то об этом еще подумаем: ничего не решено, а у нее уже есть длинная французская шаль и еще квадратная. Может быть, из ее брильянтов мы сделаем браслет…»

Онорина, наверное, состроила гримасу. Что и говорить — этот посредственный литератор и биржевой подмастерье не очень-то завидная партия. Но, по-видимому, использование того, что, вероятно, было трофеями ее союза с покойным Морелем, не поколебало ее оптимизма. Она охотно соглашается на подобные планы, даже, пожалуй, подсказывает их: все это участь молодых и небогатых супружеских пар. Она благодушно одобрила простоту этой свадебной церемонии, справленной кое-как 10 января 1857 года. Гражданская регистрация имела место в мэрии 3 городского округа, религиозный обряд — в церкви Сент-Эжен. Простота эта, отдававшая богемой, венчание наспех, может быть, и не были ей по вкусу, но она не выказала никакого неудовольствия. Признаюсь, что я нахожу это очень милым, и то, что моя бабка, смеясь, согласилась на полунищенскую жизнь, так мало соответствовавшую ее мечтаниям, мне бесконечно нравится.

Зато Пьер и Софи шокированы! Они ведь буржуа, притом провинциальные, им, наверно, трудно было это понять. Трапеза a la Beranger во второразрядном ресторане их огорчила. Конечно, они могут только сожалеть о том, что обстоятельства не дали возможности подражать роскошным пирам, сопровождавшим свадьбу Эме. Несколько друзей, приглашенных Жюлем, очень скоро внесли веселье в этот свадебный пир, и без того оживленный остроумием жениха и серебристым смехом невесты.

К Пьеру возвращается доброе расположение духа, и за десертом он уже в состоянии прочитать стихи, написанные им по традиции к семейному торжеству, и тем самым включить это событие в цепь семейных свадеб. Его небольшая поэма заканчивалась такими словами:

Четвертой дочери моей

Скажу: приди же поскорей

В наш тесный круг, и знай, что сидя

Среди своих, у очага,

Ты нам близка и дорога.

Мы в тесноте, да не в обиде.

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

13. ФИНАНСИСТ НА ВОЗДУШНОМ ШAPE

Устройство в Париже. Путешествие в Шотландию. Рождение сына Мишеля. Жюль Верн пишет еще одну историю с воздушным шаром.

Молодожены селятся сперва на бульваре Бонн-Нувель, а через несколько дней перебираются на улицу Сен-Мартен. А что же было с двумя дочками Онорины? Не годилось перевозить ex abrupto[39] в Париж этих девочек, привыкших к тихому Амьену. Весьма вероятно, что обе бабушки, де Виан и Морель, были к ним привязаны, да и Онорина понимала, что не подобало мешать медовому месяцу. Со свойственной ей женской проницательностью она догадывалась, что мужа необходимо приучать к семье, нарушавшей его жизненный уклад, и что, несмотря на всю его добрую волю, делать это надо постепенно. Есть поэтому основания предполагать, что в течение некоторого времени, по меньшей мере до апреля, девочки — Валентина и Сюзанна — находились на попечении деда и бабки. Впрочем, это всего лишь предположение, ибо Жюль сразу же учел эту трудность и вовсе не намеревался препятствовать своей жене в удовлетворении ее материнского инстинкта. Девочки не должны были пострадать от того, что их мать вышла замуж. И действительно, Жюль очень скоро стал относиться к ним как к своим родным детям. Вероятно, все это и было причиной частых переездов с квартиры на квартиру, которые должны были по мере улучшения материальных возможностей обеспечивать семью помещением, соответствующим ее требованиям.

Известно, что с улицы Сен-Мартен он перенес свои пенаты сперва на бульвар Монмартр, затем на бульвар Мажента, пассаж Сонье, перекресток Круа-Руж. Обстановка была скудная, что существенно облегчало дело. Довольно долгое время для ее перевозки достаточно было ручной тележки!

Жюль вновь обрел свои привычки и с самого раннего утра садился за работу, прерывая ее лишь для того, чтобы посвятить себя на несколько часов финансовой деятельности: теперь на его письмах штамп не Лирического театра, а маклерской конторы Эггли. Онорина тем временем проявляет свои таланты в сфере домашнего хозяйства: она изысканная повариха, превращающая в гурманов своих сотрапезников. Но тут ее постигает первое огорчение: Жюль отнюдь не гастроном! Он совершенно не способен оценить подлинное кулинарное искусство и поглощает с возмущающим жену безразличием все, что кладут ему на тарелку.

За первым последует второе: мужу приходится часто отлучаться из дому, чтобы довольно скудно зарабатывать на жизнь и сохранить общение со своими друзьями из литературного мира. Разумеется, он добросовестно посещает биржу, но дел у него довольно мало, и, похоже, он ходит туда, как в клуб! Под колоннадой биржи толпятся такие же, как он, молодые финансисты, но среди них много и тех, кого интересуют литература и искусство, ибо в то время финансы и литература существовали в добром согласии: Дюкенель, которому предстояло стать директором театра Шатле, Ф. де Кардайяк, владелец театра Водевиль, Шарль Валлю, главный редактор «Мюзе де фамий», Филипп Жиль, ставший после Жюля Верна секретарем Лирического театра, Лоруа, пианист Делиу, Забба из редакции «Шаривари», Гайярдо, Дюклерк, романист Фейдо (отец автора водевилей) и еще много других!

К счастью, Жюля поддерживал Шарль Мезоннэв. «Он не был человеком финансового мира», — отмечает сын последнего, и нас это не удивляет; поэтому доходы Жюля были невелики, и хватало их ровно настолько, чтобы могли существовать члены его семьи. Онорина без ворчанья довольствовалась ими, но она сожалела, что муж пренебрегает биржевой деятельностью, тратя время на исписывание бумаги. На ее взгляд, он слишком увлекался занятиями, смысл коих от нее ускользал, и предавался литературной работе, которую она считала пустым делом. Разговора с ним она поддерживать по-настоящему не могла. Но к счастью, его острые словечки способны были вызывать у нее смех, и она в состоянии была должным образом ему отвечать.

Жизнь между тем текла без осложнений. Онорина вся в заботах о домашнем хозяйстве, хлопотала возле своих девочек и — может быть, даже чрезмерно — около мужа, уткнувшегося в свои бумаги. Заботы, которыми она окружила его, сперва казались весьма приятными этому холостяку, ведь в течение стольких лет их так ему не хватало. Однако вскоре он стал от них уставать. Они мешали сосредоточиться, и он вздыхал, когда его отвлекало от дела заботливое внимание жены.

Он стал искать квартиры более удобной, где площадь была бы больше и каждый мог заниматься своим делом, не мешая другому. Не была ли эта постоянная перемена местожительства унаследована от привычки, усвоенной в годы холостяцкой жизни?

15 июля 1859 года он пишет отцу:

«Мы только что вернулись из сельской местности Эссон, мы, то есть Онорина, я, Валентина, Иньяр, Делиу и Леруа, провели три дня у Огюста, где нам было очень весело, несмотря на сорокаградусную жару… Через недельку мне представится возможность поехать в Нант, но одному. Альфред Иньяр предлагает мне и своему брату даровую поездку в Шотландию туда и обратно. Не премину воспользоваться этой восхитительной возможностью… На путешествия мне сейчас везет. Будучи в Эссоне, я махнул в Реймс, где основательнейшим образом осмотрел изумительный собор. Пока я буду в Шотландии, Онорина поедет в Амьен.

Путешествие в Шотландию окажется знаменательным. Позже оно вдохновит его на роман («Черная Индия») и, может быть, заронит в нем любовь к шотландцам, которые в его произведениях выступают очень симпатичными. Он вернется оттуда с целым арсеналом заметок: путешествие это его обогатило.

Однако деятельность Жюля Верна в области литературы и театра как будто замедляется. Все же в 1860 году (1 сентября) на сцене Лирического театра ставится «Гостиница в Арденнах», комическая опера на музыку Иньяра, с либретто, написанным Жюлем и Мишелем Карре, а в театре Буфф — «Месье Шимпанзе», тоже комическая онера, написанная в том же соавторстве. «Одиннадцать дней осады», комедия в трех действиях, созданная совместно с Шарлем Валлю, пойдет в театре Водевиль 1 июня 1861 года.

3 августа 1861 года перевернута первая страница другой комедии: у Жюля родился сын Мишель. Не было ли тут неблагоприятного предвестия? Жюль с радостью принял предложение брата Иньяра пуститься в шестинедельное плаванье на одном из его торговых судов, направлявшихся в Норвегию и другие Скандинавские страны. Друзья сели на корабль 15 июня. Но после того как он оставил Иньяра в Дании, где тот пытался обрести вдохновение, ища следы Гамлета, о котором писал оперу, Жюлю пришлось сократить путешествие: он, хотя и с сожалением, вынужден был возвратиться в Париж, так как жена скоро должна была родить. Он прибыл сразу после того, как сын его родился, что, говоря откровенно, избавило его от многих неприятностей!

Из этого путешествия сделан был несколько опрометчивый вывод, что у Жюля Верна не хватало отцовской жилки, и это мнение звучит как упрек. Действительно, если иметь жилку отцовства — значит находить личное удовольствие в няньченьи ребенка, у него, видимо, этого не было. Во всяком случае, при сдержанности и даже некоторой робости характера он не склонен был проявлять такие чувства. Но если отцовская жилка состоит в заботе о судьбе ребенка, то ничто не позволяет считать, что он был лишен ее, ибо сын этот стал в дальнейшем главной его заботой. Отдав должное чувствительности, вспомним, что ему приходилось работать, несмотря на беспокойство, причиняемое криками и плачем ребенка, на что он не перестает жаловаться. Шум был для него тем более тягостным, что он с увлечением отдавался работе, требующей изысканий и огромной сосредоточенности. Речь шла об истории с воздушным шаром, и Онорина жаловалась, что он «не вылазит из воздушного шара», а это представлялось ей близким к помешательству. Со вздохом облегчения воскликнула она в один прекрасный день: «Наконец-то он покончил со своим воздушным шаром!»

Напрасно недооценивала она законченную рукопись, которая должна была принести ей материальный достаток. Жюль показал Дюма только что завершенную книгу. Великий повествователь пришел в восторг и всячески подбадривал автора, убеждая его продолжать начатый путь: после романа приключений написать роман науки! Так к литературной палитре Жюля Верна прибавились новые оттенки. Дюма сделал и большее: он связал его с романистом Биша, представившим его Этцелю.

14. ДВА ЖЮЛЯ

Жюль Верн знакомится с издателем Жюлем Этцелем. Это знакомство будет началом тесной дружбы и плодотворного сотрудничества между ними. Жюль Верн становится сотрудником «Журнала воспитания и развлечения». Опубликование в издательстве Этцеля «Пяти недель на воздушном шаре», завоевавших огромный успех.

Пьер-Жюль Этцель, известный под именем Жюля Этцеля, родился 15 июня 1814 года. Отец его, происходивший из старинной эльзасской семьи, был шорником в первом уланском полку. Находясь на гарнизонной службе в Шартре, он женился на девушке из этого города, и в Шартре родился его сын, в котором соединилась эльзасская пылкость с уравновешенностью, свойственной уроженцам Босы.

Ребенок, отличавшийся большой одаренностью, одиннадцати лет был отослан в Париж и помещен в пансион при коллеже Станислава, где блестяще учился. Двадцати одного года он, чтобы не висеть на шее у родителей, решил поступить приказчиком в книжный магазин Полена на улице Сены в Париже. Владелец магазина был также издателем, а сверх того и публицистом. Совместно с Тьером и Минье он стал издавать «Националь», газету, оппозиционную режиму Карла X. А в 1843 году ему предстояло основать «Иллюстрасьон».

Это означало, что книжное дело Полена открывало перед своим новым служащим широкое поле деятельности, давая ему возможность проявить свои интеллектуальные качества. Полен скоро понял, что юный Этцель может стать драгоценным сотрудником; через два года он сделал его своим компаньоном. Заметив его литературный талант, он включил Этцеля в состав редакции «Националь», где стали появляться его статьи. Одновременно Этцель вступил в республиканскую партию, став активнейшим ее членом, но не пренебрегал при этом своей издательской деятельностью.

В 1843 году ему удалось основать свое собственное издательство на улице Сены, 33, приобретя одновременно всю материальную часть одного издательства религиозной литературы. Связанный дружескими отношениями с Бальзаком, Мюссе, Санд, Нодье, Виардо, Жаненом, будучи завсегдатаем «Арсенала», он и сам стал писателем под псевдонимом Сталя. Добавим, что он являлся ближайшим личным другом Биксио, основавшего вместе с Бюлозом журнал «Ревю дэ дё монд».

Накануне Февральской революции 1848 года Бастид, главный редактор «Националя», и Марраст, основатель республиканской партии, попросили его пойти за информацией к Ламартину. Поэта он нашел в кровати, в жару, и не без удивления услышал его пророчество: «Республика неизбежна!» Убедившись, какую позицию занял Маконский оратор, он решился просить его стать во главе движения. Тотчас же было договорено, что на следующий день Ламартин встретится с Бастидом и Маррастом в одном из кабинетов Палаты депутатов.

Беседа состоялась, но ее пришлось сократить, так как приехала герцогиня Орлеанская представить собранию дофина. Этцель прервал речь Ледрю-Роллена, потребовав, чтобы он уступил слово Ламартину, провозгласившему Республику. Список членов Временного правительства был составлен Бастидом и Этцелем, и именно Этцель начертал его крупными буквами, обмакнув палец в чернила, и вывесил для всеобщего обозрения.

Ламартин, Ледрю-Роллен, Дюпон де л'Эр, Кремье, Арсен Уссэ, Пельтан, Лаверон и Этцель направились пешком вдоль набережных в Ратушу, где Ламартин, стоя на диванчике, поддерживаемый Этцелем, произнес с полдюжины речей! Чтобы не слишком тревожить европейские дворы, Ламартин взял на себя министерство иностранных дел, назначив Бастида генеральным секретарем, а Этцеля шефом своего кабинета.

Когда 11 мая Временное правительство было заменено новым кабинетом министров, портфель министра иностранных дел перешел к Бастиду, при котором Этцель опять-таки был шефом кабинета. В сменившем его правительстве Кавеньяка Бастид и Этцель выполняли те же функции. Стоит отметить, что в августе 1848 года шеф кабинета Этцель вступает в сношения с Надаром (Феликсом Турнашоном), художником-сатириком и весьма язвительным журналистом. Тот предлагал свои услуги в качестве тайного агента, он же воспользовался его услугами карикатуриста.

Луи-Наполеон Бонапарт был провозглашен президентом Республики 10 декабря 1848 года. С этого момента Этцель отходит от политики, однако не отказывается от сбора информации в Германии, миссии, порученной ему Токвилем. Издателю пришлось отдавать все время своему предприятию — к величайшему благу для Бальзака, Санд, Ламартина, — оставаясь при этом сотрудником «Националя».

Во время государственного переворота 2 декабря 1852 года он едва избежал ареста, но герцог де Морни предложил ему покинуть Францию. Он отправился в изгнание и подобно многим обосновался в Брюсселе, продолжая держать тесную связь с Виктором Гюго, которому пришлось перебраться на Джерси, а затем на Гернси. И в подполье он неизменно поддерживал своих друзей — и издавал их. Он проявил интерес к Прудону, Луи Блану, Рошфору и несколько позже к Реклю. Называю их имена, чтобы яснее было видно, что это за человек.

Наконец, воспользовавшись амнистией, он смог вернуться в Париж, в то время как многие другие, часто лишь для того чтобы покрасоваться, упорно продолжали оставаться добровольными изгнанниками; таким образом, здравый смысл босеронца возобладал у него над эльзасской пылкостью, да впрочем, его решение одобрили даже самые яростные враги режима. Собравшись с мужеством, он занялся восстановлением своего издательского дела, в чем, как известно, блестяще преуспел.

Таков был человек, точнее — важное лицо, которому Жюль Верн робко вручил в 1862 году рукопись «Путешествия на воздушном шаре». Первая их встреча не была столь впечатляющей, как ее описывает госпожа Аллот де ла Фюи: она весьма прозаически состоялась в кабинете издателя на улице Жакоб. Однако оба Жюля, без сомнения, понравились друг другу. На многое смотрели они одинаково: студент появился в Париже тогда, когда Этцель оказался членом Временного правительства, первый приветствовал детский лепет Республики, которой второй помогал появиться на свет — оба были люди «сорок восьмого года».

Писателю было тридцать четыре года, издателю — сорок восемь. Восторженности хватало и тому и другому, но и того и другого жизнь обучила достоинству и уравновешенности.

Этцель всегда сочувствовал молодежи. Он не только писал для нее, он и побуждал других писателей обращаться к этой публике. Он издал изящную серию сказок лучших писателей своего времени; в 1844 году написал, в подражание одной английской книжке, «Новые и единственно достоверные приключения Тома Пуса». В 1861 году он выпустил отличную «Историю кусочка хлеба» Жана Масе[40].

Когда увлеченный Верн изложил ему свои планы, писатель Сталь понял весь их смысл, издатель Этцель даже подскочил на месте — так они отвечали его замыслу создать интересный журнал для подростков. Некоторые страницы рукописи привлекли его внимание и открыли ему, что молодой автор отнюдь не витает в облаках: работа у него основательная. Будучи в этом деле ювелиром, он кое-что покритиковал и дал несколько советов этому очень интересному дебютанту. И критика, и советы были приняты с благодарностью, и оба договорились, что Верн, пересмотрев свою рукопись, вернется через две недели.

Не знаю, право, разделила ли Онорина с таким же энтузиазмом надежды, которые питал Жюль. Когда «эта история с воздушным шаром» завершилась, она с радостью вообразила, что избавилась наконец от нагромождений бумаги, и думала, что снова заполучит мужа. По-видимому, когда рукопись опять очутилась на столе, а Жюль погрузился в доработку, она пережила некоторое разочарование.

Невозможно установить, какие именно советы давал Верну Сталь. Это не могла быть полная переделка, как раньше предполагали. Вернее всего — замечания по стилю, ибо Сталь был стилистом и из его переписки видно, что честолюбивой мечтой его нового собрата стало совершенство стиля. Кроме того, речь, наверно, шла о вымарке длиннот и добавлении каких-то эмоциональных моментов: на большее не оставалось времени.

Тема романа общеизвестна: доктор Фергюссон, бесстрашный и испытанный исследователь, предпринимает в 1862 году при поддержке Лондонского королевского географического общества попытку пересечь на воздушном шаре Африку с целью уточнения картографических данных. Понимая, что управляемость воздушного шара — утопия, он придумал оригинальный способ поднимать или опускать аэростат по своей воле, не теряя ни молекулы газа; достаточно подогреть с помощью змеевика водород оболочки, чтобы набрать высоту, и прекратить нагрев, чтобы снизиться. Таким образом он сможет нащупать благоприятное воздушное течение.

Вылетев из Занзибара, Фергюссон и его спутники, Кеннеди и Джо, достигают Сенегала после многочисленных приключений, являющихся сюжетом рассказа, который нельзя было придумать в последний момент. Приятно изложенная госпожой Аллот де ла Фюи сцена, когда Этцель просит писателя взять обратно рукопись, сделать из нее «настоящий роман» и принести ему через две недели, представляется весьма маловероятной.

Закончив доработку, автор снова явился на улицу Жакоб. На этот раз Этцель принял его в своей комнате, ибо здоровье его было настолько расшатано, что ему часто приходилось ложиться в постель. Рукопись была принята. Автор без возражения согласился вычеркнуть «длинноту» — рассказ Джо. Но издатель не ограничился принятием рукописи: он обнаружил в этом произведении столько таланта и знаний, такой дар рассказчика, что решил не расставаться с тем, кто его написал. Он увидел в нем идеального сотрудника журнала, который им создавался для подростков и для которого подобрался прекрасный коллектив под руководством Жана Масе. Он имел в своем распоряжении и ученых, и писателей, но искал того, кто мог бы воодушевить и объединить всех этих разнородных специалистов таким образом, чтобы название издания «Журнал воспитания и развлечения» оказалось оправданным. Хотя Жан Масе и писал сам прелестные вещи, они носили слишком выраженный дидактический характер, чтобы завоевать симпатии молодежи.

Этцель сразу же уразумел, что Жюль Верн как раз и был тем человеком, которого он искал для осуществления намеченной программы, — ведь он-то способен сочетать научность и литературный вымысел. Да разве это и не было целью автора новой рукописи? Был подписан договор: Жюль Верн брал на себя обязательство поставлять Этцелю три романа в год, Этцель же обязался уплачивать по 4900 франков за том. Издания иллюстрированные оговаривались особо.

Жюль Верн видел во всем этом лишь одно: он сможет располагать 500 франками в месяц и жить своим пером. Работоспособность у него была такая, что он не отдавал себе ясного отчета в том, какие от него потребуются усилия.

Цена, предложенная Этцелем, может показаться нам крайне незначительной. Следует, однако, считаться с эпохой. Бальзак и Санд соглашались на 2000 франков за книгу. Литераторы, по-видимому, всегда нуждались, а может быть, издатели этим пользовались, но Этцелю действительно было трудно дать дебютанту столько же, сколько и Жорж Санд, писательнице уже известной. Вызывает, впрочем, и некоторое удивление тот факт, что Этцель порою переживал материальные затруднения, притом такие, что Жюлю Верну случалось, как мы увидим, приходить ему на помощь.

Итак, Жюль Верн стал избранником «Журнала воспитания и развлечения». Но одновременно этот отлично организованный журнал был избранником Жюля Верна, он стал теперь главной его заботой.

Кое-кто может огорчиться по этому поводу, да и сам Жюль Верн, бывало, высказывал сожаление о том, что все время должен думать, как бы не допустить чего-либо не подходящего для юных читателей. По правде говоря, первые его произведения напечатаны были вовсе не в «Журнале воспитания и развлечения». «Пять недель на воздушном шаре» вышли отдельной книгой в 1863 году. Книга имела огромный успех у взрослых читателей, которые, помимо всего прочего, радовались, что книгу можно давать читать детям.

Вещь эта заслуживала успеха не только своей оригинальностью, для этого сложились и весьма благоприятные обстоятельства. Впрочем, она сама явилась одним из элементов этих обстоятельств.

Читатель помнит, что в 1848 году Этцель познакомился с Надаром, карикатуристом, ставшим к тому же модным фотографом, натурой деятельной, неугомонной и страстной, увлекающейся всяческой новизной. Можно полагать, что Жюль Верн познакомился с Надаром через Этцеля. Однако это не так, ибо дружба, связывавшая этих двух обладателей яркого воображения, началась еще до 1863 года. Жюль Верн всегда интересовался воздухоплаванием. Как мы уже упоминали, он опубликовал «Драму в воздухе», повесть, в которой рассказывается о наиболее знаменитых подъемах на воздушных шарах, а также работу о По, в которой подробно рассматривает «Приключение Ганса Пфалля» и «Шар-выдумку»; эта работа написана была, по-видимому, в 1863 году. Весьма вероятно, что молодой писатель, целиком поглощенный своим «Путешествием на воздушном шаре», рассказал Надару, над чем он работал, а возможно, пошел еще дальше и поведал ему о своих планах насчет воздухоплавания. С его точки зрения, шар, который должен был пересечь Африку, не был дирижаблем в собственном смысле, но своего рода воздушным парусником, улавливающим попутный ветер благодаря приспособлениям, позволяющим ему произвольно подниматься и опускаться. Будущее принадлежало аппаратам тяжелее воздуха, они действовали в атмосфере, не будучи ее бессильной игрушкой. Не исключено, что пылкий Надар сразу же увлекся решением проблемы, которая была ему известна и на которую было таким образом обращено его внимание. Поскольку он практически знал всех и каждого, ему не составило труда связаться с Лаланделем и Понтон д'Амекуром[41], пытавшимися разрешить рудиментарными средствами ту же проблему. Он задумал основать Общество для изысканий в области воздухоплавания, где Жюль Верн был казначеем, а оба его друга — исследователями. Совершенно очевидно, что для более основательного изучения проблемы надо было собрать денег.

Он тотчас же задумал привлечь внимание публики, построив крупных размеров воздушный шар, который назван был «Гигант» и должен был подняться в воздух в тот же момент, когда «Виктория» из «Пяти недель на воздушном шаре» начинала свое путешествие над Африканским континентом. «Гигант» был действительно построен, и его первый подъем в воздух отпразднован с большим шумом. Говорят, что в его просторной гондоле находились весьма известные лица, а также продовольствие, оружие и даже негр! К сожалению, третье путешествие «Гиганта» должно было завершиться в Ганновере: Надар и жена его попали в очень опасное положение. Между тем «Виктория» из «Пяти недель на воздушном шаре» победоносно летела по намеченному курсу над Африкой. Нет сомнения, что публика затаив дыхание следила за одиссеей обоих шаров, действительного и воображаемого, и со страстным вниманием вчитывалась в «Приключения доктора Фергюссона».

Успех «Пяти недель на воздушном шаре» знаменовал собой рождение нового литературного жанра. Нельзя недооценивать и того, что автор показал себя в этом произведении первоклассным повествователем. Крайне трудным представлялось заинтересовать читателей романом в основном географического плана, в котором не излагалось никакой любовной истории. На страницах этого произведения в оболочке увлекательного рассказа представляется удивительно обширная документация. В нем можно найти великолепное описание истоков Нила, определенных автором почти точно, а между тем они были впервые открыты 28 июля 1862 года путешественником Спиком[42], о благополучном возвращении которого в Хартум стало известно лишь 30 апреля 1863 года благодаря телеграмме, посланной из Александрии. Эдмондо Маркуччи отметил еще одну любопытную подробность: в романе говорится, что женщины различных народностей Карагуэ, живущие к западу от озера Виктория, стараясь пополнеть, поглощают большое количество творога, что отметил во время своего путешествия Спик, но сообщил в печати лишь в 1863 году, после того как вышла книга Жюля Верна. Следует допустить, что писатель узнал об этом, вероятно, от кого-либо из спутников Спика, возвратившихся в Европу раньше его.

Документация эта тем более примечательна, что в то время писатель еще не имел возможности пользоваться связями, которые Этцель обеспечил ему в дальнейшем.

Что касается иллюстраций, то совпадение, обнаруженное между рисунками Риу и рисунками Бара, помещенными в дневнике Спика, опубликованном в «Вокруг света» в 1864 году, объясняется очень просто: иллюстрированное издание романа относится к 1867 году. Главное — это текст, который ученым Вивьеном де Сен-Мартеном рассматривается как результат серьезных и глубоких исследований.

15. ГАТТЕРАС

Зов Севера. Жюль Верн приступает к работе над «Приключениями капитана Гаттераса» и пишет «Путешествие к центру Земли».

1863 год был для Жюля Верна годом успеха. Стал он также годом доверительного сотрудничества и прочной дружбы между автором и издателем. В этом году были начаты «Необыкновенные путешествия». Мозг Жюля Верна возбужден до предела. В июне 1863 года он пишет Этцелю, что сделал мощный «рывок, достойный хорошего нормандского першерона» и недели через две пришлет ему первую часть «Путешествия к Северному полюсу». Из этого следует, что текст «Приключений капитана Гаттераса» значительно продвинулся.

В этой книге ярко проявляется способность писателя отключаться от окружающей действительности и силой воображения переноситься в места, где действуют его персонажи. «Сейчас, — пишет он, — я весь в своем романе, нахожусь на 80-й параллели, температура 40° ниже нуля. Простужаюсь только оттого, что пишу об этом. Но это не так уж неприятно, принимая во внимание, что теперь лето». Можно с уверенностью сказать, что в сентябре он все еще работает над вторым томом «Капитана Гаттераса», поскольку сам он пишет об этом в письме от 4 сентября 1863 года, а в письме от 16-го того же месяца, соглашаясь с одним замечанием Этцеля, заявляет, что намерен сделать Гаттераса «дерзновенно-храбрым, но мало удачливым, его храбрость будет просто пугать». Тем не менее приходится признать, что он написал уже и «Путешествие к центру Земли», которому предстоит выйти в 1864 году.

С сентября 1863 года он живет в Отёйе, улица Лафонтена, 39, что свидетельствует об улучшении его материального положения. Тем не менее он еще работает у Эггли, биржевого маклера, но при последнем расчете ему не повезло, и он оказался в стесненном положении, так что не смог предоставить 40 000 или хотя бы 20 000 франков в распоряжение Этцеля, тоже переживающего финансовые затруднения.

«Приключения капитана Гаттераса», гранки которых он отнес в типографию 10 сентября, проделав большую стилистическую обработку, заслуживают пристального внимания. Если ему не удалось внести в них элемент «сердечных чувств», чего требовал Этцель, но что вряд ли было уместно в этой суровой книге, то он сумел создать в ней атмосферу столь захватывающую, что порой она заражает читателя настоящей тревогой. Поэтому не исключено, что высказанное Этцелем пожелание относится скорее к «Путешествию к центру Земли», публикация которого должна была начаться в августе 1864 года, а еще более вероятно — к «Детям капитана Гранта».

Этого мало. Можно полностью доверять глубине познаний писателя: его воображение питалось только вполне реальными ситуациями. Мы не только находим в этой книге материал, почерпнутый из документов о подлинных полярных экспедициях, но рассказ дышит такой правдивостью, что Шарко[43] считал это произведение «лучшим бортовым журналом» и утверждал, что лично пережил все изложенные в нем события. Знаменитый исследователь сказал мне, что писатель к тому же весьма точно определил место, откуда через сорок пять лет отправится экспедиция на Северный полюс. Я разделил восхищение знаменитого полярного мореплавателя, ознакомившись по его совету с английскими картами.

Действительно, инструкции, которые таинственный капитан «Форварда» давал своему помощнику, предписывали тому попытаться проникнуть в пролив Смита, и лишь потому, что пролив этот оказался забит льдами, Гаттерас, выйдя из своего инкогнито, решил предпринять попытку пройти проливом Ланкастера, что давало возможность романисту обучить нас географии. В плаванье своем «Форвард» остановился на широте 78°15', но Гаттерас впоследствии обнаружил американский корабль, достигший широты 83°15' — это был крайний предел для навигации, возможный с точки зрения автора. Если перенести эту широту к выходу из пролива Смита, то мы обнаружим мыс Коломбиа — именно то место, где Пири разбил основную базу, с которой можно было продолжать путь на санях. Точность эта, вызвавшая восторг Шарко, была бы невозможной, если бы, обладая общими познаниями и воображением, писатель не сумел совершенно правильно оценить возможности хорошо знакомой ему проблемы. Это умение сопоставить все элементы и сделать единственно правильный вывод является у Жюля Верна тем здравым смыслом, который Этцель называл «чувством перпендикулярности».

Данная книга, написанная, как мы знаем, в 1863 году, вышла в свет только в 1866. Правда, в 1864 году она еще не была вполне закончена, ибо после сделанного Этцелем замечания оба открывателя полюса, англичанин и американец, не дерутся на дуэли, как предполагалось. Впрочем, автор отказывается устроить их примирение «благодаря спасению одной жизни», намереваясь достичь этого способом, который никому еще не пришел в голову. Конец Гаттераса, который должен был погибнуть, бросившись в кратер вулкана, был впоследствии изменен. «Как же вернуть этого Гаттераса в Англию? Что ему там делать? Ясно, что этот человек должен умереть на полюсе, вулкан — единственная достойная его могила», — заявил Жюль Верн которому, однако, удалось придумать для него более оригинальный конец: он вернул его в Англию, но вернул жертвой «полярного безумия»; «капитан Джон Гаттерас неизменно двигался по направлению на Север».

В то время общественное мнение живо интересовалось вопросом о северо-западном проходе, который был открыт Мак-Клюром после ряда гибельных попыток, в частности попытки Франклина, вышедшего в 1845 году в плавание на «Эребусе» и «Терроре». Лишь в 1859 году капитан Мак-Клинток привез несомненное доказательство смерти его и 123 его спутников. Автор находился еще под сильным впечатлением сверхчеловеческих усилий, делавшихся для обнаружения пресловутого прохода: вполне понятно, что он ведет нас в те места и старается, нагромождая всевозможные препятствия, создать у читателя представление о невыносимых условиях местности. Так заставляет он нас пройти проливом Регента, проливом Белло, проливами Франклина, Росса, Мак-Клинтока, Мелвилла, Барроу, Уэллингтона, Пенни! Весь этот маршрут, если бы не опасности, с которыми он был связан, имел для читателя своего рода «туристический» характер. Кроме того, писатель получил, таким образом, возможность умножать драматические инциденты, а главное — достичь того места, где Белчер увидел открытое море, расстилавшееся необъятной ширью к северо-западу, что подтверждало свидетельства Стюарта и Пенни. Книга и строится на гипотезе свободного ото льдов моря. Но так как погода каждый год бывает разная, кораблю Гаттераса предстояло вмерзнуть в ледяное поле, дрейфующее к северу, и зимовать на Полюсе холода, то есть в самых неблагоприятных условиях.

Это свободное море замечено было мореплавателями, достойными доверия. Что же обнаружил Пири, достигший Полюса 6 апреля 1909 года? В своем доклада 4 мая 1910 года в Королевском географическом обществе в Альбертхолле он сообщил, что, обогнув Черный мыс, он 4 сентября вышел «в открытое море». Пройдя мыс Шеридан и изо всех сил гоня свой «Рузвельт» вперед, так чтобы он попал в «глубокую воду», он завез большое количество съестных припасов на мыс Коломбиа.

Четыре месяца дул вместо южного ветра северный, что предвещало ему «не столь уж открытое море». Пришлось решиться на переход через Айс Филд (Ледяное поле). За пять переходов он достиг широты 85°23', затем еще два перехода привели его к 85°48' и, наконец, последний — к 86°. В течение первого перехода он попал в зону снега более плотного, чем ему когда-либо приходилось видеть, во время второго «ледяной пирог тронулся», и на протяжении 6 миль ему пришлось пересекать «пирог» недавно образовавшегося льда, «который прогибался» под санями. Он напрягал все силы, чтобы проходить 25 миль сразу. На полпути к 89-й параллели, отмечает он, «слышно было, как вокруг нас трещал лед». Ему пришлось пройти «стометровое поле, которое провалилось, как только через него перебралась последняя упряжка».

В тот год из-за неблагоприятных ветров море не было полностью свободным ото льдов, но лед был слабым. Он оказался настолько непрочным и тонким, что Пири очень опасался появления открытой воды, через которую невозможно было бы перебраться.

Романиста нельзя даже упрекнуть в том, что он предположил существование земли, Новой Америки, где потерпел крушение «Порпойз», ибо как раз на этой широте у 108° долготы должна была находиться, согласно более новой карте Полакки, какая-то малоизвестная земля.

В путешествии Гаттераса самое сильное впечатление производит созданная писателем атмосфера, делающая правдоподобной массу подробностей, впрочем вполне соответствующих действительности. Я лично не мог без дрожи читать то место, где появляется «Палец Дьявола», и то, что благодаря эффекту преломления света собака превращается в апокалиптическое чудовище. Недавно я перечел эту книгу и признаюсь, что ощущал холод вместе с этими исследователями полярных областей и с ними же чувствовал себя пленником ледяных просторов. После этих драматических, а порой и фантастических эпизодов повествователь, отдаваясь мечте, включает в свой рассказ умиротворяющие сцены. Арктическая Аркадия дает нам отдохновение от борьбы с айсбергами во время шторма; прежде чем обрушить на своих героев циклон, не дающий, видимо, приблизиться к Полюсу, писатель, основываясь на фразе мореплавателя Пенни, согласно которому Полярный океан «являет собою странным образом поразительнейший вид моря, наполненного миллионами живых существ», описывает нам эти необычайные воды, столь прозрачные, что сквозь них видны кишащие там морские твари, в то время как над их поверхностью проносятся бесчисленные стаи птиц, среди которых попадаются экземпляры с размахом крыльев до двадцати футов шириной. Эти воздушные чудища напоминают стаю гигантских свинцово-белых птиц с их вечным криком «Текели-ли! Текели-ли!», когда Артур Гордон Пим попадает в водопад белого пепла. Влияние По здесь совершенно очевидно.

16. ПОРЫВ ВЕТРА ИЗ АМЕРИКИ

В статье, напечатанной в 1864 году в «Мюзе де фамий», Жюль Верн дает анализ творчества великого писателя Эдгара По, преданного миру таинственного, влияние которого он неизменно испытывает.

Когда читаешь «Приключения капитана Гаттераса» и «Путешествие к центру Земли», несомненно, убеждаешься в том, что французский писатель не однажды воссоздавал странную и фантастическую атмосферу, царящую в произведениях американского поэта. Разумеется, он передает ее по-своему, это влияние Эдгара По началось с того самого момента, когда ему суждено было прочесть и проанализировать творения этого гениального новеллиста.

Необходимо иметь в виду, что публикация в апрельском номере «Мюзе де фамий» в 1864 году очерка Жюля Верна «Эдгар По и его сочинения» близка по времени к завершению «Гаттераса» и «Путешествия к центру Земли». Автор статьи, краткое изложение которой мы даем для тех, кто ее не читал, подчеркивает прежде всего «высокую репутацию американского писателя», равно как и то обстоятельство, что публика хорошо знает «его имя, по мало — произведения, хотя он занимает весьма важное место в литературе поэтического воображения, ибо По создал совершенно своеобразный жанр, ни у кого ничего не почерпнув… Его можно считать главой «школы пишущих о странном».

У него появятся подражатели, которые попытаются пойти еще дальше, усилить особенности его манеры. Но ни один из тех, кто вообразит себя превзошедшим его, на самом деле с ним не сравняется… Шарль Бодлер предпослал своему переводу предисловие не менее необычное, чем сами произведения, он достоин был истолковать творчество американского писателя. И французскому поэту не пожелаешь иного истолкователя его творений, чем новый Эдгар По».

Воображение По иногда доходило «до бреда»!

«…Именно в романе проявляется вся необычность его гения… Анна Радклиф использовала «страшный» жанр, где фантастическое всегда объясняется естественными причинами. Гофман создавал чистую фантастику, которая не связана ни с какой физической реальностью… Персонажи По могут, «на худой конец, существовать в действительной жизни», они в высшей степени человечны, но при этом одарены чувствительностью сверхвозбудимой, болезненно-нервной, индивидуумы исключительные, «гальванизированные», если можно так выразиться, подобные людям, которые дышат воздухом, перенасыщенным кислородом, так что жизнь для них — быстрое сгорание. Если персонажи По с самого начала не безумцы, они неизбежно становятся таковыми от непосильной работы мозга… Они предаются размышлению и дедукции, доходя в этом до крайности, они — поистине устрашающие аналитики… отправляясь от какого-нибудь незначительного факта, они достигают истины абсолютной. Из произведений Эдгара По нам доступны две книги «Необычайных историй», переведенные господином Шарлем Бодлером, «Неизданные рассказы» в переводе Уильяма Л. Хьюза и роман под заглавием «Приключения Артура Гордона Пима», или «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима».

Затем Жюль Верн подвергает анализу некоторые из наиболее известных новелл Эдгара По, в частности «Убийство на улице Морг», «Похищенное письмо» и «Золотой жук». Они слишком хорошо знакомы читателю, чтобы излагать здесь их содержание, хотя бы вкратце. Упомянем только, что автор статьи особенно восхищен «Золотым жуком». С подлинным наслаждением прослеживает он дешифровку знаменитого пергамента, на котором после подогрева выступило изображение черепа и какое-то сообщение, состоящее из нескольких строк цифр, без каких-либо промежутков между ними. И заканчивает он так:

«Такова эта новелла, любопытная, удивительная, возбуждающая в читателе интерес неизвестными доселе способами, полная наблюдений и дедукций высочайшей логики. Ее одной достаточно было бы, чтобы прославить американского писателя. На мой взгляд, это самая замечательная из «Необычайных историй», ибо в ней полностью проявляет себя тот литературный жанр, который мы теперь называем жанром По».

Добавим, что вкус французского писателя к криптограммам развился, по-видимому, под впечатлением этой новеллы.

Между прочим, исследует он и мало известный рассказ «Три воскресенья на одной неделе» (перевод Уильяма Л. Хьюза), где По доказывает, что неделя с тремя воскресеньями действительно возможна для трех человек. Первый предпринимает кругосветное путешествие в западном направлении и таким образом выиграет один день по сравнению со вторым, оставшимся в Лондоне. «Если же третий совершит такое же путешествие в таких же условиях, но в противоположном направлении, у него получится опоздание на один день. Что же получится у трех этих персоналией, собравшихся в некое воскресенье в месте, откуда они разошлись? Для первого воскресенье было вчера, для второго оно сегодня, а для третьего наступит завтра. Как видите, это очень любопытным образом выраженная космографическая шутка», — заключает Жюль Верн.

По тону этого очерка заметно, что идея Эдгара По увлекла будущего автора «Путешествия вокруг света в 80 дней», он вспомнит о ней, когда будет писать эту книгу.

Переходя к «Приключениям Артура Гордона Пима», Жюль Верн высказывает мнение, что этот роман, «быть может, более человечный по теме, чем «Необычайные истории», не выпадает благодаря этому из данного жанра». И он дает пространный анализ этого произведения, который мы здесь повторять не станем. Но так как значительно позже Жюль Верн под влиянием романа По написал своего странного «Ледяного сфинкса», где дается конец недосказанного американским писателем путешествия Пима, мы в нескольких словах напомним его наиболее существенные эпизоды.

Припомним страдания Артура Гордона Пима, спрятавшегося в трюме «Дельфина» при сообщничестве своего приятеля Августа Барнарда, сына капитана… Мятеж на корабле… истребление части экипажа… Барнард спасается благодаря покровительству Дирка Петерса, матроса необычайной физической силы… зловещая хитрость помогает Пиму, Барнарду и Петерсу избавиться от мятежников, за исключением некоего Паркера, перешедшего на их сторону. Затем идет мучительная одиссея четырех уцелевших на «Дельфине», с которого бурей сбросило мачты и который начинает давать течь. Ужасная сцена, когда, умирая от голода, потерпевшие кораблекрушение решают, что кто-то из них должен быть принесен в жертву, и бросают жребий. Судьба указывает Паркера, которого тотчас же убивает Дирк Петерс.

Барнард погибает от истощения. Подобранные наконец шхуной «Джейн Гай» оставшиеся в живых еще не пришли к концу своих испытаний. Вышедший в море ради охоты на тюленей капитан Гай решает разведать морской простор в направлении Южного полюса и останавливается на странном острове Тсалал, где туземцы, чернокожие с черными зубами, испытывают, по-видимому, ужас и отвращение ко всему, что белого цвета… Затем следует ужасная гибель экипажа «Джейн Гай», погребенного на дне оврага под многотонным слоем рыхлой и жирной земли, сброшенной на них дикарями. Единственные уцелевшие — Пим и Петерс — должны будут провести много дней в лабиринтах шахты, прежде чем им удастся захватить шлюпку и бежать с проклятого острова, забрав с собой туземца…

Затем оба они принимают решение плыть на юг и попадают «в какую-то неизвестную, диковинную область океана». Вокруг них творится нечто необыкновенное: «их засыпает дождем из пыли, которая, однако, тает, едва коснувшись воды», температура повышается. «Верхняя часть пелены пропадает в туманной вышине. Мы приближаемся к ней с чудовищной скоростью».

Вот последние страницы записок Пима, которые Жюль Верн цитирует полностью: «Оттуда несутся огромные мертвенно-белые птицы и с неизбежным, как рок, криком «Текели-ли!» исчезают вдали. Мы мчимся прямо в обволакивающую мир белизну, перед нами разверзается бездна, будто приглашая нас в свои объятия. И вот в этот момент нам преграждает путь поднявшаяся из моря высокая, гораздо выше любого обитателя нашей планеты человеческая фигура в саване.

И кожа ее белее белого».

Жюль Верн завершает свою статью восклицанием:

«Так заканчивается это повествование. Кто его довершит? Человек, более дерзновенный, чем я, и более склонный углубляться в область невозможного».

Однако надо полагать, что Гордон Пим благополучно избег гибели, ибо он ведь сам публикует свою странную исповедь. Но смерть застигла Пима до того, как он закончил ее. По выражает сожаление об этом, но отказывается написать конец повествования.

Вот каково краткое содержание основных произведений американского писателя. Не зашел ли я слишком далеко, выдавая их за странные и сверхъестественные? А может быть, он на самом деле создал новый литературный жанр, порожденный (выражаясь одним из его терминов) обостренной чувствительностью его мозга?

Оставив в стороне непонятное в произведениях По, мы восхищаемся в них новизной ситуаций, обсуждением явлений мало известных, наблюдением над болезненными проявлениями человеческой психики, выбором своеобразных сюжетов, всегда оригинальной личностью его героев, их болезненным и нервным темпераментом и манерой уснащать свою речь странными междометиями. И несмотря на то что все у По необычно и невозможно, порой возникает правдоподобие, заставляющее читателя верить ему.

Да будет мне позволено теперь привлечь внимание к материалистической стороне этих повествований. В них никогда не чувствуется потустороннего вмешательства. По, видимо, не желает допускать его и претендует на то, чтобы все объяснять физическими законами, которые он при случае даже придумывает сам. В нем не чувствуется той веры, которую должно было бы породить беспрестанное созерцание сверхъестественного. Фантастику создает его холодный ум, если можно так выразиться, и этот несчастный человек к тому же апостол материализма. Но мне представляется, что это не столько вина его темперамента, сколько влияние чисто практического, промышленного общества Соединенных Штатов. Он писал, мыслил, мечтал, как американец, человек позитивного созерцания. Отметив эту тенденцию, мы можем восхищаться его произведениями.

По необычайным историям Эдгара По можно судить о том, в каком постоянном перевозбуждении он жил. К сожалению, ему не хватало сил, и он прибегал к излишествам, которые повлекли за собой, по его же словам, «ужасную болезнь алкоголя», от которой он умер.

Жюль Верн извлечет из этого анализа пользу. Он сохранит то, что считает достоинствами: новизну ситуаций, обсуждение мало известных явлений, выбор своеобразных сюжетов, правдоподобие, внушающее читателю веру. Но герои его будут не больными, а людьми, полными энергии и здоровья. И он заставит нас верить в невероятное.

Разумеется, созданные им фрески прославляют человеческую энергию, но и она имеет пределы. Когда человек исчерпает свои внутренние силы, на помощь ему приходит провидение. Нет сомнения, что Жюль Верн был деистом. Религиозные верования, унаследованные им от отца, проявляются именно тогда, когда в своих произведениях он при крайних обстоятельствах прибегает к вмешательству провидения.

Между тем его упрекали, как и он упрекал По, что он обращается к богу слишком редко. И в том и в другом случае упрек этот — если речь идет об упреке — является следствием недоразумения. Разве можно упрекать ученого в том, что он, делая свои опыты, не обращается к богу? Позитивизм того или иного человека науки отнюдь не исключает у него религиозных убеждений. Только средневековая инквизиция могла бы осудить его за научный позитивизм. Надо согласиться с тем, что писатель, на каждой своей странице взывающий к богу, может лишь наскучить читателю, породить в нем равнодушие и в конце концов обесценить саму идею божественного.

Фактически рассказы По свидетельствуют о том, что автор их был словно заворожен идеей смерти. Американский писатель терзался вполне человеческим чувством ужаса и допускал бытие бога, стремясь обосновать его какими-то новыми доводами. Не в одном рассказе у него действуют призраки или силы магнетизма. Уже в «Правде о том, что случилось с мистером Вальдемаром» он показывает своего героя во власти месмерического воздействия. В «Месмерическом откровении» По идет еще дальше, вкладывая в уста мистера Вэнкерка следующие слова: «Вы же знаете, что начало есть бог» — и затем: «Я представляю себе, он не дух, ибо он — сущий. И вместе с тем он и не материален в вашем понимании».

Жюль Верн пишет в своей статье, что По материалист и мыслит позитивистски, но это ничем не оправдано. На самом деле По имел, по всей видимости, немалую склонность ко всему таинственному, рассказы его представляют собой сцепление «чудесных» происшествий. Если же он и обращается к законам физическим, то с огромной долей фантазии.

Жюль Верн в своем творчестве совершенно противоположен этому своеобразному писателю. Его герои — люди живые, и действуют они во вполне реальной среде. Если в его повествованиях и происходит что-либо таинственное, то оно всегда разъясняется. В мире его действуют не призраки, а живые существа. Имеется лишь одно серьезное исключение: он решится проникнуть к центру Земли, следуя указаниям «криптограммы, написанной руническими письменами одним ученым XVI века», Арном Сакнуссемом, которого он называет знаменитым алхимиком. Здесь влияние По несомненно. Оно проявляется и тогда, когда Аксель получает урок проникновения в бездну от своего дяди Лиденброка, как Пим на острове Тсалал получил его от Петерса. Через кратер вулкана Снеффельс наши герои проникают во внутренние области земного шара, и автор пользуется случаем, чтобы прочесть нам краткую лекцию по геологии. Но вскоре ему удается создать для героев окружение, полное таинственной тревоги, и под конец он приводит их к странному подземному морю, населенному доисторическими чудовищами. На берегах его исследователи обнаруживают даже гиганта праадамита, пасущего стадо мастодонтов. Это же настоящий Эдгар По!

Еще дважды обратится он к манере американского поэта: в 1875 году, описывая ужасы, пережитые путешественниками на «Ченслере», и в 1892 году, взявшись дописывать путешествие Пима в романе «Ледяной сфинкс». Что касается прочих своих произведений, то в них он обращается только к физическим законам и действует в мире, порою необычном, но всегда возможном.

Тем не менее и он в свое время поражен был неким психическим феноменом. В 1850 году двадцати двух лет от роду ему случилось повстречаться со знаменитым гипнотизером Алексисом, и тот дал ему вполне точные сведения о его сестренке Мари и о путешествии, которое совершал его брат Поль, причем Алексис назвал и корабль и место, где он находился. «Ты видишь, — писал он отцу, — это же настоящее волшебство».

Однако он не свернул со своего пути и ограничился только тем, что внимательно следил за работами доктора Шарко[44]: он познакомился в них с явлением гипноза, которое и использовал в некоторых своих рассказах, отказываясь выходить за пределы научных знаний. Манера мышления его отличалась от манеры американского писателя, и к явлениям сверхъестественным он относился скептически. В письме к матери от 6 мая 1853 года он откровенно потешается над ним.

«Я еще не предавался божественному наслаждению, заставляя вращаться столик или шляпу (замечаю, что папа вроде сомневается в том, чтобы у меня была шляпа!). Признаюсь также, что до сих пор страдаю дикарским недоверием на этот счет. Впрочем, слыхал, будто три каких-то человека, подав друг другу руки, окружили таким образом Вандомскую колонну и заставили ее вертеться. Правда, все трое были пьяны, поэтому вертелась также вся Вандомская площадь, и Тюильри, и бульвары!»

И тем не менее родство — пусть и не близкое — между американским и французским писателями все же существует. Остается впечатление, что второму пришлось сделать над собой усилие, чтобы не увлечься примером своего предшественника. Многие его страницы носят печать того же поэтического вдохновения, но, озабоченный научной точностью, он старается обосновать то, что вначале было лишь мечтой.

Отмечался уже его вкус к криптограммам, но не следует ли отметить, что, как и персонажи По, Захариус, Гаттерас, Лиденброк — существа исключительные. Если Легран, герой «Золотого жука», в какой-то степени безумен, то ведь это же можно сказать и о капитане, одержимом влечением к Северу, часовщике, изобретшем Время, профессоре с навязчивой идеей углубиться как можно дальше в недра Земли. Да и Немо, бороздящий морские бездны, не был ли он существом исключительным, колеблющимся между предельным милосердием и яростной ненавистью?

Влияние По особенно сказывалось в годы, непосредственно следовавшие за изучением творчества этого писателя, затем оно ослабеет, но все же будет ощущаться до самого конца.

Нельзя обойти молчанием появление в «Фигаро иллюстре» в декабре 1884 года короткого фантастического рассказа «Фритт-Флакк». В деревушке, расположенной в вулканической местности, исхлестанной дождями и ветрами, некий врач, более интересующийся гонорарами, чем здоровьем своих больных, вызван как-то ночью к умирающему бедняку. Он не намерен выходить из дому в такую ночь за несколько фретцеров и потому отказывает сперва жене, потом дочери умирающего. При третьем вызове, который делает мать больного, он соглашается умерить свои требования, однако ему надо уплатить такую сумму, что старая женщина решается продать свой дом. Врач в сопровождении своего пса, к шее которого подвязан фонарь, идет за старухой. В это время происходит извержение вулкана, сильный удар опрокидывает его. Встав снова на ноги, он убеждается, что старуха исчезла. Среди непогоды он, видя вдали освещенное окно, идет к дому больного и, добравшись до него, удивляется тому, что этот дом так похож на его собственный. Войдя, он попадает в свою комнату и видит, что умирающий больной — он сам! Тщетно пытается он использовать доступные ему средства врачевания, чтобы спасти этого человека. Несмотря на все свои усилия, «он умирает у себя же на руках».

17. «ПУТЕШЕСТВИЕ К ЦЕНТРУ ЗЕМЛИ»

Этот фантастический роман появляется в 1864 году. Жюль Верн, вооруженный основательной научной документацией, готовит «С Земли на Луну».

«Пять недель на воздушном шаре» был романом чисто географическим, открывшим не одному французу, этому «господину с орденом в петлице, совершенно не знающему географии», существование обширных территорий Центральной Африки и великих озер Танганьики, Виктории и Чада.

Жюль Этцель-сын, перенявший дело отца, умершего в 1886 году, сообщает в письме от июля 1896 года о весьма поучительном в этом отношении инциденте, который произошел на съезде издателей.

«Три присутствовавших министра, — пишет он, — решили нам помочь и пустить пыль в глаза нашим иностранным собратьям, подчеркивая значение современной французской литературы. Все шло очень хорошо, Буше и Рамбо перебрасывались воланом, делая красивые выпады ракеткой, и игра пошла еще живее, едва лишь было упомянуто Ваше имя. Тут вмешался Аното и принялся рассказывать, как, сопровождая В. на Берлинской конференции по размежеванию сфер влияния в Африке, он, основательно знакомый с африканской проблемой, натолкнулся на полнейшее равнодушие или даже просто невежество своего начальника, который не желал ни отдавать себе отчета в необходимости иметь совершенно определенную точку зрения насчет французских притязаний, ни выбрать время, чтобы ознакомиться со всеми дипломатическими и особенно географическими документами, которых было в избытке. И особенное пренебрежение В. высказывал в отношении озера Чад, утверждая, что в детстве никогда не видел его на школьных картах».

«При упоминании о детстве, — говорит Аното, — я подумал, что, в конце концов, озеро Чад для меня — детское воспоминание, что благодаря «Пяти неделям на воздушном шаре» оно превратилось в наваждение и теперь возникло в инструкциях, которые я составлял по распоряжению министра, и что Верн, быть может, и на более пожилого человека повлияет так же, как на ребенка. Я побежал приобрести экземпляр «Пяти недель на воздушном шаре», а вечером сказал послу, что если он пожелает прочесть эту книгу, то у него составится должное представление об озере Чад. На следующий день он вернул мне книгу, в которой все страницы были разрезаны до конца. Я выиграл свое дело, а Жюль Верн, еще раз оказавшись провидцем, уже в первом своем романе определил границы Франции в Африке…»

Воображаемое путешествие, с помощью которого автору удалось заставить читателя, преодолев его естественную лень, ознакомиться с важнейшей документацией, показывает, в какой мере литература может стать способом приобретения информации. Правда, именно с этой точки зрения Жюля Верна долгое время расценивали скорее как популяризатора, чем как мастера слова. Но разве это утверждение общего характера не должно быть пересмотрено, и не должны ли мы быть благодарны ему за то, что он пробил брешь в искусственно возведенной границе между литературой и наукой?

Хороший писатель — своего рода иллюзионист. Прибегая к приемам, которые не должны бросаться в глаза, романист заставляет нас верить в истинность того, что он нам рассказывает. Если ему удается создать у нас впечатление, что мы присутствуем при действиях его персонажей в обстановке, которая перед нами предстает, значит, он отличный рассказчик.

Наш автор сумел вызвать у нас это ощущение присутствия, заставляющее нас видеть реальность в происшествиях воображаемых. В его вымыслах есть некая «объемность», придающая им не только правдоподобие, но даже истинность. Именно таким было впечатление читателей 1863 года, которые стали предполагать, что «Пять педель на воздушном шаре» — отчет о действительно совершенном путешествии. В Национальной библиотеке имеется весьма забавное письмо некоего господина Лефевра, который спрашивает Этцеля:

«Меня интересует один факт, по поводу его я хотел бы получить точные сведения, поэтому позвольте просить Вас о разъяснении, которое может оказаться мне очень полезным.

Речь идет об изданной Вами книге под названием «Пять недель на воздушном шаре». Прошу Вас, соблаговолите разъяснить мне: действительно ли доктор Фергюссон пересек Африку на воздушном шаре?»

Существуют весьма строгие критики, неодобрительно отзывающиеся о стиле Жюля Верна в узком смысле этого слова. И действительно, слишком увлеченный вымыслом событий для своих повествований, он порой допускал стилистическую небрежность, которой мог бы избежать, если бы не огромная работа, к которой себя принуждал. Но этой небрежности недостаточно, чтобы опровергнуть мнение Аполлинера, утверждающего: «Жюль Верн! Какой стилист! Сплошь существительные!»

В 1864 году вышло «Путешествие к центру Земли», в 1865 — «С Земли на Луну», «Гаттерас» же появился только в 1866 году. Если это последнее произведение — роман по существу своему географический, то два предыдущих относятся к иному жанру. Первый из них, как мы уже говорили, задуман в манере По, и чувства, охватывающие читателя, напоминают те, которые вызывают «Приключения Гордона Пима». Большая часть «этого безумного нисхождения» происходит в мире вполне реальном, где скалы — порождение геологических процессов, где вода, если даже она теплая, остается обычной водой и отнюдь не являет глазам всех оттенков пурпура, которыми она переливалась на острове Тсалал! Эта успокоительная обстановка позволит нам безо всяких подозрений проникнуть в мир странного.

Главный герой романа, Аксель, молодой человек, «по характеру несколько нерешительный», без всякого восторга покидает свое уютное жилище в Гамбурге, свои привычки, а также свою невесту по имени Гретхен, «которую он любит со всей немецкой уравновешенностью». Но именно эта девушка — очаровательная блондинка с голубыми глазами, с несколько твердым характером и «серьезным складом ума» — толкает его на это необыкновенное путешествие, речь о котором могла вообще зайти лишь потому, что не кто иной, как Аксель, нашел ключ, позволивший расшифровать документ Арна Сакнуссема. Гретхен, девушка с мужественным и требовательным сердцем, решает судьбу своего колеблющегося жениха, сказав ему: «По возвращении ты станешь человеком…»

Под водительством своего дяди Лиденброка Аксель пройдет через ряд испытаний, которые его укрепят…

Перенеся ужасные невзгоды и опасности, Аксель получит возможность заглянуть в прошлое и познать исчезнувший мир предыстории. Более того — он увидит человека, существовавшего до появления нынешней расы сынов Адама.

Отныне ничто человеческое не казалось ему невозможным и — «я забыл прошлое, я не страшился будущего».

Все пережитое Акселем — фантасмагория, и читатель в этом нисколько не сомневается, но что ему до того? Ведь он разделяет чувства, владевшие Акселем, его охватывает та же буря мыслей и ощущений, он переживает тот же кошмар. Незачем и задавать себе вопрос: правда ли все то, что он нам рассказывает? Кто, видящий сон, может сказать, что он не живет в некой реальности? Еще не определенная пока граница между истинным и воображаемым установится лишь после пробуждения. Так вот здесь мы усыплены неким волшебством и прожили в сновидении, которое закончится лишь тогда, когда Аксель перенесет последнее испытание.

Во время немыслимого подъема обратно на поверхность Земли, вызванного извержением Стромболи, мужество его слабеет, что дает повод его дяде преподать ему последний урок: «Пока сердце бьется, пока плоть его наша, я не допускаю мысли, чтобы существо, наделенное волей, позволило себе хоть на миг впасть в отчаянье».

Отправившись в свое путешествие из мрачной Исландии, он пробуждается «в одной из самых чудесных стран Земли, под лазурным небом Сицилии». Таким образом, тревога, терзавшая читателей, внезапно исчезнет в атмосфере яркого света, которая явится и апофеозом героя. В конце своих испытаний Аксель получает награду, завоевав свою возлюбленную. Сама Гретхен свидетельствует о полноте его победы: «Теперь ты герой, теперь тебе не придется расставаться со мной, Аксель». Их союз не будет теперь тусклым сожительством гамбургской мещаночки с робким молодым человеком, а соединением двух существ, закаленных испытаниями: Аксель пережил опасности своего драматического приключения, Гретхен — тоску и волнения разлуки.

История Акселя являет нам как бы краткую притчу о судьбе человеческой, изображение извечной тревоги и беспокойства человеческой души, прерываемых краткими периодами отдохновения, позволяющими человеку собираться с силами для новых деяний. Когда же поступки наши заводят нас в тупик и нас охватывает отчаянье, когда нас со всех сторон объемлет «чернота», мы сознательно или неосознанно взываем к некоему молчаливому божеству, отдавая себя в его руки. И этот отчаянный призыв с самого начала становится спасительным, так как вливает в нас мужество, необходимое для того, чтобы выжить…

Марсель Море провел очень тонкую параллель между этим произведением.и повестью Вилье де Лиль-Адана «Клер Ленуар», опубликованной в 1887 году в сборнике под заглавием «Трибюла Бономе». Он соглашается с мнением М. Другара, что старый датский писатель первой версии «Клер Ленуар», появившейся в 1867 году, в издании 1887 года ставший Бьорном Закнуссеном, есть не кто иной, как автор криптограммы из «Путешествия к центру Земли» Арн Сакнуссем — искаженное имя исландского ученого, родившегося в 1663 году, Арна Магнуссена. Из этого он делает вывод, что Вилье, перерабатывая «Клер Ленуар» для издания 1887 года, читал и перечитывал «Путешествие к центру Земли», а это тем более вероятно, потому что он употребил в новом тексте редкое слово ignivome (извергающий огонь), которое у Жюля Верна встречается довольно часто. Есть и другое объяснение: то же слово появилось в статье Леона Блуа о Гюисмансе в 1887 году, а как раз в это время Вилье, Леон Блуа и Гюисманс встречались каждое воскресенье. М. Другар отметил также, что Вилье написал крупное драматическое произведение, в котором герой, как и в «Путешествии к центру Земли», зовется Аксель.

Марсель Море искал в «Отчаявшемся» Леона Блуа и в «Навыворот» Гюисманса следы влияния Жюля Верна. Он приходит к выводу, что Гюисманс и оба его сотрапезника «зачитывались произведениями автора „Необыкновенных путешествий"».

«Пять недель на воздушном шаре» принесли автору славу. Можно не сомневаться, что и новое его произведение превозносилось и критиковалось в литературных кругах. Гюисманс, Леон Блуа и Вилье, которые любили все странное и даже загадочное, не могли не заинтересоваться романом, насыщенным близкой им символикой. В атмосфере этого подземного мира, построенного согласно требованиям нашего интеллекта, в образах населяющих его фантастических существ им слышался отзвук их собственных произведений, проникнутых самыми потаенными тревогами человеческой души.

Что же касается представления о земном шаре как о полой сфере — хотя Лиденброк обнаружил в нашем сфероиде только «частичную пустоту», — то оно возникает в воспоминаниях Акселя «о теории одного английского капитана, уподобляющего Землю полой сфере, внутри которой воздух светится, находясь под сильным давлением, и где два светила, Плутон и Прозерпина, совершают круги по своим таинственным орбитам». Быть может, он не ошибался.

В «Приключениях капитана Гаттераса» («Ледяная пустыня», глава 24) мы найдем более точные сведения — их дает доктор Клоубонни — об этом английском капитане, «по-видимому, капитане Сайннесе, предложившем Гемфри Дэви, Гумбольдту и Араго попытаться совершить подземное путешествие. Однако ученые отвергли его предложение!».

Нет сомнения, что Жюль Верн числил эту теорию среди тех химер, которые порождал этот пункт земного шара[45]. Нет сомнения и в том, что ее поэтическая сторона покорила его, ибо он тотчас же подхватил ее, написав «Путешествие к центру Земли».

Любопытную вещь отметил господин Саломон в «Познании литературы» (Ашетт, 1958): Жорж Санд опубликовала в 1864 году в «Ревю дэ дё монд», а в 1865 году отдельной книжкой псевдонаучное фантастическое повествование, «вдохновленное ее увлечением минералогией», единственный интерес которого — в его удивительном сходстве с «Путешествием к центру Земли». Название этого произведения — «Лаура».

Госпожа С. Вьерн с большой тонкостью отметила родство обоих романов и констатировала, что в основе сходства — общность темы морального возмужания. По-видимому, можно считать, что оба писателя вдохновились одной идеей.

Тут возникает вопрос о том, кто же на кого оказал в данном случае влияние. Жорж Санд написала «Лауру» в 1863 году и правила корректуру в 1864 году. Жюль Верн написал «Путешествие к центру Земли» в 1863 году и 1 августа 1864 года спрашивает, когда роман начнет печататься. Следовательно, обе книги написаны были одновременно. Санд не могла знать ни «Путешествия», ни «Гаттераса». Жюль Верн не мог читать «Лауру».

Не следует ли искать общий источник вдохновения у Этцеля? Издатель связан был личной дружбой с Жорж Санд. Если дружба между Этцелем и Жюлем Верном еще не была такой тесной, как впоследствии, то, во всяком случае, была уже достаточно прочна. Оба они виделись ежедневно. Добавим, что Этцель был даже заинтересован в том, чтобы его подопечный воспользовался преимуществами интеллектуального общения с кругом его друзей. Среди ученых в компании Этцеля был Сент-Клэр-Девиль, он мог в беседе упомянуть о теории Дэви и английского капитана, а этим воспользовалось воображение как Жорж Санд, так и Жюля Верна.

Характерно, что оба романа — и «Путешествие», и «Гаттерас» — задуманы были почти в одно и то же время. Один из них основан на столь точных географических данных, что как бы калькирует действительность, другой — вдохновлен фантастическими представлениями, которые критикует доктор Клоубонни. Оба, однако, развиваются в атмосфере тревожной и таинственной, передающей одно и то же душевное состояние их авторов. Кажется, что писатель, сожалея, что не может предаваться без конца поэтическим грезам, вызванным завораживающим воображение видением ледяных глыб, плавающих по водам Арктики, не смог удержаться от искушения тотчас же перенести эти грезы в другой роман, где мог выразить самые потаенные свои чувства, не будучи сдерживаем дисциплинирующими узами точного научного познания.

И раз уж мы упоминали здесь имя Вилье де Лиль-Адана, не стоит ли отметить, что такой же смутный трепет воодушевлял автора «Клер Ленуар», чей мистицизм одерживает легкую победу над педантом Бономе, который, несмотря на это, все же сохраняет вкус к сомнительного рода шуткам. Не этот ли конфликт между наукой и верой, намеченный Жюлем Верном еще в 1854 году в новелле «Мастер Захариус», питал в его творчестве поэтический идеализм? Известно, как восхищался он Бодлером, об этом он сам говорит в своей работе об Эдгаре По. Поэтому «Путешествие к центру Земли» следует читать, подходя к нему иначе, чем к географическим и научным романам Жюля Верна.

Должны ли мы сожалеть, что он не удержался на этом пути, который привел столько талантов к литературе, волнующей душу и воображение, но многими считающейся болезненной?

Мишель Кордэ дает нам ответ в «Исповеди родившегося в осаде»:

«Один человек оказал могучее влияние на детей, родившихся непосредственно до и после минувшей войны (1870), — Жюль Верн. Как должно быть благодарно ему это поколение. Он сумел устроить ему бегство из его глупейшей темницы. Он внушил ему любопытство — стремление узнать мир, вкус к научному знанию, культ мужества и энергии… Я глубоко уверен, что через столетие наши потомки не смогут объяснить себе, почему этот совершеннейший писатель, могучий поэт, воспитатель, наделенный магической силой, предтеча, чьи фантазии в их время будут уже воплощены в жизнь, не был осыпан самыми высшими почестями, какие только наша эпоха даровала своим великим писателям. И только наш невероятный страх показаться смешными, наше низменное раболепие перед законами моды, грязная изнанка, всегда имеющаяся там, где мы что-то освящаем, — только это все явится для них ключом к разгадке».

Если «дитя осады» сказал правду, мы должны порадоваться тому, что, утолив свою поэтическую тревогу и преодолев, подобно своему Акселю, все преграды сумрачного лабиринта, Жюль Верн вновь обрел чувство юмора и, повеселившись за счет знатоков артиллерии, поведал нам о весьма необычайном по тем временам путешествии на Луну!

Романист, так благополучно вырвавшийся из кратера Стромболи, был через десять лет обвинен неким господином Дельма, прозывавшимся де Понжест, в том, что, работая над «Путешествием к центру Земли», он сплагиировал его рассказ под заглавием «Голова Минервы», и ему было предъявлено требование уплатить 10000 франков штрафа. «Почему не 10 миллионов!» — вскричал он.

Рассказ этот был напечатан в «Ревю контампорэн» (вторая серия, том 35); герой его находит голову в гробнице на вершине горы. «Между двумя сюжетами, — объясняет Жюль Верн своему издателю, — не было и намека на близость», но «имелся один сходный момент, несколько удивляющий: местонахождение гробницы обнаруживается тенью, которую отбрасывает палочка при свете луны, а у меня тень горного пика при солнечном свете указывает на место, откуда начинается спуск к центру Земли. Вот и все! Рассказ господина де Понжеста кончается приблизительно там, где начинается мой роман!…»

«Даю вам слово чести, я понятия не имел о рассказе господина де Понжеста, когда писал „К центру Земли”».

Очень важно иметь в виду факт, что, обратившись за арбитражем в Общество литераторов, он был вынужден переменить юрисдикцию, потому что был осужден Обществом как плагиатор…

Процесс состоялся в 1875 году, господин де Понжест проиграл его и был приговорен к уплате расходов.

18. «С ЗЕМЛИ НА ЛУНУ»

Опережая на столетие «Аполло-IX», но по той же траектории, что и он, космический корабль мчится к Луне. Роман печатается в «Журналъ де Деба» в 1865 году, затем выходит отдельной книгой. «Гаттерас» выпускается в свет в 1866 году. Жюль Верн работает над «Детьми капитана Гранта» и «Таинственным островом».

Рассказ «Нарушители блокады», напечатанный в «Мюзе» в 1865 году, является доказательством — если таковое требуется, — что писатель внимательно следит за развязкой войны в Соединенных Штатах. Война эта подходила к концу: военные действия закончились сдачей Ли Гранту 9 апреля 1865 года в Аппоматоксе. Либералы, группировавшиеся вокруг Этцеля, пламенно желали победы северянам, борцам за близкие им антирабовладельческие идеи, чье превосходство над южанами все более явно утверждалось. Антирабовладельческий пыл Этцеля не затухал: даже когда работорговля была запрещена, он продолжал настаивать, чтобы Немо был охотником за перевозящими невольников судами! Жюль Верн со страстным вниманием следил за этой братоубийственной борьбой, и то, что он о ней написал несколько позже, в «Севере против Юга», показывает, насколько он находился в курсе событий. Между прочим, он был поражен теми огромными усилиями, которые делались обеими сторонами для того, чтобы придать неведомую дотоле мощь артиллерийскому огню, и эти усилия внушали ему страх. Как пацифист, он с тревогой думал о том, что же станут делать с наступлением мирного времени артиллеристы, в течение ряда лет преследовавшие лишь одну цель — открыть наилучшую формулу уничтожения себе подобных. Эти фабриканты пушек рисковали стать весьма опасными смутьянами. В какое же русло отвести их внезапно прерванную активность?

Свое перо драматурга он обмакнул в чернила, надеясь найти вдохновение и использовать их против изобретателей орудий разрушения, «куда менее полезных, чем швейные машины». Первый том, озаглавленный «С Земли на Луну», — полный юмора сатирический памфлет. Что можно сделать с обременительными артиллеристами? Драматург театра бульваров сразу нашел шуточный ответ: пусть они бомбардируют Луну и пусть их даже отправят туда на худой конец!

Цель была найдена, оставалось достичь ее. Артиллеристы могли придумать лишь одно средство — пушку. Надо, впрочем, признать, что в то время ничего другого и не было.

Писатель, однако, слишком властно ощущает свою творческую ответственность, чтобы не стремиться к научному обоснованию того, что сперва было шуткой, но вдруг оказалось «возможным» предприятием. Поскольку Барбикену приходится приводить доводы, физика и математика поспешат на помощь фантазии. Романист обращается к научным знаниям, накопленным за многие годы, а его карандаш набрасывает колонки цифр, из которых он и делает вывод, что проект этот находится на грани осуществимого с баллистической точки зрения. Ядро можно заменить снарядом, полым внутри, и вот он как бы слышит: его друг Надар шепчет ему, что в этой полости может поместиться человек. Этот энтузиаст, готовый к любому дерзновению, не поколебался бы сделать безумную попытку. И он существует: Мишель Ардан — анаграмма Надара — будет первым астронавтом.

Жюль Верн все же слишком осторожен и не может не убедиться в том, что расчеты его правильны. Он попросит своего кузена Анри Гарсе, профессора высшей математики, внимательно проверить их, тем более что это в его компетенции, он ведь является автором трактата по космографии. Траектории установлены, однако, остается еще много непреодолимых препятствий. Высокая честность романиста отмечает их, ибо, по выражению Шарля-Ноэля Мартена, он «не невежда, не простак». Тут воображение повествователя придет на помощь науке, дабы убедить читателя, что все препятствия преодолены и действие романа может развиваться дальше. Резкость в ускорении движения, перегрев из-за трения стремительно движущегося снаряда о слои атмосферы — все эти препятствия можно ведь устранить, использовав ракету, которая, как известно, и разрешила проблему. Писатель не был чужд представления о ракетах, ибо снабдил свой снаряд ракетными тормозами. Однако о настоящей ракете в Пушечном клубе не могло быть и речи! Еще существеннее то, что горючего, необходимого для движения ракеты, в то время не существовало. Практически тогда не было ничего, кроме пороха, а взрывчатая сила его была неуправляема.

Читая эту книгу, мы можем констатировать, что Жюль Верн был прекрасно осведомлен о достижениях космографии, физики, математики и химии своего времени. Траектории его межпланетного корабля отличались точностью, сделан он был из алюминия, высота и вес его оказались вполне правильными, и автор предугадал регенерацию воздуха в замкнутом кругообороте. Можно лишь удивляться тому, что он пишет об установлении в Скалистых горах телескопа с диаметром 16 футов (4,8768 метров), способного обеспечить наблюдение отдельных звезд крабовидной туманности, то есть аппарата, странным образом похожего на тот, с пятиметровым диаметром, который был впоследствии установлен в тех же самых горах на вершине Паломар! Что же до отдельных звезд крабовидной туманности, то они вот уже двадцать пять лет являются предметом астрономических изучений.

В «Журналь де Деба» роман «С Земли на Луну» появился в 1865 году. 6 сентября автор пишет из Кротуа Этцелю: «Вскоре мы появимся в „Деба”», а еще через несколько дней он с удовлетворением констатирует, что «Луна наконец-то взошла на горизонте „Деба”». Поскольку он добавляет, что Этцель должен оставаться в Бадене до конца сентября, а сам он будет до 10 октября в Кротуа, мы можем сделать вывод, что фельетон был напечатан в сентябре[46]. Из того же письма от 6 сентября 1865 гола мы с некоторым удивлением узнаем, что он работает «напряженно, но с большим удовольствием над совсем иным произведением». «Роберт Грант, — пишет он, — становится очень смелым и почти героическим парнем». Из другого письма, последовавшего за этим, мы узнаем, что он намеревается «дать некоторый отдых „Детям капитана Гранта” и предаться мечтаниям о «великолепном Робинзоне», добавляя, что «у него возникают замечательные идеи: когда вещь будет готова, она сможет при всей своей скромности выдержать сравнение с швейцарским Робинзоном[47]».

Он не ошибался, ибо «Робинзон» его был не чем иным, как «Таинственным островом», которому предстояло выйти в свет только в 1874 году! Он признается, что в настоящий момент находится «за тысячу миль от Гранта» и даже не знает, «будет ли продолжение». Однако имеется другое его свидетельство, примерно в то же время, о том, что первый том «Капитана Гранта» значительно продвинулся вперед.

19. СЛОВО ОТ СЕРДЦА

Влияние Жюля Этцеля и сотрудничающих с ним писателей на Жюля Верна. Плоды дружеского сотрудничества. Поездка в Кротуа.

Может быть, уже настала пора поговорить о договорах, связывавших Жюля Верна с Этцелем, поскольку они давали ему возможность существовать и работать.

Мы знаем, что первый договор 1863 года обеспечивал писателю сумму в 1900 франков за каждую книгу. Он же должен был давать издателю за год три книги, что составляло 5700 франков в год, или 465 франков в месяц. Условия эти были улучшены по договору от 11 декабря 1865 года на период времени от 1 января 1866 по 31 декабря 1871 года. Гонорар был увеличен до 3000 франков за книгу, при оговорке, что издатель сохраняет в течение 10 лет исключительное право собственности на книгу со дня выпуска ее в свет, причем публикация книги будет осуществляться издателем, как ему заблагорассудится. Что касается книг иллюстрированных, то на них издатель имел полное и неограниченное право собственности, иначе говоря — как это было уточнено, — автор уступал издателю полное и не ограниченное во времени право собственности на свои произведения для их выпуска в виде изданий иллюстрированных. Однако за пять уже выпущенных книг автору предоставлялась компенсация в сумме 5500 франков, т. е. по 1100 франков за том. 25 сентября 1871 года вступила в силу новая договоренность: вместо трех книг за год писатель обязывался поставлять только две, издатель же уплачивал не 9000, а 12 000 франков в год, или 1000 франков в месяц. Со своей стороны автор продлевал на три года право собственности издателя на неиллюстрированные издания как ранее выпущенных книг, так и тех, которые предстояло выпустить. Было, кроме того, указано, что «продолжение великих путешествий и великих путешественников, которое может составить еще два тома, будет предоставлено издателю за 3000 франков том и помимо двух ежегодных томов».

Этцель и в дальнейшем улучшал условия договоренности в пользу автора, который был этим вполне удовлетворен. Впрочем, последний не допускал, чтобы его издателя и друга подвергали критике. В то время издатель обычно приобретал право на книгу за твердую цену, принимая на себя весь риск по ее изданию. Иногда просто уславливались, что после того, как дело будет завершено издателем, выручку разделят пополам, и это было началом исчисления авторского гонорара за вышедшую книгу. Этцель был сторонником авторских прав и сам написал несколько статей в защиту литературной собственности. Впоследствии полная уступка права на издание по установленной цене была заменена получением авторского процента с проданных экземпляров издания.

Есть вообще нечто трогательное в том, что личное обаяние и литературный талант романтика Сталя привлекали к нему симпатию писателей, произведения которых он издавал: они доверяли его несомненному вкусу, его суждениям, его честности и добросердечию. Об этом свидетельствует его переписка с Ламартином, Бальзаком, Гюго, Жорж Санд, если говорить лишь о самых известных именах. Гюго, всегда очень ревниво относившийся к своим интересам, порою упорствовал, это не мешало ему в трудные минуты бывать должником своего издателя, который неизменно оставался ему предан. Бальзак очень охотно прибегал к его помощи, когда находился в отчаянном положении. Ламартин никогда не сомневался, что может рассчитывать на его дружбу. Все знали, что его деловая сметка всегда к их услугам. Что касается Гюго и Ламартина, то к восхищению их творчеством добавлялось еще и восхищение политической деятельностью.

Но, по-видимому, самые близкие дружеские отношения были у издателя с Жорж Санд. Их переписка свидетельствует о взаимной, полной доверия симпатии, которую они хранили всю жизнь. Он был для нее компетентным советчиком и защищал ее интересы вплоть до того, что наблюдал за репетициями ее пьес.

Этцель, подобно статуе Януса, имел два лика: один — обращенный к прошлому, другой — к будущему. Пропитанный классической литературой, он с жадным интересом относился и к новым формам выражения, благодаря чему в нем выработалось то тонкое чутье, которое помогало открывать и поддерживать новые литературные дарования, часто с материальным ущербом для себя[48].

За обликом издателя вырисовывался облик литературного критика. Трудно было отделить издателя Этцеля от писателя Сталя. Благодаря столь счастливому сочетанию он мог с полным основанием вмешиваться в работу своих авторов. На этцелевской выставке в Национальной библиотеке можно было видеть целую страницу Бальзака, перечеркнутую и заново переписанную Сталем! Санд с закрытыми глазами принимала критику своего издателя и с готовностью переделывала текст так, как он считал нужным. Талант Сталя допускал такого рода полезное сотрудничество.

Этот человек 48-го года, мечтавший о благородной и великодушной Республике, привлекал к себе людей, разделявших такие же убеждения, так что круг его друзей политически имел республиканскую окраску, то есть революционную в том смысле, что состоял он преимущественно из людей, находившихся в оппозиции ко Второй империи. После падения Наполеона III он сохранил эти левые тенденции, хотя не сочувствовал крайностям Коммуны, ставившим Республику под удар[49].

Жюль Верн, новый человек в кругу Этцеля, но разделявший его убеждения, отлично чувствовал себя среди этих людей, открытых всем новым веяниям, но в то же время уравновешенных, для которых понятие Республики неотделимо было от представления о порядке. Это сочетание мудрости и смелости не могло ему не нравиться. Среди друзей Этцеля были писатели и ученые. Силою обстоятельств он оказался в дружеской связи с Жаном Масе, которому поручена была должность главного редактора «Журнала воспитания и развлечения». Он познакомился с Сент-Клер-Девиллем[50], математиком Бертраном[51], Эрнестом Легуве[52] и, по всей вероятности, с Жорж Санд. Он несколько раз встречался с Этьеном Араго[53], братом Жака, умершего в 1855 году…

Для авторов, связанных с издательством, Этцель-Сталь был покровителем, мэтром, а порой и школьным учителем. Он не отказывался от этой роли по отношению к дебютанту и продолжал выступать в ней даже тогда, когда тот мог уже расправить крылья. Его замечания, его мнение, советы, критика всегда охотно принимались.

Утверждение, что Этцель как духовный отец заменил Жюлю Верну отца по крови, было бы верным лишь частично. Этцель действительно стал его отцом по духу, но отнюдь не вытеснив при этом образ родного отца, а, так сказать, переняв от него эстафету[54]. Между 1863 и 1870 годами влияние стареющего Пьера все время уменьшалось, в то время как влияние Этцеля усиливалось и благодаря дружбе между ним и Жюлем, и благодаря его авторитету литературного критика. В 1871 году Пьер скончался. Этцель заменил его в роли советчика и друга. Оба писателя не только питали друг к другу взаимное уважение и величайшую привязанность, но каждый из них высоко ценил творчество другого. Произведения Сталя походили на него самого: в них было изящество, элегантность стиля и трогательная чувствительность. Писателя-романтика восхищало в его «Вернишоне»[55] искусство повествования, познания, умение четко и убедительно очерчивать свои персонажи — иначе говоря, его изумительное воображение, поставленное на службу научному складу ума, однако он сожалел, что Жюль Верн слишком редко взывает к умиленной чувствительности.

Когда у Жюля Верна появлялась какая-нибудь идея, автор делился ею с издателем, и они вместе обсуждали ее. Затем Жюль Верн начинал работать над рукописью, которую и сдавал Этцелю.

Почерк его, тщательно выведенный, был, однако, исключительно мелким, из-за этого читать его было крайне трудно, так что очень скоро дело доходило до гранок. Писатель правил их и возвращал Этцелю, который по ним и делал свои замечания. Происходило новое обсуждение, опять появлялись гранки, учитывавшие все исправления, и вновь правились автором и издателем. Так, первая часть «Путешествия к Северному полюсу» была передана Этцелю в первых числах июля 1863 года, 4 сентября, уже работая над второй частью, Жюль Верн торопился прочесть эту первую часть в гранках и узнать мнение Этцеля о ее конце. 10 сентября 1863 года он еще предлагает для этой первой части название «Приключение капитана Гаттераса», а в качестве подзаголовка — «Англичане на Северном полюсе»; 16-го же, соглашаясь с одним замечанием издателя, он уточняет, что Гаттерас у него будет «дерзновенным и не столь уж неудачливым», однако отказывается включить в экипаж судна француза: ему нужны одни англичане. От гранок к гранкам, от гранок до корректурного оттиска — первая часть «Капитана Гаттераса» появилась в первом номере «Журнала воспитания», вышедшем 20 марта 1864 года. Вторая часть прошла те же этапы.

Жюль Верн, в общем, очень доволен, что Этцелю правится «безумие и конец Гаттераса» — в них, по его мнению, заключается нравственный смысл произведения. Известно, что, хотя писатель заявлял, что не желает «приспосабливать факты», он тем не менее сумел примирить точку зрения издателя со своей собственной.

Меняя свое местожительство — сперва улица Сен-Мартен, затем бульвар Монмартр, перекресток Круа-Руж, пассаж Сонье, бульвар Мажента, — супруги Верн устроились наконец вполне комфортабельно в 1863 году в Отёйе, на улице Ла-Фонтен, 39. Жюль Верн принимал там многочисленных друзей — Шарля Валлю, Делиу, Филиппа Жиля, Лео Делиба, Виктора Масе, Иньяра и других. Для летних каникул избран был Кротуа в надежде, что жизнь у моря принесет пользу обеим дочкам Онорины и маленькому Мишелю. Писатель останется верен Кротуа, будет ездить туда много лет подряд, и место это станет его постоянной обителью.

Начав писать «Детей капитана Гранта», он уверяет Этцеля, что должен «обрести относительное спокойствие после драматической развязки первого тома, но это долго не продлится». «Что касается стилистических погрешностей, — продолжает он, — я их признаю, и они довольно грубые, но уже исправлены в гранках, которые я сейчас читаю». «Теперь о самом важном, — пишет он дальше, — я очень неловок, когда приходится говорить о любовных чувствах. Я даже просто боюсь писать это слово «любовь». Я прекрасно сознаю свою неуклюжесть и всячески изворачиваюсь, ничего не достигая. А потому, стремясь обойти эту трудность, намерен быть немногословным. Вы просите меня бросить мимоходом хоть одно слово от сердца! Всего-навсего! Только это самое слово у меня не получается, а не то оно давно уже стояло бы там, где следует!»

Это признание — для нас очень существенное, ибо оно подчеркивает различие творческих темпераментов, — мы находим в письме с одним лишь обозначением: суббота. Можно полагать, что это 1865 год. Романтический Сталь был человеком сентиментальным. Он писал и читал сердцем, если можно так выразиться. «До понедельника, дорогой мой учитель, и я не стану занимать у Вас «слов от сердца», — писал ему Жюль Верн, — хотя Вы достаточно богаты ими, чтобы поделиться со своим преданным другом».

В этой маленькой фразе содержится и некоторое сожаление автора письма, и вместе с тем дружеская насмешка над чрезмерной чувствительностью приятеля. Мы сказали бы теперь, что он обладал чувствительностью, готовой излиться вовне. Корреспондент его по натуре был суше, чувства его всегда контролировались рассудком. Не отдаваясь никогда первому впечатлению, он и писал головой. Между тем и он отличался крайней чувствительностью, однако старался владеть ею. Некая внутренняя стыдливость не позволяла ему выражать свои интимные чувства, тем более глубокие, что он никогда не выставлял их напоказ. Именно в этом смысле Малларме назвал его своеобразным человеком, а Пьер Верон — скрытным.

Редко можно наблюдать более яркий пример теснейшего сотрудничества между автором и издателем. С 1863 года Жюль Верн пытался оказывать материальную поддержку Этцелю, когда у того бывали затруднения. В 1868 году он пожелал, чтобы отец его внес определенную долю в издательское предприятие Этцеля. В других случаях мы видим, что он успокаивает Этцеля насчет репорта ценных бумаг, что является свидетельством помощи, которую он ему оказывал в трудные времена. Обмен мнениями, доверительными признаниями мог быть только плодотворным: у друзей, преследовавших одни и те же цели, и заботы были общие. Жюль Верн действительно вел себя, как его компаньон, разделяя его треволнения, и даже заменял его, когда по состоянию здоровья тот не мог заниматься делами.

Этцель вообще отличался хрупкой комплекцией. Жюль Верн в то время был здоровяком и, что еще лучше, находился в полном расцвете сил. Физическое состояние того и другого соответствовало их психологическому облику, отчасти объясняя его. Оба были мужественны, оба энергичны. Один, ослабленный болезнью, жизненными испытаниями и уже немолодой, прислушивался к голосу своего сердца. Другой — крепыш, более прямой, более цельный — и способен был, и хотел создавать только персонажи, мало склонные к углублению в свои внутренние переживания. Вот как он высказывался об этой манере видеть вещи в беседе с английским журналистом:

«Любовь — это чувство всепоглощающее, в сердце человека оно оставляет мало места для чего-либо иного. Моим героям нужны все их способности, вся их энергия, а присутствие рядом с ними пленительной женщины часто мешало бы им осуществлять их грандиозные замыслы».

Этцеля, правда, огорчало, что его автор не занимается должным образом замечательными персонажами, которые создает, не анализирует более обстоятельно их психологию и оставляет в тени их эмоциональную жизнь. Но нет уверенности в том, что, если бы он это делал, они не предстали бы перед читателем несколько измельченными. Любовная психология — не дело Жюля Верна. Впрочем, женщина не отсутствует в его произведениях: она занимает там то место, какое ей подобает. Часто она выступает вдохновительницей, иногда является целью. Она неизменно кротка и мужественна.

Леди Гленарван выносит окончательное решение об экспедиции по розыскам капитана Гранта, которую должен предпринять ее муж; миссис Уэлдон, женщина сильного и стойкого характера, будет спасена пятнадцатилетним капитаном. Любовь как будто отсутствует в этих книгах, и сдержанная идиллия Мэри Грант и Джона Манглса не поправляет дела.

Однако именно любовь Акселя к Гретхен увлекает молодого человека к центру Земли. Любовь Нади дает Строгову силы для достижения его цели. Любовь связывает Сангарру с судьбой предателя Огарева и бросает миссис Брэникен в опасное предприятие — розыски мужа[56]. Источник драматизма в «Паровом доме» — ненависть между двумя мужчинами, стремящимися отомстить за убийство своих жен, а леди Монро, «блуждающий огонек», ускоряет наступление развязки.

В «Необыкновенных путешествиях» женщин не так уж мало. А «В стране мехов» их даже, может быть, слишком много.

У всех героинь Жюля Верна, которые принимают непосредственное участие в приключениях, неизменно являющихся основным элементом повествования, одинаковые натуры: это женщины умные и энергичные. Многие из них проявляют выносливость, необычную для того времени. При этом они отнюдь не лишены чувствительности, ибо им свойственна и еще одна общая черта: это женщины с нежным сердцем. Даже такой дракон, как Полина Барнет «В стране мехов», обладает этим качеством. Усилием воли эта властная женщина сохраняет свою мнимую силу; она позволяет себе поплакать, но ей тотчас же делается стыдно за свою слабость, и она жестоко корит себя. Эти женщины умны и сердечны. Порою они бывают трогательны. Автор полон уважения к ним, ибо часто у него умная маленькая женщина исправляет оплошности своего бестолкового мужа, как, например, миссис Джолиф.

Разумеется, это не тот тин героини романа, к которому мы привыкли: в их сердце нет места конфликтам или интригам. Можно сказать, что в них мало человеческого, поскольку они далеки от проблем, возникающих при взаимоотношениях между полами. Романы Жюля Верна — это не романы о любви. Их главный предмет — борьба человека с природой, и потому любовь в них может занимать лишь второстепенное место.

Может быть, Жюль Верн и сожалел об этом, ибо однажды он воскликнул: «Ах, если бы я мог сунуть туда несколько адюльтеров, мне было бы гораздо легче! Если бы руки у меня были развязаны, как у Дюма, я бы над двадцатью книгами трудился меньше, чем над четырьмя своими».

Если уж говорить о литературном труде, то следует признать, что писать романы без женщин — дело неблагодарное. И хотя в некоторых романах Жюля Верна порою ощутимо присутствие женщины, а иногда даже она действует в них, то в большинстве — и это лучшие — женщины отсутствуют. Писатели, которым удалось создать значительные произведения, не прибегая к женским образам, заслуживают не упрека, с нашей точки зрения, а восхищения. Если они нас увлекли и взволновали, затронув в нас какие-то необычные струны, это означает, во-первых, что подобные струны действительно существуют в глубинах человеческих душ, а во-вторых, что у таких писателей большое дарование.

20. РАБОЧАЯ ЛОШАДЬ

Жюль Верн обосновывается в Кротуа и трудится, как «рабочая лошадь». Он подготавливает «подводное путешествие», прогуливается по морю на своем собственном суденышке «Сен-Мишель». Он затевает огромный труд «География Франции». Путешествие в Соединенные Штаты на пароходе «Грейт-Истерн».

Когда речь зашла о том, чтобы найти для семьи подходящее место летнего отдыха, Жюль Верн, естественно, подумал об устье Соммы, чьи воды, медленно струясь по направлению к морю, встречаются с ним километрах в шестидесяти от Амьена. В 1865, а может быть уже в 1864, году он провел лето в Кротуа. Это было всего-навсего рыбацкое местечко на плоском побережье, которое вряд ли привлекло бы внимание любителей живописной природы. Берега эти обретали некоторую величественность лишь в период бурных приливов, когда ничто не могло противостоять бешенству волн.

Жюлю там нравилось, да и Онорина не имела ничего против. Дети могли сколько угодно резвиться на песке, а неугомонный Мишель даже заработал себе прозвище «гроза Кротуа». В марте 1866 года, с нетерпением стремясь вновь обрести здесь мирное существование, писатель перебирается в Кротуа и решает поселиться там надолго…

Спокойная жизнь дает ему возможность работать, как и сколько он хочет. Главное развлечение его — прогулки в порт и беседы с рыбаками. Вскоре ему удастся приобрести одно из суденышек. Жюль с величайшим удовольствием решает перестроить на нем все, как нужно. Это суденышко, названное «Сен-Мишель», станет великой радостью его жизни. Рыбацкий баркас, достаточно прочный, чтобы отваживаться на длительные переходы, вскоре сделается для него обычным средством передвижения. Огибая Котантен и Финистер, он морем отправляется в Бордо за своим братом Полем и оттуда доставляет его в Нант. Проведя два дня в Бордо, он возвращается обратно в полном восторге, его «застиг мощный порыв равноденственных ветров, угрожавший выбросить на берег, — словом, настоящая буря». «Сен-Мишель I», хотя и был всего-навсего рыбацким баркасом, а может быть, как раз именно по этой причине, наверное, отлично держался на воде и был вполне приличных размеров, потому что в 1870 году на нем установили небольшую пушку, дабы он обеспечивал охрану бухты!

В Кротуа, и в Нанте, и в доме родителей в Шантене Жюль Верн упорно работает, занимаясь третьим томом «Гранта», и, следуя за Паганелем в Новую Зеландию, он не оставляет мыслей о «Путешествии под водой».

Можно лишь удивляться, что, еще «не спустив со стапелей» «Детей капитана Гранта», он справляется и с дополнительной работой, которую взвалил на него Этцель.

«Работаю как каторжный, — пишет он отцу 19 января 1866 года, — представь себе, что я составляю словарь! Да, серьезный словарь, «Иллюстрированную географию Франции» по департаментам, которая выходит отдельными выпусками, по десять сантимов каждый; словом — золотое дело. Работу над ним начал Теофиль Лавалле, который написал вступление. Но он умирает, и я согласился продолжать…»

И все же он «думает, что найдет время написать хотя бы первую книгу «Путешествия под волнами океана», план которого разработан во всех подробностях».

Правда, охотнее всего работает он над словарем в своем мирном уединении в Кротуа.

До конца лета 1866 года в Шантене и в Кротуа он отдает все время «Географии Франции», но заканчивает «Детей капитана Гранта», заявив, однако, Этцелю, что стал теперь ученым-географом и в настоящий момент превратиться снова в романиста не может, а потому рассчитывает на его чтение корректур последнего тома. Он отказывается бесконечно продолжать повествование о том, что капитан Грант сделал на своем острове.

В августе, сдав сороковой выпуск «Географии», он чувствует себя совершенно обессиленным, но все же читает рукопись, которую Этцель дал ему на отзыв. «Ознакомился с Вашим необычным открытием: по недостаточности физических обоснований — это Эдгар По, но без гениальности этого странного новеллиста. В общем, полагаю, это не бог весть что». Фраза эта решает вопрос о том, что произведение, о котором идет речь, не принадлежит Жюлю Верну, хотя его пытались приписать ему[57].

Оп возвращается в Париж в конце сентября, написав предварительно Этцелю: «Сколько труда! Никогда я не понимал так хорошо, что такое скала Сизифа и бочка Данаид! Я сдал уже 55 выпусков, из которых 33 вышли в свет! Осталось 45! Черт побери! Вы и представить себе не можете, что это такое, и, однако, чем дальше идет работа, тем внимательнее я отношусь к ней».

Все же он не теряет из виду роман, который должен выйти в 1867 году; 31 декабря в письме к Этцелю он восклицает: «Пусть я лопну, как говорят, только бы дети капитана Гранта соединились, — это все, что мне нужно!» В том же письме он успокаивает издателя, правившего корректуру второго тома: «Могу Вам сказать, что феномен в Кордильерах, который я описываю, совершенно точен: так оно и происходит, даю полную гарантию!»

Географический словарь, для которого он еженедельно выверяет данные по двум департаментам, делается им так добросовестно, что под конец он и сам увлекается этой работой. Он повторяет Этцелю, что «этот труд должен быть но возможности на самом современном уровне» и необходимо использовать в нем данные самого последнего часа. Цель его будет достигнута, «если в нем будет меньше ошибок, чем в предшествующих трудах такого рода, а в нем их наверняка будет меньше», — уверяет Жюль Верн. «Но словарь чертовски длинный, божественный мой учитель! — продолжает он. — В законченном труде будет три миллиона печатных знаков…»

Наконец-то работа доведена до конца: «Благодаря Онорине я закончу географию на будущей неделе, во всяком случае — весь текст. Несчастная! Я заставляю ее переписывать по восемьсот строк в день… Уф! Ну и годик был! Чтобы отдохнуть, я начну «Путешествие под водой». Это будет для меня настоящим удовольствием».

Все же с половины марта до половины апреля 1867 года он получил возможность поехать с братом в Америку на «Грейт-Истерне», этом морском гиганте. Несмотря на задержку в пути, ему удалось посетить Ниагарский водопад. Корабль испытал несколько сильнейших штормов, из-за которых поездка удлинилась и заняла четырнадцать дней вместо десяти по расписанию. А для посещения водопада пришлось проехать еще двадцать часов по железной дороге.

21. «ДЕТИ КАПИТАНА ГРАНТА»

Путешествие вокруг света, красочное, полное увлекательных приключений, где наконец читатель находит «слово от сердца», о котором мечтал Этцель. Роман выходит в свет в 1867 и 1868 годах.

Мы знаем, что с 1865 года Жюль Верн писал «Детей капитана Гранта». По всей вероятности, в сентябре 1865 года он находился вместе со своими героями в пампах Аргентины и боролся с красными волками, ибо сообщал тогда же в одном из писем, что «Роберт Грант становится юношей весьма мужественным и даже героическим!»

Содержание романа общеизвестно. Речь идет о путешествии вокруг света, которое лорд Гленарван предпринимает с целью разыскать капитана Гранта, потерпевшего кораблекрушение где-то на 37-й параллели.

Легко заметить, что это путешествие вокруг света является длительным, трудным поиском отца, которого и находят после тяжких испытаний, превративших мальчика Роберта Гранта в энергичного взрослого человека. Не замечательно ли, что Роберт открывает местонахождение своего отца по его крику о помощи, который доносится из мрака, крик этот был услышан только детьми капитана, ибо сердце их, особенно чуткое из-за длительных страданий и долгого ожидания, способно было на него отозваться!

Эти розыски отца предпринимаются на основании очень неточных сведений благодаря настояниям леди Элен Гленарван, поддавшейся какому-то наитию свыше. Другие участники этой одиссеи придали ее интуитивному озарению некую основу, более реальную, но все же достаточно зыбкую. Что касается Роберта и Мэри Грант, то у них была только вера. Мучительная тревога Мэри должна была тронуть сердце капитана «Дункана», и его сочувствие к ней неизбежно перешло в любовь.

Истинный герой этого приключения — Роберт. Когда «Дункан» выходит из устья Клайда, он еще мальчик. По вот выясняется, что в документе, найденном в бутылке, не указана долгота, на которой произошло кораблекрушение, и Роберт проявляет характер, восклицая: «Обойдемся без нее!» В действие он по-настоящему вступает лишь тогда, когда вместе с Гленарваном, Паганелем и майором совершает переход через Южноамериканский материк. Его поведение заслуживает похвалы, и лорд говорит ему, что он станет взрослым мужчиной в возрасте, когда другие еще дети. Отвагой своей мальчик вызывает в нем восхищение, привязывает его к себе, тем более что Гленарван чувствует личную ответственность, согласившись, правда по настояниям оптимиста Паганеля, на участие Роберта в восхождении на Анды, что ему было не но силам. Поэтому, когда во время ужасающего землетрясения Роберт исчезает, Гленарван впадает в полное отчаяние, не отказывается прекращать поиски, несмотря на их очевидную бесплодность. Когда же он находит его, чудом спасенною из когтей кондора, «никогда из уст человеческих не вырывалось еще такого радостного возгласа…». И первые слова Роберта дают ясное представление о природе взаимного чувства, выявившегося благодаря этому происшествию. Едва открыв глаза, мальчик произносит: «А, это вы, сэр… отец мой!»

Роберт в том возрасте, когда ему нужен отец, защитник в еще неведомом ему мире, который может отвечать на вопросы обо всем, что мальчику непонятно. Случилось так, что Роберт оказался в очень юном возрасте разлученным с отцом, на розыски которого теперь отправился. Чувствуя себя в этом смысле обделенным, Роберт как бы проецирует образ отца на того, кто дает ему ощущение безопасности, которого он был лишен, точно так же, как проецировал на сестру образ матери, которой ему не довелось знать. Поскольку цель его совпадает с намерением Гленарвана, между ними никакой конфликт невозможен. Разумеется, проблемы могли бы возникнуть после того, как Грант был найден, если бы два отца конкурировали между собой, чего, по счастью, не случится. Так что образы двух отцов смогут совмещаться без помех и трений. Гленарван, духовный отец Роберта, поможет мальчику обрести родного отца, даже не задумываясь над тем, что рискует потерять сына, отдав его Гранту.

Критики наслаждались возможностью обнаружить здесь внутренние треволнения автора, якобы терзаемого «проблемой отца». При этом они забывали, что у Роберта не было никакой неразрешимой проблемы и что образ отца по духу может легко слиться с образом отсутствующего отца по крови[58].

Итак, именно Роберт является героем этого романа, который можно было бы озаглавить «Приключения Роберта Гранта». Справедливо и его название «Дети капитана Гранта», не исключающее участие Мэри и подчеркивающее основную тему — поиски исчезнувшего отца.

Что же касается внутреннего замысла, то он имеет явно символический характер. Речь идет здесь о цели всей жизни, о смысле, который надо придать земному существованию, и о выполнении этой цели, являющейся для человека самоутверждением, о необходимости иметь достаточно душевных сил, чтобы осуществить эту цель, подсказанную человеку внутренним чутьем, опираясь на мысль и действуя разумом. Разумеется, бывают обстоятельства, ниспосланные провидением, но орудие его — сам человек.

Так исполнилось обещание, данное Паганелем леди Элен. Она сказала ему: «Да поможет нам бог!» Географ ответил: «Поможет, поможет, сударыня, ибо, можете не сомневаться, мы сами себе поможем!»

Паганель — тип рассеянного ученого. Он занимается точной наукой, его разносторонний ум поглощен реальностью. Но, увлекшись данным опытом, он совершенно не принимает во внимание всевозможные сопутствующие обстоятельства, почему и впадает в невероятную рассеянность. Ему кажется, что он на борту «Шотландии», а на самом деле он на «Дункане»; он стремится в Индию, а направляется в Америку; он принимает свою подзорную трубу за трость, изучает испанский язык по книге португальца, пишет «Зеландия» вместо «Австралия» и забывает о хорошо известном ему обстоятельстве, что остров Марии-Терезы то же, что остров Табор!

Он отправляется на розыски Гранта, по его увлекает не столько сама эта цель, сколько проблема интерпретации документа, благодаря которому его можно будет найти. Проницательность его направлена на один предмет, который должен дать ключ к разгадке тайны. Для него важнее всего решение поставленной задачи.

Равнодушный к внешним событиям, он благодаря этому отважен. Неизменно пребывая в отличном расположении духа, он усматривает в самых ужасных катастрофах лишь то, что в них любопытно с научной точки зрения. Склонный к философствованию, он полагает, что, чем меньше удобств, тем меньше потребностей, а чем меньше потребностей, тем человек счастливее, и это вполне соответствует воззрениям самого автора. Персонаж так удался ему, что более полувека он воспринимался читающей публикой как тип рассеянного ученого.

Разумеется, на протяжении этого длинного повествования Жюль Верн всячески выражает свою симпатию к шотландцам и антипатию не столько даже к англичанам, сколько к Англии, особенно к ее колониальной гегемонии, которая зиждется на истреблении покоренных народов. К сожалению, в подобных вещах трудно проводить особенно тонкое различие: за поведение, которое большинство той или иной нации навязывает меньшинству, способному лишь протестовать, отвечает вся нация в целом.

Жюль Верн устами Паганеля осуждает «золотую лихорадку», к этой теме он вернется в дальнейшем своем творчестве. Книга не лишена весьма удачных описаний, оправдывающих похвалы стиля Мишелем Бютором[59] и Ж.-Ж. Бриденном[60]. Таковы описания грозы, воспламенившей дерево; бури, выбросившей «Дункан» на побережье Австралии; эвкалиптового леса; отдыха путешественников в имении Готтем, где они неожиданно слышат ночью арию из оперы Моцарта; вида, открывающегося с Австралийских Альп; плавания вверх по реке Уанкато; озера Таупо; погребения маорийского вождя и т. д.

Как бы там ни было, но на этот раз в повествовании имеется и «слово от сердца», которого требовал Этцель.

Добавим, что с помощью Деннери[61] «Дети капитана Гранта» появились на театральной сцене. Пьеса была поставлена 26 декабря 1878 года» в театре Порт-Сен-Мартен. Несмотря на обычную ловкость Деннери, старого знатока сцены, она получилась весьма неудачной. Зачем оба приятеля решили отступить от сценария, который давала книга? Трудности сценического воплощения далеко не все объясняют, ибо сами они усложнили сценарий, включив в него… охоту на кита! У Гранта не двое, а трое детей, еще один сын, разделяющий его одиночество на острове Балкер, а не на Таборе. Паганель убивает кита, в котором уже торчит гарпун, к счастью, с надписью «Капитан Грант, 1877, островок Балкер». Нити, которые управляют марионетками, здесь такие же толстые, как веревка гарпуна.

А где же находится этот островок? В Антарктике! Ибо Грант намеревался не основывать Новую Шотландию, а открывать… Южный полюс!

До сих пор не могу понять, как автор романа мог согласиться, чтобы его произведение было до такой степени искажено.

22. «ДВАДЦАТЬ ТЫСЯЧ ЛЬЕ ПОД ВОДОЙ»

Где появляется величественный образ капитана Немо, анархиста, мятежника, который, однако, признается: «Я умираю оттого, что думал, что можно жить одному!…»

В 1867 году Жюль Верн был занят не только тяжелым трудом по составлению «Географии Франции» и завершением романа «Дети капитана Гранта», но и начал работу над повой книгой — «Двадцать тысяч лье под водой».

Еще с 1866 года, оснащая «Сен-Мишель I», он обстоятельно обсуждает эту последнюю книгу с Этцелем, которому пишет из Кротуа:

«Работаю с яростным пылом, мне пришла в голову прекрасная мысль, очень благодарная для сюжета. Надо, чтобы мой неизвестный не имел ни малейшего соприкосновения с остальным человечеством, от которого он полностью отделен. Он и не живет на земле, он обходится без земли. Моря ему достаточно, но надо, чтобы море давало ему все, вплоть до одежды и пищи. Никогда он не ступает ногой на какой-либо из материков. Даже если бы материки и близлежащие острова исчезли из-за нового всемирного потопа, он продолжал бы существовать как ни в чем не бывало, и — можете мне поверить — его ковчег будет построен лучше чем Ноев.

Я полагаю, что от такой «абсолютной» ситуации произведение очень выиграет. Ах, дорогой мой Этцель, если с этой вещью у меня получится неудача, я никогда не утешусь. Ни разу у меня еще не было в руках такого замечательного сюжета».

Так из родившегося в 1865 году первого замысла «Путешествия под водой», ставшего сперва «Путешествием под волнами океана», затем «Двадцатью пятью тысячами лье под морями» и, наконец, «Двадцатью тысячами лье под водой», в сознании писателя возник образ Немо.

Сперва он намеревался написать поэму во славу моря. Первоначальным сюжетом ее было море и любовь к нему, он вынужден был признать, что волны моря, гнев бури — только являемый нам внешний облик его. Чтобы овладеть сердцем Амфитриты[62], чтобы познать все ее сокровенные богатства, надо проникнуть в глубины морского покрова, скрывающего все внутреннее великолепие, и исследовать бездны, таящиеся под волнами.

«Путешествие под водой» — таков был замысел. Но как сделать эту мечту реальностью? В то время были уже придуманы аппараты для погружения человека под воду и, как это отмечает господин Дольфус[63], с мыслью о подводном судне уже свыклись и моряки, и ученые. Жюль Верн не мог не знать о Фултоне и его «Наутилусе» 1797 года. Изучая перипетии Гражданской войны в Соединенных Штатах, он знал, что американцы использовали подводные лодки, в частности судно Вильруа, о котором уроженец Нанта не мог забыть. Поэтому, чтобы додуматься до подводной лодки, ему и не нужен был Фигье, как это предполагает господин Дольфус. Он имел у себя тома «Чудес науки» Фигье, вышедшие в 1867-1869 годах, но в 1865 и 1866 годах они этих мыслей ему подсказать не могли, хотя в дальнейшем он охотно черпал оттуда информацию. Немыслимо представить себе, что он не ознакомился с литературой о подводном плаванье. И мы знаем, что он длительно обсуждал со своим братом Полем, моряком, детали и свойства этого фантастическою корабля. Однако сюжет романа отнюдь не сам «Наутилус», судно гораздо более усовершенствованное, чем те, которые изобретались в то время; оно лишь способ осуществлять подводные исследования, а для героя книги Немо — возможность стать гением морей. Однако он сделал «Наутилус» таким привлекательным, что это стальное веретено поглотило все внимание читателей, и они полюбили его больше, чем путешествие и даже чем самого Немо. Может быть, так получилось потому, что идеальный подводный корабль еще доныне не создан, хотя атомная подводная лодка, обладающая более существенной полезной площадью, дает основание думать, что вскоре это будет достигнуто.

Правда, мы до сих пор рассматриваем подводную лодку лишь как военное судно. Между тем Саймон Лэйк[64] приветствовал «Наутилус» Немо как первую «гражданскую подводную лодку». Находясь под впечатлением этой идеи Жюля Верна, он всю свою жизнь посвятил изысканиям в этой области. Сейчас широко известно, что изобретено уже немало аппаратов для исследования морских глубин, а ведь это одна из идей, которые осуществлял Немо, ибо для него океанические глубины были гигантским резервуаром богатств и неисчерпаемым источником энергии, каким может явиться хотя бы использование температурной разницы различных слоев морской воды.

Хотя Жюль Верн и работал «как каторжный», по рукопись «Двадцати тысяч лье под водой» он не смог представить Этцелю ранее конца августа. Он закончил ее вчерне в конце июля, но все надо было переписывать, трудность состояла в том, чтобы сделать абсолютно правдоподобными вещи совершенно невероятные. Он надеется, что достиг этого, но есть у него и сомнение. Надо тщательно отработать стиль. Имеются отрывки, которые требуют «изящества г-жи Санд или одного славного господина, который вам известен[65]».

Наконец, надо было, чтобы «после пятнадцати месяцев воздержания в мозгу его произошел взрыв». Для подводного путешествия это просто необходимо. «Всего там будет в избытке, и я уж порезвлюсь вволю. Но откровенно говоря, жалко мне моего поляка. Мы были добрыми друзьями, да и с ним все было яснее и честнее». Поляк? Почему — увидим.

Таким образом, несмотря на головные боли и головокружения, ему удалось в этот короткий промежуток времени окончить географический словарь, третий том «Капитана Гранта» и «Двадцать тысяч лье под водой», а также «Вокруг Луны». Писатель быстро двигался вперед, ибо «Дети капитана Гранта» вышли в 1867 и 1868 годах, «Двадцать тысяч лье под водой» и «Вокруг Луны» — в 1870, а «Плавающий город» — в 1871.

Интересно, что знаменитая трилогия — «Грант», «Двадцать тысяч лье под водой» и «Таинственный остров» — возникла в сознании автора в одно время и постепенно вызревала. Разумеется, отдельные элементы ее еще не были объединены. Когда Айртон был оставлен на своем островке, автор еще не предвидел, что ему окажут помощь потерпевшие кораблекрушение из «Таинственного острова», и лорд Гленарван не думал, что ему придется возвращать на родину одновременно и их и Айртона. Однако, так как все три романа задуманы были почти одновременно, представляется вероятным, что развитие авторской мысли должно было почти неизбежно объединить их друг с другом: во всех трех героями являются настоящие Робинзоны — либо добровольно порвавшие со всем прочим обществом, либо ставшие жертвами злосчастных обстоятельств. Впрочем, желание написать своего Робинзона владело воображением писателя, который несколько раз обращался к этой теме, хотя и с меньшей удачей. Любопытно то, что образец он искал не столько в «Робинзоне Крузо», сколько в посредственном «Швейцарском Робинзоне».

К счастью, возможно под влиянием сильного характера, который был создан им в «Двадцати тысячах лье под водой», он сумел вырваться из слишком узких рамок, в которые сперва сам пытался втиснуть свое воображение. Да и как мог бы он удовлетвориться еще одной робинзонадой, когда сознанием его владел благородный образ Немо, предстающий у него гением моря. Немо страстно любит море. «Море — это все! Дыхание его чисто, животворно… В лоне морей обитают невиданные, диковинные существа. Море — это вечное движение и любовь…» Но тут же он добавляет: «Море не подвластно деспотам. На поверхности морей они могут еще чинить беззаконие, вести войны, убивать себе подобных. Но на глубине тридцати футов под водой они бессильны, тут их могущество кончается!… Тут, единственно тут, настоящая независимость! Тут нет тиранов! Тут я свободен!»

Это кредо поэта и философа. Неполное кредо, ибо сам Немо действует против деспотов, выступая «страшным судией, настоящим архангелом мести», когда наблюдает за погружением на дно раненного им военного корабля. Корабль этот не выкинул флага, и национальность его остается неизвестной. В чем тут дело? Сознательная осторожность издателя или, вернее, символический характер сражения, ибо на бизань-мачте военного корабля мог ведь развеваться флаг любой великой державы?

Переписка с Этцелем показывает, что он был поражен образом Немо и его беспощадной ненавистью. Жюль Верн попытался успокоить своего чувствительного друга, несколько смягчив жестокость героя книги. В одном письме из Кротуа он обещает ему убрать «отвращение, которое в самом конце Немо внушает Аронаксу, выражение ненависти, появляющееся на лице и в позе Немо, когда он видит, как тонет корабль, и даже совсем не выводить его в сцене, когда корабль идет на дно».

Однако он заявляет, что не может согласиться с финалом, который предлагает ему издатель. «Ваше предложение сделать так, чтобы «Наутилус» оказался в замкнутом пространстве, из которого ему можно выбраться, только потопив корабль, не дающий ему выхода, само по себе хорошо. Однако тут возникают две трудности: во-первых, если «Наутилус» оказался в безысходном положении, значит, это уже не судно, ни с чем не сравнимое, превосходящее все другие мощностью и скоростью хода. Во-вторых, если он в западне и может выбраться из нее, только пройдя над потопленным препятствием, значит, глубина здесь недостаточна. А при отсутствии глубины во что превращается сцена потопления? Она просто невозможна».

Продолжение этого письма разъясняет нам, какой флаг мог быть поднят на военном корабле:

«Теперь, дорогой мой Этцель, продолжая чтение, не теряйте из вида, что вызов брошен иностранным кораблем, который пытался уничтожить «Наутилус», что принадлежит он нации, которую ненавидит Немо, мстящий за смерть своих близких и друзей! Предположите то, что и должно было быть по первоначальному замыслу и что читатели могли предчувствовать… предположите, что Немо — поляк, а потопленный корабль — судно русское, была бы тут возможна хоть тень возражения? Нет, тысячу раз нет! Терпеливо перечитайте рукопись, дорогой Этцель, а затем перешлите ее мне, и я сделаю все, что нужно будет сделать, но не забывайте того, что я только что сказал и что было в первоначальном замысле — правдивом, логичном, законченном: поляк и Россия. Раз этого мы сказать не можем — что весьма досадно в некоторых отношениях, — предоставим читателю возможность предполагать: возможно, так оно и есть!»

После неудавшегося восстания Польши против царя Николая I в 1831 году во Францию эмигрировало немало поляков. Новый польский мятеж против русского господства в 1863 году был подавлен с жестокостью, взволновавшей великие державы. Франция при поддержке Англии и Австрии пыталась оказать давление на Александра II, который отомстил, сохраняя нейтралитет во время войны Пруссии с Данией (1864), с Австрией (1866) и с Францией (1870).

Словом, в 1866 году французы были возмущены поведением русских в отношении поляков, которым они всегда сочувствовали. Республиканцы же, которым невыносима была власть Наполеона III, кипели яростным гневом против самодержца, чьи войска так жестоко обошлись с повстанцами.

Этцель, разумеется, разделял взгляды своего автора и, подобно ему, считал царские репрессии в Польше бесчеловечными. Но, имея опыт государственной деятельности, он понимал трудности, испытываемые французским правительством, которому нельзя было портить отношений с Россией. Нельзя было усложнять и без того трудную работу французской дипломатии. Если бы Немо был по национальности поляком, книга приобретала бы характер провокации, и правительство воспротивилось бы ее выходу в свет. Поэтому Этцель хотел, чтобы автор согласился сделать из Немо врага торговли неграми и охотника за судами работорговцев. Жюль Верн решительно возражал: «Раз я не могу объяснить его (Немо) ненависть, я умолчу о причинах ее, как и о прошлом моего героя, о его национальности и, если понадобится, изменю развязку романа. Я не желаю придавать этой книге никакой политической окраски. Но допустить хоть на миг, что Немо ведет такое существование из ненависти к рабовладению и очищает моря от работорговых судов, которых сейчас уже нет нигде, — значит, по-моему, идти неправильным путем. Вы говорите: но ведь он совершает гнусность! Я же отвечаю: нет! Не забывайте, чем был первоначальный замысел книги: польский аристократ, чьи дочери были изнасилованы, жена зарублена топором, отец умер под кнутом, поляк, чьи друзья гибнут в Сибири, видит, что существование польской нации под угрозой русской тирании! Если такой человек не имеет права топить русские фрегаты всюду, где они ему встретятся, значит, возмездие — только пустое слово. Я бы в таком положении топил безо всяких угрызений совести. Пусть читатель предполагает то, что пожелает, в зависимости от своего умонастроения. Я не упомяну ни кнута, ни Сибири — это было бы слишком прямым намеком. Я не намерен заниматься политикой — для этого я не гожусь, да и политика здесь вообще ни при чем. Что касается развязки — устремление в неведомые моря, захват Мальстремом, так что Аронакс и его спутники даже не подозревают об этом, их мысль остаться на «Наутилусе», едва они услышали зловещее слово «Мальстрем», шлюпка, унесенная водоворотом, вопреки им и вместе с ними, — это же будет великолепно! Да! Великолепно! А затем — вечная тайна — «Наутилус» и его командир! Но я горячусь, пока пишу Вам…»

Горячность этого письма несколько озадачивает. Восторженность автора — впрочем, залог его искренности — дает понять, почему в этой книге, несмотря на обилие чисто научных сведений (на что жаловался Этцель и что, с его точки зрения, замедляло развитие сюжета), чувствуется столь страстное биение жизни. Научные сведения в книге представляли дополнительные трудности, которые писателю приходилось преодолевать; но было ли это ловким ходом, рассчитанным на то, чтобы безболезненно было воспринято критическое содержание романа?

Удивительно, что книга эта вышла в серии книг для юношества и читалась подростками с полного согласия их родителей. Немо ведет речи, которые могли правиться благородным сердцам, защитникам угнетенных народов, но кое-что из того, что он говорил, могло встревожить мирных буржуа, преданных установленному порядку.

Этцеля все же пугает кораблекрушение, устроенное капитаном Немо; писателю приходится настаивать, чтобы он принял этот эпизод романа. В письме из Кротуа он явно намекает на это. Хотя Жюль Верн «всем своим существом устремился на Луну» и «предпочел бы оттуда не возвращаться», он возвращается к своей аргументации:

«Не забывайте о том, что я говорил Вам в последнем письме. Если бы Немо был поляком… и этот поляк увидел перед собой русское военное судно, имея возможность его уничтожить, весь мир оправдал бы его мщение. И если бы Вы сами были этим поляком, Вы поступили бы точно так же, и я поступил бы, как Вы.

Признайтесь, что это единственное честное решение вопроса, не требующее никаких объяснений, и мы, несомненно, пришли бы к нему, если бы не особые цели ”Журнала воспитания"». И действительно, Этцелю приходится считаться со своими читателями. В польском вопросе общественное мнение не было единодушным, и он, обеспокоенный горячностью Жюля Верна, старался успокоить его. В письме, по-видимому 1868 года, писатель высказывается о своих сокровенных чувствах:

«Самое лучшее — это Немо, восставший против всего общества в целом. Ситуация прекрасная, но в ней трудно убедить, так как основание для такого рода борьбы отсутствует. На втором месте борьба угнетенного с угнетателями, поляка с Россией. Здесь была бы ясность. Мы отказались от этого по причинам чисто коммерческого характера. Теперь, поскольку остается только борьба Немо с фантастическим противником, столь же таинственным, как и он сам, это всего лишь поединок между двумя личностями. И конфликт оказывается странным образом измельченным.

Нет, все же, как Вы советуете, придется держаться неопределенности».

Жюль Верн сделал из Немо фигуру значительную, символ восстания против любой тирании, откуда бы она ни исходила. Несмотря на весь пыл своего гнева, доводящий его порой до жестокости, загадочный капитан полон бесконечной любви, его ненависть против угнетателей лишь следствие беспредельного сочувствия угнетенным.

На мгновение возникает некий женский облик; Аронакс застает Немо за созерцанием портрета своей жены, загубленной угнетателями, но кто именно она — не уточняется.

Такое понимание Немо вполне обоснованно, и, по-видимому, так думал о нем его создатель, который и объясняется по этому поводу в одном письме из Кротуа к еще имеющему возражения издателю:

«Я хорошо понимаю, что Вам видится человек, весьма отличающийся от моего. Это дело серьезное, ибо я совершенно неспособен создать то, чего не чувствую. Я со всей решительностью заявляю, что вижу совсем другого Немо. В двух пунктах мы с Вамп вполне согласны:

1. Убрать чувство отвращения, которое вызывает капитан после учиненной им расправы. Это необходимо в интересах действующих лиц.

2. Ускорить действие после потопления двухпалубника. Это я сделаю, но что до остального, то достаточно будет ужасный поступок капитана оправдать тем, что он оказался жертвой провокации. Немо топит корабль не просто так. Он не нападает. Он отвечает на нападение. Никогда, что бы ни говорилось в Вашем письме, я не допустил бы, чтобы мой герой убивал ради убийства. Это благородная натура, но чувства его проявляются так или иначе в зависимости от обстоятельств, порождаемых средой. Его ненависть к человечеству достаточно объяснена тем, что он выстрадал сам и что перенесли его близкие. Читателю не приходится требовать ничего другого, тем более что основной интерес произведения не в этом.

Вы пишете: «Отмена рабства — величайший экономический факт нашего времени». Я с этим согласен, но полагаю, что к данному делу она никакого отношения не имеет. История Джона Брауна[66] понравилась мне своей четкостью и сжатостью, но, если бы ее применить к капитану Немо, она снизила бы значительность его образа. Надо сохранить некоторую неясность и насчет его национальной принадлежности, и насчет его личности вообще, и насчет причин, заставивших его вести столь странное существование. К тому же случай, подобный случаю с Алабамой или псевдо-Алабамой, совершенно неприемлем и необъясним[67] — если бы Немо хотел мстить работорговцам, ему было бы достаточно пойти добровольцем в армию Гранта[68], и все было бы сказано.

Перехожу теперь к той части Вашего письма, где Вы говорите, что второй том резко отличается от первого в том смысле, что герой в нем оказывается гораздо более агрессивным. Из этого я заключаю, что Вы недостаточно хорошо помните первый, ибо я убежден, что характер героя развивается у меня в определенном направлении вполне естественным образом. Он все время проявляет великодушные чувства, особенно во второй части, и лишь силою обстоятельств превращается в грозного судию.

…Неприемлемыми показались Вам последние страницы. Вы правы насчет впечатления, которое все это произвело на Аронакса, и тут я внесу изменения. Но в отношении капитана Немо — дело совсем иное: истолковывая его по-другому, Вы его совершенно меняете, до неузнаваемости. Вы должны понять, что, если бы образ пришлось переделывать заново — а на это я не способен, так за два года сжился с ним и не могу видеть его иначе, — мне пришлось бы задержаться в Париже не на день, а на месяц».

Трудности, вызываемые дипломатическими соображениями, иногда идут на пользу делу: без них фигура Немо не имела бы своего величия. Капитан «Наутилуса» не просто патриот, преследуемый властями своей страны, но обобщенный образ человека, восставшего против несправедливости и тирании в обществе, где всем заправляют нации завоевателей.

Он, конечно, анархист, но лишь в том смысле, что требует независимости, признающей лишь один предел — высокое моральное сознание. Личность, в общем, вызывающая тревогу, ибо сам он тоже применяет насилие, что и свойственно мятежникам, колеблющимся между любовью и ненавистью, жалостью и жаждой мщения. Он не принял формулу Бланки — «ни бога, ни господина», ибо им владеет чувство, что он выполняет некую важную задачу, дело, порученное ему самим богом: он орудие в его руках, и дело, возложенное на него, наполняет его ужасом; «Боже мой! Довольно! Довольно!» — восклицает он. Таков мир, человек бьется, разрешая проблемы, которые свыше его сил и которые его сокрушают. Что же до господина, то и его он обрел, считая, что повинуется только самому себе, то есть всей совокупности своих моральных принципов и даже своих предрассудков. И не является ли он силою обстоятельств господином для своей команды, которая слепо, хотя и по доброй воле, повинуется ему?

Как все капитаны, Немо на своем судне полновластный хозяин, его авторитет признается всеми и не вызывает сомнений.

Такова, впрочем, оборотная сторона анархизма, который, с самыми лучшими намерениями, приводит лишь к тому, что заменяет одного повелителя другим и стремится создать новый порядок, более или менее определенный, но в конечном счете навязываемый обществу силой, если это оказывается необходимо.

Немо — персонаж любой эпохи, ибо он не столько реальный человек, сколько обобщенный образ человека: его странствование — это одиссея всего человечества, ищущего разрешения некоей важной проблемы большого масштаба, а не одного конкретного человека, пытающегося решить своп личные трудности более узкого характера.

Он, как ни странно, является и прообразом человека наших дней — целиком предавшегося мятежу против всевозможных общественных ограничений.

Бессильный этот мятеж приводит к пренебрежению общечеловеческими установлениями и самими людьми. Тому, у кого еще сохраняются гуманные чувства, остается лишь уход в одиночество. Найдет ли он успокоение в нем? Непохоже, чтобы Немо, создавший себе эту «абсолютную ситуацию», достиг покоя, — ведь в «Таинственном острове» он признается: «Одиночество, оторванность от людей — участь печальная, непосильная…» «Я умираю оттого, что думал, что можно жить одному».

Многие задумывались над тем, кто был прообразом капитана Немо. Мы знаем из одного письма к Этцелю, находящегося в Национальной библиотеке, что им мог быть Шаррас[69], но что сам писатель подумал об этом уже после того, как написал книгу. Физический облик Немо — это действительно Шаррас. Есть сходство и в их психике: оба полны энергии, порою доходящей до ярости. Оба патриоты, воодушевленные передовыми идеями, страстно любящие свободу и восстающие против несправедливости.

Полковник Шаррас родился в 1810 году в Пфальцбурге. В 1848 году он был депутатом Учредительного собрания и военным министром. Этот непримиримый эльзасец был в 1852 году изгнан правительством президента-принца. Гордый, надменный, он отказался воспользоваться амнистией и заявил, что вернется во Францию лишь тогда, когда там восторжествует свобода. Умер он в начале 1865 года. До конца непримиримый, он потребовал, чтобы его похоронили в Базеле, не желая, чтобы останки его покоились во Франции, пока там царствует Наполеон III.

Поэтому нетрудно найти аналогию между характерами Шарраса и Немо. Разумеется, есть и существенное различие, но весьма вероятно, что, очутившись в тех же условиях, что и Немо, Шаррас и повел бы себя так же, как он. Не будем сомневаться в том, что капитан «Наутилуса» выражает взгляды автора, с которым они очень близки.

23. «ВОКРУГ ЛУНЫ»

Жюль Верн превращает свой снаряд в спутник Луны, но Барбикен, как и астронавты «Аполло-XIII», сумеет возвратиться на Землю.

Этцель как-то упрекнул Жюля Верна за то, что тот пишет три книги одновременно. Писатель стал возражать. Но упрек не был лишен основания. Нет! Он не пишет трех книг одновременно, но ему случалось задумывать в одно и то же время несколько книг. Здесь крылась опасность, против которой его надо было предостеречь. Одна мысль порождает другую. Пущенная в ход на потребу читателя, она, словно бумеранг, возвращается в мозг автора, который в пылу творчества обретает в ней новую пищу. Если он поддастся увлечению, может произойти путаница. Похоже, что Жюль Верн не останавливался перед тем, чтобы на время оставить текущую работу и заняться развитием внезапно соблазнившей его повой мысли. Мы уже видели, как, занимаясь «Гаттерасом», произведением, требовавшим времени, он вдруг увлекся поэтической стороной гипотезы, выдвинутой доктором Клоубонни, притом настолько, что бросил своего героя на полюсе холода и в один присест написал путешествие Акселя к центру Земли. Тем временем некое актуальное событие, происшедшее в конце Гражданской войны в США, подсказало ему тему «С Земли на Луну». Однако, закрыв эти скобки, он снова принялся за «Гаттераса» и закончил его с тем же увлечением, с каким начал. Герои, оставленные им как бы в летаргическом сне очнулись, полные жизни, после этой паузы, позволившей подсознанию автора объединить еще рассеянные элементы замысла. «Таинственный остров» долго оставался в зачаточном состоянии, в то время как подводное путешествие не продвигалось вперед, а «Дети капитана Гранта» редактировались. Однако эти скачки мысли в постоянно кипящем мозге не вызывали никакой путаницы, и каждое произведение сохраняло свое единство и жило своей особой жизнью.

Можно задать вопрос, как мог он задуматься над возвращением своих «трех авантюристов», которые пять лет назад были запущены по направлению к Луне. Правда, он дал себе зарок вернуть их на Землю, но как не удивляться тому, что он «заперся в своем снаряде», будучи в то же время поглощенным еще не законченным подводным путешествием? Не фраза ли из IX главы второго тома «Двадцати тысяч лье под водой» вновь вернула его к мысли о своем плане насчет возвращения с Луны? Когда Немо ступал по затопленной почве Атлантиды и раздумывал об исчезнувших поколениях людей, мысленно расспрашивая их о тайне судеб человеческих, «…Луна проглянула сквозь водную толщу и бросила свои бледные лучи на потонувший материк».

Вспомним, что роман «С Земли на Луну» заканчивается сообщением директора Кембриджской обсерватории о том, что снаряд колумбиады не достиг цели и движется теперь по эллиптической орбите вокруг Луны, став ее спутником. Поскольку данные о новом светиле еще не определены, астроном выдвигал две гипотезы: либо притяжение Луны в конце концов возобладает и путешественники достигнут цели, либо снаряд будет вращаться вокруг лунного диска до скончания веков. Во вступлении ко второму тому указывается, что сообщение было составлено слишком поспешно и что существует еще и третья гипотеза.

Мысль о превращении снаряда в лунный спутник возникла у писателя с самого начала, ибо рукопись первого тома озаглавлена «С Земли на Луну и вокруг Луны». Но вторая часть этого лунного путешествия некоторое время существовала лишь в стадии замысла. По-видимому, Жюль Верн приступил к его реализации лишь в 1868 году: в письме от 31 декабря 1868 года из Нанта говорится, что он работает над возвращением с Луны.

В феврале 1869 года он уже полностью закончил второй том «Луны» и «наполовину переписал второй том „Двадцати тысяч лье под водой"».

Надо признать, что авторские раздумья за время, протекшее между появлением первого и второго томов, не были бесполезными. Полет снаряда, выпущенного на Луну, натолкнулся на непреодолимые трудности. Они отмечены самим автором, и лишь его юмор их так или иначе замаскировал. Жюль Верн тотчас же понял — и это немалая заслуга, — что, если его герои попадут на Луну, возвратиться оттуда они уже не смогут. Даже если бы снаряд заменен был ракетой, возвращение все равно было бы неосуществимым. И действительно, груз горючей смеси, необходимой для того, чтобы затормозить спуск, а затем преодолеть силу лунного притяжения и оторваться от Луны, оказался бы чрезмерным; при отсутствии атомного двигателя, предприятие по возвращению на Землю можно было бы планировать только за счет гравитации. Межпланетный корабль, превратившийся в лунный спутник и движущийся по эллиптической орбите, в течение половины времени обращения испытывает влияние лунного притяжения. Когда во время этого обращения он приближается к зоне притяжения земного, достаточно будет силы, не столь уж значительной, чтобы его траектория изменилась и он устремился к Земле.

Можно ответить на это, что нашим современным космонавтам удалось и спуститься на поверхность Луны, и оторваться от нее. Но они достигли этого лишь благодаря капсуле Лема, более легкой, чем ракета, от которой она отделилась, благодаря чему она смогла использовать меньшую порцию горючего и для торможения при спуске, и для последующего отрыва от лунной поверхности и возвращения на орбиту. Не располагая этой капсулой и не имея возможности маневрировать, Барбикен для возвращения на нашу планету мог прибегнуть лишь к одному способу: постараться изменить траекторию с помощью подсобных ракет. По правде говоря, не Барбикен, упорно стремившийся попасть на Луну, совершил этот подвиг, а сам романист, достаточно хорошо знакомый со всеми возможностями небесной механики, чтобы вообразить себе технику возвращения на Землю.

Когда в 1868 году он задумал продолжение — вышедшее в 1870 году — рискованного путешествия Барбикена, Мишеля Ардана и Николя, превратившихся в спутники Луны, он сообщил о своем замысле Бертрану, непременному секретарю Академии паук, усмотревшему в этом замысле «лишь материал для легковесной книжонки». Но если бы он «подумал с недельку», пишет Жюль Верн, которого воображение преобразило в астронавта, «он пришел бы к другому мнению». «Я живу в своем снаряде», — пишет он другу-издателю. За время этого существования в космосе он сталкивается с трудными проблемами, которые приходится разрешать, и он разрешил их: представленный на суд Бертрана замысел писателя получает одобрение великого математика.

Так как первоначальная траектория была нарушена и снаряд обращается вокруг Луны, необходимо внести исправления, чтобы он не затерялся в солнечной системе. Первая коррекция обеспечивается появлением небесного тела в то время, когда снаряд находится на невидимой стороне Луны. Вторая совершится в момент, когда на снаряд снова окажет свое влияние притяжение Земли. Барбикен пустит в ход вспомогательные ракеты. Те же коррекции были, несомненно, сделаны нашими современными астронавтами, и тоже с помощью вспомогательных ракет.

«Здесь не может быть речи о простых совпадениях», — пишет астронавт Фрэнк Борман[70], чей космический корабль, пущенный из Флориды, так же как и снаряд Барбикена, такого же веса и высоты, упал в Тихий океан в месте, на четыре километра отстоящем от пункта, указанного в романе. Фрэнк Борман сообщил мне, кроме того, что его жена, прочитав «С Земли на Луну», была крайне встревожена грозившей ему судьбой и что он принужден был посоветовать ей прочесть «Вокруг Луны», чтобы ее успокоить!

В примечательном вступлении к изданию «Ранконтр» Шарль-Ноэль Мартен[71], отдавая дань писателю, подчеркивает:

«Только он, и он один, имел смелость и необыкновенную интуицию, позволившие ему представить себе возможность послать на Луну снаряд так же, как и вообразить еще более удивительный факт превращения снаряда в спутник Луны (о чем было упомянуто Ньютоном в его «Началах» в 1687 году), к которому он не раз возвращается в своем творчестве. Снаряд обращается вокруг Луны после того, как он встретил вторую Луну Земли[72], а труп собаки вращается, как спутник, вокруг снаряда).

Рассуждение это тем более существенно, что романисту неизвестно было о замечании Ньютона. «Почему же Бертран, которому мы рассказывали нашу историю, не сказал нам, что Ньютону пришла в голову мысль о посылке снаряда на Луну?» — пишет он Этцелю.

Произведение это весьма характерно. Юморист превращается в поэта, обращающегося к науке для обоснования своей мечты и для того, чтобы поднять ее до высокого уровня научно-технического проекта, которому суждено будет осуществиться. До какой же степени верно, что глубочайшим побудителем научного поиска является поэтическое чувство!

Госпожа Вьерн отметила, что две эти книги о путешествии к Луне представляют несомненный интерес и с чисто литературной точки зрения, приведя в своей статье цитаты, свидетельствующие об их поэтическом значении[73].

Жюль Верн полагался на Гарсе, который должен был тщательно проверить точность его допущений.

«Как только в руках у меня будут корректуры первой части «Луны», я дам их прочесть моему математику, весьма компетентному космографу. Лишь тогда я буду уверен, что не допустил несуразность. Чем больше я читаю и правлю, тем лучше мне все это кажется, и я очень надеюсь, что читатели, несмотря на странность и смелость некоторых положений, допустят возможность приключений наших трех героев и вполне переварят их».

Впрочем, никаких иллюзий насчет участи этого произведения он себе не строит:

«Я разделяю все Ваши взгляды на «Луну», я чувствовал это, когда писал книгу. На нее можно смотреть как на своего рода фокус, но для фельетона она не годится. Поэтому что касается меня, то я охотно отказался бы от чести печататься в «Деба», если бы Вы со своей стороны отказались от прибыли… Если Вы сразу же отдадите ее в набор, меня это очень устроит, так как я дам читать корректуру моему ученому кузену, а это будет гораздо лучше».

Следовательно, он отнюдь не легкомысленно вообразил себе события, которые в конце концов осуществились на деле: воображение его опиралось на математику и законы небесной механики. Если бы дело обстояло иначе, Борман не написал бы, что здесь нет никаких случайных совпадений и что Жюль Верн может рассматриваться как один из пионеров путешествия в космос.

Издателю, у которого уже были неприятности с епархией, находившей его предприятие чрезмерно мирским, и который поэтому несколько беспокоился насчет того, что могут подумать духовные власти о человеческих подвигах, опирающихся на одну только пауку, романист ответил, что, насколько ему помнится, «где-то в романе верующий Барбикен говорит: „Некий бог хранит нас"»…

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ

24. ВОЙНА

Вo время войны 1870 года Жюль Верн состоит в Национальной гвардии в Кротуа. Онорина же продолжает жить в Амьене. Он пишет «Крушение „Ченслера"».

Кротуа находится лишь в семидесяти километрах от Амьена. Онорина, естественно, любит бывать в этом городе, где живет ее семья. Муж совершенно согласен с ней, что зимой в Кротуа довольно уныло и что из Амьена ему легче ездить в Париж, где он часто живет довольно подолгу. Поэтому он снял небольшую квартирку в Амьене, на бульваре Гианкур. Через несколько лет он переселится в Амьен, на бульвар Лонгвиль, 44.

Тем не менее Кротуа из-за этого отнюдь не покинут, Жюль Верн сохраняет там свой дом и живет в течение многих лет с весны до осени. Они зимуют в Амьене главным образом потому, что «Сен-Мишель I» в это время без оснастки и не выходит в море.

Год 1869 закончился для Жюля Верна блестящим успехом. «Журнал воспитания» напечатал наконец «Двадцать тысяч лье под водой», но автор был очень огорчен тем, что в журнале его вещь «раздроблена на мелкие части», поскольку она много от этого теряет. К счастью, отдельной книгой роман должен выйти в конце года. Одновременно «Журналь де Деба» напечатал «Вокруг Луны».

Писатель уже забыл два произведения, над которыми работал с такой страстностью. Он с увлечением пишет «Историю великих путешествий и великих путешественников», «убивая себя» на этой работе, и, вероятно, для того чтобы рассеяться, подумывает о своем «Робинзоне», который «идет хорошо и писать которого занятно».

Всеобщая история великих путешествий составит «3-4 тома, которые дополнят библиотеку воспитания на улице Жакоб[74]», что касается «Робинзона», он надеется выслать издателю первую часть, в мае 1870 года.

«Я целиком погрузился в Робинзона. Нашел изумительные вещи! Работаю вовсю и не могу думать ни о чем другом, за исключением Парижа, куда приезжаю всегда furens amore[75], возвращаюсь в том же состоянии». Это письмо действительно послано из Парижа, где писатель провел несколько дней, намереваясь возвратиться туда еще на две недели в конце месяца. Судя по контексту, письмо это следует отнести к началу 1870 года: он отмечает температуру 8° ниже нуля и говорит, что в Париже не совсем спокойно.

«Furens amore!» Это латинское выражение способно вызвать у нас улыбку, по если подумать, то в смысле, который ему придавал Гораций, оно лишь соответствует французскому «plein d'ardeur» — «полный пыла!».

Если Париж неизменно влечет к себе Жюля Верна и если он приезжает туда «furens amore», то, находясь там, он также «furens amore» мечтает только о своем рабочем кабинете в Амьене или в Кротуа, чтобы жить там жизнью героев, о которых он в данное время пишет.

В письме из Кротуа — по-видимому, от мая 1870 года — сообщается о посылке корректур «Плавающего города» и последних страниц «Вокруг Луны», печатавшихся фельетоном в «Деба». В нем же раскрываются и политические воззрения Жюля Верна:

«Депеша извещает о пяти миллионах голосов «за» и одном миллионе «против», и должны поступить еще сведения о 116 округах. Он[76] получит огромное большинство, здесь, в Кротуа, 285 — «за», 10-«против», 5 воздержавшихся. Что бы им там ни говорили, все они голосовали против Республики, миленький народец!»[77]

Действительно, плебисцит 10 мая 1870 года дал семь миллионов голосов «за» и полтора миллиона — «против» при голосовании за реформы и власть императора, оказавшегося четыре месяца спустя низложенным! Что касается Жюля Верна, то он был непоколебимым.

Империя казалась еще очень сильной, несмотря на демонстрации, имевшие место на погребении Виктора Нуара, которого убил выстрелом из пистолета Пьер Бонапарт. Однако политика Эмиля Оливье[78], ставшего сторонником Империи, была не по вкусу отшельнику из Кротуа. Опасение перед возможностью войны проявляется у него впервые тогда, когда он убеждает Этцеля поехать лечиться в Швейцарию: «Здесь все как будто полагают, что будет война с Пруссией. Я лично не могу этому поверить, не верю ни одному слову. А Вы?» Он не хочет верить в вооруженный конфликт, так как войны представляются ему нелепостью. Одному воинственно настроенному жителю Нанта он отвечает так: «У меня никогда не было особого желания поколотить пруссаков, а еще меньше — быть ими поколоченным, что — увы! — очень может случиться».

В этом проявляется дальновидность, которой отнюдь не обладало большинство французов, недооценивавших силу Пруссии и не понимавших, что ее поддерживает вся Германия.

Ранней весной он возвратился в Кротуа уже на все лето: «Здесь все идет отлично! Ах, друг мой, бушлат, башмаки на деревянной подошве, морской воздух, корабль, Кротуа! Вот где мое здоровье! То, от чего я простужался в Париже, здесь меня излечивает от простуды».

В совершенно неожиданном постскриптуме он просит друга написать ему, будто необходимо его присутствие в конце месяца в Париже из-за корректур «Плавающего города». Невольно задаешь вопрос, что же пришло ему в голову? На самом деле у него возник проект, не лишенный фантазии, но вскрывающий неустойчивость его настроений:

«Вы пишете, что приедете в Кротуа, возвращаясь из Брюсселя: отлично! Но не забывайте, что к 25 числу (вероятно, июля месяца) я намерен предпринять длинное путешествие в Париж на «Сен-Мишеле I». В своем последнем письме я даже просил Вас написать мне, что мое присутствие в Париже необходимо для согласования иллюстраций к «Плавающему городу». Итак, торопите меня».

Подняться вверх по Сене на «Сен-Мишеле I»! Странная идея! Онорина не одобряет этой поездки, считая ее экстравагантной выдумкой. Она пишет об этом своей тетке Амели де Провен: «Жюль только что приехал и уже намеревается оставить меня! Вбил себе в голову мысль отправиться в Париж на «Сен-Мишеле». При такой засухе он обязательно сядет на песчаную мель. Ну и пускай! Так ему и надо. Такой непоседа!»

По возвращении в Кротуа он пишет 20 августа отцу: «Вот я и возвратился из длинного путешествия в Париж, которое прошло довольно легко. В течение десяти дней «Сен-Мишель» стоял у Моста искусств и имел честь вызывать немалые скопления публики. На обратном пути у нас было множество происшествий, и, если бы кораблик задержался еще хоть на день, не знаю, когда бы удалось ему подойти к своему постоянному причалу, так как в Сене совершенно нет воды».

Мы можем добавить, что он вовремя добрался до Кротуа: война была объявлена 19 июля. В августе прусские войска уже проникли во Францию, а затем вскоре последовали поражения при Бори, Резонвилле, Гебвиллере и Сен-Прива.

Домой он возвратился 13 августа, о чем свидетельствует датированное этим числом письмо к Этцелю, в котором он благодарит его за приятный сюрприз, ожидавший его по возвращении: известие о декрете, награждавшем его орденом Почетного легиона[79].

«Вы пишете, что рады были хоть что-то для меня сделать в данном случае. Считайте, что Вы сделали все, абсолютно все, и что только Вам я этим обязан»… Несколько дней спустя он добавляет: «Жду все время известий из Нанта и после этого поеду. Может быть, теперь я решу ускорить это путешествие и предприму его сейчас, не откладывая до зимы. Мы очень обеспокоены тем, что происходит в Париже… Здесь распространился слух, что там воздвигают баррикады. Несомненный факт, что из французских городов вызывают в Париж всех пожарных-добровольцев. Несмотря ни на что, я верю в победу французов на равнинах Шампани, во второе Вальми[80]».

Нервное состояние мужа тревожит Онорину, и она сама берется за перо, чтобы написать Этцелю и поблагодарить за его письмо Жюлю. При этом она делает довольно грустные признания:

«Сегодня утром Ваше милое письмо осчастливило нас, и, может быть, оно вернет радость в наш дом, ведь Вам хорошо известно, что Жюль вот уже несколько месяцев загрустил и все хандрит. Устает ли он от работы? Или она ему труднее дается? Одним словом, он как-то приуныл. И при этом изливает на меня всю досаду, которую вызывает в нем эта хандра. Я замечаю, что он с трудом садится за работу: сел — и тотчас же снова встает, жалуется на все это и винит меня. Что мне делать? Что говорить? Я плачу и прихожу в отчаянье. Когда ему докучает и его утомляет семейная жизнь, он садится на свой корабль, уезжает, и большей частью я даже не знаю куда. Вы вот изо всех сил стараетесь сделать его хорошим писателем. Как Вы думаете, неужели нужно оставить надежду сделать из него приличного мужа? Простите меня за это откровенничанье. Начав писать, я сперва хотела только поблагодарить Вас, но огромная радость, которую Вы нам доставили, побуждает к признаниям…»

Издатель тотчас же ответил на благодарственное письмо своего автора:

«Крестик свой Вы заслужили, каковы бы ни были политические обстоятельства момента… Я рад, что Вы получили его и что я имел к этому некоторое отношение. Напишите же пару слов Вейсу, он вел себя молодцом. Литератор в данном случае дает орден литератору…»

Известие о здоровье отца, которое получает Жюль Верн, крайне тревожно, и, как он сам предполагал, ему приходится поторопиться с поездкой в Нант.

«Приезд мой, — пишет он, — доставил отцу большую радость… Бедняга, я нашел его очень изменившимся, очень постаревшим физически, но с живым по-прежнему умом и сознанием. Семья, где прежде все были такими веселыми, опечалена, да и обстановка, по правде сказать, безрадостная: кое-кто из близких погиб на войне в тех частях, которые больше всего участвовали в активных действиях, или же от них нет никаких известий. Все здесь до крайности восстановлены против императора. Никому и в голову не приходит, что он мог бы вернуться в Париж, безразлично — победителем или побежденным. Ополченцы наши здесь весьма задиристы, только и думают, как бы «дать в морду» офицеру, и их организация проходит с большим трудом. Между тем похоже на то, что новости стали получше. Если пруссаки и окажутся под Парижем, то их будет немного, и мне кажется, что осады вам опасаться нечего. Их выдвинувшиеся вперед части, по-видимому, остановились».

Однако события развертываются очень быстро. Седанская капитуляция 2 сентября, о которой стало известно 4-го, привела к падению Империи. Жюль Верн все еще в Нанте, откуда он пишет Этцелю:

«Что же теперь будет с Вами?… Нашествие продолжается. Пруссаки идут на Париж. Что предпримет Республика? Здесь, как и везде, к новому правительству относятся с большим одобрением. Но один вопрос является важнейшим: есть ли у нас оружие? Все дело в этом, и, к сожалению, кажется, что оружия совершенно нет».

С трудом удается ему вернуться в Кротуа: через Париж ехать нельзя, приходится его объезжать. Дойдет ли до Этцеля письмо, отправленное 21 сентября? Сомнительно, так как дорога на Мане будет вот-вот перерезана. Жюль Верн хочет, чтобы Этцель-сын знал, что у него нет более искреннего, верного, преданного друга и, «что бы ни случилось, ничто их не разлучит. Однако нынешнее ужасное положение слишком напряженно, чтобы все это могло долго продолжаться. Если Париж окажет сопротивление, пруссаки сами вынуждены будут просить мира, так как зима обернется против них. К тому же они не могут обстреливать Париж, не взяв хотя бы одного форта, а говорят, что форты эти неприступны. Нет! Если не будет измены изнутри, они не возьмут Парижа. Провинция готова защищаться изо всех сил. Но нам необходимо оружие, оружие! А здесь его совершенно нет. В Нанте на каждую роту в 400 человек имеется только пятнадцать ударных ружей. Всюду организуется национальная гвардия. Но, повторяю, оружия всюду не хватает».

Жюль Верн опасается также, что прервано будет сообщение с Амьеном. Он лично состоит в Национальной гвардии Кротуа. Онорина с детьми в Амьене с сентября 1870 года: там, в большом городе, они меньше подвергаются опасности. «Пруссаки усвоили весьма отвратительную привычку жечь и грабить деревни, и лучше, чтобы женщины были подальше», — пишет он отцу.

Все же ему удается повидаться с Онориной в оккупированном городе и провести три дня среди пруссаков.

«В нашем доме их четверо, — пишет он отцу, — домом они очень довольны, чему легко поверить! У себя они так не питаются. Им дают много риса, чтобы их крепило, так удобнее. Это тихие, кроткие парни из 65-го линейного полка. Впрочем, Онорина, весьма смыслящая в подобных делах, все отлично организовала. Я возвратился в Кротуа, это мое законное местопребывание, и я должен постоянно находиться там… Париж — герой, но выстоит ли он до наступления голода?… Мы очень мало знаем о Париже и о Луарской армии, которая, несомненно, отступила очень далеко. Есть ли у Вас лично какая-нибудь надежда?»

Ему удалось 3 января 1871 года отправить Этцелю письмо, однако — открытое. В нем он признается, что от оккупации они не слишком страдали.

Правительство национальной обороны издало декрет о массовой мобилизации всех мужчин от двадцати до сорока лет. Если это распространится и на мужчин до сорока пяти, Жюлю тоже надо будет идти, и он уже заранее приобрел шасно[81]. «Но, — добавляет он, — законен ли этот декрет и в какой мере ему будут подчиняться? Если Учредительное собрание одобрит эти декреты, тогда спорить не о чем. Поэтому, на мой взгляд, сделали большую ошибку: надо было с самого начала собрать где-нибудь Учредительное собрание».

Мысль эта была правильной, ибо Бисмарк желал договариваться только с законным правительством, и отчасти поэтому закончилась неудачей встреча, которую имели с ним Жюль Фавр[82] и Ферриер 15 сентября 1870 года. Далее в письме он пишет:

«Теперь я верю, что скоро будет заключен мир, и мне кажется, что все в этом заинтересованы.

Сейчас, в момент, когда я пишу, перемирие, наверно, уже подписано. Я твердо в это верю, и если мы отделаемся только двумя миллиардами контрибуции и разоружением крепостей в Эльзасе и Лотарингии, то это будет не так уж плохо…»

Обмен ратифицированными грамотами мирного договора состоялся 21 мая 1871 года, в день, когда Версальская армия вступила в Париж. Жизнь в столице медленно и с трудом входила в свое русло. Жюль Верн возвратился туда в первый раз в июне вместе с братом и сообщил об этом Этцелю: он посетил «эти жалкие развалины… Вашей улице Жакоб, кажется, повезло, она отделалась несколькими царапинами. Но там же по соседству улица Лилль, какой разгром! Это просто ужасно!»

Он беспокоится о будущем, начинает блуждать около Биржи, не зная, сможет ли «заняться литературным трудом в такие времена».

15 февраля 1871 года Жюль Верн написал «своему дражайшему Этцелю», извещая его о своей деятельности:

«Да, я основательно поработал. Да, у меня на это хватило сил. К тому же я жил здесь один. Приеду к Вам с двумя законченными томами. Но я не продолжал Робинзона, о нем нам с Вамп надо будет еще поговорить. Вы знаете, что я держусь за свои мысли с упрямством бретонца. Да, Париж оказался Робинзоном в грандиозном масштабе. Но это дело третьего тома, а не первого. Когда задуманы три тома, приходится экономно расходовать эффектные ситуации и задумываться над кульминацией, — иначе погибнешь.

Итак, я привезу Вам том, полный ужасающего реализма. Заглавие — «Крушение „Ченслера”». Думаю, что и на плоту «Медузы» не творилось таких ужасов[83]. А главное, надеюсь, что все это будет выглядеть правдиво, если я не самообольщаюсь.

Вторая книга пока не имеет заглавия, разве что «Приключение полудюжины ученых в Южной Африке». Речь идет о некоей ученой комиссии из англичан и русских, направляющихся туда измерять дугу меридиана. Это научно, да не слишком… Вдохновили меня на это дело труды Араго[84].

Наконец, приступаю сейчас к новой вещи — «В стране мехов». Мне кажется, что мы в провинции были лучше осведомлены о положении в Париже, чем Вы до последнего времени о провинции. Парижу не помогли, да и не могли бы помочь отдельные воинские части (какой я стратег!). Париж неизбежно должен был пасть. Вы не знаете провинции, особенно провинции, захваченной неприятелем. Итак, что же произошло? После Седана у нас могла бы быть только откровенно республиканская палата. А теперь, несмотря на все наши усилия, она будет таковой лишь наполовину».

Здесь можно явственно увидеть, о чем пеклись оба друга: о республиканской форме правления. Провозглашение Коммуны их возмутило не столько из-за доктрин, которые она пыталась проводить в жизнь, сколько из-за того, что она подвергла опасности Республику.

Окружение Этцеля, каким бы сторонником порядка он ни был, оставалось в общем достаточно эклектичным. Издатель никогда не опасался принимать авторов из революционной среды. Он поддерживал Прудона. Если он и не сочувствовал Коммуне, то, во всяком случае, много сделал для таких коммунаров, как Груссе и Реклю. Жюль Верн, как известно, подружился с Груссе и восхищался Реклю.

25. ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ

Женщина в творчестве Жюля Верна. «Плавающий город» (1871), «Приключения трех русских и трех англичан».

Мы видели, что Онорина проявила полное равнодушие к «Путешествию на воздушном шаре». Она считала, что обследовать Африку в течение пяти недель — дело нестоящее. Был ли ее муж несколько разочарован, что она принимает так мало участия в его работе? Не из-за этого ли возмечтал он о женщине, которая, не участвуя непосредственно в действии произведения, всячески побуждает Акселя совершить путешествие к центру Земли? Похоже, что он вложил в уста Гретхен слова, которые ему самому хотелось бы слышать, ибо он чувствовал себя не понятым своей подругой жизни, хорошенькой, обладающей живым умом, но имевшей достаточно других забот, чтобы следить за его литературной работой.

В 1865 году «Мюзе» опубликовал новеллу «Нарушители блокады», написанную в то время, когда писатель еще верил, что сможет обрести в женщине вдохновительницу и помощницу.

Капитан Джеймс Плэйфер прорывает блокаду, установленную в ходе Гражданской войны северянами вдоль берегов Америки, занятых южанами. Этот дерзновенный замысел возник у капитана «Дельфина» в целях чисто меркантильных, но под влиянием Дженни Холлиберт, в которую он влюбляется. Главной задачей капитана станет не обмен оружия на хлопок, а побег из плена отца этой девушки, содержащегося в Чарльстоне. Дженни идет еще дальше и хочет заставить молодого человека разделить ее антирабовладельческие взгляды, засыпая его самыми убедительными доводами, сопровождаемыми столь обаятельной улыбкой! Вскоре капитан уже покорен и признается сам себе: «Эта смелая девушка — хозяйка на моем судне. Если бы Дженни пожелала, чтобы я выбросил за борт весь этот груз контрабанды, я бы сделал это без колебаний, из одной любви к ней». В конце концов он действительно не колеблясь рискует своей жизнью и жизнью своей команды ради осуществления задуманного ею плана. И все заканчивается свадьбой.

Очевидно, писатель с удовольствием рисует образ изящной Дженни, за нежностью и внешней слабостью которой скрывается энергия, поддерживающая ее возлюбленного в очень опасном предприятии. Женщины, которых впоследствии будет изображать Жюль Верн, вполне подходят под эту схему, и, может быть, он не без причины так охотно остается ей верен. Надо признать, что ни Каролина, ни Онорина не соответствовали такому идеалу. Забавно отметить, что обе женщины, когда им довелось встретиться, оказались в наилучших отношениях.

Жюль женат уже десять лет: время пылких страстей прошло. Наступил момент, когда влюбленность превращается во взаимную привязанность и когда уже начинают подводить итог брачным отношениям. По-видимому, между супругами проявляется некоторое различие. В то время как один блуждает в недрах земного шара, рыщет по всему свету, путешествуя вокруг Земли, и даже покидает нашу планету, другая, не имея склонности сопровождать его в этом воображаемом мире, поглощена заботами о домашнем уюте, о своих туалетах, о приемах, которые она хотела бы устраивать на более широкую ногу. Улицы Парижа представляются ей миром, вполне достойным исследования, а их магазины, столь богатые разнообразными соблазнами, дают ей возможность делать куда более интересные открытия.

Поскольку она сама себя исключила из его интеллектуального мира, Жюль, берясь за перо, забывает даже о существовании женщины. Может быть, он испытывает от этого легкую грусть, нисколько, впрочем, не обвиняя жену. Не выражает ли он этого сожаления в «Путешествии к центру Земли», где женщина присутствует, однако очень отдаленно? Не изображает ли он в «Детях капитана Гранта» леди Элен как идеал женщины, созданной в его подсознании?

В «Двадцати тысячах лье под водой» любимой женщины уже нет в живых, и это роман абсолютного одиночества мужчины. Он вовсе не женоненавистник, он мизантроп, таящий в сердце горестную память о любимой подруге.

В кратком и трогательном эпизоде открывается нам на «Наутилусе» присутствие женщины, но женщина эта мертва, и, может быть, точно так же в сердце автора существует неясный и сокровенный образ некоей идеализированной женщины.

По-видимому, для заполнения какого-то пробела в публикациях 1871 года Жюль Верн превращает в роман, или же романтизирует — как он пишет об этом отцу, — путешествие, которое он в 1867 году совершил на «Грейт-Истерне». Придуманная им фабула на этот раз — «любовная история». Но здесь идет речь о несчастливой любви: молодую женщину выдали против ее воли за грубого человека, в то время как она любила другого, рассчитывая выйти за него замуж, и горе довело ее до сумасшествия.

Случай соединяет на «Грейт-Истерне» Фабиана, молодого человека, безутешного в своих обманутых надеждах и пытающегося как-то рассеяться в путешествии, Гарри Дрэйка, антипатичного мужа, и его безумную жену Эллен, которую он запер в каюте, подальше от любопытных глаз. Однако Эллен удается ночью выскользнуть из каюты на палубу, и ее неясный силуэт дает повод для россказней о появлении призрака.

Под конец Гарри Дрэйк и Фабиан под ничтожным предлогом бросают друг другу вызов и дерутся на дуэли во время грозы. Исход поединка еще неясен, когда Фабиан бросает свою шпагу, увидев безумную женщину, в которой узнает свою возлюбленную. В этот миг молния убивает Гарри Дрэйка. Эллен, так и не обретшую разума, доставляют по прибытии корабля в Нью-Йорк, на виллу, находящуюся неподалеку от Ниагарского водопада. Она излечивается, и читатель остается под впечатлением, что все устроится отлично. Не выдает ли этот сценарий затаенную мысль автора, который от своих любовных переживаний сохранил лишь воспоминание о вставших на его пути преградах да враждебное чувство к родителям, которые выдают дочь замуж, считаясь только с материальной выгодой? Тема эта вообще имеет тенденцию возникать под пером нашего писателя. Одна фраза как бы выдает некое личное сожаление: пассажиру, который, завидев юную парочку, говорит: «Как прекрасна молодость!» — он отвечает: «Да, молодость вдвоем».

«Плавающий город» — книга безо всяких претензий, дает описание Ниагары, которое Фаррер[85], как и Р. Эскеш, Предпочитал описанию Шатобриана[86] в его «Атале».

В следующем произведении Жюля Верна, «Приключения трех русских и трех англичан», женские образы полностью отсутствуют: это путешествие холостяков. Сюжет довольно бедный, и «узел», которым завязывается интрига, почти лишен драматизма; главное в романе — операция по тригонометрическому измерению. Удастся ли шести ученым измерить в Южной Африке дугу меридиана?

Следует признать, что подобная тема, лишенная какого бы то ни было эмоционального содержания, является весьма неблагодарной. Удивительно, однако, что, несмотря на это, книга читается легко. Возможным это оказалось лишь потому, что повествователь сумел использовать второстепенные эпизоды и оживить ими основное действие. Его стиль, простой, бесхитростный, содействует быстрому развитию действия, которое в противном случае могло бы весьма скоро наскучить читателю.

Впрочем, автор пользуется возможностью высмеять не только конфликт между двумя начальниками экспедиции, кичащимися своим авторитетом, но и столкновение их национализма. Этим ученым, воодушевленным одними и теми же научными целями, но разделенным из-за открытых военных действий между их государствами («восточный вопрос обсуждается в Черном море посредством орудийных залпов»), удается объединиться лишь тогда, когда на них нападают разбойничьи туземные племена и им грозит неминуемая опасность. Здравый смысл торжествует в словах полковника Эвереста: «Здесь нет сейчас ни русских, ни англичан, есть только европейцы, объединившиеся для самозащиты». Может быть, вся книга и написана только ради этой последней фразы.

26. ПОГИБЕЛЬНЫЙ МЫС

Речь идет о мысе, на котором воздвигнута фактория «В стране мехов». Книга написана в 1871 году, издана в 1873.

Исторические события развивались по схеме, предвиденной Жюлем Верном, но последствия их были более жестокими, чем он мог предполагать. Мы «петушились», нас за то «поколотили пруссаки», и мы добились мира ценой потери не только крепостей, но и всей Эльзас-Лотарингии и вдобавок уплаты не двух, а пяти миллиардов контрибуции. У нас была гражданская война, и «республиканское правительство проявило при подавлении мятежа ужасающую энергию», обеспечив этим «республиканской Франции пятьдесят лет внутреннего мира». Жертв было много, и схватка оказалась более жестокой, чем рассчитывали республиканцы.

«Ничего нет горестней, чем зрелище, которое дают нам с обеих сторон те, кто ни в какой мере не является нацией, но тем не менее представляет ее или же им поручено ее представлять», — пишет Этцель госпоже Шаррас. Жюль Верн, в этот «страшный год» искавший убежища в работе, начал проявлять сильную тревогу по поводу своего личного положения. У него готовы четыре книги.

«Но ничего не известно о возможностях издания… — пишет он отцу — Вдобавок Этцель должен мне довольно много, и это начинает меня беспокоить. Я очень опасаюсь, что господин Тьер не обладает той энергией, которая требуется для создания сильного правительства на развалинах Коммуны. К тому же Версальская ассамблея, по-видимому, совершенно лишена политического чутья, и на законодательство все там смотрят со своих колоколен. А между тем кажется — только Республика может спасти Францию».

Жизнь входит в свое русло, так же как и переписка с Этцелем, вынужденным по состоянию здоровья находиться на юге. Издатель читает «Ченслера», и эта вещь пугает его своим реализмом и жестокостью. Писатель с ним согласен:

«Я сознательно довел все это до самого противного, отвратительного и прекрасно понимаю, что так оставить нельзя. Мне дорого было только одно — развязка: ведь такой еще нигде не бывало, и я смог вообразить себе ее из-за единственной во всем океане особенности — пресноводного течения в открытом море, которое несет несчастных, погибающих от жажды и не знающих, что их окружает пресная вода. С остальным можете делать все, что угодно.

Вы говорите, дорогой мой Этцель, что я должен изнемогать, высиживая по три книги в год. Это совершеннейшая правда, и я это чувствую сильнее, чем кто-либо другой. Вы предлагаете изменить условия нашего договора так, чтобы я мог за ту же сумму писать только две книги в год. Узнаю ваше доброе сердце. Но при условиях, в которых мается вся страна, денег этих (9-10 тысяч франков) уже недостаточно из-за дороговизны; «нужда надвигается быстро». Не следует ли искать каких-то других возможностей, кроме литературной работы, чтобы выйти из положения, — поступить, например, на службу, вернувшись, быть может, к биржевой деятельности, хотя первые шаги на этом поприще не были удачными?»

Этцелю удается успокоить его, и в их договор вносятся изменения 25 сентября 1871 года. Вместо трех книг в год писатель будет представлять только две, получая 1000 франков в месяц, то есть 12000 в год, а не 9000. Со своей стороны автор соглашается продлить на три года право издателя на выпуск неиллюстрированных книг, без особого возмещения за уже выпущенные или намеченные к выпуску издания, кроме того, весь договор продлевается еще на три года. В виде исключения за продолжение «Великих путешествий и великих путешественников», которое должно составить еще два тома, писатель получает по 3000 за том.

Он «усиленно трудится» над третьей частью «В стране мехов» и подумывает, как бы сделать из «Приключений капитана Гаттераса» драматическую феерию, которую Ларошель хотел бы поставить на сцене «Гэте» или «Шатле», но тут ему приходится поспешить к постели умирающего отца. В Нант он приезжает как раз вовремя, чтобы присутствовать при его последних минутах. «Это был настоящий святой», — пишет он Этцелю 3 ноября 1871 года.

С неделю он живет в Нанте, в отцовской квартире, на улице Жан-Жак Руссо, 6.

«В стране мехов» по желанию Этцеля пришлось продолжить, но не тем способом, который предложил издатель и который не соответствует замыслу романа: Этцель позабыл, что между фортом Релайанс и новым фортом не могло быть никакого сообщения, поскольку последний плыл по воле ветра и воли! Этот роман вышел в свет лишь в 1873 году, закончен он был в Нанте, куда автор приехал со всеми своими в начале лета. Уже в первых числах августа он возвратился в Париж. Весной он «пережил сильнейшую эмоциональную встряску», решившись на то, чтобы проследить во всех подробностях приведение в исполнение смертного приговора, после чего дал себе клятву «больше таких опытов не проделывать». Затем он устроил себе несколько дней отдыха и отправился с сыном на морскую прогулку.

Напрашивается вопрос: каким образом автор «В стране мехов» мог вообразить себе диковинное приключение, пережитое в экспедиции представителями компании Гудзонова залива[87], которым поручено установить пост на американском побережье Ледовитого океана у 70-й параллели? Наверное, из памяти его еще не улетучилось путешествие капитана Гаттераса, когда в 1870 году ему пришла в голову идея об этой книге, и в частности мысль о плавучих ледяных полях, которые увлекли «Форвард» к полюсу холода. В «Открытии земли» — из серии «Великие путешествия и великие путешественники» — он имел случай вспомнить о дрейфе Парри, который, идя по направлению к Северу, удалялся от него из-за того, что ледяное поле, по которому он шел, плыло на юг.

В момент ледохода льды отрываются от побережья, у которого они образовались, однако никакой регулярности в этом процессе нет — все зависит от погоды, более или менее холодной в данном году. Предположение, что на давно образовавшихся льдах скапливаются слои пыли, мусора и остатков потерпевших крушение судов, способно было привести к гипотезе, что с наступлением летнего времени мог оторваться от материка целый плавучий остров. Но почему он подумал о мысе Батерст? Основательное знакомство с картами полярных областей могло побудить его к более пристальному изучению очертаний этого мыса, указывающего на север, словно палец, торчащий в Северном Ледовитом океане, и дать его воображению толчок, который и породил фантазию о некоей обледенелой оконечности мыса, об айсберге, производящем впечатление скалистой возвышенности.

Экспедицию, организованную компанией Гудзонова залива, возглавляет лейтенант Джаспер Гобсон, к которому присоединяются мужественная исследовательница миссис Полина Барнет и астроном Томас Блэк, которому поручено наблюдать затмение солнца 18 июля 1860 года.

Миссис Барнет, великая путешественница, считает, что «надо все увидеть или хотя бы постараться все увидеть». Она уже пятнадцать лет вдовствует, у нее высокий рост и несколько мужская походка; от облика ее веет не столько женской грацией, сколько моральной силой. При ней — ее неизменная спутница Мэдж, «для нее больше чем служанка: это был преданный и смелый друг… своим мужественным характером она походила на древнюю шотландку, вполне достойную стать супругой пресловутого Калеба». Видимо, в 1860 году немыслимо было представить себе, чтобы женщина обходилась без служанки. Правда, что и в наши дни женщина чувствует себя более надежно, когда у нее есть спутница.

Астроном Томас Блэк обладал скорее пытливым и живым, нежели теоретическим умом. Но в житейском смысле он был человеком беспомощным; вне вопросов астрономии он просто не существовал. Персонаж второго плана, он мало действует в романе и появляется лишь для того, чтобы определить географическую широту и долготу. Однако именно он найдет в минуты опасности средство для спасения своих спутников!

Итак, лейтенант Гобсон воздвигает форт Надежды на оконечности мыса Батерст, на полуостровке, соединенном с материком перешейком шириной в четыре мили. В начале зимы у путешественников устанавливаются дружественные отношения с кочующими эскимосами, среди которых находится девушка, более развитая, чем остальные, по имени Калюмах; она горячо привязывается к миссис Барнет. Видя, что форт основан на мысе Батерст, эскимосы делают недовольную гримасу, но молчат. Затем наступает полярная ночь, зимовка путешественников продолжается. Вследствие землетрясения разрушена часть их построек. Но главная беда в том, что, несмотря на наступление летнего времени, отряд, который должен доставить новому форту провиант, не появляется в назначенном месте. Гобсон начинает беспокоиться, замечая, что прекратились приливы, и 18 июля находит этому объяснение; астроном чрезвычайно озабочен своим затмением, которое оказалось лишь частичным. Новое наблюдение показывает, что мыс Батерст уже не на 70-й параллели, а на 73-й. Мыс продрейфовал на 3 градуса к северу! Гобсон думал, что воздвигает свою постройку на скале, на самом деле он строил на льду айсберга, спаянного с материком в течение многих столетий и принявшего обличье суши, покрытой растительностью. Землетрясение разорвало смычку, связывавшую его с твердой землей!

Желая вновь установить связь с фортом Надежды, эскимосы убеждаются в его исчезновении. При этом они не слишком удивлены, так как все случившееся соответствует предсказанию одной старинной легенды. Калюмах в отчаянии. Заметив во время шторма плавающий остров, который несет к материку, она пытается достичь его на каяке. Миссис Барнет обнаруживает ее лежащей без сознания, и с этого момента эскимоска уже не покинет ее.

Положение несчастных путешественников продолжает оставаться безнадежным, однако ни один из них не проявляет слабости. Увлеченный Камчатским течением, проходящим на Крайнем Севере вдоль американского побережья, плавающий остров перехвачен Беринговым течением и мчится навстречу гибели, устремившись в пролив, разделяющий Новый свет и Азиатский материк. Во время своего странствия по Ледовитому океану он распался на части и, имея вначале площадь 150 квадратных миль, превратился в скромных размеров льдину, готовую окончательно растаять в Беринговом море. Но, приспособив на нее парус, несчастные превращают льдину в плот! Томас Блэк выходит из своей безучастности и указывает способ приостановить таяние льдины. С помощью сохранившихся насосов и резервуара для воздуха на всю периферию льдины выбрасывается сжатый воздух, который, распространяясь по ее поверхности, снова замораживает тающий лед! Итак, проделав на своем плавучем острове расстояние в тысячу восемьсот миль, обитатели форта Надежды смогли наконец сойти на твердую землю на последнем из островов в группе Алеутской гряды.

Полярные области — страна ночи, прославляемая лейтенантом, — всегда завораживали романиста. Уже рассказ «Зимовка во льдах» как бы предварял «Гаттераса». И снова он блуждает по морю на этом айсберге от северных берегов Канады до Берингова пролива, через который он еще раз проплывет в «Сезаре Каскабеле». Он поведет свой «Наутилус» под льды Антарктики еще до того, как Аронаксу удалось бежать, когда подводный корабль направлялся к Северному полюсу. В 1897 году он вернется в Антарктику в поисках героя Эдгара По и водрузит там сфинкса, фигуру в покрывале, увиденную Пимом; а в самом конце своей жизни, найдя сперва для своего «золотого вулкана» место в устье реки Маккензи на берегу Северного Ледовитого океана, он учинит падение своего метеора на остров Упернавик в Баффиновом море. Его «Джонатан» разобьется о скалы Огненной земли, что же касается «Маяка на краю света», то он будет воздвигнут на острове Штатов, у границы плавучих льдов, словно ему не хочется отрывать свой взгляд от материка Антарктиды.

Не потому ли так влечет Жюля Верна к областям льдов, что они благоприятствуют мечте? «Я имею основания считать, — говорит автор устами Гобсона, — что они будут дольше всего сопротивляться попыткам исследователей. В Арктике и в Антарктике не население дает отпор исследователям, а сама природа».

«В стране мехов», написанная в 1871 году, вышла в свет лишь в 1873.

27. «ВОКРУГ СВЕТА В ВОСЕМЬДЕСЯТ ДНЕЙ»

Такое путешествие совершает Филеас Фогг во всемирно известном романе Жюля Верна. Однако автор адаптации его для сцены сыграл с писателем злую шутку. Зато доктор Окс сыграл славную шутку с кикандонцами.

В эпоху, когда средства сообщения стали значительно быстрее как по воде, благодаря пароходам, идущим с большой скоростью, так и по суше, благодаря железным дорогам, уже не требовалось много времени, чтобы объехать вокруг нашей маленькой планеты. И действительно — сколько же дней понадобится для этого человеку в век пара? Статья, появившаяся в «Живописном журнале» («Le Magasin pittoresque») в 1870 году, дает ответ: 80 дней.

Господин Рене Эскеш в своей прекрасной научной книге о мире Жюля Верна замечает с полным основанием, что статья эта не ускользнула от внимания романиста, чье воображение сразу устремилось вскачь. Но тотчас же в голову ему пришло одно соображение: расчет, произведенный «Живописным журналом», имел лишь относительную точность. Правильное для составителя статьи количество дней — коих установлено было восемьдесят — для самого путешественника оказалось неправильным, ибо оно превращалось в 79 дней или 81 день в зависимости от того, в каком направлении, западном или восточном, он начинал свой маршрут. Привыкший жонглировать понятием географической долготы, что для Этцеля было недоступно, обстоятельно зная отчеты великих мореплавателей, Жюль Верн это очень хорошо понимал. Ему пришлась весьма по вкусу несколько юмористическая манера, в которой По трактовал этот вопрос в своем рассказе «Три воскресенья на одной неделе». Статья в «Живописном журнале» не могла не напомнить ему того, что сам он написал десять лет назад по поводу новеллы американского писателя. «Эта космографическая забава» позволила ему закончить свой роман театральным эффектом, который не мог его не соблазнить.

Он представил себе повествование о таком подвиге, совершаемом в спешке путешественником лишь с одной целью — объехать вокруг Земли в течение назначенного срока, невзирая на препятствия, которые ему, по всей вероятности, придется преодолевать. Его забавляет идея путешествия вокруг света в восемьдесят дней. «Я просто мечтаю о нем! И пусть оно также позабавит наших читателей. Я, наверно, сам немного спятил, — пишет он Этцелю, — я поддаюсь всем экстравагантным выдумкам своих героев. Жалею только об одном — что сам не могу проделывать их pedibus cum jambis[88]».

Никогда ему не было так ясно, насколько роман отличается от пьесы. Он уверяет издателя, что сдаст «Вокруг света в восемьдесят дней» к первым числам октября и что будет счастлив, если роман станет печататься в «Ле Тан». Так оно и случилось в 1873 году. Он не принимает замечаний Этцеля:

«Когда Фогг возвращается к себе домой, он видит, что большие часы в столовой остановились, и надо, чтобы оно так и было, потому что часы эти указывают также и дни недели, и он поймет, что выиграл один день, по замыслу же моему, он не должен об этом догадываться. Что же касается идеи Жюля насчет того, чтобы за Фоггом пришли к нему на дом, то она разрушает всю мою развязку. Фогг должен появиться именно в клубе в роковой час, и именно там его должны ждать. Все волнение, о котором Вы говорите, приходится на возвращение, на те три дня, которые возвращению предшествуют, ибо — не забывайте этого, — после сделанных мною изменений, вся Англия ошибается вместе с Фиксом… Лишь за три дня до приезда Фогга, после того как арестовали настоящего вора, всеобщее внимание вновь обращено на пари. Фогга ждут с предельным волнением, но никто не должен знать, что он возвратился… Только неожиданное появление Фогга в клубе может произвести настоящий эффект».

Этцель нашел сюжет превосходным. Он даже заметил, что именно из такой книги легко было бы сделать пьесу. В это же самое время Ларошель выразил желание поставить в театре Клюни пьесу, которую Жюль Верн написал двенадцать лет назад в сотрудничестве с Валлю, «Племянник из Америки, или Два Фронтиньяка». По правде сказать, самого автора не интересовала судьба этого юношеского произведения, но в ходе переговоров он сообщил Ларошелю об идее Этцеля сделать пьесу из «Вокруг света…». Ларошель поддержал идею и обещал поставить пьесу в театре Порт-Сен-Мартен. Госпожа Ларошель, желая помочь одному писателю, испытывавшему материальные затруднения, представила Жюлю Верну Кадоля и попросила его взять последнего в сотрудники, когда он будет писать сценарий. Кадоль, находясь в нужде и не желая медлить, решил тотчас же использовать намечавшегося к постановке «Племянника из Америки», заинтересовав страховые компании пьесой, где впервые звучал вопрос о страховках.

«Племянник из Америки» был сыгран в театре Клюни 17 апреля 1873 года, а текст пьесы издан в виде брошюры Этцелем.

Что касается «Вокруг света», то Кадоль не проявил себя старательным сотрудником. Пьесу отвергли. Ларошель, сожалея о том, что явился посредником между Жюлем Верном и Кадолем, выходил из себя. Для того чтобы поставить на сцене этот роман, состоящий из различных эпизодов, нужен был драматург, ловко умеющий обходить классические театральные правила и способный найти для представления какую-то новую форму. Такой сотрудник должен был знать театральную технику и все ухищрения ремесла. Ларошель подумал о человеке, так хорошо умеющем пользоваться ими в своих мелодрамах, и назвал имя Деннери. Писатель сразу же принял столь надежного сотрудника, и в январе мы находим его в Антибе, где он работает с Деннери. «Мы занимаемся не простым приспособлением эпизодов романа к театру, мы пишем самостоятельную пьесу, которая, полагаю, получится интересной и очень содержательной».

Но Кадоль не хочет отказаться от барышей по операции, которая ему не удалась, и пишет в газеты письма с протестом.

«Меня возмутило письмо, написанное по этому поводу Кадолем в «Фигаро», — сообщает Жюль Верн Этцелю. — Этот человек жалуется, а между тем он, не сделав и двадцатой части того, что сделал я, хочет получить равную со мной часть. Я написал ответ с двумя разъяснениями.

Во-первых — и это правда, — когда пьеса была готова, Кадоль письменно дал мне право договариваться о ней, с кем мне будет угодно, чтобы сделать из нее все, что мне будет угодно, безо всяких предварительных консультаций с ним. Следовательно, я действовал наилучшим образом в его же интересах.

Во-вторых, я утверждаю, что если он был моим соавтором в отвергнутой театром пьесе, то никогда не являлся таковым в романе, как он уверяет, — роман представил я один со всеми его деталями, все там — продукт моего воображения, и Ауду придумал я сам, и ее казнь и т. д. Кадоль не сочинил ни единого факта, пи одной развязки, ни одного характера, ни одного персонажа. И я призываю Вас в свидетели, поскольку рассказывал Вам всю книгу целиком, и это Вы сказали мне: именно это и надо переделывать в пьесу, а не «Гаттераса».

У Кадоля уязвлено самолюбие. Это понятно. Но он не трудился над пьесой, и никакой помощи я от него не имел. Он говорит, что написал все двадцать картин, это правда, но он не говорит, что переписывал их после того, как они были написаны мной, и вся его работа делалась по уже мною сделанному.

Все это выглядит весьма жалко. Я вовсе не желаю устраивать по этому поводу полемику — поверьте мне, дорогой Этцель, — и мне противно занимать своей особой публику в связи с таким делом. Но я не мог допустить, чтобы Кадоль утверждал в газете, будто он представил книгу, какие-то эпизоды, характеры, положения, когда ничего подобного не было.

Сотрудничество в отвергнутой пьесе — да. Сотрудничество в книге — нет. Какие-то отрывки из диалога и в книге, и в пьесе одни и те же, вот и все, да иначе и не могло быть, так и было условлено, что я использую все, что найду подходящим. И всего-то найдется таких фраз с десяток во всей книге. Это же просто мерзко».

Пока Деннери и Жюль Верн работали в Антибе, Кадоль продолжал свою возню и дошел до того, что написал Ларошелю.

«Гнусное письмо, в котором он оскорбляет всех: Деннери, госпожу Ларошель и меня. Ларошель вернул ему это письмо, отказавшись переадресовать его мне… Похоже что Кадоль хочет вынести этот спор на обсуждение Комиссии. Какой спор? Соавторство со мной? Но это Комиссии совершенно не касается. Соавторство в пьесе? Но я же его не отрицаю, и оно оплачено! Ничего понять нельзя… Госпожа Ларошель пишет, как она возмущена всем этим, и просит у меня прощения за то, что свела меня с подобным человеком. Она пишет, что он нищенствовал и она надеялась хоть немного помочь ему, устроив это соавторство. Теперь она раскаивается в этом».

Совсем растерявшись, писатель призывает на помощь Этцеля: «Я ничего не предприму без Вашего совета. Вы отлично знаете, что я держу Вас в курсе всех своих дел и что даже это дело с «Вокруг света» посоветовали мне Вы». Этцель едет в Монако, где Жюль Верн с присоединившейся к нему Онориной навестили его еще до того, как сам он посетил Деннери.

Дело закончилось договоренностью, вызвавшей негодование Этцеля. Писатель, занятый новой книгой, торопился покончить с делом, которое для него было «только денежным вопросом». За соавторство в отвергнутой пьесе он уступил Кадолю половину своих прав на пьесу, принятую так, что сам он получил лишь четверть гонорара, что и вызвало насмешки друга. «Ну что ж! — отвечал ему Жюль Верн. — И эта четверть, над которой Вы насмехаетесь, как-никак тоже деньги!»

Можно задаться вопросом, что подумал бы о такой комбинации флегматичный Фогг, поставивший на карту 40000 фунтов, чтобы появиться в самом конце романа! Но что выиграл от своего путешествия сам эксцентричный путешественник? «Ничего, если не считать очаровательной жены, которая — как это ни покажется невероятным — сделала его самым счастливым человеком в мире.

А разве для одного этого не стоит объехать вокруг света?»

Не является ли противоположность между всегда готовым воспламениться Парижем и мирным течением жизни в Амьене основой непритязательного рассказа и причиной бала, который дал у себя Жюль Верн? И тот и другой были полны комизма, и тот и другой имели целью разморозить размеренную флегматичность как амьенцев, так и славных обитателей Кикандона.

В 1872 году в «Мюзе де фамий», а затем отдельным изданием выходит «Опыт доктора Окса». Действие происходит в маленьком фландрском городе Кикандоне — названия этого, впрочем, ни на какой карте не существует. Городок ведет настолько мирное существование, что там вообще никогда ничего не случается. Устремления кикандонцев весьма ограниченны. Это фламандцы, спокойные, умеренные, холодные, уравновешенные, и у их начальства есть лишь одна забота — не принимать никаких решений. Апатичные эти люди все же согласились на то, чтобы освещение их города было обеспечено заботами некоего доктора Окса, ибо последний взял на себя все расходы по применению на практике своего изобретения: освещение улиц и домов газом, получающимся благодаря сгоранию водорода в чистом кислороде.

На самом-то деле доктор Окс задумал совсем иной опыт, жертвой которого должны были стать кикандонцы. Трубы всюду проложены: по одним идет водород, по другим — кислород. Но доктор Окс тайно приводит в действие только проводники кислорода, начиная с тех, которые установлены в местах публичных собраний, не хватает только рожков. В театре города Кикандона оперы разыгрывались так медленно, что все движения актеров претерпевали изменения, и не было случая, чтобы за шесть часов можно было сыграть более двух действий. И вот наступил вечер, когда произошло нечто необычное. Непривычное оживление царит в зале, где на сцене идут «Гугеноты». Начавшись с «величавой медлительностью, от которой великий Мейербер пришел бы в ужас, но кикандонские любители приходят в восторг», четвертый акт вдруг принимает какой-то бешеный аллюр: певцы едва успевают петь, публика, стоя, приходит в невероятное возбуждение: рукоплескания, вызовы, крики восторга, все неистовствуют, дирижер разбивает свою палочку о пюпитр, струны скрипок рвутся, литаврщики разбивают свои литавры, «первый флейтист подавился флейтой»… «Четвертый акт «Гугенотов», прежде продолжавшийся целых шесть часов, продолжился восемнадцать минут». Но, едва очутившись на улице, кикандонцы вновь обретают привычное спокойствие.

Проводка труб закопчена, и эпидемия возбуждения снова начинает распространяться. Жители городка, их животные и даже растения начинают жить интенсивной самостоятельной жизнью. Ежедневно происходят теперь ссоры и перебранки. В момент, когда в пароксизме возбуждения кикандонцы идут войной на соседнюю деревню под предлогом разрешения спора, длящегося уже девятьсот лет, взрыв на газовом заводе кладет конец их экзальтации и вновь погружает всех в привычную невозмутимость. Доктор Окс позабавился, перенасытив кислородом атмосферу Кикандона, что и вызвало у этих мирных фламандцев чрезмерное нервное возбуждение.

Из этой фантазии Филипп Жиль сделал сценарий оперы-буфф на музыку Оффенбаха, поставленной в театре Варьете в 1877 году. Автор повести не был особенно доволен этой адаптацией: он нашел ее недостаточно живой.

Этот фарс был, по-видимому, последним проявлением неизбывной веселости автора водевилей и «С Земли на Луну».

28. «СЕН-МИШЕЛЬ»

Круизы на «Сен-Мишеле» I, II и III. Из Роттердама в Копенгаген. Плавание по Средиземному морю.

Итак, в 1863 году Жюль Верн поселился в Отёйе, в доме № 39 по улице Лa Фонтен, там он и закончил «Приключения капитана Гаттераса». Лето 1864 года он провел в Шантене, а тем временем начали печатать «Путешествие к центру Земли». Как только представилась возможность, Жюль Верн вместе с семьей приехал на лето в Кротуа. Мы знаем, что он жил там в 1865 году, когда в «Деба» появилась его книга «С Земли на Луну».

Пристрастие к этому дачному месту объясняется его близостью к Парижу и семейными связями жены Жюля Верна в Амьене. По словам географа Левалле, в этой песчаной бухте писатель вновь обретал море и мог наблюдать морской прилив. Вскоре ему удалось купить по случаю баркас, который он называет «Сен-Мишель»; с яхтой, конечно, никакого сравнения, но крепкое суденышко вполне могло выходить в открытое море. В скором времени писатель увлекся плаванием на этом паруснике.

В 1866 году он снова приезжает в Кротуа, но на этот раз решает всерьез обосноваться там и даже определяет своего сына в местную школу. Писателя побудила к этому не только его любовь к морю, но и причины материального порядка. Радует его и встреча с «Сен-Мишелем» — это было довольно прочное судно, из тех, которым вверяют свою судьбу рыбаки северных морей. Баркас кое-как удалось благоустроить, так что писатель мог работать прямо на борту. У него свой экипаж: сначала один моряк, по утверждению писателя, настоящий хозяин бухты, потом — два.

На своем баркасе Жюль Верн нередко отправляется в Кале, Булонь или Гавр, а иногда совершает переход из Кротуа в Нант. А уж из Нанта рукой подать до Бордо, где живет его брат. «Я не мог воспротивиться желанию отправиться за ним по морю и доставить его морем», — пишет Жюль Верн. На это путешествие ушло два дня. В Бордо он провел двенадцать дней и уже из Шантене пишет Этцелю:

«Возвращение морем было великолепно: шквальный ветер, опасность разбиться о скалы, одним словом, настоящая буря. Я испытал все, что испытывают настоящие моряки, — да знаете ли Вы, какие незабываемые впечатления у меня остались. Мы задержались на 60 часов, а ведь и все-то путешествие рассчитано было на 24 часа! Ах, если бы Вы были с нами!»

Этцель, предпочитавший лечиться и отдыхать на Лазурном берегу, отнюдь не разделял его чувств. В этом отношении друзья решительно расходились во вкусах: в то время как один упивался голубизною неба, другой обожал бороться с морской стихией.

«Стоит ли объяснять, почему я не ответил на Ваше письмо? — пишет он Жюлю Этцелю-младшему. — Я плавал на «Сен-Мишеле». Прекрасная поездка из Кротуа в Кале, на обратном пути от Булони до Кротуа море было неспокойно, ну и качало же нас! Ну и качало! А не будь этого, в чем же тогда очарование?»

Иногда плавание становится опасным. Летом 1868 года Жюлю Верну пришлось укрыться от ветра в Дьеппе и ждать, пока разбушевавшееся море позволит ему вернуться в Кротуа, куда вскоре, как он рассчитывал, должен был приехать его брат Поль, вместе они собирались совершить экскурсию в Булонь, Кале и Дувр.

«После некоторых переделок, — уверял Этцеля Жюль Верн, — «Сен-Мишель» стал одним из лучших ходоков в Сомской бухте, и, когда дует попутный ветер, он, как цветок, тянется к солнцу. Ах, почему Вы не любите моря! А нам случалось плавать и в шторм, корабль шел прекрасно». Представляете, как был бы раздосадован Жюль Верн, если бы узнал, что в один прекрасный день его парусник, которым он так гордился, пренебрежительно назовут шлюпом!

В приведенном выше письме сообщалось также, что с октября писатель окончательно решил переселиться в Кротуа, оставив свою квартиру в Отёйе. В Париже он собирался проводить не больше трех-четырех месяцев в году. В октябре 1868 года Жюль Верн сопровождает Этцеля в Баден, но сам задержится там всего на несколько дней. На рождество он вместе со своим семейством едет в Нант, где не был около трех лет.

Издатель никак не мог примириться с тем, что его автор предается ненужному риску, и не на шутку тревожился.

«Не гневайтесь на «Сен-Мишеля», — пытался успокоить его Жюль Верн, — он сослужил мне немалую службу. Вы всегда преувеличиваете опасности, которые приносит море, поверьте, моя жена, сопровождавшая меня во время последнего плавания, ни минуты не испытывала страха. Мне еще предстоят далекие путешествия: одно — в Лондон, другое — в Шербур, а может быть, доберусь и до Остенде».

Письмо с лондонским штемпелем заставило, должно быть, Жюля Этцеля-сына пожалеть о том, что он не продлил свое пребывание в Кротуа.

«Да! Я пишу вам на подходе к Лондону, где буду всего через несколько часов. Я вбил себе в голову, что «Сен-Мишель» доберется до Лондона, и вот мы почти у цели. В данный момент я заканчиваю первый том «Двадцати тысяч лье под водой» и работаю так, будто сижу у себя в кабинете на улице Лефевр. Это великолепно — какая пища для воображения!»

Молодой Этцель, не разделявший страхов своего отца, потребовал подробного описания этого «путешествия в Лондон», но «такие вещи нельзя ни рассказать, ни описать! Это слишком прекрасно!» — писал ему в ответ Жюль Верн.

Согласно своим намерениям, писатель вместе с семьей проводит рождество 1868 года в Нанте. Он остается до 12 февраля 1869 года, потом возвращается в Париж, чтобы собрать вещи, и 10 апреля окончательно переезжает в Кротуа. Пребывая в Кротуа, в устье Луары, он так был поглощен вторым томом «Двадцати тысяч лье под водой» и вторым томом «Луны», что «не мог думать ни о ком и ни о чем». 20 марта в «Журнале воспитания и развлечения» должна была начаться публикация романа «Двадцать тысяч лье под водой», поэтому он целиком был занят рисунками Риу, которому поручены были иллюстрации к этому изданию.

«Мне думается, что героев нужно сделать маленькими, а салоны — гораздо просторнее. У него же — отдельные уголки салона, которые не могут дать представления о чудесах «Наутилуса». Ему следует нарисовать все детали до тонкостей… Очень хорошая, просто великолепная идея — использовать полковника Шарраса в качестве прототипа капитана Немо. До чего же глупо, что я сам об этом не подумал! Трудно себе представить более решительное лицо!»

А вот новое письмо из Кротуа, и снова о море и вдохновении:

«Ах, мой друг, что за книга, если только она мне удастся! А сколько прекрасного о море открылось мне во время плаваний на «Сен-Мишеле»! Трудность заключается в том, чтобы сделать правдоподобными вещи очень неправдоподобные, но, кажется, мне это удалось».

Чтобы воспевать море и понимать его поэзию, что могло быть лучше, чем постоянное общение с ним? Трудно переоценить значение «Сен-Мишеля I» в жизни писателя. Он пользовался любым предлогом, чтобы как можно чаще выходить в море, и провел на борту «Сен-Мишеля» значительную часть своей жизни.

Если Жюль Верн и не совершил далеких путешествий в страны, куда отваживались забираться его герои, то в течение нескольких лет он много плавал под парусом, избороздив неспокойные воды морей от Булони до Бордо. Он был настоящим моряком, и этим объясняются его познания и опыт в морском деле, осведомленность во всех вопросах, связанных с морем. Живя и работая на борту «Сен-Мишеля», Жюль Верн создал себе существование, совсем не похожее на ту жизнь, которую ему приходилось вести в Амьене или в Париже.

Сомневаться не приходится: мысли, которые высказывают его герои, избороздившие океаны, — это его собственные мысли, а в образе капитана Немо воплотилась его собственная личность.

Жюль Верн очень дорожил «Сен-Мишелем I» и сохранял его вплоть до 1876 года, пока на верфях в Гавре не был спущен на воду парусник, который был тоньше и изящнее и гораздо более походил на яхту. И хотя гости Жюля Верна были в восторге от нового судна, нельзя сказать, что самому хозяину оно доставляло те же радости, что обветшавший «Сен-Мишель I», зато энтузиазм писатель сохранил прежний:

«Я целиком поглощен «Сен-Мишелем», его спустили на воду, испытали — прекрасное судно. На нем можно плыть хоть в Америку».

Но несмотря на все свои старания убедить Этцеля, явно не испытывавшего склонности к мореходству, ступить на борт корабля и уверения, что «этот новый «Сен-Мишель» — прекрасное судно», Жюль Верн скоро с ним расстанется.

Летом 1877 года, когда «Сен-Мишель II» стоял в Нанте, один из друзей Жюля Верна, по всей вероятности капитан Оллив, предложил ему приобрести паровую яхту «Сен-Жозеф», которую только что построили для некоего маркиза Прео. Жюль Верн поддался искушению и решил вместе с братом осмотреть ее. Поль, который в качестве морского офицера избороздил немало морей, был специалистом в этой области и внушал брату величайшее доверие. Так вот Поль пришел в восторг, «Сеп-Жозеф» показался ему именно таким кораблем, о котором оба они мечтали в детстве. На своих парусниках Жюль мог плавать лишь вдоль берегов Франции, а на этой элегантной паровой яхте они могли бы совершать далекие круизы.

Обрадованный Жюль недолго противился искушению и вступил в переговоры с владельцем яхты. 1 сентября 1877 года он писал Этцелю: «Наконец-то я завершил важное дело, у меня — новый „Сен-Мишель"».

«Какое безумие! — восклицал он в следующем письме. — 55 000 франков! Половину я плачу наличными, а остальные через год! Но зато какое судно и какие плавания в перспективе! Средиземное море, Балтика, северные моря, Константинополь и Петербург, Норвегия, Исландия и так далее, какие впечатления меня ждут, какие богатые идеи. Я уверен, что мне удастся возместить цену яхты, да впрочем, она и через два года будет стоить не меньше своей теперешней цены. Должен признаться, что Ваш подарок (а это не что иное, как подарок с Вашей стороны — продолжение «Великих путешественников»), так вот этот подарок и побудил меня в какой-то мере совершить безумие. Но повторяю Вам, подъем духа необходим мне, я предвижу несколько хороших книг. Брат весьма доволен моим приобретением, он-то и подтолкнул меня на этот шаг».

Таким образом, успех «Всеобщей истории великих путешествий и великих путешественников», который превзошел ожидания издателя, помог Жюлю Верну решиться «на подобное безумие».

Работать над этим заказом писатель начал в 1868 году, а в течение того же года завершил роман «Плавающий город».

«…Месяца через два книга будет готова, — пишет он Этцелю. — Потом, как договорено, я займусь публикацией «Путешествий и путешественников», это даст мне передышку до начала работы над третьим томом на 1869 год». А чуть позже сообщает: «…кроме того, я закончил первый том «Путешествий и путешественников», мои обязательства на этот год выполнены…»

Том этот вышел из печати в 1870 году. Работу над ним Жюль Верн почитал для себя отдыхом, так как хорошо знал материал. Потом он забросил это дело, занявшись очередными романами, к тому же ему не терпелось приступить к «Таинственному острову». Но Этцель стоял на своем, он был уверен в коммерческом успехе своего начинания, хотя и понимал, что нельзя требовать от автора сразу всего, надо было щадить его силы. Чтобы облегчить писателю труд, Этцель пригласил ему в помощь географа Габриэля Марселя из парижской Национальной библиотеки, чтобы тот подбирал для него материалы.

18 октября 1877 года был подписан договор, согласно которому Габриэлю Марселю «поручалось собирать документы и необходимые тексты для подготовки книги Жюля Верна „Великие путешествия и великие путешественники"». Эти предварительные наброски «Жюль Верн должен был обрабатывать по своему усмотрению».

16 октября 1880 года был составлен аналогичный договор относительно подготовки четырехтомного труда под предварительным названием «Завоевание Земли наукой и промышленностью», своего рода продолжение «Истории великих путешествий и великих путешественников» Но проект этот так и не был осуществлен.

Из вышеприведенного письма ясно, что договор, подписанный 18 октября 1877 года, и позволил романисту сделать первый взнос за яхту в размере 27 500 франков и согласиться на требуемую ее владельцем сумму 55 000 франков. Вполне вероятно, что Этцель выдал писателю аванс за три уже готовых тома, который Жюль Верн и рассматривал как подарок, он тут же нашел ему применение, добавив к полученной сумме свои сбережения, основная часть их состояла, по всей видимости, из поступлений за спектакль «Вокруг света».

Надо сказать, что новая яхта была нелегкой нагрузкой: требовалось подготовить ее к выходу в море, нанять экипаж из семи человек, включая капитана, и… платить им жалованье.

«Сен-Мишель III» имел в длину 28 метров, в ширину — 4,6, с осадкой 3 метра. Общая парусность составляла свыше 300 квадратных метров. Двухцилиндровая машина, находившаяся в центре яхты, обеспечивала скорость хода до 9-9,5 узлов. Кормовая часть была отведена под салон, отделанный красным деревом, диваны в салоне использовались в качестве спальных мест; оттуда можно было пройти в спальню, облицованную светлым дубом, с двумя койками. Носовая часть разделялась на каюту капитана, тоже с койкой, буфетную, камбуз и столовую с двумя койками, короче говоря, на яхте одновременно могли разместиться человек двенадцать.

В 1878 году, после испытательного перехода в Брест, Жюль Верн совершил большое плавание: выйдя из Нанта в компании Поля Верна, его сына Мориса, амьенского знакомого Рауля Дюваля и Жюля Этцеля-младшего, он побывал в Виго, Лиссабоне, Кадисе, Танжере, Гибралтаре, Малаге, Тетуане, Оране и Алжире.

«Сен-Мишель III» без труда перенес несколько дней скверной погоды. Впрочем, капитаном был приглашен многоопытный Оллив, заслуживающий всяческого доверия и имевший за плечами двадцать пять лет командования кораблем; он был хорошим моряком и осторожным человеком.

Второе большое плавание привело писателя в 1879 году в Эдинбург, к восточным берегам Англии и Шотландии, на этот раз его спутниками были сын Мишель и один из эдинбургских друзей.

Осенью 1879 года «Сен-Мишель III» в числе шестидесяти других судов стоял на рейде в Сен-Назере, как вдруг посреди ночи поднялся сильный ветер и во время бури на него навалило большое трехмачтовое судно. Был разбит форштевень и сломан бушприт. Пробоин не оказалось, но якоря были сорваны, на яхте наспех засветили огни и, чтобы избежать новых столкновений, сдрейфовали и отшвартовались от берега. «Какая ночь! — писал Жюль Верн Этцелю-сыну. — Если бы нас ударило в бок, мы пошли бы ко дну и Вашему отцу самому пришлось бы заканчивать «Паровой дом»! Поль, Мишель и три его кузена впопыхах выскочили на палубу в одних сорочках». К счастью, повреждения были не слишком серьезные.

Жюль Верн вместе с Полем Верном и его старшим сыном, а также с амьенским адвокатом Робером Годфруа собрались в 1880 году в Санкт-Петербург с заходом в Христианию, Копенгаген и Стокгольм. Но маршрут этот пришлось изменить. Из Ле-Трепора «Сен-Мишель III» доплыл до Дила и Ярмута на английском побережье, затем направился в Роттердам, там ему пришлось задержаться из-за шторма. Путешественникам надоело выжидать, и они решили плыть в Антверпен по каналам, соединяющим Маас и Шельду. Под натиском нового шторма им пришлось искать убежища в германском военном порту Вильгельмсгафене, арсенал посетить они не смогли, но были хорошо встречены местными портовыми властями. Жюль Верн уже отказался было от Балтики, решив закончить плавание в Гамбурге, но немецкие инженеры убедили его, что совсем не обязательно огибать Ютландию, гораздо легче добраться до Кильского рейда по каналу Эйдер. Путешественники согласились, им хотелось побывать на Балтийском море. Но увы! Рендсбургский шлюз оказался слишком мал для «Сен-Мишеля III». «Ну и что же! — воскликнул Жюль Верн. — Препятствия упрямым бретонцам нипочем! «Сен-Мишель III» слишком длинен? Укоротим ему нос!»

Пришлось снимать бушприт, а это было делом хлопотливым, да и то яхте едва удалось протиснуться.

И вот они в Киле, там Жюлю Верну опять довелось увидеть огромную пушку с ядром весом 500 килограммов, которую Пруссия отправляла на выставку 1867 года и которая внушала писателю немалое беспокойство.

В Киле «Сен-Мишель III» провел не более суток и вновь двинулся на север Балтики, в Копенгаген. 18 июня с наступлением темноты Жюль Верн заметил над Полярной звездой комету; это было неожиданно, ибо астрономы, предсказывавшие ее появление, утверждали, что в северном полушарии она будет невидима.

Стоянка в Копенгагене длилась неделю. Затем, высадив Робера Годфруа, который собирался добраться до Нордкапа, «Сен-Мишель» вновь пустился в плавание но каналу Эйдер к Дилу, где четырьмя днями позже встал на якорь; после захода в Ле-Трепор, он отшвартовался в Нанте.

Плавание это, на наш взгляд, имело место в 1880 году, а не в 1881, как принято думать, ибо в недатированном письме из Шантене говорится:

«Я никак не рассчитывал на это, полагая, что второй том «Жангады» достаточно велик, я ведь не из числа импровизаторов… Быть может, нас избавит от затруднений то обстоятельство, что браг мой напечатает рассказ о нашем последнем плавании под названием «Из Роттердама в Копенгаген». Я собираюсь отправиться в Ле-Трепор, где и проведу остаток отпуска».

«Жангада» появилась в 1881 году, стало быть, письмо это было написано во второй половине лета 1880 года: не могло же плавание, рассказ о котором опубликован в 1880 году, состояться в 1881.

В 1880 году Жюль Верн вместе с Этцелем-сыном и Раулем Дювалем снова взял курс на Ирландию, Шотландию и Норвегию.

Последнее плавание «Сен-Мишеля III» состоялось в 1884 году; 15 мая яхта вышла из Нанта, а в июне автор писал Этцелю из Виго: «Я отпустил всю компанию — Дюваля, Жюля и моего брата погулять. А для меня — слишком жарко…» Что же касается Онорины, то она вместе с сыном Мишелем и Годфруа направилась прямо в Оран к своему зятю Леляржу, чтобы дожидаться там прихода «Сен-Мишеля».

В Гибралтаре, с честью выстояв против коварства пуншей, которыми его угощали английские офицеры, не упустившие случая в связи с его прибытием оживить свою унылую службу, Жюль Верн сделал короткую остановку и 27 июня встретился в Оране со своим сыном и Онориной. Местное географическое общество не преминуло устроить заседание в его честь.

Затем «Сен-Мишель» направился в Алжир, где Онорина смогла обнять свою дочь Валентину и ее мужа, господина де Франси, состоявшего там на службе. Жюля немного удивила толпа любопытствующих, собравшаяся на набережной, но он обрадовался случаю принять у себя на борту своих двоюродных братьев Жоржа и Мориса Аллот де ла Фюи; один из них был офицером-спаги[89], памятуя о котором Жюль Верн написал «Гектора Сервадака», другой — офицером инженерных войск, в будущем он станет известным археологом; писатель испытывал к нему живейшую симпатию. Жюль Верн был в отличном расположении духа.

10 июня яхта бросила якорь в бухте Бона. Предстоял переход до Туниса, а море разбушевалось. Недавнее крушение трансатлантического судна в этом районе Средиземного моря так напугало Онорину, что Жюль Верн, уступая ее настойчивым просьбам, согласился сойти на берег и продолжить путешествие по суше, а тем временем капитан Оллив должен был привести яхту в Тунисский порт. Французский агент господин Дюпорталь предложил писателю свои услуги с тем, чтобы облегчить ему путешествие по железной дороге, но — как тут не вспомнить случай из романа «Вокруг света в восемьдесят дней» — путь этот обрывался в Сахаре. Ночь туристам пришлось провести в на редкость скверной гостинице, из-за нашествия клопов нельзя было заснуть ни на минуту; мало того, от недоброкачественной пищи все гости заболели. Для Жюля это был превосходный случай проклинать «гнусную землю», где ему приходится скитаться по милости жены, так что, кроме дорожных неудобств, Онорине пришлось выдержать еще и семейную сцену.

Только после того, как отыскался ветхий дилижанс, им удалось проехать по ужасной дороге оставшиеся сто километров, а уж из Гарнадау можно было добраться поездом до Туниса.

Маленькая группа находилась, по всей видимости, в плачевном состоянии, и нетрудно вообразить себе изумление и энтузиазм наших путешественников, когда на вокзале им стало известно, что в их распоряжение предоставлен поезд самого бея, к тому же в Тунисе бей устроил им пышный прием.

«Сен-Мишель III», стоявший на якоре в Лa-Гулетт, принял на борт своих пассажиров и взял курс на Мальту. Вскоре поднялся шторм, заставивший их искать укрытия за мысом Бон. Спокойные воды бухты Сиди-Юсуфа, укрытой дюнами, располагали к купанию; на пляже было пустынно, и его нежданных гостей охватило то самое ощущение свободы, возникновению которого способствует одиночество. Отбросив комплексы людей цивилизованных, все с радостью предавались забавам, и Жюль Верн не отставал от других, пользуясь ситуацией, возвращавшей его к детским мечтаниям. И если бы не надежный силуэт «Сен-Мишеля», они вполне могли бы вообразить себя потерпевшими кораблекрушение! Представьте себе знаменитого писателя, отплясывающего вокруг воображаемого священного костра! Сын Жюля Верна, оставшийся на борту, пришел в восторг от этого зрелища и, желая принять участие во всеобщем веселье, выстрелил из ружья! Тут из-за дюн, где, казалось, не было ни одной живой души, выскочили арабы и, вообразив, будто их атакуют, ответили пальбой. Перестрелка послужила причиной поспешного отступления ошеломленных купальщиков к «Сен-Мишелю». На следующий день яхта взяла курс на Мальту.

И тут их подстерегала настоящая опасность: яхте пришлось бороться с сильнейшей бурей, она могла разбиться о прибрежные скалы острова. Не отважившись но такой непогоде войти в фарватер Ла-Валетты, капитан Оллив стал подавать сигналы бедствия, но никто не откликнулся. Всю ночь ему пришлось сражаться с ураганом. На борту порядочно струсили и, если верить Годфруа, Жюль Верн просил святого Михаила спасти их от гибели в морской пучине, упрекая его в том, что он медлит прийти к ним на помощь! К рассвету положение стало и вовсе безнадежным, но святой, должно быть, не остался безучастным, так как одному лоцману удалось-таки подняться на борт и доставить яхту в военный порт Ла-Валетта.

Для Жюля Верна путешествие это оказалось весьма полезным: он собирался писать роман, действие которого должно было происходить на Средиземном море. Трудно было отказаться от продолжения плавания, от Адриатики, но обстоятельства требовали его возвращения в Париж, ему пришлось смириться. Да и Онорине не терпелось обрести под ногами твердую почву континента, и она, по всей видимости, настойчиво склоняла его к такому решению.

Сотня километров, отделявшая Мальту от Катании, была пройдена благополучно. Совершив восхождение на Этну, они тотчас покинули Сицилию. Не без некоторых затруднений яхта миновала Мессинский пролив и направилась в Неаполь, а потом в Чивитавеккью.

И тут Онорина решительно отказалась продолжать морское путешествие до Нанта: ступив на твердую землю, она не желала с ней расставаться. Было решено, что капитан Оллив отведет яхту в устье Луары. Жюль Верн тем более охотно покинул свое судно, что открывавшийся им сухопутный путь отвечал желаниям молодого Жюля Этцеля, который, должно быть, ловко принял сторону Онорины. К тому же, по здравому размышлению, такое путешествие имело свои преимущества, ибо давало писателю возможность посетить столь дорогую его сердцу Италию.

Итак, они отправились в Рим весьма прозаичным путем — по железной дороге. Однако очень скоро Жюлю Верну пришлось отказаться от роли простого туриста; хотел он того или нет, но римляне почитали его высоким гостем и во что бы то ни стало хотели воздать подобающие почести автору, к которому испытывали большую привязанность. Писатель давно мечтал увидеть Рим. Он так много думал о Вечном городе. И хотя ни разу там не бывал, знал его досконально, вплоть до мельчайших топографических подробностей, чем немало удивил префекта.

7 июля Жюль Верн получил аудиенцию у папы римского, который высоко оценил научную сторону его творчества, а главное, чистоту и нравственную силу его произведений.

Если во Флоренции Жюлю Верну удалось сохранить инкогнито, то в Венеции этого не случилось, хотя в отеле «Ориенталь» он остановился под именем своего дяди, Прюдана Аллота. Быть может, его выдала Онорина? Дело в том, что ей нравились почести, которыми сам он пренебрегал. Очень может быть. Во всяком случае, венецианцы без устали устраивали фейерверки и вывешивали транспаранты с надписью «Eviva Giulo Verne!». Итальянцы охотно принимали писателя за своего.

Большее удовольствие Жюлю Верну доставил визит австрийского эрцгерцога Луиса Сальвадора. Принц был человеком образованным: художник и ученый, он жил в уединении в своем поместье на Балеарских островах, проводил океанографические исследования на борту яхты «Ла Никс». Он познакомил писателя со своими работами. Впоследствии между ними установилась дружеская переписка.

И вот наконец пробил час возвращения. Как утверждают, в Милане Жюль Верн долго изучал «Эскизы и заметки Леонардо да Винчи, связанные с авиацией». Известно, что к Леонардо да Винчи он проявлял интерес с юных лет и даже сделал его героем одной комедии, над которой долгое время работал. Поэтому вполне логично предположить, что писатель уделил внимание документам, представлявшим для него двойной интерес: они принадлежали творцу «Моны Лизы», а кроме того, имели отношение к первому проекту летательного аппарата тяжелее воздуха.

29. «ТАИНСТВЕННЫЙ ОСТРОВ»

Странный роман, в котором мы снова встречаемся с Айртоном из «Детей капитана Гранта» и присутствуем при грустной кончине знаменитого капитана Немо.

Первые семь томов «Необыкновенных путешествий», опубликованные с 1863 по 1870 г., принесли писателю известность. Оригинальность, новизна суждений, серьезная документация — все это способствовало тому, что произведения его находили отклик в душе читателей. Стремление приобщить читателя к научному прогрессу само по себе уже было полезным начинанием, но этого мало, писатель показывал ему, что движущей силой любых, самых неблагодарных работ, является воображение. Тем самым он приучал своего читателя рассматривать воображение как неотъемлемую часть познания, ибо только оно обусловливает исследовательский поиск и пользу, которую можно из этого извлечь. Подробное изучение того или иного явления в сочетании с прежними познаниями открывает путь к дальнейшим исследованиям, задуманным попутно.

В «Опыте доктора Окса» Жюль Верн, правда, не ставил таких значительных задач, то была всего лишь шутка, которая позабавила и автора, и читателей. В том же году появилась приключенческая книга, вполне соответствовавшая духу «Журнала воспитания и развлечения», издававшегося Этцелем, — «Таинственный остров». Герои ее — инженер, журналист, моряк, негр и ребенок, — представляющие собой все человечество на его различных уровнях, терпят бедствие на воздушном шаре. Потерпевшим крушение не приходится рассчитывать на чью-либо помощь, они предоставлены самим себе на пустынном острове, до которого им с трудом удалось добраться. Их может спасти лишь собственная изобретательность.

Энергии у них хватает, а кроме того, они крепко спаяны духом коллективизма. Столкнувшись с нуждами первейшей необходимости, их маленькая колония как бы перенеслась в каменный век. К счастью, один из потерпевших крушение, инженер Сайрес Смит, обладает достаточными познаниями, и опыт, приобретенный человечеством, не прошел для него даром. Прежде всего он добыл огонь при помощи увеличительного стекла, сделанного им из двух стекол от карманных часов. Постепенно он определяет топографию острова, которому дает имя Линкольна. Он мастерит лук и стрелы для охоты. Обнаружив глину, различные минералы и уголь, он сооружает плавильную печь, потом кузнечные мехи, таким путем ему удается получить железо и сталь, а это даст возможность сделать первые необходимые инструменты. После долгих манипуляций ему удается получить различные химические продукты, в том числе нитроглицерин, при помощи которого он взорвет гранитный берег озера, чтобы дать выход его водам.

Через прежний водосток озера инженер проникает в обширную пещеру, откуда вода стекала по каналу, сообщавшемуся с морем. Эту пещеру изобретательные поселенцы превращают в просторное и удобное жилище, а чтобы скорее добираться до песчаного берега, устанавливают там примитивный лифт. Остров культивируется, устраивается кораль для жвачных животных. Электрический телеграф соединяет жилище поселенцев с коралем.

Таким образом, с помощью Сайреса Смита читатели приобщаются к прикладным наукам. Подобный урок грозил наскучить, но вплетенные в него приключения так интересно рассказаны, что все сходит благополучно. «Читатель стремится не учиться, а развлекаться, — писал Жюль Верн полковнику Эннеберу, — и, если хочешь учить его, не надо подавать виду, обучение должно переплетаться с действием, иначе цель не будет достигнута».

У потерпевших крушение вызывают смятение некоторые странные факты, на первый взгляд необъяснимые. Спасение Сайреса Смита, найденного без сознания на песчаной отмели в сухой одежде — это первая тайна. Вторая тайна — пакетик хинина, обнаруженный в изголовье Герберта, умирающего из-за отсутствия лекарства. А тут еще из послания, заключенного в бутылке, они узнают, что на острове Табор находится человек, потерпевший когда-то кораблекрушение. Колонисты отправляются на его поиски в лодке, которую им удалось построить, и в самом деле находят Айртона, вот уже десять лет он в полном одиночестве несет наказание за предательство по отношению к капитану Гранту.

Воздействие такого полного одиночества на человека проанализировано очень верно. Оно соответствует состоянию, которое наблюдается во время длительного тюремного заключения в одиночной камере. Айртон потерял человеческий облик. Это дикарь, который в результате отсутствия практики утратил способность общаться посредством языка. Сайресу приходится «перевоспитывать» его, и это ему удается. Когда на глазах Айртона показались слезы, инженер воскликнул: «Ах! Наконец-то ты снова стал человеком, ты плачешь!»

Случится и еще одно чудо: когда убежище колонистов подвергнется осаде пиратов, пиратское судно подорвется на мине, хотя, как она могла оказаться в таком месте, объяснить невозможно. Моряк Пенкроф по простоте своей полагает, что на острове обитает какой-то дух; его товарищи считают, что их спасает провидение; что же касается Сайреса Смита, то он полагает, что действия провидения, по всей видимости, направляются каким-то таинственным человеком.

Загадка начинает проясняться, когда они обнаруживают трупы шестерых бандитов, причем на лбу у каждого из них было красное пятнышко. Вмешательство кого-то третьего не оставляет больше сомнений.

Близится развязка. Глухие раскаты предвещают грядущее извержение вулкана. Надо торопиться со строительством корабля, способного выйти в далекое плавание. И вот тут-то колонисты получают послание, предписывающее Сайресу и его товарищам идти вдоль телеграфного провода, они повинуются без промедления; дополнительный провод, незаметно отведенный от старого, приводит их к гроту, соединяющемуся с морем, там их ждет лодка. Вскоре их взорам открывается огромная подземная пещера, заполненная водой, целое озеро, на поверхности его они видят подводную лодку, внутри которой находится умирающий капитан Немо.

Капитан «Наутилуса» раскрывает им свою тайну: он индийский принц, англичане, против которых он боролся всю жизнь, уничтожили его семью. Этим-то и объясняется его ненависть к Британской империи. «Всюду, где только мог, я делал добро. Иной раз приходилось делать и зло. Не всегда прощение является актом справедливости!» — пытается оправдать себя Немо. Сайрес Смит говорит ему в ответ: «Ваша вина в том, что вы хотели возродить прошлое и боролись против необходимости, против прогресса. Подобные заблуждения у одних вызывают восторг, других возмущают, но судья им — один лишь бог».

Что же это за прогресс, на который намекал Сайрес Смит? В данном случае речь, по всей видимости, шла о колонизации слаборазвитых пародов. Инженер считал колонизацию явлением прогрессивным, ибо она в какой-то мере способствовала распространению средств производства, присущих западной цивилизации. Сомневаюсь, чтобы сам автор разделял это мнение. Колонизация, приносившая ту или иную пользу, не вызывала у него протеста лишь в том случае, если она не влекла за собой насилие и покорение других народов. Впрочем, очень может быть, что под необходимостью и прогрессом инженер подразумевал неизбежное историческое развитие.

Колонисты исполнят последнюю волю капитана Немо, открыв краны, сообщавшиеся с камерами, предназначенными для погружения «Наутилуса», ставшего его гробом на дне океана.

Но перед смертью добрый гений острова сумел оказать им последнюю услугу, поведав Сайресу, что пещера идет под островом вплоть до самого вулкана и отделена от центрального его очага лишь тонкой стеной, покрытой трещинами. И если базальтовая стена расколется, вода хлынет в недра острова, и тогда остров взорвется. Это страшное событие свершается. Остров Линкольна уничтожен, от него осталась лишь узкая скала, на которой очутились колонисты — они оказались без всяких средств к существованию, в таком же точно положении, как после катастрофы, постигшей их в воздухе.

Таким образом, все их старания были тщетны; силы природы победили их изобретательность и энергию; познания мудрого инженера не могли уже сослужить им службу.

Их почти бездыханные тела распростерлись на скале, один только видавший виды Айртон не теряет надежды и находит в себе силы подняться, он-то и увидел приближающийся «Дункан». «Боже всемогущий! — смог воскликнуть Сайрес Смит. — Значит, такова была твоя воля! Нас спасли!» Итак, «Дункан», вернувшийся за Айртоном, спасает колонистов, которые продолжат свое дело в Америке.

Шарль-Ноэль Мартен с удовлетворением отмечал, что «три не связанных между собой романа объединяются общим эпилогом в «Таинственном острове» и что это отнюдь не научно-фантастические рассказы, а скорее великолепные портреты людей науки». Немо — эрудит, он в курсе всех технических открытий и научных достижений своего времени, в его руках сосредоточено «все могущество, которое они в силах обеспечить человечеству. Это ученый, который творит в одиночестве, он достигает таких высот умственного развития, что начинает презирать человечество, оказавшееся на более низком уровне, а это может породить желание властвовать над ним». Но если Немо и презирает людей, он тем не менее не перестает любить их. Он не собирается бороться против всего человечества, а выступает лишь против тех, кто хочет поработить его, и использует свое могущество, плод исследовательской фантазии, только в тех редких случаях, когда сталкивается со своим давнишним врагом, лишившим независимости его народ.

Профессор Аронакс — прямая противоположность этому «ученому, изучающему на месте явления природы». Его наука слишком «академична», это лишний раз подчеркивает «чисто механическая память» слуги Аронакса Конселя, способного воспроизвести все ступени естественнонаучной классификации, ничего в этом не смысля. В общении с живой природой Аронакс обретает ту самую душу, которой так недоставало его бесплодной учености.

Своим открытием капитан Грант обязан Паганелю, «еще одному весьма симпатичному ученому», который путем постепенного осмысления целого ряда явлений отыщет решение стоящей перед ним задачи.

«Когда изрекает свой приговор наука, остается только молчать», — заявляет профессор Лиденброк в «Путешествии к центру Земли». Правда, ему же принадлежат слова: «Научные теории не все безошибочны, но этим нечего смущаться, потому что в конце концов они приходят к истине».

Терпеливые поиски Паганеля, столь же упорного, сколь и рассеянного, раскрывают образ ученого, который, сбившись с истинного пути в результате неправильного толкования какого-то одного факта, несправедливо считает себя ослом, настолько очевидным кажется ему открытие после того, как оно уже сделано. Остров Линкольна является символом земного шара, отданного в распоряжение заинтересованных в его преобразовании людей. Сайрес Смит — инженер, «прошедший военную школу», то есть, иными словами, скорее практик, чем человек науки. Свои знания он применяет «с великой изобретательностью», и под его руководством маленькая группа людей добивается удивительных успехов.

Шарль-Ноэль Мартен делает вывод, что эти четыре персонажа «могут служить примером поведения ученого перед лицом природы, ее неумолимых сил и таинств».

История возникновения «Таинственного острова», этого шедевра приключенческой литературы, весьма любопытна и заслуживает особого внимания.

Вы помните, что, создавая романы «Дети капитана Гранта» и «Двадцать тысяч лье под водой», Жюль Верн мечтал в то же время о Робинзоне в духе Виса[90]. Похоже, вдохновение его быстро иссякло и породило малоинтересную робинзонаду, названную им «Дядя Робинзон». Предполагали даже, что речь идет о юношеском его произведении. И вот почему.

Первый вариант рукописи «Дяди Робинзона» выглядит довольно старым и относится, по всей вероятности, к тому времени, когда писатель служил секретарем в Лирическом театре. Почерк такой мелкий, что разобрать его почти невозможно. Но у автора оказался другой экземпляр, очень чистый, который он сделал году в 1866, часть его была, очевидно, переписана Онориной. Именно на этом экземпляре Этцель оставил в 1870 году суровые, но справедливые критические замечания.

Сюжет иной, чем в «Таинственном острове», и напоминает скорее такие романы, как «Школа Робинзонов», «Вторая родина», «Два года каникул», свидетельствующие о настойчивом стремлении автора написать робинзонаду в стиле Виса. Среди потерпевших крушение жертв мятежа находится женщина, ее муж, инженер, отыщется чудесным образом, точно так же, как их дети и один моряк. Инженер предвосхищает образ Сайреса Смита, моряк — Пенкрофа. Принцип тот же самый. Потерпевшие оказываются в «безысходном», бедственном положении и добиваются относительного благополучия. Однако сам рассказ далеко не увлекателен. Авторский замысел принял, по всей видимости, конкретные очертания лишь в течение лета 1868 года, ибо в письме, адресованном Этцелю из Кротуа, говорится: «В будущем году посмотрим: либо я начну историю современного Робинзона, либо расскажу о приключениях на Белом море». В 1870 году он пишет из Кротуа, что «полностью переписал первый том „Дяди Робинзона”» и что «через шесть недель Этцель получит рукопись», но тут же добавляет: «Боюсь только, Вы наскучите читателям «Журнала», если будете печатать Верна за Верном».

Пока что речь все еще идет о «Дяде Робинзоне», который и в самом деле не вызвал бы энтузиазма у читателей «Журнала воспитания и развлечения». Этцелю снова пришлось доказывать писателю, что это маловыразительная история, да к тому же еще, если ее напечатать после Гранта и Немо, она может провалиться.

И вот, углубившись в работу, писатель так на этот раз преобразует тему, что получается совсем иное произведение — «Таинственный остров». На остров Линкольна высадятся потерпевшие крушение в воздухе, а введя в действие Айртона и Немо, романист свяжет воедино свою историю Робинзона с историей «Детей капитана Гранта» и «Двадцати тысяч лье под водой». Одного присутствия капитана Немо оказалось достаточно, чтобы в корне преобразить то, что поначалу мыслилось как робинзонада. Прекрасный конец капитана «Наутилуса» еще в рукописном варианте не раз перерабатывался, когда же появилась корректура, потребовалось множество дополнительных исправлений, прежде чем текст был доведен до нужного уровня.

Сначала Жюль Верн хотел сделать Немо польским патриотом, восставшим против репрессий царской России, однако в романе «Двадцать тысяч лье под водой» капитан предстает мятежником вообще, тогда как в «Таинственном острове» выясняется, что это индийский принц Дакар, мстящий англичанам за порабощение Индии.

Немо — это само олицетворение борьбы против человеческой несправедливости, об этом свидетельствуют и его последние слова.

В результате такого неожиданного преображения «Дяди Робинзона» автор обрел былой энтузиазм.

Зимой 1870 года он пишет Этцелю: «Работа над «Робинзоном» в полном разгаре, я нахожу удивительные вещи! Всецело поглощен первым томом и не могу думать ни о чем ином». В другом письме он обещает издателю, что первый том будет закопчен в течение мая. Что же касается названия этого «Робинзона», то он предлагает обсудить его в Париже. А 2 февраля 1872 года Жюль Верн пишет:

«Я полностью занят «Робинзоном», или, вернее, «Таинственным островом». До сих пор все идет как по маслу, хотя, надо сказать, немало времени приходится проводить с профессорами химии и на химических заводах. На моей одежде нередко остаются пятна, которые я отнесу на Ваш счет, потому что «Таинственный остров» будет романом о химии. Я стараюсь всячески повысить интерес к таинственному пребыванию капитана Немо на острове, чтобы подготовить крещендо…»

30. «МИХАИЛ СТРОГОВ»

Вслед за ужасающей одиссеей «Ченслера» появляется роман «Курьер царя», который позднее будет назван «Михаил Строгов» (1876). В 1877 году Онорина, тяжело заболев, не смогла присутствовать на большом костюмированном балу в Амьене, устроенном в ее честь Жюлем Верном.

В 1871-1875 годах вышли три тома «Таинственного острова», и, «чтобы закончить год» — писатель имел в виду публикацию в «Журнале воспитания и развлечения», — Жюль Верн вновь обратился к «Ченслеру», работать над которым начал в 1871 году. Книга эта, заставлявшая Этцеля содрогаться от ужаса, повествует о смертных муках потерпевших кораблекрушение, с которыми не идут в сравнение даже страдания тех, кто спасся на плоту «Медузы».

Торговое трехмачтовое судно «Ченслер» отплыло из Чарлстона 27 сентября 1869 года с грузом хлопка и восемью пассажирами на борту, среди них Ж.-Р. Казаллон, автор дневника, господин Летурнер с больным сыном Андре, супруги Кир, разбогатевшие американцы, и их компаньонка мисс Херби, молодая англичанка двадцати лет, которую они постоянно унижают. В числе пассажиров находятся также инженер из Манчестера Фолстен и вульгарный торговец Руби. Казаллон с удивлением замечает, что корабль сбился с заданного курса и все больше уклоняется к югу.

В трюме загорелся хлопок, и матросы все время моют палубу, ставшую нестерпимо горячей. Вскоре мы узнаем, что капитал Хантли сошел с ума! Тем временем пожар разгорается, шторм бросает корабль на подводные рифы неведомого острова, и вода, устремившаяся через пробоину в трюм, гасит пожар.

И вот на затерянной скале возникает идиллия между мисс Херби и Андре Летурнером, которым довелось найти счастье, «проблеск счастья лишь на этом неведомом рифе посреди Атлантического океана».

Помощнику капитана Кертису удалось снять корабль с рифа, но ремонт подручными средствами не выдерживает испытания, и корабль постепенно погружается в воду. Американский делец Кир подкупает трех матросов и вместе с ними капитана Хантли: он завладевает вельботом и бежит, покидая свою жену, которая умирает от истощения. Оставшимся на тонущем корабле людям удается соорудить плот, и они вверяют свою судьбу этим грубо сколоченным бревнам в тот самый момент, когда судно идет ко дну. Два матроса и юнга, потеряв голову, бросаются в море и исчезают в пучине.

В живых осталось восемнадцать человек, в их распоряжении — бочонок сушеного мяса и две бочки воды. Вскоре они изведают нестерпимые муки жажды и голода. И вот тогда-то на плоту произойдут чудовищные события, во время которых погибнет несколько человек. Их остается одиннадцать, они уже не в силах терпеть выпавшие на их долю страдания, у них нет другого выхода, как прибегнуть к самому последнему средству: пожертвовать кем-нибудь одним, чтобы накормить других.

Жребий падает на сына господина Летурнера, но отцу удается подменить его имя своим собственным; он просит, чтобы ему отрезали только руки, сохранив остальное на завтра! Жертвоприношение вот-вот должно свершиться, но тут вмешиваются Кертис и Казаллон. Последнего сталкивают в море, и вдруг он замечает, что плавает в пресной воде!

И в самом деле, плот оказался неподалеку от устья Амазонки, течение которой оттесняет соленую воду океана на двадцать миль. Земля близко, и вскоре плот пристает к берегам Америки. Оставшимся в живых морякам и пассажирам с «Ченслера» будет предоставлена возможность вернуться на родину, Андре Летурнер женится на мисс Херби.

Если верить письмам, автор смягчил это драматическое повествование, которое в первом своем варианте преисполнено было «отталкивающего реализма». Впрочем, и того, что он оставил, вполне достаточно, чтобы понять, почему его мягкосердечный издатель не мог читать этого без дрожи.

Должен признаться, что драматическая сторона романа привлекла меня, и я даже пытался приспособить его для театра. Но мне с полным основанием возразили, что, кроме «Гран Гиньоль», пи один другой театр не мог бы выдержать нагромождения жестоких происшествий, предлагаемых виртуозным рассказчиком!

«Ченслера» затмил предшествовавший ему «Таинственный остров», и, когда книгу сдали в набор, Жюль Верн и думать забыл о своих потерпевших кораблекрушение, его уже поглотила работа над романом совсем иного направления.

Чтобы обезопасить границы России со стороны Азии, Петр Великий попытался завоевать просторы Туркестана, лежавшего на пути всех великих нашествий, но под Хивой его постигла неудача. Преемники Петра решили претворить в жизнь этот проект установления более надежной границы вдоль хребтов высоких гор, возвышающихся над пустынями, окружающими Аральское море. В 1873 году Хива пала.

Под влиянием этих событий писатель, закончивший работу над «Таинственным островом», обратил свой взгляд на восток. Приключения царского курьера, уполномоченного доставить в Иркутск крайне важное предписание, — таков сюжет нового повествования.

Начиная с 1874 года в переписке с его издателем отмечаются обычные для них споры, издатель, человек осторожный, не скупится на критику. Не слишком ли опасно вводить в действие «царского курьера», да еще заниматься русской политикой, и это в тот самый момент, когда франко-русское сближение стало первейшей заботой наших дипломатов?

По счастью, Жюль Верн по-прежнему хранит веру в бесспорные достоинства своей темы и снова живет только книгой, которую пишет. «Курьер» полностью завладел им. «Я не могу сейчас думать ни о чем другом — это меня в высшей степени увлекает, великолепный сюжет, — пишет он своему щепетильному издателю. — Я пустился в Сибирь, да так, что не могу остановиться. Мой роман скорее татарский и сибирский, чем русский». Жюль Верн советует Этцелю дать его на прочтение Тургеневу.

Тот сделал одно-единственное замечание: татарское нашествие в изложении автора показалось ему мало правдоподобным.

«Курьер царя» был напечатан в «Журнале воспитания и развлечения» в 1875 году. Скрепя сердце писатель соглашается изменить название романа на «Михаил Строгое». По прошествии ста лет трудно попять подобные тонкости.

Жюль Верн был возмущен критикой, вызванной этой первой публикацией:

«Татарское нашествие — почему бы и нет, имею же я право на писательский вымысел. Считать нашествие на Нижний Новгород более правдоподобным, чем на Иркутск, это абсурдно, можно ли забывать об Уральских горах? Да и потом, разве я предупреждал публику, что «Гаттерас» и «Двадцать тысяч лье» — это выдумка?»

Издатель, опасаясь стрел цензуры, и в самом деле предложил обратиться к читателям с предупреждением, что в романе речь пойдет о событиях вымышленных. Из опасения цензурных «вымарок», автор, жертвуя второстепенным, чтобы спасти главное, соглашается снять «все, что может быть приписано нынешнему царю или его отцу».

«Досадно, — добавляет он, — что цензура читает книги так поверхностно. Тургенев, который знает Россию не хуже этих господ, не усмотрел в этом ничего предосудительного. К тому же сведения я почерпнул не в старых книгах, а у Рюсселя Килланга, совершившего свое путешествие в 1860 году».

Из предосторожности рукопись послали русскому послу князю Орлову, но он не сделал никаких замечаний.

«Михаил Строгов» вышел отдельным изданием в 1876 году. Известно, что успех его превзошел все ожидания, и Дюкенель предложил поставить в театре Одеон пьесу по мотивам романа. Жюль Верн взял в соавторы Деннери, и премьера с огромным успехом прошла в Шатле 17 ноября 1880 года. Спектакль был настолько хорош, что фраза «Прекрасно, как „Строгов"» стала поговоркой! Пошла мода на все русское, каракулевые шапочки произвели фурор. А раз уж женщины выражали таким образом свое одобрение, значит, автор одержал полную победу!

В 1876 году после успеха, выпавшего на долю «Вокруг света» как в книжных лавках, так и на сцене, после появления романов «Таинственный остров» и «Михаил Строгов» дела Жюля Верна складывались, казалось, удачно, положение его упрочилось. Это позволило ему, как мы уже видели, сменить в 1876 году «Сен-Мишель I» на «Сен-Мишель II», а в 1877 году «пойти на безумие» и купить «Сен-Мишель III», осуществив таким образом мечту своей жизни. Впрочем, то была единственная большая трата, которую он лично себе позволил.

Правда, он отважился еще и на другую, менее значительную, но более странную, никак не вязавшуюся с его характером. «На пасху, в понедельник, мы даем в Амьене костюмированный бал, разосланы 700 приглашений, 350 приняты. В городе только об этом и говорят», — сообщает он повергнутому в изумление Этцелю.

Однако писателя постигла неудача: его жена тяжело заболела. В состоянии ли она будет принять всех этих людей, приглашённых в ее честь? «Жена моя все еще не встает, — пишет он своему старому другу. — Не знаю, что и делать. Ее бал состоится через неделю, сможет ли она на нем присутствовать? Все зависит от этого».

21 марта Жюль Верн подтверждает, что обманываться не стоит.

Бедная Онорина останется прикованной к постели, а тем временем музыка будет греметь над толпой гостей, собравшихся в просторных банкетных залах амьенского ресторана. Делать было нечего, пришлось смириться; Жюль Верн вместе со своей падчерицей любезно принимал гостей. Костюмы были весьма оригинальны — от карабинеров Оффенбаха до трех космонавтов, выходящих из снаряда, как в романе «С Земли на Луну», но в роли Мишеля Ардана выступал на этот раз сам Надар. Радушный хозяин сумел скрыть свое огорчение и улыбался шуткам.

Вот как описывал Этцелю это празднество сам Жюль Верн:

«Раз уж живешь с провинциалами, приходится подлаживаться под их нравы. Вот Вам причина этого бала, а он и в самом деле был великолепен. Устраивая его, я знал, что доставлю своей жене огромное удовольствие. Но увы! Жена не могла на нем присутствовать! Устроить такого рода бал в Амьене в какой-то иной форме было просто немыслимо. Я занимаю здесь нейтральное положение, потому-то мне и удалось собрать столь блестящее общество, скажем прямо, ни одному политическому или промышленному деятелю это было бы не под силу.

Денег потрачена уйма, и в Париже и в Амьене, а это в конечном счете неплохо для всех… Вам известна одна из причин, по которой я живу в Амьене. Вы же знаете, жизнь в Париже с такой женой, как у меня, была бы попросту невозможна. Так вот, с волками жить, по-волчьи выть, тут уж ничего не поделаешь. Если бы только моя жена могла прийти на этот бал! А отложить его тоже было нельзя: гости приехали из соседних городов и даже из Парижа».

Оригинальность бала, состоявшегося 2 апреля 1877 года, не преминула вызвать толки в прессе, а это не могло не растревожить благоразумного Этцеля, которому писатель, жертва своей популярности, вынужден был объяснять:

«Так вот к вопросу о бале. Я абсолютно непричастен к заметкам и рисункам, которые появились в связи с этим в газетах. Согласен, что толки об этом вечере не ограничились пределами города. Я дал этот бал, чтобы обеспечить моей жене и детям достойное положение в городе. Поймите меня правильно: того, что случалось раньше, больше не повторится, меня не станут уже приглашать одного. Хотя лично я предпочел бы употребить истраченные 4000 франков на путешествие!»

Для Онорины же дело совсем чуть было не кончилось скверно. 15 апреля Жорж Лефевр, зять Онорины, направил Этцелю отчаянное письмо:

«Нас постигло ужасное несчастье: вернувшись из Нанта, госпожа Верн тяжело заболела и, как только добралась до Амьена, тут же слегла. Непрекращающееся кровотечение, казавшееся нам неопасным, привело к полной анемии, и неделю назад врачи заявили, что моей теще угрожает смерть…»

Несколько дней спустя Жюль Верн подтвердил сказанное в этом письме.

Потом все-таки настало улучшение, и врачи перестали тревожиться за жизнь Онорины.

Ее муж тут же подумал о своем излюбленном средстве: «Ей требуется море и хорошая погода».

Чтобы заставить Онорину отправиться в Нант, где климат был мягче амьенского и где, как полагали все, она постепенно смогла бы встать на ноги, Жюль Верн просит Этцеля посоветовать ей это путешествие.

Решено было, что Онорина поедет в Нант одна, хотя чувствовала она себя не очень хорошо. А муж должен был выехать к ней из Ле-Трепора на «Сен-Мишеле II» Этому плаванию «сильно мешала непогода, но мы вышли победителями, я хорошо отдохнул», — писал Жюль Верн.

31. ЗАБОТЫ

Мишель Верн — сын, который причиняет писателю немало беспокойств. Как относиться к этому фантастическому существу, любителю богемы, который делает все, что взбредет ему в голову?

Радость, которую доставило писателю приобретение яхты, лишь отчасти облегчила бремя снедавших его забот. Больше всего его беспокоил сын. Мишель родился 3 августа 1861 года, и в ту пору ему уже минуло шестнадцать лет, в этом трудном переходном возрасте подростка подстерегало немало опасностей.

Еще в раннем детстве Мишель доставлял своим родителям много хлопот, его крики постоянно мешали писателю работать. Само собой разумеется, забота о воспитании мальчика прежде всего ложилась на мать, но та в силу своей слабости оказалась посредственной воспитательницей; что же касается отца, то он все свое время проводил в рабочем кабинете, не вникая в домашнюю суету.

Однажды, выведенный из себя ревом малыша, Жюль Верн выбежал из своего кабинета, чтобы узнать о причине шума. Онорина без тени смущения заявила: «Он требует маятник стенных часов!» Углубленный в свои мысли, писатель воскликнул: «Так отдайте ему маятник, и пусть он уймется!»

Ребенку все было дозволено, его малейшие капризы тут же исполнялись и даже поощрялись. Отец ни во что не вникал, а мать забавляло это.

В конце концов отец решил препоручить своего сына заботам профессиональных воспитателей. Но когда Мишеля определили в интернат Абевильского коллежа, было уже, без сомнения, слишком поздно.

Проблема эта усложнялась еще и тем обстоятельством, что мальчик отличался слабым здоровьем, о чем свидетельствуют письма к Этцелю:

«У нас снова заболел Мишель, у него поднялась температура. Пришлось ехать в Абевиль. Здоровье мальчика причиняет нам немало огорчений. Воспитан он был не, важно, я с этим не спорю, но попробуйте наказать или потребовать неукоснительного соблюдения распорядка от ребенка, у которого что ни день — температура».

Плохое здоровье сына многое объясняет. В наши дни такого ребенка непременно отправили бы в горы, в профилакторий, а в те времена об этом не могло быть и речи, понадобились годы, прежде чем Мишелю удалось избавиться от последствий этого «скверного отклонения». Что же касается строгих воспитательных методов «добрых отцов», то они не оправдали себя и не смогли сломить непокорного ребенка. Пришлось прибегнуть к помощи врачей-психиатров, чтобы победить нервозность мальчика, казавшуюся единственной причиной всех бед. Обратились за советом к знаменитому доктору Бланшу. Судя по всему, пребывание в санатории в 1873 и 1874 годах улучшило состояние здоровья больного.

Но улучшение это длилось недолго. Чтобы противостоять неуравновешенности мальчика, родители прибегли к решительным мерам. Посоветовались с господином Блан шаром, директором колонии в Метрее. Восьмимесячное пребывание в этом исправительном доме лишь ухудшило положение дел, внушающих все большие опасения, и едва не привело к безумию или самоубийству. Принудительные меры вызвали протест у подростка и обострение общего болезненного состояния. Господин Бланшар благоразумно посоветовал испробовать воздействие семейной среды. Такая попытка была сделана, но особых надежд на нее не возлагалось.

С 1874 по 1878 год писатель снимал квартиру на улице Сюфрен в Нанте, а сын его учился в лицее. Жюль Верн писал тогда:

«Мишеля не в чем особо упрекнуть, разве что в расточительности да в незнании цены деньгам. Это невероятно, но во всех остальных отношениях «наблюдается некоторое улучшение». Тем не менее знакомства сына оставляли желать лучшего, к тому же он делал долги. Свобода, которой требовал для себя Мишель, шла ему не впрок, малейшее замечание со стороны родителей вызывало у него протест, толкало на дерзкие поступки.

Этцель в свою очередь тоже попытался урезонить непослушного юношу.

«Ваше чудесное письмо растрогало меня до глубины души, боюсь только, что Мишель все равно ничего не поймет, — писал Этцелю несчастный отец. — Его обуяла гордыня. Он не уважает ничего, что следует уважать, и остается глух к любым замечаниям. Придется самым энергичным образом воздействовать на него всей семьей. А если он так и не образумится, отправлю его в исправительный дом на несколько лет. Пока еще он не знает, что его ждет, но, если надо будет, узнает. Я не тешу себя никакими надеждами, ибо у этого четырнадцатилетнего ребенка, которому спокойно можно дать все двадцать пять, я наблюдаю преждевременную испорченность».

Родители были в ужасе, они потеряли всякое терпение. Юридические и административные власти не могли предложить отчаявшемуся отцу ничего, кроме самого последнего средства: препроводить Мишеля в городскую тюрьму. Там он мог поразмыслить на досуге, а отец его тем временем вел переговоры с капитаном корабля, отплывавшего в Индию. Известие о том, что его отправляют в плавание, Мишель принял вполне благосклонно. Такое наказание пришлось ему по душе. Единственное, о чем он просил, это чтобы ему посылали произведения отца!

Отец, вне всякого сомнения, был гораздо несчастнее, чем он. У него не хватило мужества проводить сына в Бордо и присутствовать при его отъезде. Забота эта была поручена дяде Полю. Проводы состоялись 4 февраля. «Что-то будет? — задается вопросом отец. — Я не знаю, но все здешние врачи в один голос утверждают, что мальчик находится в состоянии кризиса и ни в коей мере не может отвечать за свои поступки. Поможет ли море образумить его?» Наказание оказалось не слишком строгим: Мишеля взяли учеником лоцмана, причем есть он должен был за одним столом с капитаном, так что плавание было вполне приятным. 26 апреля корабль прибыл на остров Морис, и тут же распространился слух, что на борту его находится сын прославленного писателя. В тот же вечер в его честь был устроен банкет на 200 человек, плантатор, организовавший все это, оказал ему медвежью услугу. Я со своей стороны могу сказать, что мой отец сохранил прекрасные воспоминания об этой чудесной стоянке.

Наконец, судно причалило к берегам Индии. К величайшему изумлению местных жителей, молодой человек вышел под палящие лучи солнца в сюртуке и цилиндре! При воспоминании об этом он смеялся и сорок лет спустя. Мишель прибегнул к излюбленному методу всех подростков: сделал вид, будто плавание это не доставило ему ни малейшего удовольствия; он не устоял перед соблазном вызвать жалость к себе и огорчить тем самым отца. 28 ноября 1878 года Мишель отправил из Калькутты письмо, которое позволило ему взять реванш.

Однако плавание юного лоцмана длилось отнюдь не годы, как он грозил в своем письме, а всего лишь восемнадцать месяцев. Мишель вернулся в июле 1879 года, а в октябре все семейство собралось в Амьене.

«У Мишеля дела идут неважно, и хотя его преподаватель утверждает, что в апреле он сможет сдать выпускные экзамены, он совсем перестал работать, — пишет отец. — Расточительность, бессмысленные долги, желание получать деньги любым путем, угрозы и т. д. — все, все началось сначала. Этот несчастный наделен отталкивающим цинизмом, в который трудно поверить… Пока есть работа, я все готов сносить, но, если ее не будет, придется на что-то решаться, весь вопрос — на что? Выгнать этого несчастного из дома. Само собой разумеется. Стало быть, в семнадцать с половиной лет он окажется в Париже, предоставленный самому себе… Будущее сулит один тревоги, если я прогоню его, то уже никогда не увижу… Ах! Мой бедный Этцель, я очень несчастлив, скорей бы это кончилось! А что Вы сделали бы на моем месте? Прогнать его и никогда больше не видеть! Ничего не поделаешь, другого выхода нет. Трудно представить себе, как я страдаю!»

Мишель и слышать не желает о работе, он занят только развлечениями и, конечно, влезает в долги. Его отец совершает ошибку, решив махнуть на все рукой: после бурных сцен, следующих одна за другой, он выгоняет сына из дома. Но Мишель недалеко ушел, он остался в городе. «Да это молодой безумец, — заявили врачи, — его поведение нельзя объяснить одной только испорченностью». А такими людьми, как известно, управлять трудно. Генеральный прокурор, мэр и главный комиссар полиции обещают не спускать с него глаз и, если представится случай, вмешаться. Но на этот раз мобилизация властей не дает никаких результатов. «Случай» так никогда и не представился, ибо этот «молодой безумец» попирает лишь нравственные устои, по отнюдь не закон.

И хотя Мишель неспособен был совершить предосудительный поступок, тем не менее будущее его оказалось скомпрометированным фантазиями совсем иного рода. Вы, конечно, догадываетесь, что если он упрямствовал в своем стремлении остаться в Амьене, вместо того чтобы отправиться в Париж, то далеко не без причины: Мишель влюбился в Дюгазон, актрису из Муниципального театра. Писатель уведомляет Этцеля о планах Мишеля: «Вчера мне пришлось встретиться с Мишелем в присутствии главного комиссара полиции. Из-за Дюгазон он наделал новых долгов и требует предоставления ему юридической дееспособности — вероятно, собирается на ней жениться, — а кроме того, объявил о своем намерении уехать вместе с ней, как только закончатся гастроли».

Певица была, в общем-то, очаровательной девушкой, вполне достойной того, чтобы стать очаровательной женой, и Мишель, забыв о своей собственной неустроенности, преисполнился решимости жениться на ней. Его отец противился этому, полагая, что речь идет всего лишь об увлечении, во всяком случае, об этом говорит его письмо, адресованное Этцелю:

«Я ограничился тем, что сказал ему следующее: сначала самому следует поступить на службу, потом дожить до совершеннолетия, а там уж видно будет. Я полагаю, что к тому времени на смену этому безумию придет другое. Но сомневаться не приходится: в данный момент несчастный влюблен без памяти и в конце месяца, когда Дюгазон уедет вместе с труппой, собирается последовать за ней. Одна тюрьма лишь может воспрепятствовать этому. Однако к такому средству я уже прибегал, и, надо сказать, оно только ухудшило положение дел».

Тюрьма! Не слишком ли суровое наказание для влюбленного сына! Это лишний раз свидетельствует об отцовском смятении.

Результат не заставил себя долго ждать, и вскоре Этцель получил письмо от своего друга, успокоить которого ему стоило немалых трудов:

«Неделю назад Мишель похитил девушку и уехал изАмьена, сейчас они в Гавре, где она играет. Я не думаю что теперь, когда она стала его любовницей, он и в самом деле женится на ней в Англии, хотя в Амьене он сделал оглашение о предстоящем браке. Одни долги да упреки со всех сторон, не знаю, что и делать. Он наверняка попадет в сумасшедший дом, пройдя через нищету и позор».

Все это не произвело ни малейшего впечатления на его сына, Мишель заупрямился и узаконил то, что, возможно, было всего лишь связью. С другой стороны, упреки отца возымели пагубные последствия, они побудили Мишеля отдалиться от той, что вызвала их, и считать свой союз непрочным.

Линия поведения, которую счел своим долгом выбрать отец семейства, была лишена всякой логики. Он просил Этцеля ежемесячно переводить сыну, в которого метал громы и молнии, тысячу франков. По тем временам это были неплохие средства. Он полагал, что тем самым избавит сына от необдуманных долгов, — ошибка весьма распространенная. Ему и в голову не приходило, что таким путем он только поощрял прихоти сына, что, не зная денежных забот, Мишель вряд ли сможет познать реальную жизнь.

Мы вновь встречаем молодых людей в Ниме: как и следовало ожидать, молодой женщине, несмотря на все ее старания, с трудом удавалось заставить мириться этого юного буржуа с богемной жизнью — неизбежной участью лирических артистов, странствующих поневоле; да и его тяжелый характер сделал свое дело — пошли ссоры. В то время как она распевала вокализы, ее ветреный супруг прогуливался верхом в поисках новой жертвы.

Внимание его привлекла юная пианистка; дожидаясь, пока ей представится возможность усовершенствовать свое мастерство с каким-нибудь парижским преподавателем, она с трудом кормила свое разорившееся семейство. Эта шестнадцатилетняя девушка сразу приметила элегантного всадника, непрестанно возвращавшегося к ее окну. Вскоре они разговорились, и одному только богу известно, что там наплел ей Мишель с присущим ему жаром! Он очаровал и ее, и ее мать, которая, правда, проявила некоторую сдержанность.

В 1883 году Мишель похитил девушку самым романтичным образом. Несчастная слишком поздно узнала, что он уже женат. Ее обезумевшая мать в погоне за похитителем очутилась в один прекрасный день у Жюля Верна, который, как и положено в таких случаях, встретил ее весьма нелюбезно.

Но самое-то интересное заключалось в том, что он принял у себя Дюгазон, которую прежде в грош не ставил, а тут вдруг обнаружил, что эта молодая женщина была хорошо воспитана и обладала всевозможными достоинствами. «Ее все здесь любят», — доверительно сообщал он Этцелю. Как же он раньше этого не заметил! Если бы он согласился на этот брак, дело могло бы обернуться иначе и союз этот мог бы оказаться прочным. Из-за своей неосмотрительности Жюль Верн очутился в тупике.

Мишель снова собирается жениться и ведет себя так, будто это само собой разумеется. У него двое детей, которые родились с интервалом в одиннадцать месяцев, и он утверждает, что ему хочется иметь их целую дюжину! Их дедушка в отчаянии и оказывает поддержку покинутой супруге, следя за тем, чтобы и на ее долю кое-что перепадало из выделенных средств. По счастью, юная актриса оказалась более мудрой и проявила величие души. Узнав, что ее преемница еще более наивна, чем она сама, Дюгазон была тронута ее участью, она все поняла и устранилась, согласившись на развод. Таким образом, Мишель смог жениться на Жанне. Новая супруга извлекла урок из всего приключившегося с ней. Ее отличали ум и способность логически мыслить, отныне она намеревается решать все проблемы только с помощью разума.

Поселившись в Париже, Мишель зачастил в «Ша нуар», его жена сочла такие посещения весьма полезными, но не хотела, чтобы ее муж, слабые стороны которого она угадала, под предлогом литературных занятий предавался легкой жизни. Она следила за ним, давала ему советы, направляла его. И Мишель, всегда пренебрегавший работой, принялся за ученье, он проявил себя как человек умный, наделенный прекрасной памятью и легкостью восприятия, что само по себе имело немаловажное значение. Он был любознателен и интересовался всем на свете. Его жена была музыкантшей, и он стал изучать гармонию, мало того, он написал оперу, и, как бы плоха она ни была, оркестр мог ее сыграть! Мало-помалу Жанна привела Мишеля в нормальное состояние, не поддаваясь большена его обычные уловки и не страшась его гнева. У него был свой очаг, дети его воспитывались как положено. Жюль Верн мог вздохнуть наконец, благословляя ту, что взяла на свое попечение его необузданного сына и сумела укротить его.

Семейные отношения вошли в привычное русло. Жюль Верн скоро понял, что сноху эту ему послало само провидение. Когда родился третий ребенок, их связи уже настолько упрочились, что писатель вместе с Онориной отправился в Бретань, в Фурбери, где Мишель снял на лето дом. Ему было с ним так хорошо, что, рассчитывая вначале провести там всего неделю, он остался на целый месяц, единство семьи было восстановлено.

Около 1885 года Мишель начал работать в промышленности, отец был поражен его энергией. Однако, к несчастью, сказалось отсутствие опыта в деловой сфере, убытки, которые потерпел Мишель, обошлись семье в 30000 франков. Он решил испробовать себя в журналистике, потом в литературе.

В первые годы после смерти отца Мишель попытался заняться кинематографией, снимал фильмы «Пятьсот миллионов бегумы», «Жан Морена», «Южная звезда», «Черная Индия». То была героическая эпоха кинематографа, но уже тогда для производства фильмов требовались значительные средства, которыми он не располагал.

Последние годы своей жизни Мишель посвятил посмертной публикации произведений отца, умер он в 1925 году.

Но все это было уже потом, а в период с 1875 по 1886 год Жюль Верн не мог предугадать, как обернется дело, беспорядочная жизнь сына заставляла его жестоко страдать, хотя, как мы уже видели, он склонен был несколько драматизировать ситуацию.

Наш автор знал только два средства, которые могли победить заботы и горести, болезни души и тела — это море и работа.

Его до такой степени взволновали события, значение которых он преувеличивал, что ему захотелось раствориться в космосе, где нет места земной суете. Что произошло бы, если бы можно было сорваться с якоря, если бы в результате какого-нибудь стихийного бедствия от Земли оторвалась бы частица той самой почвы, на которой мы без конца пережевываем свои огорчения, и нас швырнуло бы вместе с ней в звездное пространство?

Писатель вспоминает своего кузена Жоржа Аллота де ла Фюи, которому тоже хотелось куда-то убежать, однако он вынужден вести в далеком Алжире самую заурядную жизнь, словно и не трогался с места. Образ этого капитана, застрявшего в Алжире, сливается в его воображении с идеей бегства в межпланетное пространство.

32. ИЗ СОЛНЕЧНОГО МИРА В ШАХТЫ ШОТЛАНД ИИ

Гектор Сервадак унесен на осколке земли, оторвавшемся от нашей планеты. «Черная Индия», странный и поэтический роман, действие которого происходит в глубине шотландских шахт (1877).

Несколько штрихов — и вот уже кузен Жорж превращен в Гектора Сервадака, очутившегося в Солнечной системе на унесенных туда нескольких гектарах мостаганемской[91] земли, окруженной средиземноморскими водами.

На только что возникшем астероиде оказались русские, испанцы, итальянская девочка и… несколько английских офицеров из Гибралтара. На маленькой планете отлично уживаются все, кроме англичан, которые никак не желают ладить с остальным населением, они упорно цепляются за уцелевшие уступы гибралтарских скал, дожидаясь инструкций из Адмиралтейства!

Умирающий ученый поведал Сервадаку, что звезда, которая их уносит, на самом деле является кометой: вследствие ее столкновения с земным шаром от Земли отделился осколок.

Рассказ даст повод для небольшого урока космографии. Угроза возможных столкновений с другими планетами держит читателя в достаточном напряжении, так что он без скуки вникает в механику Солнечной системы, разумеется, если она ему неизвестна. Три смешных персонажа — англичанин, ученый и ростовщик — придают повествованию жизнерадостность.

Путешествие в Солнечный мир, появившееся в 1877 году под названием «Гектор Сервадак», писатель считал «еще более фантастичным, чем „С Земли на Луну”». «Тут перемешано все, — писал он Этцелю, — и фантазия, и серьезная наука». И хотя роман этот далеко не из лучших его произведений, работа над ним доставила ему удовольствие. Замысел романа слишком неправдоподобен, и читатель с самого начала догадывается, что речь идет всего лишь об обманчивом сне, о чем недвусмысленно говорится в конце книги.

В том же году читатели, едва опомнившись от великолепия Солнечного мира, погрузились в мрачные подземные недра «Черной Индии».

Рудничный мастер Симон Форд обосновался со своим семейством в старой, заброшенной шахте Эберфойл, не пожелав расстаться со «старой кормилицей» по той лишь причине, что молоко ее иссякло. Десять лет прошло с той поры, как он поселился там, и вот инженер Джемс Старр получает от него письмо, в котором мастер просит его приехать, дабы сообщить ему нечто важное. Как выяснилось, он обнаружил следы рудничного газа в штреке, откуда давно был извлечен последний кусок угля, из этого он заключил, что там есть еще угленосный слой.

Вместе с семейством шахтера инженер собирается проверить этот факт. Поначалу их ждет разочарование: из трещин в стене, обнаруженных мастером, не выходила ни одна молекула газа. Но оказалось, что трещины были замазаны таинственным незнакомцем, появившимся в шахте. Добравшись до конца штрека, они при помощи кайла и динамита прокладывают себе путь дальше, сын мастера Гарри Форд ведет своих спутников вперед, где им открывается колоссальная пустота, подобная знаменитой Мамонтовой пещере в Кентукки. Между слоями песчаника и сланцевых пород наши подземные исследователи обнаруживают превосходные угольные жилы.

На обратном пути, словно от взмаха невидимых крыльев, лампа выскользнула из рук Гарри и разбилась. В полном мраке Гарри Форд ощупью первым продвигается по главному штреку; дойдя до конца его, он обнаруживает, что отверстие, пробитое недавно в стене динамитом, снова кем-то заделано, таким образом, исследователи оказались замурованными в Новом Эберфойле. Ведомый огоньком некоего духа — ибо дело происходит в Шотландии, стране легенд, — спасательный отряд обнаруживает почти бездыханные тела исследователей, выживших только благодаря тому же доброму духу, доставлявшему им немного еды.

Начатая разработка нового угольного пласта продолжалась с успехом, несмотря на то что разные случайности свидетельствуют о настойчивой враждебности злого гения шахты.

Гарри упорно разыскивает духов, поселившихся на Новом Эберфойле. Одолев чудовищную сову, гарфанга, он спасает девушку, ни разу не видевшую дневного света, которую дед держал в подземной пещере. Страницы, посвященные приобщению очаровательной Нелль к жизни людей, исполнены тонкого изящества и завершаются великолепном описанием первого восхода солнца, который ей дано увидеть, — это символ нового рождения. Вслед за возвращением к жизни девушки следует объяснение в любви между ней и Гарри.

Непонятные происшествия участились после того, как распространилась весть о предстоящей свадьбе Нелль и Гарри. За неделю до этого события угроза, заключавшаяся в послании, подписанном «Сильфакс», помогла раскрыть тайну злого гения: речь шла вовсе не о каких-нибудь сверхъестественных силах, а о некоем старике, так называемом «кающемся», — человеке, который еще до изобретения безопасной лампы Дэви должен был, рискуя жизнью, вызывать частичные взрывы рудничного газа. Занимаясь долгое время этим опасным ремеслом, Сильфакс утратил рассудок, он хотел помешать проникновению кого бы то ни было в покинутую шахту. Вместе со своей внучкой, маленькой сироткой, он укрылся в недрах шахты.

Во время брачной церемонии один из утесов, образовавших террасу над подземным озером, внезапно отвалился, и тут в углублении между утесами все увидели Сильфакса, он стоял в челноке, держа в руках лампу Дэви, и кричал: «Газ! Газ! Горе всем! Горе!» После неудавшейся попытки взорвать легкий рудничный газ, скопившийся под куполом, сумасшедший старик кинулся с челнока в озеро и утонул.

Эта драматическая история, само собой разумеется, дала возможность писателю рассказать нам об эксплуатации шахт, но прежде он сам в подробностях ознакомился с этим вопросом, посетив шахты в Анзене. Надо сказать, что первоначальный его замысел отличался большим размахом, об этом свидетельствует девятая глава, которая заканчивается такими словами:

«В этом подземелье, хотя и вовсе не пригодном для выращивания растений, могло бы укрыться целое население. И кто знает, не найдет ли когда-нибудь бедный класс Соединенного королевства себе убежище в копях Эберфойла, как и в копях Кардиффа и Ньюкасла, когда и там запасы угля будут исчерпаны?»

Видимо, поначалу писателя занимала идея подземной Англии, но Этцелю она не понравилась, а после того, как сама идея «была уничтожена, я толком не мог ни в чем разобраться», — признавался автор.

Издатель, по всей вероятности, счел недопустимым существование подземной Англии, и Жюлю Верну пришлось довольствоваться пещерой. Нельзя не отметить, что двадцать лет спустя Уэллс в «Машине времени» с успехом воспользовался аналогичной идеей.

Утес, из-за которого появляется Сильфакс, был придуман Этцелем, но писатель «использует его, чтобы дать выход огромному количеству рудничного газа». Небезынтересно узнать, что это чисто театральное появление «кающегося», малообъяснимое и неразъясненное, подсказано было Этцелем, упрекавшим Жюля Верна в том, что он был драматическим автором!

«Черная Индия», работа над которой была закончена в 1877 году, появилась в печати к концу года, а автор тем временем «готовил уже что-то в продолжение этой книги».

Быть может, заботами, связанными с сыном, объясняется тот факт, что писатель разделяет мнение Нелль — «мрак тоже прекрасен», как и то обстоятельство, что ему понравилось в недрах Земли? Но более вероятным мне кажется предположить, что с той минуты, как Жюль Верн оставил идею подземной Англии, при написании романа им двигала любовь к Шотландии с ее легендами, восхищение Вальтером Скоттом и воспоминания о путешествиях туда. Образ Эдинбурга, «старинного, дымного города», не мог не сливаться в его воображении с копями, питавшими его промышленность, к тому же фольклор, которым весь он был пропитан, не мог не вдохновить писателя на создание таинственной атмосферы в книге, совсем не похожей на ту, которую он задумал вначале.

В этой связи нельзя не вспомнить сон, о котором Жюль Верн поведал своей матери в ту пору, когда Каролина выходила замуж. Если можно согласиться с предположением Марселя Море о том, что писатель отразил в этих мрачных глубинах свой «странный сон, где двойник маленького Жюля женится в конце концов на двойнике Каролины» то гораздо менее вероятно, что свершение брачного обряда он связывает с мыслью о смерти, ибо триумф любви подтверждается рождением дня, которое впервые в жизни созерцает Нелль. Неужели писатель находил удовольствие в том, чтобы нарядить супругов в траурные одежды? Стоит ли забывать, что они в трауре лишь потому, что погиб Сильфакс, хотя Сильфакс был единственным препятствием на пути к их счастью. Более примечательным мне кажется тот факт, что «любовная драма» развертывается в сумраке «подземного лабиринта». Это в какой-то мере отражает подсознание писателя. Нелль, «существо странное и прелестное», сравнить которое можно было разве лишь «с миловидным эльфом», такой персонаж и в самом деле мог явиться только во сне. Но, может быть, это опять Каролина? Однако «ее двойник» ничуть не похож на ту, кого он любил в двадцать лет. Нежная Нелль не имеет ничего общего с искрящейся весельем девушкой из Нанта. Вероятно, с образом этой последней слились другие, и в конечном счете был создан образ девушки, которая «казалась не вполне человеческим существом».

В романе частично использованы записи, сделанные Жюлем Верном во время его путешествия в Шотландию. По зову Гарри Форда инженер Старр отправится из Эдинбурга в Кромби-Пойнт на «Принце Уэльском» — точно так же назывался пароход, на котором плыли в 1859 году Жюль Верн с Иньяром, да и погода стояла такая же скверная. Когда Нелль впервые покидает шахту, то именно в Эдинбурге, на вершине Трона Артура, куда некогда совершали восхождение два друга, она встречает восход солнца и «у ее ног расстилается панорама Эдинбурга: чистенькие, прямые кварталы нового города» и т. д., короче говоря, слово в слово мы восстановим фразу из «Путешествия в Шотландию». «Ламберт-отель», приютивший в свое время двух парижских туристов, выберут и герои «Черной Индии», прежде чем отправиться на прогулку по стране озер, повторяя маршрут Жюля Верна и Иньяра, а стало быть, тот самый, что так настоятельно рекомендовала им мисс Амелия, дочь их хозяев в Эдинбурге. Так что невольно задаешься вопросом, уж не воспоминание ли об этой прелестной девушке, которая вдохновила их на путешествие в 1859 году, лежит в основе романа о нежной Нелль.

ЧЕТВЕРТАЯ ЧАСТЬ

33. ГЛОТОК СВЕЖЕГО ВОЗДУХА

Его дает нам «Пятнадцатилетний капитан». Юмористическая фантазия «Треволнения одного китайца в Китае».

Лето 1877 года, проведенное в Нанте, возвратило писателю море и освободило хоть на короткий срок от забот, связанных с сыном: «Мишель с нами, нас это безмерно радует, много перемен… Поездка в Нант и жизнь в семье оказали на него благотворное действие». Жюль Верн с удовольствием берет с собой сына на «Сен-Мишель» и, созерцая волны, дает волю воображению. Его сын со всеми своими недостатками и достоинствами при благоприятном стечении обстоятельств мог бы стать совсем иным. Он наделен умом и горячностью, но, чтобы оставаться на высоте, ему чуточку недостает здравого смысла. Пятнадцатилетний мальчишка, если у него есть характер, на многое способен, даже на героические поступки. А почему бы и не в море? Что может сделать подросток, очутившись один на один с морем, разве он в силах вести корабль?…

В разыгравшемся воображении писателя возникает образ «пятнадцатилетнего героя», которого взяли матросом на китобойное судно «Пилигрим», бросившее якорь после неудачной ловли в новозеландском порту Окленде. Ответственность, которая ляжет впоследствии на пятнадцатилетнего героя, Дика Сэнда, простого юнгу, каким будет и Мишель, увеличивается в связи с присутствием на борту шхуны жены судовладельца миссис Уэлдон, попросившей капитана доставить ее в Сан-Франциско вместе с сыном Джеком, кузеном Бенедиктом и кормилицей Нан, старой негритянкой. Посреди Тихого океана «Пилигриму» попадается обломок судна, потерпевшего крушение в результате столкновения с другим кораблем, причем весь его экипаж исчез, на борту уцелели лишь пять человек, уже потерявших сознание, да собака, все они претерпели муки, на которые обрекла их жажда.

Этцелю, который был в курсе этих постепенно вырисовывавшихся замыслов, хотелось, чтобы потерпевшие оказались рабами, закованными в кандалы на дне трюма невольничьего корабля. Когда-то он согласился с тем, что Немо не будет охотником на работорговцев, зато на этот раз он надеялся взять реванш, работорговля не давала ему покоя. Жюль Верн, полагавший, что тема эта устарела, напротив, хотел, чтобы пятеро пострадавших были свободными людьми, то есть самыми обыкновенными пассажирами судна, потерпевшего крушение. Он обещал описать ужасы работорговли потом, когда эти люди попадут в руки торгашей. Несчастных должно было спасти от голодной смерти на дне трюма лишь то обстоятельство, что… они съели собаку! А, как известно, собака-то и выполнила одну из важнейших функций в романе.

В отношении же пятнадцатилетнего героя автор предупреждал издателя: «Вероятнее всего, он ничем не будет похож на того милого мальчугана, которого Вы придумали». Этцель предпочитал мальчиков типа Гавроша. Ему хотелось, чтобы подобного рода персонаж был введен в роман «Михаил Строгов», и, уж конечно, он обрадовался бы, если бы Дик Сэнд походил на симпатичного героя Гюго. «Ни за что на свете я не смог бы себе представить на месте этого маленького американца парижского мальчишку! — резонно возражал автор «Пятнадцатилетнего капитана». — Предпочитаю оставить Дика Сэнда таким, каким я его сделал».

«Он не какой-нибудь бездельник и поведет себя геройски, он сумеет стать капитаном, как только останется один на борту». Так и случилось, когда капитан Гуль, поддавшись искушению пополнить груз, положил корабль в дрейф и, спустившись в шлюпку вместе с пятью матросами, составлявшими весь его экипаж, отправился на охоту за огромным полосатиком.

Капитан вверяет «Пилигрим» мальчику, которого оставляет своим заместителем на несколько часов. Охота приносит беду: шлюпка разбита разъяренным китом и весь экипаж погиб в пучине.

На борту остался всего один моряк: матрос-новичок без всякого экипажа, это он должен доставить на родину жену и сына своего судовладельца, старую Нан и пятерых негров, потерпевших кораблекрушение. Немаловажную роль играет пес Динго и кок Негоро, человек весьма ненадежный. Этот самый Негоро станет врагом, которого юному капитану придется подчинить своей власти. Зато он сможет рассчитывать на преданность пятерых негров и Динго, который терпеть не может Негоро.

Дик Сэнд взял курс на восток, что так или иначе должно было привести его в Южную Америку. Впрочем, во время урагана он проявил себя как отличный моряк, и ему удалось бы привести корабль в Вальпараисо, если бы Негоро не изменил показания компаса, вследствие чего корабль обогнул мыс Горн, пересек Атлантический океан и разбился не у берегов Америки, а у берегов Африки.

Африка, страна работорговцев и рабов! Этцель, должно быть, остался доволен страницами, где автор клеймит торговцев «черным товаром». Неожиданно появившийся тут же сообщник Негоро, Гэррис, увлекает потерпевших кораблекрушение в глубь Анголы, уверяя, что они находятся в Боливии! В конце концов они попадают в плен и становятся рабами в невольничьем караване, принадлежащем работорговцу-арабу.

Жюль Верн счел своим долгом предупредить чувствительного издателя: «Должен признаться, что в Африке кое-кто погибнет». Большая часть второго тома посвящена работорговле и ее жестокостям, описанным с такими реалистическими подробностями, что Этцель не мог этого вынести. «Да, что и говорить, нравы отталкивающие, — соглашается с ним писатель, — постараюсь смягчить их».

После множества приключений и побега, явившегося следствием энтомологической страсти кузена Бенедикта, друзья будут спасены, Гэррис падет от руки Дика, и тревогам нашим придет конец после того, как пес Динго загрызет Негоро, отомстив тем самым за своего хозяина, исследователя, которого тот убил. Одна лишь Нан умрет от истощения и не вернется в Америку.

Этот географический морской роман всегда нравился подросткам. Динамика драматических эпизодов держит их в напряжении. Нет недостатка и в великолепных описаниях, причем среди них есть весьма поучительные. Так, например, нельзя не отметить описание нравов Экваториальной Африки и отвратительного поведения работорговцев. Писатель лишил читателей возможности утешаться мыслью о том, что это всего лишь литературный прием. Он не только старается избежать пустых громких слов (письмо от 14 мая 1878 года), но и, стремясь к достоверности, знакомит нас с источником его информации, в частности он ссылается на исследования Камерона[92].

Стенли возвратился в Марсель лишь 12 июля 1872 года; Ливингстон умер в Занзибаре 22 апреля 1874 года. Даты эти говорят сами за себя. И к тому времени, когда разразилась вторая мировая война, сцены, описанные в книге, которая вышла в 1877 году, устарели всего на шестьдесят с лишним лет. Таким образом, спокойствие в эти районы пришло совсем недавно.

Позиция автора весьма недвусмысленна. К колонизации он относился положительно лишь в той мере, в какой она способствовала прекращению чудовищных жестокостей. И в то же время он ненавидел ее за грубые методы, обусловленные презрением к обездоленным расам и стремлением к одной лишь цели — эксплуатации их территории. Писатель не скупился на критику в отношении Англии как нации господствующей, отнюдь не извращая при этом истины. В равной степени это относилось и к его позиции осуждения «охоты на человека» (речь шла о диких племенах в Австралии), точно так же как и «цивилизаторских убийств» в Новой Зеландии. Однако все это нисколько не помешало ему по достоинству оценить последующие достижения цивилизации. И вовсе не потому, что Жюль Верн преклонялся перед западной цивилизацией. «Да разве они хуже других, те, кого вы зовете дикарями?» — говорит Немо, а Паганель в «Детях капитана Гранта» находит оправдание людоедству у маори, убедившись в том, что люди этой народности исполнены достоинства и мужества. Это ли не объективная и справедливая позиция?

Во время путешествия по Средиземному морю в 1878 году владелец «Сен-Мишеля» развлекается тем, что обдумывает некую «фантазию в духе „Доктора Окса”». Речь пойдет «о добровольно убитом». По первоначальному замыслу, действие романа должно было происходить в Америке. Но, поразмыслив, автор пришел к выводу, что мысль о самоубийстве при помощи третьего лица вряд ли могла прийти в голову баснословно богатому американцу, да и то, что ему наскучило вдруг изобилие, тоже вызывало сомнение. Такое могло приключиться лишь с человеком пассивным, а это не соответствовало заокеанскому характеру. Философ, последователь Конфуция, представлялся ему персонажем, способным дать такой урок, а богатый китаец — более расположенным воспользоваться им.

Жюль Верн «переносит действие своего романа в Китай, в обстановку более живописную, чем Соединенные Штаты».

Читатели «Ле Тан» познакомятся в 1879 году с романом «Треволнения одного китайца в Китае», этой фантазией, в меру насыщенной драматическими эпизодами, оживляющими веселое и простодушное повествование.

В 1889 году Жюль Верп отправляется на Антибский мыс и там снова обращается к своему роману. Вместе с Деннери он пытается сделать из него пьесу. Задача оказалась не из легких. К концу января 1889 года сценарий готов. «Остается написать пьесу», — заявляет романист. В сентябре 1890 года он, после многих переделок, напишет ее. Пьесу требует Дюкенель, а в октябре 1891 года Рошар хочет открыть этим спектаклем сезон в театре Порт-Сен-Мартен. Около 1925 года Клод Фаррер, увлеченный сюжетом этого романа, снова пытается приспособить его для сцены: спектакль Театра Сары Бернар был очарователен, но успеха не имел.

34. РОМАН АББАТА

На основе замысла Паскаля Груссе (Андре Лори) Жюль Верн пишет «Пятьсот миллионов бегумы» (1879).

В 1878 году Этцель рассказывал своему другу о полученной им рукописи, которую порекомендовал ему один аббат. Речь шла, как мы знаем со слов госпожи Вьерн, об аббате Мана. К несчастью, рукопись эта была слишком бесформенна, чтобы говорить о ее публикации, несмотря на горячее желание издателя оказать помощь автору. Быть может, удастся поручить ее более опытному писателю, который переделает все и извлечет из нее хоть какое-то произведение, которое можно будет напечатать? Этцель делится своими мыслями с Жюлем Верном и предлагает ему поработать над рукописью, сделать из нее роман.

Закончив правку корректуры «Пятнадцатилетнего капитана», Жюль Верн начинает читать рукопись, которая называется «Наследство Ланжеволя». Суждение его сурово:

«Романа, если можно назвать это романом, фактически не существует. В нем начисто отсутствуют действие, борьба, интрига ослаблена и не может захватить читателя. Никогда в жизни я не видел ничего более бесформенного: в тот самый момент, когда у читателя может появиться интерес, действие застывает. Сомневаться не приходится, весь интерес заключается в борьбе между пушкой и торпедой. И что же — одна так и не стреляет, другая — не разрывается! Не вижу во всем этом никакого смысла. Аббат носится с каким-то новым изобретением… но все бездействует.

Мало того, нужно было бы значительно усилить контраст между стальным городом и городом высокоразвитой цивилизации, описание которого и вовсе отсутствует… Доктор Саразен — самый обыкновенный янки. А француз, который противопоставляется этому ученому-злодею, должен проявить себя настоящим артистом.

Не знаю, что и сказать о заводе Круппа, ибо речь идет, несомненно, о Круппе. Завод, столь ревниво оберегаемый от посторонних взглядов! Марсель может проникнуть туда, переодевшись, а выходит оттуда с помощью напильника! Смех, да и только. Его приговаривают к смерти, а толку никакого, его побег должен стать кульминацией, а о нем — ни слова… Все надо начинать заново…»

Этцель безуспешно пытался защитить автора рукописи «Наследство Ланжеволя», уверяя, что тот в первую очередь разрабатывал вопросы политические и философские. Жюль Верн прекрасно все понял и настаивал на том, «что автор хотел это сделать, но не сделал. Беру на себя даже смелость утверждать, что роман этот существует только в Вашем воображении, уверен, что Вы написали бы его превосходно, но в рукописи-то ничего этого нет… Я отлично понял замысел автора. Однако не похоже, чтобы он привел его в действие и развил, как Вам того хочется».

В октябре, по возвращении Этцеля из Италии, а Жюля Верна из Нанта, они встретились в Париже. Издатель, без сомнения, раскрыл свои тайные мысли: речь шла о том, чтобы помочь автору рукописи Паскалю Груссе, бывшему коммунару, вернувшемуся из эмиграции и избранному депутатом от социалистов в Париже.

Груссе испытывал денежные затруднения и надеялся, что пером сможет добыть себе средства к существованию. Он был умен и искусен, но в литературе оказался неопытным дебютантом. Позднее он прославится, печатаясь под псевдонимами Дарриль[93] и Андре Лори, серия его романов о «жизни коллежей» с успехом будет печататься во всех странах, он станет известным переводчиком и беллетристом. Но в 1878 году дела его были плохи. Этцель, который впоследствии поможет ему советами и крупными денежными авансами, не мог и помыслить издать столь несовершенное произведение, как «Наследство Ланжеволя». Все, что он мог для него сделать, — это купить у него рукопись. Как мы уже знаем, в ней содержались две идеи: одна — соперничество между немецким городом, где все подчинено производству оружия, и французским городом, существующим под знаком радости жизни; другая — конкуренция между дальнобойной пушкой, стреляющей снарядом, наполненным углекислым газом, и торпедой.

Все это было весьма схематично. Груссе не удалось сделать из этого роман.

Чтобы оказать услугу Этцелю и бывшему коммунару, Жюль Верн берется за работу. Самый замысел Груссе не мог оставить его безучастным. Он и сам еще не оправился от потрясения, связанного с войной 1870 года, его вдохновляли патриотические чувства, которые поражение лишь подогревало. С другой стороны, у него сохранились отчетливые воспоминания об опасениях, которые пробудила в нем выставка, где Крупп демонстрировал свою продукцию, и в частности внушительных размеров усовершенствованную пушку.

Как мы знаем, он сумел воспользоваться предложенной ему темой, но написал совсем другое произведение. Ему удалось передать тревогу, связанную с ростом германского могущества, а главное, умонастроения, царившие в Германии. Он не преминул по достоинству оценить интеллектуальные способности наших соседей, герр Шульце отнюдь не становится объектом насмешек и сарказмов, а предстает человеком редкого ума и эрудиции.

Разве можно не согласиться с доктором Саразеном? «Почему этот человек с такими исключительными способностями, — сетует он, — не направил свой талант на служение добру? Сколько пользы он мог бы принести, если бы, объединив свои усилия с нашими, посвятил себя великой доброй цели — служению человечеству!»

Роман «Пятьсот миллионов бегумы» вышел в 1879 году; опасения Жюля Верна подтвердились — книга оказалась довольно короткой. Поэтому он присовокупил к ней новеллу «Мятежники с „Баунти”», в основу которой был положен исторический факт — колонизация острова Питкэрн.

35. «ПАРОВОЙ СЛОН»

Роман, который переносит нас в Индию, еще не успокоившуюся после восстания сипаев. Опубликован в 1880 году под названием «Паровой дом». Жюль Верн знакомится в Нанте с молодым Аристидом Брианом, который вдохновит его на создание образа Бриана в романе «Два года каникул».

В надежде на то, что семейная среда окажет благотворное влияние на психику сына, а мягкий нантский климат ускорит выздоровление жены, Жюль Верн поселится в Нанте в доме № 1 на улице Сюфрен и будет жить там с 1877 по 1878 год.

Во время своего пребывания в Нанте он по воле случая вступает в переписку с юным лицеистом, семья которого жила в Сен-Назере, семья небогатая и недружная.

Подросток вызывал симпатию писателя, живой ум мальчика и редкая чувствительность поразили и очаровали его. Но именно в силу чрезмерной чувствительности молодой человек тяжело переживал свое одиночество.

Об этом свидетельствует письмо, адресованное Этцелю: «Я живу в деревне в окрестностях Нанта и пригласил сюда на несколько дней Бриана. Надеюсь, что в нашей дружной и многочисленной семье ему удастся обрести покой, ведь до сих пор он не знал, что такое семья».

В 1927 году меня принял в Министерстве иностранных дел известный государственный деятель, он подтвердил, что переписывался с Жюлем Верном, и не без гордости добавил, что лоцманское судно, курсировавшее в устье Луары и носившее имя Жюля Верна, стало впоследствии называться «Аристид Бриан»!

Романист сохранил, по всей видимости, доброе воспоминание о своем воспитаннике, он даже сделал его героем одной из своих книг — «Два года каникул», наделив того всеми чертами характера нантского лицеиста. Впрочем, вполне возможно, что они продолжали встречаться и в Париже.

Два таких человека с необыкновенным воображением, несмотря на разницу в возрасте, не могли не находить удовольствия в беседах друг с другом. Взгляды писателя намного опередили эпоху, и нет сомнения, что он проповедовал свободу и мир. Молодой человек со своей стороны не хотел мириться с уготованной ему судьбой. Он разделял идеи «своего наставника»[94], который оказывал ему поддержку на избранном пути. Таким образом, в его сознании, вероятно, слились воедино мечты людей поколения сорок восьмого года и Третьей республики, впрочем, он-то и стал одним из самых прославленных ее представителей.

В сентябре 1878 года Жюль Верн, несколько успокоившись, покидает Нант: его сын отправился в плавание и не мог в ближайшем будущем доставить ему огорчений, к тому же он рассчитывал на благотворное влияние моря. Писатель переехал в Ле-Трепор и снял там дом, так как яхта его была чересчур велика для крохотного порта в Кротуа.

К концу осени он вместе с Онориной вернулся в Амьен, в дом № 44 на бульваре Лонгвиль.

Роман «Пять миллионов бегумы» был завершен, и у него возник новый сюжет.

Стоит ли искать предпосылки к этому, как считают многие, в его детском рисунке? Не вернее ли предположить, что путешествие сына в Индию привлекло внимание писателя к этой стране и заставило его изучать ее? Должно быть, к моменту возвращения Мишеля писатель знал Индию лучше, чем он!

Ему хотелось бы изъездить эту страну вдоль и поперек, чего не мог сделать его сын. А вместо этого он сидел в своем доме, прочно вросшем в амьенскую землю. Ах! Почему нельзя было сдвинуть его и перенести в страну, рисовавшуюся его воображению! Представьте себе дом на колесах, который тянет какой-нибудь паровой трактор или же слон, раз уж речь идет о путешествии по Индии… Но, пожалуй, лучше всего было бы соединить и то и другое в одной машине, с виду похожей на слона. Хотя почему бы уж тогда и не «паровой слон», ведь какой-нибудь набоб вполне мог бы позволить себе такой каприз! Читателей «Журнала воспитания и развлечения» наверняка не оставила бы равнодушными такая самобытность, можно было надеяться, что она-то и заставит их доброжелательно принять урок географии и истории, а заодно ознакомиться с положением в Индии.

Типпо-Сахиб, заклятый враг англичан, погиб в 1799 году, но борьбу продолжил Нана-Сахиб, возглавивший восставших в 1857 году сипаев[95]; полагали, что его убили около 1862 года.

События эти были еще живы в памяти людей, и писатель решил сделать их стержневой осью романа, туристическое путешествие по умиротворенной стране, находящейся под строгим британским надзором, позволяло дать волю воображению и придумать множество драматических эпизодов, связанных с последними вспышками восстания индусов.

В первой главе на сцене появляется Нана-Сахиб, которого сначала считали мертвым, а потом, в 1867 году, после того как его присутствие было обнаружено в провинции Бомбея, назначили большую цену за его голову.

Вторая глава знакомит нас с полковником Менро, принимавшим участие в подавлении восстания 1857 года. Жена его исчезла вместе с сотнями женщин и детей, убитых в Канпуре по приказанию Нана-Сахиба на его глазах. Отчаявшийся полковник вышел в отставку, имея перед собой одну лишь цель: отыскать Нана-Сахиба и отомстить за свою несчастную жену.

Один из предков полковника Менро — немаловажная деталь, которая сыграет свою роль, — командовал в 1760 году бенгальской армией и с необычайной жестокостью подавил мятеж. Он, не задумываясь, приказал привязать двадцать восемь повстанцев к жерлам пушек.

Пытаясь развеселить полковника, английский инженер Бэнкс уговаривает его приобрести странную машину, построенную им для только что умершего набоба. То был паровой слон, который тянул за собою две пагоды на колесах.

Полковник и его друзья решают объехать в этом экипаже всю Индию. Он обеспечивал им такой комфорт, что читателю наскучило бы столь легкое путешествие, если бы не волнующая глава, посвященная восстанию сипаев. В ответ на это восстание англичане прибегли к поистине чудовищным репрессиям, против которых выступил Гладстон. Дело не обошлось без карательных отрядов, виселиц, оружейной пальбы, так, в Лукнове были расстреляны две тысячи сипаев.

Автор, стараясь оставаться беспристрастным, рассказывает нам о жестокостях, допущенных как той, так и другой стороной, рассказ этот завершается взятием Гвалиора, где во время битвы от руки полковника Менро погибает сеющая всюду страх королева Рани, верная спутница Нана-Сахиба.

С этой минуты у этих двух людей к национальным обидам присоединяется личная ненависть, они ищут друг друга, один — чтобы отомстить за леди Менро, другой — чтобы отомстить за Рани. Такова тема романа.

Итак, Стальной гигант отправляется в путь по, казалось бы, умиротворенным районам, пересекая в случае необходимости даже реки. И тут снова появляются Нана-Сахиб и его брат Бало-Рао, а вместе с ними и трогательная сумасшедшая, блуждающая с горящим факелом в руках. «Блуждающий огонек» невольно приводит отряд английских солдат к тому месту, где укрылись заговорщики. Бало-Рао убит, но его труп принимают за труп его брата, Нана-Сахиба.

Во время стычки, подстроенной предателем, Менро попадает в плен к Нана-Сахибу, а его ординарцу Гуми удается скрыться. Остальные же спутники полковника остаются в изуродованном «паровом доме».

Препровожденный в крепость Рипор, полковник очутился лицом к лицу с Нана-Сахибом, который привязывает его к жерлу пушки. На рассвете полковника должны казнить способом, придуманным его предком. Ночью появляется «блуждающий огонек», и полковник узнает в ней свою жену, которая сошла с ума.

Она водит горящим факелом вдоль металлического дула, не понимая, что довольно одной искры, упавшей на запал, чтобы произвести выстрел. К счастью, Гуми перерезает веревки, которыми был привязан полковник, и спасает его от ужасной смерти. Полковник и Гуми исчезают, увлекая за собой леди Менро. Беглецы сталкиваются с Нана-Сахибом, Гуми удается повалить его, и в этот самый момент появляются друзья Менро, которые снова пустили в ход Стального гиганта. И теперь Нана-Сахиб, привязанный к шее брошенного путешественниками механического слона, будет разорван на куски при взрыве парового котла.

Таким образом, драма разыгрывается в основном между Менро и Нана-Сахибом, один из них олицетворяет захватчиков, другой — порабощенных. Это и есть основное содержание романа. А главная цель этого произведения — исследование Индии. Речь, несомненно, идет о путешествии, которое должен был бы совершить сын автора. Непримиримая борьба, подстегиваемая жестокостями, которые совершает каждый из противников, во втором томе иллюстрируется драматическими событиями. Месть Нана-Сахиба дает повод ввести душераздирающий эпизод. По замыслу автора, встреча Нана-Сахиба и Менро должна была стать основной сценой, которую никак нельзя было «загубить». Он не мог смириться с требованием Этцеля свести все к самой обыкновенной дуэли между Менро и Нана-Сахибом.

Отдельные замечания Этцеля по поводу второстепенного персонажа, фон-Хойта, задели, должно быть, автора за живое, так как в его рассуждениях ощущается некоторый упадок духа: «Если Вы считаете, что публике наскучили то ли жанр, то ли автор, я не стану спорить с этим, поверьте мне. Конечно, я устал и даже начинаю подумывать, не пора ли мне теперь писать по одному тому в год, не больше. Все это я говорю совсем не потому, что обиделся. Так думать Вы могли бы, слишком мало меня зная! Вам прекрасно известно, что я не стану лезть в бутылку из-за своей персоны или из-за того, что я делаю. Известно Вам и мое истинное мнение о приключенческих романах. Бывают среди них удачные, но далеко не всегда, и, может быть, другому автору удастся сделать их лучше, чем мне. Я приму это как должное. Но уверяю Вас, публику заинтересует драматическое действие романа «Паровой дом». Эпизодов там много, а что касается Индии, то книга готовилась с таким тщанием, что специфики хоть отбавляй. Если я ошибаюсь, пусть даже с этой точки зрения, значит, я уже не могу писать романов».

Этот упадок духа совпал с моментом семейных осложнений. Между тем Жюль Верн упорно продолжал работу над рукописью, тогда как Мишель отправился в Гавр с юной певицей, которую он похитил. Свои огорчения писатель старается преодолеть, уйдя в работу, однако ему это плохо удается.

И все-таки он заставляет себя работать, да с таким усердием, что сохраняет некоторый пыл при написании этой книги: «Меня до того взволновала судьба Менро, привязанного к жерлу пушки, что я буквально не в силах был писать», — рассказывает он. Подобное признание лишний раз доказывает, что не такой уж он был «конченый», как расписывал, и что вопреки тяготам своего существования он сумел сохранить всю свою энергию.

«Паровой дом» появился в 1880 году.

36. ЛИАНА, ЛУЧ И ТЕНИ

Лиана из романа «Жангада» приводит нас в Бразилию, а луч — это «Зеленый луч». Поведение очаровательного и ужасного Мишеля, словно тень, омрачает жизнь Жюля Верна. «Упрямец Керабан» (1883).

1879 год оказался особенно тяжелым для писателя. В январе жена его снова тяжело заболела, думали, что она не выживет. Заботы о здоровье жены отягощались причудами сына, им посвящена большая часть переписки Жюля Верна той поры.

К счастью, литературная машина не могла остановиться и увлекала его за собой, заставляя работать. В 1878 году Дюкенель предложил ему в соавторы Деннери, чтобы написать пьесу «Михаил Строгов». Поначалу Жюль Верн отказался от всякого сотрудничества, собираясь закончить собственную переработку, начатую им в 1877 году. Но потом согласился, и премьера пьесы состоялась 17 ноября 1880 года.

Ее успех — пьеса постоянно давала кассовые сборы — обеспечил писателю новые доходы, начался благоприятный период в его жизни. Тем не менее за своим рабочим столом он продолжал совершать воображаемые путешествия. Покинув Индию, Жюль Верн решил отправиться в Бразилию и весь год посвятил работе над «Жангадой».

«В этом романе, — пишет он, — встречаются трудные ситуации, мне не хочется их смазывать, и если в основе всего по-прежнему путешествие, то я тем не менее прибегнул к совсем иным приемам, чем обычно».

Поселив Онорину в Ле-Трепоре, Жюль Верн отправляется в июле в Нант. Он изнемогает от жары и надеется, что «Сен-Мишель» поможет ему обрести немного свежести и покоя. Вместе с Раулем Дювалем и Полем Верном он пускается в большое плавание и предполагает добраться до Петербурга, но ему придется ограничиться Балтикой. Об этом путешествии Поль поведал в своем рассказе, который был напечатан в виде приложения к «Жангаде».

Первая страница «Жангады» ставит перед читателем загадку, и отыскание ключа к ней является сюжетом книги. Нам предлагается совершенно непонятный текст одного документа, который находится в руках некоего капитана по имени Торрес, а точнее, охотника за «черным товаром» — рабами, так как в 1852 году в Бразилии еще существовала работорговля.

Как мы узнаем впоследствии, этот документ является доказательством невиновности некоего Дакосты, бразильца по происхождению, который лет двадцать назад был приговорен к смерти по обвинению в краже алмазов и убийстве. Ему удалось бежать. Дакоста укрывается в Перу и женится там на дочери португальского колониста. Вкладывая в работу все свое умение, он добивается процветания фазенды своего тестя и сам, под именем Жоама Гарраля, становится собственником огромной плантации. Его жена Якита родила ему сына Бенито и дочку Минху. И вот пришло время, когда Минха собирается выйти замуж за приятеля брата, военного врача Маноэля Вальдеса, молодые люди хотят отпраздновать свадьбу в Белеме, в Бразилии, где живет мать жениха.

После долгих колебаний Жоам Гарраль дает согласие на это путешествие. Ни разу до той поры он не покидал пределов своей фазенды, и близкие ничего не знают о его прошлом. Но он решает отдаться в руки правосудия, добиться пересмотра своего дела.

Целая глава посвящена Амазонке, и заканчивается она печальным выводом: колонизация распространилась по всему бассейну реки «в ущерб туземным народам». Чтобы добраться до Белема, семье Гарраль предстоит спуститься до самого устья этой огромной реки. Они поплывут на жангаде — это караван плотов, который несет течением реки. Размер каравана будет необычным — ведь жангада должна быть достаточно мощной, чтобы выдержать целую деревню, около ста человек, да к тому же еще товары, которые они везут продавать.

Пока строится жангада, Бенито с Маноэлем прогуливаются в прибрежном лесу вместе с Минхой и ее верной подругой Линой, красивой, жизнерадостной мулаткой. Они увлекаются игрой, отыскивая конец тянущейся от дерева к дереву лианы, и едва успевают прийти на помощь человеку, который только что повесился. Несчастного приводят в чувство, и он рассказывает о себе. Так мы знакомимся с Фрагозо, бродячим цирюльником, ему предстояло пройти еще восемьсот лье, а в кармане не оставалось ни гроша, вот он и пал духом. Фрагозо тоже примет участие в путешествии. Во время одной из стоянок он демонстрирует свои таланты цирюльника, и среди его клиентов оказывается Торрес, лицо которого кажется знакомым Фрагозо, но припомнить, кто это, он не может. Своей болтовней Фрагозо выдает присутствие Гарраля на жангаде. Авантюристу не составляет большого труда попасть на борт жангады, а во время нападения кайманов ему даже представляется случай спасти Гарраля, такую же точно услугу Фрагозо геройски оказывает Минхе. В ответ на благодарственные слова Гарраля Торрес произносит загадочную фразу: «Ваша жизнь драгоценна для меня», его слова привлекают внимание Бенито и Маноэля.

В тайной беседе Торрес разоблачает Гарраля: он знает, что его зовут Дакоста, как знает и то, что осудили его несправедливо, у него есть доказательство невиновности Гарраля — письменная исповедь преступника. В обмен на этот документ и свое молчание он требует, чтобы Гарраль выдал за него дочь. Когда шантаж ему не удается, Торрес зовет полицию. Гарраль-Дакоста арестован.

Одних чистосердечных признаний Жоама Дакосты мало, чтобы убедить судью Жаррикеза, нужно во что бы то ни стало отыскать Торреса. К несчастью, не ведая, что у того хранится важный документ, Бенито, возмущенный его низостью, вступает с ним в драку и убивает его. Тело шантажиста исчезает в водах Амазонки, а вместе с ним и доказательство невиновности Дакосты. Бенито слишком поздно понимает, что своим рвением погубил отца. Облачившись в скафандр, он отправляется на поиски трупа. В одеждах Торреса ему удается обнаружить футляр, который и откроет сам судья Жаррикез. В футляре окажется криптограмма, понять которую, не отыскав ключа к шифру, нельзя. По счастью, судья — человек весьма умный и тонкий, все свое свободное время он посвящает отгадыванию головоломок, загадок, шарад, ребусов, анаграмм, логогрифов и тому подобное… точь-в-точь как автор романа, любимое развлечение которого — составлять и отгадывать кроссворды.

Документ пробуждает в нем инстинкт аналитика, и он с жаром пытается разгадать его значение. В конце концов ему удается прочитать, что там написано — это исповедь виновного.

В книге дано великолепное описание Амазонки, географическая ее цель достигнута. Сюжет же, который главным образом интересовал писателя, заключается в разгадывании документа. «Что касается цифр, то я постараюсь отыскать способ чуть-чуть подсократить их», — утешает он Этцеля, обеспокоенного таким количеством криптограмм.

«Но для меня лично главный интерес романа, то, что придает ему оригинальность, — это бесконечные попытки расшифровать документ. В новелле «Золотой жук» всего тридцать страниц, причем десять из них заполнены цифрами. Эдгар По прекрасно понимал, что весь интерес именно в этом, а ведь речь там шла не о жизни человека».

Однако писателя постигла неудача, ибо одному из студентов Политехнической школы, другу д'Оканя, еще до того, как были опубликованы последние главы «Жангады», удалось прочесть криптограмму[96].

Роман этот, по всей видимости, держал читателя в постоянном напряжении. Во всяком случае, у Жюля Верна было именно такое ощущение, так как в продолжение его он решил поместить веселую новеллу. У него не хватило времени написать ее, и он попросил издателя дать после «Жангады» рассказ его брата Поля с описанием путешествия «Сен-Мишеля» в Роттердам.

До выхода в свет «Жангады» писатель взялся редактировать «Школу Робинзонов». Он рассматривал ее как фантазию, считал шуткой в жанре «Доктора Окса».

В общем, роман этот без особых притязаний — забавное повествование, герой которого хочет стать Робинзоном. Его дядюшка, американский богач Кольдеруп, собирается излечить своего племянника от страсти к путешествиям. Годфрей, которому не дают покоя приключения Робинзонов, решил во что бы то ни стало совершить кругосветное путешествие, а потом уже жениться на Фине, воспитаннице своего дяди!

Кольдеруп как раз только что купил райский островок на Тихом океане, устранив при этом своего конкурента, и тот затаил на него обиду. Без особых затруднений дядюшке удается мистифицировать племянника, который вместе со своим учителем танцев, трусишкой Тартелеттом, будет выброшен на этот пустынный остров в результате ловко подстроенного лжекораблекрушения.

Обманутый Годфрей сумеет приспособиться к примитивной жизни на острове благодаря его щедрой природе и стараниям Фины, сумевшей тайком подбросить ему наполненный всякой всячиной чемодан; чтобы придать некоторую остроту этому приключению, дядюшка заставил двух потерпевших встретиться с лжедикарями, причем один из них станет лже-Пятницей. Затем им повстречаются поддельный медведь и поддельный тигр, вот только непредвиденное появление самого настоящего крокодила, настоящих змей и львов придает задуманному фарсу совсем иной оборот. Дядюшка является как нельзя вовремя и увозит племянника, который женится на Фине. Правда, Кольдеруп будет немало раздосадован, когда узнает, что его обманул соперник, которого он победил своими долларами: тот выпустил на остров диких зверей, чтобы сделать его необитаемым.

Вслед за этой книгой печатался «Зеленый луч», произведение редкого изящества, но совсем иного толка, чем прославившие Жюля Верна «Необыкновенные путешествия». В этом «английском романе» рассказывается история любви, тут нет и следа присущего автору размаха. Воспользовавшись маловыразительным сентиментальным приключением, он предается воспоминаниям о своем путешествии в столь дорогую его сердцу Шотландию.

«Героиня, — пишет Жюль Верн Этцелю, — будет молодой и весьма оригинальной, даже я бы сказал эксцентричной, но при всем при этом она должна оставаться в рамках приличия, и написано это должно быть с необычайной легкостью».

Автор проникся «туманной поэзией Оссиана»[97], однако ему внушало беспокойство вторжение в непривычную для него область, с которой его друг был гораздо лучше знаком.

Роман с «облегченным сюжетом» лишен слащавости, чему способствует описание шотландских берегов и Гебридских островов с вплетением в повествование их истории и легенд. Нельзя не отметить прекрасное описание Фингаловой пещеры.

Оба эти романа отражают период относительного спокойствия. Впрочем, в 1882 году писатель на какое-то время поддался очарованию более легкой жизни. В его распоряжении была яхта, и он пользовался ею вволю. В течение двух лет он был лишен длительных морских прогулок и надеялся наверстать упущенное. Именно в эту пору Жюль Верн перебирается в более просторный дом на улице Шарль-Дюбуа, который был снят к величайшей радости его жены, теперь она, не стесняясь, могла принимать своих амьенских подруг и не краснеть при мысли об убогости своего жилья.

Деннери торопил Жюля Верна написать новую пьесу для театра — «Путешествие в Невозможное», откладывать было нельзя, потому что такая же точно идея возникла у другого автора. Работа над пьесой продвигалась с трудом. Тем не менее 25 ноября 1882 года в театре Порт-Сен-Мартен состоялась ее премьера.

К счастью, работы хватало. Жюль Верн задумал написать роман, в котором его читатели могли бы совершить плавание по Средиземному морю. Потом, отказавшись от этой затеи, он решил пуститься в плавание по Черному морю, выбрав совсем другой сюжет и не совсем обычную отправную точку. К концу года уже была завершена значительная часть второго тома.

В этом романе он видел и «веселую сторону»; работая над ним, писатель подумывал о том, как бы переделать его для сцены, что лишний раз доказывает, насколько театр сохранил для него свою притягательную силу.

Вам известна история «Упрямца Керабана», который, не желая платить даже минимальную пошлину за проезд по Босфору, огибает все Черное море ради того лишь, чтобы угостить обедом своего друга Ван-Миттена. И как всегда, рассказ об этом плавании оживляют всевозможные приключения. Ахмет, племянник упрямого турка, собирается жениться на красавице Амазии, которой тетка завещала после своей смерти громадную сумму, но с тем условием, чтобы она вышла замуж до шестнадцати лет. Стало быть, Керабану следовало вернуться в Скутари до истечения э?ого срока, дабы девушка могла выйти замуж в положенное время. И Керабан будет торопиться, но ему это едва удается, ибо он не желает пользоваться ни одним из современных средств передвижения. Он даже отказывается остановиться в Одессе, где в доме своего отца, банкира Селима, жила Амазия, мало того, он увлекает за собой и своего племянника Ахмета. Ведь в первую очередь ему следует самым достойным образом принять у себя на вилле в Скутари собственного друга. Воспользовавшись этим обстоятельством, один из анатолийских богачей, Сафар, похищает красивую девушку, которой он жаждет обладать, и ранит ее отца. Амазию вместе с ее служанкой везут в гарем Сафара.

Керабан, который знать ничего не знает о том, что случилось, продолжает плавание по Черному морю в компании племянника и своего друга, голландца Ван-Миттена, отличавшегося, в противоположность хозяину, чрезвычайно сговорчивым нравом. В пути Ван-Миттен поведал Керабану, что в Турцию он приехал, спасаясь от жены, с которой расстался после бурной и весьма дорогостоящей ссоры: они швыряли друг другу в голову тюльпаны из своей необыкновенной коллекции! Закоренелый холостяк Керабан не упускает случая заметить, что Мухаммед «хорошо знал этот очаровательный пол, когда позволил правоверным брать жен, сколько кто может», ибо «с десятью женами легче управляться, чем с одной»! «А что еще легче, — добавляет Керабан, — так это вовсе не иметь жены».

Застигнутые бурей, путешественники вынуждены укрыться на маяке Атина. И вдруг на гибнущем судне Ахмет узнает свою невесту Амазию и ее служанку. Ему удается спасти девушек. Но и капитан этого судна избежал гибели, он успел предупредить господина Сафара и его приспешника Скарпанте, которые дожидались его в Трапезунде.

Этот самый Скарпанте подстраивает Керабану ловушку в караван-сарае, направив путешественников в комнату курдской вдовы «с вулканическим темпераментом», которая ищет себе четвертого мужа и посему обвиняет их в покушении на ее добродетель. Под угрозой тюремного заключения Ван-Миттен вынужден жениться на этой женщине, впрочем, такой шаг не мог иметь серьезных последствий, по крайней мере в Европе, где у него была уже жена. Затем караван трогается в путь, и тут-то на него нападают наемники Сафара. От этой беды путешественников спасает лишь вмешательство отца Амазии, которого Ахмет, без ведома Керабана, предупредил телеграммой.

Все кончается благополучно. Сафар и Скарпанте погибают. А прибывший в Скутари Керабан желает отпраздновать свадьбу и тут узнает, что сделать это можно не иначе как в Константинополе! А чтобы добраться туда, ему снова предстоит платить пошлину. Упрямец, разумеется, отказывается это делать и совершает переход через Босфор по канату, устроившись в тачке, которую везет знаменитый акробат, подражатель не менее знаменитого Блондена. Молодые люди наконец-то смогли отпраздновать свадьбу, а Керабан, чтобы и впредь не платить пошлину, откупил у правительства этот налог.

Героико-комический роман написан без больших претензий. Отбросив первоначальный замысел описания путешествия по Средиземному морю, Жюль Верн полагал, что сюжет надо подать как-то иначе, что действие следует активизировать и что вообще «с определенной точки зрения это выглядит ребячеством», однако плавание по Черному морю привело его к тем же самым ошибкам.

Главное достоинство истории об этом плавании отнюдь не приключения, его скрашивают диалоги. Живость реплик наводит на мысль о том, что автор невольно писал для театра. Истинное зерно книги — образ Керабана. Это не только центральная фигура, но персонаж захватывающий, живая иллюстрация упрямства, духа противоречия, протеста против какого бы то ни было ограничения; он вечно спорит, обуреваемый жаждой бесконтрольного владычества, и готов даже силой навязать свое мнение. Керабан уверен в своей незыблемой правоте. Если же события убеждают его в обратном, он страшно сердится.

Среди окружающих писателя людей, конечно, встречались такого рода скверные характеры: достаточно было позаимствовать у них одну-другую черту — и персонаж готов. Мало того, в непосредственной близости от него метался молодой человек, который никому не давал покоя и, будучи далеко не глупым, все же делал одни только глупости и заведомо был настроен против всего на свете, не терпел никаких возражений, упрямо следовал своим неразумным стремлениям, готов был встать на защиту любого парадоксального мнения, бросить вызов здравому смыслу, всегда считал себя правым, хотя при этом не был лишен благородства и широты взглядов. Короче говоря, существо совершенно непонятное — его сын.

Утверждать, что писатель взял его за образец, когда создавал образ Керабана, было бы ошибкой. Но не исключено, что он задумался об упрямце, ибо постоянно сталкивался с таковым. Выходки сына оставались предметом неустанных забот писателя. Реплики Керабана слишком многое напоминают мне, чтобы я мог сомневаться в этом… Хотя надо признать, писатель делал это скорее подсознательно, так как наличие тысячи всевозможных оттенков в характере очаровательного и ужасного Мишеля позволило бы ему нарисовать персонаж еще более сложный.

В 1883 году, осуществляя задуманное, Жюль Верн переделал роман для сцены. Это был провал, отвративший его от театра.

37. ОТ ХИМИЧЕСКИХ СОЕДИНЕНИЙ ДО ЛИТЕРАТУРНЫХ КОМБИНАЦИЙ

«Южная звезда» — настоящий или искусственный алмаз? «Архипелаг в огне» — война и пиратство на греческих островах.

«Керабан» вышел из печати в 1883 году; этот упрямец добрался до Скутари, совершив плавание по всему Черному морю. Последняя эксцентричная выходка — и все кончилось благополучно: Ахмет женится на Амазии, и даже супруги Ван-Миттен помирились.

Не питал ли Жюль Верн надежду, что все образуется и с его упрямцем сыном?

Вероятно, он истощил свой гнев, работая над этой книгой, к тому же заложенный в ней юмор действовал на него успокаивающе. Во всяком случае, в следующей книге не ощущается никаких следов дурного настроения писателя. Это приключенческий роман, героем которого будет молодой инженер, человек усердный, с преданным сердцем, а героиней — девушка, полностью отвечающая его идеалам. Мисс Уоткинс — не только отличная хозяйка, она образованна, очарование и нежность сочетаются в ней с живым умом. Она-то и заставит Мере задуматься над тем, как получить искусственный алмаз, который, он надеется, позволит ему добиться ее руки. Эта взаимная любовь вперемешку с уроками химии не может не вызывать улыбки, и тем не менее не следует, читая эту книгу, недооценивать того факта, что истинно влюбленный человек непременно желает возвысить предмет своей любви и что женщине не только не возбраняется помогать любимому в его работе, но даже надлежит вдохновлять его. Надо сказать, что мисс Уоткинс — самая женственная из всех героинь автора, и слова, которыми обмениваются влюбленные, не лишены изящества.

Украдена «Южная звезда» — самый большой и самый красивый алмаз в мире, розыски этого драгоценного камня дослужат поводом для событий, случившихся в Трансваале. Вор в конце концов будет обнаружен — это страус! Мере откроет его зоб и обнаружит драгоценный камень, но, к великому смущению юного химика, камень этот окажется не искусственным, а настоящим.

Алмаз станет предметом вожделения многих людей. Розыски, предпринятые Мере, помогут ему покорить сердце своей дамы, хотя в награду за нее он должен был отдать алмаз, который так и не станет его собственностью,

Благодаря Мере один еврей, старый ювелир, человек на редкость благородный, получит обратно свои земли, отнятые у него отцом мисс Уоткинс. В результате он станет хозяином алмаза и подарит его жениху с невестой, а разбогатев, он завещает им все свое состояние. В конце концов этот алмаз, пробудивший столько алчных, гнусных стремлений, исчезнет, лопнув во время урагана. Мисс Уоткинс, Мере и ювелир, претерпев выпавшие на их долю испытания, выйдут победителями.

Мораль понять нетрудно: мы обманываемся, веруя в материальные блага мира, они становятся самоцелью, и в тот самый миг, когда нам кажется, что мы держим их в руках, они рассыпаются, от них не остается и следа. Жажда золота влечет за собой одни несчастья, в ней все зло, в том числе и порабощение народов, независимо от того, белые они или черные. И в самом деле, всего через несколько лет, в 1899 году, началась война Англии против буров Трансвааля.

В книге не чувствуется обычной заинтересованности автора, причиной тому могло быть то обстоятельство, что первоначальная ее идея принадлежала не ему, а Груссе-Лори, у которого Этцель купил рукопись за две тысячи франков. Шарль-Ноэль Мартен уточняет, что Груссе работал в 1880 году над текстом, который требовал серьезных поправок. Но как тогда объяснить тот факт, что в письме, где Жюль Верн просит прислать ему корректуру последней части «Гранта» и, следовательно, датированном 1867 годом, он пишет Этцелю: «Перерабатываю алмазы»! Если речь идет о «Южной звезде», то замысел романа возник гораздо раньше 1880 года.

С несколько большим энтузиазмом писатель работает над следующим романом — «Архипелаг в огне».

Этцелю хотелось, чтобы он создал фреску о греческой войне, в таком случае роман получился бы совсем иным. «Архипелаг в огне» — это не Греция в огне, писатель не хотел касаться столь беспредельного сюжета. «Архипелаг в огне» — это борьба «с пиратами, а не с турками». «Мой роман, — пишет Жюль Верн, — это роман о д'Альбаре и Хаджине, роман о девушке, жертвующей богатством отца, добытым нечестным путем, чтобы исправить причиненное им зло. Это роман о бедной Хаджине, которая становится достойной д'Альбара. Повествование связано с прошлым, с войной Греции за независимость, вот и все».

Тем не менее целая глава книги посвящена войне Греции за независимость, которая воспринимается как основной фон повествования. К тому же следует отметить, что это далеко не самая безынтересная часть романа, так как она дает возможность составить представление о характере этой «войны не на жизнь, а на смерть», девиз которой «око за око, зуб за зуб» привел к страшным жестокостям с обеих сторон, а кроме того, она позволяет лучше понять жертву лорда Байрона и многих других филэллинов, оставивших по себе неизгладимую память в этой стране, хотя мы сами уже давно забыли их имена!

«Архипелаг в огне» и «Южная звезда» имели довольно скромный успех. Что тому было причиной — инертность или пресыщенность публики? От автора «Необыкновенных путешествий» читатели по-прежнему ждали необыкновенного. А такого рода сюжеты почти исчерпали себя, и романисту приходилось довольствоваться менее оригинальными находками. Он старается «по мере возможности не выходить за рамки географии и науки, ибо такова цель всего творчества», однако, повинуясь инстинкту драматурга и желанию захватить публику, он попытается усложнить интригу романа, используя все средства, которые подскажет ему воображение «в той довольно ограниченной среде, где он принужден действовать».

Опыт, который Жюль Верн предпринял с «Архипелагом в огне», разочаровал его, но, работая над романом, он помнил о более обширных планах, с которыми ему пришлось расстаться ради приключений упрямца Керабана. Однако и сам достаточно упрямый, писатель не оставил мысли о Средиземном море, избороздить которое он собирался, ограничившись пока лишь малой его частью в «Архипелаге». Ему хочется написать «Монте-Кристо», он уверен, что напишет его, а потому ему не терпится отделаться от «Архипелага», его уже захватил новый сюжет. Но как, располагая своими средствами, «без насилия, измены и сверхстрастей… добиться того, чтобы на протяжении трех томов интерес читателя не ослабевал. Для меня это гораздо труднее, чем для Дюма и в десяти томах».

Закончив первый том «Шандора», писатель почувствовал, что нуждается в отдыхе. Он ждет не дождется, когда же «можно будет покачаться на волнах». В апреле он едет в Нант, затем отправляется в плавание вместе с братом, Годфруа, Жюлем Этцелем и Мишелем, «которому не смог отказать». Это свидетельствует о том, что отношения между отцом и сыном налаживаются. Отъезд был назначен на 15 мая.

О каком же другом путешествии могла идти речь, как не о плавании по Средиземному морю, оно ему уже снилось вместе с Шандором! Он увидит места, где будет происходить действие романа. Онорина должна была ждать их в Алжире. Из Нанта они собирались отплыть 15 мая, но, по всей вероятности, задержались. Годфруа не успел приехать к этому сроку, точно так же, как и Мишель. Зато Дюваль, воспользовавшись отсутствием Годфруа, занял его койку. Опоздавших должны были взять на борт уже в пути.

Путешествие это едва не кончилось плохо: в открытом море у берегов Мальты «Сен-Мишеля» застигла сильная буря, всю ночь он боролся с ней и в конце концов был спасен отважным лоцманом. Эпизод этот пошел на пользу задуманному роману: лоцман превратится в Луиджи Феррато.

Жюль Верн писал «Матиаса Шандора», снова обретя энтузиазм, который оказался для него весьма полезным, ибо помог ему пережить известие о новых любовных приключениях Мишеля в Париже, возмутивших писателя до глубины души. Он метал громы и молнии, однако эта новая буря быстро улеглась, и ему пришлось смириться с неизбежным. Этцель сыграл свою роль в восстановлении мира, убедив ого в достоинствах «wait and see» (политики выжидания). А тут еще Онорина со своей стороны не скупилась на уговоры, стараясь успокоить Жюля, доказывая, что вопреки его опасениям все может кончиться не так плохо. Да и «Шандор» был с ним!

38. МУШКЕТЕРЫ СРЕДИЗЕМНОГО МОРЯ И ВОЗДУХА

Два значительных персонажа: Матиас Шандор, борец за свободу и справедливость; Робур-Завоеватель, предвестник геликоптера.

Жюлю Верну, задумавшему изменить своему жанру, не оставалось ничего другого, как обратиться к тени Дюма-отца, который в свое время подбадривал и любил его. Что ж, придется снова просить его стать гидом. Раз уж речь зашла о романе с «комбинированным сюжетом», можно ли отыскать лучшего учителя, чем тот, кто придумал Монте-Кристо? Разумеется, ни о каком смешении речи быть не может. Жюль Верн напишет географический роман, позаимствовав у Дюма лишь искусство комбинированного сюжета. Своего Монте-Кристо, героя «Необыкновенных путешествий», Жюль Верн, разумеется, посвятит Дюма-сыну и памяти его отца, этого гениального рассказчика. Дюма прислал ему в ответ трогательное письмо, в котором подчеркнул, что между двумя авторами существует явное литературное родство и потому, говоря литературным языком, скорее Жюль Верн является сыном Дюма, чем он сам, а в заключение добавил: «Я так давно Вас люблю, что мне вполне пристало быть Вашим братом».

По правде говоря, лошадей д'Артаньяна пришлось заменить на усовершенствованные корабли и кое-какие новейшие изобретения, но самый «ритм» повествования вполне соответствовал манере великого рассказчика.

Все началось с того, что 18 мая 1867 года в Триесте в руки двух бродяг — Саркани и Зироне — попал почтовый голубь. Завладеть шифрованной запиской, которую нес голубь, снять с нее копию, установить, что она предназначалась графу Затмару, — все это для Саркани было детской игрой, и он уже обдумывал, как лучше воспользоваться предоставившимся ему счастливым случаем.

Установив тайное наблюдение за домом графа Затмара, он узнает, что у него встречаются два венгра: профессор Иштван Батори и граф Матиас Шандор. Из этого он делает вывод, что все трое готовят заговор. Расшифровать текст записки — значит получить нужное доказательство, однако это оказалось не так-то просто.

Шандор — венгерский граф. Его жена Рена умерла, оставив двухлетнюю дочку. Та исчезла. Рассказывали, будто она случайно утонула в реке. Бедствия его угнетенной родины заставили Шандора организовать заговор мадьяр против австрийского владычества. Чтобы иметь под рукой необходимые деньги для финансирования заговора, он поместил свои капиталы у триестского банкира Силаса Торонталя.

Несмотря на свою безупречную репутацию, банкир на деле оказался мошенником, разбогатевшим при помощи Саркани. Стараниями Торонталя Саркани поступил на службу к Шандору и, обманув его доверие, завладел сеткой, которая позволила ему расшифровать записку. По доносу двух негодяев заговорщиков приговаривают к смерти. Половина всего имущества Шандора конфискована и отдана доносчикам, другая же половина была оставлена для исчезнувшей дочери Шандора, Савы, на тот случай, если она отыщется до того, как ей исполнится восемнадцать лет. Доносчикам остается только поздравить друг друга и пожать плоды своих деяний. Им и в голову не приходит, что Шандор, камера которого выходила в тот же коридор, что и камера Саркани, услышит их разговор и узнает таким образом имена тех, кто отправил на смерть его и его друзей.

Вы, конечно, помните драматический рассказ о побеге Шандора и Иштвана Батори, им удалось преодолеть стремительный поток реки Фойбы и найти приют в Ровине у рыбака-корсиканца Андреа Феррато. Их выдал испанец Карпена. Раненый Батори был схвачен полицией и казнен, но Шандору удается вплавь пересечь Адриатическое море. Что же касается Феррато, то его отправят на каторгу, и он там умрет. Отныне у Шандора одна только цель — свершить правосудие.

Пятнадцать лет спустя в Рагузе два французских циркача по прозвищам Мыс Матифу и Коса Пескад, один — диковинный силач, другой — на диво ловкий скоморох, поступают на службу к богатому прославленному врачу, таинственному доктору Антекирту, пришвартовавшемуся на своей яхте «Саварена» в долматском порту.

В Рагузе обосновался и бывший триестский банкир Торонталь, который, разбогатев, оставил дела, чтобы поселиться там вместе со своей женой и дочерью Савой. Такой же точно выбор сделала и вдова Иштвана Батори; живет она в бедности, но мужественно ведет борьбу, чтобы воспитать сына Петера, ей помогает преданный слуга Борик. Судьбе было угодно, чтобы Петер Батори влюбился в Саву Торонталь, а та в свою очередь тоже ему симпатизировала.

К этим осложнениям добавилось еще и то обстоятельство, что Саркани, уже растративший свою долю доставшегося ему от Шандора богатства, горит желанием снова поправить дела. Он требует у Торонталя руки его дочери. Перспектива такого брака приводит в отчаяние Саву и Петера. И вот однажды Петера приносят домой, смертельно раненного кинжалом.

Тут вмешивается доктор Антекирт, он загипнотизировал раненого, и его все считают мертвым. Похоронная процессия сталкивается со свадебным кортежем Савы, та теряет сознание, таким образом, свадьбу праздновать не приходится. Ночью доктор уносит тело Петера с кладбища и перевозит его на свой остров Антекирта, где ему удается вылечить его. Он открывает Петеру свое настоящее имя — граф Шандор, и рассказывает, что под именем доктора Антекирта разыскивает трех предателей, ставших причиной гибели двух заговорщиков. Граф Шандор был разорен, но доктор Антекирт своим искусством приобрел огромное состояние, позволившее ему стать хозяином острова Антекирта и построить быстроходный флот.

А тем временем в Рагузе госпожа Торонталь на своем смертном ложе признается, что Сава — не дочь банкира и, стало быть, может не подчиняться его воле, но тут возникают новые сложности: ее похищают Торонталь и Саркани.

Отправившись в Сицилию на борту «Феррато» в надежде отыскать там следы Саркани, доктор и Петер вынуждены остановиться у берегов Мальты чтобы исправить повреждения своего корабля, полученные во время сильной бури; своим спасением они обязаны одному бесстрашному рыбаку. То был Луиджи Феррато, сын Андреа. От его сестры Марии доктор узнает, что испанец Карпена набирает в Ла-Валетте отъявленных головорезов. Пескаду удается завербоваться в шайку Карпены, орудующую в интересах сицилийского бандита Зироне, сообщника Саркани.

«Феррато» направляется к берегам Катании. Маленький отряд Антекирта, осажденный на склонах Этны шайкой Зироне, ожидала верная гибель, если бы Пескада не осенила идея скатиться по склону внутри снежного кома, чтобы позвать на помощь жандармов. Во время схватки Зироне ранит Пескада, тогда разъяренный Матифу швыряет бандита в кратер вулкана. Итак, след потерян. Он будет обнаружен в испанской части Марокко на Сеутской каторге, куда сослали Карпену.

Доктор Антекирт, добившийся расположения испанского губернатора, предлагает ему провести сеанс гипноза, объектом которого будет Карпена. Опыт проходит удачно, и арестант уже должен вернуться в тюрьму, как вдруг вместо этого он бросается с вершины скалы в море. Никто не сомневается в его гибели, а тем временем его выловила шлюпка с «Феррато».

Затем в Монте-Карло мы становимся свидетелями того, как в казино проигрываются в «тридцать и сорок» Торонталь и Саркани. Пескаду и Матифу удается похитить первого в тот самый момент, когда второй собирается его убить.

Письмо Борика, адресованное доктору Антекирту «на волю божью», стараниями почтовых служащих приходит тем не менее по назначению. И в результате госпожа Батори, которая отыщется в Карфагене, откроет секрет, доверенный ей госпожой Торонталь: Сава — дочь Шандора.

Бывший триестский банкир в конце концов признается, что Сава находится в Тетуане под надзором Намир, преданной сообщницы Саркани, но Шандору и Петеру не удастся найти Саву, так как Саркани увез ее в Триполитанию.

Смешавшись с толпой арабов, они присутствуют на «празднике аистов», граф и его друзья узнают, что Саркани поселился в доме мокаддема. Пользуясь всеобщим весельем, Пескад, подброшенный Матифу на длинном шесте, пробирается на одну из террас дома мокаддема и помогает Саве бежать. Сенуситы под предводительством Саркани безуспешно пытаются захватить Антекирту, сам Саркани попадет при этом в плен.

Трех предателей, оказавшихся в руках Шандора, судьи острова приговаривают к смерти, их отвозят на соседний остров, где на рассвете преступников ждет казнь. Но в ту же ночь островок этот будет уничтожен взрывом: дело в том, что остров был заминирован, и кто-то из осужденных наступил, вероятно, на взрыватель, соединенный с фугасами. Так свершается возмездие. Сава и Петер обвенчаются, и молодая женщина будет признана наследницей графа Шандора.

Роман и в самом деле богат комбинациями! Может быть, даже чересчур, ибо нечаянные встречи несколько нарочиты, как это часто случается в такого рода литературных произведениях, хотя действие развивается живо, и поэтому читатель воспринимает все как должное.

Воспоминания об опасностях, подстерегавших «Сен-Мишеля» у берегов Мальты, оживают в рассказе о бедах, грозивших «Феррато». Лоцман, оказавший помощь гибнущему кораблю, вдохновил писателя на эпизод, в котором на сцене появляется Луиджи.

Плавание 1884 года подсказало вылазку сенуситов, а быть может, обусловило и местоположение острова Антекирты. Что же касается Катании и Этны, то писатель видел их собственными глазами и сам поднимался на склоны вулкана. Декорация, можно сказать, прямо созданная для «Каса Инглеза». Нет сомнения, что сицилийцы рассказывали Жюлю Верну о бандитах, которыми кишел остров. Так что посещение Катании наверняка подсказало ему эту сцену.

Образ главного персонажа, Шандора, был навеян мыслями об Этцеле — это такой же, как он, изгнанник, исполненный высоких нравственных качеств и обуреваемый патриотическими чувствами. Что же касается его внешности, то Жюль Верн писал своему другу: «Бенетт придал доктору черты каторжника, это неверно. Молодой Шандор — это Вы в тридцать пять лет… Превратившись в доктора Антекирта, он стал похож и на Вас и на Биксио»[98].

В 1885 году роман печатался частями в «Ле Тан». Но успела появиться книга, как писатель уже увлекся «серьезной фантазией»: он занят покорением воздуха и «ждет громких воплей приверженцев аэростата».

Убежденный сторонник летательных аппаратов тяжелее воздуха, он хочет привлечь внимание публики к усилиям тех, кто упорствует в своем стремлении отыскать именно на этом пути решение вопроса о воздушной навигации. Эта «серьезная фантазия» станет боевой книгой бывшего финансового инспектора «Общества воздушного передвижения без аэростатов», основанного им некогда вместе с Надаром.

«В данный момент, — объясняет писатель, — вопрос об управляемых аэростатах встает с новой силой, опыты проводятся ежедневно. Скорость увеличивается, но ненамного. Тем не менее цифры, которые я привел, могут претерпеть изменения… Я думаю, я надеюсь, что все сторонники аппаратов тяжелее воздуха окажут поддержку Робуру в борьбе с его противниками. А среди них есть люди шумные, и, если не ошибаюсь, книга может наделать много шума. Момент сейчас для этого самый подходящий, так как публику понемногу увлекает возможность управлять аэростатами».

Ему хотелось, чтобы «Робур-Завоеватель» вышел сразу отдельным томом, а не печатался частями, поэтому для январского номера (1886) «Журнала воспитания и развлечения» он готовит «Лотерейный билет».

Писателя обвиняют в том, что он повторяется. Жюль Верн и не отвергает упрека, считая его справедливым. А потому не хочет, чтобы получился еще один Гаттерас или Немо. Робур — человек убеждения, но писатель делает из него фантазера, которого исключительные обстоятельства заставляют проявлять мужество и хладнокровие.

Надо сказать, что автор и сам хранил верность своим убеждениям, отличаясь, пожалуй, излишним оптимизмом: ведь время действия своего романа он определил так — «через десять лет». Однако Адеру с трудом удалось оторваться от земли лишь в 1897 году; опыты братьев Райт на аэроплане с бензиновым мотором позволили осуществить в 1903 году полет… на высоту 239 метров. И несмотря на значительные успехи в области создания самолетов, вплоть до 1914 года полеты эти оставались экспериментальными. Даже геликоптер с трудом можно сопоставить с «Альбатросом», машиной, которую изобрел Робур.

Разумеется, «такой прототип» легко можно было бы подвергнуть критике, но у романиста и мысли не было о создании проекта летательного аппарата. Ему всего-навсего хотелось привлечь внимание к возможностям аппаратов тяжелее воздуха, в то время как большинство людей верило тогда лишь в управляемые аэростаты. Однако проект Жюля Верна был тщательно разработан, он даже привлек человека, сведущего в технике: написав книгу, он от слова до слова прошелся но тексту вместе со «своим инженером», по всей видимости с Бадуро.

А не был ли Этцель, как и большинство других, сторонником управляемых аэростатов? Похоже, что в этой области мнения друзей расходились.

Жюль Верн хотел, чтобы книга получилась «фантастической, забавной и не слишком серьезной», ибо в аппараты тяжелее воздуха верили так мало, что простая предусмотрительность требовала придать роману фантастическую форму.

Через пятьдесят лет «цеппелины», казалось, опровергли замысел Робура, так как смогли облететь вокруг света, хотя скорость их оставалась весьма недостаточной. Однако следующие одна за другой катастрофы, и в частности гибель американского гиганта «Акропа», доказали правоту и обоснованность критических высказываний Робура: аэростаты, более легкие, чем воздух, легко становятся добычей атмосферных течений.

События подтвердили точку зрения Робура: аппараты должны быть тяжелее воздуха, чтобы стать сильнее его. Но они же и опровергли заключительную часть его прощальной речи: «Народы еще не созрели для единения. Секрет своего изобретения я уношу с собой, но он не погибнет для человечества. Он будет принадлежать ему в тот день, когда люди станут… достаточно благоразумными, чтобы никогда не употреблять его во вред».

39. ЧЕРНАЯ ПОЛОСА

Сердечная привязанность Жюля Верна. Писатель вынужден продать «Сен-Мишеля III». Драма в Амьене: Жюль Верн ранен племянником Гастоном, признанным впоследствии психически неполноценным (1886). Смерть Этцеля.

Успех, казалось, снова сопутствовал владельцу «Сен-Мишеля». «Матиас Шандор» был встречен с большим интересом, а в 1885 году в «Журналь де Деба» печатается «Робур». Жюль Верн снова просматривает извлеченную из стола рукопись «Дорога во Францию» и работает над «Лотерейным билетом».

Однако эти произведения его мало занимают, он обдумывает более значительную книгу, в которой уже «завяз», хотя и не успел еще придумать заглавия для «Робура-Завоевателя». Писателю хотелось рассказать историю двух близнецов, названную им сначала «Последняя невольница», а потом, в окончательном варианте, «Север против Юга».

«Лотерейный билет», появившийся в 1886 году, — роман настолько легковесный, что его скорее можно назвать новеллой, впрочем, довольно приятной. Автор рассказывает, что имел удовольствие посетить Телемарк, эту горную область Норвегии, где развертывается действие его повествования. Как известно, он и в самом деле несколько раз бывал в Скандинавии и сохранил в своей памяти яркое воспоминание о поэтической прелести этого уголка, которым и хотел поделиться. По правде говоря, здесь трудно увидеть что-нибудь другое[99].

Роман «Дорога во Францию», опубликованный в 1887 году, напоминает манеру, свойственную Эркману-Шатриану[100]. События романа относятся к 1792 году, о них рассказывает кавалерийский капитан в отставке Дельпьер, участвовавший в американской войне, во всех революционных войнах и войнах империи. Начало повествования застает его в Пруссии, куда он приехал в отпуск навестить семейство Келлер, потерявшее отца, французского протестанта по происхождению. Мать семейства — уроженка Пикардии, а ее сын Жан, родившийся в Пруссии, считается пруссаком.

Жан Келлер влюблен в молодую француженку, на которой остановил свой выбор один из прусских офицеров. После того как Пруссия объявила войну Франции, Жана Келлера призвали в армию, где он служит под началом своего соперника. Тягость его положения усугубляется еще и тем, что он считает себя скорее французом, чем пруссаком.

Столкновение между двумя мужчинами влечет за собой смертный приговор Жану Келлеру; ему удается бежать, с помощью Дельпьера он пробирается во Францию и при Вальми присоединяется к войскам Дюмурье и Келлермана[101]. Развитию интриги сопутствует множество драматических эпизодов. Обращает на себя внимание описание Аргонского леса с плотной стеной деревьев, сквозь листву которых скатываются капли дождя.

Оба эти произведения особого значения не имели и вряд ли могли отвлечь писателя от более важного сюжета, положенного в основу романа «Север против Юга». Опубликовав «Шандора», «Робура» и эти два небольших произведения, писатель мог считать себя свободным от обязательств вплоть до 1887 года и занялся устройством нового костюмированного бала. Бал этот, намеченный на апрель 1885 года, должен был вознаградить Онорину за огорчения, пережитые ею в 1877 году.

Большой дом, который писатель снял на улице Шарль-Дюбуа, дал наконец его жене возможность «располагать собственным особняком», что по нынешним временам называется «standing» и что обеспечивало ей соответствующее положение в амьенском обществе, только нужно было уметь этим воспользоваться.

Чтобы помочь Онорине наладить светскую жизнь, следовало сразу же предпринять что-либо грандиозное. На этот раз месье и мадам Верн будут принимать гостей у себя, а не в банкетных залах какого-нибудь модного ресторана. Костюмированный бал состоится в их собственном особняке, названном по такому случаю знаменитой харчевней «Вокруг света», где можно бесплатно выпить, поесть и потанцевать.

Хозяин с хозяйкой встречали гостей в поварских костюмах. В пятьдесят семь лет несколько располневший Жюль все еще, как мы видим, любил повеселиться, и можно не сомневаться, что его прелестная жена позаботилась о качестве меню, так что посетители «харчевни» остались, должно быть, довольны.

Итак, начало было успешным, и с той поры в салон Онорины заглядывали охотно; таким образом, 1885 год стал, можно сказать, для нее особой вехой. Однако муж мало помогал хозяйке дома. Если он и появлялся на ее вечерах, демонстрируя при этом веселое расположение духа, то не задерживался там. Показавшись ненадолго, он к десяти часам незаметно исчезал. И хотя Онорина была раздосадована таким поведением супруга, ей все-таки пришлось смириться: она одна принимала гостей, которые постепенно привыкли к тому, что муж ее исчезает все раньше и раньше. Жюль Верн прослыл «медведем», но все охотно соглашались с тем, что он имел на это право.

Ему казалось вполне естественным, что Онорина находила удовольствие в светских вечерах, хотя сам он на них не присутствовал, так как они приводили его в отчаяние. Писатель отгородился от этой жизни, радуясь возможности провести время за рабочим столом. Большой отрадой для него были поездки на поезде в Париж, где его привлекали долгие беседы с Этцелем. Друзья отправлялись вместе обедать в кафе «Карон», а потом шли в книжную лавку поболтать. Много лет спустя я слышал, как моя бабка подтрунивала над супругом по поводу хорошо знакомой ему дороги на Амьенский вокзал, куда регулярно доставлял его фиакр.

Жюль Верн покинул Париж, предоставлявший чересчур много соблазнов для Онорины, но и в Амьене он не нашел мирной гавани, о которой мечтал. И каким бы парадоксом это ни казалось, чтобы обрести столь необходимую ему рабочую атмосферу, а кроме того, получить возможность обменяться мыслями и пополнить столь драгоценный источник идей, писателю все чаще приходится возвращаться в Париж. Порою Этцель приглашал его к себе домой или в книжную лавку. Но чаще, по всей видимости, он шел в никому не ведомое место, где мог спокойно работать. Он уже был не в том возрасте, когда студенческая комната могла обеспечить ему нужные условия. По всей вероятности, в Париже он располагал пристанищем у друга или какой-нибудь подруги, другом был Этцель, но кто была подруга?

Случаю угодно было подтвердить ее существование в тот самый момент, когда она умерла. Пусть это никого не введет в заблуждение. Сирена, чье влияние на писателя было предано гласности его романтическим биографом, госпожой де ла Фюи, вероятнее всего, ничем не походила на женщину, которая рисуется лукавому воображению. Это была дама серьезная, широких взглядов, с ней он мог обсуждать интересующие его вопросы, а кроме того, она предоставляла ему возможность мирно работать. Помнится, она жила в Аньере, в ту пору место это было тихое и спокойное. Ее фамилию можно отыскать в архивах, так как я имел неосторожность сообщить ее госпоже Аллот до ла Фюи, оставившей мое письмо в своих бумагах. Я писал, что ее звали Дюшень, сознаюсь, я забыл ее фамилию, и мой брат напомнил мне ее. Я называю эту фамилию с некоторой осторожностью, ибо мне так и не удалось установить, кто была эта дама. Тем не менее одна особенность не может не привлечь внимания: ее имя свидетельствует о том, что она принадлежала к одной из нантских семей. Не исключено, таким образом, что Жюль Верн возобновил старое знакомство. Эта женщина умерла лет на двадцать раньше Жюля Верна, и есть все основания полагать, что она принадлежала к его поколению, а возможно, была и старше его. Во всяком случае, сомневаться не приходится: Жюля Верна связывала с этой дамой большая духовная близость, она проявила себя достойной собеседницей, и оба они относились друг к другу с живейшей симпатией. Мне скажут, что симпатия между мужчиной и женщиной называется любовью. Не спорю, но позволю себе заметить, что любовь многогранна, приведу один лишь пример: любовь Лауры и Петрарки, послужившая поводом для стольких словесных излияний.

Впрочем, когда Онорина узнала о существовании этой дамы, она нисколько не обиделась, просто не придала этому никакого значения. А между тем известно, сколь велика проницательность женщин в подобных случаях! Эта дружба, какой бы любовью она ни представлялась, была тем не менее всего лишь дружбой, но тем-то она и интересна, и влияние, оказанное ею на писателя, тем более велико.

Последняя мысль госпожи Дюшень (?) была, по всей вероятности, обращена к Жюлю Верну, которому ее смерть причинила большое горе.

1885 год, закончившийся без каких-либо происшествий и даже в состоянии некой эйфории, был, пожалуй, вершиной в жизни писателя. Славы его никто не мог оспаривать, и произведения читались во всем мире. Путешествие, проделанное им в 1884 году, показало, хотел он того или нет, сколь велика была его популярность. Однако скромность не позволяла писателю терять голову. Здравый житейский смысл, унаследованный от лионских предков, нашептывал ему о недолговечности его материального благополучия. Увеличение доходов неизбежно повлекло за собой и увеличение расходов, и хотя сам он был человеком на редкость непритязательным, ему приходилось тащить ненавистный обоз.

Изменить домашний образ жизни и сократить таким образом расходы было делом безнадежным. И вскоре Жюль Верн понял, что только от него зависит заткнуть без промедления хотя бы одну брешь. Не он ли много лет назад писал по поводу «Сен-Мишеля I»: «Я влюблен в эти сбитые доски и гвозди так, как в двадцать лет любят женщину»? В один прекрасный день он пошел на «безумие», взяв другую, еще более требовательную любовницу. Паровую яхту, признавался он, содержать дорого, мало того, его последнее путешествие, хоть и было блистательным, принесло ему одни огорчения. Сердце его обливалось кровью при мысли, что ему придется расстаться с морем. Но, если взвесить все хорошенько, не следует ли подумать о том, что рано или поздно моряк должен уйти на покой? Преимущества «Сен-Мишеля III» были не так уж бесспорны: несмотря на большую мощность, яхта оказалась менее надежной, чем «Сен-Мишель I». Расходы, которые шли на ее содержание, ни в коей мере не возмещались приносимой ею пользой.

И раз уж требовалось на чем-то сэкономить, то уничтожить этот источник расходов представлялось разумным решением. 15 февраля 1886 года он продал свою яхту. Таким образом, «Сен-Мишель III» остался в далматских водах, которые бороздила «Саварена» Матиаса Шандора. Надежды Жюля Верна не оправдались: деньги, потраченные на приобретение яхты, выручить не удалось. Для нас же главное в этом деле — понять, каких мучений стоило Жюлю Верну отказаться от моря. Отныне у него уже не будет столь драгоценных для него минут отдохновения, доставлявших ему так много радости[102].

Едва решение это было приведено в исполнение, как произошло событие, заставившее писателя уже бесповоротно отречься от моря и приковавшее его к Амьену. 10 марта 1886 года Этцель, поправлявший в Монте-Карло свое шаткое здоровье, получает такую телеграмму: «Годфруа сообщил из Амьена, что Гастон в припадке безумия дважды выстрелил в Верна. Попала одна пуля. Верн легко ранен в ногу».

На самом же деле рана имела скверные последствия и сделала писателя инвалидом, так как пулю не удалось извлечь из сустава.

Само собой разумеется, покушение вызвало множество толков, ибо представлялось необъяснимым. Да и как его было объяснить, если речь шла о безумном поступке.

Два брата, Жюль и Поль Верны, нежно любили друг друга. Разница в возрасте была у них очень незначительна: Поль родился в Нанте годом позже Жюля. Они вместе росли, вместе учились, одинаково любили море и музыку.

Нельзя не отметить некоторого сходства в их жизни. Поль, будучи морским офицером, много путешествовал и избороздил все моря, известно, что он был на Антильских островах и принимал участие в Крымской войне. С карьерой он расстался потому, что этого пожелала его невеста, но уже после того, как он подал в отставку, она вернула ему обручальное кольцо! Точно такую же шутку эта девушка сыграла и с другим своим женихом! Бедному молодому человеку пришлось искать работу, и он стал биржевым маклером в Нанте. В 1859 году Поль женился на мадемуазель Мелье родом из Блуа. Госпожа Мелье со своими четырьмя дочерьми часто наведывалась в Бордо, где останавливалась в гостинице «Четыре сестры». Не в этом ли городе Поль, часто бывавший там по делам, познакомился со старшей из сестер Мелье?

Как бы там ни было, жена и свояченицы не давали ему покоя, уговаривая покинуть Нант и переселиться в Париж. Поль решился на этот шаг только под конец жизни; он стал в Париже биржевым маклером, отдавая музыке лишь свободное от дел время. Потом ушел на пенсию и умер 27 августа 1897 года. У него было три сына — Гастон, Морис, Марсель — и дочь Мари.

Морис с Марселем были типичными представителями золотой молодежи конца прошлого века и доставляли своему отцу не меньше хлопот, чем Мишель Жюлю. В противоположность им умный и трудолюбивый Гастон, получив блестящий диплом, был сначала чиновником Государственного совета, затем поступил на службу в Министерство иностранных дел. На него возлагали все свои надежды и отец, и дядя. Жюль Верн чрезвычайно привязался к племяннику, серьезный характер которого был прямой противоположностью легкомыслию его братьев и неуравновешенному нраву собственного сына писателя. И вот этот-то ум, казавшийся таким надежным, вдруг помутился. По возвращении из Блуа, куда он ездил на свадьбу одной из своих кузин, Гастону пришла блажь отправиться в Амьен. Отец рассказывал мне, что Гастон предстал перед своим дядей в тот самый момент, когда тот открывал дверь на улицу Шарль-Дюбуа, племянник просил у него защиты от преследующих его врагов и даже показывал их. Напрасно Жюль Верн пытался убедить его, что никто за ним не гонится. «Ах так! Даже ты не хочешь защитить меня!» — вскричал Гастон, выстрелив в писателя из револьвера. Гастон явно был не в себе, его взяли под наблюдение и в конце концов поместили в психиатрическую больницу. Отцу он дал несколько иное, хотя столь же неразумное объяснение происшествия: он якобы хотел привлечь внимание к своему непризнанному дяде!

Короче говоря, речь шла о душевнобольном человеке, который всю свою жизнь провел в психиатрических лечебницах; умер он в начале войны 1914 года в одной из клиник Люксембурга. Судьба этого несчастного омрачила дни обоих братьев. Поль и Жюль разделяли одну и ту же печаль. После того как возбуждение его несколько улеглось, Гастона можно было иногда брать домой, впоследствии, когда Поля уже не стало, Морис часто ездил за братом и привозил его к себе. Гастон часто обедал у него со своим дядей, вел себя непринужденно и ни разу не вспомнил о своем поступке.

Рана Жюля Верна загноилась, пулю извлечь оказалось невозможно. Писатель был прикован к постели, когда ему сообщили, что 17 марта 1886 года в Монте-Карло скончался Этцель.

40. «СЕВЕР ПРОТИВ ЮГА»

Писатель, с головой ушедший в работу, один за другим выпускает романы: «Север против Юга», действие которого происходит во время Гражданской войны в Соединенных Штатах; фантастическое приключение «Вверх дном», «Два года каникул» и «Сезар Каскабель» (1888).

Жюля Верна сразило известие о смерти Этцеля. Тяжелое состояние здоровья старого друга не было для него тайной, но столько раз Монте-Карло возвращало больному силы, что писатель свыкся с обычным нездоровьем Этцеля, которому пребывание в этой стране неизменно шло на пользу. Однако на этот раз Этцель так и не выздоровел, его не стало. Из жизни писателя ушел издатель, оказавший ему в 1862 году доверие, человек, который всю жизнь направлял его и, хотя порою проявлял излишнюю строгость, тем не менее всегда протягивал ему руку дружбы. С его помощью Жюль Верн смог стать тем, кем он стал. Этцель был его другом и помогал писателю, а тот в свою очередь помогал ему — их объединяло общее дело.

Переписка, которую Жюль Верн вел с Этцелем-отцом, не прекращалась, он продолжал ее и с Этцелем-сыном. Но ситуация изменилась. Жюль Этцель не был Сталем, к тому же Жюль Верн был намного старше и знал его еще мальчишкой. В память об отце, для одного — по крови, для другого — по духу, они питали друг к другу братские чувства и, по счастью, сумели поладить.

Незадолго до того, как рана приковала его к постели, романист, зная, что Этцель болен, но чувствует себя лучше, написал ему длинное письмо, предполагая после его возвращения обсудить с ним рукопись Мишеля. Главное было установить, есть ли в ней «хоть что-нибудь действительно стоящее» и надо ли его поддерживать на этом поприще.

Что же касается самого писателя, то он, но его словам, спокойно работает над вторым томом «Последней невольницы», которую вначале они с Этцелем решили назвать «Север и Юг», но ввиду того, что название это «не очень устраивало» издателя, Жюль Верн предложил заменить его на «Север против Юга».

Мирный тон этого письма никак не соответствует угрожающему мраку сгущавшихся туч, и гром, который скоро грянет, жестоко поразит их обоих. Отныне Жюль Этцель-сын займется публикацией «Севера против Юга».

Между тем, хотя в июне общее его состояние улучшается, «рана так и не затягивается», пройдут долгие месяцы, прежде чем он сможет ступать на ногу. В октябре Жюль Верн станет понемногу выходить из дому, побывает в театре, встретится с друзьями. А в декабре ему снова запретят вставать.

9 февраля 1888 года ему исполнится шестьдесят лет, и он зачислит себя «в категорию стариков»; хотя с одного конца рана затянулась, ноги его по-прежнему больны. Он не может носить ничего, кроме широченных, «словно шаланды», башмаков, однако это не мешает ему передвигаться, и он уже подумывает о поездке в Париж, но с этого времени и до конца своих дней он будет прихрамывать. Так, прихрамывая, Жюль Верн пересекает бульвар Лонгвиль, направляясь в Промышленное общество, в Муниципальный совет, в Общество цветоводов, в ссудно-сберегательную кассу… или же в цирк, но об этом потом.

Между тем он ни на один день не прекращает работы и в октябре 1886 года интересуется, хорошо ли выправлены пробные оттиски «Севера против Юга». Этим романом заинтересовался «Пти журналь», который намерен опубликовать одну из новелл в приложении к декабрьскому номеру. Быть может, речь шла о «Жиль Бралтаре», где писатель безжалостно бичует англичан?

С этого момента все свое время он посвящает работе над романом «Два года каникул», для этой цели Жюль Верн и просит, по всей вероятности, прислать ему роман Дариля (Груссе) о жизни колледжей в Англии. Роман «Два года каникул» написан им для «Журнала воспитания и развлечения». Нельзя не удивляться умению, с каким автор, умудряясь не наскучить читателю, ведет повествование о приключениях детей, которым довелось столкнуться со стихиями природы, способными устрашить даже взрослых.

В первой главе дается впечатляющее описание сильнейшей бури, унесшей из Окленда английскую шхуну, на борту которой находились новозеландские ребятишки от восьми до четырнадцати лет.

Судно оторвалось от причала ночью, и его вынесло в открытый океан, где оно оказалось во власти настоящего урагана. Шхуна терпит бедствие, а ведет ее неопытный подросток, отважный француз по имени Бриан, и весь экипаж состоит из одного лишь юнги — Моко. Оба они, проявляя поразительное присутствие духа, совершают чудеса ловкости, им удается причалить к острову, где в течение двух лет отряд ребятишек будет вести жизнь робинзонов. Отряд этот состоит в основном из англичан, из старших ребят главенствующая роль выпадет на долю трех мальчиков: Бриана, Гордона и Донифана.

Элегантный, проявляющий чрезвычайную заботу о своей внешности Донифан, по происхождению англичанин, бесспорно, является самым знатным учеником пансиона Шермана.

За аристократическую спесь его прозвали «лордом Донифаном», в силу своего пылкого нрава он всюду, где бы ни находился, стремится верховодить и, само собой разумеется, презирает юнгу Моко за то, что тот — черный. Он ревниво относится к Бриану, завоевавшему авторитет своим мягким обхождением, самоотверженностью и редкой для его возраста энергией. Бриан не раз вставал на защиту слабых, не позволяя старшим пользоваться преимуществом своей силы, и поэтому его окружают глубокой любовью.

К концу книги этому юному французу исполнится лет пятнадцать-шестнадцать, и портрет его сильно напоминает того ученика Нантского лицея, с которым в свое время поддерживал переписку автор, так что нельзя не провести параллели между этим Брианом и тем, кто стал впоследствии известным государственным деятелем и о ком говорили: «Он ничего не знает, но все понимает».

Гордона, американца по происхождению, отличают положительный характер, практический ум и склонность к вещам серьезным, он изо всех сил старается умерить притязания Донифана, чтобы избежать ссоры между двумя друзьями.

Работая над этой книгой, писатель снова избрал путь, проложенный Висом, об этом можно только пожалеть, но досаднее всего то, что он не придумал ничего нового, хотя сам ощущал такую необходимость. Роман «Два года каникул» оказался суррогатом «Школы Робинзонов», которая сама по себе была всего лишь отдаленным и слабым отражением «Таинственного острова».

Спад верновского вдохновения объясняется условиями, в которых находился писатель, сраженный несчастьями, следовавшими одно за другим, и обреченный вести жизнь больного человека.

К горестям, о которых мы уже знаем, добавилась еще одна, непоправимая утрата: его верная аньерская подруга умерла, по всей видимости, еще раньше Этцеля. Точную дату ее смерти установить трудно, вероятно, это случилось около 1885 года[103]. Письмо, адресованное Этцелю, содержит одну фразу: «Вы знаете мое несчастье».

И хотя ему всего шестьдесят лет, писатель относит себя к числу стариков. На самом же деле он главным образом разочарован. По его собственным словам, он «вступил в черную полосу своей жизни», но не сдается, пытаясь найти утешение в упорной работе.

Физически он отяжелел, «волочит лапу», короче говоря, замкнулся в своем безрадостном амьенском уединении. 1887 год так и не помог ему преодолеть «черную полосу»: в феврале его постигло новое горе — умерла мать. Прикованный к постели, он не смог повидаться с ней и даже не присутствовал на ее похоронах. Онорина одна ездила в Нант. Со смертью матери, последовавшей 17 февраля 1887 года, исчезла «последняя связующая нить этой большой семьи».

Жюль Верн заканчивает роман «Север против Юга», начатый еще до того, как умер Этцель, стараясь забыться в работе и не думать о том, что жизнь его клонится к закату. Работая над этой книгой, писатель углубился в изучение Гражданской войны в США, которая с давних пор интересовала его. Но в романе речь не только о войне, писатель рассказал о преступных делах братьев-близнецов, которые, пользуясь своим поразительным сходством, умеют выйти сухими из воды и наживаются на несчастье других.

К моменту написания книги прошло всего двадцать лет со времени окончания войны, обеспечившей победу аболиционистов и единство Соединенных Штатов, тогда как за пределами Америки существование рабства было уничтожено скорее теоретически, чем на практике. В наши дни рабовладельческий вопрос может показаться устаревшим, но в 1885 году события эти были еще свежи в памяти людей. Да и теперь нельзя не удивляться нашей наивности, когда мы полагаем, что рабов больше не существует. Можно ли быть уверенными в том, что караваны пленников не бредут где-нибудь в далеких пустынях? Число их, разумеется, не так велико, как раньше, но сомнительно, чтобы их не было вовсе.

Сила, с которой написан роман «Север против Юга», свидетельствует о вновь обретенной творческой энергии автора. Трудно вообразить себе более драматическую историю. Некоторые удивляются, что автор нарисовал картину двух враждующих лагерей чересчур прямолинейно, не показав нам плантации сторонников Юга и ограничившись лишь той, где хозяин — аболиционист. В этом нет никакой предвзятости, ведь плантация, о которой идет речь, находится тем не менее на Юге, а это означает, что даже там существовали аболиционисты, а иными словами, бытовали разные точки зрения.

Сторонники Юга, предстающие в книге «ужасными канальями», не принадлежат к регулярной армии. Эти негодяи, наживающиеся на войне, — истинные бандиты, они хотят построить свое богатство на трудностях смутного времени. Тексар — один из таких «опаснейших преступников», он действует не столько во имя общего дела сторонников Юга, сколько в своих собственных интересах. Сомнений нет: если бы он не поднял население, его судили бы власти южан.

Роман «Север против Юга» вызвал немало споров, а это значит, что писатель работал над ним с прежним жаром. Об улучшении его настроения свидетельствует и многое другое. Так, например, он не смог отказать Бюрнашу в его просьбе приспособить «Дорогу во Францию» для театра, он даже сам принимал участие в работе над сценарием, хотя и «не верил в успех этой пьесы». Гораздо большие надежды Жюль Верн возлагал на роман «Север против Юга», который Берьо и Добе хотели переделать для сцены. Правда, он посоветовал им развить комическую линию, едва намеченную в книге. А тем временем уже была написана и поставлена пьеса по роману «Матиас Шандор», писатель надеялся на ее успех, он верил, что «ее примут хорошо» и что, во всяком случае, она привлечет к нему «слабеющее с каждым днем внимание».

Однако премьеры Жюль Верн так и не увидит: он дал согласие на поездку в Бельгию и Голландию, где будет выступать с чтением своих произведений. 20 ноября 1887 года, несмотря на скверное состояние своих ног, писатель отбывает в Антверпен, а возвращается обратно 1 декабря. У него было ощущение, что его турне прошло успешно, залы буквально ломились от наплыва публики.

Это лишний раз доказывает, что Жюль Верн не хочет складывать оружия и продолжает активную деятельность, пытаясь побороть охватившую его печаль.

Вместе с Деннери Жюль Верн собирается поставить на сцене «Треволнения одного китайца в Китае». Декабрь он провел в Антибе, но, когда не работал, страшно скучал там, «самая прекрасная страна в мире» встретила его ветром и проливным дождем.

Тем не менее в его жизни намечается перемена к лучшему. Началось сближение с Мишелем. В 1887 году он примирился с его новой семьей и увеличил сумму на ее содержание. В 1888 году Жюль Верн встретился с молодой женой Мишеля, она очаровала писателя. Он никак не ожидал найти у этой маленькой женщины так много здравого смысла и такое ясное понимание всего происходящего. Ее терпеливое поведение поражает его, он понимает, что отныне их будет двое и что вместе они смогут оказать благотворное влияние на Мишеля. Так зародилась между ними живейшая симпатия, которая с годами будет только крепнуть.

Работая над корректурами книг, сданных в набор, Жюль Верн одновременно увлекается изучением Канады. Он попросил Жюля Этцеля достать ему книги по истории Канады, особенно касающиеся периода 1830-1840 годов, т. е. периода восстания. Вскоре он уже возвращал ему выправленные оттиски своего нового романа[104].

Писатель с интересом прочитал книгу Ровейо, ознакомился в Национальной библиотеке с трудами Гарно, очерком Ж. В. Каррье и просмотрел Рюсселя. Жюль Верн цитирует этих авторов и с их помощью знакомит читателей с доподлинной историей Канады и проблемой Квебека, которая так остро стоит сегодня. Короче говоря, этот роман сохранил свою актуальность и в наши дни.

Относительно достоинств этого произведения мнения разделились: одним оно показалось скучным, и это не может не вызывать удивления, так как речь идет о романе «в духе Купера». Воображение молодежи будоражат таинственный персонаж, у которого нет больше имени, и сменяющие друг друга драматические события. Для человека взрослого, давно утратившего непосредственность восприятия, тайна эта не составляет загадки, но, если у него сохранились некоторые эмоции, его не могут оставить безучастным описания слепого гнева толпы и печальных последствий, к коим приводят репрессии, не говоря уже о документальном интересе повествования, а это весьма существенно.

Покончив с историческим романом о Канаде, писатель обратился, а вернее, вновь вернулся, к теме, затронутой им в книге «С Земли на Луну». Жюль Верн подружился с горным инженером, отличным математиком, который предложил ему сюжет, подкрепленный «гигантской работой», — он перевел на язык цифр химерический проект математика Пушечного клуба Мастона, заключавшийся в намерении изменить направление земной оси. Бадуро уступает писателю свою работу за 2500 франков. Жюль Верн не знал, «радоваться ему или ужасаться». Он «допускает фантазию в науке, но ведь нельзя же, чтобы они вступали в противоречие друг с другом».

Не желая присваивать себе чужую заслугу, писатель потребует, чтобы математические расчеты Бадуро были напечатаны отдельно в конце романа[105]. Что же касается самого Бадуро, то он фигурирует в книге в облике Альсида Пьердэ.

Читатель снова встречается с членами Пушечного клуба, постаревшими на двадцать лет. Общее собрание Арктической промышленной компании описано живо и с юмором, но менее красочно, чем заседание Пушечного клуба. Барбикен и Николь, став обыкновенными исполнителями, отошли на второй план, уступив главенствующую роль Дж. Т. Мастону, хотя и он уже не так смешон и не так комичен, как в романе «С Земли на Луну». Книга написана с воодушевлением, несмотря на то что в ней повторяется сказанное двадцатью годами раньше. Даже появление Мастона лишено неожиданности, так как это наш старый знакомый.

Вы, конечно, помните, что Барбикен и К° покупают с торгов приполярные области с целью эксплуатировать каменноугольные залежи Северного полюса. Помните и утверждение Барбикена: «раз человек не может подойти к полюсу, то полюс подойдет к человеку», для этого, оказывается, достаточно переместить ось, вокруг которой движется земной шар, перпендикулярно к плоскости его орбиты.

Как только новая ось станет перпендикулярна эклиптике[106], не будет больше времен года, не будет ни холодных, ни жарких поясов, во всех районах земного шара установится ровный, умеренный климат. И так как расчеты грядущих перемен сделаны Мастоном, никто и не помышляет усомниться в успехе начинания.

Чтобы добиться искомых результатов, Барбикен и К°буравят галерею в толще африканской горы Килиманджаро, высота которой на тысячу метров превышает высоту Монблана. Это «ствол» пушки, которая под воздействием секретного взрывчатого вещества должна выбросить в южном направлении снаряд весом в сто восемьдесят тысяч тонн. Сила отдачи при выстреле и даст Земле толчок, необходимый для выпрямления ее оси.

Выстрел произведен, но никаких изменений не последовало, так как Мастон, повергнутый наземь громом в тот самый момент, когда писал на черной доске число 40.000.000, выражающее в метрах длину окружности земного шара, не успел приписать три последних нуля! А стало быть, для перемещения Северного полюса понадобился бы триллион пушек, подобных той, которая была выдолблена в толще Килиманджаро, а им «не уместиться на нашей планете, даже если бы вся ее поверхность состояла из одной только суши»!

В романе разоблачаются честолюбивые замыслы неосторожных людей, которые могут привести к изменению существующего порядка в природе. А нам слишком хорошо известно, сколь опасны манипуляции, которые грозят нарушить природное равновесие. Используя великую силу науки не на благо, а во вред людям, человек уничтожает самого себя.

Итак, в октябре 1888 года издатель располагал двумя романами — «Семья без имени» и «Перевернутый мир» («Вверх дном»). Писатель сообщает, что на 1890 год он задумал новый роман, «Путешествие вспять», действие которого происходит на севере Америки и в Сибири. В то же время он сотрудничает с Деннери. «Что со мной сталось бы, боже ты мой, если бы я не работал по 6-7 часов в день», — пишет он Жюлю Этцелю.

Жюль Верн, по всей видимости, и в самом деле ищет забвения в кипучей деятельности. В семье с удивлением узнают, что он выставил свою кандидатуру в Муниципальный совет. Писатель так и не утратил интереса к политике, ибо принадлежал к кружку Этцеля-отца. В их переписке часто встречаются намеки на выборы, обсуждаются актуальные вопросы. По своим убеждениям Жюль Верн считает себя приверженцем левых, и его имя фигурирует в списке социалистов, что вызывает возмущение добропорядочных амьенских граждан. Жюлю Этцелю и брату он объясняет, что ярлыки ничего не значат, главное то, к чему стремится возглавляющий их список доктор Пети, к которому он испытывает глубочайшее уважение и дружескую симпатию. Как истинный последователь идей революции сорок восьмого года и сен-симонизма, писатель хочет приносить пользу своим согражданам.

И все-таки тот факт, что он выставил свою кандидатуру, наделал много шума. Так, один из его итальянских почитателей предлагает писателю 150 000 франков, чтобы покрыть издержки избирательной кампании, предлагая ему выставить свою кандидатуру в сенат. Стоит ли говорить, что Жюль Верн только посмеялся над этим предложением.

К работе в Муниципальном совете он относился с такой же скрупулезностью, как и к редактированию своих книг. В его ведении находились вопросы искусства, и он не пропускает ни одного заседания. Благодаря его стараниям в городе построен муниципальный цирк. Возможно, идея этого сооружения, кстати сказать удавшегося на славу, явилась следствием нежного отношения писателя к циркачам, которым он воздал должное в романе «Матиас Шандор», они-то и подсказали ему сюжет новой книги. И в самом деле, «Путешествие вспять», а точнее, «Сезар Каскабель» — это история семейства бродячих акробатов, которые решили добраться из Сакраменто до Нормандии в своем фургоне, а для этого надо было пересечь весь Запад Соединенных Штатов, Аляску, Берингов пролив, Сибирь, Россию…

Первая часть книги, опубликованная в 1890 году, предназначалась, по всей видимости, юным читателям «Журнала воспитания и развлечения», это в полном смысле слова жанр «книги для юношества», к которому все более склоняется писатель. В Беринговом проливе автор чувствует себя более привычно. Фургон, терпящий бедствие посреди вздыбившихся льдов, не может оставить читателя безучастным, а уж когда льды увлекают фургон к ледяному припаю Ляховских островов, тут и говорить нечего.

Мысль о путешествии в крытом фургоне из Америки в Европу по дорогам Аляски и Азии, через замерзший Берингов пролив довольно забавна. Появление прелестной Кайеты придает повествованию щемящую ноту и оставляет приятное впечатление. Помощь, оказанная этой юной индианкой графу Наркину, ставшему жертвой нападения бандитов, оправдывает присоединение его к семейству Каскабель.

Более искусственной выглядит нечаянная встреча в Ледовитом океане Наркина и двух бандитов, напавших на него на Севере Америки. А уж об обезьяне, которой пришлось сносить тяготы арктической зимы, и говорить не приходится.

Главными же персонажами романа остаются прекрасный человек Каскабель и его не менее прекрасная жена Корнелия. Их великолепно очерченные характеры свидетельствуют о симпатии писателя к этим скромным бродячим артистам.

За время с 1886 по 1890 год появились произведения, уступавшие по своим качествам предыдущим, что говорило о некоторой усталости писателя. Годы эти и в самом деле совпали с периодом депрессии, побороть которую Жюль Верн стремился всеми силами.

В 1889 году время сделало свое дело, тяжелые воспоминания уходили в прошлое. Мишель, поселившийся на бульваре Перейр, ведет вполне умеренную жизнь, и отношения его с отцом налаживаются, так что в 1888 году они даже вместе редактировали новеллу, имевшую немаловажное значение, — это «Один день из жизни американского журналиста». Она была опубликована в американском журнале «Форум» и пользовалась успехом. Несмотря на ухудшение состояния здоровья, помешавшее ему посетить выставку 1889 года[107], Жюль Верн пишет «Замок в Карпатах», намереваясь опубликовать его в 1891 году, и начинает работу над новым романом — «Миссис Брэникен», планируя его на 1892 год.

41. УЛЫБКА ДЖОКОНДЫ

В «Миссис Брэникен» героическая молодая женщина отправляется на поиски пропавшего в море мужа. И снова женщина, певица Стилла, придает роману «Замок в Карпатах» странное очарование (1892). А в комедии «Мона Лиза» Жюль Верн дает объяснение загадочной улыбке Джоконды.

Весь 1890 год Жюля Верна одолевали колики и боли в желудке. Но, подобно бравому папаше из фантастической сказки «Семья Ратон», опубликованной в рождественском номере «Фигаро иллюстре», писатель говаривал: «Будем философами. Что же касается меня лично, то, до тех пор пока достанет силы работать, жаловаться не приходится».

Жюль Этцель поставил его в известность относительно своих затруднений: публика не хочет больше читать. Писатель полагает, что, напротив, читают очень много, однако публика избалована романами, которые печатаются по частям, с продолжением, и в этом, должно быть, кроется одна из причин плохой распродажи целых томов. «Жаль, — пишет далее романист, — а я хотел еще кое-что доделать, тогда бы мне удалось осуществить поставленную перед собой задачу — описать земной шар, использовав жанр романа».

Жюль Верн заканчивает «Миссис Брэникен».

Рассказ о приключениях этой мужественной женщины, отправившейся на поиски своего мужа, он писал с явным удовольствием. С самого начала ощущаешь, что описание снаряжения «Франклина» доставляет ему былую радость. Трехмачтовая шхуна под командованием Джона Брэникена отправляется в плавание из Сан-Диего в Калькутту с заходом в Сингапур — путешествие, как видим, не представляет особых трудностей. По возвращении капитан снова увидится со своей женой Долли и их маленьким сыном Уатом, разлука будет недолгой.

Корабль под названием «Баундари» привозит в Сан-Диего весть о встрече с «Франклином». По совету своей двоюродной сестры Джен, жены Лена Боркера, Долли отправляется на «Баундари», чтобы поподробнее расспросить капитана Эллиса об этой встрече в море. Но волею судеб шлюпка, которая должна была доставить ее обратно на берег, чуть было не столкнулась с буксиром, и миссис Брэникен вместе с маленьким ребенком упала в море. Одному из матросов удается спасти мать, но, несмотря на все старания, ребенка найти так и не удалось.

Долли, потрясенная гибелью сына, теряет рассудок. Джен день и ночь ухаживает за ней и в конце концов вместе со своим мужем поселяется в доме Брэникенов. Лен Боркер, этот отъявленный негодяй, полностью подчинил жену своей воле. Запутавшись в долгах, он без зазрения совести решает воспользоваться ситуацией. Став опекуном несчастной женщины, потерявшей рассудок, Лен Боркер присваивает себе то немногое, чем она располагает, и, зная, что она со временем станет наследницей очень богатого дядюшки, мечтает наложить руку и на ее будущее наследство, так как Джен, единственная родственница миссис Брэникен, должна в свою очередь унаследовать состояние предполагаемой вдовы, потерявшей к тому же ребенка. Через посредство миссис Брэникен наследство дядюшки-миллионера перейдет в один прекрасный день к супругам Боркер, мечтает Лен. Однако план этот грозит сорваться: Боркер замечает, что Долли ждет ребенка. Он держит ее взаперти, а после родов спешит избавиться от мальчика, бросив его на улице. Таким образом, Джен по-прежнему остается единственной наследницей Долли.

Лену Боркеру угрожает арест, и он спасается бегством, увлекая за собой запуганную жену. Вместо него опекуном Долли становится судовладелец Эндру, он-то и раскрывает мошенничество Боркера.

Время идет, о «Франклине» нет никаких известий, судно считают погибшим. Долли лечат четыре года, и в копне концов рассудок к ней возвращается. Она узнает, что муж ее погиб и что она стала наследницей огромного состояния умершего дяди.

Между тем Долли не желает мириться со своим вдовством и жертвует состоянием, снаряжая экспедиции на поиски Джона Брэникена и его экипажа. Две из них так ничего и не дали. Правда, с их помощью удалось установить, что «Франклин» разбился на рифах острова Брауз, расположенного в западной части Тиморского моря: там обнаружили останки пятерых членов экипажа и судовой колокол «Франклина». Никакой надежды не оставалось. Но ведь на судне было девять человек, а не пять, и миссис Брэникен не дает покоя вопрос о судьбе всего экипажа, ступившего на борт корабля в Сан-Диего.

К тому же известие о том, что в Австралии нашли умирающего Фелтона, помощника капитана «Франклина», снова все ставит под сомнение: миссис Брэникен тотчас же едет в Сидней, где в морском госпитале лежит при смерти Фелтон. Прежде чем испустить дух, Фелтон успевает сообщить, что его капитан остался в живых, но попал в руки индасов — кочующего племени дикарей на севере Австралии. Отважная женщина становится во главе экспедиции, которая готовится выйти из Аделаиды на поиски этого племени.

К каравану присоединяется юнга Годфрей, странным образом напоминающий Долли Джона Брэникена. В душе подростка и матери, лишенной материнства, зарождается нежная привязанность.

Лен Боркер постарался очутиться в определенной точке центральной Австралии, куда держала путь миссис Брэникен. Обрадовавшись встрече с Джен, Долли дает согласие принять в состав экспедиции чету Боркеров.

Изведав неслыханные страдания во время странствования по выжженным солнцем пустыням, миссис Брэникен со своими людьми выбивается из последних сил, цель уже близка, как вдруг на них обрушивается самум. Воспользовавшись этим обстоятельством, Лен Боркер предает их. Сманив сопровождавших их негров и захватив верблюдов со всем провиантом и припасенным выкупом, он находит племя индасов и освобождает Джона Брэникена, но тут же пытается убить его. Вовремя подоспевший отряд конной полиции хватает убийцу и спасает миссис Брэникен вместе с ее друзьями. Появляется Годфрей, который ушел на разведку, и рассказывает Джону Брэникену о предательстве Боркера. Удачный выстрел как нельзя более кстати избавляет нас от этого гнусного персонажа. Тем временем находят Джен, которая умирает от раны, нанесенной ей мужем. Перед смертью она успеет сказать, что Годфрей — сын супругов Брэникен, тот самый ребенок, которого Долли родила во время своего безумия.

С точки зрения географии роман посвящен прежде всего Австралии, он свидетельствует о том, что автор хорошо знает этот континент. И хотя книга чем-то напоминает «Детей капитана Гранта», следует отметить, что лорд Гленарван ограничился лишь районом Виктории, тогда как миссис Брэникен пересекла всю Австралию, от юга до севера. Таким образом, проделанный ею путь не только гораздо длиннее, но он совсем иной, а, кроме того, на ее долю выпали тяготы путешествия по Большой Песчаной пустыне. Роман этот, можно сказать, создан во славу женщины. Долли наделена исключительной энергией, она остается женщиной лишь в силу своей любви к Джону и материнского инстинкта.

Леди Гленарван отличает женская интуиция. К этому качеству у миссис Брэникен присоединяются решимость и ясный ум. И может быть, именно для контраста автор создал образ несчастной Джен, у которой все эти качества отсутствуют.

То, что эта история в основных чертах была навеяна воспоминанием автора о своей гувернантке, безутешной вдове погибшего в море капитана, утверждать трудно. Жюль был еще слишком мал, когда выслушивал сетования госпожи Самбен. Не вернее ли предположить, что его мать часто рассказывала ему впоследствии о госпоже Самбен, которая не в силах была примириться со своим вдовством, таким образом и ожила в его памяти эта история, да еще приукрашенная материнским воображением.

Некоторые считали неправдоподобным тот факт, что Долли родила, сама того не ведая. Однако автор ведь уточнил, что она четыре года провела в «бессознательном состоянии». Речь шла об утере сознания вследствие умственного потрясения, оставалось проверить, возможно ли это на самом деле. Я консультировался с психиатром, и он ответил мне утвердительно.

Во всяком случае, роман этот хороший, читатель с интересом следит за его перипетиями.

В 1892 году появилась довольно странная книга — «Замок в Карпатах».

Голос знаменитой певицы Стиллы вызывал восторг слушателей. А кроме того, Стилла славилась необычайной красотой.

Среди бесчисленных поклонников артистки был один, который не пропускал ни одного представления, где слышался ее «непередаваемого великолепия» голос. Он словно тень следовал за ней из одного города в другой. Присутствие этого таинственного посетителя, барона Горца, стало для нее невыносимо.

Молодого прекрасного графа Телека, оказавшегося проездом в Неаполе, тоже покоряет талант актрисы, но еще более — красота этой женщины. Он безумно влюбляется в нее и предлагает ей выйти за него замуж.

Но Стилла, «знаменитая красавица-артистка, с таким искусством передававшая на сцене душевные волнения, самые тонкие оттенки страсти и нежности, сама, как говорили, была совершенно чужда любви, она жила искусством и только для искусства». Тем не менее она с радостью принимает предложение графа, так как состояние, которым он располагает, позволит ей оставить театр и избавиться таким путем от назойливого преследования барона Горца. О свадьбе стали говорить открыто, и вот уже объявлено последнее выступление Стиллы. Публика негодовала, барон был в ярости.

Наступил прощальный спектакль. Никогда еще голос Стиллы не звучал так пленительно, но артистку смущает присутствие барона Горца, которого она возненавидела. Ее охватывает необычайное волнение, и в тот момент, когда Стилла исполняла заключительную сцену из «Орландо», едва успев произнести слова: «Innamorata, mio cuore tremane Voglio morire…», она вдруг покачнулась и упала. В груди у нее порвался сосуд, и она умерла. Барон Горц исчезает, направив своему сопернику угрожающее письмо: «Это вы ее убили!… Берегитесь!…» А граф Телек скрылся в своем фамильном замке и жил там в полном одиночестве, неотступно думая об усопшей. По прошествии нескольких лет он, чтобы развеять свое горе, пускается в путешествие. И вот однажды ему пришлось попроситься переночевать в гостиницу деревни Верста в Карпатах. Там он узнает, что окрестное население повергнуто в страх, так как в старом полуразрушенном замке водятся духи. И в самом деле там происходят странные вещи. Какие-то голоса слышатся даже в зале самой гостиницы. Путешественник смеется над суеверием местных жителей.

А между тем молодой лесник, нареченный дочери судьи Кольца, вместе с деревенским доктором пытался проникнуть в замок и возвратился оттуда полуживой, наполовину парализованный; на подъемном мосту его ударила какая-то таинственная сила, а его спутник, будто прикованный, не мог двинуться с места. Франц Телек хочет успокоить деревенских жителей, самолично отправившись на место событий. И тут он с удивлением узнает, что замок принадлежит его сопернику, барону Горцу, пропавшему куда-то много лет назад. С этой минуты граф начинает сомневаться, стоит ли ему вмешиваться в чужие дела. Оставшись один, граф Телек засыпает в гостинице, и ему чудится голос Стиллы. Тогда он принимает решение.

Граф держит путь к развалинам замка, возвышающегося на отвесном холме. Было уже темно, когда он подошел совсем близко к замку. И вдруг на левом его крыле он видит смутную фигуру — это Стилла. Граф ни минуты не сомневается в том, что артистка жива и находится во власти барона. Подъемный мост оказался опущен, и граф, не раздумывая, устремляется в замок. Но едва он успел сделать несколько шагов, как мост с грохотом поднялся. Став пленником Карпатского замка, граф блуждает по лабиринту темных галерей.

После ряда приключений сквозь узкую трещину ему удается заглянуть внутрь старой часовни, где беседуют барон Горц и его неизменный компаньон, безвестный изобретатель Орфаник, который с помощью электричества вызывает таинственные явления, внушающие страх деревенским жителям, проявляющим излишнее любопытство. Тайно установленное телефонное сообщение между замком и гостиницей позволяет барону подслушивать разговоры постояльцев и пугать жителей деревни разными голосами.

Став в часовне свидетелем беседы Горца с Орфаником, Франц не только узнает обо всех их выдумках, ему становится известно также и то, что эти два человека собираются бежать, взорвав предварительно замок, куда может нагрянуть полиция. Чтобы помешать Горцу увлечь за собой потерявшую, по всей видимости, рассудок Стиллу, Франц проникает в зал, где барон в полном одиночестве сидит в кресле перед эстрадой, на которой появляется Стилла, поющая финал «Орландо».

Молодой граф бросается к Стилле, глаза которой устремлены на него, но Горц, подобрав нож, упавший из рук его соперника, восклицает: «Попробуй-ка похитить ее у меня!» — и поражает Стиллу в самое сердце. Раздается звук разбитого зеркала, и актриса исчезает. То было всего лишь ее изображение!

Тут Рудольф Горц произносит еще одну странную фразу: «Стилла снова ускользает от Франца Телека!… Но голос ее… Голос ее остается у меня… Голос ее принадлежит мне одному!»

В то же самое мгновение он хватает ящик и выбегает из зала. Раздается выстрел, пуля одного из тех, кто шел на приступ замка, разбивает этот ящик, к величайшему отчаянию барона, и тот не может удержать крика: «Ее голос… ее голос!… Они разбили ее голос!…» Оказалось, это была запись голоса Стиллы.

Взрывом, о котором уславливались Горц с Орфаником, разрушены остатки замка, причем Горц оказался единственной его жертвой. Орфаник успел вовремя скрыться. Что же касается потерявшего рассудок Франца, то он непрестанно будет повторять последние слова из «Орландо». Но потом, когда Орфаник уступит ему уцелевшие записи Стиллы, Франц, слушая голос любимой женщины, вновь обретает разум.

Речь в данном случае идет о романе, где любовь занимает первое место. Франц без памяти влюблен в Стиллу, он страстно любит ее как женщину, и если к нему возвращается разум, то только потому, что он слышит голос, который напоминает ему любимое существо.

Для Рудольфа Горца Стилла как женщина не существует, он тоже страстно любит ее, но любит в ней только актрису. Барон был истинным меломаном, влюбленным в голос, «не будь этого голоса, и он, казалось, не сможет жить».

Тут автор, который, как мы знаем, питал пристрастие к музыке, намеренно делает такое противопоставление. Музыка сопутствовала писателю с раннего детства; его сестры были прекрасными пианистками, Анна стала даже в какой-то мере виртуозом, да и Жюль с Полем тоже были пианистами. Под конец жизни Поль увлекался тем, что сочинял очень милые музыкальные этюды. Когда Жюль учился в Париже, его ближайшим другом был музыкант Иньяр.

Мы уже видели, как сотрудничали эти два молодых человека, когда Жюль был либреттистом Иньяра. Правда, литератор при этом брал на себя смелость подсказывать музыканту регистр голосов. Из записок о путешествии в Шотландию, которое они вместе совершили в 1859 году, мы узнаем, что у друзей были одни и те же вкусы, им не нравились определенные куски «Трубадура» Верди, зато полюбились наивные мелодии шотландских песен.

В ту пору Жюль Верн испытывал, по всей видимости, влияние Иньяра, в его глазах он был специалистом, к тому же оба они разделяли одну и ту же страсть к произведениям Моцарта и Бетховена.

В 1859 году был создан «Фауст» Гуно, положивший начало монолитному звучанию хора и оркестра и совершивший тем самым переворот в концепции театральной музыки. Если верно то, что рассказывали у нас в семье, то Жюль Верн поначалу был удивлен этим новшеством, он утверждал, что «получается чересчур много шума!». Жюль Верн хотел этим сказать, что оркестр мешает многогранности звучания голоса. Напрашивается вопрос, а не было ли обусловлено столь поспешное суждение влиянием Иньяра, менее отзывчивого на всякие нововведения. Позднее Жюль Верн считал Гуно великим мастером, мало того, когда в 1861 году в Париже поставили «Тангейзера», он был сторонником Вагнера. В том же году Жюль Верн с Иньяром совершили путешествие в Данию. Музыкант привез оттуда антивагнеровскую оперу «Гамлет», а литератор, написавший в 1863 году роман «Путешествие к центру Земли», который был опубликован в 1864 году, отправил Акселя к берегам Исландии мимо замка Эльсинор, не без умысла назвав корабль, который увлекал его героя навстречу чудесным приключениям, «Валькирией», незаметно воздав тем самым должное произведению немецкого композитора.

В романе «Дети капитана Гранта», появившемся в 1867-1868 годах, но начатом еще в 1865 году, позиция писателя по отношению к Вагнеру становится еще более определенной, он называет композитора «непонятым гением».

Следует, правда, отметить, что со временем его «вагнеризм» поубавился. В 1895 году в «Плавучем острове» писатель слова называет Вагнера в числе великих композиторов, но добавляет при этом, что «вагнеровская эпидемия уже ослабела». Быть может, причиной такого охлаждения послужила позиция Вагнера по отношению к войне 1870 года? Впрочем, проще всего приписать шовинизму то, что на самом-то деле явилось эволюцией взглядов, в искренности которых не приходится сомневаться, так как они вызвали разногласие между Жюлем и Полем, назвавшим писателя старым упрямцем! Такое расхождение во взглядах двух братьев на музыку тем более знаменательно, что Поль, который, согласно семейным преданиям, выступал против Вагнера «по шовинистическим соображениям», тогда как Жюль был ярым его сторонником, скрепя сердце отправился в 1891 году в оперу, чтобы послушать «Лоэнгрина». Несмотря на свое предубеждение, Поль был покорен достоинствами этого произведения и ходил слушать оперу семь раз подряд! Его энтузиазм пришел на этот раз в столкновение с довольно сдержанным отношением Жюля, который поначалу был сторонником Вагнера.

В «Плавучем острове», опубликованном в 1895 году и предварительно долго обсуждавшемся писателем с братом, панегирик в честь Моцарта, который вложен в уста короля Малекарлии, является всего лишь пересказом «чудесных страниц», принадлежавших перу Гуно, одного из «величайших французских композиторов конца девятнадцатого века». Такое восхваление Моцарта скрывает выпад против Вагнера!

В числе авторов, названных директором управления по делам искусств острова, фигурируют Сен-Санс, Рейер, Амбруаз Тома, Гуно, Массне, Верди, упоминает он и о неувядающих шедеврах Берлиоза, Мейербера, Галеви, Россини, Бетховена, Гайдна, Моцарта[108]. Вагнера тут нет, имя его произносится Калистусом Мэнбаром, лишь когда он разъясняет терапевтические задачи музыки на острове: так, Вагнер и Берлиоз предназначаются для малокровных, а Мендельсон и Моцарт — для сангвиников! Что ж, Вагнер оказался в хорошей компании.

Я нисколько не удивился, обнаружив в самом начале этого списка имя Рейера, которому Жюль Верн, как говорил мой отец, оказывал поддержку в самом начале творческой деятельности. Тогда как упоминание о Верди не может не вызвать удивления, если вспомнить резкую критику, которой оба друга подвергли отдельные места «Трубадура». Хотя надо сказать, Верди и сам претерпел эволюцию, поэтому вполне попятно, что относительно автора «Отелло» у писателя могло сложиться совсем иное мнение, чем об авторе «Трубадура».

Ведь писал же он в «Замке в Карпатах», опубликованном в 1892 году, что «в композиторском искусстве итальянская музыка снова вышла на первое место». Поэтому вполне возможно, что в 1890 году он был в восторге от «Отелло» Верди, поставленного в Милане в 1887 году.

Я даже подозреваю, что романист имел в виду именно это произведение, когда описывал смерть Стиллы, поющей финал «Орландо», оперы неизвестной. Исследование Море утвердило меня в моем предположении. Небезынтересно познакомиться с тем, что пишет этот автор относительно скрытых порою под маской юмора предвидений Жюля Верна в области новых музыкальных форм.

И хотя писатель готов был принять любое новшество, более всего его привлекала музыка, затрагивающая глубины человеческой души, в этой области он не мог смириться с математической абстракцией. «Только сердцем, одним лишь сердцем слушает музыкант!» — пишет он в «Плавучем острове».

Женская красота — один из «элементов», объясняющих чувство зарождающейся симпатии и физическое влечение. Однако любовь становится могучим и, я бы даже сказал, неистовым чувством лишь в том случае, если, пройдя стадию желания, адресуется тому существу, которое скрывает эта внешняя оболочка, как бы красива она ни была.

Любовь Франца Телека, по всей вероятности, именно такого рода, ибо его опьяняет взгляд Стиллы, который, собственно, и есть зеркало души. Ее голос волнует его, и все-таки ее искусство, которым он восторгается, имеет для него второстепенное значение, так как во время последнего представления он еле владеет собой, ему не терпится вырвать из театра ту, что станет его женой, «он проклинал в душе длинные акты, аплодисменты, вызовы».

У себя в ложе барон Горц тоже весь во власти необычайного волнения, но совсем иного рода. Его «восторженное лицо мертвенно бледно», при виде этого страшного лица «непонятный ужас сковал» актрису. Человек этот появляется точно демон музыки, наподобие органиста из сказки «Господин Ре-диез и мадемуазель Ми-бемоль», причем он тоже влюблен в один из элементов, составляющих личность Стиллы, — ее музыкальный талант. Если бы граф Телек собирался только жениться на певице, барона Горца это нисколько не обеспокоило бы, соперником ему он становится потому, что тот хочет отнять ее у искусства, лишить его возможности слышать ее голос. Этот голос он заберет себе, записав его, чтобы Стилла пела только для него одного.

Это ли не апология музыки, способной полностью завладеть сердцем человека, внушив ему всепоглощающую страсть?

Страницы, которые Море посвятил в своем исследовании роману «Замок в Карпатах», произвели на меня глубокое впечатление. Он сравнивает это произведение с «Евой будущего» Вилье де Лиль-Адана и полагает, что автор «Необыкновенных путешествий» находился под влиянием автора «Жестоких рассказов». И в самом деле, «Ева будущего» появилась в 1891 году в том самом издании, которое хранится у меня, тогда как «Замок» был опубликован в 1892 году, и, следовательно, Жюль Верн, вносивший правку в корректурные листы своей книги в 1891 году, вероятнее всего, уже читал «Еву будущего». И все-таки с точностью утверждать этого нельзя, так как «Замок» был написан еще до выставки 1889 года. Но, по правде говоря, хотя сюжеты этих двух произведений ни в чем не схожи, аналогию между ними провести можно. Вилье де Лиль-Адан вообразил, будто некий Эдисон мог изобрести нечто вроде совершенного робота. Объяснения его довольно туманны, но, если писатель и запутался в таинствах электричества, похоже, что именно он предсказал транзисторы.

«Замок в Карпатах» гораздо более скромен в своих притязаниях. Там речь идет лишь о существующих уже способах записи голоса, о самых обыкновенных проекторах и экранах, хотя, надо сказать, сочетание проекции и зеркального экрана было не такой уж плохой идеей, правда, недостаточно разработанной. К тому же главная тема романа — это отнюдь не изобретения Орфаника, а чувства, обуревающие Франца и Рудольфа.

Вывод, к которому приходит Вилье, скорее общего порядка: воображаемое реальнее самой действительности.

Проблема, которую ставит «Замок в Карпатах», близка к этому, но все-таки иная: единое ли целое составляют художник и личность? Можно ли ограничить понятие любви к тому или иному существу любовью к одному из средств его самовыражения, как бы прекрасно оно ни было само по себе? Автор, по всей видимости, не осмелился высказаться по данному вопросу более определенно, ибо не показал чувств Стиллы. Мы так и не узнаем, сумел ли Франц пробудить их. С другой стороны, если она согласилась следовать за ним, то тем самым сделала выбор между любовником и просто поклонником ее искусства. А, если пойти дальше, не можем ли мы предположить — всего лишь предположить, — что эта книга выражает сожаление автора о невозможности, за редким исключением, найти в женщине, какой бы прекрасной она ни была, желаемые качества?

«Замок в Карпатах» вполне мог отразить его собственные чувства, анализ которых подтвердил всю их сложность. А не питалась ли его привязанность к даме из Аньера, двумя источниками? В таком случае и рассматривать ее следует в двух аспектах. Под покровом вымысла он распределил эти чувства между двумя разными людьми.

Страсть барона Горца, носившая чисто артистический, интеллектуальный характер, соответствует радости, которую доставляло писателю посещение той, кому он поверял свои мысли: тут любовь не к «голосу», а к уму и женской интуиции. А разве страсть графа Телека не соответствовала в той же мере чувствам эмоционального порядка, которые вели к взаимному доверию между двумя существами, понимающими друг друга? И это тоже любовь, но уже любовь к женщине, которая ни к чему не привела, точно так же, как любовь Франца Телека к Стилле.

Когда Жюль Верн сидел в одиночестве за своим рабочим столом, в памяти его всплывал голос доброй советчицы. Более тонкого устройства, чем запись Орфаника, память писателя, разматывая ленту прошлого, воскрешала самую личность вдохновлявшей его подруги.

Вполне возможно, что эта книга была данью той, к кому он испытывал нежные чувства, кого любил, не сознаваясь в этом ни ей, ни себе самому. Одним словом, невысказанная любовь как с той, так и с другой стороны: ведь Стилла «чужда любви».

Такая гипотеза находит подтверждение, правда весьма отдаленное, в неизданной пьесе, которой в юности он посвятил немало часов и которая раскрывает совершенно определенное умонастроение писателя. Я имею в виду ту самую комедию «в итальянском стиле» — «Мону Лизу», которая поначалу называлась «Леонардо да Винчи», а потом «Джоконда». В качестве действующего лица на сцене появляется Леонардо да Винчи, рисующий портрет Джоконды, загадочную улыбку которой так и не смогли разгадать. Супруг, скорее философ, чем снисходительный муж, поручил художнику это творение. Леонардо не спешит закончить свою картину, тогда как его модель приводят в восхищение ум и талант художника. Так начинается идиллия. Кокетке не терпится добиться признания в любви, которую она разделяет. Леонардо и вправду делает таковое признание, но в этот самый момент внимание его привлекает чеканка браслета Моны Лизы. От любовного признания его уводит эмоция чисто артистического характера, он углубляется в созерцание этого предмета искусства, совершенство которого затмило красоту женщины, раздосадованная Мона Лиза готова тем не менее поддаться искушению, но тут помощник художника впускает какого-то незнакомца, ужасающее лицо которого приводит артиста в восторг, и в результате он бросает любимую женщину, чтобы, воспользовавшись новой моделью, сделать набросок Иуды для «Тайной вечери».

Уязвленная Мона Лиза заявляет, что портрет ее окончен, и приказывает унести его, дабы вместе с ней и «душа ее покинула это проклятое место». Философ-муж вновь обретает свою жену. А Леонардо отправляется куда глаза глядят.

Свободный от любви и полностью занятый своим творчеством, он обойдет всю Италию, создавая на своем пути реки, селения и дороги, но прежде, «чем действовать на столь обширной арене», он «закончит в Милане „Тайную вечерю”».

Вот так и объясняется улыбка Джоконды, выражающая одновременно и нежность, и смешанное с жалостью презрение к этому простофиле, неспособному пожертвовать во имя любви к женщине никому, кроме него, не доступной мечтой. Такого рода притча объясняет, быть может, и личную жизнь нашего автора.

Не заметил ли писатель к концу жизни, что и сам-то он отказался пожертвовать своим творчеством ради улыбки женщины, и не нашло ли это чувство воплощение в романе «Замок в Карпатах»? Из письма, относящегося, по всей вероятности, к 1889 году (в нем Жюль Верн предлагает Этцелю ограничиться в 1890 году «Сезаром Каскабелем», сохранив для 1891 года «Замок в Карпатах»), становится ясно, что роман этот написан уже давно, в 1889 или 1888 году. И, следовательно, женщина, которая послужила прообразом Стиллы, умерла, должно быть, около 1886 года.

42. ВЕЛИКАЯ ТРАНСАЗИАТСКАЯ

Забавное путешествие от Каспийского моря до Пекина в обществе журналиста Клодиуса Бомбарнака.

В 1886 году только и было разговоров, что о подвиге русских военных инженеров, и это не могло не подхлестнуть воображение писателя. Русские проложили железную дорогу за Коканд, до самого Андижана и Камагана. Как тут было не задуматься над тем, что дорога могла бы быть продолжена и дальше, вплоть до Китая.

Журналисту Клодиусу Бомбарнаку поручено вести репортаж о Великой Трансазиатской магистрали, которая продолжит Закавказскую железную дорогу за Каспийским морем, так что прямым поездом можно будет попасть из Европы в Пекин. Такой дороги еще не существовало, но автор воображает, что она уже проложена.

Предлагаемый им путь следует по существующей уже линии до Ташкента, затем идет до Коканда. Далее дорога живет только в воображении писателя. Поезд ползет по долине, какой именно, не уточняется, потом пересекает Памирское плато, средняя высота которого превышает 3000 метров. Автор подчеркивает, что стоявшие на пути строителей трудности были просто невероятными.

Великая Трансазиатская выходит к Кашгару, а это значит, что она пересекла долины Нарына и Кар-Дарьи и миновала пороги, расположенные на высоте 2000 метров. Итак, далее поезд следует через Сучжоу, Ланьчжоу, Тайюань и Тяньцзинь до самого Пекина, оставив за собой путь в 6000 километров! Дорога, прямо скажем, фантастическая, и, как вы догадываетесь, проследить ее по карте довольно затруднительно. К величайшей радости журналиста, который испытывает недостаток в материале, долгое путешествие скрашивают всевозможные приключения. В Мерве поезд берет еще одного пассажира. Это Фарускнар, монгольский вельможа с гордой осанкой, директор правления Великой Трансазиатской магистрали. На той же самой станции к составу прицепили вагон, в котором под охраной шестерых персидских агентов перевозится тело великого мандарина.

Репортер почитает своим долгом телеграфировать эту новость в газету, откуда, к его величайшему смущению, приходит ответ, что во всех парижских изданиях уже сообщалось, оказывается, об этом вагоне: нет там никакого тела, просто в нем везут императорскую казну!

Вследствие этого путешествие становится опасным, особенно когда поезд проникает на территорию Китая, в район, где бесчинствует монгольский бандит Ки Цзан. И в самом деле, пользуясь полнейшим безлюдьем в пустыне Гоби, тот совершает нападение на поезд. Пассажиры безуспешно отстреливаются, их спасает героизм сеньора Фарускнара, который убивает Ки Цзана. Тем самым сокровища удалось уберечь от расхищения, что вызывает живейший интерес этого на редкость добросовестного директора.

Из хроники журналиста мы узнаем о другом персонаже, который обнаружен в одном из ящиков товарного вагона. Это молодой румын, отправивший себя по багажному тарифу в Пекин, где он должен встретиться со своей невестой.

Большая часть пути осталась позади. Бомбарнак, решивший навестить румына в его ящике, случайно подслушивает разговор сеньора Фарускнара с его монгольскими спутниками. Героический директор — не кто иной, как бандит, соперник Ки Цзана, от которого он так удачно отделался. Фарускнар собирается зарезать механика и машиниста, а один из его сообщников должен тем временем перевести стрелку и направить поезд по нанкинской ветке на недостроенный виадук, чтобы он рухнул в пропасть. Катастрофа поможет бандитам завладеть сокровищами Сына Неба.

Поставленный об этом в известность, путешествующий тайно молодой пассажир не колеблясь пробирается на локомотив. Как остановить поезд, он не знает и тогда решает увеличивать давление пара до тех пор, пока не взорвется топка. Поезд останавливается. Фарускнар и его сообщники исчезают, а вместе с ними и пожертвовавший собой молодой румын.

Потерпевший крушение поезд тащат на прицепе до самого Пекина. Ящик отправляют той, кому он предназначался, но по дороге во время столкновения с грузовиком ящик рассыпается и… из него выходит молодой человек. Оказывается, он вовремя сумел спрыгнуть с паровоза и спрятаться в свой тайник! Император, обрадованный тем, что получил свои сокровища в целости и сохранности, вознаградит его за героизм, и тот женится на своей соотечественнице.

Записки Клодиуса Бомбарнака содержат поразительные документальные сведения. Автор, правда, ссылается на источники, откуда почерпнул их, но лично я был крайне удивлен, каким образом писателю удалось отыскать такое количество деталей, оказавших ему существенную помощь при описании района, которым мне самому довелось заниматься…

В некоторых отношениях этот роман поистине не уступает знаменитому путеводителю «Гид блё» («Голубой гид»), давая описание не только географических особенностей, но и нравов. В нем описываются остающиеся позади города, их жители, одежда — все, что угодно.

В шутливой форме перед нами предстает соперничество Англии и России, столь актуальное в ту пору.

Английский путешественник, напыщенный и высокомерный, олицетворяет тот самый невыносимый даже для своих соотечественников тип, который бичевали Диккенс, Теккерей и многие другие.

В те времена именно такого рода джентльмены несли ответственность за полнейшую изоляцию Соединенного королевства. Понадобилось целое столетие и две войны, чтобы этот британский образчик вышел из употребления.

Возвращаясь к нашей теме, хочу отметить, что это произведение представляло большой интерес, так как свидетельствовало о неувядающей молодости писателя. Живой стиль автора лишний раз доказывает, что не такой уж он старик, каким себя считает, ибо возраст властен только над его телом, но не духом.

43. «МАЛЫШ»

Новые хлопоты, доставленные Мишелем. «Малыш», роман в стиле Диккенса, рассказывающий об Ирландии (1893). «Дядюшка Антифер» (1892), своего рода притча, в которой автор обретает хорошее настроение.

Несмотря на то что здоровье его день ото дня становится все хуже, писатель считает делом чести поставлять своему издателю обещанные им два тома в год. Впрочем, он намного опередил сроки, предусмотренные контрактом, да и обязательства его скорее морального порядка, чем реально существующие. За работой его трудно уследить: он пишет очередной роман и правит корректуры отданного в печать. В 1891 и 1892 годах Жюль Верн заново просматривает корректурные листы романов «Миссис Брэникен», «Клодиус Бомбарнак» и «Замок в Карпатах», написанных им в 1889 году. Он создает не два тома одновременно, как опасался Этцель-отец, а один пишет, другие поправляет. Поражает, как этот больной человек ухитряется так пунктуально выполнять свои обязанности муниципального советника и делегата на выборах в сенат, председательствовать на литературных конкурсах, участвовать в распределении премий и т. д. Писателю всего шестьдесят четыре года, но его одолевают болезни, он подвержен головокружениям. Ему трудно делать какие-либо усилия, но, так как по натуре он человек крепкий, бездействие томит его. Амьенская академия? Что ж, он находит время регулярно посещать ее, произносить там речи и даже становится ее президентом[109].

А между тем чувство горечи не оставляет писателя: прошло то время, когда его книги пробуждали от апатии публику; он чувствует, что его начинают забывать и что на его творения опускается покров безразличия.

«Нельзя жить одновременно и в прошлом, и в настоящем. Остается быть философом, — приходит он к выводу. — Все ясно, я живу в провинции и не приглашаю критиков к обеду. Да и как бы я мог это сделать в моем теперешнем состоянии?»

Зато Жюль Верн с радостью отмечает, что его сын становится человеком положительным, которого очаровательная жена крепко держит в узде. Писатель привязался к этой семье. Наведываясь в Париж, он останавливается у своих детей на бульваре Перейр. Его успокаивают долгие вечера, проведенные в обществе сына-фантазера и снохи, наделенной ясным, положительным умом, с ними он бывает красноречив и остроумен, как бы снова окупаясь в атмосферу своей юности. У ног его бегают двое внуков, и он начинает ощущать себя дедушкой. Правда, забот в связи с этим тоже хватает. На его плечи ложится дополнительная ответственность — ведь Мишель, несмотря на все свои старания, никак не может выкрутиться: он занялся изготовлением калориферов, аппарат прекрасен и очень ловко придуман, но в магазине на Итальянском бульваре в ход не идет. И сколько бы пыла, на удивление своему отцу, ни вкладывал Мишель в это дело, оно так и не сдвинется с мертвой точки. Такой же безуспешной окажется и затея с производством велосипедов, и тут Мишель проявит недальновидность. Его велосипед — тяжелый, с цветной рамой и большими колесами. Это дорожный велосипед, публике он понравится много лет спустя, а в тот момент мода избрала легкий велосипед с черной рамой и маленькими колесами!

К тому времени дело еще не лопнуло окончательно, но положение было тревожным, поэтому отец опасался отчаянной смелости своего сына и надеялся только на денежные переводы издателя.

«Замок в Карпатах» понравился Этцелю, писатель читает корректуру, работая по десять часов в день, а ему уже пора приниматься за «Бомбарнака». «Замок в Карпатах» слишком романтическая книга, обеспокоен автор, понравится ли она читателям «Иллюстрасьон»? Ему хочется, чтобы роман этот напечатали не раньше 1892 года — так оно и случится, — ибо он не может, да и не должен выпускать более двух томов в год, иначе источник иссякнет.

«Дела Мишеля, — пишет далее Жюль Верн, — идут из рук вон плохо… Все деньги (30000 франков) я считаю потерянными!

Мишель много работал, но одного этого недостаточно… Подумать только. Мишель занялся промышленностью, делами! Хотя не мог же я после стольких отказов отказать ему и в этой попытке…»

Быть может полагая, что добиться успеха в коммерческих и промышленных делах можно, лишь имея к этому особую предрасположенность и обладая осторожным упорством, Жюль Верн, черпая вдохновение у Диккенса, пишет роман о поразительном успехе своего «Малыша». Вместе с ним мы сожалеем о судьбе этого трехлетнего ирландского ребенка, всеми покинутого и умирающего от истощения, которого кукольник посадил в клетку, предназначив ему роль белки, оживающей под ударами кнута. Отданный в «ragget school» — школу для оборванцев, выброшенных обществом, этот сирота бежал незадолго перед этим из нищей лачуги одной злой старухи, промышлявшей ремеслом «кормилицы» детей, доверенных ей приютом, которых она упорно не желала кормить.

Только пожар помог ему избавиться от «ragget school», тут его подобрала какая-то ветреница-актриса и, позабавившись с ним два месяца, забыла и думать о его существовании. На этот раз его возьмет в свою семью славный фермер.

В четыре года этот на редкость крепкого сложения Малыш с поразительной добросовестностью выполняет все, что ему поручают. Ему исполнится девять лет, когда на Ирландию обрушится голод. Фермеру нечем было платить арендную плату, его выгнали из дому, и Малыш не смог его разыскать. Так он снова остался один, у него не было никого, кроме пса Бирка, принадлежавшего фермеру. С шестью пенсами в кармане Малыш добрался до Нью-маркета и там, благодаря рано пробудившемуся у него коммерческому инстинкту, ему удалось извлечь кое-какую прибыль от продажи прохожим спичек. Найдя на улице бумажник с сотней фунтов стерлингов и деловыми бумагами он, не задумываясь, относит его владельцу, надменному лорду Пиборну. Тот не выражает особой признательности, но тем не менее берет Малыша в услужение своему четырнадцатилетнему сыну, графу Эштону. После двухмесячного пребывания в их замке Малышу приходится спасаться бегством, так как его плебейский пес загрыз напавшего на него аристократического пойнтера. На этот раз у Малыша были деньги, ему удалось сэкономить четыре фунта семнадцать шиллингов и шесть пенсов! Это позволяет ему взять на свое попечение семилетнего мальчика, который, изголодавшись, пытался покончить с собой, бросившись в реку, откуда его и вытащил Бирк.

После того как Малыш «изучил рынок» в Корке, ребятишки с успехом торговали там газетами, расписанием, всевозможными дешевыми изданиями, а кроме того, продавали спички и табак. Малыш тщательно ведет учет своим доходам, и в результате в его руках оказалось тридцать фунтов стерлингов. Приобретение легкой двухколесной тележки дает возможность мальчикам стать торговцами вразнос, и, так как торгуют они с прибылью, им удается перебраться в Дублин, который более отвечает запросам Малыша. В этом большом городе Малыш открывает скромный, но весьма модный и процветающий магазинчик. Накупив кучу товаров, он везет свой груз на паруснике, но увы! Судно терпит бедствие, экипаж покидает его, один Малыш остается и спасает свои товары. Большой счет в банке, открытый на его имя, позволяет Малышу оказать поддержку тем, кто помогал ему в детстве. Так, подобравшему его фермеру он дарит землю, с которой того прогнали.

Ничего не скажешь, трогательная история. Говорят, что она скучная, я не нахожу этого, особенно если вспомнить, с каким волнением читалась она в двенадцать лет. Разумеется, теперь моя душа очерствела, и ее не могут растрогать столь наивные переживания. Правда, следует оговориться. В книге существуют три плана: первый — это несчастное детство, второй — ирландский вопрос и третий — британский образ мышления. Что касается первого, то дальше Диккенса писатель не пошел. Разумеется, в этом выступлении в защиту несчастных детей есть известная доля преувеличения, цель его — заклеймить злоупотребления, жертвой которых являются маленькие подкидыши.

В отношении Ирландии хочу сказать следующее. Какова бы ни была степень забывчивости человечества, каждому тем не менее известно, что страна эта оказалась в положении крайне драматическом, причем осложнения религиозного порядка усугублялись экономическими трудностями. С точки зрения исторической описание положения, существовавшего в Ирландии в 1875 году, мне кажется, не лишено смысла, оно помогает нам разобраться в событиях, и по сей день волнующих этот остров, до сих пор разделенный на две противоположные по духу зоны. Памятуя о том, что Французская республика посылала им в помощь Оша[110], Жюль Верн, как истинный француз, поддерживает ирландцев. Он сожалеет, что Великобритания проявляет столь явное непонимание, почему-то подвергает гонениям ирландцев ее аристократия, вполне либеральная и в Англии, и в Шотландии. А посему, полагает писатель, остров этот нуждается скорее в социальных реформах, чем в политических. Там все еще сохранялись феодальные порядки, и земля принадлежала лендлордам. Причем лорды, жившие в Англии или Шотландии, не имели никаких контактов с ленниками-арендаторами. Вот эту-то систему и критикует Жюль Верн. Главный порок он усматривает в абсентеизме лордов. «Вместо того чтобы протянуть руку, аристократия натягивает вожжи, того и гляди разразится катастрофа; тот, кто сеет ненависть, пожнет восстание». Это мудрое и вполне обоснованное предупреждение подтвердил дальнейший ход событий.

И, наконец, третий план романа — английская аристократия того времени. Черты ее представлены писателем карикатурно, но это всего лишь более яркое выражение реальных недостатков британских сеньоров. Без меры гордясь благородством своих предков, лорд Пиборн искренне сожалеет о прежних привилегиях феодалов и презирает любого, кто не может сравниться с ним родовитостью. Его семейная жизнь подчиняется устаревшему протоколу. Высокомерие этого персонажа кажется нам смехотворным, да и сын ему под стать — напыщенный маленький глупец, что подтверждает даже гора, эхо которой он вопрошает.

В то время как предприятие Малыша — «Литл бой и К^0» — процветает, дела Мишеля идут все хуже и хуже. Он ликвидирует свое предприятие и распродает последние калориферы. Пришлось обратиться к Этцелю с просьбой вложить рекламные проспекты в «Журнал воспитания и развлечения» с тем, чтобы помочь Мишелю покончить с «этой разорительной и безумной затеей». У него родился третий ребенок, а это отнюдь не облегчало дела.

Старый писатель, несмотря на головокружения и неприятности с глазами, продолжает работать. Он написал «Плавучий остров», который посылает брату для проверки технических данных.

После часа ходьбы он чувствует невыносимую усталость в ногах, он почти не двигается.

В июне 1893 года Жюлю Верну выпало тяжкое испытание.

«В течение месяца у нас гостил Мишель со своей семьей, — пишет он брату. — Его жена прекрасно воспитана, дети тоже. Но Лефевры не пожелали с ними видеться и потянули за собой всех неверных друзей. Из настоящих-то одни только Лаббе да Пенсары. Заметь, мы никому не навязывали молодую чету. Ты ведь знаешь мои взгляды на этот счет. Но если Лефевры и все прочие полагают, что выполнили свой долг, мы уверены, что не забыли выполнить свой. У них болел ребенок, нужно было переменить обстановку, его привезли сюда, те, у кого есть ум и доброе сердце, не могли этого не понять, а дураков — к черту!»

Такое странное или, во всяком случае, неловкое поведение не прошло бесследно для будущих отношений не только между семьями Мишеля и Сюзанны Лефевр. Ее отчим и мать тоже были задеты. Дочери Онорины приходились не родными ее прославленному мужу, однако он всегда относился к ним как к своим собственным. Рождение Мишеля отодвинуло их на второй план, и они чувствовали себя ущемленными. И так как Мишель оказался трудным ребенком, Сюзанна уверовала в свое превосходство, и все это под маской прямолинейного конформизма. Меня крайне огорчило письмо господина Франси, мужа второй дочери Онорины — Валентины, которое я обнаружил в бумагах госпожи Аллот де ла Фюи и в котором содержались точно такие же упреки. Этот семейный конфликт не стоил бы ни малейшего внимания, если бы в этом письме не утверждалось — давая пищу для другой басни, — что в нашем семействе существует тайна, а поэтому мы будто бы и скрываем свои архивы. Вот почему мне пришлось раскрыть эту тайну, ее банальность разочарует любопытствующих. Что касается архивов, то у нас их, к величайшему моему огорчению, просто нет. Жюль Верн, удрученный зрелищем этого «клубка змей», по выражению Франсуа Мориака, уничтожил свои личные бумаги, полагая, что все оставшееся после него лишь преумножит раздоры.

В августе 1893 года, «выполнив перед урной свои обязанности советника», этот измученный отец присоединяется к своей жене. Онорина уже была в Фурбери, где Мишель снял уединенный домик в стороне от деревни. К дому с садом примыкала ферма. То-то была радость ребятишкам глядеть на лошадь, терпеливо бредущую но кругу с молотилкой. Но еще большей радостью была прогулка на пляж, расположенный неподалеку и в ту пору совсем пустынный! Дорога на пляж шла по оврагу, и море открывалось сразу, стоило только миновать виллу Эмиля Бержера, зятя Теофиля Готье, который был женат на его дочери, писательнице Юдифи Готье.

К дому примыкал небольшой павильончик, предназначавшийся для приезжих друзей. Хотя, надо сказать, комнат в доме было предостаточно, и я уже не помню, но, возможно, Жюль Верн использовал этот павильон для работы. Романисту так понравилось в Фурбери, что, приехав на десять дней, он остался там на месяц. Мне кажется, что именно с той поры писатель безраздельно отдал свою любовь семье сына. Во всяком случае, во время своего пребывания там он закончил первый том «Дядюшки Антифера». По возвращении Жюль Верн ненадолго задержался в Амьене, а потом вместе с Онориной отправился в Гавр, затем в Кан и Сен-Мало. Это туристическое путешествие свидетельствует об улучшении его состояния, как физического, так и морального.

Но передышка длится недолго, вместе с осенью приходят неприятности. Он получает платежную ведомость за полгода: «Я в отчаянии, книги, на которые я рассчитывал: «Бомбарнак» и «Замок в Карпатах», — публика не хочет читать! Я совсем пал духом. Хотя что же тут удивительного, успех — непостоянный гость! Я знаю… Но ведь я не кончил труд моей жизни, не описал весь земной шар».

И все-таки «Плавучий остров» и «Антифер» закончены. Писатель не упускает из виду и готовящийся том новелл, одна из которых, «Господни Ре-диез и мадемуазель Ми-бемоль», должна появиться в рождественском номере «Фигаро иллюстре». Больше всего писателя огорчает то, что критика оставила без внимания «Бомбарнака» и «Замок в Карпатах». Что касается последнего, то такое отношение к нему выглядит сегодня довольно странно, ибо это произведение свидетельствовало о вторжении автора в область нового жанра, сближая его с Лотреамоном[111] и Вилье де Лиль-Аданом. предшественниками сюрреализма.

Правда, оба эти писателя оставались непонятыми. Но для опытных критиков книга Жюля Верна должна была бы по меньшей мере послужить интересным сигналом, свидетельствующим об изменениях, которые претерпевала наша литература. То обстоятельство, что автор «Журнала воспитания и развлечения» написал такого рода произведение, должно было бы показаться им любопытным. Молчание это можно объяснить излишними стараниями автора никоим образом не оскорбить стыдливость клиентуры издательской фирмы Этцеля: «Отсылаю Вам корректурные листы «Замка в Карпатах», я перечитал их очень внимательно. Думаю, там нет ничего такого, что могло бы шокировать читателей Вашего «Журнала», я был крайне сдержан и краток во всем, что касается истории героя и певицы».

Перо его не знает устали, он уже закончил «Дядюшку Антифера», предназначенного на 1894 год, и начал работу над томами 1895 года!

Первые три главы «Антифера» являются прологом, в них рассказывается, как Камильк-паша, который подвергался нападкам своего двоюродного брата Мурада, поддерживавшего притязания Мехмета Али, отправляется на розыски неведомого острова. Ему пришлось покинуть Сирию, и он решил спрятать в надежное место все свое богатство, которое составляли драгоценные камни, чтобы спасти его от посягательств Мурада и его господина.

Тома Антифер, который в 1799 году, когда по приказу Бонапарта перебили всех пленных, взятых при Яффе, спас Камилька-пашу от гибели, получил от него в 1842 году письмо с указанием широты острова, где он спрятал свои сокровища, а долготу ему должны были сообщить позднее. Прошло двадцать лет. Тома Антифер умер, его сын Пьер Серван Мало, служивший каботажным капитаном, ушел на пенсию: теперь это дядюшка Антифер, существо забавное, его постоянное возбуждение и упрямство еще более оттеняются невозмутимым спокойствием его друга Жильдаса Трегомена, бывшего судовладельца. Дядюшка Антифер живет вместе со своей сестрой Нанон, ее дочерью Эногат и воспитанным им племянником Жюэлем, оставшимся сиротой. Кузина и кузен, служивший капитаном дальнего плавания, помолвлены. Жизнь этих милых людей протекала бы тихо и мирно, если бы дядюшка Антифер перестал сердиться, а он в ярости от того, что так и не узнал долготы, которая помогла бы ему найти остров с сокровищами, ведь широту-то он уже знает, вот он и ждет не дождется нужного вестника.

В 1862 году таковой вестник наконец является в лице каирского нотариуса, исполнителя последней воли паши, скончавшегося в 1852 году после восемнадцати лет заточения в крепости, куда его упрятали по приказу Мехмета Али. В завещании пленника была указана долгота острова, нотариусу вменялось в обязанность довести это до сведения дядюшки Антифера, наследника Тома. Запуганный Сауком, сыном скончавшегося Мурада, нотариус Омар выполняет свою миссию, безуспешно пытаясь предварительно выведать у дядюшки Аптифера его секрет, не выдавая своего. Это и есть начало погони за сокровищем. Дядюшка Антифер, потеряв голову от нежданного богатства, не соглашается на брак Жюэля и Эногат, он рассчитывает, что они теперь могут сделать более блестящие партии.

Благодаря ставшим известными координатам он обнаруживает островок, но не находит там ничего, кроме документа, в котором указывается долгота другого острова, а, кроме того, нашему герою предписывается отправиться к тунисскому банкиру, чтобы узнать у него широту! Тот присоединяется к отряду искателей золота, отправляющихся в Гвинейский залив на поиски острова помер два. Опять разочарование. Точно таким же способом их направляют в Эдинбург к преподобному Тиркомелю. Этот добродетельный человек в благороднейшем порыве души уничтожил, оказывается, вверенный ему документ; но, по счастью, на его плече осталась татуировка с указанием искомой широты!

Наши путешественники добираются до самого Шпицбергена, а все для того лишь, чтобы найти там документ, в котором сообщается, что труды их увенчаются успехом, если они найдут последний островок, причем местоположение его определяется несколькими словами, но буквы размыты дождями, и разобрать можно только следующее: «…геометрический закон… полюс».

Не остается ничего другого, как возвратиться в Сен-Мало. И вот тогда-то простодушная Эногат, ставшая наконец женой Жюэля, произносит знаменательную фразу о том, что они путешествовали по кругу, а это в свою очередь наталкивает капитана дальнего плавания на мысль, что искомая точка и есть полюс той самой окружности. Ко всеобщему удивлению, Антифер, узнав о местонахождении последнего островка, относится к этому равнодушно и даже с иронией.

Последнее путешествие приводит искателей сокровища к берегам Сицилии, где очень недолго существовал остров Джулия, теперь же его поглотило море!

Роман этот — своего рода притча, по веселая; вероятно, повествование только выиграло бы, если бы действие развивалось быстрее, да и вряд ли имело смысл растягивать его на два тома. Делалось это не только в интересах читателей «Журнала воспитания и развлечения», объем давал возможность снабдить рассказ различными сведениями о несколько забытом периоде владычества Мехмета Али. Во всяком случае, ясно, что, работая над текстом, писатель пребывал в хорошем расположении духа.

ПЯТАЯ ЧАСТЬ

44. «ПЛАВУЧИЙ ОСТРОВ»

Роман о забавных распрях миллиардеров, жителей гигантского искусственного острова (1895).

Таким же точно хорошим настроением отмечен роман «Плавучий остров», законченный писателем в ноябре. Мысль о создании искусственного острова занимала не одного Жюля Верна, но идея сделать его подвижным, снабдив гребными винтами, была оригинальна.

Такого рода усовершенствование давало возможность перемещать его в тропические зоны по ту или иную сторону от экватора, с тем чтобы обеспечить его обитателям условия вечной весны. По своему обыкновению, автор допускает фантазию лишь в той мере, в какой она может казаться правдоподобной и даже чуть ли не претворенной в жизнь. Он серьезнейшим образом изучает свой проект и посылает его на консультацию брату, чтобы удостовериться, соответствует ли такая машина техническим принципам.

К августу труд его далеко продвинулся, а следующим летом Поль получает корректурные листы первой части. «Повторяю тебе, — пишет ему Жюль, — что, на мой взгляд, второй том «Плавучего острова» более любопытен, чем первый. Если ты обнаружишь ошибки в водоизмещении острова, его тоннаже, лошадиных силах, то укажи мне правильные цифры».

В ответ на замечания брага Жюль Верн пишет следующее письмо, датированное 26 сентября 1894 года:

«Дружище Поль, я тут же сел писать ответ на твое письмо, обязательно учту то, что ты сообщил мне относительно стоянки Стандарт-Айленда, остальные куски тоже исправлю согласно твоим замечаниям.

Пришлось отказаться от одинаковости температуры, иначе ничего не получалось. Впрочем, одно средство есть: можно было бы держать остров на постоянном расстояние от солнца и позади него, двигаясь к северу, тогда оно не стояло бы в зените. Я следовал бы за солнцем, и, когдаоно встало бы над тропиком Козерога, а это 23° южной широты, я вернулся бы на север, опередив его и сохранив нужную дистанцию в 17°. Но это было бы крайне неудобно, потому что подвести остров к тропику Козерога невозможно из-за большой группы островов, расположенных на этой широте. Так что уж лучше отказаться от этого.

В некоторых местах я говорю, что вагнеровская эпидемия уже ослабела, и за это ты называешь меня старым упрямцем! Вебор, музыкальный критик журнала «Летан», и притом один из лучших, писал недавно по поводу «Осады мельницы», «Тане», «Флибустьера», называя все это… музыкальными извращениями! То же самое он думает и о некоторых произведениях Вагнера, в том числе и о «Валькирии»… Хотя тебя это, конечно, не убедит.

Твой старый упрямец брат».

Жюль Верн не замедлил отправить брату корректуру второго тома, и уже 23 октября 1894 года смог вернуть Этцелю корректурные листы первого тома, заверив его, что поправки внесены серьезные:

«Мой брат Поль читал эту корректуру и внес свои предложения с точки зрения механики и навигации. Так что по мере возможности мы сделали вполне правдоподобной эту неправдоподобную машину. А так как Поль крайне несговорчив, думается, что даже самым отъявленным придирам нечего будет возразить».

К концу года Жюль Верн исправляет последнюю корректуру и закапчивает один из романов 1898 года! Это «Вторая родина».

Что же ему удалось извлечь из замысла о плавучем острове? Трудно ответить на этот вопрос, читая первые две главы, где мы встречаемся с квартетом французских музыкантов, которые выехали из Сан-Франциско в Сан-Диего, где они собираются дать концерт, и которым в результате повреждения железнодорожной линии приходится пересесть в карету, чтобы преодолеть последние пятьдесят миль. С наступлением ночи карета перевернулась, и музыканты оказались в плачевном положении. Им едва удалось спастись от преследований медведя, заворожив его звуками своей музыки, и вот они очутились в деревушке, погруженной в глубокий сон, но напрасно пытаются они привлечь внимание ее обитателей исполнением квартета си-бемоль Онслоу. Эта гармоничная музыка оставляет жителей деревни равнодушными, и тогда разъяренные оркестранты играют «что есть мочи», причем каждый в своей тональности, импровизируя «для дикарских ушей кошачий концерт. Можно подумать, что исполняется… Вагнер навыворот!…» Жители деревни наконец пробуждаются, из широко распахнутых окон доносятся рукоплескания и крики!

Тут появляется еще один персонаж, приехавший в коляске на электрическом ходу. Простой любитель музыки, он слышал исполнение произведения Онслоу и понял, что перед ним «концертный квартет, чья слава гремит по всей… Америке». Вот тут-то и начинается самое интересное: американец, раздобыв паром, доставляет артистов в какой-то роскошный город, о существовании которого они и не подозревали.

Под руководством Калистуса Мэнбара, этого веселого и словоохотливого американца, мы вместе с квартетом отправимся на осмотр идеального города с широкими проспектами и улицами, с балконами над движущимися тротуарами и домами самой разнообразной архитектуры, напоминающими скорее дворцы. В роскошных магазинах есть все, что угодно, но покупателей мало, так как заказы по большей части делаются по телеавтографу, посредством электросистем подписываются чеки и векселя, не утруждая себя, можно вступить в брак и даже развестись! По дорогам, выложенным не подверженными гниению плитками, катятся электрические экипажи, что же касается карет, запряженных лошадьми, то они попадаются только в очень богатых кварталах.

Жить в таком городе могут, конечно, одни лишь миллиардеры, поэтому он и называется Миллиард-Сити. Хотя, по правде говоря, нищие там тоже есть, ибо «всегда можно оказаться нищим по отношению к кому-нибудь».

Город разделен на две части: на одной половине, по левому борту, живут протестанты, другую половину, по правому борту, занимают католики, впрочем проповеди и мессы здесь можно слушать по телефону!

Миллиард-Сити является столицей Стандарт-Айленда, искусственного острова на гребных винтах, который состоит из двухсот шестидесяти тысяч стальных понтонов, общей площадью в двадцать семь квадратных километров, причем поверхность его покрыта толстым слоем чернозема! Дома построены из необычного материала, преимущественно из алюминия, этого металла будущего. Он сочетается с искусственным камнем и полыми стеклянными кирпичами. Такие дома стоят баснословных денег, и сдают их исключительно уроженцам Соединенных Штатов: янки с Севера живут по левому боргу, а южане — по правому борту. Среди десятитысячного населения острова очень мало адвокатов, вследствие чего судебные процессы происходят весьма редко; врачей еще меньше, поэтому смертность упала до смехотворной цифры.

Две гигантские электростанции, каждая мощностью пять миллионов лошадиных сил, благодаря наличию котлов, подогреваемых нефтяными брикетами, приводят в действие динамо-машины, производящие электрическую энергию с напряжением две тысячи вольт, которые и заставляют работать систему винтов, расположенных по левому и правому борту.

Усовершенствованные фонографы и театрофоны дают возможность директору управления по делам искусств организовывать концерты высокого класса. Существует, оказывается, даже терапевтическая музыка, которую передают но телефону! Но вот настал момент, когда потребовалось заменить все эти аппараты «вполне реальными виртуозами из плоти и крови и дать миллиардерам возможность испытать ни с чем не сравнимое наслаждение — прямо и непосредственно слушать исполнение шедевров музыкального искусства». Калистусу Мэнбару поручено было любой ценой заполучить знаменитый квартет. Он похитил музыкантов, но условия ангажемента таковы, что те не в силах отказать ему. И вот мы плывем вместе с оркестрантами на искусственном острове.

Программа первого концерта, который дали наши друзья, состояла из произведений Мендельсона, Гайдна, Бетховена и Моцарта, зал, где каждое место стоило двести долларов, был набит битком, успех превзошел все ожидания.

Но время плавания обнаруживаются досадные признаки разногласий, существующих между левобортниками, сторонниками миллиардера Танкердона, задумавшего превратить остров в огромное промышленное и торговое предприятие, и правобортниками, поддерживающими миллиардера Коверли, желающего жить с чисто французской легкостью.

Посетив Маркизские острова и остановившись на Помону, Стандарт-Айленд берет курс на острова Общества, а потом делает стоянку на Таити. Затем следуют острова Кука, острова группы Тонга, впереди — архипелаг Фиджи.

Под покровом грозовой ночи неизвестный корабль высадил на плавучий остров стаю хищных зверей и ящеров. Никто не сомневается в том, что эта махинация подстроена Англией, враждебно настроенной по отношению к Стандарт-Айленду. Борьба со страшными хищниками становится все более драматичной. Уолтера, сына Танкердона, спасает от неминуемой гибели Коверли, а того в свою очередь — сам Танкердон. На острове снова воцаряется спокойствие, этот случай послужил поводом для примирения левобортников и правобортнпков. Уолтер Танкердон и Ди Коверли, вынужденные до той поры скрывать свою любовь, готовятся теперь к свадьбе.

По безоблачному счастью неожиданно пришел конец, когда остров миллиардеров прибыл на Новые Гебриды. Остров наводнен дикарями — новогебридцами с Юга. После героической обороны нападающих удалось отбить благодаря помощи, оказанной французскими полковниками с острова Сандвич, расположенного в северной части архипелага.

Казалось бы, отныне все должно быть прекрасно, но, к несчастью, во время битвы погиб губернатор острова. А так как, кроме него, некому совершать гражданские акты, то до тех пор, пока не будет избран новый мэр, нельзя заключить брак между Уолтером Танкердоном и Ди Коверли. Таким образом, то, что не удалось ни хищным зверям, ни пиратам, довершает политика. Левобортники и правобортники становятся жертвами распрей избирательной кампании. Ни о какой свадьбе и речи уже быть не может. На чью сторону склоняется большинство голосов, выяснить так и не удается, а посему каждая сторона получает своего собственного губернатора. И вот губернатор левобортников дает приказ машинам левого борта, а губернатор правобортников — машинам правого борта, причем распоряжения эти во всем противоречат одно другому, поэтому остров начинает вертеться на месте как волчок! Вследствие этого безумного вращения от плавучего острова остаются одни обломки. Освободившись от тяжести миллионов, Уолтер и Ди могут наконец отпраздновать свою свадьбу в Новой Зеландии.

Путь, проделанный плавучим островом, дает возможность читателям познакомиться с географией и историей тихоокеанских островов. Кроме того, здесь подтверждается извечность человеческой комедии. Эти избалованные богатством люди не ведают никаких забот. Их глупость и безумные страсти — единственная причина гибели источника их счастья; их соперничество, гордыня, тщеславие, наконец, их политические притязания послужат причиной окончательной катастрофы. Роман осуждает не только американский гигантизм и цивилизацию доллара, но и западное общество. Книга эта едва не стала шедевром. Она несколько теряет от того, что растянута на два тома. И тем не менее это веселый роман. По-видимому, писатель обрел в нем те самые качества, которые обусловили неповторимость его творчества.

45. «ЛЕДЯНОЙ СФИНКС»

Несмотря на одолевающие его заботы, Жюль Верн пишет нечто вроде водевиля — «Кловис Дардентор», а в книге «Флаг родины» рассказывает о судьбе потерявшего рассудок изобретателя, что послужило причиной… судебного процесса. Кроме того, он создает довольно странный роман «Ледяной сфинкс», который является продолжением «Повести о приключениях Артура Гордона Пима» Эдгара По.

Работать писателю становится все труднее, но перо его не знает отдыха. 11 августа 1894 года, делая поправки в корректурных листах «Плавучего острова», он пишет Этцелю:

«Я измучился, придумывая роман на 1898 год. Как Вам известно, на 1895 год у меня запланирован «Плавучий остров», на 1896 — «Драма в Лифляндии», на 1897 — «Ориноко», но все это уже готово. Неделю назад я кончил «Ориноко», а это значит, что книга будет лежать тринадцать месяцев, когда же придет время посылать ее, я снова все перечитаю».

«Плавучий остров» действительно выйдет в 1895 году, но «Драма в Лифляндии» появится лишь… в 1904 году, а «Ориноко» — в 1898. Вместо «Драмы в Лифляндии» в 1896 году будет опубликован «Кловис Дардентор», а вслед за ним, в 1897 году, «Ледяной сфинкс».

Писателя одолевают тяжкие заботы. Но, может быть, как раз чтобы не поддаваться им, Жюль Верн работает без отдыха.

«Ты от природы веселый, таким и оставайся, — пишет он Полю. — А обо мне и говорить нечего, со всеми моими обязанностями будущее внушает мне ужас. Мишель ничего не делает, из-за него я потерял двести тысяч франков и, само собой разумеется, воспитание его троих сыновей ложится на меня. Дело кончится плохо».

Писателя заботит уже не столько Мишель, сколько его семья, к которой он привязался. Жюль Верн думает о будущем поколении, его тревожит судьба внуков.

Да, он стал дедушкой, но, не будучи экспансивным, не выставляет напоказ чувств, как это обычно принято делать, хотя мужчины в таких случаях бывают всегда неловки. Он как всегда скрытен, и его близкие будут удивлены, когда увидят, как он внимательно, но незаметно наблюдает из окна, выходящего в сад, за играми самого младшего из своих внуков, которому едва исполнилось четыре года.

Вероятно, именно эти чувства заставили его поторопиться с публикацией романа «Кловис Дардентор», который он посвящает своим внукам. Остается загадкой, почему он придумал этот рассказ о двух молодых людях без всяких средств к существованию, один из которых забрал себе в голову стать приемным сыном развеселого Кловиса Дардентора, богатого холостяка из Перпиньяна, и спасает его, рискуя собственной жизнью. Но в конечном счете его самого спасает этот будущий приемный отец, точно так же, как и его менее корыстного кузена, тогда как приемный отец окажется обязанным своим спасением юной девушке, которую он удочерит. Дело кончится свадьбой этой девушки со скромным кузеном, который, таким образом, станет зятем богатого перпиньянца.

Как признается сам автор, повествование это всего лишь водевиль, но вместе с тем и повод познакомиться с островом Майорка и с областью Орана в Алжире, такой, какой она была в 1894 году.

В 1896 году будет напечатал не только «Кловис Дардентор», но и другое, гораздо более значительное произведение — «Флаг родины», послужившее причиной судебного процесса с химиком Тюрпеном, который открыл различные красящие вещества и ряд сильных взрывчатых смесей, а главное — мелинит (1885). Этого ученого преследовали неудачи: секрет мелинита стал известен за границей, и он с таким пылом доказывал свою непричастность к предательству, что неосторожно огласил некоторые сведения, касающиеся национальной обороны. Ученого приговорили к тюремному заключению, так что понять его озлобленность нетрудно. Помилование, которое пришло много лет спустя, не могло полностью успокоить его.

Это нашумевшее дело привлекло, конечно, внимание романиста, воображение которого разыгралось. В его глазах история Тюрпена — это история непризнанного изобретателя, ведь человек, озлобленный неудачами, легко может возненавидеть общество, не признающее его заслуг.

То, что в романе нашли отражение превратности судьбы Тюрпена, сомнений быть не может, к тому же в предпоследней главе мы действительно встречаем имя самого Тюрпена. В письме от 12 ноября 1895 года, адресованном брату, Жюль Верн так прямо и пишет: «Через несколько дней высылаю тебе корректуру нового романа (речь идет о Тюрпене, помнишь, я уже говорил об этом)». Однако Тома Рок — это вовсе не Тюрпен, да и судьбы у них разные.

Тома Рок потерял рассудок, его ничто не интересует, кроме научных открытий, на которых сконцентрировалась вся его умственная деятельность. Изобретенное им взрывчатое вещество во много раз превосходит мощность мелинита и невольно наводит на мысль об атомной бомбе. Тома Рок не уступает своего изобретения иностранной державе и не выдает никаких секретов, связанных с национальной обороной, а продает его тому, кто больше дает, и в результате его изобретение оказывается в руках главаря шайки пиратов, воспользовавшегося безумием ученого. В конце концов, увидев на одном из кораблей флаг своей родины, Тома Рок отказывается открыть огонь по этому кораблю: патриотические чувства торжествуют.

Тюрпен тоже был гениальным изобретателем, и характер его, надо сказать, ничуть не уступал по своим свойствам мелиниту. Этот неврастеничный человек ухватился за книгу Жюля Верна, которая, по сути, защищала интересы непризнанных изобретателей, чтобы затеять судебный процесс, устроить новую шумиху, усмотрев в романе оскорбительные для себя намеки. Судебное дело Тюрпена действительно подсказало романисту сюжет его книги, но историю Тома Рока нельзя отождествлять с судьбой Тюрпена. Изобретение взрывчатого вещества — это единственное, что было у них общего. И если книга кого-то обвиняла, то только таких ученых, чьи изобретения могут обернуться злом для человечества.

Процесс, затеянный Тюрпеном, закончился лишь в 1897 году после защитительной речи мэтра Пуанкаре[112], парижский суд постановил отклонить жалобу неудачливого истца, основная цель которого, но всей видимости, сводилась к тому, чтобы привлечь к себе внимание общественности.

Здоровье романиста становится все хуже и хуже, кроме расширения желудка, его мучают головокружения и ревматизм. Он не решается ходить один по улицам. Его страшно огорчила смерть Дюма-сына, «который его любил и которого он любил», последовавшая после смерти Ф. Пети, «истинного друга и незаменимого мэра».

Тем не менее Жюль Верн добросовестно выполняет обязанности муниципального советника, чуть ли не ежедневно он то проводит какие-нибудь выборы, то председательствует на литературном конкурсе. Своим гражданским долгом писатель почитает активное участие в управлении ссудно-сберегательной кассой и кассой Сельскохозяйственного общества. Причем работа эта безвозмездна.

И хотя Жюль Верн считает себя конченым человеком, он, надо полагать, преисполнен великой энергии, так как, несмотря на свои многочисленные обязанности, продолжает работать над книгами с юношеским энтузиазмом.

12 октября 1895 года он пишет брату: «Меня целиком захватила работа над продолжением романа По, о котором я тебе уже говорил, я приступил ко второму тому».

Хотя, признается он Полю, «писать мне тяжело, однако работаю я много. К тому же теперь я совсем не двигаюсь и стал таким же домоседом, как раньше был легок на подъем. Возраст, недомогание, заботы — все это приковывает меня к дому».

1 сентября 1896 года он посылает Этцелю первую часть «Антарктического сфинкса», который станет потом «Ледяным сфинксом».

«Роман ничуть не похож на «Капитана Гаттераса», — пишет издателю Жюль Верн, — и персонажи, и действие — все совсем другое. А подоспеет он как раз вовремя, сейчас только и разговору что о путешествиях и открытиях на Южном полюсе. За отправную точку я взял один из самых странных романов Эдгара По, «Приключения Гордона Пима», но читать его совсем не обязательно. Я использовал все, что не закончил По, в том числе и тайну, которая окутывает некоторых из его персонажей. Мне пришла счастливая мысль: один из моих героев, считавший, подобно всем, что роман Эдгара По всего лишь фантазия, оказывается вдруг лицом к лицу с действительностью. Стоит ли говорить, что я пошел гораздо дальше По. Впрочем, сами увидите, надеюсь, что мои читатели будут заинтересованы.

Меня захватило все необычайное, присущее этому произведению, и я хочу посвятить его памяти Эдгара По и нашим американским друзьям. Роман увлек меня, посмотрим, увлечет ли он публику».

В январе 1897 года Жюль Верн поправляет корректурные листы своего нового романа, а между тем его снова мучают сильные головокружения, и ему опять пришлось делать промывание желудка. Рука его уже совсем не слушается, к ревматизму добавился еще и бронхит, передвигается он с трудом. А тут еще скверные вести от брата, у которого начались сердечные приступы, и скоро писатель узнает о его смерти. Это повергнет его в отчаяние: потерять такого друга! Никогда он не думал, что переживет своего брата. Сам Жюль Верн настолько болен, что не может присутствовать на похоронах Поля.

Не оставляют его и заботы о сыне. 15 марта 1897 года он, «чуть ли не умоляя», просил Этцеля о большой услуге: речь шла о поддержке, которую тот мог оказать Мишелю в получении должности (очевидно, в железнодорожном управлении). Вот увидите, говорил Жюль Верн, Мишель проявит себя, он умен и трудолюбив, это поможет ему в будущем. С этой должностью, которую посоветовал ему двоюродный брат Ш. Бурдон, ничего не вышло, но тот предложил ему сделать еще одну попытку, «по соседству». Думается, что такая попытка удалась, так как мой отец и в самом деле работал в администрации Всемирной выставки 1900 года.

Джиорлинг, герой романа «Ледяной сфинкс», не сомневается, что роман о Пиме является порождением гениального воображения величайшего поэта Нового Света. «Это чистейшая фантазия, и даже бредовая фантазия». Проведя некоторое время в Кристмас-Харбуре на островах Кергелана, Джиорлинг отправляется в Тристан д'Акунью, его взял пассажиром на борт своей шхуны «Гальбран» молчаливый капитан по имени Лен Гай. Моряк этот убежден, что рассказ о путешествии Пима вполне достоверен и что кто-нибудь из экипажа «Джейн» все еще жив. Он даже пытался отыскать следы Пима и его товарища Дирка Петерса. Напрасно! «Еще бы, — восклицает рассказчик, — ведь этих людей не существовало!» Но скептицизм его поубавился, когда «Гальбран» подобрал распростертого на проплывающей мимо льдине человека. То был замерзший труп Патерсона, подшкипера «Джейн»! Из записной книжки, найденной в его кармане, они узнали, что капитан Вильям Гай и пятеро матросов с «Джейн», оставшиеся в живых, вот уже одиннадцать лет ждут помощи на острове Тсалал. Оказывается, все это время Лен Гай не терял надежды спасти Вильяма Гая, своего родного брата, и отныне Джиорлинг будет помогать в его поисках.

В Порт-Эгмонте на Фолклендских островах «Гальбран» пополняет свой экипаж, чтобы суметь противостоять возможному нападению туземцев на острове Тсалал. В числе нового пополнения матросов оказался Гунт, метис с довольно странным лицом, мощного телосложения. Во время бури среди вздыбившихся ледяных гор Гунту представится возможность проявить свою храбрость и физическую силу. Бросившись с верхушки реи в бурлящие волны, он спасает Мартина Гольта, но отказывается принять его благодарность.

Наконец «Гальбрану» удается обогнуть полосу сплошных льдов и выйти в свободное ото льда море, открытое Уэдделем. Оставалось проверить, как далеко простирается этот свободный проход. Сегодня никто не сомневается, что он упирается в Антарктический континент, но в ту пору предполагали, что континент этот состоит из двух частей, разделенных широким морским рукавом. По вполне понятным причинам такая гипотеза допустима в фантастическом рассказе, который является продолжением еще более странного романа Эдгара По.

Немыслимо было считать путешествие Пима действительным фактом, да к тому же еще переносить в реальный, осязаемый мир фантазии американского поэта. Капитан «Джейн» достиг 81°41' южной широты, что само по себе было уже подвигом, а дальше неистовое воображение По просто не знает удержу.

По мере того как «Джейн» приближается к Антарктике, температура повышается, а это свидетельствует о том, что мы все более углубляемся в парадоксальный мир.

Остров Тсалал, на который высадились герои По, таит немало сюрпризов. Стремиться понять их — напрасный труд: смысл их как раз в том, чтобы сбить с толку читателя и перенести его в сверхъестественный мир невероятного. Единственный бесспорный факт этого странного повествования — настойчивое противопоставление черного и белого цветов. Туземцы, эти «новые люди», как говорится в романе По, с черными зубами и сами черные как смоль панически боятся всего белого. Жизнь их состоит из всего черного, их окружают только черные животные, это наводит на мысль о том, что белый цвет является для них символом смерти. Поэт не говорит этого прямо, но дает донять, что белое в их глазах олицетворяет холод, лед и снег, которые таят в себе смертельную опасность для их крохотного теплого уголка земли. Совокупность ям на дне глубокой каменной пропасти в общей сложности давала арабское слово, означающее «белое существо», эфиопское слово, означающее «заоблачное существо», и египетское — «южная область». Этим несчастным чернокожим, явившимся, быть может, из далекой Африки, кажется, что на Юге обитает некое страшное белое существо. Этот «белый ужас», который мог послужить причиной истребления белых людей, явившихся на остров черных, занимает центральное место в том фантастическом сновидении, которое владеет поэтическим воображением По.

«Гальбран», в свою очередь, без особых трудностей добирается до острова Тсалал. Во время этого путешествия Джиорлингу чудится во сне незнакомый голос: «Пим… Пим… Бедный Пим!» Голос продолжал шептать: «Пим! Не надо никогда забывать бедного Пима!» Окончательно проснувшийся Джиорлинг уверен, что стал жертвой галлюцинации, он открыл ставень иллюминатора своей каюты: на корме не было никого, кроме Гунта, стоявшего у рулевого колеса и внимательно глядевшего на ноктоуз.

Когда я в первый раз читал эти строки, признаюсь, они произвели на меня сильное впечатление, я погрузился в атмосферу романа американского поэта.

Дневник Джиорлинга не дает никаких разъяснений относительно странного характера острова Тсалал. В результате какого-то страшного потрясения внешний вид острова сильно изменился, так что автор дневника не мог проверить, насколько соответствуют действительности геологические особенности, описанные Пимом в таких расплывчатых выражениях, что не стоило и пытаться найти им объяснение, ибо любое предположение могло бы только разрушить атмосферу таинственности, созданную По.

Па «изрытой, исковерканной почве», которая «была черна и пережжена, точно какие-то вулканические силы выбросили ее из глубины земли на поверхность», исследователи не смогли обнаружить никаких следов: ни зверя, ни человека.

Единственное объяснение, которое пришло им в голову, — это то, что на острове Тсалал произошло землетрясение, которое все уничтожило.

Непобедимый ужас охватил их при виде необъяснимой груды человеческих костей, побелевших от времени. Собачий скелет и ошейник с выгравированными на нем буквами «Тигр — Артур Пим» лишь усложнили загадку, которую им предстояло решить. Да и как совместить очевидную давность происшедшей катастрофы с присутствием на острове Тсалал не далее как семь месяцев назад уцелевших моряков с «Джейн», а ведь об этом свидетельствовала записная книжка Патерсона.

Капитан Гай, поддавшись на уговоры части людей своего экипажа, решает прекратить поиски. И в этот самый момент Гунт произносит слова: «А Пим?… Бедный Пим!…» Вынужденный объясниться, Гунт утверждает, что По никогда не видел Пима, что он только читал его записи, переданные ему Дирком Петерсом. Поэтому вполне возможно, что поэт воспользовался ими, по… по своему усмотрению. Метис расстался с Пимом в тот самый момент, когда его поглотила завеса из пара. Встречное течение прибило льдину с Дирком Петерсом к острову Тсалал. Там он нашел заброшенное суденышко, сильный южный ветер помог ему пройти по свободному ото льдов проходу, так он пересек полярный круг, а потом его подобрало китобойное судно. В конце концов Гунта вынуждают во всем признаться, оказывается, он-то и есть Дирк Петерс!

Джиорлинг, убежденный доводами метиса, доказывает, что оставшихся в живых моряков с «Джейн» следует искать южнее. Капитан собирается продолжить поиски на восьми соседних островах, обозначенных Пимом, но, увы, в результате недавнего бедствия весь архипелаг исчез, но именно потому, что оно было недавним, нельзя было приписать ему уничтожение населения Тсалала, о котором свидетельствовала груда костей. По всей вероятности, капитал Вильям Гай и его товарищи вовремя успели уйти и добрались до южных земель. «Гальбран» следует по пути Пима. В небе летает множество птиц, по ни одна не достигает гигантских размеров, отмеченных в дневнике Пима, и не испускает криков: «Текели-ли!» Экипажу «Гальбрана» не попадается ни одно из чудес, описанных героем По. Увлекаемый ветром и течением, «Гальбран» очутился всего в двух градусах от полюса, и тут-то Петерс поведал Джиорлингу, что стыдится своего имени из-за той истории на «Дельфине», когда ему пришлось убить матроса Паркера, на которого пал жребий стать пищей для своих товарищей. Из уважения к семье этого несчастного По назвал его другим именем. На самом же деле настоящее имя съеденного матроса было Нед Гольт, он доводился братом парусному старшине «Гальбрана».

Судно входит в зону айсбергов, предвещающих землю. Наскочив на одну из таких ледяных гор, корабль в конце концов погибает. Отныне его экипаж плывет на ледяной горе, подталкиваемой сильным ветром, следуя проливом, разделяющим Антарктический континент на две части. У Джиорлинга начинаются галлюцинации, подобные тем, что тревожили воображение Пима: ему видится на горизонте белая завеса из пара, он ищет прорывающиеся сквозь нее лучи, небывалых размеров водопад, перед ним встает такой же точно хаос движущихся по воздуху теней и контуры белого гиганта, хранителя полюса!

Впрочем, айсберг проплывет мимо полюса, и его прибьет к неведомому берегу. У потерпевших есть, правда, лодка, спасенная во время гибели «Гальбрана», но она не может вместить всех. Под предводительством гарпунщика Гирна, подслушавшего исповедь Дирка Петерса о том, что он убил брата Гольта, тринадцать взбунтовавшихся матросов завладевают лодкой в надежде выбраться из полосы сплошных льдов. Десять оставшихся готовятся к зимовке. И вот однажды они увидели лодку, плывущую по течению. Мощному пловцу Дирку Петерсу удается добраться до нее. В лодке неподвижно лежат трое матросов и капитан «Джейн»! Они чудом спаслись во время подстроенного тсалалийцами обвала холма, и вот после трехнедельного пребывания в расщелине они заметили смятение среди туземцев: островитян привел в ужас большой белый зверь, который с пеной у рта стал хватать их за горло. То был взбесившийся Тигр! Большинство островитян обратилось в бегство, а те, кто остался, погибли от бешенства.

Этот эпизод, вполне в духе необыкновенных историй По, имеет то преимущество, что избавляет автора от необходимости повторяться, ибо «Ледяной сфинкс» посвящен вовсе не приключениям Пима; цель его как раз в том и состоит, чтобы дать этим приключениям развязку в стиле самого По. Против эпидемии бешенства американский поэт вряд ли стал бы возражать, но, к сожалению, причины этого бешенства столь же неоправданны, как и факты, изложенные Пимом. Если автор хотел объяснить бешенство Тигра тем, что однажды в трюме «Дельфина» тот уже испытал приступы водобоязни, то этого делать не стоило, так как По довольно осторожно упоминает о том, что Тигр «взбесился из-за недостатка воды и спертого воздуха трюма», и, следовательно, между этими двумя событиями не существовало никакой связи.

В рассказе Пима Тигр появляется на борту «Дельфина» один-единственный раз, чтобы задушить матроса Джонса, опрокинувшего на пол Августа Барнарда; главная его роль заключалась в том, чтобы помочь уничтожить последних мятежников. А в дальнейшем По и думать о нем забыл! Больше мы ничего но услышим об этом псе до тех самых пор, пока не встретимся с ним в «Ледяном сфинксе». Пим ничего не пишет о том, что собака пропала, как не говорит и того, что она осталась жива. Жюль Верн принял второй вариант.

Братья Гай наконец встретились, уцелевшие матросы с «Гальбрана» погрузились в лодку, оказавшуюся тсалалской пирогой, при постройке которой не было употреблено ни кусочка железа. Подобно Пиму, их подхватывает течение. Скорость лодки все увеличивается без видимой причины. И вдруг их изумленным взорам предстала какая-то огромная масса, та самая, которую видел Пим. Это был утес в форме сфинкса. Как только они приблизились к нему, все железные предметы, находившиеся на борту, устремляются к этому утесу, в том числе и якорь, который тянет их за собой, как на буксире. В конце концов якорный канат лопнул, а пирогу вынесло на берег. Джиорлинг и его спутники подходят ближе, чтобы разглядеть этого удивительного сфинкса, и видят прилепившиеся к скале железные предметы, улетевшие с их лодки. Мало того, они находят там даже гвозди от лодки с «Гальбрана», украденной Гирном и его сообщниками, а на земле видят ее развалившийся на части корпус.

«Около полюсов, — объясняет Жюль Верн, — имеется громадное скопление электричества, проявляющегося, между прочим, в виде полярных сияний. Можно было вполне допустить, что масса железа, находящегося вблизи полюса, под влиянием этого электричества приобрела магнитные свойства. Утес, имевший форму сфинкса, очевидно, являлся подобной массой железа, ставшей при помощи индукции сильнейшим магнитом».

В страшном волнении, оказавшемся для него смертельным, Дирк Петерс видит труп Пима: за спиной у него висело на перевязи ружье и потому силой непреодолимого притяжения он навеки остался прикован к Ледяному сфинксу!

Так как речь идет о фантасмагорическом романе По, то вполне можно согласиться и с такой фантазией, которая соответствует творческой манере поэта. Его последователь мог несколько сбавить тон своего фантастического повествования, по должен был придерживаться общей линии.

Поэтому нет смысла оспаривать реальность подобного магнита, точно так же, как и существование морского пролива, разделяющего Антарктику. «Ледяной сфинкс» — роман фантастический, и роль писателя сводилась к тому, чтобы придать ему видимость правдоподобия. Он счастливо сливается с романом Эдгара По, дух которого Жюлю Верну удалось сохранить. И, уж во всяком случае, произведение это свидетельствует о том, что силы у писателя еще есть.

46. СУМЕРКИ

«Великолепное Ориноко» и «Завещание чудака». Жюль Верн и дело Дрейфуса. Смерть брата Поля (1897).

Романист нисколько не преувеличивает, когда пишет Этцелю, что работает по-прежнему регулярно, с точностью машины и не сбавляя темпа. Он достает из ящика рукопись романа «Великолепное Ориноко», законченного еще в 1894 году, и отправляет ее Этцелю, продержав на очереди три года! В течение последних дней 1897 года он правит корректурные листы, собираясь потом еще раз просмотреть их, а 4 марта 1898 года вносит некоторые изменения на карту Ориноко.

Тема романа такова: Жан де Кермор, молодой человек шестнадцати-семнадцати лет, и сержант Марсьаль, который выдает себя за его дядю, покинули свой дом в Шантене и отправились на поиски полковника де Кермора, четырнадцать лет назад пропавшего без вести в Венесуэле. И так как последнее письмо полковника, отца Жана, было послано из Сан-Фернандо, юноша решил подняться вверх по течению реки Ориноко. В пути он подружился с молодыми французскими путешественниками, Жаком Эллошем и Жерменом Патерном. Последнему еще в те годы, когда он жил в Ренне, стало известно, что полковник де Кермор вышел в отставку после происшедшего по его вине кораблекрушения, во время которого погибли его жена и единственная маленькая дочь. Других родственников у него не было, и он покинул родину. Поэтому у молодых людей зародились сомнения относительно родственных отношений, связывавших сержанта и мальчика, не говоря уже о личности самого мальчика. Вскоре становится ясно, что Жан де Кермор внушает Жаку Эллошу живейшую симпатию. Он вытаскивает юношу из волн Ориноко и тогда только понимает, что жизнью ему обязан не Жан, а Жанна де Кермор! Отправляясь на поиски своего отца в дикую местность, эта девушка сочла более благоразумным нарядиться мальчиком. Полковник ошибался, когда думал, что его дочь погибла вместе с матерью. Само собой разумеется, Жанну и Жака связывает отныне не просто симпатия, а глубокая любовь. Теперь — уже и речи не может быть о том, чтобы оставить ее одну, ведь на пути, ведущем к миссии Санта-Хуана, основанной отцом Эсперанте, Жанну подстерегало немало опасностей. А кто, как не отец Эсперанте, мог подсказать ей, где следует искать полковника де Кермора? Значит, надо идти к истокам Ориноко.

В Сан-Фернандо к ним на пирогу попросился испанец Торрес, который тоже хочет попасть в Санта-Хуану. Ведет он себя странно, и они начинают подозревать, что он каким-то образом связан с шайкой квивасов и беглых бандитов с Кайеннской каторги, которую возглавляет некий Альфаниз. Этого бандита тем более следует опасаться, что он оказался личным врагом полковника де Кермора, но свидетельству которого и был приговорен.

Наши путешественники почти у цели, но тут на них напали бандиты, и они очутились в плену у шайки Альфаниза. Их освобождают жители Санта-Хуаны под водительством отца Эсперанте. В тот самый момент, когда Альфаниз собирается убить Жанну, чтобы таким образом свершить свою месть, он погибает от руки предводителя миссии… а это не кто иной, как сам полковник де Кермор. Остается только отпраздновать свадьбу Жака и Жанны, которые решили поселиться в Санта-Хуане.

Тема, можно сказать, для волшебной сказки. Но это только предлог, чтобы рассказать о путешествии, украсив его для большей привлекательности разными приключениями. Книга весьма поучительна со многих точек зрения, но большего о ней не скажешь.

Писатель «не сбавляет темпа», как было обещано Этцелю, который в июле 1898 года получает первый том, «названный за неимением лучшего „Завещание чудака”». Жюль Верн уже рассказывал ему о своей идее построить роман на «игре в гусек», и вот теперь роман этот готов. В нем пойдет речь о благородной игре Соединенных Штатов Америки. Сорок девять штатов (за исключением Аляски, присоединенной лишь в 1867 году) составят сорок девять клеток, и, повторив четырнадцать раз один из них, можно получить карту, состоящую из шестидесяти трех клеток, такую же точно, как в игре в гусек.

Богатейший человек по имени Гиппербум, член чикагского Клуба чудаков, «ни разу в жизни не проявивший своего чудачества», желает прослыть чудаком хотя бы один раз, по случаю своей смерти. Он распорядился устроить свои похороны таким образом, чтобы они обернулись всенародным празднеством. Мало того, согласно завещанию, все его огромное состояние перейдет к тому, кто выиграет партию игры «Соединенные Штаты Америки»; участвуют в ней шесть игроков, те из граждан Чикаго, на которых пал жребий. В приписке к духовному завещанию предусматривается еще один, седьмой игрок, под инициалами X. Y. Z., который тоже примет участие в этой партии. Всякий раз после метания костей игрок отправляется в штат, который соответствует номеру указанной клетки. Таким образом партнеры по игре исколесят Соединенные Штаты вдоль и поперек. «Короче говоря, прочитав эту книгу, человек до тонкостей изучит США».

Идея была забавной, и книга писалась с хорошим настроением. Но замысел познакомить читателей с географией США, на мой взгляд, был чересчур сложным. Это утяжеляло рассказ и снижало комизм сюжета. Стремление быть точным на этот раз сильно повредило писателю, сковало его остроумие, растворившееся в двух частях романа. Описание похорон Гиппербума слишком затянуто, оно только выиграло бы, если бы уместилось в одной главе, а не в трех, что удлиняет экспозицию и мешает развитию действия. Забавные детали встречаются лишь изредка и не могут развеселить читателя.

Само собой разумеется, X. Y. Z. не кто иной, как сам Гиппербум, смерть его оказалась мнимой! Он-то и выиграет партию, и все, как положено, увенчается свадьбой двух молодых людей, принимавших участие в этой игре!

«Дорогой Жюль, Вы, надеюсь, понимаете, что я навсегда покончил с детьми, которые ищут своего отца, с отцами, разыскивающими своих детей, с женщинами, которые ищут детей и которые ищут мужей, — объясняет писатель Этцелю. — «Ориноко» — последний роман в этом жанре. Точно так же покончено и с «Робинзонами», за исключением тех двух томов, что я написал в продолжение «Швейцарского Робинзона», которые, мне думается, интереснее, чем роман Виса».

Любопытно, что Жюль Верн решил написать продолжение романа, слабость которого признавал таким косвенным образом. Со своей стороны он всегда избегал тяжеловесных уроков морали, загромождающих повествование швейцарского пастора, предпочитая дать возможность читателям извлечь таковые уроки из самого рассказа. Новая Швейцария, должно быть, наполняла его детские сны, и, как это часто случается, старея, писатель стремился возродить ощущения первых лет своей жизни.

Читая «Вторую родину», нельзя не почувствовать того удовольствия, с каким романист писал ее; книга читается легко, ибо в ней ощутимо авторское присутствие. Продолжение «Новой Швейцарии» отнюдь не монотонно, и в этом явная заслуга писателя.

И все-таки автор «Необыкновенных путешествий», по всей видимости, пал духом. Он по-прежнему ощущает физическое недомогание, а в плане моральном совсем выбит из колеи. Эпоха, которая его сформировала, канула в прошлое, новый образ мышления ему чужд. Человек, сохранивший убеждения революции сорок восьмого года, он и в «прекрасную пору» Второй империи не утратил великих принципов добродетели, которые культивировались в кружке Этцеля-Сталя. И вот в канун 1900 года «прекрасная пора» возвратилась! Нация хочет жить в свое удовольствие, казалось, ее уже не интересует литература, основанная на моральных принципах, вышедших из употребления. Да, так казалось, и тем не менее во имя этих самых принципов легкомысленная Франция познает жесточайший раскол.

Дрейфус был осужден в 1894 году, и следует прямо сказать, что, несмотря на все его протесты и доказательства невиновности, осуждение его было воспринято как дело вполне обычное. Правда, Бернар Лазар опубликовал волнующую книжку, но общественное мнение всколыхнулось лишь после того, как появилась знаменитая статья Золя «Я обвиняю!».

Стоит ли закрывать глаза на то, что амьенский буржуа, в которого превратился бывший мятежник 1848 года, не понял подлинного смысла этого дела. Как истинный республиканец, он верил судьям. Хотя, надо сказать, моральная анархия, на которую сетовал писатель, гораздо менее проявлялась в довольно свободных правах той поры, чем в упорстве, с коим власти стремились погубить человека, поставив целью спасти преступную администрацию.

Ослепление Жюля Верна, оказавшегося в числе антидрейфусаров, казалось необъяснимым, его сын, напротив, был ярым защитником Дрейфуса. И хотя Жюль Верн стал сторонником так называемых реакционных и даже роялистских идей, он тотчас же возмутился. Я помню его безмерное возмущение и то, что он говорил. Больше всего его возмутило нарушение порядка судопроизводства: один из документов был тайно передан трибуналу, минуя защиту. Такое нарушение закона казалось ему немыслимым. На самом же деле нарушение закона было гораздо серьезней, чем предполагалось, так как документ оказался подложным, и Роже Мартен дю Гар[113] отлично выразил чувства дрейфусаров в «Жане Баруа».

Легко вообразить, сколь бурными были визиты Мишеля в Амьен! Вполне можно было ожидать временного раскола. Ситуация сложилась парадоксальная: Жюль, человек передовых, республиканских взглядов, примкнул к консервативным кругам, а роялист и консерватор Мишель оказался вдруг социалистом! Впрочем, такого рода ситуация была далеко не исключением: это дело, расколовшее Францию на два лагеря и получившее мировой резонанс, внесло разлад во многие семьи.

По счастью, отца и сына связывали к тому времени довольно прочные узы, так что этот бурный период не повлиял на их отношения. А кроме того, у отца хватило здравого смысла понять, что у сына были достаточные основания для возмущения, хотя полностью с ними согласиться он не мог, иначе ему пришлось бы начисто отмести все свои верования, казавшиеся писателю незыблемыми.

Он с тем большей охотой прислушивался к словам своего блудного сына, что тот обнаруживал начитанность и живость ума, поэтому у них всегда находились темы для интересных разговоров. Мишель упрочил свое положение, так что в этом отношении отец мог быть спокойным. Работа на Всемирной выставке 1900 года позволила Мишелю проявить себя, он не раз бывал в России, в Сибири, в Силезии и Румынии, принимал участие в обсуждении вопросов горнорудной промышленности.

Мы расстались с бретонским пляжем в Фурбери и перебрались на нормандскую гальку в Петит-Даль. 27 августа 1899 года Жюль Верн пишет Этцелю: «Меня не будет около недели, хочу поехать в Петит-Даль к Мишелю». Насколько я помню, он задержался у нас гораздо дольше, неподалеку от нашего дома мой отец снял для него башню с видом на море, она называлась Пеллетве.

Из письма, датированного 24 октября 1899 года, мы узнаем, что Жюль Верн углубился в шахты Клондайка, а стало быть, пишет «Золотой вулкан», который будет опубликован лишь в 1906 году! Впрочем, писатель так и предполагал, что не доживет до того времени, когда роман этот увидит свет. «Как Вам известно, — пишет он своему издателю, — благодаря непрерывной работе у меня скопилось определенное количество готовых томов. Некоторые из них, вероятно, выйдут посмертно». И в самом деле, после «Второй родины» появятся еще шестнадцать книг, причем «Золотой вулкан» и еще семь других романов будут опубликованы посмертно.

Писатель всеми силами пытается противостоять разрушительному воздействию возраста и болезней. «Это не мешает мне работать и заниматься делами. Иначе что со мной сталось бы?» — в отчаянии восклицает он. Роман «Вторая родина» вышел в 1900 году, причем в мае Жюль Верн еще делал поправки на прилагавшейся к нему карте.

Он решился оставить «огромный, угрюмый и холодный дом» на улице Шарль-Дюбуа, в котором прожил восемнадцать лет, и перебраться обратно на бульвар Лонгвиль, в дом № 44, где он жил восемь лет. Потребовался длительный ремонт, и к концу года его все еще окружает «обстановка переезда».

Онорине исполнилось семьдесят лет, время светских развлечений миновало. Она без сожалений рассталась с чересчур просторным домом, отапливать который становилось трудно, и охотно возвратилась туда, откуда уезжала с такой радостью, а муж ее с удовольствием вернулся к рабочему столу в своей монашеской келье.

Переезд сильно мешал ему, но так как ремонту в новом жилище не было конца, он потребовал для правки корректуру «Великого леса».

Скрепя сердце Жюль Верн смирился с пересмотром дела Дрейфуса, далось ему это нелегко, так как в его глазах разрушено было само представление о республиканском обществе и ему пришлось согласиться с тем, что в нем не избежать иногда мошенничества. Таким образом, это злосчастное дело оказалось чревато последствиями: был поколеблен порядок, установленный на основе права и справедливости, тогда как сам Дрейфус отошел на второй план. Для старого республиканца 1848 года это был тяжелый удар. Отныне ему придется подходить к социальным установлениям с иной точки зрения.

Писатель все больше замыкается в себе, его жизнь строго регламентирована: встав на рассвете, а иногда и раньше, он тут же принимается за работу; около одиннадцати часов он выходит, передвигаясь крайне осторожно, ибо у него не только плохо с ногами, а и сильно ухудшилось зрение. После скромного обеда Жюль Верн курит небольшую сигару, усевшись в кресло спиной к свету, чтобы не раздражать глаза, на которые падает тень от козырька фуражки, и молча размышляет; затем, прихрамывая, идет в читальный зал Промышленного общества, где листает журналы, потом в ратушу. После недолгой прогулки по бульвару Лонгвиль он возвращается домой. Легкий ужин предшествует нескольким часам отдыха, а если сон заставляет себя ждать, писатель решает или придумывает кроссворды, за его жизнь их набралось больше четырех тысяч!

Иногда писателя навещают друзья, как всегда, он со всеми приветлив. Если его заинтересует какой-то вопрос, он обретает былую живость и все свое остроумие. Но более всего поражают его простота и пренебрежение к респектабельности: если он вдруг устанет на улице, то не задумываясь присядет на ступеньках какого-нибудь дома.

В повседневной жизни Жюль Верн неразговорчив, любит тишину, избегает ненужных пересудов, словно опасается, как бы они не нарушили его душевного равновесия, вмешивается лишь для того, чтобы подать спокойный, разумный совет, но не выносит бесполезных споров; если же таковые возникают и чье-то прямо противоположное его собственному мнению свидетельствует о том, что нездоровый дух По бродит вокруг, он не настаивает.

Старому человеку и в самом деле внушает ужас все, что может вызвать ссору: слишком много страданий причинили ему семейные раздоры. По собственному опыту он знает, что следует опасаться предвзятых идей, что к любому вопросу можно подойти с разных сторон и насколько опасно решать что-либо, не взвесив все хорошенько. В общем, человек он мирный, а главное, умиротворяюще действует на окружающих.

Лет ему уже немало, а значит, жить осталось недолго. Он чувствует, как с каждым годом сдает его тело, и знает, что отныне существование его зависит только от мозга. Дожив до тех лет, когда люди обычно подводят итоги, когда выстраиваются в ряд победы и поражения, причем поражения, разумеется, приобретают излишнюю значимость, писатель вспоминает свое детство, отрочество, Шантене, Тертр, помнит он и Герш: призрак Каролины тревожит его, первое любовное поражение с трудом забылось, хотя и погребено в литературных трудах. Дюма, «Сломанные соломинки», Лирический театр — как все это далеко и в то же время близко! Подумать только, ведь он хотел преуспеть в искусстве драмы! А что получилось? Его ждали отдельные удачи. Биржа? Что за абсурдная идея, одна только любовь к Онорине могла оправдать ее! Как его отец мог согласиться помочь ему в совершении этого двойного безумия? Сначала он стал биржевым маклером. Это он-то, который так презирал деньги! Женился. Это он-то, человек, неспособный дать молодой и красивой женщине развлечения, которых она вправе была ожидать. Как он был прав, когда думал, что брак этот невозможен! Бедная Онорина, ей приходилось жить на скудные средства, а он, пренебрегая финансовыми делами, занимался тем, что пачкал бумагу!

Вся работа, проделанная им за долгие годы, могла принести удовлетворение его пытливому уму, но не была ли она напрасна? Этцель поверил ему, и в конце концов так случилось, что он создал новый жанр. Это-то уж можно вписать в актив! «Гаттерас», «Путешествие к центру Земли», «Двадцать тысяч лье под водой»! С каким восторгом он шел по этому новому, открытому им пути.

Но сколько вокруг потерь, пусть даже неизбежных. Со смертью матери исчезла последняя связующая пить, объединявшая их многочисленное семейство.

Отца, мудрого советчика, всегда готового оказать поддержку, давно уже нет в живых. Заменивший его Этцель, который дружески помогал писателю, умер 17 марта 1886 года.

Поль, бывший ему не только братом, но и лучшим другом, тоже умер 27 августа 1897 года. Поначалу Жюль Верн думал, что сердечный приступ, которому суждено было унести его брата, не более чем обычное недомогание, и писал своему племяннику:

«Амьен, воскресенье.

Дорогой Морис, меня страшно огорчило известие о болезни твоего бедного отца.

Надеюсь все-таки, что ему удастся одолеть этот затянувшийся приступ и что свадьбу твоей сестры не придется откладывать. Для него это будет большая радость и успокоение, в котором он так нуждается.

Сам я почти не выхожу, ползаю потихоньку, мало было ревматизма, так теперь еще и бронхит, едва отдышался.

Держи меня в курсе, дорогой Морис, и верь твоему любящему дяде.

Ж. В.»

Но несколько дней спустя ему пришлось смириться с неизбежным.

Оторванный от мира, который, как он чувствовал, в свою очередь отрывается от него, писатель признавал, что «имел глупость родиться при Карле X»! У него уже не было сил приспособиться к новому обществу, которое ушло далеко вперед. В бурном кипении девятисотых годов, предчувствуя грядущие опасности, он с горечью пытался отыскать черты республики, которую любил. С семейством сына, обитавшим в Париже, он, в силу разных обстоятельств, виделся крайне редко. Падчерицы доставляли ему немало огорчений, и он с трудом прощал им враждебность в отношении семейного очага Мишеля. Все они друг с другом не ладили. То была очевидная истина: колкость одних и буйный нрав Мишеля мало способствовали примирению.

Стараясь отогнать печаль, писатель думал о публике, о своих неведомых читателях, которые питали к нему дружеские чувства, о молодежи, которой он посвятил всю свою жизнь и которая станет его завтрашней, быть может и неблагодарной, публикой! Не это ли его настоящая семья?

Человек мало ценит то, что у него есть, обычно он сожалеет о том, чего у него нет. Жизнь амьенского отшельника была наполнена до краев: он хотел писать и писал больше, чем кто-либо другой, добившись исключительной славы. Когда-то, будучи еще студентом, он уверял отца, что одна только литература отвечает его идеалам и что, если когда-нибудь ему удастся прославиться в этой области, семье не придется на это жаловаться. И вот слава пришла, а ему на это наплевать. Он жил своим пером и признавал, что у него самая прекрасная профессия, благодаря ей он имел возможность обеспечивать свое существование карандашом и бумагой. «Какая великолепная профессия! — воскликнул он однажды. — Я свободен. Я беру карандаш и чистый лист бумаги. Уединяюсь. И вот я уже сижу на Попокатепетле или барахтаюсь где-нибудь в озере Титикака!»[114] Пусть золото не стекалось к нему мешками, он зато сумел воспитать детей, а к золоту писатель и не стремился.

Меж тем успех имел для него привкус поражения. Несмотря на всю свою философию, Жюль Верн с грустью отмечал, что далеко не все собратья его одобряют, не желая допустить в святая святых царства литературы.

Ни симпатии Бодлера и Теофиля Готье, ни дифирамбы Кларети[115] и Жоржа Бастара[116] не в состоянии были победить равнодушия остальных, объяснявшегося самим жанром творчества Жюля Верна. Как отмечал Ш. Рэймон, если «Верн безраздельно царит в покоренном им царстве, романистом в собственном смысле этого слова его тем не менее не назовешь, ибо любовь, основа всех романов, блистательно отсутствует в большинстве его произведений. Женщина в них почти всегда отодвинута на второй план… у его героев нет времени на нежные излияния лукавому божеству». А Кларети пишет в заключение своего эссе о творчестве Жюля Верна: «Я знаю, что среди людей весьма топких, искушенных в анализе человеческого существа, принято говорить о нем: «Это рассказчик». Но рассказчик, который сумел пленить и увлечь целое поколение, это Личность, уж поверьте мне».

Великий знаток литературы того времени Эмиль Золя, напротив, подвергал критике научный роман Жюля Верна. А тот со своей стороны упрекал главу натуралистической школы в том, что ему доставляет удовольствие описывать человеческие мерзости, тогда как сам он считал гораздо более полезным возвеличивать возможности человека. Такое противоречие во взглядах не мешало Жюлю Верну восхищаться талантом Золя, вульгарность которого его, однако, шокировала. В 1877 году он писал Этцелю: «Прочитал «Западню» Золя — это гнусно, тяжеловесно, ужасающе, отвратительно, тошнотворно… и изумительно! Зачем только ему понадобилось рассказывать все это, какая в этом необходимость? Но, повторяю, это изумительно».

Деликатный Сталь не разделял, должно быть, восторженное мнение писателя, так что его другу пришлось разъяснить свою мысль:

«Черт возьми, так не читайте «Западню»! Я говорю о таланте Золя с точки зрения удивительной точности деталей, превосходящей все, что мне доводилось читать в подобном жанре. Но он развивает два сюжета, которые не следовало развивать таким образом. Для меня здесь нет ничего поучительного. Я смотрю на это, как на удивительные фотографии, причем фотографии запретные».

А пятнадцать лет спустя он писал Жюлю Этцелю: «„Разгром” — скучный роман, никогда не стану его перечитывать, хотя другие перечитывал не раз. Что бы там ни говорил Золя, это все пустое, да и потом скучно. Мое мнение таково: Шатриану и двадцати строчек достаточно, чтобы оставить неизгладимое впечатление, а другому и двадцати страниц мало».

Такое критическое высказывание в адрес «Разгрома» свидетельствует о том, что Жюль Верн читал и перечитывал Золя, хотя тот относился к нему неважно.

Зато в числе его друзей можно назвать Сарду, Лабиша, Дюкампа, Камилла Русселя, Легуве, Ожье и Сарсея[117]. И тем не менее надо сказать, что критика не уделяла Жюлю Верну никакого внимания, проявляя полнейшее равнодушие к его творчеству. Он даже жаловался на это:

«Когда я читаю, что пишут по поводу любой только что появившейся вещи, я иногда начинаю завидовать, хотя и живу у себя в глубокой провинции… Надеюсь, Вы отослали экземпляры Жилю в «Фигаро» и другие газеты. Посмотрим, что-то они скажут, если вообще что-нибудь скажут.

Я узнал, что первый том «Плавучего острова» вышел из печати, так как видел его здесь в витринах. Может быть, Вы ждете более удобного момента, чтобы объявить о нем в газетах? Обычно я читаю их почти все, но ни в одной не обнаружил ни рекламы, ни объявления. Не такой уж он незначительный, этот роман, чтобы ни слова не сказать о нем читателю».

Жюль Этцель весьма вяло отстаивал интересы своего автора, окопавшегося в провинции, и тот пытается расшевелить его:

«Меня по-прежнему удручает, что во всех газетах печатаются заметки, хотя бы в несколько строчек, в которых рассказывается о разных книгах, а о наших — ни слова, не считая новогодних номеров. «Бомбарнаку» особенно не повезло с критикой, которая его попросту не заметила, меня это огорчает, но работать с прежним усердием не мешает».

Но самое-то главное заключалось в том, что из-за отсутствия какой бы то ни было информации читатели начали забывать старого рассказчика:

«Книги, на которые я так рассчитывал — «Бомбарнак», «Замок в Карпатах», — публика не желает читать! Это действует обескураживающе! И хотя я знаю, что на постоянный успех рассчитывать нельзя, повторяю, я обескуражен, а ведь труд всей моей жизни — описание земного шара — еще не кончен!»

Добившись мировой славы, Жюль Верн тем не менее страдал оттого, что не может заручиться признанием некоторых специалистов в области литературы, которые делали вид, будто по замечают его. Этцель имел неосторожность еще в 1869 году завести с ним разговор о том, чтобы он выставил свою кандидатуру в Академию. Позиция Жюля Верна была весьма четкой: может ли автор, произведения которого печатаются в журнале для юношества, иметь такого рода притязания? Поэтому он и не придал никакого значения идее своего издателя.

«Я называю это мечтой Вашего сердца, — ответил он ему. — Может ли проникнуть туда тот, у кого нет большого состояния или прочного политического положения? Я имею в виду Французскую Академию, ибо что касается Науки… Представьте себе Вашего Жюля Верна рядом с каким-нибудь Бертраном или Девилем! Ну и вид у меня будет».

Через несколько лет эту «мечту издателя» взял на вооружение Дюма-сын, убедив Жюля Верна, что такой проект вполне реален.

Писатель никогда к этому и не стремился. Но когда Дюма понял, что их ждет поражение, дело приняло совсем иной оборот. Даже если человек начисто лишен честолюбия, он не может не чувствовать себя оскорбленным, когда ему отказывают в том, на что позволили надеяться.

Жюль Верн был достаточно благоразумен, чтобы не слишком переживать из-за постигшего его разочарования, ведь он вовсе и не стремился к избранию в Академию. Рана быстро зажила, но ее все-таки нанесли, и это была еще одна утраченная иллюзия. Встреча с Дюма-сыном, подтолкнувшая писателя выставить свою кандидатуру в Академию, не прошла для него бесследно.

В 1873 году, когда Этцель упрекал его за то, что он не уделяет должного внимания такой возможности, писатель, оправдывая свою бездеятельность в этом отношении, ответствовал, «что и без него страшно много таких, у кого имеется на это гораздо больше прав, взять, к примеру, хотя бы того же Сталя!…». В 1877 году Жюль Верн все еще думал, что подобные притязания с его стороны заставят только… «пожать плечами», ибо «какое значение имеют книги, предназначенные для юношества», ведь «истинная литература — это изучение человеческого сердца, а не приключенческие рассказы».

В 1883, 1889 и 1892 годах речь снова заходит об Академии, но писатель не придает этому серьезного значения:

«Мне не надо ничего другого, как жить спокойно у себя в провинции, чтобы иметь возможность закончить свое дело романиста, если, конечно, предположить, что таковой конец бывает».

47. ПОСЛЕДНИЕ ЛУЧИ

Осуществляя свой замысел, Жюль Верн печатает «Деревню в воздухе». Темой для «Братьев Кип» послужила судебная ошибка, точно так же, как и для «Драмы в Лифляндии» (появившейся в 1904 году). Пересмотр Жюлем Верном своих позиций в отношении к делу Дрейфуса. Публикация «Властелина мира», где мы вновь встречаемся с Робуром, впавшим в безумие.

«Великий лес»[118] — тот самый, что простирается в Центральной Африке от долины Конго до истоков Нила и Замбези, — под таким названием Жюль Верн опубликовал сначала роман, который в отдельном издании (1901) назывался «Деревня в воздухе». Двое охотников, американец Джон Корт и француз Макс Юбер, вместе с проводником и мальчиком по имени Лланга, которого они спасли от людоедов, оказываются на опушке огромного леса, его могучие, густые деревья защитили путников от натиска стада слонов, уничтоживших их фургон.

Волей-неволей им приходится идти лесом, который считается непроходимым.

Разные неожиданности заставляют нас окунуться в тревожную атмосферу таинственного растительного мира; длительное, но далеко не однообразное путешествие увлекает нас на сотни километров в глубь этого неведомого края, так что, не успев опомниться, мы добираемся до стремительной речки, которая без всяких затруднений приводит нас к Убанги.

В первую же ночь, которую путникам довелось провести на берегу реки, Джону Корту показалось, что он услышал произнесенное кем-то слово «нгора», что на языке туземцев означает «мать». Обследовав на другой день берега, они так и не обнаружили здесь присутствия человека. Правда, в излучине реки они наткнулись на заброшенный плот, а в чаще нашли хижину с решетчатыми стенками. Оказывается, там жил доктор Иохаузен, от которого небыло вестей с 13 февраля 1896 года. Из записной книжки, которую он оставил, путники узнали, что доктор покинул свою хижину 25 августа того же года.

Об этом ученом известно только одно: он собирался тщательно проверить опыт американского профессора Гарнера, утверждавшего, что у обезьян есть язык.

Теорию Дарвина, установившую происхождение человека от обезьяны, подтвердило существование питекантропа на острове Ява, и палеонтологи стали искать недостающее звено в цепи той эволюции, которая привела к Homo sapiens.

Иохаузен, намереваясь обнаружить вид обезьян, наделенных речью, заперся в некоем подобии клетки, установленной в глубине девственного африканского леса, где жили бесхвостые обезьяны, достигшие, как ему показалось, наиболее высокого уровня развития. В его записной книжке говорилось, что подходившие близко большие обезьяны обменивались целыми фразами, а одни малыш произнес «нгора», слово, которое туземцы употребляют для обозначения матери.

Наши путешественники не имеют возможности сразу же отправиться на розыски немецкого ученого, но решают воспользоваться его плотом, чтобы плыть по течению реки, которая наверняка впадает в Убанги. На дереве, подхваченном течением, Лланга подобрал маленькое существо, которое отчетливо произносит слово «нгора». Человек это или обезьяна?

У водопада плот разлетелся в щепки, и мы снова видим путешественников вместе с их проводником в глубине леса возле костра, разложенного неизвестным спасителем. Нет только Лланги и его маленького приемыша. Какой-то незнакомец вытащил, по всей видимости, путешественников из воды и уложил их в тени деревьев, позаботившись даже развести костер. Лес в этом месте был мрачен и непроходим. Путники заблудились в зарослях лиан, в одном лишь месте они увидели просвет и стали наугад пробираться по тропинке. Как вдруг, к величайшему своему изумлению, заметили горящий факел, который указывал им путь, описание передвижения этого огня не может оставить читателя равнодушным.

Следуя за ним, путешественники попадают в деревню, расположенную на высоте тридцать метров от земли, на огромном помосте, более пяти километров в окружности, опирающемся на стволы деревьев.

Они оказались пленниками вагди, двуногих существ ростом в один метр пятьдесят шесть сантиметров, с головой круглой, но маленькой, не слишком прогнатической, вагди пользуются ступней и имеют такие же точно зубы, что и человек. А не является ли племя вагди той самой расой микроцефалов, которую отыскивают антропологи в надежде заполнить недостающее звено эволюции человека?

Вагди стоят на более низкой ступени развития, чем известные до сих пор первобытные люди, но они говорят и умеют обращаться с огнем.

Если они к тому же убивают друг друга, заметил Макс Юбер, их без всяких сомнений следует отнести к разряду людей, а не животных!

Поведение вагди убеждает читателя в том, что они достигли по меньшей мере стадии Homo faber[119], так как располагают уже некоторыми простейшими предметами обихода и примитивным оружием. Однако нашим путешественникам придется согласиться с тем, что вагди достигли ступени Homo sapiens, ибо в минуту расставания обнаружат у них человеческую улыбку и слезы. Остается добавить, что еще одним свидетельством принадлежности вагди к человеческому роду послужило то обстоятельство, что они научились играть на шарманке доктора Иохаузена, которого мы покидаем в состоянии полного идиотизма в деревне вагди, где он стал их мало обременительным монархом!

Это произведение интересно тем, что показывает нам писателя, вернувшегося к обычной своей манере, однако мысль его работала совсем в ином направлении. Дело тут не обошлось без философии, так как разбирается мучительный вопрос о происхождении человека. Автор не может уже довольствоваться наивными мифами своего детства, как не может согласиться и с возникшим из небытия предком человечества, он вообще не верит, что человек был создан по образу и подобию бога.

Следующее свое произведение Жюль Верн задумал как иллюстрацию той борьбы со слепыми силами природы, которая заставляет людей искать сотрудничества, если они хотят выжить.

Жан-Мари Кабидулен! Имя это связано с той порой жизни писателя, когда он, мальчишкой, отправился в плавание на шхуне «Корали». Прошлое живо в его памяти. «Истории Жана-Мари Кабидулена» — так назовет Жюль Верн книгу о «громадном морском змее», которая была задумана давно, а отправлена издателю лишь в апреле 1901 года.

Поначалу он хотел назвать свою книгу «Морской змей», но потом раздумал. Конечно, название, в котором упоминается морской змей, вызвало бы живейший интерес читателей, и если он заменил его на «Истории Кабидулена», то, вне всякого сомнения, из любви к точности, ибо только этот суеверный моряк умел создавать атмосферу, когда можно было хоть на минуту поверить в существование сказочного животного. Три четверти повествования и в самом деле посвящено кампании, предпринятой китобойной шхуной «Сент-Инах». На небольшом паруснике, предназначенном для ловли китов, все шло как обычно, ничего из ряда вон выходящего; во время длительного перехода в Охотское море удача, казалось, покинула «Сент-Инах». Плавание началось неудачно: гибель одного из матросов заставляет нас вспомнить об опасностях, постоянно грозящих на море. Соперничество между английским трехмачтовиком и шхуной «Сент-Инах» дает повод показать невоспитанность англичан, их жестокость и высокомерную враждебность. На этот раз речь идет о кровной обиде французов, счет которой ведется еще со времен Ватерлоо! Три часа кряду преследует экипаж французской шхуны полосатика, и вдруг, в тот самый момент, когда добыча уже близка, является английский экипаж. В кита вонзаются два гарпуна. Один — французский, другой — английский! Французский нанес смертельную рану, но англичане возражают, утверждая, что если бы их судно не преградило киту дорогу, то шлюпки с «Сент-Инах» не смогли бы его догнать.

Обе стороны готовятся разрешить спор пушечными выстрелами. Как вдруг английскую трехмачтовую шхуну приподнимает огромный вал, чудовищные волны закипают вокруг, и шхуна исчезает под водой. «Сент-Инах» оказалась счастливее, ее экипажу удалось спастись, хотя она наскочила на подводный камень.

События эти необъяснимы, и моряки склонны уже поверить в существование гигантского чудовища. Более скептически настроенные офицеры думают иначе, они считают, что волна поднялась из-за землетрясения, вспоминают сильное волнение в океане, которым сопровождалось землетрясение в Перу.

Но тут вдруг огромная волна подхватила «Сент-Инах» и понесла ее к северу со скоростью сто шестьдесят километров в час! Эта безумная гонка кончилась тем, что судно разбилось о полосу сплошных прибрежных льдов.

Не зная, как объяснить такое явление, офицеры довольствуются предположением, что это случилось по причине столкновения мощного речного течения с морским приливом, а экипаж шхуны вместе с Жаном-Мари Кабидуленом придерживается прежнего мнения, уверовав в существование морского чудовища. И хотя автор приходит к выводу, что нельзя с точностью сказать, живут ли в океане такие чудища, а потому не лучше ли отнести все это к области предании, тем не менее в ходе повествования ему удается оставить тень сомнения и пробудить интерес к таинствам природы. Романист, как всегда, искусно ведет рассказ, но нельзя не согласиться с тем, что его общий тон жиже того, которого он добивался в других произведениях, составивших его славу.

А нет ли у писателя в ящике, куда он уже сложил немало рукописей, чтобы обеспечить их бесперебойную публикацию в «Журнале воспитания и развлечения», такого произведения, которое после просмотра и необходимых поправок оказалось бы на должной высоте?

В 1898 году общественное мнение всколыхнуло нашумевшее дело братьев Рорик, все газеты только о нем и писали. Р. Ла-Брюйер выпустил в связи с этим книжку в издательстве «Маск».

Братья Рорик завладели французской шхуной «Ньюораити», убив капитана, агента судовладельца Джибсона, четырех матросов из экипажа и одного пассажира. Во всяком случае, такова была суть обвинения, выдвинутого метисом против двух офицеров корабля, на который он нанялся поваром.

Обвиняемые уверяли, что они непричастны к преступлению и что все эти несчастные погибли во время бунта, который им удалось подавить. Они решительно отрицали не только свою причастность к убийству, но и отказывались брать на себя пиратские вылазки, которые им приписывались. Тем не менее 8 декабря 1893 года их приговорили к смертной казни.

Публику взволновало их на редкость достойное поведение. Но судьи, по всей вероятности, усмотрели в деле непреложные доказательства виновности братьев, повлиявшие на их решение. Однако, как выяснилось, обвинение братьев Рорик основывалось на единственном и довольно сомнительном свидетельском показании.

Волнение умов достигло наивысшего предела, когда через несколько дней после вынесения приговора стало известно, что братьев Рорик в действительности звали Леон и Эжен Деграев, что они принадлежали к почтенному бельгийскому семейству и проявили себя как истинные герои, не раз доказав на деле свою храбрость и благонадежность. Тридцать семь человек было обязано им своим спасением, с риском для собственной жизни братьям удалось вырвать из когтей смерти экипаж норвежского корабля «Петер», пострадавшего во время бури.

Известно стало и то, что судьба не благоприятствовала им: принадлежавшее братьям паровое рыбацкое судно погибло от пожара в Остендском порту. Справившись кое-как с постигшей их неудачей, братья приобрели парусник, который тоже вскоре выбросило на берег. Тогда им пришлось поступить на службу и плавать на чужих кораблях, сменив при этом имя, чтобы не компрометировать свою мать.

С той поры положение их стало весьма шатким и, кто знает, быть может, из отважных героев они превратились в искателей приключений? В самом деле, нельзя оставить без внимания тот факт, что в 1891 году они объявили себя потерпевшими кораблекрушение, но это оказалось ложью. По правде говоря, хотя они и были повинны в этом небольшом моральном мошенничестве, которое вполне можно объяснить их образом жизни, из этого вовсе не следует, что именно они совершили серьезные преступления, вменявшиеся им в вину. Кампания, поднятая в прессе газетой «Ля жюстис», усилия комитета защиты, демарши, предпринятые королями Швеции и Бельгии, — все это заставило французское правительство смягчить меру наказания и заменить смертную казнь пожизненной каторгой.

В 1894 году многие задумывались над вопросом: а не стали ли братья Деграев жертвами судебной ошибки и не был ли их обвинитель сам причастен к тому преступлению, которое разоблачал? Чтобы успокоить общественное мнение, в 1897 году президентской милостью их наказание было ограничено двадцатью годами. Но злая судьба неотступно преследовала братьев. Леон отказался от предложенного ему администрацией каторги поста мастера, чтобы не превратиться в доносчика и не краснеть перед собственным братом. Его отказ не понравился начальству, и Леона решили наказать, отправив на самые тяжелые работы. 30 марта 1898 года он умер от дизентерии, и брат видел, как его тело бросили акулам. Так по крайней мере рассказывал Эжен, когда помилованный окончательно в 1898 году был встречен как мученик жителями Антверпена. Став коммерсантом, этот мирный буржуа писал воспоминания, собираясь издать книгу под названием «Каторга». Однако трудно не усомниться в их искренности, так как, вновь гонимый страстью к приключениям, он неожиданно исчезает, покинув жену и детей. В 1907 году Эжен служит в полиции Тринидада, затем его видели в Колумбии с кучей драгоценных камней: один американец уверял, будто он украл их у него. Обвинитель вскоре нашел смерть у себя в номере, в отеле, а обвиняемый был убит в камере!

Жюль Верн, разумеется, не мог предвидеть странную судьбу Эжена Деграева, как не мог предугадать и смерть Леона, случившуюся в 1898 году, когда 7 августа 1894 года, еще до того, как в «Ля жюстис» появилась статья, утверждавшая, что речь идет о судебной ошибке, писал об этом в письме брату.

Жюль Верн с неослабевающим интересом следил за процессом и поверял Полю свои мысли: «История братьев Рорик взволновала меня с самого начала, но я не хочу использовать ее». Взволнованное отношение писателя к этому делу не прошло бесследно, драма двух братьев, тесно связанных друг с другом и ставших, возможно, жертвами судебной ошибки, врезалась в его память. Марсель Море прав, полагая, что, находясь под впечатлением смерти своего брата Поля, писатель отразил в романе «Братья Кип» свои собственные чувства, представляя себе, как должны были бы страдать столь привязанные друг к другу братья Рорик, если они и в самом деле не были причастны к преступлению.

Обычно доказательство вины выпадает на долю обвинения, по иногда доказательство это столь шатко, что роли меняются и самому обвиняемому приходится искать доказательств своей невиновности, а это очень трудно и чаще всего даже невозможно.

Братьев Кип нельзя отождествлять с братьями Рорик, но несомненно одно, что их история, пусть совсем другая, была подсказана той, что приключилась с бельгийцами. Братья Кип оказываются в таком же точно положении.

Марсель Море отмечает, что братья Рорик, прибыв на острова Кука, объявили себя потерпевшими кораблекрушение и что эта деталь побудила автора назвать корабль, подобравший действительно пострадавших братьев Кип именем Джеймса Кука. Хотя не проще ли предположить другое, а именно, что единственной тому причиной было преклонение автора перед самим Джеймсом Куком; а выдумка братьев Рорик о кораблекрушении находит соответствие в несчастье, которое постигло «Вильгельмину» вблизи острова Норфолк, где и подберут братьев Кип.

Как бы там ни было, «Джеймс Кук» под командованием капитана Джибсона бросает якорь в Дунедине, где боцман Флиг Балт с помощью матроса Вина Мода вербует четырех негодяев, чтобы захватить судно, намереваясь при этом убить капитана, четырех оставшихся верными долгу матросов, а если понадобится, судовладельца Хавкинса и сына Джибсона, которых должны были принять на борт в Веллингтоне.

Если Флиг Балт — лицемерный мерзавец, то Вин Мод хоть и не лучше его, но зато умнее и гораздо хитрее. Оба они в бешенстве от того, что никак не представляется случай осуществить их планы. Судно, как и предполагалось, идет своим курсом до Порт-Праслина на архипелаге Бисмарка. По пути на острове Норфолк экипаж «Джеймса Кука» подобрал двух потерпевших с «Вильгельмины», это были братья Карл и Петер Кип, пассажиры затонувшего корабля.

В имени Петер Марсель Море усматривает напоминание о корабле «Петер», спасенном братьями Рорик. Вполне вероятно. Не менее вероятно, что имя капитана «Джеймса Кука» было выбрано в память Джибсона, погибшего на борту «Ньюораити».

Во время короткой стоянки в Кераваре Флиг Балт и Вин Мод убили на острове капитана Джибсона, завладев имевшимися при нем бумагами и мешочком с пиастрами. Шхуна пускается в плавание под командованием боцмана, она берет курс на Гобарт-Таун, конечный пункт своего назначения.

Карл Кип, капитан торгового флота, удивляется курсу, которым идет судно. Флиг Балт и в самом деле ищет Соломоновы острова, о которых идет дурная слава, надеясь с легкостью избавиться там от пассажиров и набрать бандитов.

«Джеймсу Куку» грозит гибель во время бури, а Флиг Балт так неумело ведет корабль, что Карлу Кипу приходится вмешаться, и судовладелец передает командовавшие ему. Ловко маневрируя, Карл спасает судно. Как только опасность миновала, Флиг Балт и Вин Мод незамедлительно поднимают бунт, который удается тут же подавить.

В Гобарт-Тауне начинается суд над мятежниками. Вин Мод был достаточно хитер, чтобы ничем не запятнать себя во время бунта, и затевает даже махинацию, которая погубит братьев Кип: он пробирается к ним в комнату и кладет в их чемодан украденные бумаги и часть пиастров, не преминув добавить к ним и оружие, которым было совершено убийство, — малайский кинжал.

Теперь на заседании суда Флиг Балт уже не обвиняемый, а обвинитель. Да, он поднял мятеж, сознается он, но почему? Да потому, что Карл Кип и его брат убили капитана Джибсона. И в самом деле в их чемодане находят бумаги, принадлежавшие убитому капиталу, некоторое количество пиастров и орудие преступления, таким образом их виновность неопровержимо доказана.

Братьев Кип приговаривают к смертной казни, один только судовладелец Хавкинс верит в их невиновность, и по его настоянию смертную казнь заменяют пожизненными каторжными работами.

На каторге Карлу довелось спасти от набросившегося дога комендантского сына. Он весь изранен, но положение братьев после этого случая улучшилось. Однако важнее всего для них то, что теперь они снова вместе. А между тем Хавкинс неустанно добивается пересмотра дела. К моральным доказательствам невиновности братьев он может присовокупить свои подозрения по поводу боцмана, выступившего обвинителем: Хавкинс догадывается, что тот вместе с Вином Модом подкинул в комнату братьев вещественные доказательства.

Братья Кип против воли оказываются втянутыми в устройство побега двух политических заключенных, побег проходит удачно.

Но братья Кип, убежденные в том, что этот невольный побег будет рассматриваться как признание их вины, возвращаются обратно в тюрьму. Такое поведение вынуждает власти под напором общественного мнения пересмотреть дело, но адвокату прекрасно известно, что это возможно лишь в том случае, если будет обнаружен какой-нибудь новый факт. Найти такой факт помогает совершенно непредвиденное обстоятельство. Хавкинс отдает увеличить фотографию лица жертвы, и вот тут-то сын капитана Джибсона обнаруживает запечатлевшийся в зрачках его отца образ убийц: Флига Балта и Вина Мода.

Тот факт, что сетчатка сохраняет последний образ, увиденный умирающим, соответствует действительности. Море пишет, что Жюль Верн почерпнул эти сведения в офтальмологической энциклопедии; возможно также, что на поиски такого рода его натолкнула новелла Вилье де Лиль-Адана «Клер Ленуар».

На сетчатке Клер Ленуар запечатлелся образ, оставленный галлюцинацией. Отбросив галлюцинацию, автор «Братьев Кип» использует лишь физические свойства сетчатки, справившись, насколько это верно. Из названной выше энциклопедии Жюль Верн узнал о работах Жиро-Телона; оказалось, что образ, запечатленный сетчаткой, можно восстановить, если после смерти глаз был вынут и помещен в раствор с квасцами. Марсель Море отмечает, что Жюль Верн совершил ошибку, которой удалось избежать Вилье де Лиль-Адану: дело в том, что труп был сфотографирован лишь на другой день после смерти, тогда как отпечаток на сетчатке быстро стирается. Была допущена и другая, возможно, более серьезная ошибка: как известно, чтобы получить зафиксированный образ, следует поместить глаз в раствор с квасцами. А ничего такого сделано не было.

Дело братьев Рорик взволновало Жюля Верна по вполне понятной причине: речь шла о возможной судебной ошибке: однако так живо он реагировал еще и потому, что дело касалось двух братьев, тесно связанных между собой и черпающих в своей братской дружбе силы, чтобы держаться достойно, а это-то главным образом и поразило публику. Писатель неосознанно перенес на свою собственную жизнь любовь, объединявшую братьев Рорик, сопоставив ее с тем чувством, которое связывало его с Полем.

Смерть брата отняла у писателя лучшего друга, выявив тем самым, сколь глубоко переплелись их судьбы. И вполне естественно, что его более чем когда-либо преследовала мысль об этом союзе, нарушенном смертью. Послушное перо писателя невольно отразило между строк «Братьев Кип» скрытые в глубине его души чувства. Таким образом, в основу романа положена история, которую он при жизни брата решил не затрагивать.

В сентябре 1901 года Жюль Верн вносит поправки в рукопись этой книги, которая будет опубликована в 1902 году. Вместе с братской любовью Карла и Петера Кипов в сознание его проникла и новая идея: если решение суда, согласно существующим принципам, и должно считаться справедливым, то оно не всегда бесспорно, судья, оказывается, может ошибиться.

В 1901 году дело Дрейфуса подходило к концу. Генеральный штаб скомпрометировал себя поступками по меньшей мере неосторожными, позволив тем самым газетам поднять кампанию и придать этому делу политический характер. Те, кто совершенно искренне отказывался оспаривать решение, принятое в первый раз, были сбиты с толку приговором реннских судей. А те, не осмелясь дезавуировать решение первого военного трибунала, высказавшегося за пожизненное заключение, надумали «подпустить тумана», признав виновность Дрейфуса, но приговорив его лишь к десяти годам заключения, — снисхождение, ничем не оправданное.

О самом Дрейфусе, который был помилован, а впоследствии должен был быть реабилитирован, вопроса уже не стояло. Весь вопрос заключался в следующем: могло ли правосудие, будь то военное или гражданское, внимать доводам государства, ставя себя в зависимость от переменчивого и далеко не беспристрастного общественного мнения? Несмотря на всю свою любовь к порядку, мирный амьенский буржуа, каким стал Жюль Верн, не мог не прислушаться к словам своего сына-дрейфусара и не отвергал уже возможности судебных ошибок. Доверие его к существующим порядкам пошатнулось, ибо в год осуждения Дрейфуса он задумал написать роман «Драма в Лифляндии», герой которого, человек ни в чем не повинный, стал жертвой политических страстей.

Как мы уже видели, в письме от 11 августа 1894 года Жюль Верн планировал «Плавучий остров» на 1895 год, «Драму в Лифляндии» — на 1896 и «Великое Ориноко» — на 1897. Однако появление «Драмы в Лифляндии», темой которой и была как раз судебная ошибка, показалось ему, по всей вероятности, неуместным в самый разгар дела Дрейфуса, если учесть взбудораженное состояние умов. Роман этот являлся прекрасной иллюстрацией ловушек, уготованных для судей, и его вполне могли счесть за выражение совершенно определенной позиции. И Жюль Верн с Этцелем, должно быть, решили отложить его публикацию до более спокойных времен.

7 июня 1894 года Жюль Верн сообщал Марио Туриелло[120], что он уже написал семьдесят из задуманных им томов, но, чтобы завершить весь труд, ему остается написать еще тридцать, а 5 мая 1897 года он указывал, что забежал далеко вперед и пишет роман на 1903 год. 10 июля 1899 года писатель утверждает, что на ближайшие годы у него заготовлено двенадцать томов. Запасы, хранившиеся у него в ящике, казалось, были неистощимы, и 15 января 1902 года количество готовых книг достигло цифры четырнадцать, «Братья Кип» составили восемьдесят третий том, а Жюль Верн к тому времени занимался уже… сотым. 24 декабря того же года он говорил, что «корпит над сто первым». Понятно, почему «Драма в Лифляндии», о которой говорилось в письме от 11 августа 1894 года, появилась лишь в 1904 году. Посылая 12 апреля 1901 года Этцелю «Морского змея», писатель полагает, что эта книга появится вслед за «Второй родиной», а между тем «Деревня в воздухе» опередила его, 26 октября Жюль Верн отправляет вторую часть «Братьев Кип», а в ноябре 1901 года печатается «Кабидулен» («Морской змей»), о чем свидетельствует его письмо от 9 ноября 1901 года, и 13 января он адресует Этцелю набросок карты Великого леса для «Деревни в воздухе».

Знаменитый ящик содержит, несомненно, большое количество законченных рукописей, так как в письме от 27 марта 1902 года Жюль Верн обсуждает название романа «Властелин мира», который увидел свет лишь в 1904 году. А между тем, до того как появится «Властелин мира», читатели познакомятся с романом «Путешествие стипендиатов». Объясняется это, вероятнее всего, тем, что в тот момент речь шла о присоединении датских владений на Антильских островах к Соединенным Штатам, вот он и поспешил с публикацией этой книги. Рассказ о путешествии на Антильские острова оживляют драматические события, связанные с нападением пиратов «Галифакса». В центре повествования — их предводитель Гарри Маркел; симпатичный и честный Вилл Митц, который одержит над ними победу, появляется лишь в середине второго тома. Писатель воспользовался путешествием, совершенным учениками Антильской школы, чтобы поведать об алчных спорах, разыгравшихся между европейскими державами.

Что же касается «Властелина мира», где вновь появляется Робур-Завоеватель, то в этом романе писатель развенчивает обезумевшего гениального ученого, одержимого манией величия, и, хотя тот изобрел удивительную машину, в нем не осталось ничего от Робура, который провозглашал, что человечество недостаточно еще благоразумно, чтобы пользоваться достижениями науки. Теперь это ничтожный человек, потерявший голову от собственных успехов.

«Драма в Лифляндии» была задумана около 1894 года, корректурные листы этого романа писатель правил в 1902 году, а напечатали его в 1904, с опозданием на десять лет. Возможно, что книга была создана раньше, чем «Братья Кип». Роман дышит отвагой и хорошо написан, с очень живыми зарисовками, я не могу забыть сцену бегства Владимира Янова, сосланного в Сибирь, особенно когда он пробирается через Чудское озеро к лифляндской границе.

Скромный учитель Дмитрий Николев, горячий патриот, оказывается замешанным в деле об убийстве. Он едет в Пернов, чтобы передать беглецу двадцать тысяч рублей, которые перед смертью доверил ему отец Владимира Янова. Той же ночью в корчме убит артельщик банка Иохаузенов, и бывшие при нем пятнадцать тысяч рублей исчезли. Нападение мог совершить только постоялец, занимавший соседнюю с убитым комнату, он, вероятно, влез в комнату своей жертвы через выходившее на большую дорогу окно, сорвав с него ставень и вырвав из подоконника державший его железный крючок. Он убил несчастного во время сна, ударив его ножом в сердце, кольцо от шведского ножа, которым была нанесена рана, оставило по краям ее заметный след. В комнате, которую занимал предполагаемый убийца, следователь обнаружил сильно погнутую кочергу, а также клочок сожженного кредитного билета. Улики очень серьезные. К тому же неизвестный постоялец опознан — это учитель Николев, один полицейский подтвердил, что видел его в трактире в день убийства. На вопросы о целях своей поездки в Пернов Николев отказывается отвечать. В глазах всех он преступник. От неистовой толпы разъяренных людей его спасает появление Янова, который разъяснил цель его путешествия. И та же самая толпа, которая только что с ненавистью преследовала Николева, с такой же точно легкостью провозглашает его невиновность.

Но банкир Иохаузен продолжает преследовать Николева, требуя от него уплаты долга его отца в размере восемнадцать тысяч рублей. Янов почитает себя обязанным отдать эти деньги, уплатив необходимую сумму кредитными билетами, которые передал ему Дмитрий Николев. Тем самым он нанес своему другу непоправимый удар, так как их номера совпали с теми, что значились на украденных деньгах. В довершение всего Николева находят на дороге мертвым, и это окончательно убеждает всех в том, что именно он убийца, потому что рана нанесена тем же самым ножом, которым был убит артельщик. Самоубийство Николева рассматривается как признание в совершенном преступлении. И потому его дочь отказывается выйти замуж за своего жениха Владимира Янова, тот в отчаянии.

Однако, как выяснилось, Николев не совершал никакого преступления! Перед смертью трактирщик Кроф признался в том, что убил артельщика, украв у него деньги, а чтобы сбить с толку полицейских, обменял их на те, которые были в кармане учителя. Это он оставил царапины на подоконнике, бросил кочергу у печки и клочок сожженной кредитки; мало того, узнав, что учитель вне подозрений, он зарезал его тем же самым ножом, которым было совершено первое преступление.

Несмотря на свадьбу Ильки с Владимиром, трагический конец несчастного учителя оставляет тягостное впечатление. Невинный человек погиб под тяжестью возведенных на него улик. Это ли не подтверждение мысли о возможности судебной ошибки? Но смысл повествования этим не ограничивается, оно является яркой демонстрацией той жесточайшей борьбы, которую развертывает политическая партия, чтобы погубить своих противников, ибо банкир и учитель — главные кандидаты двух противоположных партий на предстоящих выборах.

В более спокойных тонах написан роман «Вторжение моря». Речь идет о предложенном майором Рудером проекте построить канал, который связал бы залив Габеса с определенной частью тунисских и алжирских солончаков, расположенных ниже уровня моря. Изысканиям отправившегося туда инженера мешает враждебность туарегских племен. Габесский порог — наиболее трудный участок, где ведутся основные работы, — будет разрушен землетрясением, и Сахарское море образуется за несколько дней силами самой природы, тогда как человеку с его техникой потребовались бы для этого годы. Таким образом, произведение заканчивается уроком смирения, перекликающимся с печальным концом того самого Робура, который хвастливо именовал себя властелином мира, а погиб от удара молнии во время грозы.

В 1900 году Всемирная выставка проходила у подножия горделиво вознесшейся Эйфелевой башни, оставленной ей в наследство выставкой 1889 года, как символ триумфа промышленности. Онорина была в восторге от нее, а писатель окопался у себя в Амьене, подальше от всей этой суетной шумихи. Он лелеял мечту о благоденствии развитого промышленного общества, способного вырвать у природы богатства, которые улучшили бы судьбу людей, однако отголоски бурного торжества, докатившиеся и до его уединенного уголка, вряд ли могли внушить ему веру в будущее. Жажда наслаждений, удовлетворение потребностей привилегированного меньшинства в ущерб подавляющему большинству, на долю которого достаются жалкие крохи, — все это могло породить только уныние. Опередив свой век на пятьдесят лет, писатель уже угадывал социальные потрясения и войны, которые станут неизбежной расплатой за это обманчивое благополучие горстки людей, противопоставляющих себя нищенствующим массам.

Один забавный случай поможет нам понять разницу в воззрениях двух поколений. Мишель добился определенного положения и получил возможность воспользоваться щедротами первых дней XX столетия. Однажды Мишель приехал в Амьен в шубе, а по тем временам это была роскошь, и он стеснялся явиться в таком виде к отцу, скромность которого была ему отлично известна. Чтобы как-то оправдаться, он сразу же сказал:

— Мне удивительно повезло с этой шубой. Очень практичная вещь. Я отдал за нее тысячу франков, и мне хватит ее на десять лет, так что она обойдется мне всего-навсего по сто франков в год.

— Да, я с тобой согласен, — невозмутимо ответил старый писатель, — тебе и впрямь повезло. Совсем как мне, — с усмешкой добавил он. — Я шью себе пальто раз в десять лет, и оно стоит мне сто франков, а пройдет десять лет, и я отдаю его в перелицовку!

48. «ЗОЛОТОЙ ВУЛКАН»

Снедаемый печалями и болезнями, Жюль Верн пишет еще несколько романов, некоторые из них увидят свет только после его смерти. «Маяк на краю света» (1904), «Золотой вулкан» (1905), «В погоне за метеором» и «Дунайский лоцман» (1908).

Романы «Маяк на краю света» и «Золотой вулкан» создавались писателем в период депрессии, вызванной ухудшением состояния его здоровья. Видит он одним глазом, да и то неважно. Пишет с трудом, но усилием воли ему удается сделать почерк разборчивым и твердым. 26 октября 1904 года, кончая правку «Властелина мира», он готовит для «Журнала воспитания и развлечения» на 1905 год рукопись романа «Сахарское море» («Вторжение моря»). Пользуясь случаем, Жюль Верн выражает желание, чтобы эта книга, так же как и «Тайна Вильгельма Шторица», вышла при его жизни. Он почти ничего не видит, у него болит желудок, руку сводит судорогой, и все-таки создается впечатление, что работа за письменным столом спасает его от гибели. Первая корректура «Вторжения моря» была отправлена Этцелю 12 апреля 1904 года, этот роман увидит свет в 1905 году. Но с «Тайной Вильгельма Шторица» вышло иначе, роман был напечатан лишь в 1910 году.

24 марта 1905 года Жюль Верн умирает. Мой отец нашел у него в столе несколько рукописей. «Маяк на краю света» был написан карандашом очень разборчиво и обведен чернилами. Так что в принципе роман этот был готов к отправке Этцелю и мог быть напечатан уже в 1905 году. Название его вполне оправданно, так как речь шла о маяке, построенном в 1859 году на острове Эстадос, восточной оконечности архипелага Магальянес, отделенной от Огненной Земли, расположенной в двадцати трех километрах, проливом Лемера, по которому проходят корабли, огибающие мыс Горн. Там живут оторванные от всего мира три сторожа, им нечего опасаться на этом пустынном острове, но зато их подстерегают тяготы суровой зимы на мысе Горн.

Никто не знает о том, что на острове поселилась шайка морских разбойников под водительством Конгре и Карканте, они хотят захватить маяк и разбойничать на море. Пиратам повезло, им удалось завладеть выброшенной на берег шхуной «Моль», экипаж которой погиб. Доставив шхуну в бухту Элгор, над которой возвышается маяк, пираты без труда убивают двух сторожей, явившихся к ним на борт с полным доверием. Они и думать забыли о третьем стороже по имени Васкез, который дежурил на маяке и потому избегнул жестокой участи. Не в силах помешать совершавшемуся убийству, он стал его невольным свидетелем.

Спрятавшемуся в пещере на берегу Васкезу удается спасти помощника капитана американского судна, которое разбилось на рифах, обманутое сигналами маяка. И хотя непогода препятствует выходу пиратской шхуны в море, следует опасаться, что она все-таки опередит катер, на котором должен прибыть новый экипаж сторожей. Васкез и потерпевший крушение Дэви ухитряются помешать пиратам выйти в море: выстрелив из пушки с разбитого корабля, они пробивают корпус шхуны и выводят из строя рулевое управление. Однако и этого оказалось бы недостаточно, если бы сторожевой катер не пришел на несколько дней раньше, чем предполагалось, хотя пристать к берегу ему не удается, так как маяк бездействует. И вдруг капитан замечает яркий луч света: это Васкез пробрался к маяку после ухода пиратов! Часть бандитов погибает, других берут в плен, Конгре кончает с собой. Добро, можно сказать, одержало победу над злом, ибо виновные понесли заслуженное наказание. Но думать так было бы ошибкой, ибо жертв оказалось чересчур много. В романе с острой интригой нет ни одной из тех забавных сцен, которыми прежде автор имел обыкновение украшать свои произведения. Он суров, подобно острову Эстадос, затерянному на самом краю Американского континента.

Вторая рукопись, под названием «Золотой вулкан», была закончена, должно быть, раньше, чем «Маяк на краю света», ибо, несмотря на драматическое развитие событий, производит менее мрачное впечатление. Мы находились поблизости от Антарктики, а теперь оказались по соседству с Арктикой. Писатель, по всей видимости, никак не мог расстаться с этими районами, которые с давних пор влекли его. Сюжет известен: двоюродные братья, граждане Монреаля, один — Сэмми Ским, земельный собственник без особых притязаний, другой — Бен Рэддл, предприимчивый инженер, унаследовали от дядюшки участок в Клондайке. Второй из них уговорил первого, и оба они очутились в этом ужасающем районе, где холод достигает шестидесяти градусов. Правда, там, говорят, находят самородки золота, Сэмми это известие оставляет равнодушным, а Бен страшно заинтересовался. Путешествие в страну золота представляет немало трудностей, и двоюродные братья крайне изумлены, повстречав двух молодых девушек, которые рискнули пуститься в путь. Одна из них брюнетка, другая — блондинка, Джейн и Эдит — двоюродные сестры, одним словом, копия Сэмми и Бена, только в женском роде, и довольно точная, поскольку Джейн такая же деятельная, как Бен, а Эдит, более спокойная, добивается всего лишь места сиделки в больнице Даусон-Сити.

В этой грубой среде отважная Джейн оказывается жертвой дерзких домогательств со стороны авантюриста Гюнтера, но могучая рука незлобивого Сэмми вовремя останавливает грубияна, и тот отлетает на добрых десять шагов! К несчастью, этот самый Гюнтер оказывается владельцем участка № 131, соседствующего с участком № 129, доставшимся в наследство двоюродным братьям. Если Эдит хочет работать в больнице Даусон-Сити, то Джейн собирается заняться изысканиями, эта хрупкая девушка полагает, что женщина способна на мужскую работу!

Оба брата, само собой разумеется, заинтересовались сестрами и пригласили девушек присоединиться к их каравану с проводником. С разными приключениями наши путешественники добираются до столицы Клондайка. Джейн занимается изысканиями, Эдит работает в больнице, а братья отправляются на участок № 129; Бен налаживает там работу и дает полезные советы Джейн относительно ее участка № 127. В результате землетрясения их участки оказались затоплены, а надежды рассыпались в прах.

Измученный путник, которому Джейн оказала помощь, отдает ей перед смертью карту, где указано местоположение Золотого вулкана. Потухший кратер, содержащий слитки драгоценного металла, находится на широте 68°37', на границе Ледовитого океана, то есть, иными словами, в том районе, где развертывается действие первой части романа «В стране мехов». Бен и Джейн, конечно, отправятся в экспедицию на поиски этого вулкана, а Сэмми последует за ними, чтобы не расставаться с Джейн. Проделав трудный путь, искатели золота доберутся до Голден-Монт. И тут их постигнет первое разочарование: вулкан вовсе не потух, им приходится ждать, пока начнется извержение, тогда только можно будет подобрать выброшенные из кратера слитки. Нетерпеливый Бен решает спровоцировать это извержение, пробурив склон горы и направив внутрь ее воду реки. Второе огорчение: Гюнтер и его шайка, наведенные на их след одним индейцем, оспаривают у них право на Золотой вулкан, а это влечет за собой настоящую битву. Гюнтер ухитряется даже похитить Джейн, но Сэмми спасает ее. Бен решает все-таки вызвать извержение вулкана. При помощи динамита они дают свободный выход воде, хлынувшей в кратер, и вызывают тем самым извержение непредвиденных размеров. Вулкан и в самом деле выбрасывает слитки, но они исчезают в море, превратившись в золотой песок! Что же касается Гюнтера, то его сразила целая глыба золота! Караван покидает окрестности вулкана, извергающего лаву и камин, которые падают в море, а над кратером образуется купол из раскаленного добела золотого песка. «Золото уходит, как дым, подобно многим вещам в этом подлом мире».

В Даусон-Сити двоюродные братья с удивлением обнаруживают, что их счет в банке необъяснимо вырос в результате поступлений с исчезнувшего участка.

Вскоре они отыщут Эдит, которая находится на участке № 129, значительно увеличившемся в размерах из-за нового землетрясения, вызванного извержением Золотого вулкана. Эта спокойная и уравновешенная девочка проявила недюжинные организаторские способности, занявшись поисками золота в русле Рио, оказавшемся самым богатым районом. Остается только разделить прибыль, против чего не без резона возражает Джейн. Ведь они «все равно собираются пожениться». Что и случилось в самое короткое время. Джейн выходит замуж за Сэмми, а Эдит — за Бена.

Таким образом, автор и на сей раз выразил свое презрение по поводу золотой лихорадки и этого вредоносного металла. Тем не менее наши герои собирают его немало, что, казалось бы, должно противоречить замыслу писателя, если бы не одно обстоятельство: эта неожиданная удача явилась следствием отваги инженера и того самого принципа, согласно которому деятельность никогда не бывает бесполезной.

Таким образом, и этот роман продолжает оптимистическую линию необыкновенных путешествий. Зло наказано, а добродетель торжествует.

Роман «Агентство Томпсон и К^0» можно было бы назвать «Смешным путешествием». Опасности, подстерегающие клиентов, соблазнившихся обманчивой рекламой, которая сулит им такие выгодные условия, что они заведомо невыполнимы, наглядно иллюстрируются рассказом о неудачном путешествии туристов, севших на старый корабль, потерпевший вследствие своей ветхости вполне мирное крушение.

Шутливая критика того, что теперь именуется обществом потребления, порождающим конкуренцию, весьма падкую на обман, — такова главная тема романа. В нем противопоставляется старая испытанная добропорядочность английских коммерсантов и новые методы «обходительности».

Туристы, набранные Томпсоном в основном из англичан, принадлежат к различным социальным слоям. В целом это довольно симпатичная группа. На долю простоватого лавочника выпала роль комического персонажа, но не потому, что он англичанин, а в силу его невежества и редкостного простодушия. Старая леди, без памяти влюбленная в своих домашних животных, и высокомерный барон представляют определенную часть английской аристократии той эпохи, беззлобно посмеяться над которой не составляет большого греха.

Фигурируют в числе туристов и американцы: две очаровательные женщины и персонаж демонического склада, который становится предателем. Автор не скрывает своей слабости к двум французам из аристократов, основными качествами которых являются верность и отвага. Они станут героями двойного любовного романа и объектом довольно подробного анализа.

У автора не было иной задачи, как развлечь нас. Напрасно стали бы мы отыскивать в этом романе одного из тех значительных персонажей, которых так много в произведениях писателя. Это заведомо второстепенное произведение, своего рода пауза в непрерывном потоке книг, где преобладает драматический элемент, здесь же проскальзывают привычные интонации автора комедий, каким Жюль Верн был в юности. Герои этого романа наделены характерами весьма распространенного типа, и вот почему, желая, вероятно, не отстать от моды, писатель с такой охотой анализирует их.

Практически разоренный своим отцом, маркиз де Грамон смирился с бедностью и, чтобы иметь возможность зарабатывать себе на жизнь, взял другое, менее крикливое имя, сделав анаграмму из своего собственного: теперь он всего-навсего Робер Морган, переводчик-чичероне сомнительного туристического агентства Томпсон.

Если он лишен предрассудков или, по крайней мере, думает, что таковых у него нет, мисс Алиса Линдсей, в которую он влюбляется, не может этим похвастать. Богатая американка не преминула обратить внимание на переводчика и отметить про себя, что он, должно быть, «гораздо выше занимаемого им сейчас положения, если держится с таким непреклонным достоинством». И тем не менее у нее вызывает краску скромность той лепты, которую вносит во время сбора бедный молодой человек. Она доходит даже до того, что отрекается от зародившегося в ее сердце нежного чувства, полагая, что с ее стороны было бы неразумно отправиться на экскурсию с человеком, занимающим довольно низкое положение, так как подобная прогулка неизбежно придаст их отношениям более интимный характер. Она соглашается на эту экскурсию лишь после того, как за него дает поручительство лейтенант де Сорг. Впрочем, этот молодой офицер женится, конечно, на Долли, сестре мисс Линдсей.

Алиса, которую Морган вырвет из волы бушующего потока, поймет наконец, что любит того, кто спас ей жизнь. Отбросив в сторону предрассудки, она готова с этой минуты к признанию, которого переводчик, в плену у собственных предрассудков, старается всеми силами избежать. Понадобится по меньшей мере два кораблекрушения, чтобы победить сопротивление маркиза де Грамон, которому претит поправлять таким путем свои дела, что тоже является предрассудком навыворот. Мораль этой истории такова: ни богатство, ни титулы, ни бедность не должны препятствовать искренней, взаимной любви.

Напрашивается вопрос: а не отразились ли в этом произведении, критикующем новые коммерческие нравы, страхи, которые внушало писателю существование его сына? Тому удалось добиться благополучия, но после никелевых рудников он перекинулся в бумагообрабатывающую промышленность, затем занялся банковскими операциями. Такое непостоянство внушало беспокойство его отцу, жизнь которого была олицетворением упорства. Разбрасываясь, Мишель ставил под угрозу свое будущее и рисковал «загубить все».

Существовал только один исход: выйти из этого заколдованного круга, в котором он очутился. Мишель так и поступил, причем без особых столкновений и потерь, к величайшему удовлетворению своего отца, который хоть перед смертью успокоился, узнав, что мы покидаем Париж. Неизбежные споры, предшествовавшие принятию этого решения, лишь подчеркивали опасность, таившуюся в бурном кипении индустриального общества, в котором доминируют финансовые интересы. Оно призвано уже не удовлетворять потребности, а порождать их. Какой соблазн для тех, кто не отличается чрезмерной щепетильностью, и какие возможности для такого, например, агентства, как «Томпсон и К^0», бесстыдно эксплуатировать, не гнушаясь никакими средствами, эту потенциальную клиентуру!

Роман «В погоне за метеором» возвращает нас к Жюлю Верну, так сказать, классическому. Здесь мы сталкиваемся с экстраполяцией новых идей.

Зефирен Ксирдаль изобрел необыкновенную машину, с помощью которой он может освободить энергию, ибо материя, утверждает он, есть не что иное, как видимость. Если человек может допустить существование нематериального мира, развивает свою мысль изобретатель, то он все же не может представить его природу за неимением каких-либо данных для сравнения. И так будет продолжаться до тех пор, пока человечество не обогатится новыми чувствами. Энергия, наполняющая пространство, вечно колеблется между двумя противоположными пределами: абсолютным равновесием, которое может быть достигнуто лишь при равномерном распределении ее в пространстве, и абсолютной концентрацией в одной точке. Но так как пространство бесконечно, эти два предела одинаково недостижимы. Из этого вытекает, что энергия находится в состоянии постоянного движения. Поскольку материальные тела непрерывно поглощают энергию, то эта концентрация вызывает в другом месте относительную пустоту, а материя в свою очередь излучает в пространство энергию, которую поглотила. Такова теория Зефирена Ксирдаля.

Чудаковатый инженер утверждает, что «все исчезает и все создается». Такие явления, как звук, тепло, электричество, свет, есть не что иное, как излучаемая материя; с их помощью проявляется освобожденная энергия, хотя еще и в грубой, полуматериальной форме. Огромное количество энергии заключено в неизмеримо малой частице материи, этим-то и объясняется, по мнению Зефирена Ксирдаля, почему звезды отдалены друг от друга такими огромными расстояниями. Чистая энергия может существовать только за пределами материальных миров, которые она окружает своего рода «динамосферой» и держит их в состоянии напряжения, прямо пропорциональном их массе. Стремление этой энергии к всевозрастающей конденсации и создает силы напряжения.

«Принимая во внимание все сказанное, — заявил Зефирен Ксирдаль, — мне достаточно будет освободить некоторое количество энергии и направить ее на избранную мною точку в пространстве. Это позволит мне воздействовать на любое тело вблизи этой точки, особенно если размер тела не будет очень велик».

Зефирен знает, как освободить путь этой энергии, устранив с него все вещественное и материальное. При помощи сконструированной им машины и «нейтрально-винтообразных токов» Зефирену удается воздействовать на болид, который открыли два астронома-любителя; а так как этот болид из чистого золота и стоимость его определяется в три триллиарда франков, то им интересуется не только общественность, но и правительство, особенно возрастает всеобщий интерес с того момента, когда падение болида, вызванное Ксирдалем, не оставляет больше сомнений. Изобретатель и в самом деле заставит его упасть на участок Земли, купленный им для этой цели, на одним из островов Гренландии. Все это он выдумал ради забавы, тогда как его дядя, банкир, пользуется ситуацией, чтобы прибрать к рукам акции золотых приисков, которые катастрофически упали в цене. Приведенный в ярость бесконечными спорами о том, кому должно принадлежать «небесное золото», Ксирдаль, которому на это наплевать, сбрасывает его в море. Все раздоры, вызванные появлением этой массы золота, тут же стихают, те, кто ссорился, помирились, Зефирен возвращается на свою мансарду, где продолжает работать над изобретениями, плодами которых по-прежнему пользуются другие.

То, что в этой книге критикуется социальная система, в основе которой лежит жажда обогащения, сомневаться не приходится. В который уже раз здесь, как и в других произведениях Жюля Верна, перед читателями в символической форме предстает тлетворная золотая лихорадка, так легко сбивающая людей с истинного пути. Снова и снова автор возвращается к этой теме, разоблачая пагубное пристрастие, послужившее причиной несчастий для стольких людей.

Стареющему автору вспомнилось, что в двадцать пять лет он написал комедию «Сегодняшние счастливцы», и вот в романе «В погоне за метеором» он решил позабавиться, высмеяв нашу глупость, вспомнил он и свое, пристрастие к каламбуру, и в этом отношении, пожалуй, даже переусердствовал. Невольно напрашивается вывод, что своими веселыми шутками писатель хотел обмануть самого себя, ибо эта наигранная веселость лишь бледное отражение его былого остроумия.

Зато образ оригинала-изобретателя очень удачен, его беззаботность и беспорядочность вызывают улыбку. Это, конечно, не человек дела, а чистой воды теоретик, открытия его могут пойти на пользу, но только не ему. Одним словом, в его образе писатель усмотрел своего рода карикатуру, проливающую свет на тот разрыв, который существует между чистой наукой и прикладной.

Писатель, разумеется, не упускает случая подшутить над супружескими парами, осуждая легкомыслие, с которым люди относятся к браку. В лице миссис Гьюдельсон автор дает идеальный образ супруги, каким он ему рисуется: она неспособна злословить, старается урезонить своего мужа, когда он возвращается, пылая гневом, считает вполне естественным его увлечение астрономией, не терзает его, терпеливо сносит его опоздания к столу, с уважением относится к его заботам, она даже интересуется его работой и подбадривает его. «К несчастью, такие жены встречаются только в романах».

Между 1898 и 1902 годами Мишелю довелось побывать в Австрии, Венгрии, Румынии, Болгарин и плавать по Дунаю. Жюлю Верну доставила несомненное удовольствие беседа с сыном о том, что было дорого его сердцу и напоминало те времена, когда он работал над «Шандором». История этих стран с давних пор привлекала его внимание, щекотливый балканский вопрос был урегулирован Берлинским договором, но так ненадежно, что в результате послужил одной из причин мировой войны 1914 года.

Послушное воображение с готовностью перенесло писателя к мутным водам великой реки. Спуститься по ней от самых ее истоков до Черного моря — вот основная задача нового его романа, который поначалу был назван «Прекрасный желтый Дунай», а потом уже «Дунайский лоцман».

Выбрав название, ему оставалось только придумать приключения, которые увлекли бы читателя, ибо столь длительное путешествие могло легко наскучить. По своему обыкновению, писатель отыскал необходимые элементы драматической завязки в освободительной борьбе этих народов. К тому же он только что закончил романы «Братья Кип» и «Драма в Лифляндии», которые пробудили его интерес к детективному развитию действия. Поэтому в новом романе он сочетал и то и другое: его герой будет патриотом, но по воле судьбы и сложившихся обстоятельств его примут за уголовного преступника.

Вначале речь идет о мирном состязании рыболовов: выигрывает тот, кто спустится на лодке вниз по Дунаю, добывая себе пропитание только собственной удочкой. Венгр, родом из Сальки, ловкий рыбак по имени Илиа Бруш ни в коей мере не был похож на искателя необыкновенных приключений. А между тем нам внушают тревогу подстерегающие его опасности, когда мы узнаем, что вдоль всей реки орудует банда преступников, которой верховодит некий Ладко, их грабежи и убийства вынудили вмешаться международную полицию, ее операциями руководит полицейский по имени Карл Драгош.

Бруш не спеша плывет себе по течению, удит рыбку, и вдруг мы замечаем, что лодка его по непонятным причинам убыстряет ход. В пути ему пришлось принять к себе на борт венского буржуа, господина Иегера. Он и не подозревает, что этот Иегер не кто иной, как полицейский Драгош, тайно инспектирующий дунайские берега.

Черные очки рыболова, его крашеные волосы наводят полицейского на мысль, что он-то и есть тот самый Ладко. Так начинается слежка.

Драматические эпизоды следуют один за другим, и в конце концов бандиты, которые похитили Бруша, думая, что это Драгош, не могут разобраться, кто у них в руках. А Драгош в свою очередь, обнаружив тем временем в лодке фотографию женщины, подаренную мужу и подписанную именем Натча Ладко, не сомневается больше, что рыбак этот и есть тот самый бандит, которого он разыскивает. И Бруш, которому с трудом удалось обмануть бдительность банды Ладко, попадает в тюрьму. Следствие еще больше запутывает все дело, установив, что Бруш будто бы находился в Сальке и в то же время сидел в Семлине!

Ему удается бежать из тюрьмы, но за ним по пятам неотступно следует полицейский, которому под конец путешествия удается выяснить, что Бруш-то и был настоящим Ладко, только не главарем банды, а дунайским лоцманом, болгарским патриотом, которого преследуют турки. Он искал свою жену Натчу, которую похитил его враг, бандит Стрига, выдававший себя за Ладко, чтобы замести следы!

Это прекрасный детективный роман, хотя с тем же успехом его можно назвать и географическим, и историческим. Если верить коренным жителям, жизнь балканских стран воспроизведена в нем с большой достоверностью. Он написан на одном дыхании и не без некоторого запала. Работа по внесению необходимых поправок, которую писатель обычно оставлял на период, предшествующий выходу книги в свет, была проделана его сыном.

Нельзя не отметить, что автор, сдабривая монотонность плавания по прекрасному желтому Дунаю, расцветил повествование напряженными драматическими эпизодами, некоторые из них, например бегство героя с баржи, захватывают читателя. Хотя, надо сказать, в книге нет и следа лукавого юмора, столь свойственного автору в прежних его произведениях.

Одной из основных черт характера Жюля Верна и в самом деле следует считать чувство юмора. Быть может, это привилегия юности? Однако нашему автору надолго удалось сохранить ее, казалось, он даже нарочно поддерживал и развивал это качество, так что, проследив юмористическую окрашенность произведений Жюля Верна, можно было бы начертить кривую его жизненных сил.

Мы ничего не сказали о тех речах, которые писателю вменялось в обязанность произносить на амьенских собраниях, так как большого значения эта сторона его деятельности не имела. Отметим тем не менее одну из таких речей, произнесенную им 12 декабря 1875 года с единственной целью развлечь ученых-коллег, речь эта называлась «Идеальный город», в ней содержалась шутливая критика города Амьена той поры. Воспринимать эту остроумную шутку следует в том духе, в каком она создавалась. Речь идет о сне, посетившем лектора, который страшно удивлен при виде воплотившихся в жизнь пожеланий своих сограждан. Они хотели отмены городской пошлины — ему снится, что ее отменили; они жаловались на слишком грязные дороги — ему снится, что шоссе «покрыто плитками из порфира». Описывая элегантность женщин, он бичует излишества моды. Ему грезится, что в результате нововведенного налога на холостяков увеличилось количество браков, а вместе с тем и количество детей, так что прокормить их становится нелегко, однако трудность эта решается изобретением «сосальной машины мощностью в пятьсот нормандских коров»!

Мечтатель с трудом возвращается к действительности, и то потому лишь, что не может обойти вниманием тог факт, что вода по-прежнему капает из испорченного крана, да и труба лопнула посреди площади, а часы на вокзале, как обычно, отстают!

Разве не ясно, что речь идет о сатире на амьенские городские власти? Но преподносится все это в шутливом тоне, который характерен и для другой речи писателя, произнесенной в 1894 году на собрании Общества цветоводов.

Однако следует признать, что в последующие годы юмор постепенно исчезает из романов амьенского отшельника. Правда, иногда он снова проглядывает то в «Завещании чудака», то в «Путешествии стипендиатов», то «В погоне за метеором» — все это посмертно изданные произведения, хотя написаны они были около 1900 года[121].

49. «ТАЙНА ВИЛЬГЕЛЬМА ШТОРИЦА»

Фантастический роман на тему о человеке-невидимке, которой воспользуется и Г. Дж. Уэллс.

Писатель выражал желание, чтобы «Сахарское море» (так вначале назывался роман «Вторжение моря»), а также «Тайна Вильгельма Шторица» были опубликованы при его жизни, однако оба эти произведения появились только после его смерти. «Вторжение моря» увидело свет в 1905 году, а «Тайна Вильгельма Шторица» — лишь в 1910. Вероятно, его сын считал, что эта книга, которую он не очень высоко ценил, должна уступить место другим, на его взгляд, более интересным.

Сюжет романа таков: Анри Видаль, парижский инженер XVIII века, едет в Рагш, довольно значительный город на юге Венгрии, возле сербской границы, чтобы присутствовать на свадьбе своего брата Марка с Мирой Родерих, дочерью известного врача.

Инженер сам рассказывает об этом путешествии, которое проходит тихо, спокойно, если не считать присутствия на борту судна, плывущего вниз по Дунаю, одного пассажира, немца, внушающего рассказчику живейшую антипатию. Анри Видаль отмечает лишь два незначительных происшествия: его мучает ничем не оправданное ощущение, будто кто-то стоит у него за спиной, и преследуют галлюцинации; так, однажды ему почудилось, будто кто-то произнес по-немецки: «Если Марк Видаль женится на Мире Родерих, им обоим грозит беда».

Тепло принятый в семье Родерих, инженер вместе с сыном доктора, капитаном Хараланом, осматривает город. Он крайне удивлен встречей с неприятным для него немецким пассажиром, который выходит из какого-то полуразрушенного дома. Человек этот, по имени Вильгельм Шториц, имел «неосторожность» просить руки Миры за три месяца до того, как она согласилась стать женой Марка, и получил от Родерихов вежливый отказ из-за своей скверной репутации; Шториц во второй раз делает предложение, но также безуспешно, тогда он угрожает доктору, уверяя, что семья Шториц располагает средствами, превосходящими человеческие возможности. В Рагше Вильгельма считают человеком странным, возможно, потому, что его отцом был Отто Шториц, прославленный немецкий химик, жизнь и смерть которого окружены легендами. Вскоре эта угроза принимает вполне конкретные очертания. Объявление о предстоящей свадебной церемонии Марка и Миры несколько раз срывается с доски в соборе; во время самой церемонии голос невидимого певца громко запевает «песню ненависти», свадебный букет растоптан, брачный договор разорван в клочья, венчальный убор исчез с подушки и, казалось, поплыл меж садовых кустов! Эти колдовские чары взбудоражили население, полиция приписывает их Шторицу. Во время обыска, который не дал никаких результатов, за исключением того, что был найден свадебный венец, начальник полиции протягивает руку к флакону с жидкостью, разбившись, тот распространяет странный запах.

Во время свадебной церемонии священника сбивают с ног, обручальные кольца парят под нефом, а тем временем разносится чей-то голос: «Проклятье новобрачным!» От такой дьявольщины люди в панике разбегаются, несчастная Мира надает без сознания и теряет рассудок. В самом доме доктора невидимый убийца нанес Марку удар ножом! Население и вовсе теряет голову, когда чья-то невидимая рука пытается поджечь стропила в соборе и бьет в набат на колокольне.

Заинтересованный всем этим инженер полагает, что Отто Шториц открыл какое-то вещество, с помощью которого, изменив спектр видимых лучей, можно стать невидимым, то есть по современным понятиям речь идет об инфракрасных и ультрафиолетовых лучах. Инженер приходит к выводу, что в том случае, если действие снадобья ограничено каким-то временем, Шториц должен принимать новые дозы, а если нет, то ему необходимо какое-то лекарство противоположного действия, возвращающее его в реальный мир, так как быть невидимкой далеко не всегда удобно. Следовательно, у Шторица должен храниться какой-то запас. Решено установить слежку за домом, чтобы схватить колдуна в тот момент, когда он придет за своим снадобьем, но полиции не удается совладать с любопытствующей толпой, которая поджигает дом Шторица, а это никак не способствует успешному ведению дела. Но тут на помощь начальнику полиции приходит случай: в лесу он подслушал разговор между Шторицем и Германом, из которого ему становится известно, что через день, в десять часов, они отправятся раскапывать свой тайник, погребенный под обломками в саду, а на следующий день Шториц планирует «мастерский удар на свой лад».

Тем временем семья Родерих решает тайно покинуть Рагш. Миру они собираются перевезти в дорожной карете, которая уже стоит наготове. И в этот самый момент доктор и его сын с ужасом замечают, что Мира пропала. Не остается ничего другого, как подкараулить Шторица, когда он явится к тайнику, и заставить его открыть место, куда он спрятал Миру. В назначенный час обломки, загромождавшие сад, начинают передвигаться в чьих-то невидимых руках. Харалан и Анри поспешно хватают «скрытое от глаз» существо, но тому удается вырваться с помощью Германа, также невидимого. Однако далеко ему не уйти, так как он окружен со всех сторон. И тут между Хараланом и Шторицем начинается странная дуэль: они стоят друг против друга с саблями в руках. Обе сабли скрещиваются, но одну из них держит всеми видимая рука, а другую — невидимая! Раненый Шториц падает, и по мере того, как жизнь покидает его вместе с вытекающей кровью, тело его приобретает видимые очертания. Остается только проникнуть в тайник и уничтожить его содержимое, уступив предварительно мольбам невидимого Германа и дав ему выпить нужный напиток, который возвращает его миру, доступному для глаз.

Родерихи уже отчаялись найти Миру, как вдруг слышат голос своей дочери, она жива и здорова! Но увы, невидима, ибо Шториц, воспользовавшись ее бессознательным состоянием, дал ей выпить своего снадобья.

Жизнь семьи снова вошла в привычную колею, но тревога не покидала их дом: ведь дочь оставалась невидимой! Тем не менее Родерихи готовятся к свадьбе, у церковных властей достало благоразумия удовольствоваться «слышимым» присутствием нареченной.

Инженер, которому стало ясно, что кровотечение, послужившее причиной смерти Шторица, сделало его видимым, предлагает выпустить из Миры всю кровь и сделать ей переливание, что наводит на мысль об опыте, осуществленном Каррелем[122] на собаке! Но в этом не оказалось нужды, так как кровотечение при родах дало точно такой же результат.

Мы с интересом следим за развитием событий, причем автор поместил их в соответствующие условия. Обстановка сумеречного XVIII века, внимавшего то таинственным легендам средневековья, то первым достижениям естественных наук, а также атмосфера Венгрии исподволь заставляют поверить в правдивость этой истории, напоминающей предание о лидийском царе Гигесе, владевшем кольцом, которое делало его невидимым. Это скорее роман настроения, чем приключенческий, книга свидетельствует об искренней привязанности автора к этой милой его сердцу стране и о хорошем знании родины Корвина[123].

Мишелю казалось, что преимущества, которые давала Шторицу его невидимость, были весьма банальны, концепция Уэллса, утверждавшего в «Человеке-невидимке», что такая способность таила в себе скорее неудобства, правилась ему больше. Он был настроен весьма критически. Если вначале Шториц, мстя за обиду, с большим удобством для себя использует открытие своего отца, то потом Мира, невинная жертва этого колдовства, жестоко страдает, испытывая всякого рода неудобства. Гриффин, английский герой, стеснен так же, как и Мира, его способность становиться невидимкой оборачивается преимуществом, как в случае со Шторицем, лишь тогда, когда он собирается совершить преступление. Шториц, подобно Гриффину, столкнулся с трудностью сделать невидимой свою одежду. Немцу удалось этого добиться, что делает его совсем невидимым, тогда как англичанин далек от такого совершенства и не может полностью исчезнуть из видимого мира.

Шториц и сам-то иногда вынужден отказаться от своей привилегии быть невидимым. Что же касается Германа, которого хозяин тоже сделал невидимкой, то он приходит в ужас при мысли, что «навсегда останется одиноким среди других людей».

Открытие Отто Шторица «не приносило никакой практической пользы и способствовало удовлетворению лишь самых низменных страстей человека». Таким образом, и Уэллс и Верн разделяли сомнения относительно благотворных свойств невидимости.

Попытки обоих авторов объяснить каким-то образом это явление ни к чему не приводят. Мы остаемся в области чудес, и если несовершенство системы Гриффина забавно, безупречность системы Шторица вполне допустима, тем более что романист благоразумно отнес время действия к 1757 году, то есть к той эпохе, когда теории Месмера заставили поколебаться многие умы и сверхъестественные явления никого не удивляли.

Ограничившись однозначным прочтением этих двух небылиц, мы совершили бы ошибку. Для Уэллса то был предлог поговорить о столь дорогих его сердцу социальных проблемах. Жюль Верн усмотрел в этом повод для географического исследования, позволившего ему излить поэтические чувства, которые он питал к Венгрии. Мишель, все еще находившийся под впечатлением научного жанра предыдущих романов своего отца, не смог должным образом оценить литературные достоинства этой книги.

В стилистическом отношении роман безупречен, и текст его весьма изящен. Как приятно в наше бурное время, приучившее нас к неугомонному скрежету железных дорог, очутиться вдруг в почтовой карете, запряженной лошадьми, и дремать «под мерный стук колес по булыжной мостовой, под этот монотонный шум, который лучше всякой тишины убаюкивает вас».

Корабль, «разрезая форштевнем желтые воды прекрасной реки, окрашенные вопреки существующим легендам скорее охрой, чем ультрамарином», плывет вниз по Дунаю среди покоя и тишины, столь драгоценных для современного читателя, которого наш беспокойный век держит в постоянном напряжении.

Нам хотелось бы спуститься до самых Железных ворот этого великолепного Дуная, воды которого кажутся «пронизанными золотистыми лучами», а ночью отражают «тысячи небесных светил, напоминающих редкостных рыб с блестящей чешуей».

Описание жилища доктора Родериха навеяно, по всей видимости, воспоминанием, которое сохранилось у автора о своем собственном доме на улице Шарль-Дюбуа:

«Через ворота с вделанной в них калиткой вы входите на мощеный двор, переходящий в просторный сад, окаймленный вязами, акациями, каштанами и буками, вершины которых нависают над оградой. Напротив ворот расположены подсобные помещения, увитые диким виноградом, с жилым домом они сообщаются коридором с цветными стеклами, упирающимся в основание круглой башни высотой в шестьдесят футов, внутри которой вьется лестница. Вокруг дома идет застекленная галерея, куда выходят все двери, занавешенные старыми коврами, оттуда можно пройти в кабинет доктора Родериха, в гостиную и в столовую…»

50. СКРЫТЫЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР

Политические взгляды Жюля Верна. В романе «Кораблекрушение „Джонатана”» он создает образ убежденного анархиста, которому тем не менее приходится прибегнуть к насилию, чтобы защитить дело своей жизни.

Социальные проблемы не давали покоя ветерану «поколения сорок восьмого года», его пугали темпы индустриализации, в которой поначалу, как и подобает истинному сенсимонисту, он видел средство к улучшению судьбы человека. Происходившее накопление капитала, который, оказав благотворное воздействие на развитие промышленности, вторгался теперь всюду, внушало серьезные опасения. Жюль Верн питал слабую надежду на возможность устройства общества согласно учению Сен-Симона. Всегда с радостью готовый принять любой мятеж, он боялся его результатов. События, потрясавшие общество в конце XIX столетия, тревожили писателя, они выдвигали проблемы, с которыми политика уже справиться не могла. Ему казалось, что разрешить их, как ни гадай, можно только путем установления порядка. Будучи в душе анархистом, Жюль Верн тем не менее понимал всю непрочность системы, основанной на одной лишь доброй воле людей. Как республиканец, он отдавал себе отчет, что демократию все более подменяет демагогия, с ее помощью нетрудно обмануть массы, заставив их поверить в блага, добиться которых можно только путем настойчивых и терпеливых усилий.

Мишель часто бывал у писателя, ловкий диалектик, он нахваливал ему преимущества социалистической системы, тот охотно соглашался с ним. И тут же задавался вопросом: а что сталось бы с группой людей, предоставленных самим себе, если бы они попали на необитаемую землю, где неведома ни одна политическая система?

Истинный анархист, не признающий ни бога, ни властелина, не может навязывать другим свою собственную концепцию. Это настоящий поэт, который мечтает о райской жизни для человечества, где не будет места злу, ибо не будет и законов, придуманных, чтобы охранять его. Обычно анархистом именуют того, кто путем насилия выражает свою ненависть к обществу, а ведь это неверно, так как анархист стремится тем самым навязать этому обществу свою волю. Автор же решил показать нам анархиста, так сказать, в чистом виде, создав образ человека, который стремится к абсолютной свободе, и поселил его с этой целью на земле архипелага Магальянес. Там нет никого, за исключением небольшого числа индейцев с Огненной Земли, которым этот человек приходит на помощь, они дали ему имя Кау-джер, что на их языке означает «покровитель». У него есть среди них друзья — отец и сын, в обществе которых Кау-джер ловит рыбу. И в результате Кау-джер в совершенстве изучил опасные проливы архипелага.

Во время шторма у берегов архипелага терпит бедствие судно переселенцев, и Кау-джер спасает потерпевших крушение на «Джонатане». Эмигрантов «объединяло то, что все они принадлежали к обездоленным слоям общества.

Эти люди не были подготовлены к подобным испытаниям. Привыкнув безропотно переносить повседневные лишения, они оказались совершенно беспомощными перед лицом развернувшихся грозных событий. Они бессознательно мечтали о том, чтобы нашелся какой-нибудь человек, готовый обязать каждого из них выполнить порученное ему задание. Поэтому само собой получилось, что они доверились и подчинились Кау-джеру, переложив на его плечи все заботы о своей дальнейшей судьбе. Это сборище было во всех отношениях не хуже и не лучше любого другого.

Что же станется с этими людьми, заброшенными судьбой на необитаемый остров? Как им удастся выжить в этих невероятно трудных условиях?»

Один из эмигрантов, Гарри Родс, отличавшийся большим умом, чем другие, спросил совета у Кау-джера, тот предложил разгрузить гибнущий «Джонатан» и починить его собственную шлюпку, пострадавшую во время шторма, на ней можно будет добраться до Пунта-Аренаса, чтобы известить губернатора о случившемся. Тут же находятся недовольные: разгрузить корабль, да за кого он их принимает? Один из ораторов, неудавшийся политик Фердинанд Боваль, тотчас же становится в позу трибуна: а почему бы не воспользоваться шлюпкой для перевозки по очереди всех пассажиров в Пунта-Аренас? Что же касается груза, то он принадлежит Обществу колонизации, а посему нечего «превращать их в рабочий скот для эксплуататоров»!

Кау-джер спокойно уточнил положение дел, он сказал, что понадобилось бы десять лет для того, чтобы всех перевезти на шлюпке, а груз наверняка пригодится им самим в этой суровой стране. Под руководством боцмана Хартлпула начинается разгрузка судна. Жизнь на острове Осте постепенно налаживается. Население его считает Кау-джера своим правителем, хотя тот упорно отказывается от власти, которой его наделили. Но когда в его отсутствие переселенцы напиваются, раздобыв спиртное на продовольственном складе, и один из них под воздействием ядовитых паров пытается задушить свою жену, Кау-джеру приходится вмешаться. Доступ на склад по необходимости должен быть запрещен, это непреложный закон. А чтобы заставить его уважать, приходится поставить охрану. «Но кто осмелится здесь приказывать и запрещать?» Однако Кау-джер не мог не знать, что «именно от него ожидали помощи, советов, решений» эти несчастные. Независимо от его желания этот проповедник анархизма «стал их вождем, избранным самою силой обстоятельств и по молчаливому уговору подавляющего большинства потерпевших кораблекрушение». Если он скроется, чтобы не отрекаться от собственных убеждений, на какие страдания он обречет этих несчастных? Но если при сложившихся обстоятельствах необходимо проявить власть, почему именно он должен управлять этими людьми? «Да потому, что больше некому», — отвечает ему боцман Хартлпул. Дарованную ему власть Кау-джер употребляет на то, чтобы в форме полезных советов заставить переселенцев обезопасить себя от трудностей грядущей суровой зимовки.

Все случившееся наводит Кау-джера на грустные размышления. «Неужели только принуждение способно заставить человека одолеть влекущие его звериные инстинкты?»

Во время жестокой зимы много людей умирает, но оставшихся в живых это мало трогает, каждый радуется тому, что ему удалось избежать участи соседа. «Они как будто уже утратили интерес к жизни, и сил у них хватало только на перебранки и скандалы по любым ничтожнейшим поводам». Основная их страсть — это «взаимная, хоть и скрытая, ненависть, которая из-за пустяков сталкивает людей, достигших последних пределов несчастья», «как будто природа подмешала в зерно жизни темный и властный инстинкт уничтожения того, что ею создано».

Размышляя таким образом, автор делает довольно мрачные выводы:

«Безволие окружавших его людей поражало Кау-джера… С самого рождения эти несчастные привыкли ставить себя ниже всех других, полагая, что кто-то же должен властвовать над ними. Увы, в мире существует неизбежная и неотвратимая необходимость, против которой бессмысленно восставать: одни люди бесправны, другие — сильные мира сего. Первые подчиняются, вторые повелевают».

Разочарование, постигшее Кау-джера, сродни горьким раздумьям писателя в конце жизни. Его собственная тревога находит выражение в этих словах:

«Что же осталось от всех теорий Кау-джера после того, как он столкнулся с реальными фактами? Результат был налицо — неоспоримый и несомненный: люди, предоставленные самим себе, оказались неспособными поддержать свое существование. Его долгая внутренняя борьба привела к поражению: он признал необходимость самых крайних мер, без которых — из-за несовершенства человеческого рода — невозможно пойти по пути прогресса и цивилизации. Видимо, люди не так тяготятся порабощением, как это ему представлялось прежде. Может ли подобная покорность, почти трусость, сочетаться со стремлением личности к абсолютной свободе?!

…Все созданное таким тяжелым трудом, рушилось в один миг… Кто бы мог раньше подумать, что он, яростный поборник равенства, станет судьей поступков других людей? Он, страстный приверженец свободы и враг собственности, будет способствовать дроблению земли, принадлежащей всему человечеству, на отдельные участки и, объявив себя властелином какой-то частицы земного шара, присвоит право запретить доступ на нее одному из себе подобных?… Его друзья, огнеземельцы,…крайне удивились бы, познакомившись с такого рода теориями, ведь они-то никогда ничем не владели, кроме своей собственной персоны».

Независимость, предоставленная Чили острову Осте, послужила для Боваля поводом, чтобы захватить власть. Наиболее серьезная часть островитян создает внутри острова фермы. Губернатор же, самодовольный бездельник, не сумевший ничего запасти впрок, не знает, что и делать, когда с наступлением зимы начался приток населения: те, кто ушел искать лучшей доли, вернулись обратно, надеясь найти убежище в лагере. Голод и эпидемии косят людей. Чтобы предотвратить эти бедствия, Боваль не находит ничего лучшего, как подстрекать людей к грабежу процветающих ферм, а это лишь увеличивает число голодающих. Сопротивление отдельных фермеров приводит грабителей в замешательство. Воспользовавшись всеобщим беспорядком, Дорик поднимает мятеж, который влечет за собой опустошение и подавление слабых более сильными. Кау-джеру приходится смириться с очевидностью и согласиться спасти этих безумцев вопреки их собственной воле. Он становится во главе маленькой вооруженной группы людей. Одного его присутствия довольно, чтобы восстановилось спокойствие. Уже не спрашивая никакого согласия, он провозглашает себя губернатором остельцев, государственный переворот вызывает всеобщий энтузиазм. Так человек, не признающий никакой власти, становится единоличным властителем!

Кау-джер с горечью вынужден прибегнуть к мерам, вызывающим у него отвращение. Он вводит обыски, чтобы пополнить продовольственные запасы, экспроприацию, учреждает торговлю, право собственности. Труд является законом для всех. Суд, полиция, денежная система, общественные работы — ничто не забыто, даже тюрьма.

Столица острова, Либерия, превращается в современный город, и чилийское правительство соглашается уступить остельскому государству остров Горн, с условием установить там мощный маяк — то была заветная мечта Кау-джера.

Пожертвовав во имя сострадания к собратьям своей любовью к свободе, Кау-джер полагает, что, исполнив долг, он может сложить взятые на себя обязанности, но ему уготовано новое испытание.

Найден слиток золота, и Кау-джер никак не может сладить с охватившей поселенцев золотой лихорадкой. Остельцы, забросив все работы, ищут золото, но мало того, что экономике острова грозит полная разруха, его территорию наводнили золотоискатели, явившиеся со всех концов света. Потерпев неудачу, эти авантюристы предаются грабежу и бросаются на приступ столицы. Битва тысяч налетчиков с остельской милицией — одна из самых волнующих страниц романа. Кау-джер вынужден отдать приказ открыть огонь и, потрясенный, взирает на груду безжизненных тел. А тем временем правительство Чили, привлеченное залежами золота, посылает военный корабль, с тем чтобы навязать острову Осте протекторат, а вернее, прибрать его к рукам. Доказав сначала, что армия, которой он располагает, может противостоять чилийским притязаниям, Кау-джер подписывает договор, подтверждающий передачу эксплуатации золотых приисков соседней державе, но требует сохранить при этом автономию остельцев. Затем, передав власть подготовленному им для этой цели молодому человеку, Кау-джер берет старенькую шлюпку и плывет на мыс Горн. Он будет сторожем на своем маяке: «…Вдали от всех и нужный всем… навеки свободный и одинокий». Автор говорит, что «нигде в другом месте, кроме этой голой скалы, у него не хватило бы сил нести дальше жизненное бремя. Ведь самые тяжелые драмы разыгрываются в сознании людей; и для тех, кто их пережил и вышел из них опустошенным, разбитым, лишенным тех устоев, на которых зиждилась вся прежняя жизнь, нет иного исхода, как смерть или одиночество».

Эти слова отчаяния выражают подлинные мысли самого писателя. А несколькими страницами выше автор, описывая душевное состояние своего героя, как бы поверяет нам свои собственные чувства: «Всю жизнь он никому не подчинялся, и ему казалось жестоким навязывать свою волю другим… Вынужденный отречься от своих идеалов и покориться фактам, Кау-джер мужественно нес свой тяжкий крест, но в глубине души все еще лелеял слабую надежду на возможность осуществления своей мечты».

Кау-джер — человек чистого сердца, и потому он анархист в полном смысле этого слова. Смысл слов часто теряется, и теперь слово «анархист» стало равнозначно слову «террорист», однако человек, именующий себя анархистом, а на деле совершающий террористический акт, отрицает тем самым теорию, последователем которой себя провозглашает, так как, отвергая, казалось бы, всякую власть, он путем насилия пытается навязать свою. И сколько бы он ни говорил, что стремится к уничтожению социальных установлений вообще, на самом-то деле он выступает лишь против определенной социальной формы, и, значит, это уже не анархист, а революционер, который стремится заменить одно правительство другим. Тогда как анархизм предполагает, что человек должен быть свободным от всякой власти, ибо он достаточно мудр, чтобы управлять самим собой. Приверженцы этой теории утверждают, что при отсутствии любых систем человек не станет угнетать себе подобных и добровольно согласится с тем, чтобы каждый получил свою долю земных богатств. Коммунизм не так наивен и, преследуя цель равного распределения всех богатств, не доверяет благим намерениям человека и не обманывается насчет его полного бескорыстия, считая, что такого результата можно добиться лишь при помощи сильного правительства, стоящего у власти.

Кау-джер явно симпатизирует коммунистической теории. Но на деле свое общество он строит, пожалуй, на началах социалистического коллективизма. Так, золотоносные жилы он считает собственностью государства, производство электроэнергии — общественным достоянием. Корабль, курсирующий между двумя частями архипелага, также принадлежит государству. И если он разрешает частную собственность, которую считает неизбежным злом, то вовсе не потому, что следует какой-то теории, а потому, что видит в ней мощную движущую силу. В конечном счете его правительство придерживается либеральной доктрины с зачатками социализма. Кау-джер, можно сказать, использует даже новую экономическую политику (нэп), изобретенную Лениным.

В своей замечательной книге «Политическое прочтение Жюля Верна» Жан Шено подчеркивает, что Немо — это «образ непримиримого борца, в котором воплотилась мечта революционера поколения сорок восьмого года о свободе народов, его антиколониальные настроения и неприятие какой бы то ни было власти».

Я склонен думать, что таковы были и сокровенные мысли самого автора, этого «скрытого революционера», по определению Пьера Луиса. С жаром, свойственным юности, его мятежный дух прорывался в письмах к отцу. Потом он стал сочинителем. В своих драматических произведениях Жюль Верн довольствовался едкими насмешками в адрес современного ему общества. Затем его ослепила беспредельность человеческого прогресса. Но в 1886 году писатель пришел к выводу, что «успехи науки не должны обгонять состояние нравов». Надо дождаться дня, «когда люди станут достаточно образованными, достаточно благоразумными, чтобы никогда не употребить ее во вред», — так говорит Робур, олицетворяющий «науку будущего», которая способна будет изменить социальные и политические условия жизни на земле.

В 1894 году, которым определяется время действия романа «Кораблекрушение „Джонатана”», до совершенствования нравов было еще далеко. Тогда как науки, напротив, неудержимо развивались, и пропасть, отделявшая их от нравственных устоев жизни, все углублялась. Старый писатель содрогался, предвидя неизбежные последствия этого. Научные открытия давали возможность предугадать нравственный крах науки, поставленной на службу преступным целям и наделяющей человека таким могуществом, с которым благоразумие уже не в силах совладать. Об этом его последний роман, написанный наспех, над которым немало пришлось поработать его сыну.

Тот факт, что Мишель, связанный в последние годы с отцом тесными дружескими узами, сблизился с ним и в плане интеллектуальном, не оставляет сомнений. Я помню, как в доме № 44 на бульваре Лонгвиль отец и сын вели долгие беседы о книге, над которой в данный момент работал автор. Радуясь возможности поделиться своими планами с достойным собеседником и критиком, старый писатель загорался, как в былые годы. Жан Шено не без резона полагает, что Мишель оказывал в ту пору на отца не меньшее влияние, чем Груссе-Лори. В 1885 году был опубликован «Найденыш с погибшей „Цинтии”», роман, написанный Жюлем Верном в соавторстве с Груссе-Лори. Думается, что, несмотря на свое сотрудничество, авторы создали весьма посредственное произведение. Самый сюжет его мне представляется абсурдным: экспедиция, отправившаяся по следам Норденшельда с единственной целью удовлетворить семейное любопытство, — в это верится с трудом. Вызывает сомнение и та легкость, с какой осуществляются такие беспримерные подвиги мореплавания, как, например, освоение Северо-Восточного и Северо-Западного морских проходов. Одним словом, это весьма бледный пересказ путешествия, который не идет ни в какое сравнение с «Зимовкой во льдах», юношеским произведением Жюля Верна, гораздо более живым и композиционно лучше построенным.

Однако Жюля Верна связывали с Груссе-Лори тесные отношения; со всей очевидностью, беседы с таким революционером, как Груссе, не могли пройти бесследно для «скрытого революционера», каковым был Жюль Верн. Но в последние годы своей жизни писатель поверял свои мысли не кому-нибудь, а Мишелю, и никто, кроме Мишеля, не был в состоянии, не искажая намерений автора, довести до конца работу, начатую им над новой рукописью. Те, кого удивляет пессимизм последних произведений писателя, могли бы заметить, что автору никогда не был свойствен столь дорогой их сердцу безмятежный оптимизм. Если со вниманием прочесть все романы писателя, нельзя не отметить тот факт, что успех всех его героев объясняется лишь упорным трудом и мужеством, и сколько раз на страницах своих книг он выражает мрачные взгляды на судьбу человечества. К концу жизни эта нота разочарования звучит все отчетливее. Уже в 1895 году в «Плавучем острове» под прикрытием фантастики явно проглядывает не только едкая критика американского гигантизма, делячества, характерного для янки, смехотворность политических распрей, но и высмеиваются вздорные притязания наших инженеров. В 1896 году Жюль Верн осудил изобретателя Тома Рока, злоупотребившего своим открытием, а в 1904 году Робур, опьяненный своим могуществом, теряет рассудок. В романе «Кораблекрушение „Джонатана”», опубликованном в 1909 году, автор выражает тревогу по поводу социальных бед, которые так беспокоили его в последние годы жизни. Такое направление мысли неизбежно привело писателя к величайшему разочарованию, которое и выразилось в полной мере в романе «Удивительные приключения экспедиции Барсака», который был первоначально озаглавлен «Научное путешествие», добро и зло в равной мере воздействуют на душу человека, а это может оказаться причиной того, что наука станет служить худшему из зол. Если человеку изменит чувство меры, не обратит ли он свои познания, составляющие главную его силу, на уничтожение собственного творения?

51. ПОСЛЕДНИЙ ЗАВЕТ

В «Удивительных приключениях экспедиции Барсака» (опубликованных только в 1910 году) описывается город в Африке, которым правит тиран, поставивший себе на службу изобретения безумного ученого, одержимого манией величия. А в «Вечном Адаме» старый писатель задумывается над недолговечностью нашей цивилизации. Однако Жюль Верн, предугадавший сложные проблемы наших дней, сохраняет веру в человеческий гений.

После долгих колебаний и трудной работы по восстановлению текста черновика, носившего временное название «Научное путешествие», Мишелю удалось довести до конца замысел автора. Но выкидывая ненужные фразы первого поспешного наброска, не уничтожит ли он последние строки, оставленные его отцом? В черновиках романа Мишель обнаружил заготовки фраз, мысли, которые поверял ему отец, он узнал рассказ, который они столько раз обсуждали. И выяснилось, что поправок было не так уж много, во всяком случае, не больше, чем позволял себе иногда делать Этцель. Правда, на этот раз автор не мог их одобрить, но речь и в самом деле шла о ничтожных доделках, допустимых и при иных, менее оправданных обстоятельствах.

Закончив эту работу, Мишель решился напечатать ее, но всеобщие бедствия задержали публикацию романа. Старший сын Мишеля получил ранение в битве при Марне и долго лежал в госпитале; сам Мишель подолгу разглядывал карту Франции, на которой маленькими флажками отмечались колебания линии фронта, так что на некоторое время он и думать забыл об излучине реки Нигера. И только когда перемирие положило конец военному кошмару, можно было вернуться к вопросу об издании романа. «Удивительные приключения экспедиции Барсака» вышли в издательстве «Ашетт» в 1919 году[124].

А приключения и в самом деле были удивительные. Многие задавались вопросом, не послужили ли основой роману приключения Жака Лебоди, возымевшего довольно экстравагантную идею стать императором Сахары? Если на этот вопрос ответить трудно, то вполне естественно вспомнить о черной империи, основанной к югу от озера Чад султаном Рабахом, который в 1899 году погиб от руки майора Лами, не говоря уже о Самори, попавшем в плен в 1900 году, — его имя упоминается неоднократно.

Книга начинается с налета на банк, сопровождающегося похищением его директора. В наши дни такие печальной славы подвиги не редкость, однако этот следует считать одним из наиболее удачных в данном жанре. Бандитам, опустошившим несгораемые шкафы в Агентстве Центрального банка, показалось мало этого, им удалось бросить тень на директора Льюиса Бакстона: он исчез, и теперь все считают его организатором грабежа.

Отец увенчанного такой недоброй славой директора несколько лет назад пережил жестокое горе. Его старший сын, Джордж Бакстон, в прошлом отличный офицер, превратил свой отряд в шайку бандитов, грабивших нигерийские земли. Капитана и его сообщников беспощадно преследовали войска, и вот однажды во время битвы возле деревни Кубо, у подножия гор Хомбори капитана Бакстона убили.

Дочь старого лорда Бакстона, так и не поверив в виновность своего брата Джорджа, решила отправиться в Кубо, чтобы найти доказательства его непричастности к злодеяниям. Она уже была в Конакри, когда произошло ограбление Агентства Центрального банка, в котором обвинялся ее второй брат, Льюис. Не зная ничего об этом, она присоединилась к экспедиции депутата Барсака, в задачу которой входило изучить вопрос, достигло ли черное население французской части Западной Африки соответствующего уровня развития, чтобы принять участие в выборах.

Но какой-то таинственный враг расставляет засады на пути экспедиции Барсака, стараясь помешать ей проникнуть в излучину Нигера. Согласно приказу, оказавшемуся, как выяснилось впоследствии, ложным, отряд под командованием капитана Марсенэя, охраняющий экспедицию, заменен другим, не внушающим особого доверия, им командует лейтенант, как мы узнаем потом, дезертир.

Несчастья преследуют экспедицию, на ее пути встречаются только опустошенные деревни, все население которых перебито; и в конце концов в окрестностях Кубо, после того как Жанне Бакстон удается установить, что ее брат Джордж был убит не в бою, а кинжалом в спину, на экспедицию нападают какие-то странные планеры.

Отныне все ее участники находятся в плену у хозяина Блекланда, неведомого города, расположенного в пустыне, простирающейся к востоку от Гао-гао и мало изученной в ту пору. Этот новый город был построен на берегу высохшей реки, теперь снова наполненной водой, и разделен на три неравные секции. Одна из них предназначалась для бандитов, в другой жила аристократия этого преступного мира, самые порочные и самые жестокие люди, в третьей, расположенной между первой и второй секциями, держали рабов. А на противоположном берегу реки стояли дворец деспота и завод — основа его могущества.

И в самом деле, если неограниченная власть дает возможность тирану Гарри Киллеру добывать необходимые средства — он посылает своих подручных грабить деревни, население которых обращается в рабов, и банки в Европе, — то его всемогущество обеспечивает удивительный мозг обманутого им изобретателя Марселя Камарэ. Получив возможность осуществлять свои дерзновенные мечты и не ведая, каким гнусным целям служат его изобретения, ученый построил необыкновенный завод, сконструированные там странные машины могли вызвать дождь, превращая пустыню в цветущую долину; там строились планеры, создавались телеуправляемые снаряды, обеспечивающие господство Киллера над всем районом.

Дождь вызывается путем увеличения электрического заряда туч при помощи сконцентрированных волн Герца, направляемых специальными прожекторами. Дистанционное воздействие на самые обычные детонаторы представить гораздо легче, так как речь идет о передаче простых сигналов, теперь это уже стало реальностью. Что же касается моторов, то это другое дело. Интересно отметить, что подача электрической энергии для заводских машин осуществляется при помощи вульгарных проводов, соединенных с электростанцией. Планеры предвосхищают самолеты с изменяющейся геометрией крыла, проблема взлета и приземления решается с помощью винта, поддерживающего равновесие планера и приближающего его тем самым к геликоптеру. Что же касается движущей силы, то ее обеспечивает жидкий воздух. Из резервуаров, регулируемых системой клапанов, он вытекает в тонкие, постоянно прогреваемые цилиндры. Там он мгновенно переходит в газообразное состояние под огромным давлением и приводит в движение мотор. Это и похоже и непохоже на реактивный двигатель. Равновесие летающих машин, изобретенных Камарэ, регулируется автоматически, перемещение пилона, на вершине которого расположены крылья, выравнивает невольные отклонения планера, причем сам пилон может описывать маленькие дуги во всех направлениях вокруг вертикали. Своим движением он приводит в действие противовесы, и крылья занимают надлежащее положение. Эти описания вызвали немало откликов знающих людей. Я тем более охотно признаюсь в своей некомпетентности, что объяснения, которые дает Камарэ, весьма туманны. Зато замечание, предваряющее это описание, кажется мне крайне интересным. Камарэ «хотел наделить свои машины системой рефлексов», подобной той, которая имеется у птиц, а это и есть первый шаг на пути к современной науке — кибернетике.

Он сделает и второй шаг на этом пути. Речь идет об изобретенных Камарэ «осах», вертикальных цилиндрах с четырьмя винтами: один горизонтальный и три вертикальных; с правильными промежутками «осы» выскакивают из своих ячеек, делают круг, стреляют и возвращаются назад за новым зарядом, таким образом, это «автоуправляемые осы». Впрочем, и воздушные мины тоже. Сегодня мы располагаем такого рода ракетами с самонаводящейся боеголовкой. Что же касается цели, то она определяется данными «циклоскопа», который благодаря серии наклонных зеркал позволяет наблюдать все, что находится поблизости.

Автор всех этих устрашающих чудес, инженер Марсель Камарэ, — человек наивный, но страдающий манией величия. Узнав о злодействах, путем которых он получил возможность осуществить свои мечты и построить Блекланд, ученый восстает. «Осы», стреляющие картечью или жидкой углекислотой, охраняют подступы к заводу, но продовольствия там нет и осажденных ждет голодная смерть. Камарэ решается — жестокая ирония судьбы! — использовать восстание рабов. Начались отчаянные схватки. Жанна Бакстон, оказавшаяся во власти Киллера, находит в подземном каземате своего брата Льюиса и узнает от него, что под именем Киллера скрывается Фернэй, сын второй жены лорда Бакстона; этот злобный человек ненавидит своего отчима. Убив Джорджа, он занял его место, используя вверенный ему отряд для грабежей. Он же похитил и Льюиса, ограбив его банк.

Короче, это был бы самый обыкновенный детективный роман, если бы не Блекланд и не изобретения Камарэ. Наука на службе зла — таков истинный сюжет романа. Гениальный изобретатель, страдающий манией величия, возомнил себя равным богу. «Это я создал все, что здесь есть, — восклицает Камарэ. — Я создал этот город из ничего, как господь бог сотворил из ничего вселенную!»

Когда ученый узнает, ценой каких преступлений, сам того не ведая, он создал все это, рассудок его меркнет. «Гибель моего дела! — непрестанно бормочет он, потом вдруг выпрямляется и, ударив себя в грудь, кричит: — Бог проклял Блекланд!» Бог в его сознании — это он сам. Серией дистанционных взрывов Камарэ разрушает город до основания.

Блекланд уничтожен, а капитан Марсенэй, предупрежденный посланием, переданным впервые по беспроволочному телеграфу, помогает экспедиции вернуться на родину, сам же капитан… женится на Жанне! Все хорошо, что хорошо кончается, однако наука становится опасной!

Такова, на мой взгляд, главная мысль автора, которую он, впрочем, уже высказывал. Научный прогресс нужен человечеству лишь в том случае, если идет в ногу с прогрессом нравственным.

Несет ли изобретатель ответственность за те цели, которым служат его изобретения? На протяжении XIX столетия, до тех пор пока человечество пожинало материальные блага, связанные с научными открытиями, такой вопрос показался бы нелепым. Но к концу века вполне правомерно было высказать опасение за судьбы новых научных достижений и, перефразируя слова капитана Немо о том, что земле нужны не новые континенты, а новые люди, задаться вопросом: а не лучше ли уповать на людей, проникнутых чувством высокого морального долга, чем добиваться новых научных открытий?

Оставался еще сборник повестей и новелл, который Жюль Верн давно просил напечатать и который увидел свет лишь в 1910 году под названием «Вчера и завтра». В письме от 3 июня 1890 года автор сообщал, что у него есть новеллы, «которые могут составить целый том, в их числе и „Семья Ратон”». А в 1893 году он снова спрашивал издателя: «На когда планируется том готовых новелл?» Этцель упирался. Он не разделял нежных чувств автора в отношении «Семьи Ратон». Эта волшебная сказка, напечатанная в 1891 году в газете «Фигаро иллюстрэ», на его взгляд, создавала превратное мнение о творчестве писателя в целом. Как всякое произведение такого жанра, сказка под прикрытием вымысла высмеивает людские пороки, так что сдержанное отношение к ней издателя вполне понятно. Музыкальная сказка «Господин Ре-диез и мадемуазель Ми-бемоль» написана в 1893 году по просьбе Теофиля Готье для рождественского номера «Фигаро иллюстрэ».

В «Судьбе Жана Морена» прославляется брат, который жертвует собой, приняв вину на себя.

В фантастической сказке о будущем «Один день американского журналиста» предсказано много всего такого, что с той поры было уже изобретено. Мишель писал этот рассказ под диктовку отца, рассказ был напечатан в 1889 году на английском языке в журнале «Форум». Автор заставляет нас совершить скачок на тысячу лет вперед, описывая цивилизованный мир таким, каким он станет в 2889 году. Некоторые из его предсказаний не представляют ничего из ряда вон выходящего, другие более оригинальны. Кое-что уже воплотилось в жизнь.

В этом рассказе люди передвигаются в аэроавтобусах со скоростью шестьсот километров в час. Более длительные путешествия совершаются в аэропоездах, их скорость — тысяча километров в час. Однако для нас это уже вчерашний день, так как теперь турбореактивные самолеты переносят нас из Америки в Европу со скоростью полторы тысячи километров в час, причем с гораздо большим комфортом. Благодаря широкому распространению телефона и «телефота» газета выходит говорящая, покупатели могут услышать ее тут же, на месте, в киосках, разбросанных вдоль улиц. Весьма распространен и фонотелефот; телевизионных экранов у нас хватает, а вот видеотелефона все еще нет. Практикуются там длительный сон и даже электрический гипноз. Пресса — всемогуща и после проведения опроса решает — быть миру или войне, от нее зависят и судьбы подсудимых, так что их могут осудить до того еще, как будет вынесен приговор. Реклама приносит «Эрд геральд» огромные прибыли, директор газеты Френсис Беннет ведет себя словно глава государства. Солнечные аккумуляторы и трансформаторы дают возможность регулировать времена года, предполагается даже растопить полярные льды. Движущиеся тротуары, съестные тюбики, светящийся воздух — все это пустяки для наших потомков, которые собираются перемещать целые города и перевернуть Луну! Но чтобы отдохнуть, Беннету приходится принимать самую обычную ванну. Достаточно нажать кнопку и ванная тут как тут, но… в ней находится миссис Беннет, которая вернулась раньше, чем предполагал ее муж! Как ни странно, она не задержалась у своего портного-модельера, который весьма здраво полагает, что «женщина — это всего лишь вопрос формы».

Не последнюю роль в этой фантазии играет сатира. В сборнике этому рассказу предшествует настоящий фарс, высмеивающий крикливую американскую рекламу и пристрастие граждан Соединенных Штатов к «блефу».

А вслед за ней, напротив, идет новелла «Вечный Адам», исполненная глубокого пессимизма. Усилия человека тщетны: им препятствует его недолговечность, все преходяще в этом бренном мире. Прогресс, как и вселенная, кажется ему беспредельным, тогда как едва заметного содрогания тонкой земной коры достаточно, чтобы сделать напрасными все достижения нашей цивилизации.

Не исключено, что через несколько тысячелетий земля снова изменит свой облик. Писатель рассказывает об ученом этой грядущей эры, который чрезвычайно гордится достигнутым человеком уровнем цивилизации. Археолог Софр-Аи-Ср обнаружил во время раскопок следы исчезнувших цивилизаций. Ему посчастливилось найти рукопись и даже расшифровать текст, написанный на незнакомом языке. Это было описание катастрофы, которая произошла в нашем XX веке. Море покрыло все континенты, а в Атлантике появилась новая земля, и из всего населения земного шара выжило только семь человек. Эти остатки человечества, вернувшегося к первобытному состоянию, и положили начало современному ему населению нового и единственного континента. Из этого рассказа Софр с ужасом узнает, что много тысячелетий назад существовала не та цивилизация, которую он знал, а другая — цивилизация нашего XX века — и что к моменту своего исчезновения она достигла более высокого уровня, чем нынешняя. Все научные достижения были уничтожены, и человеку заново пришлось начинать свое восхождение, отталкиваясь от нуля. Адам и Ева, которых он считал предками человечества, на самом деле оказались теми, кто выжил после катастрофы, просто имена их дошли в искаженном виде. Продолжая свои раскопки, Софр обнаружил следы еще более древней цивилизации, по всей видимости, цивилизации атлантов, и тут он с горечью осознал извечный круговорот событий.

Однако пессимизм «Вечного Адама» относителен, ибо Софр не сдается. Отвага человека не вызывает сомнений, под вопрос ставится только его благоразумие.

В романе «Экспедиция Барсака» Жюль Верн пошел дальше, так как показал современного человека, разрушающего при помощи науки то, что было ею создано. То же самое мы наблюдаем и сегодня, правда, это только начало, и весь вопрос в том, как далеко мы зайдем.

То, что на смену одной цивилизации приходит другая, так ли уж это важно? Ведь утрата достигнутых результатов не помешает нашим потомкам принять факел и проявить такую же точно энергию, — одного этого уже достаточно, чтобы оправдать человечество. Пресловутый верновский оптимизм всегда был оптимизмом критическим и мог служить лишь относительным утешением, человеку следует быть мужественным и готовым противостоять самому худшему, считал писатель.

«Если Жюль Верн и его необыкновенные путешествия не умирают, — пишет Жан Шено, — так это потому, что они — а вместе с ними и столь привлекательный XIX век — ставят уже проблемы, от которых не удалось и не удастся уйти XX веку».

Лучше, пожалуй, и не скажешь. Остается добавить, что завет, который оставил нам писатель, призывает нас решать эти проблемы с должным мужеством и осторожностью, с верой в будущее, уравновешенной боязнью того самого худшего, что может случиться из-за нашей недальновидности и эгоизма. «Счастье улыбается отважным, тем, кто дерзает», но не безрассудным. Человеческое достоинство измеряется не материальными завоеваниями, а теми усилиями, которые потребовались для их достижения.

В произведениях «Вечный Адам», «Кораблекрушение „Джонатана”» и «Удивительные приключения экспедиции Барсака» сквозит разочарование, которое, казалось бы, идет вразрез с общим настроем творчества Жюля Верна в целом. То, что кривая верновского вдохновения отражала самую суть жизни, — явление вполне естественное: молодому энтузиазму трудности нипочем, они выявляются лишь с годами. И все-таки, если приглядеться внимательно, мысль автора не претерпела таких уж сильных изменений и оптимизм его никогда не был прямолинеен. Герои Жюля Верна преодолевают препятствия, казалось бы, непреодолимые; неудачи их не останавливают, и если они выходят победителями в борьбе с трудностями, то только потому, что не боятся их. Остановить их могут лишь силы природы, да и то ненадолго: не силой, так хитростью они заставляют служить их себе, а разве не таков путь науки? Верновские герои зачастую терпят бедствия, но это в том случае, если их начинания противоречат основам мироздания, поэтому дотошные критики не раз подмечали, что верновские острова взрываются или исчезают под водой, что машины, созданные его изобретателями, разваливаются. Оптимизм романиста существует не столько в его произведениях, сколько в воображении читателя, которому хочется, чтобы книга «хорошо кончалась», и ради этого главные действующие лица стараются кое-как выпутаться.

Неудачи, постигающие героев, более заметны в романах последнего периода, вот и все. Человеческая алчность терпит фиаско, когда слитки золота, выброшенные Золотым вулканом, превращаются в пыль, а золотой болид исчезает в волнах Баффинова залива; в результате смут на острове Осте мечтам о свободе и создании идеального государства наступает конец, и автор разделяет отчаяние своего героя:

«В смятении проследил он свой долгий жизненный путь, усеянный обломками теорий, составлявших его моральные устои. Ради них он пожертвовал всей своей жизнью… И все это превратилось в ничто. Душа его была опустошена. Его последние иллюзии рассеялись».

«Влюбленный в свободу, он мечтал о социализме по Сен-Симону, — писал Жан Шено, — но не мог долго обманывать себя его утопиями».

Жюль Верн стал осторожен во всех отношениях. У него уже нет слепой веры в безграничный прогресс. Гордыня заставляет человека забывать об эфемерности своего существования и тех материальных благ, к которым он так жадно стремится. Писатель говорит о страсти людей к бессмысленным и жестоким войнам, бремя которых ложится на их плечи, а все во имя того, чтобы хоть на миг завладеть непрочной частицей преходящего мира. Так не лучше ли отчаяться и отказаться строить на песке? Цивилизации приходят и уходят, и плоды многовекового труда обратятся однажды во прах. Какое значение имеют наши творения, если мир обречен на гибель?

Но дойдя до абсолютного отрицания, Жюль Верн вдруг видит проблеск. Герой «Вечного Адама» с оледеневшим от ужаса сердцем восклицает: «Ведь природа, сама природа, которую мы считали незыблемой, так неожиданно изменилась за какую-то секунду!» И тут же спокойно добавляет: «Истинное превосходство человека состоит не в том, чтобы властвовать, покоряя природу, а совсем в другом: для мыслителя — в том, чтобы постичь ее, удержать бесконечную вселенную в крошечных клетках мозга, для человека действия — сохранять душевное спокойствие перед бунтом материи, уметь сказать: „Меня можно уничтожить, но поколебать — никогда!”»

Эти гордые слова напоминают те, что в 1864 году произнес во время извержения Стромболи профессор Лиденброк. Ему вторит Кау-джер, размышляющий о судьбах человечества:

«Усилия этого странного и ничтожного существа, способного вместить в своем крохотном мозгу бесконечность вселенной, измерить ее и мало-помалу постичь ее законы, не напрасны, ибо мысль его — это и есть отражение беспредельности вселенной».

И тот же самый Кау-джер, замкнувшись в своем одиночестве, даст оптимистический ответ на тревожащий нас вопрос:

«Мы умираем, но дела наши продолжают жить, увековеченные теми силами, которые мы вызвали в себе. Мы оставляем на жизненном пути неизгладимые следы. Все, что происходит, предопределено предшествующими событиями, и будущее — не что иное, как неведомое для нас продолжение прошлого».

[1] Edgar Рое. La Genese d'un Poeme.

[2] L'aulne (франц.) — ольха.

[3] Нантский эдикт, изданный в 1598 г. французским королем Генрихом IV, признавал господствующей религией католицизм и вместе с тем предоставлял свободу вероисповедания протестантам (гугенотам). В 1685 г. отменен Людовиком XIV.

[4] Де Лacce, Мари Тереза (1920-1976) — внучатая племянница Жюля Верна. Последние годы была вице-президентом французского Жюль-верновского общества.

[5] Написание самого Жюля Верна. — Прим. автора.

[6] М. А11оtе dе la Fuуе. Jules Verne, sa vie, son oeuvre. P., Hachette, 1953.

[7] Маркуччи, Эдмондо (1900-1963) — итальянский педагог, литературовед, прогрессивный общественный деятель, автор статей о Л. Н. Толстом, монографии «Жюль Верн и его сочинения» (1935) и др.

[8] Относительно личности (лат.).

[9] Лемир, Шарль — французский географ, знакомый Жюля Верна по Амьену. Встречался с ним на заседаниях Амьенской академии наук и искусств. После смерти писателя составил его первую биографию: «Жюль Верн. Человек, писатель, путешественник, гражданин» (1908).

[10] Лори, Андре — один из псевдонимов Паскаля Груссе (см. предисловие). Слова Лори о Жюле Верне, цитируемые автором, взяты из статьи-некролога в газете «Ле Тан» (1905, 25 марта).

[11] Море, Марсель — современный французский литературовед, интерпретирующий творчество Жюля Верна с фрейдистских позиций, автор книг «Весьма любопытный Жюль Верн» (1960) — см. рецензию А. Наркевича: «Вопросы литературы», 1966, № 12 — и «Новые исследования Жюля Верна» (1963) — см. полемические замеания в статье И. Лобана: «Нева», 1978, № 2. Автор монографии отдает должное интересным наблюдениям Марселя Море по отдельным аспектам творчества писателя, но предвзятая психоаналитическая концепция — рассмотрение романов с точки зрения «подсознательных комплексов» — в целом для него неприемлема.

[12] Янсенист — последователь янсенизма, религиозного течения XVII-XVIII вв. (по имени основателя — богослова К. Янсения), стремившегося освободить католическое богослужение от чрезмерной пышности и декорума, сблизив его до некоторой степени с кальвинизмом, протестантским вероучением, возникшим в период Реформации (XVI в.).

[13] Аквинский, Фома (1225-1274) — крупнейший представитель средневековой схоластики, религиозный мыслитель, чья философская система (томизм) официально признана Ватиканом.

[14] Аллот де ла Фюи, Маргерит — внучатая племянница Жюля Верна, опубликовала романизованную биографию писателя, содержащую много документальных материалов: «Жюль Верн. Его жизнь, его сочинения» (1928). Книга выдержала несколько изданий.

[15] Жюлю было тогда, точнее, одиннадцать с половиной лет. — Прим. автора

[16] Франк, Бернар — автор книги «Жюль Верн и его путешествия. По биографическому сочинению г-жи М. Аллот де ла Фюи и документам, полученным от наследников» (1941).

[17] Аллот де ла Фюи. — Прим. автора

[18] Марраст, Арман (1801-1852) — французский политический деятель, один из лидеров правых республиканцев, руководивших подавлением июньского восстания парижского пролетариата в 1848 г.; член временного правительства, мэр Парижа, президент Национальной ассамблеи.

[19] Во Франции ученую степень лиценциата получают выпускники высшей школы, сдавшие соответствующие экзамены и защитившие диссертацию на звание лиценциата.

[20] «Институты» — в данном контексте совокупность правовых норм, регулирующих разные виды общественных отношении, например институт брака, торговли, наследования и т. д.

[21] Эрве, Гюстав (1871-1944) — французский журналист и адвокат; в 1906-1916 гг. издавал газету полуанархистского толка «Война в обществе». Во время первой мировой войны проявил себя как националист и был исключен из социалистической партии.

[22] Жирарден, Эмиль де (1806-1881) — влиятельный французский публицист, осуществивший идею создания массовой дешевой газеты.

[23] Жанен, Жюль (1804-1874) — французский писатель-романтик, критик и журналист.

[24] Иньяр, Аристид (1822-1898) — французский композитор, автор фортепианных сочинений, комических опер, оперы «Гамлет» и др.

[25] Карре, Мишель — либреттист и автор комедий, один из соавторов Жюля Верна — драматурга.

[26] Валлю, Шарль — французский драматург, либреттист, комедиограф, один из соавторов Жюля Верна. После смерти Питра-Шевалье был редактором «Мюзе де фамий».

[27] Араго, Жак (1790-1855) — французский путешественник и писатель, брат знаменитого астронома и физика Доминика Франсуа Араго. Ослеп на 50-м году жизни, что не помешало ему создать общество «Аргонавтов» и отправиться на поиски золота в Калифорнию. Автор четырехтомного «Путешествия вокруг света», книги, которой увлекался Жюль Верн и из которой черпал материалы для своих «Необыкновенных путешествий».

[28] Эскеш, Робер — современный бельгийский литературовед, исследователь творчества Жюля Верна, автор монографии, изданной с предисловием Клода Фаррера «Путешествие в мир Жюля Верна» (1951, изд. 2-е — 1955) и ряда статей, опубликованных в «Бюллетене Жюль-верновского общества».

[29] Дюпон, Пьер (1821 — 1870), Надо, Гюстав (1820 — 1893) — популярные французские поэты-шансонье; многие их песни стали народными.

[30] Из письма к отцу от августа 1852 года. — Прим. автора

[31] Появление компании шалопаев с цветком маржолены в петлицах в кабачке Бонифаса с целью соблазнить его жену и похитить дочь Марселину дает герою оперы Семплису возможность освободиться от комплекса робости. В вине он черпает недостающую ему смелость. Укротив кабатчика, он вступает в сражение со злоумышленниками. Марселина награждает его за это, прикалывая к своему корсажу букет, который он ей подарил. Главарь компании узнает букет: он сам подарил его смелому человеку, вытащившему его из воды, когда он тонул. Теперь шалопаи уже готовы покровительствовать спасителю их главаря и требуют, чтобы Бонифас отдал свою дочь ему в жены. — Прим. автора

[32] Де Амичис, Эдмондо (1846-1908) — итальянский писатель, автор широко известных произведений для детей (повесть «Сердце» и др.). В 1895 г. посетил Жюля Верна в Амьене и оставил о нем воспоминания: «Визит к Жюлю Верну» (1896).

[33] Вариант 1874 года. В варианте, напечатанном в 1854 году, — «склоняет». К. Хеллинг (Хеллинг, Корнелиус — голландский исследователь творчества Жюля Верна, автор многих статей, опубликованных в «Бюллетене Жюль-верновского общества») считает, что это результат эволюции религиозных взглядов (Бюлл. Ж.-В. о-ва, ноябрь 1936 года, с. 122). Шено (Шено, Жан — французский историк, автор книги «Политическое прочтение Жюля Верна» (1871), написанной с марксистских позиций) полагает, что на варианте 1854 года отразилось благомыслие редакции «Мюзе». Я же готов думать, что в 1874 году Жюль Верн уже не разделял религиозных взглядов отца. — Прим. автора

[34] «объемом около двух томов» следует понимать не буквально, а как произведение, рассчитанное на публикацию в двух номерах (томах) журнала.

[35] Госпожа Аллот де ла Фюи. — Прим. автора

[36] Пиа, Паскаль — автор сомнительной публикации «Об эротической поэме Жюля Верна» («Магазэн литерэр», № 43, 1970), приписывающий ему без достаточных оснований скабрезную поэму с неудобопроизносимым названием.

[37] В итальянском городе Капуа останавливалась на зимние квартиры армия карфагенского полководца Ганнибала (III в. до н. э.), где отдых был таким упоительным, что выражение «капуанские наслаждения» стало крылатым.

[38] Вилье де Лиль-Адан, Филипп Огюст Матиас (1838-1889) — французский писатель, в чьем творчестве большое место занимает фантастика («Жестокие рассказы», роман «Ева будущего» и др.). О его отношении к Жюлю Верну см. ниже.

[39] Внезапно (лат.).

[40] Масе, Жан (1815-1894) — видный французский педагог и публицист, основатель Лиги, ратовавшей за всеобщее обучение, автор известной научно-популярной книги для детей «История кусочка хлеба».

[41] Лаландель, де Габриэль (1812-1886) — офицер морского флота, автор морских романов, в начале 60-х гг. увлекся идеей завоевания воздуха аппаратами тяжелее воздуха и вместе со своим другом Гюставом Понтон д'Амекуром (1825-1888) придумал слово «авиация». Оба они стали активными членами созданного Надаром (псевдоним известного журналиста и художника-карикатуриста Феликса Турнашона, 1820-1910) «Общества летательных аппаратов тяжелее воздуха», конструировали модели геликоптеров и пропагандировали в печати перспективы авиации. В частности, Лаланделю принадлежит книга «Авиация, или Воздушная навигация» (1863).

[42] Спик, Джон, (1827-1864) — английский исследователь Центральной Африки. В 1860-1863 гг. вместе с Дж. Грантом установил, что р. Нил вытекает из оз. Виктория, открытого им же в предыдущей экспедиции.

[43] Шарко, Жан (1867-1936) — французский ученый-океанограф, полярный мореплаватель. В 1910 г. открыл антарктический остров, названный его именем. Считал Жюля Верна своим вдохновителем, восторженно отзывался о романе «Приключения капитана Гаттераса».

[44] Шарко, Жан Мартен (1825-1893) — французский медик, приобрел известность работами о нервных заболеваниях; занимался изучением гипнотизма (отец Жана Шарко).

[45] Речь идет о Крайнем Севере.

[46] Вместо того, чтобы строить предположения по датам писем, автор мог бы перелистать газету и совершенно точно установить, что роман «С Земли на Луну» печатался в «Журналь де Деба» с 15 сентября по 14 октября 1865 г.

[47] «Швейцарский Робинзон» (1812) — руссоистский роман немецко-швейцарского педагога и писателя Иоганна Рудольфа Виса (1781-1830), которым Жюль Верн увлекался в детстве, а в своем творчестве продолжил сюжетные линии коллективной робинзонады Виса в романе «Вторая родина» (1900).

[48] Так было с Бальзаком и Жорж Санд. — Прим. автора

[49] Иначе говоря, радикализм Этцеля имел революционный оттенок в годы Второй империи и не выдержал испытания в период Коммуны, перехлестнувшей за рамки буржуазной демократии. Здесь, по-видимому, сказывается политическая позиция и самого автора.

[50] Сент-Клер-Девилъ, Анри (1813-1881) — один из крупнейших французских химиков. Предложил промышленный способ получения алюминия.

[51] Бертран, Жозеф (1822-1900) — французский математик, автор работ по дифференциальному исчислению и теории вероятностей.

[52] Легуве, Эрнест (1807-1903) — французский писатель, академик, автор пьес для театра («Адриенна Лекуврер» и др.).

[53] Араго, Этьен (1802-1892) — французский литератор и буржуазный политический деятель, мэр Парижа в 1859 г. Брат путешественника Жака Араго и знаменитого ученого Доминика Франсуа Араго.

[54] В этой фразе скрытая полемика с Марселем Море, который утверждает, что Этцель вытеснил из сознания Жюля Верна его родного отца.

[55] Этцель на правах старшего нередко употреблял в письмах к Жюлю Верну это несколько фамильярное, шутливое прозвище.

[56] Речь идет о романах «Михаил Строгов» и «Миссис Брэникен».

[57] Исследователи без достаточных оснований приписывали перу Жюля Верна фантастический роман некоего К. Нагриена «Необычайное открытие», изданный Этцелем в 1867 г. Приведенные автором слова писателя окончательно опровергают легенду, что Жюль Верн писал также под псевдонимом К. Нагриен. Личность Нагриена не установлена.

[58] Снова намек на несостоятельную фрейдистскую концепцию М. Море.

[59] Бютор, Мишель (р. 1926) — французский писатель модернистского направления, автор статей о Жюле Верне, опубликованных в периодических изданиях и в сборнике «Эссе о писателях нового времени» («Essais sur les modernes», P., 1971).

[60] Бриденн, Жан-Жак — современный исследователь Жюля Верна, публикует свои изыскания в «Бюллетене Жюль-верновского общества».

[61] Деннери, или д'Эннери, Адольф Филипп (1811-1899) — французский драматург, автор бесчисленных мелодрам; в сотрудничестве с Жюлем Верном инсценировал, кроме «Детей капитана Гранта», еще два романа — «Вокруг света в восемьдесят дней» и «Михаил Строгов». Постановки этих двух приключенческих «феерий» имели колоссальный успех не только во Франции, но и в других странах, в том числе и в России.

[62] Амфитрита — в греческой мифологии — владычица морей, супруга Посейдона.

[63] «Бюллетень Жюль-верновского общества», 1937, № 7.

[64] Лэйк, Саймон — американский конструктор подводных лодок. Когда в 1903 г. его подводная лодка «Протектор» совершила переход из Бриджпорта в Нью-Йорк, С. Лейк послал Жюлю Верну приветственную телеграмму как своему вдохновителю.

[65] Подразумевается сам Этцель.

[66] Браун, Джон (1800-1859) — американский фермер, поднявший в 1859 г. восстание в Виргинии с целью уничтожения рабства негров. Был предан суду рабовладельцами и повешен.

[67] Алабама — крейсер конфедератов (южан), беспрепятственно укрывавшийся во время Гражданской войны (США) в английских портах, нанес огромный ущерб торговому флоту Северных штатов. Был потоплен в 1864 г. Позднее американское правительство предъявило иск Великобритании, которая по решению третейского суда должна была выплатить США 15,5 миллиона долларов компенсации.

[68] Грант, Улисс Симпсон (1822-1885) — президент США (1869-1877). Во время Гражданской войны (1861-1865) — генерал, затем главнокомандующий армией Северных штатов.

[69] Шаррас, Жан (1810-1865) — полковник, буржуазный республиканец, участник революций 1830 и 1848 гг. Участвовал в подавлении июньского восстания парижских рабочих. После государственного переворота 2 декабря 1851 г. был арестован и выслан из Франции. Дальнейшее его поведение в эмиграции сделало его в глазах республиканцев национальным героем. Шаррас был убежденным противником Наполеона III, но его радикальность не следует преувеличивать. Этцель хорошо знал Шарраса лично и симпатизировал ему также как земляку-эльзасцу. Именно по совету Этцеля художник Риу придал капитану Немо черты портретного сходства с Шаррасом.

[70] Борман, Фрэнк — американский астронавт; в 1973 г. во главе экипажа из трех человек, в ракетном корабле «Аполло-XIII», обогнул Луну и приводнился в Тихом океане в 4-х километрах от той точки, куда упал воображаемый снаряд Барбикена. Позже встретился в Париже с Жаном Жюль-Верном и получил от него в качестве сувенира 1-е издание «С Земли на Луну» и «Вокруг Луны».

[71] Мартен, Шарль-Ноэль — автор сопроводительных статей к романам Жюля Верна, выпускаемым издательством «Ранконтр» в Лозанне (1960-1970), и книги «Жюль Верн, его жизнь и творчество» (1971).

[72] Для мотивировки возможности возвращения снаряда, ставшего сателлитом Луны, Жюль Верн воспользовался гипотезой французского астронома М. Пти о наличии у Земли второго спутника, который будто бы обращается за 3 ч 20 м. Встреча снаряда Барбикена с этим вторым спутником, едва не приведшая к столкновению, как известно, оказалась спасительной для пассажиров «вагона-снаряда».

[73] «Бюллетень Жюль-верновского общества», новая серия, № 15, 1970.

[74] Параллельно с журналом Этцель издавал для юношества одноименную «Библиотеку воспитания и развлечения».

[75] Пылая любовью (лат.).

[76] Наполеон III.

[77] Двоюродный брат Наполеона III Пьер Бонапарт, грубо оскорблявший в печати деятелей республиканской оппозиции и редакторов прогрессивных газет, был вызван на дуэль Паскалем Груссе. 10 января 1870 г. Груссе послал к нему на дом своего секунданта, молодого журналиста Виктора Нуара, которого П. Бонапарт убил выстрелом из револьвера. Это вызвало народные волнения и мощную манифестацию в день похорон В. Нуара. Плебисцит 10 мая 1870 г. был для Наполеона III вынужденной мерой и проходил в обстановке полицейского произвола. Вместе с тем плебисцит показал живучесть бонапартистских иллюзий, которые были окончательно развеяны последующими событиями, приведшими к падению Второй империи.

[78] Оливье, Эмиль (1825-1913) — французский политический деятель, умеренный республиканец; с 1864 г. сблизился с Наполеоном III и, когда его трон пошатнулся, образовал в 1870 г. первое парламентское министерство Империи.

[79] Кажется, это последний декрет, подписанный императрицей-регентшей. По иронии судьбы, этот противник монархии наградой своей обязан был умирающей империи. — Прим. автора

[80] В битве у Вальми 20 сентября 1792 г. французская революционная армия одержала победу над австро-прусскими войсками и вынудила отступить интервентов.

[81] Тип винтовки. — Прим. автора

[82] Фавр, Жюль (1809-1880) — французский адвокат и политический деятель. По его предложению Вторая империя была официально низложена (4 сентября 1870 г.) и образовано правительство национальной обороны, в состав которого и вошел Фавр.

[83] Картина французского живописца-романтика Теодора Жерико (1791 — 1824) «Плот „Медузы”», изображающая потерпевших крушение, отчасти повлияла на замысел романа Жюля Верна «Крушение „Ченслера”».

[84] Речь идет о старшем из трех братьев, выдающемся ученом Доминике-Франсуа Араго (1786-1853), который после окончания парижской Политехнической школы занимался измерениями дуги меридиана. Роман Жюля Верна получил название «Приключения трех русских и трех англичан в Южной Африке». В нем отразились, по-видимому, и некоторые факты из биографии Д.-Ф. Араго.

[85] Фаррер, Клод (1876-1957), известный романист начала века, высоко оценил творчество Жюля Верна, и в частности описание Ниагарского водопада в «Плавающем городе» в своем предисловии к монографии Р. Эскеша «Путешествие в мир Жюля Верна».

[86] Шатобриан, Франсуа Рене де (1768-1848) — один из родоначальников романтизма во французской литературе. Повесть «Атала» (1801) навеяна впечатлениями от его путешествия в Америку (1791-1792).

[87] Компания Гудзонова залива — основана в 1670 г. с управляющим центром в Лондоне. За долгие годы деятельности это колоссальное торговое и колониальное предприятие Англии охватило факториями весь канадский Север. Не ограничиваясь скупкой пушнины, леса, недвижимой собственности, компания эксплуатирует также минеральные ресурсы, владеет сетью торговых домов, торговым флотом и т. д.

[88] «Своими ногами». Здесь Ж. Верн употребляет латинское слово, обозначающее ступню (pes, pedis), и неточно латинизирует французское jambe, обозначающее ногу вообще.

[89] Спаги — в период колониального господства французские кавалерийские части из местного населения в Северной и Западной Африке.

[90] Швейцарский писатель Иоган-Рудольф Вис — автор «Швейцарского Робинзона» (1812). В этом произведении изображена жизнь целой семьи на необитаемом острове.

[91] Мостаганем — небольшой портовый город в Алжире.

[92] Камерон, Верней Ловетт (1844-1894) — английский путешественник по Африке. Наряду с Давидом Ливингстоном (1813-1873) и Генри Мортоном Стэнли (1841-1904) — один из самых выдающихся исследователей внутренней Африки в области бассейна Конго. Камерон описал свое путешествие в книге «Через Африку» (1876); Ливингстон оставил записки «Путешествия по Южной Африке с 1840 по 1855 г.» (1857), книгу «Путешествие по Замбези» (1865) и посмертно изданные «Последние дневники Давида Ливингстона в Центральной Африке» (1874); Стэнли описал свои приключения в книге под заглавием «Как я нашел Ливингстона» (1872). Все эти сочинения были использованы Жюлем Верном в работе над «Пятнадцатилетним капитаном».

[93] Здесь автор не совсем точен, так как Паскаль Груссе писал под псевдонимом Филипп Дарриль еще раньше, находясь в Лондоне после побега с Новой Каледонии. Вернувшись на родину, он печатался у Этцеля под псевдонимом Андре Лори, принесшим ему известность как детскому писателю, продолжая подписывать именем Дарриля публицистические статьи и книги.

[94] Об отношениях Жюля Верна и А. Бриана см. в предисловии.

[95] Сипаи — колониальные войска из местного населения в эпоху британского владычества в Индии. Жестокое подавленно восстания сипаев в 1857 году — одна из черных страниц в истории Британской империи.

[96] Об эпизоде с разгадкой криптограммы в романе «Жангада», заставившей Жюля Верна подобрать более сложный код, рассказывает в воспоминаниях сын его приятеля д'Оканя французский математик Морис д'Окань (1862-1938): М. D'Ocagnе. Homme et choses de science. P., 1930.

[97] «Поэмы Оссиана» (1765) были сочинены шотландским писателем Джеймсом Макферсоном (1736-1796), приписывающим их создание легендарному кельтскому барду (III в.), и явились предвестием поэзии английского романтизма. Литературная мистификация Макферсона вызвала в свое время много споров. Его прозаические поэмы, овеянные сентиментально-меланхолическим колоритом, получили широкую популярность. Жюль Верн ссылается на «Поэмы Оссиана» и цитирует их в «шотландском» романе «Зеленый луч».

[98] Биксио Жак Александр родился в 1808 году в Чиавари. Уроженец Лигурии, врач и агроном, при Луи-Филиппе возглавлял либеральную партию. В 1848 году сопровождал Бастида и Этцеля в Тюильри, чтобы от имени Нации взять находившиеся там ценности. Был поверенным в делах при посольстве в Турине, депутатом Дюбуа, во время баррикадных боев был тяжело равен. Брат итальянского генерала Гуглиельмо, бывшего во время Миланского похода правой рукой Гарибальди. Вместе с Бюлозом основал журнал «Ревю дэ дё монд». Преданный друг Этцеля. Умер в Париже в 1865 году. — Прим. автора

[99] В романе «Лотерейный билет» воссозданы по записным книжкам «прелестные поэтические воспоминания» о путешествии Жюля Верна в 1861 г. «к сердцу Телемарка», через горы, долины, озера Средней Норвегии. Чтобы проникнуть в этот отдаленный округ, нужно было в те годы обладать большой выносливостью и преодолеть много дорожных невзгод, после чего путешественник вознаграждал себя сказочными красотами Вестфиорддальской долины и грандиозного водопада Рьюкан, в шесть раз превосходящего по высоте Ниагарский. История этого путешествия воссоздана в статье проф. Анри Пона «Жюль Верн в Норвегии», напечатанной в «Бюллетене Жюль-верновского общества» (№ 28, 1973). Мне думается, Жан Жюль-Верн недооценивает этот роман, основанный на личных впечатлениях автора, воскрешенных четверть века спустя после упомянутого путешествия.

[100] Эмиль Эркман (1822-1899) и Александр Шатриан (1826-1890) — французские писатели-эльзасцы — авторы цикла патриотических романов, где события изображаются глазами рядового участника, человека из народа, выразителя демократических симпатий, оппозиционных антибонапартистских настроений Эркмана-Шатриана, избравших этот коллективный псевдоним. Их произведения — сказки и повести для детей — печатались на страницах «Журнала воспитания и развлечения». Автор прав: в романе «Дорога во Францию» Жюль Верн сознательно подражает манере Эркмана-Шатриана.

[101] Дюмурье, Шарль Франсуа (1739-1823), Келлерман, Франсуа Христоф (1735-1820) — генералы французской революционной армии, выигравшие сражение при Вальми (1792).

[102] Можно предполагать, что одной из причин, побудивших Жюля Верна расстаться с «Сен-Мишелем III», было и финансовое банкротство сына, грозившее Мишелю Верну долговой тюрьмой.

[103] А может быть, даже и в 1886 году, так как «Замок в Карпатах» был написан в 1887 году. — Прим. автора

[104] Имеется в виду роман «Семья без имени».

[105] В математических выкладках инженера Бадуро, напечатанных в виде приложения к первому изданию романа «Вверх дном», обосновывается невозможность «выпрямить» земную ось теми силами, которыми располагали члены Пушечного клуба, и реальная затрата энергии, которая понадобилась бы на самом деле, если бы удалось осуществить такую затею.

[106] Эклиптика — пространство, в котором движется Земля вокруг Солнца.

[107] Это была самая грандиозная по тем временам всемирная выставка (1889) в Париже, от которой сохранилась знаменитая Эйфелева башня.

[108] Среди перечисленных имен менее известны французские композиторы Рейер, Эрнест (1823-1900), автор оперы «Саламбо» и других сочинений, написанных под влиянием Вагнера, и Амбруаз, Тома (1811 — 1896), автор оперы «Миньона».

[109] Автор не совсем точен. Президентом Амьенской академии Жюль Верн избирался трижды, но в более ранние годы: в 1874, 1875 и 1881 гг.

[110] Ош, Лазар (1768-1797) — генерал французской революционной армии, участник штурма Бастилии; возглавлял экспедиционный корпус в Ирландию, чтобы оказать помощь повстанцам и завоевать плацдарм для противодействия Англии.

[111] Лотреамон (псевд. Изидора Дюкасса, 1846-1870) — французский поэт, предшественник модернизма «конца века», насыщавший вместе с тем свои произведения (также прозаические) антибуржуазными бунтарскими мотивами.

[112] Защищал Жюля Верна на процессе, возбужденном против него Тюрпеном, молодой адвокат Раймон Пуанкаре (1860-1934) — впоследствии премьер-министр и президент Франции, вошедший в историю под нелестным прозвищем «Пуанкаре-война».

[113] Дю Гар, Роже Мартен (1881-1958) — французский писатель, автор романа-эпопеи «Семья Тибо». «Жан Баруа» (1913) — один из его ранних романов.

[114] Об этом мне рассказывал мой отец. Те же самые слова я нашел в письме Г. Лефевра, которое хранится в библиотеке Нанта. — Прим. автора

[115] Кларети, Жюль (1840-1913) — французский романист, драматург и критик. Написал брошюру «Жюль Верн» (1883), изданную в серии «Современные знаменитости».

[116] Бастар, Жорж — в свое время известный французский критик, в 1883 г. опубликовал книжку «Жюль Верн, автор „Необыкновенных путешествий”».

[117] Сарду, Викторьен (1831-1908), Лабиш, Эжен (1815-1888), Ожье, Эмиль (1820-1889) — французские драматурги, особенно популярные в период Второй империи. Сарсей, Франсиск (1827-1899) — французский театральный критик. На протяжении 40 лет его статьи определяли вкусы буржуазной публики.

[118] «Великий лес» — первоначальное название романа «Деревня в воздухе».

[119] Homo faber (лат.) — человек производящий.

[120] Туриелло, Марио — итальянский литератор, почитатель Жюля Верна, вступивший с ним в переписку, которая продолжалась около 10 лет, вплоть до смерти писателя. Письма Жюля Верна к М. Туриелло — ценный биографический источник, уточняющий датировку романов.

[121] Роман «Завещание чудака» опубликован в 1899 г. Ошибочно отнесен к посмертно изданным книгам Жюля Верна.

[122] Каррель, Алексис (1873-1944) — французский хирург и физиолог, лауреат Нобелевской премии (1912).

[123] Корвин, Матиас (1443-1490) — венгерский король, покровитель просвещения и основатель Университета в Буде.

[124] Роман «Удивительные приключения экспедиции Барсака» был опубликован в парижской газете «Матен» в 1914 г. (с 18 апреля по 6 июня); отдельным изданием вышел в 1919 г. Этим романом завершилась посмертная публикация неизданных произведений Жюля Верна. Аутентичность романа вызывает сомнения, т. к. по имеющимся сведениям Жюль Верн оставил лишь разработку плана и небольшой первоначальный набросок. Вместе с тем замысел и выполнение книги соответствуют поздним романам писателя.

Content

Жан Жюль-Верн
ЖЮЛЬ ВЕРН

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

1. ПОСЛЕДНИЕ ВИДЕНИЯ

2. ПРОИСХОЖДЕНИЕ

3. ПЬЕР ВЕРН

4. ШАНТЕНЕ

5 . КАРОЛИНА

6. СТУДЕНТ

7. ДРАМАТУРГ

8. ЛОРАНС

9. НАЧАЛО ПИСАТЕЛЬСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

10 . НАУЧНЫЕ УВЛЕЧЕНИЯ

11. ОДИННАДЦАТЫЙ ХОЛОСТЯК

12. ЛЮБОВЬ И ФИНАНСЫ

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

13. ФИНАНСИСТ НА ВОЗДУШНОМ ШAPE

14. ДВА ЖЮЛЯ

15. ГАТТЕРАС

16. ПОРЫВ ВЕТРА ИЗ АМЕРИКИ

17. «ПУТЕШЕСТВИЕ К ЦЕНТРУ ЗЕМЛИ»

18. «С ЗЕМЛИ НА ЛУНУ»

19. СЛОВО ОТ СЕРДЦА

20. РАБОЧАЯ ЛОШАДЬ

21. «ДЕТИ КАПИТАНА ГРАНТА»

22. «ДВАДЦАТЬ ТЫСЯЧ ЛЬЕ ПОД ВОДОЙ»

23. «ВОКРУГ ЛУНЫ»

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ

24. ВОЙНА

25. ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ

26. ПОГИБЕЛЬНЫЙ МЫС

27. «ВОКРУГ СВЕТА В ВОСЕМЬДЕСЯТ ДНЕЙ»

28. «СЕН-МИШЕЛЬ»

29. «ТАИНСТВЕННЫЙ ОСТРОВ»

30. «МИХАИЛ СТРОГОВ»

31. ЗАБОТЫ

32. ИЗ СОЛНЕЧНОГО МИРА В ШАХТЫ ШОТЛАНД ИИ

ЧЕТВЕРТАЯ ЧАСТЬ

33. ГЛОТОК СВЕЖЕГО ВОЗДУХА

34. РОМАН АББАТА

35. «ПАРОВОЙ СЛОН»

36. ЛИАНА, ЛУЧ И ТЕНИ

37. ОТ ХИМИЧЕСКИХ СОЕДИНЕНИЙ ДО ЛИТЕРАТУРНЫХ КОМБИНАЦИЙ

38. МУШКЕТЕРЫ СРЕДИЗЕМНОГО МОРЯ И ВОЗДУХА

39. ЧЕРНАЯ ПОЛОСА

40. «СЕВЕР ПРОТИВ ЮГА»

41. УЛЫБКА ДЖОКОНДЫ

42. ВЕЛИКАЯ ТРАНСАЗИАТСКАЯ

43. «МАЛЫШ»

ПЯТАЯ ЧАСТЬ

44. «ПЛАВУЧИЙ ОСТРОВ»

45. «ЛЕДЯНОЙ СФИНКС»

46. СУМЕРКИ

47. ПОСЛЕДНИЕ ЛУЧИ

48. «ЗОЛОТОЙ ВУЛКАН»

49. «ТАЙНА ВИЛЬГЕЛЬМА ШТОРИЦА»

50. СКРЫТЫЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР

51. ПОСЛЕДНИЙ ЗАВЕТ