Сол Стейн

Фокусник

1

Снег шел с самого Рождества. Почти месяц, каждый день после школы, мальчишки выходили с лопатами и чистили дорожки. По ночам оранжевые снегоочистительные машины, освещая фарами падающие белые хлопья, старательно скребли асфальт улиц Оссининга. Вдоль дорог выросли сугробы высотой в десять, а то и пятнадцать футов. Казалось невероятным, что придет весна и превратит эти серые холмы в журчащие ручейки. Оссининг раньше назывался Синг-Синг, по имени индейского племени, жившего в этих местах. Но после того как с легкой руки Голливуда тюрьма Синг-Синг стала известна всему миру, местные жители решили отмежеваться от заключенных и переименовали городок в Оссининг. Власти вскоре последовали их примеру, назвав тюрьму Исправительным учреждением Оссининга, а у горожан не хватило силы воли вновь изменить название города.

В тот январский день шестнадцатилетний Эдвард Джафет стоял перед большим зеркалом в спальне родителей, оттачивая свое мастерство фокусника. Он увлекся фокусами три года назад, начав с карт, наперстков и упругих каучуковых шариков. В шестнадцать лет благодаря исключительной пластичности кистей и умению отвлечь внимание зрителей он уже считался искусным фокусником.

Отец Эдварда, Теренс Джафет, преподавал в школе биологию. Другие учителя уважали, но не любили Теренса. В школе он держался особняком, вероятно, потому, что разочаровался в выбранной профессии. Его детство прошло во времена Великой депрессии, и с ранних лет он убедился в том, что учитель теряет работу последним. И лишь гораздо позже Теренс Джафет понял, что его призвание — в исследовательской работе и, возможно, даже не в биологии. Он говорил себе, что стал жертвой экономической необходимости, в душе сознавая, что лжет самому себе. В действительности Теренс Джафет не обладал той предприимчивостью и настойчивостью в достижении цели, которые восхищали его в других. И, как многие мужчины, он поощрял в сыне те качества, которых не находил в себе.

Когда Эду пошел второй год и он только начал ходить, мистер Джафет наблюдал, как тот, ковыляя через комнату, не мог повернуться, не усевшись на пол, после чего вставал и шел в противоположном направлении.

— Какой он шустрый! — восхищалась миссис Джафет.

— Дело не в шустрости, а в голове, — поправлял ее мистер Джафет. — Он только что додумался, как справиться с возникшей перед ним проблемой.

Годом позже мистер Джафет заметил кусок картона, засунутый между дверью и косяком черного хода. Эта дверь, ведущая во двор, запиралась только на ночь, но Эдди не хватало сил, чтобы повернуть тугую дверную ручку. Поэтому, когда утром мистер Джафет шел в гараж, чтобы прогреть мотор, Эдди ждал его у двери и подкладывал кусочек картона, когда отец закрывал дверь. После этого ему оставалось лишь тихонько толкнуть ее, чтобы выйти погулять. Мистер Джафет, который полагал, что детей можно научить вежливости, лишь проявляя ее по отношению к ним, вставлял под дверь картон до тех пор, пока несколько месяцев спустя Эдди не справился с тугой ручкой.

Как и все дети, Эдди обожал задавать вопросы, и мистер Джафет старался, чтобы на каждый из них сын получал обстоятельный ответ. Когда четырехлетний Эдди спрашивал, почему идет снег, отец объяснял ему про замерзший дождь. Когда Эдди интересовался, почему идет дождь, мистер Джафет не жалел времени, чтобы сын понял, что к чему.

Ко времени, когда Эдди пошел в детский сад, он уже умел читать и составлять простые предложения. Теперь Эдди мог, пусть и корявыми печатными буквами, записывать свои вопросы и получать ответы не на бегу, а перед обедом, в спокойной, располагающей к беседе обстановке.

К пятнадцати годам Эдди проштудировал библиотеку отца, так же как школьную и городскую, и вопросов к мистеру Джафету стало гораздо меньше. Мальчика интересовало, необходима ли семья, не слишком ли велика зависимость американцев от электричества, в чем разница между законом и справедливостью, и обсуждение этих вопросов выливалось в жаркие споры за обеденным столом.

— Мне кажется, Эдди ждет блестящее будущее, — заметила как-то раз миссис Джафет.

— Боюсь, мы научили его, как наживать себе неприятности, — после короткого раздумья ответил мистер Джафет.

Как выяснилось, он оказался прав.

* * *

КОММЕНТАРИЙ ЕГО ОТЦА, Теренса Джафета, сорока шести лет, учителя:

Я преподаю в школе Оссининга четырнадцать лет. Разумеется, у учителя возникают определенные трудности, если в школе учится его сын. Когда мы встречаемся в коридоре, мне приходится говорить: «Привет, Эд», хотя мы виделись за завтраком. Он обычно машет рукой, но не говорит: «Привет, папа», хотя все друзья Эда знают, что я его отец.

Я не присутствовал на самом представлении и слышал о том, что произошло, от учителей, школьников, самого Эда. И их версии во многом разнятся. Люди часто спрашивают меня, как он делает свои фокусы. Я ничего об этом не знаю. Он увлекся фокусами в двенадцать лет, что-то выписывал по почте, что-то мастерил в моей мастерской в подвале, затем начал ездить на встречи фокусников в Нью-Йорк. Фокусы захватили Эда. Он занимается ими каждый день, особенно много по уик-эндам.

Но я не могу поверить, что происшедшее с Эдом — простая случайность. В мире, зараженном эгалитаризмом, самое страшное — привлечь к себе внимание.

* * *

КОММЕНТАРИЙ ЕГО ПОДРУГИ, Лайлы Херст, шестнадцати лет, учащейся:

Люди уверены, что девушка первым делом замечает внешний вид. Ну, вы знаете, как выглядит Эд: высокого роста, светлые волосы и все такое, приятное лицо, хотя правое ухо оттопырено у него больше, чем левое, и сейчас у многих приятные лица. Мне кажется, что вначале я обратила внимание на его манеру держаться. В шестнадцать лет большинство юношей — одни углы и колени, они даже не могут стоять, выпрямив спину, а Эд стоит и ходит, как король, хотя я знаю, что он не так уж уверен в себе, за исключением тех моментов, когда показывает фокусы.

Мы начали встречаться, нам нравилось бывать вместе. Почему-то взрослые думают, что, оставшись вдвоем, мы можем только обниматься да целоваться. Как будто нам не о чем поговорить! Естественно, после того представления все изменилось. И зачем он только выступил в школе?!

* * *

КОММЕНТАРИЙ ДОКТОРА ГЮНТЕРА КОХА, манхэттенского психиатра, пятидесяти семи лет:

С тех пор как умерла моя жена, я прихожу по утрам на кухню, наливаю большой стакан апельсинового сока, выпиваю его маленькими глотками, в отличие от большинства американцев, проглатывающих сок залпом, и просматриваю «Нью-Йорк таймс», пока не закипит вода для кофе. Затем с чашечкой кофе я иду в гостиную, сажусь в мое любимое кресло и долистываю газету.

Читать ее от корки до корки — занятие утомительное, тем более что всю информацию можно получить из заголовков, в крайнем случае из первого абзаца. Меня привлекают в основном маленькие заметки о простых людях на последних страницах. О матери, которая оставила четверых детей, чтобы сходить в магазин на углу, а вернулась в горящую квартиру. О водителе такси, второй раз за месяц подвергнувшемся ограблению, который монтировкой сломал грабителю руку, а затем проломил череп. О докторе, которого я встречал на симпозиумах. Его обвиняли в том, что он сделал более двух тысяч абортов. Все эти городские сплетни помогали мне найти в себе силы одеться, побриться и с одиннадцати утра до семи вечера выслушивать моих пациентов.

В понедельник утром, прочитав об Эдварде Джафете, я вырезал заметку из газеты и, думая о нем, забыл побриться. Так и проходил весь день с щетиной на щеках. Судя по всему, мальчик не нуждался в моей помощи, но этот случай привлек мое внимание. Возможно, потому, что я всегда интересовался фокусами.

Впервые у меня возникло желание совершить неэтичный, с профессиональной точки зрения, поступок — расспросить пациента о случившемся. Впрочем, я не знал, соответствуют ли действительности приведенные в заметке факты. Разумеется, слава мальчика нарушала душевное равновесие его отца ничуть не меньше, чем события того вечера. Я хотел бы знать о его взаимоотношениях с матерью.

И я подумал, не следует ли мне более тщательно разобраться в том, что произошло. Возможно, мне удалось бы написать статью о психологии детей, выбравших фокусы в качестве хобби.

2

Лишь узкие полоски лунного света, проникающие сквозь венецианские жалюзи, освещали темную комнату. Эд Джафет, во фраке, взятом напрокат специально для выступления в школе, закрыв глаза, лежал на кровати. Еще час — и он выйдет на сцену. Он приказал мышцам расслабиться. Каждой мышце в отдельности, как поступали перед представлениями многие великие фокусники.

Его тело отдыхало, но перед мысленным взором прокручивалась непрерывная череда фокусов. Сколько раз повторил он каждый из них перед большим зеркалом в родительской спальне, оттачивая жесты, отвлекающие внимание зрителей в критический момент фокуса!

Во время школьных каникул, когда ему шел тринадцатый год, Эд обнаружил в библиотеке целую полку книг, которых раньше почему-то не замечал. Он узнал, что слово «маг» пришло к нам из древнего Вавилона и означало «внушающий благоговейный страх». У персов маги являлись хранителями святилищ. Эти мудрые люди пользовались непререкаемым авторитетом.

Эд читал о борьбе знания и невежества, света и тьмы, добра и зла, о том, как всемогущие маги становились странствующими предсказателями судьбы и знахарями, шулерами и фокусниками и, вместо того чтобы помогать королям и принцам решать важные государственные проблемы, развлекали или обманывали народ.

Он уговорил библиотекаря разрешить ему взять книги домой, хотя многие из них предназначались лишь для читального зала, и набросился на них, как обжора на стол с яствами. Он не смог закончить реферат по истории, так как теперь Томас Джефферсон представлялся ему магом, а современные американские политиканы — водевильными артистами, в тысячный раз выступающими со своим номером. Эду были безразличны фокусники, которых он видел в школе и на эстраде. Они не могли никого удивить, руки этих халтурщиков висели как плети, а болтовня навевала скуку. Фокусник, думал Эд, должен верить, что в каждом фокусе заключается частица волшебства, так же как в это верили зрители. Фокус должен быть непредсказуем, как сама жизнь.

Отец Эда на цыпочках вошел в комнату и зажег настольную лампу, чтобы не потревожить сына.

— Я думал, ты спишь.

— Нет, — ответил Эд. — Просто отдыхаю.

— Знаешь, Эд, я хотел бы увидеть твое выступление.

— Ты уже видел все фокусы.

— На сцене все выглядит иначе. — Мистер Джафет внимательно рассматривал свои ногти. — Я хочу сказать, что если бы ты играл в футбол, то не стал бы возражать против моего присутствия на трибуне.

— Тут совсем другое дело.

— Почему?

— Игрок видит перед собой лишь толпу. Показывая фокусы, я вижу лица людей. Более того, я сосредоточиваюсь на одном или двух зрителях и говорю именно с ними. Если ты будешь в зале, я увижу тебя и начну нервничать.

— А присутствие Лайлы тебя не волнует?

— Она сядет в последних рядах.

— Я могу сесть там же.

— Послушай, папа, это представление для учащихся, а не для родителей.

Мистер Джафет потер переносицу, будто ему натерли очки.

— Ладно, я отвезу тебя к школе и заберу после выступления.

«Родители не должны так обижаться, — подумал Эд. — Иначе им будет сложно воспитывать детей».

Спасение пришло в образе матери, появившейся на пороге.

— Ты помнешь фрак!

Эд тут же встал и повернулся к ней спиной.

— Кажется, все в порядке, — сказала миссис Джафет после тщательной инспекции. — Жаль, что я не смогу присутствовать на твоем выступлении. Ты поедешь, Теренс?

— За порядком будут следить несколько учителей, но я не вхожу в их число.

— Но ты отвезешь Эда, не так ли?

— Я вожу его шестнадцать лет, — ответил мистер Джафет, выходя из комнаты. — Сейчас уже поздно что-то менять.

— Он сегодня не в настроении, — сухо отметила миссис Джафет. — Впрочем, это не важно. Ты готов?

Эд кивнул и взглянул на часы. До выступления оставалось не так уж много времени.

Отец помог Эду отнести в машину два тяжелых чемодана с необходимым реквизитом. Сам Эд нес коричневую сумку с большим кувшином — единственной вещью, которая могла легко разбиться. Брюки он заправил в сапоги, чтобы не замочить снегом.

Остывший двигатель завелся не сразу. Наконец они выехали на дорогу. Эд напомнил отцу, что надо свернуть на Холбрук-роуд и забрать Лайлу. Она ждала у окна и, как только машина остановилась, выбежала из дома. Эд вышел из кабины, и Лайла села рядом с его отцом.

— Здравствуйте, мистер Джафет. Как хорошо, что вы заехали за мной.

Мистер Джафет кивнул. Эд подумал, что тот мог хоть что-нибудь ответить. Он залез в машину, и «додж» медленно тронулся с места.

Последнюю четверть мили им пришлось ползти в потоке машин, направляющихся к ярко освещенному зданию школы. Эд поминутно поглядывал на часы. Вдали показалась фигура полисмена, пытающегося ускорить движение автомобилей, подвозящих гостей.

Наконец «додж» остановился у тротуара. Лайла побежала в школу. Мистер Джафет помог Эду вытащить чемоданы. Сзади раздались нетерпеливые гудки. Мистер Джафет вновь сел за руль, махнув на прощание Эду. Тот уже спешил к двери, сгибаясь под тяжестью чемоданов.

Кто-то придержал дверь, дав ему пройти, вероятно гадая о содержимом чемоданов. Ну, скоро зрители все увидят сами. Повернув из холла в коридор, Эд опустил чемоданы на пол, взглянул на ладони, будто ожидая увидеть трудовые мозоли, а не легкую красноту, и стряхнул с плеч и рукавов пушистые снежинки. Внезапно перед ним возникла Лайла и быстро поцеловала в губы.

— Удачи тебе, — прошептала она.

Эд подхватил чемоданы, посоветовал ей занять место получше, но подальше от середины и поспешил за кулисы.

Там его встретил мистер Фредерикс, один из немногих учителей, оставшихся на представление.

— Мистер Фредерикс, я бы хотел, чтобы мне никто не мешал, — попросил Эд. — Я хочу сказать, чтобы сюда не заходили зрители.

— Конечно, конечно, — понимающе кивнул мистер Фредерикс и показал Эду на два стола, необходимые для выступления.

— Перед тем как я выйду на сцену, вот этот, первый стол надо поставить слева. И он не должен шататься, так как на нем будет стоять кувшин молока. К сожалению, я не могу вынести его сам. Зрители не должны меня видеть.

Мистер Фредерикс сухо улыбнулся.

— Второй стол должен стоять в глубине сцены, чтобы, подходя к нему, я поворачивался к аудитории спиной. Это очень важно.

— Разумеется, — согласился мистер Фредерикс. — Я вынесу их сам.

— О, я не хотел бы затруднять вас…

— Пустяки. Это совсем нетрудно.

Эд едва успел разложить содержимое чемоданов на столах. На один он поставил литровый кувшин молока, положил сложенную газету, веревку, большие ножницы и бумажный пакет. На втором разместилось все необходимое для его главного фокуса.

Подошел мистер Фредерикс, чтобы сказать, что в зале потушен свет. Эд слышал скрип складных стульев, которые уберут после его выступления, чтобы освободить место для танцев.

— Все готово? — спросил учитель. — Я иду представлять Роберту. Ее номер займет три с половиной минуты.

Роберта Кардикс всегда выступала первой, создавая в зале нужный настрой.

— Да, — едва слышно ответил Эд. От волнения у него перехватило дыхание.

Роберта спела новую песню и сошла со сцены, сопровождаемая громом аплодисментов. Мистер Фредерикс вынес столы. Шум в зале стих.

3

Эд вышел на сцену, слегка поклонился мистеру Фредериксу и коснулся рукой лба, приветствуя зрителей.

— Дамы… господа… коллеги учащиеся, будущие выпускники, члены антиалкогольного общества, сейчас вас ждет встреча с простыми чудесами, понять которые не составит труда любому из вас.

Все захлопали, а он еще и не приступил к фокусам.

— Вот тут у меня обычная газета с рекламными объявлениями, карикатурами, программой телевидения и статьями, в которых так мало правды.

Эд свернул газету в кулек и, держа его левой рукой, правой поднял кувшин, заполненный до краев белой жидкостью.

— Этот кувшин, как вы уже догадались, наполнен молоком человеческой доброты.

Он наклонил кувшин, и молоко тонкой струйкой полилось в кулек. Несколько капель упали на пол из вершины кулька. Эд поставил кувшин на стол, покрепче свернул вершину кулька, чтобы не капало, и, подняв кувшин, вновь стал наливать молоко в газетный кулек.

— Я научился этому фокусу у моей первой молочницы, миссис Теренс Джафет.

Под всеобщий смех Эд опорожнил кувшин, поставил его на стол и, бережно поддерживая кулек, подошел к краю сцены.

И, неожиданно для всех, быстрым движением махнул кульком в сторону девушек, сидящих в первом ряду. Те завизжали, но кулек оказался пустым. Под топот ног восхищенных зрителей Эд смял кулек и поднял руку, призывая к тишине.

— Как уже ясно каждому школьнику, молоко человеческой доброты полностью исчезло.

Тут он заметил Урека и трех его дружков, сидевших в первом ряду с девушками.

* * *

КОММЕНТАРИЙ ФРЕНКА ТЕННЕНТА, приятеля Эда:

Урек и его банда правит школой, как мафия некоторыми районами Соединенных Штатов. Я видел, как школьник подошел к автомату жевательной резинки и хотел бросить в прорезь десятицентовик, но Урек стукнул его по руке, монета упала на пол, и ее подобрал кто-то из его дружков.

А потом он стал требовать четверть доллара в месяц за охрану шкафчика в раздевалке спортзала. Если хозяин шкафчика платил дань, все было в порядке, если нет — они ломали замок и уносили все содержимое, а установка нового стоит полтора доллара. Я говорил Эду, что конфликтовать с Уреком экономически невыгодно. Но Эд заплатил пять долларов семьдесят пять центов за специальный замок, который, как обещал продавец, не брала ножовка. Действительно замок оказался отличным, но можно представить, о чем думали Урек и его дружки, проходя мимо шкафчика Эда. Я платил двадцать пять центов. Это дешевле. Эд и я ходим домой вместе, мы живем в одном квартале, но, если они перехватят его по дороге, я тут же смоюсь.

Я не считаю себя его лучшим другом. Он на класс моложе меня. Просто в нашем квартале нет больше подростков такого возраста, если не считать одной девушки. Я играю в футбол, а он вообще не любит спорт. Когда я ухожу на игру, он говорит: «Ну, теперь ты станешь настоящим американцем» — или что-то в этом роде. Пусть он ссорится с Уреком, если ему так хочется, но не впутывает меня в это дело. Я так и сказал ему, а он ответил: «Хорошо, только позвони в полицию». Но вы прекрасно знаете, что полиция ничего не может поделать с такими, как Урек. Везде действуют банды, что в школе, что в бизнесе. Об этом можно прочесть в любой газете, не так ли?

* * *

КОММЕНТАРИЙ МИСТЕРА ЧАДВИКА, директора школы:

Да, мне известно, что делается в раздевалке, но я не знаю, как пресечь это безобразие. Если я издам еще один приказ, толку от него будет не больше, чем от первого. То есть никакого. Мы не видим, как они берут деньги у школьников. Никто не поймал их с ножовкой в руках, когда они пилили замки, но все говорят об этом. Я не могу допустить полицию на территорию школы. Да и что они смогут сделать? Они не способны остановить поднимающийся вал преступности. Чуть ли не треть учащихся курит марихуану. Как нам справиться с этим бедствием? Что бы вы сделали на моем месте? Слава Богу, мне осталось два года до пенсии. В этом мое спасение.

* * *

Для второго фокуса Эд Джафет взял веревку длиной чуть больше двух ярдов.

— Как мне разрезать эту веревку, чтобы получить две равные части? — спросил он зрителей.

— Посередине, — послышался голос из задних рядов.

— А как найти середину? — спросил Эд у неизвестного голоса.

— Измерить веревку! — последовал ответ.

— Ну, мне нечем измерять ее длину, и, кроме того, у меня мало времени. А что, если сделать так?

Эд сложил концы веревки, поднял их в одной руке, другой взялся за провисшую середину и отпустил концы. При виде столь очевидного решения зрители одобрительно загудели.

— А теперь я попрошу того учащегося, что отвечал на мои вопросы — надеюсь, это был не преподаватель, — подняться на сцену и этими ножницами разрезать веревку на две равные части.

Эд узнал неуклюжего полного подростка, подходящего к сцене. Они вместе занимались физкультурой, и тот не мог подтянуться больше одного раза. Зато он всегда много говорил.

Подросток взял со стола ножницы и резким движением разрезал веревку посередине.

Когда Эд опустил разрезанные концы, оказалось, что одна часть веревки по меньшей мере на два дюйма короче другой. Зрители смеялись, а толстяк, понурив голову, поплелся к своему месту. Эд связал разрезанные концы в узел, покрутил над ним ножницами и на мгновение застыл. Затем осторожно положил ножницы на стол, взялся за конец веревки и, дождавшись абсолютной тишины, взмахнул рукой. Узел исчез. Под грохот аплодисментов Эд швырнул веревку в зал, чтобы каждый мог убедиться в ее целости.

— Как тебе это удалось, Эд? — крикнул кто-то.

— Нельзя ли так же чинить лопнувшие струны на гитаре? — донеслось из глубины зала.

Эд поднял руки, требуя тишины.

— Друзья, девушки, учителя, — сказал он, глядя на маленькую группку преподавателей. — Мне нужен доброволец, взрослый мужчина.

Взгляд Эда скользил с одного лица на другое. Он понимал, что никто из них не хочет выходить на сцену.

Выдержи паузу, говорил он себе. Она не менее важна, чем сам фокус.

Эд приложил ладонь к глазам, будто для того, чтобы получше рассмотреть лица учителей.

— Есть ли тут взрослые?

Школьники покатывались со смеху.

Никто из учителей не пошевельнулся.

Не спеши, напомнил себе Эд.

В этот момент Джерри Самуэльсон, издатель школьной газеты и, несмотря на юный возраст, внештатный корреспондент «Нью-Йорк таймс», где однажды уже появилась его заметка, достал из кармана блокнот и ручку. Интуиция подсказывала ему, что из событий этого вечера можно сделать отличную статью. В журналистике Джерри ждало блестящее будущее. Еще в школе он понял, что любой человек может написать о сенсации, но большая часть газетных полос отводится под статьи, в которых благодаря мастерству репортера самое заурядное событие становится сенсационным. Самуэльсон написал об исчезнувшем молоке и неразрезаемой веревке и теперь следил за попытками Эда расшевелить учителей.

— Леди и джентльмены, пожалуйста, не затопчите друг друга, торопясь на сцену, — он ожидал встретить сопротивление и теперь даже старался усилить его. Тем более что он уже наметил свою жертву. — Мистер Фредерикс, я так рад, что вы решили вызваться добровольцем.

Лицо мистера Фредерикса побагровело. Эд даже пожалел, что выбрал именно его. Все-таки учитель помог ему расставить столы.

— Пожалуйста, подходите сюда.

Мистер Фредерикс, поощряемый коллегами, облегченно вздохнувшими, что выбор пал не на них, подошел к сцене.

— Позвольте мне помочь вам, — Эд протянул руку.

Под громкий смех мистер Фредерикс поднялся на сцену.

— Могу я попросить вас об одном одолжении? — продолжал Эд. — Расстегните, пожалуйста… пиджак. — Снова смех, и мистер Фредерикс медленно расстегнул четыре пуговицы. — Какой у вас чудесный галстук, — Эд указал на широкий серый галстук мистера Фредерикса.

Наступил самый важный момент. Стоя левым боком к залу, Эд левой рукой взялся за кончик галстука и неуловимым движением правой, в которой были ножницы, укоротил галстук на четыре дюйма.

Аудитория ахнула. Мистеру Фредериксу удалось подавить мгновенную вспышку ярости, и он попытался улыбнуться, давая понять, что ему понравилась эта шутка. Тут Эд отрезал от галстука еще один кусок.

Школьники отбили ладоши, выражая свой восторг. Даже учителя не могли удержаться от смеха.

— Мистер Фредерикс, — прокричал Эд, перекрывая шум зала, — снимите, пожалуйста, галстук.

Тот поднял руки, чтобы развязать узел.

— Разрешите, я помогу вам, — и ножницы рассекли галстук около узла.

Джерри Самуэльсон склонился над блокнотом. В заднем ряду Лайла, как и все остальные, смеялась до слез, наблюдая, как Эд взял со стола бумажный пакет, положил в него обрезки галстука бедного мистера Фредерикса, надул пакет, зажал его левой рукой, поднял над головой и ударил по дну правой. С громким треском пакет лопнул, и из него вылетел целехонький галстук мистера Фредерикса.

Учитель наклонился, поднял галстук с пола, отряхнул от пыли, осмотрел со всех сторон и недоуменно покачал головой. Галстук действительно был цел, и он не мог понять, как Эд это сделал. Как, впрочем, и остальные зрители. Они все еще хлопали, когда мистер Фредерикс, надев галстук и застегнув пиджак, направился к лесенке, ведущей в зал.

— Одну минуту, сэр, — остановил его Эд. — Не могли бы вы помочь мне с заключительным номером нашей программы?

Аудитория одобрительно зашумела. Фредерикс взглянул в темный зал, затем на каменное лицо Эда и тяжело вздохнул. Ему ничего не оставалось, как согласиться. Представление должно продолжаться.

На втором столе, к которому подошел Эд, стояла миниатюрная модель гильотины.

Размеры промежутка между ножом и плитой гильотины не позволяли всунуть туда голову, но большое яблоко разместилось там без всяких хлопот.

Эд не отрывал взгляда от лица мистера Фредерикса, когда нож полетел вниз, разрубив яблоко на две части.

В плите имелась глубокая продольная канавка, в которую Эд положил длинную морковку и тоже разрубил ее пополам.

Тут мистер Фредерикс инстинктивно подался назад, предчувствуя, что последует дальше. Что, если у Джафета дрогнет рука, что, если нож… Нет, он избегал самолетов, садился за руль автомобиля лишь в самом крайнем случае, никогда не ходил по льду, если его не посыпали песком, держался подальше от открытых окон. Так с какой стати ему рисковать…

Эд за руку подвел его к столу и поставил лицом к зрителям. Из кармана он достал чистый носовой платок и обмотал им запястье мистера Фредерикса.

— Чтобы не забрызгать все кровью, — объяснил он аудитории.

— Вы уверены, что знаете, как это делается? — дрогнувшим голосом прошептал мистер Фредерикс.

— В этой жизни ни за что нельзя поручиться на сто процентов, — громко ответил Эд, вызвав всеобщий хохот. — Будьте добры, — продолжал он, обращаясь к мистеру Фредериксу, — пожалуйста, если вас не затруднит, просуньте руку под нож гильотины.

Мистер Фредерикс лихорадочно пытался вспомнить, что же он читал об этом фокусе.

— Пожалуйста, — повторил Эд, дергая его за руку.

Мистер Фредерикс горько сожалел о том, что согласился пойти на этот вечер. Ему не нравилось, что на него смотрит так много смеющихся глаз.

— Прошу вас, — Эд заставил его просунуть руку под нож. — Последнее рукопожатие, — Эд пожал руку мистеру Фредериксу с другой стороны гильотины и поставил на пол корзинку для использованной бумаги. — Для отрубленной руки. — Он подождал, пока стихнет смех, и положил морковку в канавку под рукой учителя. — Сейчас я отпущу нож гильотины, и он пройдет сквозь руку мистера Фредерикса и морковь. Морковь останется целой, а рука мистера Фредерикса… — (Зрители неистовствовали.) — Простите, я ошибся. Целой останется рука.

Мистер Фредерикс оставил попытки вспомнить секрет фокуса.

— Сэр, так как мой платок обвязан вокруг вашего запястья, не позволите ли вы воспользоваться вашим?

Брови мистера Фредерикса удивленно поползли вверх.

— Не беспокойтесь, я не собираюсь сморкаться в него.

Свободной рукой мистер Фредерикс достал платок из нагрудного кармана пиджака и передал его Эду. Тот вытер пот со лба учителя и поднял руки, призывая к тишине.

— Один, — считал он. — Два… Мистер Фредерикс, я рассказывал вам историю о том… — тут Эд взглянул в лицо своего добровольного помощника и понял, что надо заканчивать. — Один! — начал он снова. — Два! — И через секунду: — ТРИ!

В то же мгновение нож гильотины полетел вниз.

Приковавший взгляды всех зрителей, он прошел сквозь руку мистера Фредерикса и морковку, половинки которой вылетели из канавки и упали по обе стороны гильотины. У мистера Фредерикса подогнулись колени.

Тут же двое или трое школьников и учитель физкультуры взбежали на сцену и подхватили его под руки. Эд поднял нож и освободил запястье, на котором не оказалось ни единой царапинки. Это обстоятельство удивило мистера Фредерикса больше, чем кого-либо. Он не потерял сознания и теперь старался показать, что изобразил испуг для усиления драматического эффекта фокуса. Освободившись от поддерживающих его рук, он улыбнулся Эду и ревущей от восторга аудитории.

В этот момент Эд заметил, что Урек и его дружки вскочили с места и прыгнули на сцену.

— Дай мне взглянуть на нож! — потребовал Урек.

«Разумеется, я не могу показывать нож, — подумал Эд, — в нем же весь секрет». Но он опоздал. Урек схватил гильотину и пытался разломать ее.

— Отпусти гильотину! — крикнул Эд.

— Нож тупой, — сказал Урек, проведя пальцем по острию.

— Он разрубил яблоко! — возразил Эд. — И морковь!

Пришедший в себя мистер Фредерикс взял Урека за локоть.

— Вернись на свое место.

— Это фокус! — взревел Урек.

— Естественно, это фокус. — Эд старался отнять гильотину, не повредив ее.

— Расскажи мне, как ты это сделал.

— Он не обязан выдавать тебе свои секреты, — сказал мистер Фредерикс. — Вернись на свое место.

— Я сломаю гильотину, если ты не скажешь, как она действует.

На сцену поднялся Джерри Самуэльсон. Два или три года назад ему подарили маленькую гильотину, под нож которой он мог вставить палец или сигарету, но не яблоко или морковь. Но и он не понимал, что именно модифицировал Эд Джафет в знакомой ему конструкции гильотины.

— Что ты сделал с другим ножом? — спросил он Эда.

— С каким ножом? — вопросом ответил тот и тут же добавил, обращаясь к Уреку: — Положи руку на плиту.

— Зачем?

— Положи руку на плиту.

— И?

— Я отрежу ее. Вот так, — Эд вырвал гильотину, поставил на стол, подобрал с пола половинку яблока, положил ее на плиту гильотины и отпустил нож. Четвертинки разлетелись в разные стороны. — Теперь твоя рука, — сказал Эд Уреку. Зал затих. — Если это фокус, тебе нечего бояться.

— Кто боится?

— Положи руку под нож!

Урек оглядел зал.

— Я жду, — настаивал Эд.

— Иди ты к черту, — пробурчал Урек и спрыгнул со сцены.

Улюлюканье зрителей сменилось аплодисментами.

Учителю физкультуры вместе с мистером Фредериксом с трудом удалось успокоить зал.

— Я уверен, что мы все благодарны Эду Джафету за прекрасное выступление. Ему пришлось потратить немало времени и сил, чтобы отточить свое мастерство. Я лично получил огромное удовольствие и не сомневаюсь, что вы разделяете мое мнение.

Его последние слова заглушила буря оваций. Эд подошел к краю сцены и поклонился. В полумраке зала он различил лицо Урека. Лайлы он не увидел.

Эду потребовалось пятнадцать минут, чтобы уложить весь реквизит в чемоданы. Его рубашка промокла насквозь. Ему хотелось не танцевать, а поехать домой, скинуть этот проклятый фрак, принять душ и лечь спать.

Он отнес чемоданы в учительскую и переоделся в темно-синий костюм. Эд застегивал пуговицы рубашки, когда в учительскую заглянула Лайла.

— Заходи, — улыбнулся Эд. — Я уже одет.

— Кажется, я поняла, что ты сделал с молоком, — сказала Лайла. — И с веревкой тоже. О галстуке я где-то читала, но вот гильотина… Расскажи мне, как ты это сделал.

— Напрасно ты спрашиваешь об этом.

— Расскажи, Эд. Я буду молчать как рыба.

Эд на мгновение задумался и покачал головой:

— Извини, Лайла. Я не могу.

4

Ночной редактор «Нью-Йорк таймс» Аврам Гардикян просматривал сообщения корреспондентов-учащихся, надеясь отыскать что-нибудь интересное для ближайших номеров. Ничего. Ничего. Ничего, ничего, ничего.

Заметка Джерри Самуэльсона удивила его. Ему удалось поговорить с сонным корреспондентом, лишь убедив отца Джерри, что он действительно звонит из газеты.

Самуэльсон едва сдерживал переполняющее его возбуждение. Он договорился с медсестрой из отделения реанимации в Фелпсе, что даст ей десять долларов, если она сообщит что-нибудь достойное внимания, и такая предусмотрительность принесла свои плоды.

Гардикян внимательно слушал. Через полминуты он придвинул блокнот и начал записывать.

— Тебе повезло, — наконец сказал он. — Приезжай сюда утром и изложи все на бумаге. Если ты не справишься, мы найдем кого-то еще. Хорошо, хорошо, не горячись. Запиши. Джордж Харди. По воскресеньям меня не бывает. Обратишься к нему. — Гардикяну вспомнилась его первая статья. — Знаешь, парень, я думаю, что в понедельник ты будешь в газете.

У Джерри Самуэльсона зазвенело в ушах. Он понимал, как трудно напечатать целую статью, но, может быть, на этот раз…

Положив трубку, Гардикян вставил в машинку чистый лист бумаги и напечатал заголовок: «ШКОЛЬНИК-ФОКУСНИК ЖЕСТОКО ИЗБИТ ОДНОКЛАССНИКАМИ».

Он закурил. Джерри Самуэльсону, несомненно, повезло.

* * *

Лайла ушла в зал. Он не рассказал бы ей секрета фокуса, даже будь она его женой.

Ничего, она переживет. Эд оставил чемоданы в учительской, подошел к зеркалу, поправил прическу и спустился в зал.

Гремела музыка. Лайла танцевала с каким-то рыжим парнем. Танец кончился, и Эд подошел к девушке.

— Привет, Лайла, — сказал он.

Рыжий искоса взглянул на Эда. Сейчас он все поймет, подумал тот. Не надо спешить.

— Фокусник, — сказал рыжий. — Хорошее представление.

— Благодарю.

— Привет, Эд, — тихо сказала Лайла.

— Привет, Лайла.

До рыжего наконец дошло, что он лишний.

— Это твоя девушка? — спросил он. Лайла молчала.

— Ну, я пришел с ней.

— О'кей, — кивнул рыжий. — Не будем ссориться. — Он повернулся к Лайле: — Не забудь, что я тебе сказал, — и отошел в сторону.

— Что он тебе сказал? — поинтересовался Эд.

— Ты же знаешь, что он несет всякую чушь.

— О чем он говорил сейчас?

— Он назвал меня красавицей.

— Да, — хмыкнул Эд, — пожалуй, он прав.

Действительно, почему бы Лайле не танцевать в его отсутствие. Она не принадлежала ему. Даже замужние женщины танцуют не только с мужьями.

— Выступление прошло отлично, — заметила Лайла.

— Это точно.

Заиграла музыка, и они начали танцевать.

5

Как только закончились танцы, Эд с Лайлой побежали в учительскую, чтобы убедиться, что с чемоданами все в порядке. Потом они вышли в холл. У телефона-автомата стояла небольшая очередь, человек семь или восемь. Некоторые кивнули Эду. Никто не предложил пропустить его вперед. Да и с какой стати?

Большинство школьников уже разъехалось. Некоторые родители приехали пораньше. Кое у кого из учеников были свои машины. Других подвозил кто-то из друзей. Школа практически опустела, когда подошла очередь Эда.

— Я буду через пятнадцать минут, — сказал мистер Джафет. — Весь вечер шел снег, и дороги сильно замело.

— Не торопись, — ответил Эд.

В школе остался только сторож, да и тот сразу ушел в подвал, чтобы «уменьшить подачу тепла». Но Эд и Лайла, как и другие школьники, прекрасно знали, что, устроившись у горячей трубы, он достанет бутылку вина и забудет про вентили.

Они вернулись в учительскую. Огромная лампа под потолком казалась слишком яркой. Эд щелкнул выключателем и нашел в темноте руку Лайлы. Окна припорошило снегом. Его сердце билось все громче и громче.

Он коснулся бус Лайлы, и на мгновение его пальцы скользнули по нежной коже шеи девушки. Они поцеловались, сначала робко, затем со все возрастающей страстью…

— Хватит, — прошептала наконец Лайла. — Нам пора.

Эд взглянул на часы. Пятнадцать минут пролетели как одна секунда. Лайла включила свет и подошла к зеркалу причесаться. Эд чувствовал, что у него горят щеки.

Когда они вышли из учительской, в дальнем конце коридора открылась входная дверь и на пороге в снежном вихре возникла маленькая фигурка мистера Джафета.

— Забыл перчатки, — сказал мистер Джафет, подув на замерзшие руки. — А руль такой холодный. Где чемоданы?

Эд кивнул в сторону учительской.

— Как прошло выступление?

— Изумительно, — ответила Лайла. — Жаль, что вы не видели Эда.

Большие снежинки медленно кружились в морозном воздухе. Машина, стоявшая в пятидесяти ярдах, едва виднелась сквозь белую пелену. Они шли друг за другом, первым мистер Джафет, затем Эд и Лайла. Внезапно мистер Джафет остановился, и Эд чуть не налетел на него.

В машине сидели четверо.

— Что за черт, — пробормотал мистер Джафет, поставил чемодан, шагнул вперед и открыл переднюю дверцу. — В чем дело, юноши? — спросил он, не повышая голоса, еще не разглядев лиц сидящих в салоне.

Подошел Эд.

— Это Урек, папа. И его приятели.

Все четверо засмеялись, вселяя уверенность друг в друга.

— У вас удивительный сын, — сказал Урек.

— Да, — поддержали его с заднего сиденья. — Фокусник.

Мистер Джафет заметил цепь, намотанную вокруг руки Урека.

— Я думаю, вам пора домой, — сказал он. — На улице холодно. Вылезайте из машины.

— Попросите как полагается, — ответил Урек.

— Вылезайте, пока я не рассердился!

— Это невежливо, мистер Джафет. — Урек подал знак — двери раскрылись, и все четверо выскочили из машины. — Мы собирались помочь фокуснику донести чемоданы, не так ли, друзья?

Глядя на приближающегося Урека, Эд сжал ручку своего чемодана, но тот схватил другой, стоявший на снегу.

— Не трогай! — крикнул Эд.

— Поставь чемодан, — сказал мистер Джафет. — Дай его мне.

— Вы не хотите, чтобы я вам помог?

— Нет! Поставь чемодан.

— Тогда я покажу вам, что за фокусник ваш сын, — и, вскинув чемодан над головой, Урек с силой ударил им по автомобилю раз, другой, третий. Зазвенело разбитое стекло. Молочный кувшин, подумал Эд. — Ну, мистер Джафет, держу пари, ваш парень сможет склеить все осколки, — ухмыльнулся Урек.

— Зачем ты это сделал? — возмутился мистер Джафет. — Ну что ты за человек?

— Тоже фокусник! — прокричал в ответ Урек.

— Чем он тебе помешал?

Эд, опасаясь цепи на кулаке Урека, дернул отца за рукав.

— Пошли отсюда, папа.

— Поедемте домой, мистер Джафет, — добавила Лайла, стоявшая в десяти футах сзади.

Она тут же пожалела, что открыла рот. Урек бросился к ней, оставляя следы в глубоком снегу.

— Твоя девушка, фокусник?

Мистер Джафет почувствовал, что за этим последует.

— Лайла, Эд, быстро в машину.

Эд двинулся к багажнику. Лайла закричала, так как Урек заломил ей руку за спину и дернул за волосы. Эд бросил чемодан и кинулся на помощь.

— Осторожно! — крикнул мистер Джафет.

Эд пытался оторвать пальцы Урека, сжимавшие руку Лайлы.

— Осторожно!

Но Урек уже отпихнул Лайлу и взмахнул правой рукой. Эд поднял руки, чтобы защитить лицо от удара цепью, но два последних звена рассекли ему щеку. И тут же Урек сшиб юношу с ног, а его руки сомкнулись на шее Эда.

— Я покажу тебе фокусы! — проревел Урек.

Лайла кричала. Мистер Джафет схватил Урека за волосы и дернул изо всех сил, вырвав целый клок. Урек отпустил Эда, вскочил и крикнул дружкам: «Разбейте, разбейте все!» И те начали топтать второй чемодан.

Внезапно открылась дверь школы, и полусонный сторож направил на них луч фонаря.

— Что тут происходит? Прекратите, прекратите! Что вы делаете?

— Я мистер Джафет! На помощь! Скорее!

Мистер Джафет так и не понял, долетели ли до сторожа его слова, потому что в этот момент он услышал булькающий звук. Повернувшись, он увидел, что пальцы Урека вновь сжимают шею Эда. Маленькие кулачки мистера Джафета забарабанили по спине Урека. И тут сторож крикнул: «Я вызову полицию».

Это решило дело. Хотя в такой снегопад полицейской машине потребовалась бы вечность, чтобы добраться до школы, Урек отпустил Эда и вскочил, отбросив мистера Джафета назад.

Он прокричал что-то своим дружкам, и те побежали к дороге. Урек последовал за ними и, пробегая мимо машины, еще раз взмахнул цепью, разбив вдребезги ветровое стекло.

С помощью Лайлы мистеру Джафету удалось довести Эда до машины и усадить на заднее сиденье. Юноша слабо махнул рукой в сторону чемоданов.

— Там все разбито, сынок, я заберу их утром.

Эд качнул головой. Он попытался сказать, что не хочет, чтобы люди узнали секрет его фокусов, но вместо слов из его рта вырвалось неразборчивое хрипение. Он вновь указал на чемоданы.

Мистер Джафет положил их в багажник, сел за руль, завел мотор, и машина медленно поползла к шоссе. Сквозь разбитое стекло хлестал колючий снег.

6

«ШКОЛЬНИК-ФОКУСНИК ЖЕСТОКО ИЗБИТ ОДНОКЛАССНИКАМИ». Эту статью из «Нью-Йорк таймс» перепечатали многие газеты страны.

«Вашингтон пост» предпочла другой заголовок: «ШКОЛЬНИКИ-ХУЛИГАНЫ НАПАЛИ НА ОДНОКЛАССНИКА И РАЗБИЛИ МАШИНУ УЧИТЕЛЯ. ПОЛОЖЕНИЕ В ШКОЛАХ НЬЮ-ЙОРКА УХУДШАЕТСЯ».

«Пост» заостряла внимание читателей на том факте, что причиной драки стала отнюдь не расовая неприязнь, так как и нападающие, и жертвы были белыми. «Избитый школьник в тот вечер выступал на празднике по случаю окончания семестра. На него напали после того, как он отказался раскрыть секрет фокусов».

Половину первой страницы «Санди ньюс» заняла фотография автомобиля мистера Джафета с разбитым ветровым стеклом, со следующим комментарием: «Машина учителя разбита цепями школьников (см. статью на стр. 6)». Но на шестой странице статье не нашлось места, так как причитающиеся ей девять дюймов газетной полосы заняло сообщение о вечернем изнасиловании в метро. Фотографии, запечатлевшей это знаменательное событие, не оказалось, и читателям пришлось любоваться остатками ветрового стекла «доджа» мистера Джафета.

* * *

Машина вползла на территорию больницы и, следуя указателям, подъехала к приемному покою. Мистер Джафет оглянулся. Голова Эда покоилась на коленях Лайлы.

— Он спит?

— Мне кажется, он без сознания. Ему трудно дышать.

Мистер Джафет вылез из кабины и через минуту вернулся с двумя санитарами и носилками. Они вытащили застонавшего Эда из кабины и уложили на носилки. В приемном покое дежурный врач коснулся лба юноши, послушал его пульс и взглянул на мистера Джафета.

— Несчастный случай?

— Его пытались задушить, — ответил тот.

Доктор приказал переложить Эда на каталку, что-то сказал санитару, тот повез каталку вглубь больницы.

— Я направил его в отделение реанимации, — пояснил врач.

Мистер Джафет поспешил за каталкой. В большом лифте он поднялся наверх, с тревогой всматриваясь в посеревшее лицо Эда.

В отделение его не пустили. Вскоре туда прошли два врача, один из них — дежурный приемного покоя.

Вернувшись в комнату для посетителей, где оставалась Лайла, мистер Джафет увидел, что с ней беседует высокий полисмен.

— О, — воскликнула Лайла, — вот и его отец, мистер Джафет.

— Патрульная машина заезжала в школу, — сказал полисмен. — Они говорили со сторожем, но тот толком ничего не знает. Могу я задать вам несколько вопросов?

— Я должен позвонить домой, — ответил мистер Джафет. — Хотя нет, Лайла, сначала позвони ты. Вот тебе десятицентовик, — он махнул рукой в сторону телефона-автомата в коридоре. Через минуту Лайла заглянула в комнату ожидания и позвала мистера Джафета, с которым хотела поговорить ее мать.

— Твой отец сейчас приедет, — сказал мистер Джафет, положив трубку, и сунул руку в карман, чтобы достать еще одну монету.

— Вы можете воспользоваться служебным телефоном, если хотите позвонить матери пострадавшего, — заметил полисмен, кивнув на телефонный аппарат на столике дежурной медсестры.

— Только постарайтесь не занимать линию слишком долго, — добавила та.

От волнения и навалившейся на него усталости мистер Джафет не сразу вспомнил номер домашнего телефона.

— Теренс, господи, я так волнуюсь, — раздался в трубке взволнованный голос жены.

Как можно мягче мистер Джафет рассказал о том, что произошло, сделав основной упор на разбитое стекло.

Тут в коридор вышел врач.

— Должен идти, Джо, — закончил мистер Джафет и повесил трубку. — Я его отец, — остановил он врача.

— Ну, я думаю, что мы сможем ввести катетер. Вашего сына чуть было не задушили. Пока ничего не могу сказать о возможном сотрясении мозга. Разрывов связок между хрящами гортани нет, но, возможно, есть внутренние повреждения. Вам лучше поехать домой и вернуться утром. За эти несколько часов мы вряд ли узнаем что-нибудь новое.

— Она считает, что нападение готовилось заранее, — обратился полисмен к мистеру Джафету, когда тот вошел в комнату ожидания. — Вы с этим согласны?

— Не знаю, — рассеянно ответил мистер Джафет, занятый своими мыслями.

— Это очень существенно. Если ваш сын умрет, то совершенное преступление может квалифицироваться как предумышленное убийство.

— О чем вы говорите?

— Я просто объясняю юридическую сторону этого дела. — Полисмен повернулся к Лайле. — Расскажите мне о цепи.

— Я только помню, как разбилось ветровое стекло.

— Мистер Джафет, пожалуйста, расскажите мне все, что запомнили, с самого начала, — попросил полисмен.

7

Урек, осовевший от четырех банок пива, открыл еще три и протянул одну Скарлатти. Финн, держа в руке полупустую банку, отказался от полной. Ее взял Диллард.

Урек ненавидел стулья, поэтому все четверо сидели на полу около электрического камина, встроенного в стену отцом Урека.

— Испугали их до смерти, — хмыкнул Урек.

— Зря мы разбили чемоданы, — заметил Скарлатти. — Он поднимет шум.

— Какой шум?

— Не стоило бить по ветровому стеклу, — добавил Диллард.

Урек встал.

— Оно застраховано, не так ли? — Шесть глаз смотрели на него снизу вверх. — Что с вами, парни?

8

Сестры и врачи заходили и выходили из отделения реанимации. В три часа утра прибыл отоларинголог, весь запорошенный снегом. Одна из медсестер помогла ему снять пальто и подала чистый халат. Другая указала на мистера Джафета. Доктор кивнул и прошел в палату.

Мистер Джафет сидел на скамье, следя за медленно ползущими стрелками часов. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем сестра принесла ему специальный бланк и попросила расписаться за согласие на операцию.

— Как, разве его собираются оперировать? — удивился мистер Джафет.

— Нет, но им нужно ваше согласие на случай, если возникнет такая необходимость. Мы не можем проводить лечение без вашей подписи.

— Какое лечение?

— Которое назначит доктор.

— Мне скажут, что они собираются делать?

— Разумеется, они будут держать вас в курсе дела. Пожалуйста, подпишите.

Он подписал и подошел к телефону-автомату. Телефон позвонил одиннадцать раз, прежде чем в трубке послышался сонный голос Джозефины.

— Теренс, почему вы до сих пор не приехали?

Опять лгать, вздохнул мистер Джафет.

— Теренс?

— Да, Джо.

— Я думала, ты привезешь его домой.

— К сожалению, нет, Джо.

— Что случилось? Ты же сказал, что у него только ушибы.

— Скорее всего, да, но они еще не знают наверняка.

— Передай ему трубку.

— Не могу, Джо. Он в отделении реанимации.

— Что у него болит?

— Они не знают. Что-то с шеей, внутри.

— Ты недоговариваешь…

— Послушай, Джо, я…

— Позови к телефону врача.

— Они все заняты, Джо.

— Ты меня обманываешь?

Что он мог ей сказать?

— Теренс, он умер? Теренс!

— Нет, нет, Джо, у него повреждена шея.

— Сильно?

— Нет, ну, в общем, там внутри все распухло.

— И все?

— Пока никто не знает. Джо, тут очередь, — еще одна ложь.

— Не клади трубку, Теренс. Я сейчас приеду.

— Джо, сейчас почти четыре утра.

— Может, я вызову такси из Тарритауна.

— Джо, даже я чувствую себя лишним. Мне остается только ходить из угла в угол да подписывать бумаги.

— Какие бумаги? — Тут она поняла, что мистер Джафет плачет. — Теренс, если ты ничем не можешь помочь Эду, приезжай домой. А утром мы вместе поедем в больницу. Дорогой, тебе надо хоть немного отдохнуть.

— Идет врач, Джо. Я перезвоню тебе.

Мистер Джафет повесил трубку, высморкался, вытер глаза и побежал за дежурным врачом, направлявшимся к лифту.

— Как он? Пожалуйста, скажите, как он себя чувствует?

— Ему сделали укол морфия, — ответил врач. — Он спит, боли он не чувствует. С дыханием все в порядке, но мы постоянно наблюдаем за ним. Лед несколько снял отек мягких тканей, но, если дыхание станет затрудненным, нам придется делать операцию.

— Трахеотомию?

— Да, — кивнул врач и, извинившись, вошел в лифт.

Мистер Джафет вернулся к телефону. На этот раз Джозефина сразу сняла трубку.

— Ему дали морфий.

— Он в сознании?

— Спит. — Мистер Джафет решил ничего не говорить о трахеотомии.

— Я могу прийти пешком.

— Нет, Джо. Еще не рассвело, и в темноте тебя может сбить машина. А пока ты доберешься сюда, наступит утро. Позвони Элси, она отвезет тебя.

— Сейчас глубокая ночь!

— Я имел в виду — утром.

— Завтра воскресенье.

— Она не станет возражать, когда ты объяснишь, в чем дело.

— Я позвоню ей в семь часов.

— Я буду тебя ждать.

— Позвони мне, если будут какие-нибудь изменения. Обещаешь?

— Да.

* * *

КОММЕНТАРИЙ МИСТЕРА ДЖАФЕТА:

Люди, в подавляющем большинстве, любят своих детей, но остается ли эта любовь постоянной на всю жизнь? Сохраняется ли она, когда ребенку переваливает за восемь или десять лет? Да и сами дети не так уж часто выказывают привязанность к родителям, во всяком случае, не в переходном возрасте.

В ту ночь в больнице я впервые почувствовал, что моя любовь к Эду в корне отличается от той, что я испытывал к нему как к ребенку. В шестнадцать лет он уже ничем не напоминал малыша, что сидел у меня на руках. Он стал индивидуумом, с собственными интересами и целью в жизни, отличными от моих и Джозефины. И в ту ночь я любил Эда как человек человека.

* * *

Тишина ночных часов больницы сменилась утренней суетой. Только мистеру Джафету разрешили надеть белый халат и пройти в отделение реанимации, как приехала Джозефина. Медсестра дала ей халат, и они зашли в палату.

Эд, с открытыми глазами, лежал на второй койке справа от двери. Оранжевая трубка, приклеенная пластырем к его верхней губе, ныряла в правую ноздрю и уходила куда-то вглубь — по всей видимости, в желудок. Второй ее конец крепился к колбе с какой-то темной жидкостью. У него распухла не только шея, но и нижняя половина лица.

Мистер Джафет заметил карту, висевшую на спинке кровати, и уже протянул за ней руку, как вошла медсестра. Эд мигнул, показывая, что видит родителей, но не может говорить.

— Отек не увеличился, — шепотом сказала сестра. — Признаков внутреннего кровотечения нет.

Джозефина хотела взять Эда за руку.

— Нет, — остановила ее сестра. — Тут все стерильно. Подождите, пока его не переведут в другую палату.

— О, — облегченно вздохнул мистер Джафет, — а когда?

— Если все будет нормально, возможно, сегодня вечером.

Через час приехала Лайла с родителями, но к Эду их не пустили. Они выразили свои сожаления мистеру и миссис Джафет и отвезли Лайлу домой.

Джозефина уговорила мистера Джафета спуститься в кафетерий больницы и хоть что-нибудь поесть. Когда они вернулись, сестра сообщила, что за время их отсутствия изменений к худшему не произошло.

К полудню приехал Френк Теннент. Ему показалось, что мистер Джафет находится в состоянии транса. Поговорив с Джозефиной, он поспешил уехать из больницы.

Во второй половине дня, пытаясь читать воскресный номер газеты, купленной Джозефиной, мистер Джафет обнаружил, что раз за разом перечитывает один и тот же абзац, не улавливая смысла написанного. Он понял, что лишится чувств, если хоть немного не отдохнет.

Он не хотел оставлять разбитую машину на территории больницы, поэтому Джозефина села за руль и отвезла его домой. Снегопад прекратился, печка работала на полную мощность, и, несмотря на отсутствие ветрового стекла, в кабине было относительно тепло.

Из гаража они прошли на кухню, но мистер Джафет отказался от еды. Он снял костюм, надел пижаму и заснул, едва его голова коснулась подушки. Джозефина посмотрела телевизор, позвонила в больницу и, услышав от дежурной сестры, что состояние Эда улучшается, тоже пошла спать.

* * *

КОММЕНТАРИЙ ДОКТОРА ГЮНТЕРА КОХА, психиатра:

По субботам я обычно занимаюсь делами, до которых не доходят руки на неделе. Покупаю продукты для завтрака и ужина, лампочки, всякую мелочь, просматриваю медицинские журналы, потом, если позволяет погода, иду гулять в Центральный парк или в кино.

Фильмы я смотрю старые, которые уже видел с Мартой, потому что после нового фильма мне всегда хочется узнать у Марты ее мнение. Поэтому современное кино меня не интересует. Карл, мой сосед, подзуживает меня снова жениться и ищет подходящую партию среди наших общих овдовевших знакомых. Но я приобрету лишь домохозяйку, а не близкого друга, каким была мне Марта все тридцать четыре года. И мысленно я постоянно стану сравнивать ее с Мартой, а она меня с умершим мужем. И надо ли ради этого жениться?

Чего нам с Мартой не хватало, так это внуков. Наш единственный сын Курт женился на молодой женщине, сделавшей к тому времени гистеректомию. Неужели Курт сознательно выбрал такую жену, чтобы досадить нам?

Я абсолютно убежден, что идеальна семья, в которой несколько поколений живут вместе и детей воспитывают бабушки и дедушки. Когда Курт был ребенком, мне не хватало знания жизни, пришедшего с годами, которым теперь мне не с кем поделиться. Я так надеялся на появление внуков, хотя бы одного, которому я мог бы посвятить все воскресенья.

А что еще делать в эти дни, кроме как читать огромный воскресный выпуск газеты, спать или заказывать в ресторане столик на одного, сидящий за которым всегда вызывает жалостливые взгляды.

В то воскресенье вечером я решил прогуляться до газетного киоска на Бродвее, который первым получает утренние газеты за понедельник. Мое внимание привлекла статья о Джафете. Я прочел ее шесть раз. Допустил ли я ошибку, проявляя интерес к этому делу? И почему меня особенно взволновало то обстоятельство, что пострадавший оказался фокусником? Мне следовало сначала во всем разобраться самому, но руке не терпелось снять телефонную трубку.

* * *

В понедельник, в шесть утра, Теренс Джафет проснулся как от толчка. Когда, приняв душ, он появился из ванной, Джозефина уже сидела на кровати.

— В чем дело, Теренс? — спросила она.

Мистер Джафет не ответил. Выражение его лица испугало Джозефину. Пока мистер Джафет одевался, она позвонила в больницу.

— Они говорят, что ночь прошла хорошо. Что с тобой?

— Дай мне что-нибудь поесть, только побыстрее. Я еду в полицию, — сказал он пять минут спустя, съев полтарелки холодной овсяной каши и выпив чашку кофе.

В полицейский участок на Кроутон-авеню он ехал, подняв воротник, ругая себя за то, что не взял очки.

— В чем дело? — спросил его дежурный.

— Урек арестован?

Полисмен не понимал, о чем идет речь. Мистеру Джафету удалось более-менее спокойно обрисовать ситуацию. Полисмен покопался в лежащих перед ним бумагах.

— О, мы ждали, пока вы напишете жалобу.

— Что?

Полисмен протянул ему чистый бланк.

— Но в больнице я сообщил вашему коллеге все необходимые сведения.

— Его донесение не имеет юридической силы.

— О чем вы говорите?

— Он не видел, как это произошло. Его донесение должно быть подкреплено жалобой свидетеля или пострадавшего.

— Пострадавший — мальчик, который едва может дышать и говорить, а вы все воскресенье не ударили палец о палец. Этот маньяк мог убежать. Моего сына чуть не убили.

— Послушайте, мистер, успокойтесь. Если вы так торопитесь, то почему не пришли сюда в воскресенье утром?

— Я не спал всю ночь с субботы на воскресенье, а вчера весь день был в больнице.

Полисмен, привыкший к нервным родителям, преувеличениям в жалобах пострадавших, нетерпеливо указал на бланк.

— Не теряйте времени и заполняйте его. Тогда мы начнем действовать.

Теренс Джафет заполнял бланк, когда к нему подошел сержант, оказавшийся куда более вежливым, чем дежурный.

— Я подпишу вашу жалобу. А к девяти часам мы отнесем ее на подпись судье.

— Но сейчас только восемь часов.

— Нам нужен ордер на арест Урека дома.

— Но к этому времени он уйдет в школу!

— О нет! — воскликнул сержант. Он терпеть не мог забирать подростков из школы. Учащиеся и так относились к полиции крайне враждебно. А теперь придется получить разрешение директора.

— Мы можем подождать до окончания занятий, — заметил полисмен.

— Прошу вас, — обратился мистер Джафет к сержанту, — учтите, что этот парень — маньяк. Его ни на минуту нельзя оставлять на свободе. Он пытался убить моего…

— Мы все сделаем, — прервал его сержант. — Почему бы вам не поехать домой?

Едва мистер Джафет вышел, он покачал головой, а полисмен пожал плечами.

— Пожалуй, надо поставить в известность капитана, — сказал сержант. — Школа по его части.

Мистер Джафет заехал в мастерскую на Норт-Хайленд-авеню. Ему сказали, что стекло удастся поставить только в пятницу, так как его надо специально заказывать. Потом он поехал в больницу. К Эду его не пустили, но вызвали лечащего врача, который сказал, что непосредственная опасность для жизни мальчика миновала.

— Вы в этом уверены? — спросил мистер Джафет.

— На все сто процентов, — заверил его врач.

Извинившись, врач тут же ушел, так как утром в больницу привезли семерых лыжников, возвращавшихся в Нью-Йорк в микроавтобусе, который врезался в каменную стену на дороге 9.

Мистер Джафет позвонил Джозефине и сказал, что поедет в школу к первому уроку. Он, конечно, мог бы попросить, чтобы его заменили, но хотел присутствовать при аресте Урека.

9

Мистер Чадвик постучал по микрофону, призывая к тишине переполненную аудиторию. В зале собралась вся школа. Преподаватели — справа и слева от рядов стульев, под высокими окнами, сквозь которые лился солнечный свет.

Тридцать лет назад, когда мистер Чадвик пришел в школу, появление директора на сцене мгновенно превращало бурлящий зал в безмолвные катакомбы. Теперь мальчики и девочки не обращали на него никакого внимания. Он разрешил длинные волосы. Он не стал возражать против рок-музыки. Он всегда с пониманием выслушивал жалобы учащихся. Мы хотим свободы, говорили они. Теперь он пожинает неповиновение.

— Я стараюсь не допускать полицию на территорию школы, — начал мистер Чадвик, пытаясь перекричать шум, — но сегодня у меня нет другого выхода.

Капитан Роджерс легко взбежал на сцену. Школьники настороженно затихли.

— Юноши и девушки… Многих из вас я могу смело назвать моими друзьями… По моему твердому убеждению, наведение порядка в школе не должно входить в компетенцию полиции. Если бы мы вели себя так же, как поступают в Нью-Йорке, находящемся всего лишь в тридцати милях, стерлась бы всякая граница между школой и исправительным заведением… Разве что вы бы спали дома.

Как он и ожидал, все засмеялись. Капитан смотрел на собравшихся школьников как на толпу, а разговаривая с толпой, первым делом следовало снять напряжение. Затем он перешел к делу.

— В субботу, после танцев, возле школы было совершено тяжелое преступление. О нем сообщили утренние газеты, бросив тень на репутацию Оссининга. Группа хулиганов прямо у школьных дверей избила Эда Джафета, ученика одиннадцатого класса. Эти же юнцы разбили ветровое стекло в машине его отца, преподавателя этой же школы, — все взоры обратились на мистера Джафета, стоявшего справа от сцены, — а также переломали весь реквизит, с помощью которого Эд в тот вечер показывал фокусы. Нападение на людей и нанесение им физических увечий представляется мне куда более опасным, чем повреждение их собственности. Эд Джафет все еще в больнице, хотя кризис уже миновал.

Услышав это радостное известие, в зале зааплодировали, но капитан поднял руку, давая понять, что еще не закончил.

— Нам известно, что на Эда и его отца напало четверо школьников, которые, по всей видимости, сейчас меня слушают. Я прошу их встать.

* * *

КОММЕНТАРИЙ ДЖОРДЖА ТОМАССИ, адвоката Урека:

Меня возмутило предложение капитана. По нашим законам человек считается невиновным, пока не доказана его вина. Нельзя заставлять человека обвинить самого себя в совершении преступления. Именно к этому и стремился капитан. Тем самым он нарушал конституционные права моего клиента.

* * *

— Мистер Джафет, — продолжал капитан Роджерс, — опознал одного из нападавших, Станислава Урека.

Головы повернулись к Уреку, сидевшему в пятом ряду. А тот, вскочив на ноги, крикнул изо всей мочи: «Стенли!»

— Это он? — спросил капитан у мистера Джафета.

— Да, — последовал едва слышный ответ.

Четверо полицейских, стоявших у дверей, двинулись к Уреку: трое по центральному проходу, один вдоль ряда окон. Школьники, сидевшие рядом с Уреком, бросились в проходы, оставив его одного. Директор указал им на свободные места в других рядах.

— Я ничего не сделал, — сказал Урек. Один из полицейских, шедших по центральному проходу, приблизился к нему.

— Я хочу поговорить с адвокатом моего отца.

— Тебе предоставят такую возможность в полицейском участке.

— Я не поеду в участок!

— Кто с тобой был? — спросил капитан Роджерс.

— Ищите себе другого доносчика, — огрызнулся Урек и неожиданно метнулся к окну, туда, где находился лишь один полицейский. Тот схватил Урека за руку. — Отпусти мою руку! — заорал Урек, вырвался и мгновенно вскарабкался на высокий подоконник.

Полицейский ухватился за ногу Урека, мальчишка дернул ногой и ударил каблуком в нос служителю закона. Брызнула кровь, аудитория ахнула, все вскочили на ноги.

— Всем сесть! — прогремел капитан. — Сядьте!

— Оставьте меня! — крикнул Урек, прижавшись спиной к стеклу.

Кто-то из полицейских вытащил пистолет.

— Убери немедленно! — приказал капитан.

Пистолет вернулся в кобуру.

— Может, очистить зал? — шепотом спросил мистер Чадвик, наклонившись к уху капитана.

— Нет, иначе мы потеряем трех остальных. Мы с ним справимся. — Он оглядел аудиторию. — Принесите, пожалуйста, пару стульев или лестницу.

Через минуту кто-то из преподавателей принес два стула из соседнего класса.

— Спускайся вниз, — обратился капитан к Уреку.

— И не подумаю! Убирайтесь отсюда!

Стулья поставили справа и слева от Урека, на них встали два полисмена и одновременно попытались схватить Урека. Тот отпрянул назад, послышался звон разбитого стекла, девочки завизжали. Казалось, он вылетит на улицу, но полицейские успели схватить его и швырнули на пол. К упавшему Уреку бросились и преподаватели, и школьники.

— Разойдитесь! — крикнул капитан, спрыгивая со сцены. Он опасался, что Урек потерял сознание, сломал ногу, а то и позвоночник.

Но, как только капитан наклонился над ним, Урек схватил его за воротник. Тут же десятки рук прижали хулигана к полу, а минуту спустя на него надели наручники и вывели из зала. В понедельник вечером Эда перевели из отделения реанимации в обычную палату. Теперь около кровати стоял телефон, и, хотя он не мог пользоваться им из-за оранжевой трубки, проходившей через горло в желудок, его радовала сама возможность связи с внешним миром. Болело горло, он не мог глубоко вздохнуть, но с каждой минутой Эд чувствовал, что возвращается к жизни.

Хотя время для посещений давно прошло, сестра, к удивлению Эда, ввела в палату очень высокого застенчивого юношу в солдатской форме. Дежурный врач разрешил ему повидать Эда, потому что тот, прочитав в «Таймс» о случившемся, приехал из форта Дикс, откуда его со дня на день могли перебросить на военную базу в Техасе. Эд оживился, увидев Гила, и знаком предложил ему сесть.

Девятнадцатилетнего Гилберта Аткинса этой осенью призвали в армию. Раньше они часто встречались на заседаниях Нью-йоркского отделения Международного общества иллюзионистов. Остальные члены общества были намного старше, что способствовало их сближению, насколько позволяла трехлетняя разница в возрасте. К тому же они оба не просто покупали или копировали старые фокусы, но старались привнести в них что-то свое, выполнив их по-новому. В отличие от других, более старших членов общества юношей очень интересовала психология зрителей, создание условий, при которых у большинства из них возникало желание полностью поверить фокуснику.

— Не пытайся говорить, — сказал Гилберт. — Мне рассказали о том, что произошло. Я тебе кое-что принес.

Он протянул Эду маленькую потрепанную книжечку Джина Хугарда с описанием сложных карточных фокусов, жемчужину своей коллекции из трех десятков книг знаменитых иллюзионистов.

— Но она твоя, — попытался ответить потрясенный Эд.

— Я не успел ничего купить. К тому же ближайшие два года она мне не понадобится.

— Спасибо, — пробормотал Эд. Оранжевая трубка не позволяла произносить членораздельные звуки.

— На тебя напала та самая банда, о которой ты мне говорил?

Эд кивнул.

— Ты знаешь, в армии полно точно таких же идиотов. Деревенские дурни, собранные со всей страны. Их интересует только пиво, боулинг да машины. Если б ты только слышал, что они говорят о женщинах, даже о своих женах. Они не ходят в кино, только в кинотеатры для автомашин, да и то не для того, чтобы смотреть фильм. Единственное, чего им не хватает в армии, так это телевизора. Им бы только выпить да сыграть в покер. Я стараюсь держаться особняком. Не будь я таким высоким, у меня каждый день возникали бы с ними стычки.

В палату заглянула сестра и сказала Гилу, чтобы тот не задерживался.

— До армии я не осознавал всего того, что мы читаем о насилии, — продолжал Гил. — То есть я знал о Гитлере и тому подобном, об убийствах и грабежах, но не принимал этого всерьез. Теперь, пожив пару месяцев среди этих людей, я удивляюсь, почему у нас так мало насилия. Ты понимаешь, о чем я говорю? — Он взглянул на Эда. — Узнав, что с тобой случилось, я начал жалеть, что не удрал в Канаду. — Он засмеялся. — Впрочем, это не привело бы ни к чему хорошему. Я угодил бы в тюрьму и оказался среди таких же личностей. Ну, я пошел. Поправляйся. — Гил написал на листке бумаги несколько слов. — Это мой почтовый адрес. Я обещаю отвечать на каждое твое письмо.

10

В зале суда, разделенные широким проходом, стояли четырнадцать рядов стульев, с которых горожане могли наблюдать за свершением правосудия. Однако редко кто из них пользовался этим правом и заходил в мрачный, отделанный темным деревом зал, единственным цветовым пятном которого был американский флаг, свисающий с флагштока за спиной судьи, одетого в черную мантию.

Урека ввели без наручников, так как адвокат убедил капитана, что его подзащитный не выкинет никакого фортеля. Джорджу Томасси не хотелось просить судью о минимальной сумме залога для клиента, свободные руки которого представляли, по мнению полиции, опасность для общества.

У судьи Клиффорда вошло в привычку рассматривать каждого обвиняемого, как поступающего на работу. Первые тридцать секунд уходили у него на внешний осмотр. Урек с коротко стриженными, аккуратно причесанными волосами и невинным выражением лица ему понравился. Несколько портил впечатление глубокий вертикальный шрам на правой щеке юноши, доходящий до самого уха. Видя такие шрамы у негров, судья полагал, что они получены в ножевых драках, у белого он мог появиться в результате падения с велосипеда. Спрашивать, разумеется, он не стал. Урек был в белой рубашке, полосатом галстуке и выглаженном костюме, и судья с удовлетворением отметил, что юноша следит за тем, как он выглядит в глазах окружающих его людей, в отличие от большинства его сверстников.

Томасси заявил, что знает клиента много лет (правда), что тот живет дома с отцом и матерью (правда), никогда раньше не имел дела с полицией (ложь), и, учитывая вышесказанное и молодость ответчика, потребовал назначить минимальный залог.

Полицейский сержант рассказал о серьезной травме, нанесенной Эду Джафету, разбитом ветровом стекле, переполохе в школьной аудитории, сопротивлении аресту и риске, которому подвергались полицейские, пытавшиеся стащить Урека с подоконника.

Никто не упомянул о банде Урека, терроризирующей всю школу.

Судья Клиффорд решил, что Томасси выполняет свой долг, представляя Урека с самой лучшей стороны, а сержант, как всегда, преувеличивает опасность службы в полиции. Как часто случается в маленьких городках, Томасси постоянно появлялся перед судьей, защищая многочисленных клиентов. А на недавней вечеринке у их общего знакомого они надолго уединились, чтобы обсудить одно не слишком ясное решение Верховного суда. Томасси по праву считался лучшим адвокатом Оссининга, обаятельным вне зала суда, прекрасно разбирающимся в хитросплетениях юриспруденции, твердым и решительным перед жюри присяжных. Судья Клиффорд радовался, что у них есть такой адвокат. Допрос свидетелей никогда не бывал сложным, если обвиняемого защищал Джордж Томасси.

Что касается полицейского сержанта, то судья хорошо знал его мнение о подрастающем поколении. Их громкая музыка по ночам вызывала частые звонки в полицейский участок. Они били уличные фонари. Они сняли дорожный указатель на шоссе и заменили его другим, украденным где-то еще. Они доставляли полиции массу хлопот, обычно оканчивающихся появлением в участке кого-то из родителей и словами: «Послушайте, дети просто решили поразвлечься. Больше этого не повторится». Разумеется, все повторялось. Подростки проказничали, а некоторые даже курили марихуану. Но сержанту не следовало сердиться. В конце концов, его работа заключалась в поддержании порядка.

Судья Клиффорд назначил залог в пятьсот долларов.

Томасси облегченно вздохнул. Урек открыл рот, чтобы что-то сказать, но адвокат крепко сжал его руку, заставив промолчать. Поручитель, с которым имел дело Томасси, не любил вносить большие суммы за безответственных подростков. Пятьсот долларов — это то, что надо. Парень живет дома и совсем не похож на длинноволосых юнцов из Гринвич-Вилледж. Внесение залога обойдется отцу Урека в семьдесят пять долларов. Возможно, ему придется подписать гарантийное письмо. Полу Уреку наверняка не захочется самому вносить все пятьсот долларов. Скорее всего, у него и нет таких денег. И он позаботится о том, чтобы его сын никуда не убежал. Как бы подслушав его мысли, судья Клиффорд обратился к Уреку-младшему: «Помни, парень, что залог есть обещание вернуться и предстать перед судом».

* * *

Придя к себе в офис, Томасси указал Уреку на кожаную кушетку.

— Посиди здесь, — сказал он, вешая пиджак на спинку стула. На его рубашке, под мышками, виднелось два темных полукружья от пота. — Я сейчас вернусь. — И он вошел в мужской туалет в дальнем конце коридора.

Томасси проверял своих клиентов. Тому, кто не выдерживал экзамена, указывалось на дверь. Они могли нарушать законы, но не обманывать Томасси. Если бы Урек стащил что-нибудь со стола или попытался облегчить карманы пиджака, Томасси отказался бы представлять его в суде. Клиент должен понимать, что адвокат — личность неприкосновенная и с ним нельзя вести себя так, как тот привык действовать в окружающем мире.

За время отсутствия адвоката Урек не пошевельнулся.

Томасси сел, положил руки на стол и пристально посмотрел на Урека. Теперь тот проходил тест на умение молчать. Некоторые клиенты пытались заполнить паузу разговором. Их свидетельские показания в зале суда создавали адвокату многочисленные трудности.

Урек смотрел куда угодно, только не на Томасси. Заговорит ли он? Томасси ждал.

Блестяще окончив Нью-йоркский университет, Томасси получил направление в одну из лучших юридических фирм «Причард, Хачисон, Ветфорд энд Морган». В беседе с мистером Причардом, который лично встречался с каждым из кандидатов на место в фирме, Томасси упомянул, что он отклонил предложения трех других, не менее уважаемых адвокатских контор. Причарду понравилось хладнокровие молодого человека, и Томасси получил работу и прибавку в тысячу долларов к начальному жалованью. На следующей встрече старших партнеров Причард похвалился, что ему удалось перехватить смекалистого армянина прямо из-под носа конкурентов. Три года спустя Томасси был лучшим специалистом фирмы по ведению судебных процессов, и мистер Причард предложил ему подать заявление об уходе.

— Ты можешь считать, — сказал ему семидесятилетний глава фирмы, — что тебя уволили за исключительную компетентность. Вне всякого сомнения, ты наш самый ценный сотрудник. Мы не можем сделать старшим партнером кого-нибудь из твоих коллег, обойдя тебя, и мы не можем иметь в руководстве фирмы эстонского ирландца, еврея или армянина. Такое возможно где-то еще, но только не здесь, во всяком случае, пока я жив, этого не произойдет. Я дам тебе рекомендательное письмо, которое откроет дверь в любую корпорацию. Причем тебе предложат куда большую зарплату. Желаю удачи.

После этого разговора Томасси решил заняться частной практикой, поставив перед собой единственную цель — выигрывать каждый судебный процесс. Он решил обосноваться в одном из пригородов Нью-Йорка. Так он оказался в Оссининге. В этом городке итальянцы предпочитали итальянских адвокатов, евреи — еврейских, англосаксы — тех, кто гордился чисто английским происхождением. Томасси пришлось начинать с национальностей, еще не вырастивших своих юристов.

Пол Урек стал его первым клиентом. Торговая компания забрала у него проданный в кредит телевизор из-за того, что он не успел вовремя внести очередной взнос. Томасси не только вернул телевизор Уреку, но и возбудил встречный иск, обвинив компанию в том, что ее сотрудники забирали телевизор на виду у всех соседей, когда Урек уже отправил чек по почте. И компании пришлось заплатить куда больше номинальной стоимости телевизора. Пол Урек не замедлил сообщить об этом всему городу. И скоро к Томасси пришли и итальянцы, и евреи, и наконец англосаксы. Потребовалось не так уж много времени, чтобы жители Оссининга уяснили простую истину: хочешь выиграть судебный процесс — обращайся к Томасси. И теперь ему не оставалось ничего другого, как добиться оправдания Урека-младшего.

— Послушай, парень, — прервал молчание Томасси, — у тебя большие неприятности. Я хочу, чтобы ты ни с кем не говорил о том, что произошло. Даже с отцом и матерью. Просто молчи. Ты и так рассказал слишком много. Они утверждают, что ты разбил ветровое стекло. Напрасно ты это сделал. Ты повредил застрахованную частную собственность. Если страховая компания возбудит иск, тебе придется туго. — Томасси откинулся в кресле. — К счастью, они редко обращаются в суд, если стоимость поврежденной вещи не превышает ста долларов. Или ты испортил что-нибудь еще?

— Ну… — Урек замолк.

— Не волнуйся, ты говоришь мне, а не судье.

— Я несколько раз ударил одним чемоданом по заднему бамперу. Второй чемодан докончил кто-то еще.

— Ты погнул бампер?

Урек пожал плечами. Этого он не помнил.

— Будем надеяться, что он остался цел. Нам не нужна страховая компания, не так ли? Теперь телесные травмы. Ты избил младшего Джафета и его девицу.

— Ей я ничего не сделал. То есть я выкрутил ей руку, но на ней не осталось даже синяка.

— Все равно твой поступок может расцениваться как нападение. В нашем обществе не любят, когда кто-то набрасывается на женщину. Тебе еще повезло, что единственные свидетели — ее приятель и отец приятеля. Так что, если ей не нанесена травма, требующая медицинского вмешательства… ты меня слушаешь?

— Конечно, — Урек шмыгнул носом. — А этот парень в больнице?

— Он станет главным свидетелем обвинения. Его будут расспрашивать о мельчайших подробностях. Особенно о том, как ты пытался его задушить. Ты чуть не убил его.

Уреку это не понравилось. Мало ли что расскажет этот джафетовский вундеркинд о том вечере. Еще бы несколько секунд. Если бы только он не отпустил шею Эда, когда их осветил фонарь сторожа. Но ведь старик Джафет барабанил кулаками ему по спине.

— О чем ты задумался? — спросил Томасси.

— Знаете, отец этого парня бил меня.

— Что?

— Я его не тронул. А он меня бил.

— Это интересно, — хмыкнул Томасси и написал в блокноте несколько строк.

* * *

Возраст телефонистки больничного коммутатора приближался к пенсионному. Она уже отсидела семь из восьми часов и с нетерпением ждала конца смены. На коммутаторе загорелась лампочка.

— Эд Джафет? — спросил мужской голос.

— Повторите, пожалуйста, по буквам, — ответила телефонистка. — Эф или пэ… одну минуту… Он переведен в палату… Номер четыре-ноль-два.

К ее удивлению, мужчина не попросил соединить его с пациентом. Урек, отпущенный на поруки под ответственность родителей, бросил трубку, даже не поблагодарив телефонистку.

За ужином Урек сразу понял, что отец не в духе.

— Зачем ты полез драться? — наконец спросил он.

Урек промолчал.

— Томасси стоит денег. За что тебя арестовали? Отвечай, когда тебя спрашивают.

— Дай ему поесть, — вмешалась миссис Урек.

— По мне, пусть он хоть сгниет в тюрьме.

Урек встал, не притронувшись к еде, и пошел к себе, сказав, что послушает пластинки, а потом ляжет спать. Он поставил долгоиграющую пластинку, приглушил звук, чтобы отец не заходил к нему, жалуясь на шум, и повернул рычажок автоматического возвращения адаптера в начальное положение после окончания пластинки и ее повторного проигрывания. Затем он надел свитер и спустился вниз по водосточной трубе.

Добравшись до больницы, Урек вошел в боковую дверь с табличкой «Только для медицинского персонала». Поднимаясь по лестнице, он чувствовал себя в полной безопасности. Номер палаты он узнал у телефонистки. Часы посещения больных давно прошли, и при удаче его не заметит даже дежурная сестра.

Глаза Эда удивленно раскрылись, когда он увидел входящего Урека. Он хотел закричать, но из горла, через которое тянулась в желудок оранжевая трубка, вырвалось лишь сдавленное хрипение. Эд потянулся к кнопке вызова дежурной сестры, но Урек левой рукой перехватил его руку, а правой вытащил из кармана нож. Он нажал кнопку, и из рукоятки выскочило острое, недавно заточенное лезвие. Урек отпустил руку Джафета, схватил трубку и одним ударом рассек ее на две части…

Урек метнулся из комнаты, не сомневаясь, что покончил с опасным свидетелем. И налетел на медицинскую сестру с подносом стерилизованных хирургических инструментов. Инструменты со звоном разлетелись по полу, еще две или три сестры подняли головы, чтобы увидеть убегающую фигуру. Только одна из них потом смогла опознать Урека.

Эд нажал кнопку вызова, хотя необходимость в этом уже миновала. Две сестры спешили к нему в палату. Трубка, которую перерезал Урек, служила лишь для того, чтобы определить, не появилась ли в желудке кровь от внутреннего кровотечения. Во всяком случае, жизнь пациента от нее не зависела.

Но Эд не сомневался, что на этот раз Урек собирался убить его, хотя он и не мог понять почему.

11

— Полиция Тарритауна, — ответила трубка. — Говорит сержант Делани.

Дежурная сестра, мисс Мерфи, сбивчиво рассказала о перерезанной оранжевой трубке, рассыпанных по полу инструментах, мужской фигуре, бегущей к лестнице. Делани прервал ее, спросив имя пациента.

— Эд Джафет, — быстро ответила мисс Мерфи.

— О Боже! — простонал сержант. — Бьюсь об заклад, это снова Урек. — И, к негодованию мисс Мерфи, на другом конце провода послышались короткие гудки.

Полиция Тарритауна и Оссининга обычно работала в тесном контакте, узнавая о происшедшем в их городках не только из газет. Делани немедленно позвонил в полицейский участок Оссининга и высказал предположение о возможном преступнике. Дежурный сержант тут же связался с капитаном Роджерсом. Тот приказал послать за ним патрульную машину, полистал телефонный справочник, нашел рабочий и домашний телефоны Томасси и, подумав, набрал второй номер.

— Так поздно, — недовольно пробурчал адвокат. — В чем дело?

Капитан питал глубокое уважение к способностям Томасси. Попади его сын в беду, он обратился бы за помощью только к нему. Роджерс быстро ввел Томасси в курс дела.

— Это не Урек, — твердо заявил адвокат. — Я оставил его у родителей, запретив выходить на улицу.

— Послушайте, — продолжал капитан, — за мной выехала патрульная машина. Будем надеяться, что этот парень тут ни при чем. Но на тот случай, если его нет дома, будет лучше, если вы найдете его раньше нас.

— Я постараюсь, — ответил Томасси.

— Клиффорд удвоит залог, если окажется, что…

— Клиффорда я возьму на себя. Спасибо за информацию. До свидания.

Не теряя ни минуты, Томасси перезвонил Полу Уреку. Тот заглянул в комнату сына.

— Его нет, — сказал Пол, вернувшись к телефону.

— Я еду к вам, — нахмурился Томасси.

12

После того как страсти улеглись и врачи убедились, что жизнь Эда вне опасности, одна из сестер спросила его, не включить ли телевизор.

— Спасибо, не надо, — ответил тот. — Но не могли бы вы принести мне колоду карт.

— А, вы хотите разложить пасьянс, — кивнула сестра.

Эд не стал ей возражать. Несколько минут спустя сестра принесла запечатанную колоду. Эд снял обертку и поднял карты в правой руке, чтобы убедиться, не дрожит ли она.

Держа колоду между большим и указательным пальцами, он одной рукой разделил ее пополам, отпустил нижнюю половину, а затем, неуловимым движением, стоившим ему многочасовых тренировок, поднял нижнюю половину так, что она оказалась на верхней.

Затем Эд переложил половину колоды в левую руку, которая, несмотря на все его усилия, уступала правой, хотя он смог научить ее многому из того, что давалось правой без всякого труда. Держа в каждой руке по половине колоды, Эд расцепил каждую из них на две части. На мгновение ему показалось, что карты рассыплются, но этого не случилось. Нижние половины легли на верхние. Мастерство осталось при нем.

Потом Эд повторил то же самое не только быстрее, но и гораздо увереннее. А подняв голову, увидел незнакомца, наблюдавшего за ним с порога палаты.

— Не могли бы вы сделать это еще раз? — попросил мужчина.

Эд никак не мог понять, откуда взялся этот старик, говорящий с таким странным акцентом.

— Прошу вас.

Одно дело, когда за тобой наблюдают во время выступления, совсем другое — на тренировке.

— Только один раз, — настаивал мужчина.

— Пожалуйста, — пожал плечами Эд.

И перебросил верхнюю половину колоды под нижнюю сначала правой рукой, потом левой и, наконец, двумя руками сразу, разделив ее предварительно на две части.

Старик в восторге хлопнул в ладоши.

— Отлично, — сказал он, пододвинув стул к кровати. — Ваши родители разрешили мне зайти к вам. Я из Нью-Йорка. Меня зовут Кох, Гюнтер Кох. Я приехал поездом сегодня утром. Я уже не могу ездить на машине на такие большие расстояния. По городу пожалуйста, а вот тридцать миль по шоссе — увольте. У меня не та реакция, как в прежние годы.

Что ему надо?

— Я провожу научное исследование, — продолжал Кох. — Меня заинтересовал ваш случай. — Он заметил удивленный взгляд Эда. — Впрочем, это не важно. Ваши манипуляции с картами, это ловкость рук? Я хочу сказать, тут нет никаких трюков?

— Нет, — ответил Эд.

— Почему, по вашему мнению, люди любят фокусы?

Эда часто спрашивали, как он делает тот или иной фокус. Но он придерживался правила никому ничего не рассказывать. И нарушил его лишь один раз, когда отец спросил его о секрете фокуса с веревкой. Эд хорошо запомнил, как вытянулась физиономия мистера Джафета, когда он объяснил механику этого несложного фокуса. Знание секрета принесло куда меньше радости, чем полное недоумение, возникающее у зрителя после показа фокуса. Узнав секрет, он начинал ругать себя за то, что не додумался до него самостоятельно. Объяснение всегда оказывалось очень простым. И Эд не любил говорить о своих фокусах, чтобы не лишать их ореола таинственности, столь необходимого зрителям.

Он никак не мог собраться с мыслями.

— Не могу ли я вам чем-либо помочь? — добавил доктор Кох. — В психиатрии…

Так вот кто он такой!

— Когда мы, психоаналитики, обсуждаем между собой своих пациентов, разговор получается очень обыденным, потому что проблемы, возникающие перед отдельными людьми и, казалось бы, сугубо индивидуальные, обычно имеют универсальное решение для многих из тех, кто уверен, что он один сталкивается с подобными трудностями. Объяснение принципов психиатрии довольно скучно и вызывает зевоту не только у нас, но и у пациентов, в особенности у пациентов. Вероятно, то же самое можно сказать и о фокусах?

Может, доктор Кох прав?

— В дни моей молодости, — продолжал доктор Кох, — на весь мир гремело имя Гудини. Оно само несло в себе что-то таинственное. Я не мог слышать, когда его называли Эрих Вейсс. Так могли звать каждого. А Гудини, в нем было что-то сверхъестественное, может сатанинское, божественное, необыкновенное. Его заковывали в цепи, клали в ящик, ящик бросали в воду, мы надеялись, что он выплывет, а может, боялись, что он задохнется, но он никогда не разочаровывал нас. И всегда появлялся на поверхности. Моей Марте так нравились его выступления. И мне тоже. А сколько мы потом спорили, какие только не выдвигали гипотезы: специальные цепи, трубка для воздуха, что-то еще, но в действительности мы не хотели знать, как он это делает. Правильная догадка не доставила бы нам особого удовольствия, не правда ли?

— О да, — кивнул Эд. В разговорах о фокусах еще никто не рассматривал их с такой позиции, как этот пожилой доктор.

— В статье указывалось, что выступление вы закончили фокусом с гильотиной. У нее, вероятно, было второе лезвие?

— Боюсь, мой ответ не доставит вам особого удовольствия.

Слабая улыбка пробежала по губам доктора Коха.

— Хорошо, не говорите мне. — Он потер подбородок. — Как вы думаете, почему Урек пытался вас убить?

Вошедшая сестра попросила доктора Коха выйти из палаты на несколько минут. Она измерила Эду температуру, пощупала пульс, попросила помочиться в баночку, что-то записала в карту.

— Извините, что я сразу затронул этот неприятный момент, — сказал доктор Кох, вернувшись в палату.

— Ничего страшного, — ответил Эд и после короткого колебания спросил: — Это важно для вашего исследования?

— Еще не знаю. Возможно.

Эду нравилась неуверенность доктора. Или, скорее, откровенность.

— Вы думаете? — спросил Кох.

— Да. А в школе стараюсь никогда не делать этого.

— О?

— Если ученика застают за этим занятием, ему говорят: не отвлекайся.

— О чем вы думали?

— О вас.

— Хорошие мысли или плохие?

— Пожалуй, хорошие.

— Вы собирались рассказать мне, почему Урек…

Эд рассказал доктору, как банда Урека правила раздевалкой, а он, Эд, пошел им наперекор, поставив замок, который они не могли срезать.

— Это могло послужить поводом для нападения, — доктор Кох задумался, — но не объясняет, почему он набросился на вас сразу после выступления.

— Нет, — согласился Эд.

— Что-то ведь послужило причиной столь неадекватной реакции.

В палату вошла Лайла, в желтой блузке и джинсах, с волосами, перехваченными желтой расшитой лентой.

— Привет, — сказала она.

Эду она показалась ослепительной.

13

— Привет. Это доктор Кох. Доктор Кох, это мой друг, Лайла.

Доктор тяжело поднялся со стула и почтительно пожал руку девушке. Судя по его виду, она выбрала неудачный момент для визита к больному.

— Мы просто беседовали, — сказал доктор Кох.

— Не обращайте на меня внимания. — Лайла присела на кровать в ногах Эда.

— Как я говорил, что-то вызвало его реакцию. Человеческие поступки в большинстве своем причинно обусловлены. — Он взглянул на девушку. — Мы говорили об Уреке.

— Я догадалась, — улыбнулась Лайла.

— Доктор Кох? — неожиданно спросил Эд.

— Да?

— Исходя из того, что вам известно, вы могли бы сказать, почему Урек это сделал?

— Ну, я почти ничего не знаю, но могу предположить мотив его поведения.

— Я не хочу доставлять вам лишние хлопоты.

— Нет, нет, человеческие существа рождены для того, чтобы рассуждать и что-то предполагать. — Он помолчал. — В принципе существует три категории людей. К первой я отношу тех, кто идет своей дорогой к поставленным перед собой целям, преодолевая созданные ими же препятствия. Независимые индивидуумы, которые соперничают не с другими людьми, но с собственными возможностями, — доктор Кох глубоко вздохнул. — Это понятно?

Эд промолчал.

— Ко второй категории относятся последователи. Они удовлетворены тем, что выполняют приказы, могут быть хорошими помощниками лидеров. Представители второй категории потенциально опасны, потому что полностью полагаются на компетентность тех, кто ими командует.

— Мне не нравится разделение людей на категории, — заметил Эд.

— Да, да, полностью с вами согласен, — ответил доктор Кох. — Я бы и вещи не делил на категории. Бывают такие сюрпризы. Но…

— Ага, — вмешалась Лайла. — И тут снова появляются категории.

Доктор Кох рассмеялся.

— Вот видите, женская интуиция. Мы выделяем женщин, говоря о том, что у них повышенная чувствительность к возможным событиям будущего. Точно такое же разделение несет в себе суждение о том, что у мужчин более крепкие мышцы. Процесс мышления невозможен без сравнений.

— Родители моей мамы приехали из Германии, — сказала Лайла, — и я не раз слышала, что немцы опасны именно из-за того, что они, как и ваша категория два, выполняют полученные приказы.

— Большинство людей относится ко второй категории, — отметил доктор Кох. — В Америке, в Европе, везде. Правда, у немцев повиновение является характерной чертой.

Лайла хотела что-то возразить, но в палату вошла сестра.

— Я должна вас прервать.

— Пожалуйста, сделайте это чуть попозже, — сказал Эд.

Брови сестры удивленно поползли вверх.

— Это доктор Кох. Он консультирует меня.

— О, извините, доктор, — смутилась сестра. — Я думала, вы обычный посетитель. Извините.

Как только за ней закрылась дверь, все трое дружно рассмеялись.

— Вы определенно не относитесь ко второй категории, — сказал доктор Кох.

— А куда бы вы отнесли Освальда? — спросил Эд.

— Убийцу Кеннеди?

— Да.

— К категории три.

— Вы еще не говорили нам о третьей категории, — заметила Лайла.

— Вероятно, нет. Так вот, я думаю, что юноша, напавший на вас, относится именно к категории три. Которая является объектом моих исследований. Поэтому я и приехал сюда.

Под взглядом доктора Коха Лайла и Эд инстинктивно пододвинулись друг к другу.

— Я сейчас все расскажу. И надеюсь, что вы не станете возражать против моего приезда. Громкие судебные процессы, убийства и все такое… в них всегда много того, о чем никто никогда не узнает. Возможно, что здесь я смогу кое-что выяснить.

— Кто же относится к категории три?

— Очень беспокойные люди.

— Я тоже беспокойный, — улыбнулся Эд.

— Нет, вернее, да, но в другом смысле. Вам не терпится что-то сделать, например выздороветь, жить полной жизнью. Представители категории три, в отличие от первой, не ставят перед собой определенные цели. Их достижения не являются следствием врожденного призвания или таланта. Их сжигает раздражение: от сознания того, что они не принадлежат к первой категории. Потому что они не знают, чего хотят.

— Но я тоже не уверен, знаю ли я, чего хочу, — возразил Эд. — И многие мои знакомые не знают, чего они хотят.

— Да, да, — нетерпеливо кивнул доктор Кох. — Я не совсем ясно выразился. Если вы что-то захотите, вы предпринимаете шаги, направленные на реализацию вашего желания, не так ли? Представители третьей категории терпеть не могут категорию один, потому что последние заставляют их испытывать стыд за отсутствие цели в жизни. Их не устраивает роль последователей, как категорию два. В них нет стремления достигнуть каких-то высот в науке, спорте, политике. И это внутреннее стремление, свойственное категории один, в третьей перерождается в ненависть, в смертельную ненависть к представителям первой категории. Они чувствуют, что должны уничтожить категорию один, чтобы захватить власть над второй.

— А при чем тут Урек?

— Все сказанное имеет к нему самое прямое отношение, — возбужденно продолжал доктор Кох. — Где-то глубоко внутри он знает, может быть, даже не сознавая этого, что в один прекрасный день дружки покинут его, найдут работу, уйдут в армию и таким образом вольются в категорию два, к которой принадлежит большинство человечества. А ведет это большинство категория один. Видите ли, представители этой категории, как правило, не совершают преступлений, потому что они слишком заняты более серьезными делами. Категория два — к ней, кстати, относятся и полицейские, — она повинуется начальнику, мэру, президенту, закону, в конце концов. Преступники выходят из категории три. Их обуревает жажда уничтожения.

Доктор Кох встал и прошелся по палате.

— Они не выносят общества, которое позволяет категории один уничтожать их просто своим существованием. Вы — враг!

— Кажется, я понимаю, — сказал Эд. — Если все это правда.

— Вы бросили Уреку вызов, поставив крепкий замок, и, что самое главное, выступив с фокусами, вы продемонстрировали, что владеете особым даром, природу которого он не может осознать. Тем самым вы представляете для него опасность. Поэтому он должен избавиться от вас.

— Как жестоко вы обошлись с человечеством, — воскликнула Лайла.

— Возможно, жестоко. А может, объективно. Легко принимать красоту жизни. Куда труднее понять ее грязь. Мне пора идти, — он взглянул на Эда. — В вашем случае соперничество первой и третьей категорий проявилось в наиболее чистом виде. Когда что-то подобное происходит со взрослыми, дело осложняется многими факторами, так как представители этих категорий могут работать в одной фирме, любить одну женщину, быть политическими противниками. Что, по-вашему, произойдет теперь с Уреком?

Эд задумался.

— Я полагаю, это решит судья.

Доктор Кох шумно выдохнул.

— К сожалению, это не так. Закон не властен над категорией три. Он не может их наказать, не может удержать от совершения преступлений. Даже в тюрьме они находят представителей первой категории и нападают на них. Общество еще не научилось жить с ними в мире.

Доктор Кох замолчал, погруженный в свои мысли. Эд хотел что-то прошептать на ухо Лайле, но та остановила его, приложив палец к губам.

— Возможно, мне разрешат поговорить с Уреком, — продолжал доктор. — Может быть, до суда, если нет, то после него. Вы не будете возражать, если после этой встречи я снова загляну к вам?

Эд ответил не сразу.

— Я вижу, вы колеблетесь. Я понимаю, что моя просьба не слишком приятна для вас.

— Мне не хочется становиться действующим персонажем в вашей статье.

— Если я напишу статью, то лишь для медицинского журнала, и я обещаю не упоминать настоящих имен.

— Люди догадаются, о ком идет речь.

— Да, такая возможность всегда существует.

— Для вас это важно?

— Да.

— Очень?

— Да, очень.

— Хорошо, — кивнул Эд. — Приходите в любое время.

Кох довольно улыбнулся.

— Мне пришла в голову одна мысль. Ваша приятельница…

— Лайла, — подсказала Лайла.

— Она напоминает мне мою Марту. Разумеется, в молодости. Моя жена, Марта, относилась к категории один. Трудная ноша для женщины. Особенно если она не работает. И замужем за представителем второй категории, вроде меня.

— Откровенно говоря, мне бы хотелось, чтобы школьные учителя хоть чем-то походили на вас, — ответила Лайла.

— Вы очень добры, совсем как европейская женщина.

— Видите, вы вновь вводите категории.

— Достаточно, — вздохнул Кох. — Вижу, что я тут третий лишний. — Он пожал руку Эду, поклонился Лайле и вышел из палаты.

14

Камера в полицейском участке казалась огромной для одного арестованного. Урек смог заснуть лишь под утро. Сквозь решетку он видел большие часы с медленно движущимися стрелками на противоположной стене. Их вид раздражал Урека, потому что кроме часов ему оставалось смотреть лишь на гладкие однотонные стены и железные прутья, отделявшие его от внешнего мира. Вновь открыв глаза, он увидел, что прошло лишь пятнадцать минут, то есть он не спал, а дремал. В шесть утра он отказался от завтрака. Теперь время приближалось к десяти, и он проголодался. Где же Томасси, как говорил его отец, большая шишка в этом чертовом городишке?

Урек забарабанил ботинком по прутьям решетки. Прошло минут десять, прежде чем появился кто-то из полицейских.

— Надень ботинок, — процедил полицейский.

Урек взглянул на него и обулся.

— Хороший мальчик, — хмыкнул полицейский.

— Я не получил завтрака.

— Одну минуту.

Полицейский поднялся наверх и вскоре вернулся.

— Ты же отказался от завтрака.

— Я хотел спать.

— Тут не отель. Ты должен есть, когда тебя кормят.

— Не могли бы вы принести хотя бы чашечку кофе? Пожалуйста, а? — Урек едва заставил себя выговорить последнее слово.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

Через пару минут полицейский принес кофе.

— А сливки и сахар?

— Пей то, что дают.

Урек, сгорбившись, сидел на скамье, уставившись в бумажный стаканчик с черным кофе, в который он привык добавлять молоко и три ложки сахара. Впервые он понял, что тюрьма означает ограничение. Еще через час от скуки он мог бы карабкаться по стенам.

Томасси он уже ненавидел. Он охрип от крика, прежде чем к нему спустился сержант.

— Чего ты орешь? — спросил он.

— Не могу ли я поразмяться во дворе?

— Послушай, парень, здесь не тюрьма, а камера предварительного заключения.

— У вас же есть двор.

— Если хочешь поразмяться, делай отжимания, — засмеялся сержант и ушел.

Неужели ему придется сидеть в тюрьме? Он должен выбраться отсюда. Почему мать или отец не придут за ним? Что он будет делать целый день! Урек оглядел голые стены, решетку: запертую дверь, маленькое окно под потолком, также забранное железными прутьями. При всем желании он не мог убежать. Урек весь кипел от ярости.

Послышались приближающиеся шаги. Полицейский ввел в камеру Томасси и закрыл за ним дверь.

— Оставайтесь здесь сколько хотите, — почтительно сказал он.

Томасси предложил Уреку сесть на жесткую скамью.

Сам он остался стоять.

— Похоже, ты рад меня видеть, — хмыкнул Томасси.

— Где вы были все это время?

— Я принес тебе пару журналов, — Томасси протянул ему свежие номера «Тру» и «Популар сайенс». — Тебе нужны очки?

— Кто сказал вам об этом?

— Мне их дал твой отец, — Томасси положил футляр на скамью рядом с Уреком. — А теперь внимательно выслушай меня.

— Когда я выберусь отсюда?

— Тебе предъявят обвинение завтра утром.

— А как насчет залога?

— Ну, мы могли бы обратиться к судье. Он, вероятно, поднял бы сумму залога до двух тысяч долларов. Но дело в том, что я не хочу, чтобы ты оказался на свободе.

Урек едва подавил переполнявшую его ярость. Спокойнее, сказал он себе, спокойнее.

— Происшедшее в больнице будет рассматриваться независимо от драки в школе, — пояснил Томасси. — Это новое преступление, а за два проступка судья, естественно, назначит большую сумму залога.

— Мой старик даст расписку.

— Вряд ли его подпись стоит две тысячи долларов.

— Он обещал, что вытащит меня отсюда.

Томасси покачал головой.

— Я не хочу, чтобы тебя выпустили.

— Обещаю, что на этот раз у вас не будет никаких хлопот.

— Это ты мне уже обещал.

— Я готов поклясться.

— Это не имеет значения.

— Почему?

— Молчи и слушай! — рявкнул Томасси.

— Я слушаю!

— И постарайся понять, что я говорю. Когда тебе предъявят обвинение, я буду настаивать на предварительном слушании. Я хочу выяснить, какие свидетели имеются в распоряжении городского прокурора. Для нас это будет очень полезно. Я хочу узнать о них до того, как мы попадем в Уайт-Плейнс.

— А что нам там делать?

— Там окружной суд. Если тебя обвинят в мелком хулиганстве, суд состоится в Оссининге; если судья классифицирует твой проступок как тяжкое преступление, ты отправишься в Уайт-Плейнс. Возможно, нам удастся остаться в Оссининге.

Урек явно не понимал, о чем идет речь.

— Мелкое хулиганство означает, что тебе не дадут больше года тюрьмы, — пояснил Томасси. — Нападение с нанесением тяжелых увечий — уголовное преступление, находящееся в компетенции суда округа. Я постараюсь, чтобы обвинение ограничилось хулиганством. А может, мне удастся вообще обойтись без суда.

— Как это? — заинтересовался Урек.

— Ты должен мне помогать.

— Конечно.

— Поэтому ты останешься за решеткой. В этой камере. Я собираюсь сказать несколько слов о том, как шестнадцатилетнему мальчику пришлось провести две ночи в полицейском участке. К тому же у меня появится возможность провести небольшое расследование.

— Какое?

— Медицинская сестра может опознать тебя.

— Как это?

— Подробности тебе ни к чему. Если хочешь выбраться отсюда, во всем положись на меня.

— Вы действительно сможете вытащить меня из этой дыры?

— Твой отец хочет, чтобы я постарался это сделать.

— Я тоже.

— Но ты мне не платишь.

— Послушайте, мистер Томасси, освободите меня, и я буду отдавать вам все заработанные деньги. Целый год.

Томасси рассмеялся.

— Которые ты берешь у школьников? За охрану шкафчиков в раздевалке?

— Нет. Я начну работать и…

— Ты должен окончить школу.

Урек тяжело вздохнул.

— Я хочу, чтобы в суде ты молчал как рыба, — продолжал Томасси. — Когда будут зачитывать обвинение, ты должен смотреть на свои руки. Я не хочу, чтобы судья видел твое лицо. Я собираюсь провернуть одну вещь, и мне не хотелось бы, чтобы он видел твою реакцию.

— А что я могу сделать?

— Не будем об этом. Ты должен смотреть на свои руки. Понятно?

— Да.

— Даже если тебе станет невмоготу, не поднимай головы, не смотри ни на судью, ни на свидетелей, ни на прокурора, ни на меня. Надоест смотреть на руки, смотри на стол, потом снова на руки. Ясно?

Урек задумался, сможет ли он ни разу не взглянуть на присутствующих в зале суда.

— Отвечай мне!

— Хорошо, хорошо.

— Ну а теперь держи хвост морковкой. Я сделаю все, что в моих силах.

Урек взглянул на адвоката.

— Мистер Томасси?

— Да?

— Спасибо за все. Большое спасибо.

Томасси позвал полицейского, дружески потрепал Урека по плечу и оглядел его с головы до ног.

— Я скажу твоей матери, чтобы утром она прислала новый костюм и чистую рубашку.

— Мистер Томасси, а не могли бы мать или отец прийти сегодня?

— Я велел им оставаться дома. Это нам поможет. — Томасси хотел, чтобы родители инстинктивно бросились к сыну, увидев его в зале суда. Но стоило ли объяснять Уреку тонкости работы адвоката? — Во всем положись на меня.

15

Урек почувствовал, что кто-то трясет его за плечо, открыл глаза и, еще не проснувшись, сел, сбросив на пол журнал. Перед ним стояли двое мужчин. Урек узнал сержанта. Его спутник поднял журнал и протянул Уреку.

— Это мистер Меткалф, городской прокурор, — представил сержант второго мужчину, одетого в строгий серый костюм с галстуком, слишком ярким для его шестидесяти лет.

— Молодой человек, я пришел, чтобы помочь вам. Вы проснулись?

Урек медленно кивнул. Сержант достал блокнот и ручку и приготовился записывать.

— Вы арестованы полицией на основании ордера, выданного судьей Клиффордом, по подозрению в совершении нападения, сопровождавшегося нанесением тяжелых увечий, на Эдварда Джафета, его отца, Теренса Джафета, и Лайлу Херст приблизительно в одиннадцать вечера двадцать первого января, а также на Эдварда Джафета в больнице «Фелпс Мемориал» приблизительно в девять вечера двадцать четвертого января.

Мистер Меткалф оторвался от своих записей и взглянул на Урека.

— Молодой человек, вас могут судить в Оссининге, если вы признаете свою вину в меньшем из преступлений, по желанию вашего адвоката, даже без жюри присяжных. Это обстоятельство существенно уменьшает ваши шансы получить длительный срок заключения в Исправительном центре в Эльмире. Один из трех соучастников драки у школы уже побывал в исправительном заведении и, возможно, захочет стать свидетелем обвинения, чтобы снять с себя вину за совершенное преступление. Прежде чем мы более подробно обсудим этот момент, я должен поставить вас в известность относительно того, что вы имеете право молчать и не отвечать на мои вопросы.

Уреку казалось, что с ним говорит какой-то псих.

— Все, что вы скажете, — продолжал мистер Меткалф, — может быть использовано в суде против вас. В процессе нашей беседы вы можете в любой момент перестать отвечать на мои вопросы. Вы имеете право посоветоваться со своим адвокатом, прежде чем говорить со мной, можете молчать, пока не свяжетесь с ним, или потребовать его присутствия при нашем разговоре. Если вам необходим адвокат, а у вас нет денег, вы можете обратиться…

— Мистер Меткалф, — прервал прокурора сержант, — его представляет Томасси.

— Понятно. Теперь вам известны ваши права, не так ли?

Урек молчал.

— Отвечайте, да или нет.

— Ну, я…

— Вы будете отвечать на мои вопросы, несмотря на отсутствие вашего адвоката?

— Я хочу поговорить с мистером Томасси.

Сержант взглянул на часы.

— Он, должно быть, в конторе. Вы хотите поговорить с ним по телефону?

Урек кивнул.

Сержант открыл дверь и, держа Урека за руку, поднялся с ним по лестнице и подвел к столу, на котором стоял телефонный аппарат. Набрав номер, он протянул трубку Уреку.

— Мистер Томасси, этот мистер Меткалф задает мне вопросы. Он говорит, что один из моих друзей хочет донести на меня. — Послушав несколько мгновений, Урек передал трубку Меткалфу.

— Меткалф слушает.

Лицо прокурора багровело с каждой секундой.

— Да, — сказал он.

…

— Хорошо, — сказал он.

…

— Да, разумеется, я понимаю, мистер Томасси. — Он положил трубку и велел отвести Урека в камеру.

* * *

Томасси опустил трубку на рычаг и усмехнулся. Сукин сын этот Меткалф. Хотел обмануть ребенка. Значит, он собирается обратиться к дружкам Урека и заставить одного из них стать свидетелем обвинения. Благодарю за предупреждение, мистер Меткалф.

* * *

Оглядывая зал суда, судья Клиффорд думал о том, что некоторые из присутствующих будут разочарованы, если на них не хватит времени, особенно те, кто пришел с адвокатом. Вероятно, он мог бы быстро покончить с наиболее простыми делами, но иногда бывало, что разбор мелкого правонарушения затягивался на целый день. И как обычно, он начал с серьезного дела, втайне надеясь, что ему удастся сразу же передать Урека в суд округа. Он подозвал Томасси и Меткалфа.

— Джентльмены, я бы хотел передать это дело в Уайт-Плейнс. Не согласитесь ли вы отказаться от предварительного слушания?

Меткалф промолчал. Судья повернулся к Томасси.

— Ваша честь, — ответил адвокат, — я не считаю себя вправе принять ваше предложение.

— Почему же?

— Мой клиент, что вполне естественно, настаивает на предварительном слушании.

Судья Клиффорд вздохнул.

— Вы ознакомились с жалобой и письменными показаниями свидетелей?

— Да, но я хочу обратить ваше внимание на недостаток беспристрастных свидетелей предполагаемого правонарушения.

— Перестаньте, Томасси, — фыркнул Меткалф.

— Мне кажется, нам не стоит беспокоить суд округа, и предлагаю закрыть это дело.

Судья Клиффорд подался вперед.

— С моей точки зрения, не совершено никакого преступления.

Мистер и миссис Джафет, сидевшие во втором ряду, ловили каждое слово.

— Если мы начнем выносить школьные драки на большое жюри…

— Я протестую! — воскликнул Меткалф.

— Пока мы говорим неофициально, — напомнил ему судья. — Но в чем заключается ваш протест?

— Нападавшему…

— Обвиняемому! — прервал его Томасси.

— Обвиняемому, — поправился Меткалф, — исполнилось шестнадцать лет. По закону он уже взрослый, а не несовершеннолетний.

— Ваша честь, — спокойно заметил Томасси, — обвиняемому еще не исполнилось шестнадцати лет и двух месяцев.

— Мы должны провести черту между взрослыми и детьми, — ответил Меткалф, — и закон гласит, что…

— Мне известно, что гласит закон, — прервал прокурора судья. — Но я предпочел бы передать это дело в Уайт-Плейнс.

— Но, ваша честь! — воскликнул Томасси.

— Что такое, мистер Томасси?

— Прошу извинить меня, ваша честь, но мы имеем дело с мелким хулиганством. Подобные правонарушения входят в компетенцию здешнего суда. Мне кажется, что школьная драка…

— Ваша честь, мистер Томасси забывает о втором нападении, в больнице, со смертоносным оружием.

— Постойте, Меткалф, больница находится на территории другого города, и этот случай должен…

— Джентльмены, вы слишком торопитесь, — вмешался судья.

— Именно это я и хотел сказать, — сухо заметил Томасси. — Сначала надо покончить с одним делом, а потом переходить ко второму.

— Случаи злостного хулиганства с нанесением тяжелых увечий должны рассматриваться в Уайт-Плейнс, — пробурчал Меткалф.

— Я хотел подчеркнуть, что больница «Фелпс Мемориал» расположена в Тарритауне, и происшедшее там не подпадает под юрисдикцию Оссининга.

— Однако я должен рассматривать все правонарушения обвиняемого, чтобы правильно определить сумму залога, — возразил судья.

— Я не хочу осложнять положение моего клиента в отношении залога, — сказал Томасси. — В больнице лишь разрезали резиновую трубку. При этом никто не пострадал. Мы готовы доказать, что разрезанная трубка не принесла никакого вреда.

— Ваша честь, — возмутился Меткалф, — Эдварду Джафету нанесены тяжелые увечья. Ему пришлось несколько дней провести в отделении реанимации.

— Подождите, — воскликнул Томасси и взглянул на судью Клиффорда. — Мистер Меткалф, несомненно, понимает, что мы имеем дело с двумя правонарушениями. Первое, драка, закончилось тем, что один из участников оказался в больнице. Драка обычно классифицируется как мелкое хулиганство при отсутствии намерений нанести тяжелые увечья смертоносным орудием или опасным предметом.

— А нож?! — воскликнул Меткалф.

— Нож имеет отношение только ко второму правонарушению, случившемуся в другом городе, и никто, я повторяю, никто при этом не пострадал.

— Ваша честь, обвиняемый проник в больницу с намерением убить…

— Мы опираемся не на намерения, мистер Меткалф, а на реальные факты.

— Фактически…

— Фактически мы еще не определили, кто именно проник в больницу.

— Ваша честь, медицинская сестра может опознать его.

— Кто, кто?

— Медицинская сестра, Алиса Гинслер.

Томасси дважды повторил про себя это имя. И заговорил куда спокойнее, чем раньше.

— Ваша честь, мистер Меткалф может пригласить любого свидетеля, но, прежде чем мы окончательно запутаемся в намерениях человека, оказавшегося в больнице в тот вечер, не следует ли нам окончательно разобраться с дракой у школы?

— Мистер Меткалф, — заметил судья Клиффорд, — я думаю, что требование защиты вполне справедливо. Эти правонарушения надо рассматривать раздельно.

— Но, ваша честь, в оба преступления вовлечены одни и те же люди!

— То обстоятельство, что объектом нападения в обоих случаях стал один и тот же человек, является отдельным вопросом. — Судья нахмурился, увидев, что мужчина во втором ряду что-то возбужденно шепчет сидящей рядом с ним женщине.

— Это безумие, — сказал Теренс Джафет своей жене. — Все совершенно ясно.

Миссис Джафет, заметив взгляд судьи, дернула Теренса за рукав.

— Я надеялся сберечь время защиты и обвинения, но, похоже, нам это не удалось. — Судья Клиффорд оглядел сидящих в зале и повернулся к клерку. — Назначьте всем остальным время на вторник.

Послышался недовольный шум. Судья Клиффорд постучал по столу, и зал быстро опустел.

— Мы попытаемся определить тяжесть совершенного правонарушения, — обратился судья к Меткалфу и Томасси. — Если в результате предварительного слушания выяснится, что мы имеем дело со злостным хулиганством…

— В этом нет никакого сомнения, — воскликнул Меткалф.

— Да помолчите вы! — проревел Томасси.

— Я полагаю, мистер Меткалф не собирался прерывать меня, — в голосе судьи Клиффорда отчетливо слышался холодок.

— Я думал, вы уже закончили, ваша честь.

— Хорошо, — заключил судья. — Мистер Меткалф, вы должны представить мне доказательства того, что около школы совершено нападение, сопровождавшееся нанесением тяжелых увечий, а обвиняемый, указанный в вашей жалобе, действительно виновен в этом преступлении. Если вы убедите меня в этом, я направлю дело в Уайт-Плейнс, если нет, оно будет слушаться здесь как случай мелкого хулиганства. Я должен уяснить для себя тяжесть совершенного правонарушения и…

— Ваша честь хотели сказать, что вы должны убедиться, совершено ли правонарушение.

— Да, разумеется, мистер Томасси. Сначала мы определим, совершено ли оно, а затем, в соответствии с его тяжестью, решим, будет ли это дело слушаться здесь или будет передано большому жюри в Уайт-Плейнс. С этим все ясно?

— Я надеюсь, что нам не придется отвлекать большое жюри по такому пустяку. И уверен, что суд будет проведен в Оссининге.

— Вы не собираетесь оспаривать…

— Я лишь подчеркиваю, что не совершено никакого преступления, и достопочтенный прокурор не сможет ничего доказать.

— Мистер Меткалф, сколько у вас свидетелей?

— Пять.

Томасси быстро прикинул. Эд Джафет, его отец, девушка, медицинская сестра и… должно быть, один из дружков Урека, согласившийся пойти на сделку с прокурором.

— Могли бы вы собрать их к двум часам?

— Мне будет проще, если вы перенесете заседание на завтра, — ответил Меткалф.

— Свидетели живут в Оссининге?

— Да, ваша честь.

— Они работают?

— Только двое.

— Где?

— В больнице и в школе.

— Я уверен, что их отпустят с работы из уважения к суду. Приведите их к двум часам. — Судья повернулся к Томасси. — Мистер Томасси, я обратил внимание, что обвиняемый все время смотрит вниз. Он болен?

— По-моему, нет, ваша честь.

Урек исподтишка взглянул на Томасси, адвокат кивнул, и он первый раз поднял голову и огляделся.

16

— Вы обещаете говорить правду, только правду и ничего, кроме правды? И да поможет вам Бог.

— Да.

Мистер Меткалф отложил Библию.

— Ваше имя и занятие? — спросил он.

— Теренс Джафет. Я преподаю в школе.

— Что именно?

— Биологию.

— Вы истец в этом процессе?

— Да. Я подписал жалобу.

— Сколько лет вы преподаете в школе?

— Четырнадцать.

— Вы хорошо знакомы со школой?

Томасси вскочил на ноги.

— Джентльмены, — вмешался судья Клиффорд, предупреждая протест адвоката. — Это не суд. Мы никогда не закончим, если будем оспаривать правомерность тех или иных вопросов. Мы лишь хотим узнать от свидетелей истинную картину происшедшего, чтобы решить, в зависимости от тяжести совершенного правонарушения, передавать ли дело в Уайт-Плейнс или разбирать его здесь.

— И есть ли в нем состав правонарушения, — добавил Томасси.

— Разумеется, сохраняется вероятность того, что обвиняемый не совершил ничего предосудительного. Мистер Меткалф, давайте же выясним, что произошло в школе и больнице.

— Если там что-то произошло, — вставил Томасси.

— Мистер Томасси, вы слишком часто упоминаете о том, что ваш подзащитный не совершил никакого правонарушения. Или вы считаете, что я напрасно трачу время, пытаясь добраться до истины?

— Прошу извинить меня, ваша честь.

— Так давайте узнаем, что видел и слышал свидетель. Мистер Джафет, можете ли вы своими словами рассказать о том, что произошло вечером двадцать первого января?

— В тот вечер мой сын…

— Ваш сын Эдвард Джафет, который в обоих случаях стал жертвой нападения?

— Да, основной жертвой. Кроме того, они избили девушку, которую мой сын пригласил на танцы, и разбили мою машину.

— Продолжайте, мистер Меткалф, — судья взглянул на прокурора.

— Вы хотели сказать, что в тот вечер ваш сын сделал что-то особенное?

— Эд перед танцами показывал фокусы. Я не входил в число учителей, оставшихся в школе, чтобы следить за порядком, поэтому я собирался отвезти Эда и Лайлу, а потом снова заехать за ними после танцев.

— Вы так и сделали?

— Да. У него было два тяжелых чемодана с реквизитом, и я помог довезти их до школы. По пути мы заехали за Лайлой… мисс Херст. Шел снег.

— Продолжайте.

— Ну, по пути в школу ничего не произошло. Эд предупредил меня, что позвонит и скажет, когда мне выезжать.

— Он позвонил?

— Да.

— В котором часу?

— Не помню. Кажется, я задремал перед телевизором.

— Что случилось, когда вы приехали в школу?

— За ними?

— Да.

— На улице их не было. Я решил, что они в здании, потому что все еще шел сильный снег.

— Вы видели кого-нибудь около школы?

— Нет.

— А потом?

— Я вошел в вестибюль. Эд и Лайла ждали меня. Я взял один чемодан, Эд — другой, и вместе с Лайлой мы пошли к выходу.

— Сколько времени вы провели в здании школы?

— Три или четыре минуты, не больше.

— И что произошло потом? — продолжал мистер Меткалф.

— Мы вышли из школы. Шел сильный снег, чемоданы были тяжелые, и, только подойдя к машине, я увидел, что в салоне сидят люди.

— В салоне вашей машины?

— Да.

— И кто там сидел?

— Урек и его дружки.

Звук карандаша Томасси, упавшего на стол, привлек внимание судьи Клиффорда.

— Позвольте мне, мистер Меткалф. — Он повернулся к Теренсу Джафету. — Мы стараемся восстановить истинную картину происшедшего, поэтому для нас очень важно, чтобы вы придерживались только фактов. Вы поняли, что это Урек, когда увидели, что в кабине сидят люди, или позднее?

— Я думаю, позднее.

— Хорошо, — кивнул судья. — А как вы узнали, что остальные трое — его дружки?

— Ну, они входят в банду, которая терроризирует…

— Ваша честь, — не выдержал Томасси, — тут я не могу промолчать. Мистер Джафет наверняка знает о так называемой банде понаслышке и не должен упоминать об этом даже сейчас, не говоря уже о суде.

— Я не могу не учитывать ваше мнение, мистер Томасси, — ответил судья. — Доказательства, касающиеся существования в школе какой-то банды и ее причастности к нападению на Эдварда Джафета, должны выявляться на основании свидетельских показаний сотрудников полиции и администрации школы. Если только мистер Джафет не знает об этой банде непосредственно, из личного опыта.

— Мне рассказывали о ней мой сын и другие учащиеся, о ней говорят преподаватели. Мы не раз обсуждали эту проблему и поднимали вопрос у директора.

— К сожалению, — заметил судья, — подобная информация и называется свидетельскими показаниями с чужих слов. Расскажите, что еще вы видели в тот вечер.

— Урек разбил чемодан, один из чемоданов с реквизитом для фокусов, о бампер, задний бампер автомобиля, а потом набросился на Эда и Лайлу…

— Урек или кто-то из его дружков? — спросил Меткалф.

— Нет, я совершенно уверен, что это был Урек. Когда он свалил Эда на землю и начал его душить, я помню, что бил Урека по спине, чтобы заставить его отпустить моего сына.

— Вам это удалось?

— Да, но после того, как Эд получил тяжелые повреждения. Этот Урек доставлял немало хлопот школе… — мистер Джафет замолк на полуслове. Он посмотрел на судью, Меткалфа и Томасси. — Извините.

— Мы понимаем, — ободряюще кивнул судья.

— Что произошло, когда Урек отпустил вашего сына?

— Он разбил ветровое стекло моего автомобиля.

— Каким образом?

— Цепью.

— Какой цепью?

— Ну, я не знаю. Должно быть, тяжелой, потому что стекло разлетелось от первого удара.

— А потом?

— На пороге появился школьный сторож с сильным фонарем и что-то закричал.

— Что именно?

Мистер Джафет на мгновение задумался.

— Честно говоря, я не помню.

Он заметил довольную ухмылку Томасси.

— Что произошло после появления сторожа?

— Все четверо убежали. Мы с Лайлой втащили Эда на заднее сиденье автомобиля. Он настоял, чтобы я положил чемоданы в багажник, хотя я хотел сразу ехать в больницу.

— Вы поехали в больницу?

— Да, несмотря на разбитое стекло и сильный снегопад.

— По пути вы завезли девушку домой?

— Нет, нет, мой сын едва дышал, и нам пришлось сразу же ехать в больницу.

Меткалф знал, что допрос свидетеля надо заканчивать на высокой ноте.

— Ваша честь, — обратился он к судье Клиффорду, — у меня больше нет вопросов. Я бы хотел позвать девушку.

— Вы хотите что-нибудь спросить у свидетеля, мистер Томасси?

Адвокат положил руку на плечо Урека. Казалось, он успокаивает подростка, но на самом деле его пальцы впились в плечо, напоминая Уреку, что тот не должен поднимать голову. Затем Томасси встал и подошел к мистеру Джафету.

— Мистер Джафет, ваш сын ударил обвиняемого?

— Ну да, вероятно да, они же дрались.

— Понятно. Вы знаете, почему дрались обвиняемый и ваш сын?

— На него напали!

— Мистер Джафет, постарайтесь понять, что нас не интересуют ваши определения случившегося. Мы просим вас говорить только о том, что вы видели. И видели своими глазами. Повторяю вопрос. Вы знаете, почему дрались обвиняемый и ваш сын?

— Мой сын защищался.

— Против всех четверых?

— Нет, против Урека.

— Урек подрался с вами и девушкой или только с вашим сыном?

— Сначала с Лайлой, потом с Эдом.

— Но не с вами?

— Нет.

— Но вы напали на него?

— Я пытался спасти сына, оторвать руки этого негодяя от шеи…

— Если я вас правильно понял, вы лупили его кулаками по спине. Теперь в третий раз я прошу ответить, знаете ли, вы почему дрались Урек и ваш сын?

Мистер Джафет чувствовал, что его показания не принесут Эду никакой пользы. Если б он только запомнил, что говорил Эд о мнении доктора Коха. Но ему возразили бы, что он опять говорит с чужих слов.

— Почему дрались ваш сын и Урек?

— Я не знаю, — со вздохом признал мистер Джафет.

— Ваша честь, — Томасси взглянул на судью, — я думаю, что мистер Меткалф может приглашать девушку.

17

Лайла Херст ждала в соседней комнате. Войдя в зал суда, она кивнула отцу и матери и немного смутилась, увидев, что на нее устремлены взгляды всех присутствующих.

Судья подумал, что Лайла очень милая девушка, не из тех, кто гладят волосы утюгом и обожают джинсы и бусы. Он попросил ее положить левую руку на Библию и поднять правую.

— Вы обещаете говорить правду, только правду и ничего, кроме правды?

— Да.

Мистер Меткалф начал допрос.

— Пожалуйста, назовите суду ваше имя и род занятий.

— Лайла Херст. Я учусь в школе.

— Вы, без сомнения, слышали, как другие обсуждали случившееся двадцать первого января. Хочу предупредить вас, что вы не должны высказывать чьи-то суждения, но рассказывать нам только о том, что видели и слышали сами.

— Хорошо.

— Что произошло после танцев?

— Мы пошли к машине мистера Джафета…

— Кто мы?

— Мистер Джафет, Эд и я.

— Продолжайте.

— Выпало много снега, я была в длинном платье и смотрела себе под ноги. Поэтому я не увидела сидящих в машине, пока об этом не сказал мистер Джафет.

— Вы узнали тех, кто там сидел?

— Не сразу.

— А когда?

— Я узнала Урека перед тем, как он схватил меня.

— Расскажите нам, как это произошло?

— Он несколько раз ударил чемоданом о бампер автомобиля, а потом бросился ко мне, заломил мне руки за спину и дергал за волосы, пока Эд не заставил его отпустить меня. А после этого он ударил Эда цепью по лицу.

— Цепью? — переспросил судья.

— Суд интересует сказанное вами, потому что, согласно закону, драка голыми руками, на кулаках, квалифицируется не так, как драка с применением опасного оружия, — пояснил Меткалф.

— Ваша честь! — возмущенно воскликнул Томасси, вскакивая с места.

— Да, я понимаю вас, мистер Томасси, но это очень важный момент. Я не помню упоминания цепи в донесениях полиции. Мистер Джафет показал, что обвиняемый использовал цепь, чтобы разбить стекло, но не против пострадавшего. Вы сможете уточнить показания свидетельницы, когда мистер Меткалф закончит допрос и передаст ее вам.

Томасси, надувшись, опустился на стул.

— Мисс Херст, что произошло, когда Урек достал цепь?

— Он и не доставал ее. Я хочу сказать, что цепь с самого начала была обмотана вокруг его руки.

— Как это? Не могли бы вы объяснить подробнее?

— Вот так, — Лайла подняла правую руку и левой сделала движение, будто наматывала что-то на сжатый кулак.

— Так что делал Урек?

— Левой рукой он держал меня за волосы. Цепь была в правой.

— Вы испытывали боль?

— Мне было больно, когда он дергал меня за волосы.

— И когда заломил вам руку за спину?

Томасси скрипнул стулом.

— Мистер Меткалф, — вмешался судья, — мне кажется, вы направляете свидетельницу. Позвольте ей говорить о том, что она видела и чувствовала, своими словами.

— Прошу извинить меня, ваша честь.

— Хорошо, продолжайте.

— Я обрадовалась, когда он отпустил меня, но тут же увидела кровь на лице Эда. Он сбил Эда с ног и начал душить его.

— Руками? Я хочу сказать, — тут же поправился Меткалф, — как он начал душить его?

— Руками. Цепь оставалась на его правой руке, но он душил Эда двумя руками и при этом бил его головой о землю. Вот так, — она показала движения рук Урека.

— И что вы сделали?

— Я закричала. Вероятно, сторож услышал меня.

— Вы слишком торопитесь. Когда Урек перестал душить Эда?

— Ну, мистер Джафет пытался как-то помочь Эду, но Урек отпустил его только после того, как появился школьный сторож и осветил их фонарем. Видите ли…

— Да?

— Сторож крикнул, что вызовет полицию. Урек испугался и бросился бежать.

— Хорошенько подумайте. Не упустили ли вы чего-нибудь важного?

— Нет, больше я ничего не помню.

— Ваша честь, у меня больше нет вопросов к свидетельнице.

— Я хочу задать ей еще один вопрос, — сказал судья. — Скажите, пожалуйста, то, что вы видели, можно описать как драку?

— Пожалуй, что да. Полагаю, Эд защищал меня. Поэтому он ударил его по руке.

— Ударил по чьей руке? — переспросил судья.

— Эд ударил Урека по руке, чтобы тот отпустил мои волосы.

— Это был первый удар, которым обменялись Урек и Джафет?

Лайла на мгновение задумалась.

— Я стояла к ним спиной, но Эд пытался мне помочь.

— Ударив Урека по руке?

— Думаю, что да.

— Что значит «думаю, что да»?

— Я не видела самого удара. Я думаю, что все произошло именно так.

— Хорошо, — кивнул судья. — Задавайте вопросы, мистер Томасси.

— Ваша честь, некоторые ответы свидетельницы требуют того, чтобы я принес несколько предметов домашнего обихода. Не могли бы вы дать мне пятнадцать минут. Мне нужно съездить на Главную улицу.

— Это необходимо?

— Да.

— Хорошо. Объявляется перерыв на полчаса. Я не хочу, чтобы вас оштрафовали за превышение скорости, мистер Томасси.

* * *

— Это безумие, — жаловалась Лайла родителям, которые подошли к ней во время перерыва. — Всем же ясно, что произошло в тот вечер, а в суде они смотрят совсем по-другому. Они подозревают, что каждое мое слово может оказаться ложью. А я говорю правду.

* * *

Спустя полчаса на столе перед Томасси лежали два больших бумажных пакета.

— Пистолет, по вашему мнению, является опасным оружием? — спросил адвокат.

— Да, — кивнула Лайла.

— А нож?

— Какой нож?

— Любой.

— Полагаю, что да.

Томасси засунул руку в пакет и достал скалку.

— Это опасное оружие?

Все засмеялись, в том числе и судья.

— Нет, — ответила Лайла. — Если, конечно, тебя не стукнут ею по голове.

— Но, увидев скалку, вы не подумали, что это опасное оружие?

— Нет.

Он вновь сунул руку в пакет.

— А это опасное оружие?

— Нет, — сказала Лайла, взглянув на отвертку.

Судья Клиффорд кашлянул.

— Я не совсем понимаю, к чему ведут эти вопросы, мистер Томасси.

— Еще минута, ваша честь, — адвокат вытащил из пакета садовый совок с деревянной рукояткой. — Как вы думаете, это опасное оружие?

— Нет.

Томасси быстро вытащил из пакета последний предмет, велосипедную цепь.

— Вы бы сказали, что это опасное оружие?

— Нет, — ответила Лайла и тут же поправилась: — Да.

— Так все-таки нет или да?

Лайла молчала, надеясь, что судья или мистер Меткалф что-нибудь скажут.

— Я изменю формулировку вопроса. Что делает велосипедную цепь более опасным оружием, чем скалка? — Не получив ответа, Томасси обратился к судье: — Ваша честь, чтобы правильно определить, совершено ли правонарушение моим клиентом и следует ли классифицировать его как мелкое или злостное хулиганство, нам важно знать, имел ли он при себе опасное оружие или нет.

— Совершенно верно, — согласился судья.

— Ваша честь, — вмешался Меткалф, — мы же хотим восстановить истинную картину происшедшего в тот вечер. И адвокат обвиняемого должен спрашивать свидетельницу именно об этом.

— У нас предварительное слушание, — заметил судья. — И мы можем позволить себе поставить вопрос несколько шире.

— И уж во всяком случае, не стоило устраивать здесь выставку скобяных товаров.

Судья первым обратил внимание на то, что по щекам свидетельницы текут слезы.

— Джентльмены, позвольте напомнить вам, что свидетельница — молоденькая девушка. Сколько вам лет, мисс Херст?

— Шестнадцать.

Томасси чуть не взорвался от негодования.

— Ваша честь, моему клиенту тоже шестнадцать лет! Как и Эдварду Джафету. Шестнадцатилетние, какова бы ни была их ответственность перед законом, остаются детьми, которые смеются, плачут и дерутся, да, дерутся друг с другом, и мы не имеем права подходить к ним с теми же мерками, что и ко взрослым. Могу я задать свидетельнице несколько вопросов?

Ошеломленный Меткалф не смог найти способа остановить Томасси.

— Вы с Эдом Джафетом близкие друзья? — спросил адвокат.

— Подождите! — взревел Меткалф, чувствуя, к чему клонит Томасси.

— Я могу ждать, сколько угодно мистеру Меткалфу, но вопросы, которые я хочу задать, имеют прямое отношение к этому делу. Итак, вы с Эдом Джафетом близкие друзья?

Лайла кивнула.

— Пожалуйста, скажите об этом вслух.

— Да, — выдохнула девушка.

— Насколько близкие?

— Я не понимаю, что вы хотите этим сказать? — Ее глаза вновь заблестели от слез.

— Почему вы не поехали домой сразу после танцев?

— Мистер Джафет обещал отвезти меня.

— И пока вы ждали мистера Джафета, вы были близкими друзьями?

— Мы и сейчас близкие друзья!

— Вы стали бы лгать ради Эда Джафета?

— Я не лгу.

— Вы сказали, что обвиняемый дергал вас за волосы. Кто-нибудь еще дергал вас за волосы?

— Ну, в школе…

— Что в школе?

— Мальчишки частенько хватают за волосы.

— Значит, в школе дерганье за волосы довольно обычное явление. Однако, согласно вашим показаниям, Эд Джафет ударил Урека, когда тот дернул вас за волосы?

— Я вас не понимаю.

— Вы и мистер Джафет обсуждали события того вечера?

— Да, в больнице.

— Вы выслушали его версию случившегося и рассказали ему свою?

— Это не версия. Мы говорили о том, что произошло.

— Вы говорили о том, что произошло между вами и Эдом перед тем, как мистер Джафет приехал в школу?

— Конечно, нет.

— Почему же?

— Это не его дело. И не ваше. — По щекам Лайлы вновь потекли слезы.

— Ваша честь, — обратился к судье Томасси, — мне кажется, надо разобраться, можно ли предъявлять обвинение моему клиенту, если первый удар нанесен так называемой жертвой? Мне также не ясно, может ли эта девушка, находящаяся в близких отношениях с юношей, который нанес первый удар, считаться объективным свидетелем? У меня больше нет вопросов.

18

Судья Клиффорд пригласил Меткалфа и Томасси к себе. Маленькая комната служила также и библиотекой. Три стены занимали полки с книгами, на четвертой висели портреты предшественников Клиффорда, нарисованные местными художниками.

Когда Меткалф и Томасси вошли, Клиффорд уже снял мантию и закурил сигару.

— Томасси, — сказал он, — что на вас нашло?

Адвокат предпочел промолчать.

— Почему вы накинулись на девушку? Чего вы хотели этим добиться? — И продолжал, видя, что Томасси не собирается отвечать: — Я скажу вам, что думаю по этому поводу. Вы пытались до смерти напугать и саму свидетельницу, и ее родителей, чтобы в следующий раз, перед жюри присяжных, она стала податливой, как тесто. — Судья повернулся к Меткалфу. — А чему вы ухмыляетесь? За сегодняшний день я бы поставил вам тройку с минусом.

Томасси довольно потянулся.

— Я просто пытался разобраться, что к чему. Если я где-то перегнул палку, прошу меня извинить. У Меткалфа хороший мальчик, оказавшийся жертвой, милая девушка, его подруга, прекрасный свидетель, школьный учитель, а у меня испуганный паренек со шрамом на лице. Раз ему достались все козыри, мне пришлось попотеть, чтобы хоть как-то выровнять игру.

Судья не мог не улыбнуться. Как приятно иметь дело с такими адвокатами, как Томасси.

— Полагаю, вам ясен результат предварительного слушания.

— К сожалению, да, — ответил Томасси. Меткалф недоуменно взглянул на судью.

— Решающим доводом является цепь. Мне понравился ваш скобяной магазин, но я думаю, что потенциально это смертоносное оружие.

— Как и нож, — добавил Меткалф.

— Да, а как вы собираетесь связать Урека с больницей, Меткалф?

— С помощью Алисы Гинслер, с которой столкнулся Урек. Она может опознать его.

— Значит, так, — подвел итог судья, — с вами, конечно, интересно, но я думаю, что большое жюри решит это дело лучше меня. Я передаю его в Уайт-Плейнс.

— Понятно, — кивнул Томасси, прикидывая, как ему сдержать Урека, когда тот услышит решение судьи.

— Надеюсь, мы расстаемся друзьями. — Судья неторопливо загасил сигару. — Вам, несомненно, ясно, Джордж, что я не могу оставить его здесь. — Он сунул руки в рукава мантии, которую подал ему Меткалф.

— Разумеется, — нахмурился Томасси, взглянув на прокурора. Тот уже выбыл из игры. Ему оставалось лишь передать свои записи в суд округа.

Судья прошел в зал, и шум мгновенно стих.

— Только после вас, — сказал Томасси, пропуская Меткалфа вперед.

Быстрым шагом он подошел к Уреку, который стоял, как и все присутствующие, ожидая, пока судья займет свое место. Судья Клиффорд сел. Остальные последовали его примеру.

— Возьми этот блокнот, — прошептал Томасси. — Напиши имена и адреса твоих приятелей, которые были с тобой в тот вечер у школы. Телефонные номера, если ты их помнишь. И как они выглядят.

— Я сообщил сторонам, — начал судья, — что имеющиеся в нашем распоряжении сведения указывают на то, что я должен передать дело в Уайт-Плейнс. Обвиняемый отпускается на поруки. — И, подводя черту, он стукнул молотком по столу.

Урек так усердно писал, что не слышал слов судьи. Но его рассерженные родители сразу направились к адвокату. Томасси поднялся им навстречу.

— Поговорим обо всем у вас дома, — сказал он Полу Уреку.

* * *

— Обойдемся без кофе. — Томасси вошел в гостиную, подошел к столу и сел на один из стульев, стоявших вокруг него. — Перейдем к делу.

— Все очень плохо? — обеспокоенно спросил Пол Урек.

— Мне трудно дать однозначный ответ. Я довольно быстро понял, что судья не собирается классифицировать совершенное правонарушение как обычную драку. Клиффорд далеко не глуп. Его очень насторожила цепь, которую можно рассматривать как потенциально смертоносное оружие. Но… — он почувствовал, как родители Урека подались вперед, ловя каждое слово. — Я думаю, что показания Джафетов и этой девушки не причинят нам вреда. Меня немного смущает медицинская сестра. Но есть еще одно препятствие. Меткалф говорил, что один из твоих друзей согласился признаться в совершенном правонарушении. В обмен на компрометирующие тебя свидетельские показания ему поставят в вину лишь мелкое хулиганство.

— Они не посмеют! — воскликнул Урек.

— Мы должны смотреть правде в глаза. Кто-то может решиться и на это. К сожалению, в Уайт-Плейнс нам придется иметь дело не с таким дундуком, как Меткалф. В офисе окружного прокурора работают умные и честолюбивые парни. Впрочем, там у нас будет и большое преимущество.

Родители Урека явно не понимали, на что надеялся адвокат.

— В Оссининге мне пришлось бы убеждать судью. Это довольно сложно. В Уайт-Плейнс решение будет принимать жюри присяжных. И, поверьте мне, куда проще доказать невиновность Урека нескольким, чем одному человеку.

На лице Урека появилась слабая улыбка.

— Но мне это обойдется дороже, не так ли? — пробурчал его отец.

— Об этом не беспокойтесь, — ответил Томасси. — Если дело мне нравится, я беру меньше. Мы договоримся.

— Спасибо, — поблагодарил его Пол Урек.

— И еще. Мне позвонил психиатр из Нью-Йорка, которого по какой-то причине заинтересовал этот случай. Я бы хотел, чтобы он поговорил с вашим сыном. В зависимости от того, что он выяснит, мы, возможно, привлечем его как свидетеля. Хорошо?

Сидевшее напротив семейство Уреков согласно кивнуло, хотя Томасси и предполагал, что они не поняли, о чем идет речь. Он подумал, что лучше не говорить о невменяемости, если учесть, что в случае смерти младшего Джафета ему не осталось бы ничего другого, как настаивать на том, что в момент правонарушения его клиент не ведал, что творит.

— Фамилия доктора — Кох. Я позвоню ему и скажу, что вы согласны на его приезд. — Томасси повернулся к подростку. — Запомни одно. В Уайт-Плейнс нам будет легче. Не упусти этот шанс. Не убегай из дома. Не наживай себе новых неприятностей.

* * *

К дому Урека доктор Кох приехал на такси. Водитель попросил семьдесят пять центов. Доктор дал ему доллар, надеясь, что этого достаточно. Когда такси отъезжало, водитель приветственно помахал ему рукой.

Пожав руку отцу и матери (он никак не мог запомнить, что в Америке не принято обмениваться рукопожатием с женщиной), доктор Кох познакомился и с Уреком, который держался на почтительном расстоянии, не подходя ближе чем на десять футов, и лишь кивнул на приветствие доктора. Тот отказался от кофе, и после нескольких ничего не значащих фраз родители вышли из гостиной, оставив его наедине с подростком.

— Мистер Томасси сказал, что я должен поговорить с вами, — начал Урек.

— Если только вы этого хотите, — ответил Кох и тут же добавил: — Не пойти ли нам погулять?

— Куда?

— Давайте просто пройдемся.

— Они думают, что я убегу, если выйду из дома.

— И куда бы вы убежали?

— Я не собираюсь убегать.

— Я вам верю. Но тогда почему бы нам не прогуляться. Сейчас не холодно.

— Я только возьму пальто.

Что, если мальчик убежит, думал Кох. Томасси говорил, что это возможно. Когда они выходили из дома, в прихожей появился Пол Урек.

— Все в порядке, — успокоил его Кох. — Мы немного погуляем и вернемся обратно.

Они шли по дорожке, засунув руки в карманы. Под ногами скрипел снег. Урек не знал, что сказать, хотя и понимал, что молчание Коха означало приглашение к разговору.

Когда повернули за угол, им пришлось идти ближе друг к другу, так как дорожка стала уже.

— Как вам в школе? Нравится?

Урек ненавидел такие вопросы.

— Что бы вы хотели услышать?

— Правду.

— Ну…

— Смелее.

— В школе скучно.

— Всегда?

— Почти.

— И чья в этом вина?

— Учителей, — подумав, ответил Урек.

— Они такие зануды?

— Там есть интересные предметы, но их так преподают, что поневоле заснешь.

— А вы спите по ночам?

Урек рассмеялся.

— Конечно.

— Скука — самый страшный враг человека.

Урек промолчал.

— А есть ли хоть один учитель, на уроках которого не тянет ко сну?

— Послушайте, я не хочу новых неприятностей.

— Никто не узнает о содержании нашего разговора.

— Это хорошо.

— Вы можете сказать мне ваше имя?

— Стенли. Но все зовут меня Урек.

— Стенли, вы знаете, чем занимается психиатр?

— Слушает, что говорят люди?

— В общем-то, да.

— А почему вы захотели поговорить со мной?

Терпение, сказал себе Кох. Он испуган.

— Вы когда-нибудь ловили рыбу?

— Конечно. Но какое…

— Вы стоите с удочкой, надеясь, что рыба…

— Я не рыба.

— Нет, нет, но мистер Томасси назвал наш предстоящий разговор ловлей идей, рассчитывая выявить какие-то факты, которые помогут ему защищать вас в суде. — Кох помолчал. — Мы говорили о школе.

— Да, да.

— Вы там скучаете из-за учителей. На всех уроках?

— Нет, мне нравится физкультура, но в зале учитель почти не говорит. Есть еще один учитель, который рассказывает интересные вещи.

— Учитель физкультуры?

— Нет.

— Что же он преподает?

— Биологию.

— О, вас увлекает биология?

— Во всяком случае, учитель очень интересно говорит о ней.

— Как его зовут?

— Мистер Джафет.

Доктору Коху с трудом удалось скрыть удивление.

— Вы никому не расскажете, не так ли?

— Нет, нет, — уверил Урека Кох. — И как вы успеваете по предмету мистера Джафета?

— Он меня не любит.

— С чего вы это взяли?

— Я это понял с первого дня. К одним он отнесся очень доброжелательно, к этим маменькиным сынкам, которые приходят в школу одетые как для церкви. Прохаживаясь по классу, он заглядывал к ним в тетради, говоря: «Хорошо, хорошо».

— А вам он когда-нибудь говорил эти слова?

— Он сказал, почему я не могу правильно изъясняться по-английски. Он сказал, что я употребил какой-то чертов глагол не в том времени. Я выучил урок, рассказал все, что написано в учебнике, а он начал придираться к какой-то ерунде.

— То есть по смыслу вы все ответили правильно?

— Конечно. Он же сам рекомендовал нам этот учебник. Я ни в чем не ошибся…

— Кроме как употребили глагол в другом времени.

— Какая в этом разница?

— Он посоветовал вам дополнительно заняться английским языком?

— Он поставил мне неуд. И я перестал ходить на его уроки.

— И что?

— Как-то он увидел меня в коридоре и спросил, почему я пропускаю биологию. Я не мог сослаться на болезнь и сказал правду.

— И что вы ему сказали?

— Я сказал, что он отбил мне всю охоту учиться. Он удивился. Удивился! Он сказал, что хочет поговорить с моим отцом или матерью. Я ответил, что отец работает, а матери не стоит приходить в школу лишь для того, чтобы поддакивать ему. Он сказал, что я веду себя вызывающе, и сообщил директору, что у меня недостаточная подготовка для занятий биологией. Дерьмо!

Через пару минут Кох прервал затянувшееся молчание.

— Я хотел бы задать вам трудный вопрос.

— О чем?

— Не могли бы вы рассказать мне о том, что происходит в раздевалке?

Урек смотрел себе под ноги.

— Не пора ли нам повернуть назад?

Они пошли обратно к дому.

— Я беру по двадцать пять центов в месяц с одного шкафчика, — неожиданно сказал Урек. — Об этом все знают.

— И сколько учащихся постоянно платят вам деньги?

— Ну, наш директор, как обычно, преувеличивает. Всего лишь шестьдесят один.

Доктор Кох сделал быстрый подсчет.

— Получается пятнадцать долларов в месяц.

— Не совсем, так как не все платят сразу. А с некоторых очень трудно получить деньги, хотя они и обещали заплатить. Но я никогда не бил должников.

— Как вы думаете, не могли бы вы заработать эти пятнадцать долларов?

— Это работа, док. Я должен следить за сохранностью шкафчиков. Я должен сдерживать своих парней. А вам когда-нибудь приходилось пользоваться ножовкой? Эго тяжелая работа.

— Ножовкой?

— Чтобы срезать замок у тех, кто не платит.

— И часто вы это делаете?

— Пока до них не дойдет, что дешевле платить, чем каждый раз покупать новый замок. Этот Джафет, он потратил пять долларов и семьдесят пять центов на специальный замок, который я не могу вскрыть. Ну разве он не псих? Я подсчитал, что этих денег хватило бы на двадцать восемь месяцев. Если учесть, что в году девять учебных месяцев, охрана шкафчика до конца школы обошлась бы ему в гораздо меньшую сумму, не будь он таким упрямым.

— Понятно. Но если бы вы работали по субботам в магазине, подстригали газоны соседям весной и летом, разносили покупки после школы, то за месяц вы смогли бы заработать больше пятнадцати долларов?

— Да.

— И что же?

— Я пытался это сделать.

— И?

— Вы же знаете, как люди относятся к тем, кто на них работает. Сделай то, сделай это, никогда не похвалят за хорошую работу, но не упустят возможности показать, что ты чего-то не знаешь или не умеешь. Я работал в «Сантехнике» Пита, и меня обвинили в том, что я украл какие-то краны.

— Вы ничего не украли, не так ли?

— Я собирался оплатить их из первой же зарплаты. Я откладывал их, потому что мой отец оборудовал ванну на первом этаже и говорил мне, что ему нужно. Отец обещал заплатить мне. Они не имели права обвинять меня в воровстве. Вы знаете, Пит сообщил об этом в школьное бюро трудоустройства, и теперь я не могу найти работу. Что же мне делать, получать пособие? Так мне не дадут пособие. Мне шестнадцать! Пособия дают неграм, а я хочу работать!

— Я понимаю, что вы хотите сказать.

— По-вашему, я что-то не так сделал?

— Я не вправе высказывать свое мнение.

— Вот что я вам скажу. Дело не в пятнадцати долларах, а в том, что я сам себе начальник. Но каждый раз, проходя мимо шкафчика Джафета со специальным замком, я просто выходил из себя от ярости. Я… я слишком много говорю.

— Ничего, ничего.

Они подошли к дому Урека.

— Какие чувства вы бы испытывали, будь вашим отцом мистер Джафет?

— У меня есть отец.

— Да, конечно, но допустим, что обстоятельства изменились?

— Что-то я вас не пойму. Я люблю своего старика.

— Ну разумеется.

— Мистер Джафет ненавидит меня.

— Я убежден, что вы ошибаетесь.

— Откуда вы это знаете?

— Он не производит впечатления человека, который может кого-то ненавидеть.

— Он не позволил мне учиться.

— Почему вас так рассердило выступление Эда Джафета?

— Что значит «рассердило»?

— Вы затеяли драку сразу после выступления.

— Послушайте, этот парень хуже его отца. Он воображает о себе только потому, что знает несколько фокусов. Есть много других вещей, которые ему не под силу. Он не может поднять штангу. Я видел, как он пытался это сделать. Просто умора!

— Разве вам не доставляет удовольствия сознание того, что вы обогнали его в некоторых областях?

— Он…

— Да?

— Он… сукин сын!

— Нам пора зайти в дом. Мне кажется, ваши родители огорчатся, увидев, что я вас расстроил.

— Ничуть вы меня не расстроили. Просто я терпеть не могу вспоминать о нем.

Доктору хотелось обнять его за плечи.

— Если даже Джафет совершенно не прав, ваши чувства по отношению к нему принесут больше вреда вам самому. Да, вы подрались, и он попал в больницу. Я говорил с ним. Он не так уж плох, как вам представляется. Я не могу заставить вас изменить мнение об Эде Джафете, но хочу попросить вас об одном. Не могли бы вы полностью выбросить его из головы?

Доктор Кох вздохнул, понимая, что выполнить его просьбу невозможно.

В гостиной он принял предложенную миссис Урек чашечку кофе. Мистер Урек отослал сына в его комнату и взглянул на доктора.

— Томасси сказал, что вы сможете помочь нашему сыну.

— Да. К сожалению, сегодня я не услышал ничего из того, что следовало бы повторить на суде.

Пол Урек встал.

— Если он нахамил вам…

— Нет, нет, мистер Урек. Но психиатра обычно вызывают в суд, когда встает вопрос о психическом состоянии обвиняемого. Ваш сын совершенно нормален, уверяю вас.

— Еще бы, черт побери! Если б я знал, что задумал Томасси…

— Пожалуйста, успокойтесь. Томасси хочет вам добра.

Миссис Урек подошла к мужу. Доктор Кох понял, что ему пора уходить. Он попросил миссис Урек вызвать ему такси. За семь последующих минут, пока машина не подъехала к дому, они не обменялись ни словом.

19

Томасси остановил машину у небольшого, выкрашенного в зеленый цвет домика Алисы Гинслер. В окнах горел свет. Адвокат поднялся на крыльцо и нажал кнопку звонка.

Дверь открыл мужчина лет тридцати, в майке и джинсах, с длинными волнистыми волосами и пухлыми губами, указывавшими на примесь негритянской крови.

— Мистер Гинслер? — спросил Томасси.

— Мы ничего не покупаем.

— Я ничего не продаю, мистер Гинслер. Меня зовут Томасси, — он протянул мужчине визитную карточку с фамилией и телефонным номером конторы.

— Что вам надо?

— Меня попросили расследовать инцидент в больнице, мистер Гинслер. Можно мне войти? Я пытался позвонить…

— Телефон отключен. Мы не хотели, чтобы нас беспокоили.

Из комнаты тянулся слабый запах марихуаны.

— Не волнуйтесь, — улыбнулся Томасси. — Я не полицейский.

— Вы не похожи на полицейского.

— Билл, пусть он войдет. — К двери подошла миловидная женщина лет двадцати шести, снимая на ходу фартук.

Если она мыла посуду, то не могла курить марихуану, подумал Томасси. Но это ее дом, и она отвечает за все, что делается под его крышей.

— Билл, пожалуйста.

Мужчина неохотно отступил в сторону. Адвокат протянул руку:

— Томасси.

— Я прочитал это на визитке. Я Билл Кэри.

— А я Алиса Гинслер. Я не видела вас в больнице.

— Я там не работаю. Я детектив. Вот мой телефон, — он протянул Алисе визитную карточку.

Если она будет давать показания, то скажет, что я приезжал к ней и представлялся детективом. Прокурор сможет за это ухватиться.

Его провели мимо обеденного стола, на котором еще было шесть тарелок с остатками пищи, к большой тахте. Алиса и Билл взяли по стулу и сели напротив Томасси.

— Прошу извинить меня за то, что я отнимаю у вас время, но мне необходимо поговорить с вами о важных делах.

— Вы пришли по поводу того мальчика, который перерезал трубку? — спросила Алиса Гинслер.

— Да.

— Меня снова будет допрашивать полиция?

— Возможно, что нет.

— Не понимаю, чего они хотят от Алисы, — проворчал Билл Кэри.

— Шшш, — сказала Алиса.

— Вы видели, как он перерезал трубку? — спросил Томасси.

— Нет, я уже рассказывала полиции, что видела лишь подростка, выбегавшего из палаты. Он выбил у меня из рук поднос с инструментами и скрылся на лестнице.

— Могли бы вы узнать его?

— Он невысокого роста и со шрамом на лице. В коридоре было довольно темно. Все произошло очень быстро, но думаю, что, увидев его вновь, я смогла бы…

Черноволосая девочка лет трех вошла в комнату и, подойдя к тахте, уставилась на Томасси.

— Привет, — поздоровался тот. Девочка смутилась и отвела глаза.

— Ваша? — спросил Томасси. Мисс Гинслер улыбнулась.

— Нет, это Харриет. Дочь Милтона и Барбары. Они живут с нами в этом доме.

— Все ясно, — кивнул Томасси. Билл рассмеялся.

— Вообще-то она появилась у Барбары до того, как та встретила Милтона.

— Это не столь уж и важно, — заметил Томасси и повернулся к Алисе. — Если я правильно понял, мистер Кэри — ваш законный муж?

Кэри вновь рассмеялся.

— Мы предпочитаем другие термины, — пояснила Алиса.

— Если окружной прокурор вызовет вас в качестве свидетельницы, что совсем не обязательно, ему придется убедить жюри в том, что вам можно доверять. Это понятно?

Мисс Гинслер кивнула, хотя и не слишком уверенно.

— То обстоятельство, что вы работаете в больнице, говорит в вашу пользу, потому что в нашем округе с большим уважением относятся к медицинскому персоналу.

— Да, — кивнул Кэри.

— Но может выясниться, что официально ваш брак не…

— Повтори, что ты сказал! — Кэри вскочил на ноги.

— Я не хотел вас оскорбить. Я пытаюсь помочь. Давая показания, мисс Гинслер должна говорить только правду, в том числе ей придется сказать, что вы сожительствуете. В этом нет ничего предосудительного, но вы же знаете, как старомодны взгляды обывателей. К тому же выяснится, что в одном доме с вами живет еще одна пара с ребенком, который не был зачат в законном браке. Вы понимаете, какие возникнут осложнения? Газеты не упустят возможности поведать читателям пикантные подробности вашей личной жизни. А администрация больницы…

— Я предпочитаю не афишировать мою личную жизнь, — прервала его Алиса Гинслер.

— Вот именно. Поэтому я и хочу подготовить вас к тому, что произойдет в зале суда.

— Допустим, она не захочет давать показания? — спросил Билл.

— Ну, окружной прокурор всегда может вызвать ее в суд, но думаю, он этого не сделает. Если при допросе выяснится, что свидетель не явился добровольно… Короче, могу вас уверить, я не хочу, чтобы о вас судачили на всех перекрестках.

— Вы хотите сказать… — начал Билл.

— Я думаю, мы вас поняли, — прервала его Алиса.

Томасси встал.

— Не буду отнимать у вас время. Надеюсь, я вам не очень помешал.

Билл Кэри проводил его до дверей.

— Поверьте мне, я лишь хочу вам помочь.

— Конечно, — кивнул Кэри, открывая дверь.

20

КОММЕНТАРИЙ ЛАЙЛЫ:

Мне это надоело, на уроках и особенно после уроков. Когда мы с Эдом вместе, все смотрят на нас как на каких-то уродцев из цирка. Даже когда мы у него в доме или у меня, кажется, что за нами следят скрытые камеры, как за ворами в магазине. В наших отношениях с Эдом что-то изменилось. И они ухудшаются с каждым днем. Я не хочу давать показания. Мне все равно, чем закончится суд, я лишь хочу, чтобы меня оставили в покое, даже если это будет означать полный разрыв с Эдом. Я никогда не думала, что мне в голову придут такие мысли, но теперь они не покидают меня ни на секунду.

* * *

— Лайла, поедем в субботу в Нью-Йорк.

— Я лучше останусь дома.

— Но почему? Мы погуляем в парке, а потом сходим в кино.

— Нет, Эд, я не хочу.

— Ладно, значит, суббота отпадает?

— Да.

— Так пойдем в кино сегодня?

— Но завтра же занятия!

— Раньше тебя это не беспокоило.

— Я не хочу.

— Ты в этом уверена? — невнятно пробормотал Эд.

— Что ты сказал?

— Не обращай внимания.

— Я тебя не слышу.

— До свидания. — Эд положил трубку и убежал в свою комнату.

21

Эд не мог взять деньги без подписи отца, но мистер Джафет отказывался идти в банк.

— Это мои деньги, — настаивал Эд. Он заработал их, разнося газеты, приводя в порядок газоны соседей, в последнее время — показывая фокусы на днях рождения малышей. — Тебе надо лишь расписаться.

— Сто восемьдесят долларов! — воскликнул мистер Джафет. — Больше половины того, что ты скопил за четыре года.

— Я беру их для важного дела.

— А я не вижу ничего хорошего в уроках карате. По мне, лучше купить пистолет.

— Теперь нельзя ходить в школу, не умея драться.

— Займись боксом.

— Папа, поможет ли бокс против ножа? Ты витаешь в облаках.

— Ты думаешь, что все появилось только вчера. Когда я учился в школе, там тоже были хулиганы.

— И что ты делал?

— Держался от них подальше.

— А когда они сами подходили к тебе?

— Я старался избегать конфликтов.

— То есть убегал?

Они помолчали.

— Я не собирался упрекать тебя в трусости, — добавил Эд. — Мне ни к чему эти драки. Но ты сам видишь, что не мы диктуем правила игры.

— Не мог бы ты посетить пару занятий, чтобы понять, нужны ли они тебе? Может, ты приобретешь уверенность в себе и от тебя отстанут? Я не понимаю, почему надо сразу отдавать сто восемьдесят долларов.

— Если платишь вперед, тебе выдают спортивный костюм и куртку. Бесплатно. Их все равно надо покупать, и, если платить по частям, они обойдутся еще в двадцать долларов.

— Это смахивает на вымогательство. Они будут пользоваться твоими деньгами до начала занятий. Сколько они продлятся?

— Четыре месяца.

— Вот видишь! Все равно, что ты кладешь деньги в банк и не получаешь проценты. Поэтому в действительности ты заплатишь больше ста восьмидесяти долларов. А если ты прекратишь занятия? Тебе вернут деньги?

— Думаю, да, хотя я не спрашивал. Но с меня удержат стоимость костюма и куртки.

— Дело не в деньгах. Мне в принципе не нравится предварительная оплата.

— В ней есть определенные преимущества. Я буду стараться закончить курс.

— Зачем заставлять себя что-то делать?

— Я убежден, что мне необходимы эти занятия.

* * *

Владелец школы мистер Фумоко был также и единственным тренером. В рекламном объявлении говорилось, что он является обладателем черного пояса и представляет третье поколение мастеров японского искусства самозащиты. Мистер Фумоко, сорока лет, маленького роста, с широким лицом и блестящими черными волосами, принял Эда в крошечной комнатушке, служившей ему офисом, записал его фамилию в толстую книгу и сказал, что через три дня тот может прийти за костюмом. Занятия начинались в понедельник. А пока мистер Фумоко предложил Эду ответить на вопросы анкеты.

— Страховая компания поставила такие условия, — улыбнулся японец. — Я обучаю только приемам самозащиты.

Эд быстро заполнил напечатанный бланк. Среди вопросов был и такой: «Арестовывала ли вас полиция? Если да, то по какому поводу?» Кроме того, требовалось поручительство трех взрослых. Как потом выяснил Эд, мистер Фумоко позвонил всем трем.

На первом занятии он представил каждого из новичков всей группе. Из двух братьев Бейке один оказался ровесником Эда, второй — на два года моложе. Эд обратил внимание на высокого худого юношу лет девятнадцати, державшегося несколько особняком. Был среди них и мужчина лет сорока, с очень бледным лицом, а также один из соотечественников мистера Фумоко.

Подозвав к себе девятнадцатилетнего юношу, мистер Фумоко стал показывать на нем наиболее уязвимые места. Удар по переносице, объяснял он, от которого кость проникала в мозг, в зависимости от силы мог оглушить, парализовать или убить. Он показал, как бить по шее, и рассказал о возможных последствиях такого удара. Затем пришел черед виска, уха, челюсти, адамова яблока, солнечного сплетения. Они увидели, как схватить за плечо, чтобы причинить сильную боль, как сломать пальцы рук, как ударить по бедру, коленке, голеностопу. Повернув юношу спиной к остальным, мистер Фумоко разделался с основанием черепа, позвоночником, почками и ахиллесовым сухожилием.

Затем он разбил учеников на пары, и началась первая тренировка. Через час мистер Фумоко вновь собрал всех вместе, чтобы предупредить их об опасности, связанной с применением приемов самообороны, особо остановившись на силе удара. Умеренный удар вызывал легкую боль. Резкий удар причинял сильную боль. Сильный удар мог оглушить противника и лишить его возможности ответить ударом на удар. Несколько сильных ударов по болевым точкам могли вызвать временный паралич, хотя бы на несколько минут. За это время защищающийся мог вызвать полицию или убежать. Наконец мистер Фумоко показал, какой удар может надолго вывести из строя, а то и убить.

— Вы примените его, только если ваша жизнь будет в опасности, — заключил он.

Эд с облегчением вздохнул, когда занятие подошло к концу. Может, думал он, отец прав, и ему хватит двух-трех уроков.

Переодевшись, с курткой под мышкой, Эд вышел из раздевалки, когда раскрылась дверь офиса мистера Фумоко и оттуда выскочил рассерженный Урек, держа в руке бланк анкеты.

— Привет, Джафет, — процедил он.

— Что ты тут делаешь?

— Слышал, что ты решил заняться карате.

— И?

— Я подумал, что мне тоже надо воспользоваться услугами мистера Фумоко.

— Это он? — спросила мать Эда, когда тот сел в машину.

— Да.

— Что он тут делает?

— Не заводи мотор, — попросил Эд, наблюдая за Уреком в стекло заднего обзора.

Урек вскочил в автобус, который тут же тронулся с места, выпустив облако черного дыма.

— Пожалуйста, подожди меня. — Эд выскочил из машины и побежал к зданию школы. Мистера Фумоко он нашел в кабинете.

— Этот мальчик, который только что вышел отсюда, вы записали его?

— Он взял анкету домой.

— Он не сможет правдиво ответить на все вопросы.

— Пожалуйста, сядьте.

Эд опустился на краешек стула.

— Насчет того, арестовывали ли его. Его арестовывали. Он отпущен под залог и ждет суда.

— За что?

— Нападение.

— Этот мальчик?

— Да.

— На кого он напал?

— На моего отца. И на меня. Если он назовет поручителем мистера Томасси, спросите у него. Это его адвокат. Он не станет лгать вам.

— Пожалуйста, не волнуйтесь, — улыбнулся мистер Фумоко. — Карате — спортивная борьба, вырабатывающая уверенность в себе. И приемы, которым я вас научу, можно пускать в дело только в самом крайнем случае. Мне не нужны хулиганы. Они дурно влияют на других учеников. И создают школе плохую репутацию. Я подожду, пока он вернет анкету. Хорошо?

— Если вы его запишете, я прекращу занятия, — сказал Эд.

* * *

Когда Урек прислал анкету, он не сказал насчет того, что ждет суда, но Томасси, которого он назвал как одного из поручителей, подтвердил слова Эда. Более того, он прямо заявил мистеру Фумоко, что, записав Урека, тот наживет себе немалые неприятности. Мистер Фумоко хотел спать спокойно. Он послал Уреку письмо, облачив свой отказ в столь округлые фразы, что смысл написанного дошел до Урека, лишь когда он прочел письмо в третий раз.

22

Томасси вошел в кабинет и быстро просмотрел почту. Среди конвертов был и тот, которого он давно ждал. Распечатав его, Томасси прочел решение большого жюри о привлечении Урека к суду по обвинению в злостном хулиганстве.

Он набрал номер Урека, но после первого звонка положил трубку на рычаг, решив, что лучше пойти туда самому. Надев плащ, Томасси вновь вышел на улицу, навстречу холодному пронизывающему ветру.

Марвин Кантор, помощник окружного прокурора, разочарованно хмыкнул, узнав, что ему поручено вести дело Урека. Высокий, шести футов и четырех дюймов, и не слишком красивый, Кантор внешне ничем не напоминал еврея. Это обстоятельство он рассматривал как большой плюс для своей политической карьеры. Евреи стали бы голосовать за него из-за фамилии, не евреи — благодаря приятной внешности. Как ему часто говорили, он выглядел по меньшей мере нейтрально.

На вечеринках Кантор всегда оказывался в центре внимания. Этому способствовал не только рост, но и сильный бархатный баритон, без усилия достигавший самых отдаленных углов. В то же время рост Кантора становился препятствием, когда дело касалось личных отношений. Мужчины избегали его. И в двадцать девять лет он никого не мог назвать своим другом. Когда-то в Гарварде он сблизился с журналистом Генри Силлером из «Нью-Йорк таймс», но тот дорос лишь до пяти футов семи дюймов. Появление их в обществе поневоле вызывало улыбку, и, даже оставаясь вдвоем, они не могли забыть о том, что во время разговора один смотрит сверху вниз, а другой — снизу вверх. Так разница в росте оказалась неодолимым препятствием, о которое споткнулась их дружба.

В двадцать пять лет Кантор закончил Гарвард и, сдав экзамены на адвоката, заручился поддержкой влиятельных родственников и выставил свою кандидатуру на пост мэра Вестчестера, где он родился и вырос. Являясь кандидатом от республиканской партии в городке, сплошь населенном республиканцами, он полагал, что без труда выиграет избирательную кампанию. Однако его конкурент продолжал называть Кантора «высоким мальчиком, который хочет занять его место» и таким образом привлек на свою сторону немало избирателей. В ответ в одной из речей Кантор указал, что еще один адвокат-республиканец, Эб Линкольн, также не мог пожаловаться на недостаток роста. При первой же возможности кандидат-демократ отозвался о Канторе как «о высоком мальчике, который думает, что он Эб Линкольн». Это решило дело, и Кантор потерпел сокрушительное поражение.

Последующие три года он налаживал политические контакты, учился вести избирательную кампанию, выступать перед людьми. Его невеста, а затем и жена поощряла его ораторский талант. Она говорила, что умение выступать перед аудиторией очень пригодится ему в конгрессе. Сам же Кантор ставил перед собой более высокую цель: после выборов в палату представителей и сенат он намеревался стать первым еврейским президентом Соединенных Штатов.

Он внимательно изучил карьеры всех президентов, юристов по образованию, и пришел к выводу, что ему необходим громкий судебный процесс, который принесет ему широкую известность. Избирателям, как показывала история, нравилось голосовать за знаменитостей. И следующим естественным шагом его карьеры стал офис окружного прокурора, но нужное дело никак не подворачивалось. Громкие процессы поручались более солидным юристам. К двадцати девяти годам Кантор чувствовал, что наступает решающий период его жизни. Повторная попытка заполучить кресло мэра должна была принести успех и стать стартовой площадкой для прыжка в Белый дом.

Дело Урека не вызвало у него особого энтузиазма, но он серьезно отнесся к своим обязанностям, так как любое судебное разбирательство могло принять самый неожиданный оборот. Он потратил оба выходных дня на изучение содержимого большого конверта из плотной бумаги, делая в блокноте многочисленные пометки и намечая стратегию будущей баталии. Он позвонил нескольким коллегам, чтобы узнать их мнение о Томасси. В воскресенье вечером Кантор удобно устроился в любимом кресле перед телевизором и сказал жене, что добьется обвинительного приговора.

При отборе членов жюри он задавал каждому из кандидатов один и тот же вопрос: «Если вина ответчика будет доказана, станет ли для вас возраст обвиняемого препятствием в вынесении объективного приговора?» Двое или трое заколебались, но в конце концов все согласились не брать в расчет возраст правонарушителя. Кантор понимал, что некоторые из них лгут. Им надоело копаться в комнате жюри и хотелось побыстрее перейти к делу.

Томасси, наоборот, не один раз употребил фразу, «этот мальчик, которого собираются судить», а однажды даже «этот школьник».

Отбор присяжных закончился быстрее, чем обычно. Томасси и Кантор руководствовались одним правилом: никаких дипломированных специалистов, кроме инженеров и экономистов, никаких интеллектуалов, склонных к абстрактному мышлению и моральным тонкостям. Им требовался оркестр из людей-инструментов, чтобы сыграть на нем свою увертюру.

Кантор настоял на том, чтобы в состав жюри вошло лишь два негра, шестидесятилетний мужчина и женщина средних лет, согласно кивающая еще до того, как ей задавался вопрос. К ним присоединились управляющий кинотеатра, безработный сталевар, техник-смотритель многоэтажного дома, страховой агент, бездетная домохозяйка, владелец овощного магазинчика, ушедший на пенсию банковский кассир, крановщик и клерк небольшой фирмы.

* * *

Еще будучи начинающим адвокатом, судья Брамбейчер понял, что всю черновую подготовительную работу надо перекладывать на плечи подчиненных, чтобы сосредоточить все усилия на выработке общей стратегии и каждодневной тактики. Ему нравился сам ход судебного процесса, и каждый раз он удивлялся, как быстро подходило время перерыва. Мечтая стать судьей, он полагал, что только тот имеет возможность в полной мере насладиться проведением в жизнь буквы закона. И, получив наконец долгожданную мантию, к своему безграничному удивлению, он уже к концу первой недели понял, что на долгие годы обрек себя на самое скучное времяпрепровождение.

И Брамбейчер пытался скрасить свою жизнь, вынося слишком суровые или чересчур мягкие приговоры. Однако ни Томасси, ни Кантор не стали требовать, чтобы дело передали другому судье. Может, этот случай заинтересует меня, с надеждой думал судья Брамбейчер. Стукнув молотком по столу, он предложил помощнику окружного прокурора сделать предварительное заявление.

— Ваша честь, члены жюри присяжных, по поручению Чарлза Лейна, прокурора округа Вестчестер, я выступаю в качестве обвинителя, представляя народ штата Нью-Йорк.

Завладев вниманием членов жюри, Кантор сделал шаг к скамье присяжных, чтобы полностью использовать преимущество своего роста.

— Так же как и вы, я поклялся выполнять свой долг перед обществом, — он хотел, чтобы присяжные почувствовали, что находятся с ним по одну сторону баррикад. — Моя первая обязанность, — продолжал Кантор, вышагивая вдоль скамьи присяжных, — сообщить вам, что Станислав Урек обвиняется в злостном хулиганстве с нанесением тяжелых увечий, которое классифицируется как уголовное преступление. — Он помолчал, чтобы члены жюри получше запомнили последние слова. — Обвинение представит вам бесспорные доказательства того, что двадцать первого января у здания школы Оссининга обвиняемый Станислав Урек без всякого повода или провокации со стороны кого-либо напал на Эдварда Джафета, учащегося этой школы, с намерением нанести ему тяжелые увечья. Кулаками и цепью, являющейся смертоносным оружием, он бил Эдварда Джафета по голове и телу, а потом стал его душить, в результате чего Эдвард Джафет попал в отделение реанимации больницы «Фелпс Мемориал» с серьезными повреждениями дыхательных путей.

Кроме того, обвинение представит доказательства, — после короткой паузы продолжил Кантор, — что в это же время и на этом же месте Станислав Урек, также без всякого повода, напал на Лайлу Херст, ученицу той же школы, и на мистера Теренса Джафета, учителя.

И это еще не все. Мы докажем вам, что Эдвард Джафет, доставленный в больницу «Фелпс Мемориал» в Тарритауне, вновь стал жертвой нападения Станислава Урека, на этот раз вооруженного ножом. Возможно, вы сможете определить мотив этих преступных действий. Мне это не удалось.

Я собираюсь вызвать в качестве свидетелей пострадавшего юношу, его отца и мисс Херст. Все они являются очевидцами преступления, так же как и Феликс Гомес, школьный сторож. Доктор Карп, дежуривший в «Фелпс Мемориал», когда туда доставили Эдварда Джафета, сообщит вам о характере нанесенных ему телесных повреждений. Что касается нападения в больнице, то в качестве свидетелей мы собираемся пригласить очевидцев происшедшего, медицинских сестер Мерфи и Гинслер.

Мы собрались здесь, чтобы установить истину. Если, заслушав показания свидетелей и ознакомившись с вещественными доказательствами, вы не найдете, что Станислав Урек вне всякого сомнения виновен в совершении вменяемых ему преступлений, я сам попрошу вас оправдать его, но, если его вина будет доказана… — он взглянул на присяжных, — я потребую вынесения обвинительного приговора.

Кантор глубоко вздохнул.

— Сейчас нередко раздаются голоса, что рост преступности, эскалация насилия и пренебрежение к законам толкают страну в бездну анархии. Это обстоятельство может беспокоить вас как граждан Соединенных Штатов, но отнюдь не как членов жюри присяжных. Вы должны принимать во внимание лишь факты, имеющие отношение к подсудимому и преступлениям, в которых он виновен. — Кантор сел, довольный тем, что ему удалось завершить речь словом «виновен».

Томасси не торопясь поднялся со стула.

— Ваша честь, в столь ординарных делах я обычно обхожусь без вступительного заявления, но, учитывая некоторые высказывания мистера Кантора, мне не остается ничего другого, как обратиться к членам жюри.

— Мы вас слушаем, — кивнул судья.

— Леди и джентльмены, — Томасси подошел к скамье присяжных и облокотился на барьер, отделявший их от зала; его голос звучал легко и непринужденно, — вы должны понимать, что мистер Кантор — один из тридцати пяти помощников окружного прокурора, в чьи задачи входит доказательство вины подсудимых, и он, естественно, старается честно отработать причитающуюся ему зарплату. Вы слышали, — он пожал плечами, — что адвокатов часто обвиняют в попытках вызвать симпатию к своим клиентам. Разумеется, это нехорошо. Только на основе фактического материала вы должны решить, виновен подсудимый или нет. Но я думаю, что нет ничего зазорного в том, чтобы вызвать симпатию к молодым сотрудникам офиса окружного прокурора. И вот один из них прилагает все силы, чтобы улучшить послужной список, ублажить босса, пробиться наверх. У него прекрасно поставленный голос, он со знанием дела рассуждает о том, что страна катится к анархии или куда-то еще, и не забывает упомянуть об усердных помощниках окружного прокурора, которые стараются сохранить цивилизацию, заполняя наши тюрьмы. Томасси почесал ухо. — Я достаточно давно живу в этом округе, чтобы с полной ответственностью утверждать, что каждый из нас виновен в совершении того или иного проступка. И если всех нас, девятьсот тысяч человек, посадить в тюрьму, окружной прокурор имел бы превосходные показатели в деле ликвидации преступности. — Один из присяжных с трудом подавил смешок, и Томасси подмигнул ему, давая понять, что рассчитывал именно на такую реакцию. — Тем не менее нам приходится отправлять подсудимых в тюрьму. Кто-то преступает закон, и мы его судим, но во всем округе мы не найдем двенадцати абсолютно невиновных людей.

Мы пришли сюда не для того, чтобы заполнять тюрьмы. В газетах пишут, что там и так уже тесно. И не для того, чтобы помогать делать карьеру симпатичным помощникам окружного прокурора. Мы собрались здесь, чтобы послушать людей, которые могут рассказать нам о том, что произошло, и понять, насколько весомы обвинения, предъявляемые подсудимому. На текущий момент, и судья согласится со мной, суду не представлен фактический материал. Ознакомившись с ним, вы должны прийти к заключению, виновен ли этот шестнадцатилетний мальчик во вменяемых ему преступлениях.

Засунув руки в карманы, Томасси не спеша подошел к столу Кантора и повернулся к членам жюри.

— Леди и джентльмены, вы находитесь здесь, чтобы послужить торжеству справедливости. И ваш долг — всегда, до, во время и после суда, помнить только об одном: подсудимый, мужчина ли, юноша, остается невиновным до тех пор, пока не доказана его вина.

Лицо Кантора превратилось в каменную маску. Ему очень хотелось, чтобы Томасси произносил свой монолог подальше от его стола.

— Перед тем как вы удалитесь для принятия решения, — продолжил Томасси, — я собираюсь попросить судью… впрочем, мне не придется просить его, он сделает это сам. Напутствуя вас, он обязательно напомнит, что мальчик, которого судят, стоит перед вами, облаченный в презумпцию невиновности. Право, данное ему конституцией, гласит, что во время суда он остается невиновным. Но это не только его право. Это ваше право, — Томасси оглядел присутствующих. — Презумпция невиновности защищает каждого человека, сидящего в этом зале.

Кто-то захлопал в ладоши, забыв, где он находится, но судья быстро восстановил тишину, стукнув молотком по столу.

* * *

Первым свидетелем обвинения стал доктор Карп, молодой врач, работавший в больнице «Фелпс Мемориал». Томасси пробежал глазами по прическам мужской части жюри присяжных. Длинные волосы свидетеля ставили под сомнение его показания. Медицинский диплом усиливал их достоверность. Одно, скорее всего, уравновешивало другое. И впечатление, произведенное на присяжных показаниями доктора Карпа, зависело от умения провести допрос.

Отвечая на вопросы Кантора, доктор Карп сообщил, что он был лечащим врачом Эдварда Джафета, следил за его физическим состоянием, назначал лечение, проводил необходимые обследования и может дать показания, касающиеся характера нанесенных ему повреждений, степени их тяжести и возможных последствий.

— Могли бы вы классифицировать повреждения, нанесенные вашему пациенту, как серьезные?

— Ну, любая травма может рассматриваться как потенциально серьезная.

Предвосхищая протест судьи или Томасси, Кантор быстро сказал:

— Мы не собираемся рассуждать об общих понятиях. Нас интересуют лишь травмы, относящиеся к конкретному делу, которое в данный момент слушается в суде.

Молодец, мысленно похвалил его судья.

Карп задумался.

— Да, повреждения были серьезными.

— Не могли бы вы описать их?

— Я могу сослаться на историю болезни?

— Ваша честь, доктор Карп принес с собой историю болезни Эдварда Джафета. Прошу зарегистрировать ее как вещественное доказательство обвинения номер один.

После соблюдения необходимых формальностей доктор Карп зачитал медицинское заключение о повреждениях, нанесенных Эдварду Джафету.

— Доктор, — сказал Кантор, когда тот замолчал, — в истории болезни говорится о рваной ране, нанесенной ударом цепи. Могли бы вы классифицировать эту рану как более или менее тяжелую травму по сравнению с повреждениями шеи?

— С медицинской точки зрения рана на щеке хорошо заживала и не представляла опасности для жизни. Разумеется, попади цепь на дюйм выше, пациент мог остаться без глаза и…

— Я протестую!

— Протест принимается, мистер Томасси. Доктор Карп, жюри присяжных интересуют только факты, а не ваши предположения.

— Я понимаю, — кивнул Карп.

— Исходя из вашего опыта, доктор, — продолжил Кантор, — могли бы вы сказать, приведет ли нанесенная пострадавшему рваная рана к постоянному увечью и если да, то в чем оно будет выражаться?

— Тут трудно ответить однозначно. Полученная им психическая травма куда опаснее шрама на лице.

Заметив поднимающегося Томасси, судья Брамбейчер сам обратился к свидетелю:

— Доктор Карп, вы не психиатр, не так ли?

— Нет, ваша честь.

— Если психические травмы не являются вашей специальностью, прошу вас ограничиться только физическими повреждениями. Мистер Кантор, повторите ваш вопрос.

— Доктор Карп, исходя из вашего опыта, могли бы вы сказать, приведет ли нанесенная пострадавшему рваная рана к постоянному увечью?

— Никто этого не скажет, — ответил Карп и, заметив неудовольствие судьи, добавил: — Я не знаю.

Кантор довольно кивнул. Удар цепью по лицу отметили в протоколе суда, а присяжные запомнили ответы свидетеля, несмотря ни на какие протесты защиты.

— У обвинения нет больше вопросов к свидетелю, ваша честь.

— Хочет ли защита провести перекрестный допрос? — спросил судья Брамбейчер. Томасси встал.

— Доктор Карп, как по-вашему, мог ли пациент умереть от нанесенных ему повреждений?

— Вы имеете в виду повреждения шеи?

— Мог ли он умереть от ушибов, ссадин и других телесных повреждений, за исключением шеи?

— Нет.

— Тогда, пожалуйста, расскажите нам, что произошло с шеей вашего пациента. Можете ли вы сказать, исходя из результатов медицинского обследования, включая рентгеновские снимки и различные анализы, что повреждения шеи могли привести к фатальному исходу?

Карп надолго задумался.

— Нет, — наконец ответил он.

— Благодарю вас, — сказал Томасси.

Не успел он опуститься на стул, как Кантор вскочил на ноги, показывая, что хочет задать свидетелю еще несколько вопросов.

— Доктор, пострадавшего поместили в отделение реанимации?

— Да.

— Он находился в отделении реанимации трое суток?

— Да, почти.

— Каковы функции реанимационного отделения?

— Это отделение предназначено для пациентов, попавших в автокатастрофы, и для других экстренных случаев, когда требуется постоянное наблюдение за состоянием здоровья, частый контроль пульса, дыхания, состава крови. В отделении имеется специальное оборудование для переливания крови, а медицинские сестры могут провести закрытый массаж сердца и ассистировать хирургу, если потребуется безотлагательная операция.

— Пациенты реанимационного отделения умирают чаще, чем в других отделениях больницы?

— Вероятно, да. Туда доставляются наиболее тяжелые случаи: инфаркты, инсульты, автомобильные столкновения. У меня нет точных цифр.

— Можно ли сказать, что поступившего в больницу пациента направляют в отделение реанимации потому, что его жизнь в опасности?

Доктор Карп заерзал на стуле.

— Вероятно, да, но…

— Вы можете сказать, что Эдварда Джафета направили в отделение реанимации…

— Ваша честь, — воскликнул Томасси, — я думаю, что прокурор должен дать свидетелю ответить на один вопрос, прежде чем задавать следующий.

Судья попросил стенографистку зачитать предыдущий вопрос и ответ. Последний кончался словом «но».

— Но что? — спросил судья доктора Карпа.

— Я хотел сказать, что поверхностный осмотр не дает возможности определить тяжесть повреждений в области шеи, а так как там проходят дыхательные пути, которые могут быть перекрыты отеком мягких тканей, мы направляем такого пациента в отделение реанимации, а потом проводим более тщательное обследование.

Томасси хотел задать свидетелю только один вопрос.

— Если я правильно понял ваши слова, Эдвард Джафет, получивший серьезные, но не смертельные повреждения, был направлен в отделение реанимации для уточнения диагноза?

— Я не направлял его.

— Но вы осмотрели его?

— Да.

— Хорошо. Тогда получается, что направление Эдварда Джафета в отделение реанимации может рассматриваться как мера предосторожности?

— Да.

— Благодарю вас.

Томасси решил, что использовал первого свидетеля лучше своего оппонента. Он понимал, что до большинства присяжных не дошла суть ответов доктора Карпа, но не сомневался, что повреждения, нанесенные Эдварду Джафету, теперь представлялись им не такими уж тяжелыми.

Следующей клятву говорить только правду дала мисс Мерфи. Она приехала в зал суда прямо из больницы и выглядела очень внушительно в белоснежном наряде медицинской сестры.

Кантор уже раскрыл рот, чтобы задать первый вопрос, когда заметил, что Боб Ферлингер пытается привлечь к себе его внимание. Кантор не стал отвлекаться и отвернулся от своего ассистента. Тот склонился над столом и начал что-то писать.

— Мисс Мерфи, я знаю, что вы пришли прямо из больницы и должны вернуться к исполнению служебных обязанностей, поэтому я несколько отойду от традиционной формы допроса и с разрешения судьи спрошу вас следующее. Работаете ли вы в «Фелпс Мемориал» старшей сестрой и исполняли ли вы обязанности старшей по этажу в тот день, когда в палату доставили Эдварда Джафета? Если возможно, ответьте «да» или «нет».

— Да. Это так.

— Вы продолжали исполнять свои обязанности, когда было совершено второе нападение на Эдварда Джафета?

Томасси встал, но не произнес ни слова.

— Я чувствую, мистер Томасси хочет заявить протест, — заметил судья Брамбейчер. — Я не умею читать чужие мысли, мистер Кантор, но несколько ваших слов дают десяток поводов для подобной реакции адвоката.

— Извините, ваша честь. Я пытался ускорить допрос, чтобы свидетельница могла вернуться в больницу.

— Мы тоже заняты немаловажным делом. Речь идет о свободе человека. Полагаю, вам не стоит торопиться.

— Да, ваша честь.

— Продолжайте.

— В понедельник, двадцать четвертого января, вы дежурили в больнице?

— Да.

— Появился ли в тот вечер на вверенном вам этаже посторонний человек и вошел ли он в палату?

— К Джафету?

— Да, в палату к Джафету.

— Я этого не видела.

Ассистент по-прежнему подавал знаки Кантору, что ему необходимо переговорить с ним.

— Как вы узнали, что на вашем этаже посторонний? — спросил Кантор, делая шаг к столику, за которым беспокойно ерзал Боб Ферлингер.

— Мисс Гинслер несла поднос с инструментами… Я это видела, — добавила мисс Мерфи, вспомнив наказ судьи говорить только о том, что произошло у нее на глазах. — Кто-то выскочил из палаты Джафета и врезался в нее, выбив из рук поднос.

— Я протестую! — воскликнул Томасси. — Ваша честь, я подозреваю, свидетельница хотела сказать, что ее внимание привлек грохот упавшего подноса и только тогда она заметила мисс Гин…

— Мистер Томасси, — резко прервал его судья. — Все это вы можете выяснить при перекрестном допросе, но не сейчас. Я думаю, мистер Кантор должен повторить вопрос, а свидетельница — ответить, что она действительно видела и слышала.

Кантор воспользовался передышкой, чтобы взять со стола записку Ферлингера и прочесть: «Гинслер отказалась давать показания».

— Пожалуйста, продолжайте, — сказал судья.

— Как вы узнали, что в палате находился посторонний человек?

Мисс Мерфи чувствовала, что под сомнение поставлена ее профессиональная репутация.

— Я… услышала шум. Подняв голову, я увидела летящий поднос с инструментами и бегущего к лестнице мужчину, по всей видимости выбившего этот поднос из рук мисс Гинслер.

Кантор совершенно растерялся. Содержание записки выбило почву у него из-под ног.

— Могли ли вы… — он хотел спросить: «Могли ли вы предположить, что мужчина, выбежавший из палаты Эдварда Джафета, совершил что-то дурное», но вовремя понял, что свидетельнице не позволят ответить на этот вопрос. — Что же вы видели? — спросил Кантор.

— Где?

— Везде.

Томасси едва удержался от смеха.

— Ну, я видела разбросанные инструменты и ошарашенную мисс Гинслер. Потом мы с другой сестрой вошли в палату Джафета и обнаружили перерезанную трубку.

К удивлению Кантора, Томасси пропустил ответ без возражений.

— Можете ли вы рассказать о назначении трубки?

— Через ноздрю и пищевод она вводится в желудок и служит для откачки желудочного сока на тот период, когда питательные вещества пациенту вводят в вену.

— Он был так плох?

Томасси начал приподыматься.

— Позвольте мне перефразировать вопрос. Почему Джафету вводили питательные вещества через вену?

— Ваша честь, — сказал Томасси, — не лучше ли задать этот вопрос врачу?

— Может быть, свидетельница даст нам компетентный ответ, — покачал головой судья Брамбейчер.

— Насчет того, почему ему делали внутривенные вливания?

— Да.

— Из-за повреждений шеи. Он не мог глотать.

— Можете задавать вопросы. — Кантор взглянул на Томасси и довольно улыбнулся.

— Мисс Мерфи, вы видели, как перерезали трубку?

— Дело в том, что…

— Пожалуйста, ответьте «да» или «нет».

— Нет.

— Мисс Мерфи, а кто-нибудь видел, как перерезали трубку? Вам никто не говорил, что видел, как перерезали трубку?

— Нет. Когда мы вошли в палату, трубка уже была перерезана.

— Значит, ни вы, ни другие сестры не видели, как кто-то перерезал трубку, введенную в желудок Джафета?

— Нет.

— Вы достаточно хорошо разглядели мужчину, чтобы опознать его?

— Нет.

— Исходя из того, что вы видели и слышали, могли бы вы утверждать, что именно подсудимый был в больнице и пытался причинить вред Эдварду Джафету? Впрочем, можете не отвечать. У меня больше нет вопросов к свидетельнице.

И, повернувшись спиной к изумленной мисс Мерфи, Томасси пошел к своему столику.

— Ваша честь, — встрепенулся Кантор, — я уверен, что мистер Томасси забылся и задал этот вопрос без всякого умысла. — Его взгляд, наоборот, говорил о том, что он подозревает адвоката защиты во всех смертных грехах. — Тем не менее я бы хотел, чтобы суд проконсультировал членов жюри относительно сведений, вычеркнутых из протокола.

Судья Брамбейчер согласно кивнул и повернулся к десяти мужчинам и двум женщинам, сидевшим на скамье присяжных.

— Леди и джентльмены, если вопрос или ответ вычеркивается из протокола суда тем, кто произнес эти слова, как произошло в нашем случае, или мною, это означает, что вопрос никогда не задавался. Таким образом, последний вопрос адвоката защиты должен быть стерт из вашей памяти и не приниматься во внимание. Показания мисс Мерфи должны заканчиваться ответом на предыдущий вопрос. Будьте добры, зачитайте нам вопрос и ответ, — обратился судья к стенографистке.

Стенографистка встала и ровным голосом прочла:

— «Вопрос: Вы достаточно хорошо разглядели невысокого человека, чтобы опознать его? Ответ: Нет».

Пока судья объявлял о перерыве до завтрашнего утра и инструктировал членов жюри о правилах их поведения вне зала суда, Томасси едва сдерживал довольную ухмылку. Повторное прочтение вопроса и ответа оказалось, как он и предполагал, исключительно эффективным.

23

— Интересно, что делалось сегодня в суде? — сказал мистер Джафет, когда вся семья села за стол. — Эд, а ты знаешь, почему мы не можем находиться в зале?

— Нет, — ответил Эд.

— Вероятно, потому, что нас вызвали в качестве свидетелей и мы не должны слышать, что говорят другие свидетели.

— О? — удивился Эд.

— Мистер Кантор предупреждал, что меня вызовут завтра. Ты поедешь, Джозефина? Да и тебе, Эд, незачем оставаться дома. Я уверен, они найдут место, где ты сможешь посидеть до вызова в зал суда.

— Лучше я останусь дома. Мне надо подогнать школьную программу.

— Я уверен, что, в свете случившегося, учителя отнесутся к тебе более снисходительно.

— Они будут более снисходительны, потому что ты мой отец.

Мистер Джафет пропустил шпильку мимо ушей.

— А как ты доберешься до Уайт-Плейнс, если тебя вызовут в суд? Скорее всего, я не успею приехать за тобой и вернуться обратно.

— Я что-нибудь придумаю. В конце концов, я всегда смогу взять такси.

— Что случилось, Эд? Ты чем-то расстроен.

Эд взглянул на мистера Джафета.

— Папа?

— Да?

— Я обязан давать показания?

— Что ты имеешь в виду?

— Я обязан выступать в качестве свидетеля?

— Тебя могут вызвать повесткой.

— Они не заставят меня говорить.

— Твое молчание будет расценено как оскорбление суда.

— Скорее всего.

— Оскорбление суда — серьезное правонарушение.

— Я думал, суд занимается более важным делом.

— Не вижу повода для шутки.

— Я и не собирался шутить.

— От тебя потребуется лишь правдиво ответить на заданные вопросы.

— Я не хочу отвечать на них.

— Разумеется, тебе хочется поскорее забыть об этом. Так же, как и мне. Но, Эд, правосудие должно свершиться и…

Эд рассмеялся.

— Извини, папа, я не хотел смеяться, но мне вспомнился тот случай, когда патрульная машина развернулась прямо перед нами в неположенном месте, и, если бы не ремень безопасности, я бы вышиб головой ветровое стекло. Ты обратился в полицейский участок, и мы узнали, как вершится правосудие, не так ли?

— Видишь ли, если бы я довел дело до конца…

— Ты хотел довести его до конца. Но на твоем пути поставили столько рогаток, что ты так и не узнал, с чего начать. Правда?

Мистер Джафет промолчал.

— А помнишь того подростка, у которого ты хотел отнять нож? Ты еще погнался за ним. А потом тебе сказали, что ты угодил бы под суд, упади он на нож, когда убегал от тебя.

— К чему ты клонишь?

— Ты говорил о свершении правосудия.

— Знаешь, Эд, мне все равно, будешь ты давать показания или нет. Это твое личное дело.

— А ты будешь давать показания?

— Конечно.

— Стоя на задних лапках?

Мистер Джафет встал и пошел в ванную мыть руки. За обедом тишину нарушало лишь позвякивание посуды. Эд думал о кошмаре, мучившем его всю ночь. Ему снилось, что на всей земле остались только он и Урек.

* * *

Томасси нашел в записной книжке номер Джо Карджилла и потянулся к телефону. Он попытался вспомнить, как выглядел Карджилл. Последний раз они виделись в Вашингтоне, шесть или семь лет назад. Карджилл называл себя частным детективом, но говорил как адвокат. Томасси подозревал, что в свое время Джо лишили права заниматься адвокатской практикой. Трубку сняла секретарша.

— Это Джордж Томасси, из Нью-Йорка.

— Одну минуту, пожалуйста.

— Томасси, как поживаешь? — раздался сочный мужской голос, и перед мысленным взором Томасси тут же возник низенький толстячок с румяными щечками и цепью для часов на темной жилетке.

— Ты меня помнишь?

— Ну конечно!

— Тут есть один учитель. Его зовут Теренс Джафет. Д-Ж-А-Ф-Е-Т. Сорок семь лет, преподает биологию. Я хочу знать, не пытался ли он устроиться на государственную службу.

— Я могу достать только ксерокопию.

— Меня это устроит. Во сколько мне обойдутся твои поиски?

— Если информация не засекречена, сто двадцать пять долларов.

Томасси присвистнул. Впрочем, он собирался свистнуть при любой цифре, названной Карджиллом.

— Ладно, сойдемся на сотне. Когда тебе это нужно?

— Чем скорее, тем лучше. Сколько я тебе буду должен, если ты ничего не найдешь?

— Ничего. Я тебе позвоню.

К полному удивлению Томасси, звонок раздался меньше чем через час.

— Тебе повезло. Я отправлю ксерокопию, как только получу твой чек.

Томасси рассмеялся.

— Ты не доверяешь кредиту?

— Доверяю, но предпочитаю сначала получить наличные. И так я потерял на тебе двадцать пять долларов.

— Какое учреждение?

— Государственный департамент. Ему отказали.

— Чудесно.

— Если тебе понадобится что-то еще, звони, не стесняйся.

* * *

— Если мы сможем доказать, что Томасси припугнул Гинслер и та отказалась давать показания… — начал Боб Ферлингер, но Кантор прервал его энергичным взмахом руки.

— Перестань, Боб. Представь себе, что ты доктор, к тебе приходит пациент и говорит, что у него кашель, болит грудь, поднялась температура, а его постоянный врач прописывает ему аспирин, который совершенно не помогает. Ты спрашиваешь: «Вас направляли на рентген?» Он отвечает, что нет. Ему делают снимок, и оказывается, что у него пневмония. Ты же не станешь рекомендовать пациенту подать судебный иск, чтобы первого доктора лишили диплома. Так может поступить только псих. Если Томасси запугал Гинслер, значит, он запугал Гинслер. Придется искать обходной путь. Как ты собирался доказать, что они знают друг друга?

— Мы пошлем ей повестку и под присягой спросим, каким образом Томасси заткнул ей рот.

— Она солжет.

— Под присягой?

— Томасси нашел, чем припугнуть се. И тут уж ничего не поделаешь.

— Мне это не нравится.

— Боб, судят-то не Томасси, а Урека. Давай-ка лучше подумаем, как добиться вынесения обвинительного приговора. Понятно?

Ферлингер неохотно кивнул.

— Ну и отлично. А теперь нам стоит встретиться с мистером Джафетом и пройтись по его завтрашним показаниям. Он ключевая фигура в этом процессе. Жюри пойдет за ним.

— Ты так думаешь?

— Самое главное в нашем деле — подготовить свидетеля. Надеюсь, он не будет нам мешать.

Мистер Джафет пришел в ужас, узнав, что должен репетировать свое выступление в суде, но Кантор быстро объяснил ему механику судебных процессов. И мистеру Джафету не оставалось ничего другого, как удивляться собственной наивности.

* * *

— Как получилось, что вы не рекомендовали вашему клиенту признать себя виновным в мелком хулиганстве? — спросил Кантор у Томасси перед началом утреннего заседания.

— Вы слышали о Перси Формане?

— Конечно.

— Он участвовал более чем в сотне процессов, в которых его подзащитным предъявлялось обвинение в убийстве.

— И?

— Меньше шести процентов провели в тюрьме хотя бы один день. Только одного приговорили к смертной казни.

— Мне все-таки кажется, что Уреку следовало признать себя виновным.

— Меня наняли для того, чтобы доказать его невиновность. Иначе его родители обратились бы к кому-то еще.

* * *

— Мистер Джафет, расскажите, пожалуйста, своими словами, что произошло вечером двадцать первого января?

Теренс Джафет взглянул на жену, сидевшую в третьем ряду.

— Я отвез моего сына и его девушку, Лайлу Херст, в школу. Он не разрешил мне нести чемоданы с реквизитом для фокусов. Потом он выступил перед учащимися, а после танцев я заехал за ним. Он, я и мисс Херст вышли из школы. Мне кажется, там остался только сторож. Шел сильный снег. Подойдя к машине, мы увидели, что внутри сидят четверо подростков. Они выскочили из машины, и Урек набросился сначала на мисс Херст, а потом на моего сына. Он сбил его с ног и стал душить. Я бил Урека по спине, стараясь оттащить от сына, затем сильно дернул за волосы. Он переломал весь реквизит в чемоданах и разбил ветровое стекло моей машины, ударив по нему велосипедной цепью.

— Что произошло потом?

— Мой сын едва мог дышать. Я повез его в больницу, несмотря на снегопад и разбитое стекло.

— Подсудимый напал на вашего сына с голыми руками?

— У него была цепь.

— Та самая цепь, которой он разбил ветровое стекло?

— Да.

— Он ударил цепью вашего сына?

— Да.

— Мисс Херст тоже пострадала?

— Нет, только мой сын.

— Чем вы объясняете нападение на вашего сына?

Мистер Джафет сжал кулаки.

— Соединенные Штаты сейчас находятся в состоянии войны.

Судья Брамбейчер подался вперед.

— Я хочу сказать, что постоянно происходят конфликты между различными группировками. Негры требуют равноправия. Полиция разгоняет их и зачастую провоцирует к волнениям, которые выливаются в настоящие побоища. Студенты выходят на демонстрации. Национальные гвардейцы убивают студентов, как белых, так и черных. Расовые конфликты в школах приводят к их закрытию. Школьные коридоры патрулируют вооруженные охранники. Центры больших городов напоминают ничейную землю, появление на которой опасно для жизни. Если это не гражданская война, то нам пора изменить значение этого термина в толковых словарях.

— Я протестую! Протестую! — взревел Томасси, перекрывая шум зала. — Ваша честь, мы судим одного шестнадцатилетнего подростка, а не всю нацию.

— Мистер Кантор? — судья взглянул на помощника окружного прокурора.

Кантор рассчитывал услышать совсем другой ответ. И теперь не знал, что ему сказать, чтобы не поставить под удар свою будущую карьеру. Он покачал головой.

— Я не могу утверждать, что высказывания свидетеля не имеют отношения к нашему делу, хотя они в высшей степени неожиданны, — отметил судья.

— Ваша честь, — обратился к нему мистер Джафет.

— Да?

— Могу я пояснить свои слова? Я хочу, чтобы меня правильно поняли.

— Ваша честь, я протестую! — воскликнул Томасси.

— Я запомню ваш протест и приму решение после разъяснения свидетеля, мистер Томасси. Продолжайте, мистер Джафет.

— Извините, я очень волнуюсь. Эта история имеет подоплеку. В школе Урек занимается вымогательством.

— Я протестую! — Томасси вскочил и направился к судье.

— Пожалуйста, сядьте на место, мистер Томасси.

— Подсудимого не обвиняют в вымогательстве.

— Все, сказанное свидетелем, можно будет вычеркнуть из протокола, когда он кончит говорить.

— Но жюри…

— Я дам членам жюри соответствующие указания, мистер Томасси. Продолжайте, мистер Джафет.

— По меньшей мере четыре десятилетия, со времен сухого закона, в нашей стране процветает организованная преступность, вымогающая деньги у мелких владельцев. Власти не в силах совладать с ней. И, как следствие, дети начинают копировать взрослых. В школе действует банда, которая установила таксу за охрану шкафчиков в раздевалке. Мой сын отказался платить четверть доллара в месяц. Будь он взрослым, на него напали бы, чтобы дать ему хороший урок. Точно по той же причине его избили и в школе. Таково мое объяснение. Мой ответ на заданный вопрос.

— Вы закончили?

— Да.

Томасси все еще стоял.

— Мистер Томасси, если это дело будет разбираться в следующей инстанции, мое решение, возможно, послужит причиной отмены приговора этого суда, но я считаю ответ вполне уместным и отклоняю ваш протест. Продолжайте, мистер Кантор.

— У меня больше нет вопросов.

Выходя из-за столика, Томасси еще раз похвалил себя за то, что догадался позвонить в Вашингтон.

— Мистер Джафет, в этом зале вы дали клятву говорить правду, всю правду и только правду. Это ваша привычка — говорить правду под присягой?

— Я никогда не бывал свидетелем в суде.

— Пожалуйста, отвечайте на вопрос. У вас вошло в привычку говорить правду под присягой?

— Я всегда говорю правду, под присягой или без нее.

— Пожалуйста, сообщите суду названия иностранных государств, в которых вы побывали.

— Ваша честь, — вмешался Кантор, — подобные вопросы совершенно неуместны.

— Протест отклоняется.

— Но, ваша честь…

— Давайте посмотрим, к чему они приведут. Вы можете отвечать, мистер Джафет.

— Я несколько раз бывал во Франции и Англии, однажды в Германии и проездом в Италии.

— Это все?

— Да.

— Вы посещали другие иностранные государства?

— Нет.

— Скажите, мистер Джафет, вы бывали в Советском Союзе?

— Нет.

— А в Китае?

Кантор не вытерпел.

— Ваша честь, не пытается ли адвокат защиты представить свидетеля красным шпионом?

— Ваша честь, — отпарировал Томасси, — пожалуйста, предложите прокурору сесть.

Судья кивнул, и Кантор недовольно опустился на стул.

— Вы были в Китае?

— Нет.

— В Ирландии?

Мистер Джафет облизал пересохшие губы.

— Пожалуйста, помните, что вы дали клятву говорить только правду.

— Я никогда не был в Ирландии.

Томасси достал из брифкейса ксерокопию, полученную от Карджилла.

— Мистер Джафет, вы когда-нибудь пытались получить работу в федеральном учреждении?

— Кажется, да.

— Если говорить точнее, вы подали заявление о приеме на работу в государственный департамент, не правда ли?

— Да.

— Заявление представляет собой специальную анкету, которая заполняется после того, как вы дадите клятву говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды, в присутствии нотариуса, и заверяется его подписью и печатью. Это так?

— Я не знаю.

Томасси неторопливо развернул ксерокопию и положил ее перед мистером Джафетом.

— Не могли бы вы сказать суду, что это за документ?

— Заявление о приеме на работу в государственный департамент.

— Просто заявление или ваше заявление?

— Это ксерокопия моего заявления, которое я послал много лет назад.

— Прочитайте, пожалуйста, вслух вопрос под номером двадцать три.

— Ваша честь, — воскликнул Кантор, — адвокат защиты хочет приобщить этот документ к вещественным доказательствам?

— Конечно, — кивнул Томасси.

— Ваша честь, если этот документ принадлежит государственному учреждению и предназначен для служебного пользования или…

— Могу я взглянуть на него? — сказал судья, и Томасси передал ему ксерокопию заявления мистера Джафета.

— Я уверен, ваша честь не найдет на нем грифа секретности. Так как свидетель признал, что заявление послано им, я могу продолжить?

Судья Брамбейчер кивнул. Рассерженный Кантор вернулся за свой столик.

— Прошу вас, прочтите вслух вопрос под номером двадцать три.

— «В каких иностранных государствах вы побывали?»

— А теперь ответ.

— «В Англии, Франции, Германии, Италии, Ирландии».

— В правом нижнем углу стоит ваша подпись?

— Да.

— И вы писали заявление в присутствии нотариуса, под присягой?

— Да.

— Вы получили работу в государственном департаменте?

— Я хотел получить только временную работу, на один год.

— Пожалуйста, отвечайте на вопрос, мистер Джафет. Вам отказали в приеме на работу, временную или постоянную?

Мистер Джафет отвел глаза.

— Да.

— Потому что вы солгали в вашем заявлении?

— Мне не назвали причину отказа.

— Дав клятву говорить правду, вы сказали суду, что никогда не были в Ирландии. Дав клятву говорить правду, вы сказали государственному департаменту, что бывали в этой стране. Когда же вы солгали?

— Мои родственники со стороны отца — ирландцы, мне всегда хотелось побывать в этой стране, и, не знаю почему, я внес ее в список. Это всего лишь ошибка, которую не стоит принимать всерьез.

— Однако в государственном департаменте ваша ошибка показалась достаточно серьезной, раз вам отказали в приеме на работу.

Теренс Джафет взглянул на Джозефину. Он сказал ей, что забрал заявление, так как передумал и у него пропало желание поступать на государственную службу. Как глупо все получилось. Его глаза наполнились слезами.

— Мистер Джафет, вы по профессии учитель?

— Да.

— Вы простили бы жульничество на экзамене?

— Нет.

— Таким образом, вы подходите с разными мерками к себе и ученикам?

Судья Брамбейчер не хотел, чтобы взрослый человек плакал на виду у всего зала.

— Вы можете не отвечать на этот вопрос, мистер Джафет, — сказал он.

— Мистер Джафет, — продолжал Томасси, — отвечая на вопрос прокурора, вы сказали, что некоторые учащиеся занимаются в школе вымогательством. Вы видели, чтобы подсудимый или кто-то еще брал деньги у другого ученика?

— Нет.

— Вы слышали об этом?

— Да.

— Значит, вы получили эти сведения из вторых рук, мистер Джафет.

— Большую часть наших знаний мы получаем, как вы выразились, из вторых рук, мистер Томасси.

— Ваша честь, мы что-то углубились в философию. Я прошу вычеркнуть из протокола последнюю фразу свидетеля и все предыдущие ответы, касающиеся вымогательства.

— Вы сами задали вопрос о вымогательстве, мистер Томасси. Я не считаю нужным что-то вычеркивать.

— Очень хорошо. — Томасси подошел к барьеру, отделявшему присяжных от зала, и, повернувшись к ним спиной, задал следующий вопрос: — Мистер Джафет, не считаете ли вы, что настроены враждебно по отношению к подсудимому?

Последовало долгое молчание.

— Да, — ответил наконец мистер Джафет.

Слова «Благодарю вас» Томасси произнес, глядя на присяжных, а затем, сунув руки в карманы, вновь подошел к свидетелю.

— Мистер Джафет, если бы кто-то наставил на вас пистолет, вы бы рассматривали подобное действие как нападение со смертоносным оружием?

— Боюсь, я не слишком разбираюсь в значениях специальных терминов, используемых в юриспруденции.

— Ничего, нас интересует ваше мнение как свидетеля.

— Да, это нападение.

— Если бы вы видели, как кто-то приставил нож к горлу вашего сына, вы бы назвали это нападением с использованием смертоносного оружия?

— Разумеется.

— Происшедшее в тот вечер следует рассматривать как нападение со смертоносным оружием с намерением причинить вред или как драку между школьниками?

Мистер Джафет задумался.

— Нет, это была не драка.

— Мистер Джафет, ваш сын защищался, когда на него напали?

— Да.

— Но вы не сказали об этом, давая показания. Вы не смогли дать объективную оценку случившемуся, не так ли? Мистер Джафет, подсудимый ударил вас?

— Нет.

— А вы ударили подсудимого? Вы били его по спине?

— Я говорил об этом.

— Вы дергали его за волосы?

— Я говорил об этом, жизнь моего сына висела на волоске!

— Ваш сын когда-нибудь дрался с другими подростками?

— Думаю, что нет. Во всяком случае, мне известно только об одной драке.

— Вы имеете в виду двадцать первое января?

— Да.

— Благодарю вас, мистер Джафет.

Кантор задал только два вопроса.

— Вы видели, как подсудимый ударил цепью вашего сына?

— Да.

— Были ли вы уверены в том, что в тот момент жизнь вашего сына находилась в опасности?

— Да.

— Благодарю вас.

Судья Брамбейчер объявил перерыв до двух часов.

Миссис Джафет спросила мужа, не хочет ли тот перекусить в ближайшем ресторанчике.

— Лучше поедем домой, — ответил мистер Джафет. — Моя рубашка промокла насквозь.

— И ты хочешь поговорить с Эдом?

— Да.

Миссис Джафет взяла мужа под руку, и они пошли к машине.

24

Войдя в гостиную, мистер Джафет снял пиджак, развязал галстук и начал расстегивать рубашку. Эд говорил по телефону.

— Они только что вошли. — Юноша поднял телефонную трубку над головой. — Он хочет поговорить с моим отцом или матерью. Есть тут кто-нибудь?

Теренс и Джозефина переглянулись.

— Поговори ты, — сказал мистер Джафет и направился к лестнице.

Миссис Джафет выслушала тираду Кантора, извинилась и крикнула: «Теренс, возьми, пожалуйста, трубку».

— Кто это?

— Прокурор.

— Хорошо. Попроси его подождать.

Мистер Джафет протирал подмышки влажной губкой, когда его жена заглянула в ванную.

— Он извинялся за беспокойство.

Мистер Джафет обтерся полотенцем, надел чистую рубашку и подошел ко второму телефонному аппарату, стоявшему на столике в спальне.

— Извините, что заставил вас ждать, — сказал он.

Перерыв, объявленный судьей, дал возможность Кантору прийти в себя и влил в него новые силы.

— Я не хотел расстраивать вашу жену, но я бьюсь с Эдом уже добрых пятнадцать минут. Вы сможете привезти его в Уайт-Плейнс к двум часам? Я попробую устроить совещание в кабинете судьи.

— Мы еще не ели. А в чем дело?

— Я думал, вы знаете.

— О чем?

— Ваш сын отказывается давать показания.

Последовала короткая пауза.

— Разумеется, — продолжал Кантор, — мы можем вызвать его повесткой, но это произведет отрицательное впечатление на членов жюри.

— Мы приедем.

— Поднимайтесь прямо в кабинет судьи Брамбейчера. На четвертый этаж.

Мистер Джафет быстро сбежал по ступенькам.

— Джозефина, дай нам что-нибудь перекусить. Эд, мы едем в Уайт-Плейнс.

— Папа, я не собираюсь менять свое решение.

— А я не собираюсь принуждать тебя идти против воли.

— Правда?

— Да.

Пока мистер Джафет выпил один стакан молока, Эд справился с двумя да еще умял три пирожка.

— Я не понимаю, как тебе это удалось, — удивилась миссис Джафет.

— Папа, я слышал, сегодня ты был в ударе.

— От кого?

По губам миссис Джафет пробежала слабая улыбка, когда она смотрела на своих мужчин, поправлявших галстуки перед зеркалом.

* * *

Судья Брамбейчер, Кантор, Томасси и стенографистка уже ждали их в кабинете. Судья разрешил остаться и миссис Джафет.

— Мистер Кантор и мистер Томасси хотят, чтобы Эдвард дал показания, — сказал судья, когда все сели за большой стол. — Я не спрашивал, намерены ли они вызвать его повесткой, если он откажется давать показания добровольно, но думаю, что подпишу такую повестку, так как Эдвард единственный очевидец того, что произошло в его палате в больнице. — Он взглянул на Эда Джафета: — Ну?

Кабинет судьи, отделанный темным деревом, поневоле внушал уважение. В кругу взрослых Эд чувствовал себя неуютно.

— Я много думал об этом. И не хочу давать показания.

— Я понимаю, что вы недавно выписались из больницы, — улыбнулся судья. — Вам сейчас нелегко. Мы постараемся, чтобы допрос не занял много времени. Вам надо лишь рассказать под присягой о том, что случилось у школы после танцев и в больнице. Можно сказать лишь несколько слов.

— Ваша честь, — вмешался Кантор, — обвинению желательно, чтобы этот молодой человек рассказал об обоих происшествиях в мельчайших подробностях.

— Я пытаюсь помочь вам получить свидетеля, — раздраженно сказал судья. — А вы все усложняете. Мистер Томасси, полагаю, у вас будут вопросы к свидетелю?

— Да, ваша честь.

— Но вы не будете испытывать наше терпение?

— Ваша честь, я не хочу связывать себе руки обещаниями, данными в этом кабинете. Если этот юноша не будет давать показания добровольно, прокурор или я потребуем его вызова в суд. И чем скорее он это поймет, тем лучше.

— Извините, я не хотел причинять вам столько хлопот, — сказал Эд. — Но для себя я уже все решил.

Судья Брамбейчер встал, обошел стол и положил руку на плечо Эдварда Джафета.

— Молодой человек, позвольте мне объяснить вам, что такое свидетельские показания. Ваш отец — учитель. Давать свидетельские показания — значит учить, сообщать новое, рассказывать о том, что произошло, восстанавливать истинную картину событий, возможно известную только вам, очевидцу, чтобы другие — судья, члены жюри присяжных — могли разобраться в происшедшем. В этом нет ничего плохого, не так ли?

— Нет, сэр.

— Вот и хорошо. Вы будете давать показания?

— Нет, сэр.

Судья вернулся на свое место.

— Молодой человек, поймите, пожалуйста, что в случае необходимости вас вызовут в суд повесткой, а если вы и тогда откажетесь давать показания, мне придется расценить ваши действия как оскорбление суда.

Миссис Джафет хотела что-то сказать, но судья остановил ее, приложив палец к губам, ожидая ответа Эда.

— Сэр, я и не думал оскорблять суд. Я давал показания в другом суде, в Оссининге. Я не разбираюсь в юридических ухищрениях, протестах и тому подобном. Но я не хочу больше участвовать в этой игре.

— Мистер Джафет, — обратился судья к отцу Эда, — не хотите ли вы поговорить с сыном наедине и разъяснить ему серьезность проблемы, не имеющей никакого отношения к игре?

— Я думаю, он…

— Я осознаю всю серьезность проблемы, — прервал его Эд. — В конце концов, меня чуть не задушили.

Терпение судьи Брамбейчера начало иссякать.

— Вы обо всем рассказали полиции. Почему же не повторить то же самое в суде? Если присяжные услышат ваш рассказ, они смогут принять более объективное решение.

— Сэр, я знаю, что произойдет, если я буду давать показания.

— Что же?

— Один из этих джентльменов будет задавать мне вопросы, чтобы доказать, что Урек душил меня, другой — что не душил или душил, не сознавая, что делает. Я знаю, что он хотел задушить меня и при этом полностью отдавал отчет в своих действиях. Я просто не хочу участвовать в этом спектакле, не имеющем ничего общего с…

— Мистер и миссис Джафет, — прервал его судья, — пожалуйста, пройдите с Эдвардом в зал суда. Я хочу обсудить этот вопрос без вас. Джентльмены, — сказал он, как только за Джафетами закрылась дверь, — я огорчен так же, как и вы, хотя и по другой причине. Кантор, вы не хотите, чтобы он сегодня давал показания. Таким отношением он поставит крест на обвинительном приговоре. А вы, Томасси, и не хотели, чтобы он давал показания. Так что придется обойтись без его помощи.

25

Кантор и Ферлингер расположились в пустом кабинете на третьем этаже. Вся обстановка состояла из стола и стула с прямой спинкой. Кантора это не смущало, так как он любил думать, расхаживая из угла в угол.

— Окей, — сказал Кантор, закрывая за собой дверь. — Ты садись, а я постою.

— Все, что ты пожелаешь, о мой высокий господин, — ответил Ферлингер, кладя ноги на стол.

— Я вижу, тебе не терпится самому вести процесс, не так ли? — Его раздражало панибратское отношение этого юнца.

— Конечно.

— Вот и приступай.

— Как это?

— Кто бы стал у тебя следующим свидетелем?

— Я думал, мы решили вызвать школьного сторожа.

— А после него?

Ферлингер убрал ноги со стола. Что, если Кантор не шутил?

— Ну?

— Я думаю.

— Зал суда — не место для раздумий.

— Я знаю, кого следует вызвать.

— Ну?

— Скарлатти.

— Продолжай.

— Заставить его признать себя виновным. В какой-нибудь мелочи. Например, в нарушении общественного порядка. Но пусть он скажет, что сделал Урек. Это все, что тебе нужно.

— Больше ты ничего не придумал?

— Разве мое предложение не кажется тебе хорошей идеей?

Кантор рассмеялся.

— Против Скарлатти не выдвинуто никакого обвинения. С какой стати он будет давать показания, порочащие товарища? Да от него отвернется не только банда, но и все учащиеся. Кому охота иметь дело с доносчиком. Давай следующую идею.

У Ферлингера дернулась щека.

— Как насчет подруги Джафета, Лайлы Херст? Она не родственница пострадавшего, на нее тоже напали, она очевидец случившегося и к тому же симпатичная девушка.

— Почему бы и нет? — сказал Кантор.

— Действительно, почему? — уверенно добавил Ферлингер.

— Я объясню тебе. На перекрестном допросе выяснится, что ее всего лишь дернули за волосы. За это еще никого не сажали в тюрьму. Кроме того, она гуляет с Джафетом. А любой член жюри, будь он в здравом уме, придет к выводу, что она будет обливать грязью любого, кто поднимет руку на ее ухажера. Это же естественная женская реакция. А ты приглядывался к членам жюри? Среди них нет ни одного симпатичного лица. Красота Лайлы вызовет у них раздражение.

— Ты хочешь сказать, что ее показания ничего нам не дадут?

— Ну почему же. Томасси, скорее всего, доведет ее до слез, но нам не удастся выиграть процесс только потому, что Томасси не слишком любезен с молоденькими девушками. Поехали дальше.

— Остается еще психиатр, который говорил с ними обоими. Он покажет, что Урек психически здоров и полностью осознавал, что делал.

— Да.

— Что — да?

— Ты когда-нибудь слышал, как дает показания психиатр? Это же ящик со змеями, который нельзя открывать, не предусмотрев всех последствий. Большинство психиатров полагают, что ни одно человеческое существо не виновно в совершении зла, по крайней мере такое впечатление создается у присяжных. Есть еще идеи?

— Похоже, ты подумал обо всем.

— Да.

— Кроме одного.

— О чем ты?

— Как выиграть процесс.

Кантор потянулся, думая о том, что с удовольствием влепил бы пару оплеух этому молодому нахалу.

— Не делай этого, — предостерег его Ферлингер.

— Чего?

— Не бей меня голой рукой. Для вынесения обвинительного приговора желательно использование смертоносного оружия. Кстати, что ты сказал жене?

— Что мы посадим его за решетку.

— Сегодня ты собираешься сказать ей что-то другое?

— Дело еще не закончено. Урек чуть не задушил Джафета. От этого никуда не денешься.

— Мне, Всевышнему и тебе известно об этом, но мы не входим в состав жюри. А Томасси как раз и старается убедить их в обратном. Кстати, ты знаешь, чем он сейчас занимается? Он в камере Урека.

— И что из этого?

— Он пошел к Уреку сразу после совещания у Брамбейчера. Ты думаешь, он сидит там только для того, чтобы подбодрить парня?

— К чему ты клонишь?

Ферлингер разглядывал пальцы, будто раздумывая, не пора ли ему стричь ногти.

— Я полагаю, Томасси собирается выставить Урека в качестве свидетеля.

— Он не посмеет.

— Держу пари, они репетируют завтрашнее выступление.

— Он не решится на такое!

— Я скажу тебе, почему он это сделает. — Ферлингер встал. — Ты любишь рассуждать о решающем факторе. Так вот, в деле Урека решающим фактором является то, что Томасси умнее тебя.

* * *

Школьный сторож, волоча ноги, подошел к креслу и осторожно опустился в него.

— Пожалуйста, скажите, как вас зовут, — начал Кантор.

— Феликс Гомес.

Стенографистка попросила его произнести имя и фамилию по буквам. Сторож покачал головой. Он не мог этого сделать.

— Запишите имя по правилам грамматики, — сказал судья Брамбейчер. — Если понадобится, мы сверим вашу запись с его документами о приеме на работу.

— Вы сторож в школе Оссининга?

— Да.

— Давно вы работаете сторожем?

Старик пожал плечами.

— Пять лет, десять, что-то вроде этого.

Кантор взглянул на судью. Брамбейчер кивком показал, что прокурор может продолжать.

— Что произошло праздничным вечером после танцев?

— Утром пришлось убирать много мусора.

— Нет, что произошло вечером?

— Вы насчет того, о чем мы говорили в вашем кабинете?

Кантор покраснел.

— Да.

— Я услышал крики, взял фонарь, подошел к двери, шел сильный снег, увидел, что дерутся, вызвал полицию.

— Вы можете опознать людей, которых видели в тот вечер?

— На улице, перед школой?

— Да.

— Конечно. Я видел мистера Джафета, учителя, и его, — сторож указал на Урека. — Он это сделал.

— Что он сделал?

— Он чуть не задушил того парня. Иначе зачем полиция арестовала его, почему он здесь?

Томасси вскочил на ноги.

— Мистер Гомес, — судья наклонился вперед, — в тот вечер вы видели кого-нибудь, кроме мистера Джафета, около школы?

— Девушку.

— Вы могли бы опознать ее?

— Нет.

— Вы видели около школы подсудимого, Урека? — добавил Кантор.

— Он бьет окна.

— Где?

— В школе. Очень часто.

— Он разбил окно в тот вечер?

— Я думаю, нет.

— Вы видели Урека перед школой, когда вышли на улицу с фонарем?

— Шел снег, сильный снег.

— Вы видели Урека? — Кантор повысил голос.

Сторож ответил не сразу.

— Я думаю, — наконец сказал он.

— Вы думаете — что?

— Я думаю, что видел его, — сторож указал на Урека.

— Благодарю вас. — Кантор облегченно вздохнул.

Старик хотел встать, но прокурор остановил его.

— Ваш свидетель, — сказал он Томасси. Томасси встал и быстро подошел к свидетелю.

— Кто вы? — испуганно спросил Гомес.

В зале рассмеялись. Даже судья не удержался от улыбки.

— Я адвокат подсудимого, мистер Гомес. И хочу задать вам несколько вопросов.

— Я уже отвечал.

— То были другие вопросы.

— Хорошо. — Старику нравилось находиться в центре внимания.

— Вы пьете виски на работе?

— О чем вы говорите, я никогда не пью виски.

— Пожалуйста, отвечайте «да» или «нет».

— Я говорю правду.

— Так что вы пьете кроме воды?

Гомес слабо улыбнулся.

— Сандерберд.

Томасси вернулся к своему столику и достал из сумки бутылку с яркой этикеткой.

— Вы предпочитаете эту марку? — сказал он, поднося бутылку к лицу свидетеля.

Гомес инстинктивно потянулся к бутылке, но Томасси оказался проворнее и убрал ее под общий смех.

Брамбейчер постучал по столу, требуя тишины.

— В тот день вы пили вино?

— Кажется.

— Неужели вы не помните?

— Я говорю — кажется, потому что немного выпиваю каждый день… — Гомес осекся, поняв, что этого не следовало говорить.

— И каждый день вы выпиваете по галлону? — быстро спросил Томасси.

— Нет, никогда, — рассердился Гомес. — Только одну бутылку, максимум две.

— Только одну бутылку утром?

— Нет, половину.

— И?

— Ваша честь, пожалуйста, напомните адвокату, что «и» — это не вопрос, — вмешался Кантор.

— Благодарю вас, — Томасси картинно поклонился прокурору. — Мистер Гомес, вы выпиваете вторую половину бутылки за ленчем?

— Конечно.

— Мистер Гомес, а днем вы выпиваете еще бутылку, каждый день?

— Школьники не видят меня. Я пью в подвале. Один! Клянусь!

— За ужином вы выпиваете еще полбутылки?

Кантор не выдержал:

— Не хочет ли адвокат, чтобы я принес ему арифмометр?

— Прошу вас, не волнуйтесь, — ответил Томасси. — Ваша честь, я думаю, ни у кого не осталось сомнений, что свидетель страдает хроническим алкоголизмом и ко времени тех событий выпил чуть ли не галлон вина. Вряд ли он мог отдавать отчет в том, что происходило перед его глазами.

— Ложь! — вскричал Гомес, поднимаясь на ноги. — Вы пытаетесь лишить меня работы! Ложь!

Судья Брамбейчер разрешил свидетелю покинуть зал. Кантор подошел к судье.

— Ваша честь, я потрясен обращением мистера Томасси с последним свидетелем.

— Молодой человек, — ответил судья, — поживите с мое, увидите и не такое.

— Но, ваша честь, зачем…

— Томасси не сделал ничего предосудительного, — оборвал прокурора Брамбейчер. — Мы ждем вашего следующего свидетеля.

Кантор взглянул на стенографистку.

— Обвинение закончило представление доказательств, — сказал он, казалось обращаясь только к ней.

— Ваша честь, — воскликнул Томасси, — прошу прекратить дело на основании того, что обвинению не удалось…

Судья остановил его и попросил членов жюри выйти из зала суда.

— Мистер Томасси, — сказал он, когда за ними закрылась дверь, — я прекращаю дело по пункту обвинения, касающемуся нападения на Эдварда Джафета в «Фелпс Мемориал», так как… — Брамбейчер понизил голос, чтобы его могли слышать только Кантор и Томасси, — обвинению действительно не удалось доказать, что именно Урек перерезал трубку в больничной палате. Томасси, я знаю, что он там был, Урек знает, что был там, но присяжным об этом ничего не известно, так как Кантор не смог привести убедительных доказательств присутствия Урека в палате Джафета.

Когда присяжные вновь заняли свои места, судья обратился к Томасси:

— Давайте побыстрей покончим с этим делом. Прошу вас позвать первого свидетеля.

— Ваша честь, мой первый свидетель — подсудимый Стенли Урек.

* * *

— Ирен, я думаю о Нью-Мехико, — сказал судья Брамбейчер жене, когда обед подходил к концу.

— Что сегодня произошло?

— Я не понимаю, почему не могу подумать об отдыхе.

— И чем ты собираешься заниматься в Нью-Мехико?

— Не знаю. — Судья вздохнул. — В этом-то вся загвоздка.

* * *

Эд наконец дозвонился Лайле.

— Завтра Урек будет давать показания.

— Я слышала. Об этом говорит весь город.

— Ты поедешь?

— Я не могу пропустить занятия.

— Лайла.

— Да?

— Ты знаешь, я не стал давать показания.

— Я слышала. Ты молодец.

— Мой отец вчера был бесподобен.

— Я слышала.

— Надеюсь, мы скоро увидимся.

— Хорошо, что ты позвонил, Эд. Удачи тебе.

Положив трубку, Эд долго думал о том, что она хотела этим сказать.

* * *

На следующее утро Эд, его отец и мать вошли в зал суда и сели в последнем ряду. Родители Урека сидели чуть впереди, по другую сторону центрального прохода.

Эду казалось, что он в театре на интересном спектакле. Судья в черной мантии занял свое место. Тут же к нему подошли адвокат и прокурор. Появился Урек, в костюме и галстуке, с короткой стрижкой, сел в кресло для свидетелей, поднял правую руку, положил левую на Библию и дал клятву говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды. Томасси сиял, как медный таз, и улыбался всем присутствующим, даже Кантору и Ферлингеру.

— Вы учитесь в школе Оссининга? — задал он первый вопрос.

— Да, сэр.

— Вы успеваете по всем предметам?

— Да, сэр.

— У вас есть мотоцикл?

— Нет, сэр.

— Вы умеете водить мотоцикл?

— Нет, сэр.

— Вы когда-нибудь курили марихуану?

— Мистер Томасси, — вмешался судья Брамбейчер, — если свидетель, дающий показания под присягой, скажет о совершенном им правонарушении, против него может быть возбуждено уголовное дело. Положительный ответ на заданный вами вопрос дискредитирует свидетеля. Он это понимает?

— Я не хочу говорить за свидетеля, ваша честь. — Томасси повернулся к Уреку. — Вам известно, что употребление марихуаны запрещено законом?

— Да, сэр.

— Вы когда-нибудь курили марихуану?

— Нет, сэр.

— Вы употребляли, продавали или покупали кокаин, героин или барбитураты?

— Нет, сэр.

— Откуда у вас на лице шрам?

— Я упал с велосипеда.

Кантор вскочил на ноги.

— Ваша честь, жюри присяжных интересуют только факты, касающиеся совершенных правонарушений, и мне неясно, какое отношение имеют вопросы адвоката к определению степени вины подсудимого.

— Ваша честь, — отпарировал Томасси, — я полагаю, прокурор хотел сказать — определению степени вины или невиновности подсудимого. Мои вопросы вполне уместны и направлены на то, чтобы члены жюри присяжных ознакомились с характером и образом жизни Стенли Урека. К сожалению, шрам на лице негра или представителя какого-либо национального меньшинства обычно ассоциируется у нас с ножевой дракой или другой формой насилия. — (Негритянка, сидевшая среди членов жюри, согласно кивнула) — Ваша честь, я выяснял происхождение шрама, чтобы присяжные могли более объективно оценить действия подсудимого. Могу я продолжать?

Брамбейчер кивнул. Кантор все еще стоял.

— Вы хотите что-нибудь добавить, мистер Кантор, или подождете своей очереди?

Кантор сел.

— Вы купили билет на праздничный вечер?

— Да, сэр.

— Вы пришли с друзьями?

— Да, сэр.

— Ваши друзья учатся в школе Оссининга?

— Да, сэр.

— Вы танцевали?

— Нет, сэр.

— Объясните, пожалуйста, почему?

— Я не умею танцевать.

— Ну, не надо смущаться, я тоже не силен в танцах.

По залу пробежал смешок. Сукин ты сын, думал Кантор, что-то торопливо записывая в блокнот.

— Вы присутствовали на показе фокусов?

— Да, сэр.

— Они вам понравились?

— Да, сэр.

— В тот вечер вы участвовали в драке?

Урек на мгновение замялся.

— Да, сэр.

— Что стало причиной драки? Не торопитесь с ответом, хорошенько подумайте.

— Видите ли, шел снег.

— Да, да, продолжайте.

— После танцев я и мои друзья ждали, что кто-нибудь подвезет нас домой. Было очень холодно. Наконец осталась только одна машина, и мы укрылись в ней.

— Как это?

— Залезли в нее, чтобы не замерзнуть. Мы не предполагали, что владелец будет возражать. Мы же никуда не уехали, а просто грелись.

— И кто-то стал возражать против того, что вы сидели в машине?

— Да, сэр.

— Кто же?

— Мистер Джафет.

— Мистер Джафет вел у вас какой-нибудь предмет?

— Да, сэр. Биологию.

— Мистер Джафет узнал вас?

— Да, сэр. Он велел нам вылезать из машины.

— Стояла ли у школы еще хоть одна машина, в которой вы могли немного погреться?

— Нет.

— Почему вы не зашли в здание школы и не подождали там?

— Мы не знали, кто из наших родителей заедет за нами, и не хотели пропустить машину. Мы опасались, что она проедет мимо, если на дороге никого не будет. Родители могли подумать, что нас подвез кто-то еще.

— Мистер Джафет был один, когда он приказал вам выйти из машины?

— Нет, с ним был его сын, показывавший нам все эти фокусы, и девушка, с которой он целовался, пока не приехал мистер Джафет.

— Как вы среагировали на приказ выйти из вашего убежища?

— Я рассердился, но все равно решил помочь донести чемоданы. У них было два тяжелых чемодана, и я подумал, что они довезут нас до дома, если мы поможем им их нести.

— Что произошло потом?

— Мистер Джафет сказал, чтобы я не трогал чемоданы.

— А дальше?

— Девушка обозвала меня дураком.

— И что вы сделали?

— Я дернул ее за волосы.

— Это все?

— Кажется, я заломил ей руку за спину.

— Вы сожалеете об этом?

— Конечно, но она не подумала извиниться, обозвав меня.

— Что было дальше?

— Ну, младший Джафет ударил меня по руке. Я не мог дать ему спуска, все происходило на глазах у моих друзей, и ударил в ответ. Завязалась драка.

Мистер Джафет обнял Эда за плечи. Тот сидел, опустив голову на руки, скрещенные на спинке стула предыдущего ряда.

— Что произошло после этого? Не торопитесь.

— Мистер Джафет прыгнул на меня.

— Вы ударили мистера Джафета?

— Я никогда не посмел бы поднять руку на учителя.

— Что сделал мистер Джафет?

— Он начал бить меня кулаками по спине и дергать за волосы.

— В ответ вы ударили его?

— Нет, сэр.

— Вы намеревались убить Эда Джафета?

— Я никого не хотел убивать, клянусь вам!

— У вас была цепь?

— Да, сэр.

— Где вы взяли цепь?

— Я нашел ее около школы.

— Что вы с ней сделали?

Урек опустил голову.

— Лучше рассказать обо всем. Что вы сделали с цепью?

— Я ударил ею по ветровому стеклу. Он не позволил нам укрыться от снега в машине.

— Вы разбили стекло?

— Оно разбилось. Я не ожидал, что оно разобьется.

— Вы сожалеете о том, что разбили ветровое стекло?

— Да, сэр.

— Если бы страховая компания решила взыскать с вас стоимость стекла, вы стали бы платить?

— Конечно, сэр.

— Вы пришли на праздничный вечер с целью причинить вред Эду Джафету?

— Нет, сэр.

— Вы в этом клянетесь?

— Клянусь, это правда.

— Ваш свидетель, — сказал Томасси, обращаясь к Кантору.

— Вы когда-нибудь убили какое-нибудь животное? — начал прокурор.

В ту же секунду Томасси вскочил на ноги.

— Ваша честь, — возмущенно воскликнул он, — на прямом допросе ничего не говорилось о животных. Мы хотим выяснить, причинил ли подсудимый вред человеческому существу, и я уже задавал этот вопрос. Если мистер Кантор что-то не расслышал, он может задать его вновь.

— Я думаю, вы не должны выходить за пределы, ограниченные сведениями, содержащимися в ответах свидетеля во время прямого допроса, — согласился судья Брамбейчер.

Томасси сел, довольный решением судьи. Кантору пришлось начинать сначала.

— Вы сказали, что нашли цепь. Где вы ее нашли, на снегу или под снегом?

Урек молчал.

— Ваша честь, прошу вас объяснить свидетелю, что он должен отвечать на поставленный вопрос.

— Я должен отвечать «да» или «нет», — огрызнулся Урек.

— Вы нашли цепь на снегу?

— Нет.

— Вы нашли ее под снегом?

— Я просто нашел ее.

— Где?

— Там, где она лежала.

— Вы ударили Эда Джафета цепью?

— Нет. Я ударил его рукой.

— В момент удара вы держали цепь в этой руке?

— Я не помню.

— Вы помните, как душили Эдварда Джафета?

— Нет.

— Каким же образом он получил серьезные повреждения в области шеи?

— Мы дрались.

— Как вы оцениваете…

— Я протестую! — вмешался Томасси. — Свидетель не врач.

— Протест принимается.

— Если бы мистер Джафет не бил вас по спине и не дергал за волосы, вы бы задушили Эда Джафета до смерти?

На этот раз Томасси даже не успел раскрыть рот.

— Не мог бы прокурор задавать вопросы, на которые свидетель может дать ответ? — сказал судья Брамбейчер.

— Вы брали со школьников по двадцать пять центов в месяц за охрану шкафчиков в раздевалке?

— Мне очень жаль, — ехидно улыбнулся Томасси, — но этот аспект не рассматривался во время прямого допроса.

— Ваша честь, — возразил Кантор, — если исходить только из ответов свидетеля на вопросы адвоката, может сложиться впечатление, что у этого молодого человека разве что не растут крылышки и, уж во всяком случае, он не совершил в жизни ни одного дурного поступка. Я имею право выяснить, так ли это.

Судья подозвал к себе Кантора и Томасси.

— Мистер Кантор может задать этот вопрос, если он сомневается в достоверности прочих показаний свидетеля. Протест отклоняется.

Томасси глубоко вздохнул. Ему оставалось только надеяться, что Урека не поймают на лжи.

Кантор повторил вопрос:

— Вы брали со школьников по двадцать пять центов в месяц за охрану шкафчиков в раздевалке?

Урек взглянул на Томасси. Тот едва заметно кивнул.

— Да, сэр, — ответил Урек.

— Эту обязанность возложила на вас администрация школы?

— Нет, сэр.

— Что происходило в том случае, когда школьник отказывался платить?

— Они все платили.

— Все? — настаивал Кантор.

Урек вновь взглянул на Томасси, но не понял, какого ответа ждет адвокат.

— Джафет не платил.

— Вы угрожали Джафету? Вы говорили, что он пожалеет о своем отказе?

— Нет, сэр. Я никому не угрожал.

— Не могли бы вы вернуться к интересующим нас событиям? — вмешался судья, начиная терять терпение. — Ваши вопросы только уводят нас в сторону.

Кантор чувствовал, что вероятность вынесения обвинительного приговора стремительно приближается к нулю.

— Вы сказали, что залезли в машину мистера Джафета только для того, чтобы погреться?

— Да.

— Вы дождались, пока за вами приехали?

— Нет, мы пошли пешком.

— Разве вы не собирались идти пешком с самого начала?

— В такой снегопад?

— Ваш отец собирался заехать за вами?

— Не помню точно, кто из наших родителей обещал приехать к школе. Они могли и забыть об этом.

— Если я вызову в суд ваших отцов и спрошу, собирался ли кто-то из них…

— Мистер Кантор, — остановил его судья, — я предупреждал вас.

— Я снимаю этот вопрос. Ваша честь, откровенно говоря, я очень расстроен. Очевидцы происшедшего, младший Джафет, его подруга Лайла Херст, медицинская сестра Гинслер, все те, кто должен был давать показания…

— Мистер Кантор, — прервал прокурора судья Брамбейчер, — вы не хуже меня знаете, что повторное рассмотрение дела возможно лишь после подачи апелляции. Все мы крепки задним умом, и я понимаю ваше раздражение. Но, исходя из моего многолетнего опыта, я хочу заверить вас, что наибольшее впечатление на присяжных производит заключительная речь, в которой разрозненные показания свидетелей должны слиться в единое целое. Не нам изменять сложившиеся традиции судопроизводства, и вам следует сосредоточиться на том, чтобы максимально использовать предоставленные возможности.

Кантор задал еще один вопрос:

— Я напоминаю, что вы принесли присягу и должны говорить правду. Это означает, что, солгав, вы можете получить срок заключения вне зависимости от исхода этого процесса. Итак, вы напали на Эда Джафета после танцев, да или нет?

Урек закрыл глаза.

— Вы напали на Эдварда Джафета после танцев, да или нет? — повторил Кантор.

— Нет, — ответил Урек.

— У меня больше нет вопросов, — заключил Кантор, заранее зная, что скажет ему Ферлингер, когда они останутся наедине.

— Защита закончила представление свидетелей. — Томасси, улыбаясь, оглядел членов жюри.

Судья Брамбейчер объявил перерыв до двух часов.

26

На ленч Джафеты пошли в ресторан Говарда Джонсона. Мистер и миссис Джафет ели с аппетитом, а Эд едва притронулся к еде.

— Знаете, — неожиданно сказал он, — секрет успеха моих фокусов надо искать в психологии.

Ему ответили недоуменные взгляды родителей.

— Я хочу сказать, рука не может быть быстрее глаза. Просто людям нравится, что их обманывают. А фокусник помогает им в этом, отвлекая внимание. Зрители не замечают манипуляций фокусника, потому что не хотят их видеть. Многие без труда разгадали бы секреты фокусов, если бы приложили минимум усилий. Во всяком случае, для себя я уже сделал определенные выводы.

— Какие же?

— Я собираюсь передать свои фокусы Армии спасения или другой благотворительной организации.

— Почему бы тебе не обдумать это решение в более спокойной обстановке? — спросила его миссис Джафет.

— Я все обдумал, мама. Фокусы не идут ни в какое сравнение с тем, что мы видели сегодня.

— Ты расстроен, — заметила миссис Джафет.

— О, мама, ты все упрощаешь. Папа, ты можешь честно ответить мне на один вопрос? Кто из них хуже, Томасси или Урек?

Мистер и миссис Джафет промолчали.

— Я понял, что Томасси — истинная звезда этого представления. Я им восхищен. Меня волнует только одно: что произойдет, если Урек выйдет на свободу? Тебе придется нанять мне телохранителя, папа. — Эд попытался засмеяться. — Или сразу же переехать в другой город.

— Даже не думай об этом, — возразила миссис Джафет. — Улики слишком весомы.

— Женщины всегда живут надеждой, — вздохнул мистер Джафет.

* * *

Томасси начал заключительную речь, подойдя к барьеру, отделявшему членов жюри.

— Леди и джентльмены, я вам искренне сочувствую. Вы слышали много противоречивых сведений. Давайте попробуем распутать этот клубок. Давайте разберемся, что удалось доказать уважаемому прокурору.

Начнем с очевидцев правонарушений, представленных обвинением. Отец пострадавшего, мистер Джафет. Я могу понять слепую ярость, охватившую его при виде драки, в которой Эдвард Джафет оказался слабее противника. Я даже могу понять, почему он набросился на Урека, хотя это обстоятельство не позволяет назвать его беспристрастным свидетелем. Вы слышали показания мистера Джафета. Он солгал, дав клятву говорить только правду. А ведь тогда ему не приходилось защищать интересы сына. Здесь же он давал показания, будучи лицом заинтересованным. Очень может быть, что он вновь солгал. Возможно, что и нет.

А остальные очевидцы? Обвинение вызвало школьного сторожа, старика. Он беспробудный пьяница. И в тот день пил с самого утра. Он даже не помнит, сколько работает сторожем, пять лет или десять? Представляете? Я бы сказал, что его слова не внушают доверия.

Кто же еще? Доктор. Он признал, что Эдварда Джафета направили в отделение реанимации для уточнения диагноза. И это все свидетели обвинения. Еще раз хочу остановиться на так называемом смертоносном оружии. Это важно, так как оно стало единственной, повторяю, единственной причиной того, что дело Урека рассматривается в суде округа, а не города Оссининга. И что же сделал подсудимый с велосипедной цепью? Он обмотал ее вокруг шеи Джафета? Никто об этом не говорил. Он засунул цепь в горло Джафета? Об этом также не упоминалось. Однако повреждения обнаружены именно в области шеи! Видите, как легко запутаться в, казалось бы, простых вещах. Мы можем сказать наверняка, что уничтожена частная собственность ценою сто семьдесят пять долларов, к тому же застрахованная. То есть ее стоимость возмещена владельцу страховой компанией. И я спрашиваю вас, можем ли мы приговорить кого-нибудь к тюремному заключению за такой проступок?

Томасси прошелся вдоль барьера.

— Нам не нравятся драки подростков. Но они всегда дерутся. Мы не можем отправить их всех в тюрьму, не так ли? В суде мы обычно не поднимаем вопроса о возрасте. В конце концов, если женщину обвиняют в каком-нибудь правонарушении, не хотим же мы наказать ее дважды, первый раз оглашая во всеуслышание, сколько ей лет. Возраст действительно не имеет особого значения. Но в нашем случае прокурор пытался доказать, что шестнадцать лет равнозначны шестидесяти. Те из вас, у кого есть дети, знают, что шестнадцатилетний подросток еще не взрослый человек и с каждым днем он продолжает не только взрослеть, но и просто расти. Подсудимый Урек не является вашим сыном, но у него тоже есть родители. Ни вы, ни они не несут ответственности за его действия, но тем не менее я бы хотел, чтобы вы рассматривали совершенное им правонарушение с учетом того, что ему, как и пострадавшему, всего шестнадцать лет.

Тут много спорили о том, насколько серьезны повреждения, нанесенные младшему Джафету. Будь они действительно серьезны, сидел бы Эдвард Джафет в этом самом зале, как он сидит сейчас, в последнем ряду? Мне он кажется вполне здоровым. Во всяком случае, его не принесли сюда на носилках.

Что сделано, то сделано, но сейчас я хочу поговорить о другом. Эдвард Джафет — очевидец случившегося. Почему же он не давал показания? Стенли Урек не испугался и рассказал о том, что произошло. Почему Эдвард Джафет отказался сказать нам правду, всю правду и ничего, кроме правды? Он сидит в зале не для того, чтобы открыть нам истинную картину случившегося. Нет, он сидит здесь, чтобы насладиться мщением!

Но право карать или миловать дано не ему, а только нам. И вот я подхожу к самому главному. Подсудимого обвиняют в том, что он напал на младшего Джафета, имея в руках смертоносное оружие, с целью причинить тому вред этим оружием. И его вина должна быть доказана, чтобы ни у кого из нас не осталось сомнений в том, что подсудимый действительно совершил правонарушение, в котором его обвиняют. Если же сомнения остаются, значит, вы имеете право заключить, что этот шестнадцатилетний мальчик невиновен, так же как был бы невиновен ваш или мой сын, окажись он в аналогичной ситуации.

Каждый из вас несет равную долю ответственности за судьбу этого мальчика. Вы можете говорить друг с другом в комнате жюри, вы можете убеждать друг друга, но при голосовании вы должны высказать свое мнение. Голосуя, прислушивайтесь к своей совести. Не идите на поводу у других. Если кто-то из вас убежден, что у него остались сомнения в виновности подсудимого, — Томасси обвел взглядом каждого из присяжных, — пусть он выскажется за оправдание этого шестнадцатилетнего мальчика. Я уверен, что вам не захочется ломать ему жизнь из-за обычной драки.

* * *

На последнее заседание Кантор пришел в темно-синем костюме, приносящем ему счастье.

— Леди и джентльмены, — начал он, — уважаемый адвокат защиты постарался представить дело так, будто мы напрасно теряем время и тратим деньги налогоплательщиков. Я напомню вам, обвинение ставило своей целью доказать, что Станислав Урек напал на Эдварда Джафета, Лайлу Херст и Теренса Джафета, учителя, с намерением нанести им тяжелые увечья смертоносным оружием. Причем никто из пострадавших не провоцировал Станислава Урека. И я полагаю, что теперь, после того как выслушали показания свидетелей, ни у кого из вас не осталось сомнений в его вине.

Доктор Карп показал, что Эдварду Джафету нанесены серьезные повреждения в области шеи. Пункт обвинения гласил: «Намерение нанести серьезные повреждения». Доктор Карп это доказал. Из показаний мистера Джафета ясно следовало, что подсудимый не имел повода для нападения и, избивая Эдварда Джафета, держал в руке смертоносное оружие. Первый удар был нанесен цепью, той самой цепью, которая без труда разбила многослойное ветровое стекло. Урек взял в руки цепь не для того, чтобы бить стекла. — Кантор простер руки к Джафету. — Посмотрите на лицо этого мальчика. Неужели мы должны ждать год, чтобы убедиться, останется ли шрам от удара? Разумеется, нет. Сегодня вы представляете закон, закон, который предназначен для того, чтобы оградить общество от людей с подобными, опасными для окружающих, наклонностями.

Станислав Урек пытался задушить Эдварда Джафета, и последнего спасло лишь своевременное вмешательство его отца. Об этом говорят показания мистера Джафета. Тот факт, что уважаемый учитель допустил неточность в заявлении о приеме на работу, написанном много лет назад, не умаляет достоверность его показаний о событиях двадцать первого января. И пристрастие к спиртному, свойственное школьному сторожу, не может поставить под сомнение его рассказ об увиденном в тот вечер. Возможно, у него двоилось в глазах, но он счел необходимым вызвать полицию. Он видел, что подсудимый напал на Эдварда Джафета и пытался лишить его жизни.

Что же за человек сидит перед нами на скамье подсудимых? В школе он занимается вымогательством, и я уверен, что ни угрызения совести, ни закон, ни полиция не удержат его от совершения новых и новых преступлений. Его нельзя оставлять на свободе и необходимо отправить в исправительное учреждение.

Я боюсь за нашу нацию. Мы слышим много разговоров о законе и порядке. Очистим эти понятия от политической риторики и усвоим еще раз и навсегда, что закон — это закон. Если мы последуем за адвокатом защиты и будем под всяческими предлогами закрывать глаза на правонарушения, в конце концов нам придется расплачиваться за нашу слепоту. Мы не можем допустить, чтобы нормы жизни, устанавливаемые нашими представителями в законодательных собраниях, подменялись законом кулака.

И, подводя итог, я хочу сказать, что интересы жителей графства, которые я представляю, интересы государства, в котором мы живем, требуют от нас вынесения обвинительного приговора, признания вины подсудимого Станислава Урека в злостном хулиганстве с нанесением пострадавшему тяжелых увечий.

В зале зааплодировали, но судья быстро восстановил тишину. Неплохо, подумал он, высокий мальчик постоял за себя.

— Пошли, — сказал Эд отцу, — нам тут нечего делать.

Но присутствующим разрешили покинуть зал лишь после того, как присяжные удалились на заседание.

* * *

Им потребовалось лишь сорок минут, чтобы признать Урека невиновным.

27

Когда Кантор, открыв дверь своим ключом, вошел в гостиную, его жена оторвалась от газеты.

— Ты проиграл, — сказала она. — Томасси оказался тебе не по зубам, не так ли?

Кантор, который хотел стать президентом, влепил ей затрещину.

* * *

В школе никто не обсуждал исход судебного процесса — во всяком случае, в присутствии Эда. После занятий он ждал отца минут двадцать. В молчании они подошли к машине.

Эд положил портфель рядом с собой, а мистер Джафет бросил на заднее сиденье большой конверт с контрольными работами. Урек, скрючившийся на полу за спинкой сиденья водителя, затаил дыхание, ожидая, пока заработает мотор.

Мистер Джафет тяжело вздохнул.

— Тяжелый день? — спросил Эд, искоса взглянув на осунувшееся лицо отца.

— День тут ни при чем, — ответил мистер Джафет.

Подъезжая к дому, они увидели Френка Теннента, широкой лопатой расчищавшего дорожку к дому. Френк помахал им рукой.

Мистер Джафет решил не заезжать во двор и оставить машину у тротуара.

— Мне еще надо поехать в одно место, — сказал он, вылезая из машины, и, повернувшись к Эду, добавил: — Возьми, пожалуйста, конверт с контрольными.

Эд перегнулся через спинку, и в ту же секунду Урек рванулся вверх. Его руки тянулись к шее Эда.

Мистер Джафет все видел. Он не мог поверить своим глазам, но бросился обратно к машине.

Урек рычал от ярости. Ему никак не удавалось схватить Эда за горло. Тот отбросил его руки и подался назад. Из машины они выскочили одновременно.

— Убирайся отсюда! — прокричал мистер Джафет.

Френк Теннент наблюдал за ними, стоя в пятидесяти футах.

— Помоги! — позвал его мистер Джафет. — Помоги нам!

Френк положил лопату на снег и направился к дому. Мистер Джафет кинулся навстречу Уреку.

— Не надо, папа, — успел сказать Эд, но тут правый кулак Урека врезался ему в живот.

Эд инстинктивно отпрянул, левая рука Урека прошла мимо, едва коснувшись его головы, но удар правой пришелся прямо в зубы.

Мистер Джафет кинулся к дому и распахнул дверь.

— Джозефина! — крикнул он и, не получив ответа, метнулся к телефонному аппарату. — Полицию! — проревел он, услышав голос телефонистки. — Срочно!

Эд, отступая, коснулся рта. Его пальцы тут же покраснели. Урек, тяжело дыша, приближался, вытянув вперед руки.

— Ты сумасшедший, — прошептал Эд.

Урек вновь ударил его по лицу. Эд попытался отступить, но нога Урека оказалась сзади него. Он потерял равновесие, но не упал, так как пальцы Урека сомкнулись на его шее. Эд понял, что помощи ждать неоткуда. Ему вспомнилась недавняя тренировка, и, сцепив руки, он ударил Урека по ребрам. Хватка Урека мгновенно ослабла. «Воспользуйтесь замешательством», — прошелестел в голове у Эда голос мистера Фумоко. И ладонь его правой руки ребром опустилась на переносицу Урека.

В лице Урека что-то изменилось, у него подогнулись колени. Он поднес руку к лицу, будто хотел что-то вынуть из головы. Из горла хлынула кровь, и, захрипев, Урек повалился на землю. Разъяренный Эд хотел пнуть его ногой.

— Не надо! — раздался крик мистера Джафета, и Эд опустил уже занесенную ногу.

Подбежал Френк Теннент.

— Я видел! — воскликнул он. — Я видел, как Эд ударил его.

Подъехала патрульная машина и остановилась, взвизгнув тормозами. Двое полицейских выскочили из кабины. Один склонился над Уреком и тут же, подняв голову, взглянул на своего напарника.

— Где у вас телефон? — спросил второй полицейский. — Впрочем, это неважно. — Он залез в кабину и вызвал по радио «скорую помощь»…

Доктор Карп узнал Эда, кивнул ему, опустился на колени рядом с Уреком, коснулся его переносицы, взял за руку, пытаясь прощупать пульс, и кивнул водителю. Тот вытащил носилки. Один из полицейских помог положить на них безжизненное тело Урека.

— Кость, по всей вероятности, проникла в мозг, — сказал доктор Карп.

— Пожалуйста, поскорее доставьте его в больницу, — обеспокоился мистер Джафет.

— Мальчик мертв, — пояснил доктор Карп.

Оба полицейских стояли рядом с Эдом.

— Он первым ударил Эда, — сказал мистер Джафет.

— Как тебя зовут? — спросил один из полицейских.

— Кто он? — спросил другой, указав на носилки.

Эд молчал.

— Сколько лет вашему сыну? — полицейский взглянул на мистера Джафета.

— Шестнадцать.

— По закону он уже взрослый.

— Он защищался, — настаивал мистер Джафет.

— Ну разумеется, — кивнул полицейский, подталкивая Эда к патрульной машине. — На улице холодно. Мы составим протокол в участке.

— Я должен предупредить жену.

— Вы сможете приехать из больницы в участок? — спросил полицейский у доктора Карпа.

Тот кивнул.

— Папа! — крикнул Эд.

Мистер Джафет вбежал в дом и, схватив телефонную трубку, начал набирать номер Томасси.

Content

Сол Стейн
Фокусник

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27