Андрей Бондаренко

Клоуны И Шекспир

От Автора

Северное море – место странное и особенное. В его негостеприимных и холодных водах прячутся самые разнообразные и невероятные чудеса, которые иногда – всегда неожиданно – «проявляют» себя.

А ещё Северное море омывает берега замечательной и очень симпатичной страны – Фландрии, по городам и весям которой упорно бродят два весёлых путника. Один – высокий, подвижный и тощий. Второй же, наоборот, низенький, тучный и медлительный.

Тиль Уленшпигель и Ламме Гудзак.

Клоуны – от Бога…

Автор

Пролог

Сны и приходят и уходят.

Они, коварно обнадёжив, уходят, а мы остаёмся. Остаёмся – с навязчивыми думами о странных снах, нежданно посетивших нас, мерзких, наивных и мечтательных глупцов….

Может, эти сны были вещими?

Может. Почему бы и нет?

Мы не властны – над этим Миром. Наоборот, это Мир – властен над нами. Вернее, Миры…

Лёньке снился сон.

Над Круглой площадью установилась мрачная тишина.

Глашатай достал из-за пазухи несколько тугих пергаментных свитков, выбрал нужный и, развернув его, принялся зачитывать – зычным, хорошо поставленным голосом:

– Отныне и во веки веков. Аминь! Именем великого короля Филиппа Второго! Владыки Фландрии, Брабанта, Геннегау, Голландии и Зеландии. Именем Папы Римского и Святой Инквизиции…

Господин в длинном рыжем парике, покончил с официальной частью, перешёл непосредственно к делу, то есть, приказал вывести на судное место первого подсудимого. Вернее, подсудимую.

Тощий и неуклюжий ландскнехт вставил громоздкий бронзовый ключ в громоздкий ржавый замок и, повернув его, приоткрыл узенькую дверцу, после чего двое рослых солдат выволокли из железной клетки пленницу. Светлые волосы молодой женщины были растрёпаны, тёмное длинное платье порвано в нескольких местах, а распухшее лицо щедро покрыто сизыми и жёлтыми синяками.

Стражники, подгоняя пинками, затащили подсудимую на второй помост, после чего глашатай принялся зачитывать обвинения.

Перечень был длинным – до полной и однозначной бесконечности. Женщина обвинялась в следующих прегрешениях и преступлениях. В свободное от работы время она часами сидела на берегу и бездумно вглядывалась в речные воды. Каждый день – ранним утром и поздним вечером – кормила голубей и прочих городских бесполезных пичуг. По воскресеньям, после посещения церкви, на весь день уходила в пригородные луга и подбирала там всяких раненых зверушек и птиц, которых потом приносила домой и старательно выхаживала. Никогда не ела мяса, колбас и прочих вкусных копчёностей. Ну, и так далее. Короче говоря, самая натуральная ведьма, колдунья и записная еретичка…

Бородатый сосед справа, грудь и живот которого скрывал широкий кожаный фартук, покрытый красно-бурыми пятнами, (наверное, мясник или колбасник?), тихонько пробормотал:

– Чудачка она, наша Таннекен. Мечтательная и очень добрая. Причём, с самого рождения…. Разве это – преступление?

– Признаёшь ли ты, девица Таннекен, ведьмину сущность? Говори громче! Все истинные католики должны слышать твой ответ.

– Нет, не признаю, – морским ветерком прошелестел тихий, но твёрдый голос. – Я ни в чём не виновата. Клянусь.

– Готова ли ты, дщерь Божья, пройти испытанье водой? – проскрипело над площадью – это разомкнулись тонкие губы человека, над головой которого красовалась нарядная епископская митра.

– Готова, отче.

– Да, будет так! Прими прямо сейчас…

Женщина покорно, не оказывая ни малейшего сопротивления, легла на длинный топчан-скамью. Здоровенные солдаты ловко связали ей руки-ноги и надёжно пристегнули худенькое тельце – несколькими широкими кожаными ремнями – к топчану. После этого стражникам снизу передали некий светло-серый грушеобразный предмет.

Один из стражников разжал коротким кинжалом Таннекен зубы, а другой, предварительно набрав воды из кувшина, поднёс тонкую часть грушеобразного предмета ко рту женщины и принялся размеренно нажимать-надавливать ладонями на «щёки» войлочной клизмы.

– Выводите лысого злодея! – велел глашатай. – На колесо его! Привязывайте!

– А-а-а! – раздалось через несколько минут. – Больно! А-а-а!

Послышался противный для слуха треск…

– Хрень какая-то, – просыпаясь, пробормотал Макаров. – Зачем сняться такие страшные сны? К чему?

Пробормотал и вновь уснул.

Совершенно предсказуемо пришёл новый сон.

Такой же необычный и странный.

Свежие холмики чёрно-угольной земли. Кладбище. Женщина с тёмными глазами. Конкретная такая женщина – молчаливая, загадочная, гордая. Колдунья, короче говоря.

– Всё верно, тётенька, – сознался Леонид. – Ты – настоящая Колдунья. С большой буквы…. А, кто спит в цирковом фургончике?

– Девушка с белыми-белыми волосами. Чистая, светлая и тихая. Твоя будущая жена и мать твоих шестерых детишек. Трёх сыновей и трёх дочек. В Будущем, понятное дело. Да и в другом Мире…. Удивлён? Хочешь, Путник, расскажу о твоём скучном Прошлом?

– Зачем? – непонимающе передёрнул плечами Лёнька. – Я о нём и так всё знаю. Скучное, согласен…. Вот, если бы ты рассказала о Будущем…

– Хорошо, поведаю, – приветливо улыбнулась женщина. – О каком Будущем ты хотел бы узнать? О завтрашнем дне? Или же о том, что случится через год?

– Ну…. Мне и то и другое интересно.

– Так не пойдёт. Извини. Выбирай только одно.

– Даже не знаю…, – задумался Макаров. – Ладно, Чёрная колдунья, давай про события будущего года. Излагай. Это – с точки зрения стратегического маркетинга – гораздо актуальнее.

– Стратег хренов. Ладно слушай…. Вижу Четырёх. Двое из них – Светлые. Ещё двое – Тёмные. Один Светлый плывёт (то есть, идёт), по морю. Старенький, но ещё ходкий фрегат, за которым едва успевают два пузатых брига. Дует сильный норд-ост, поэтому поднята только одна треть парусов. Светлый стоит на капитанском мостике, за штурвалом. Рядом с ним находится ещё кто-то. Кто – конкретно? Не разобрать. Лица не видно. Ясно только одно: этот «кто-то» очень дорог Светлому. Погоди, их, кажется, трое…. Ага, так и есть. Капитан фрегата и беременная рыжеволосая женщина. То бишь, трое и есть…. Второй Светлый. Странный такой господин. Днём ходит в шелках и бархате, а по вечерам, втайне ото всех, стучит кузнечным молотом. То есть, в тайне почти ото всех. Кроме одной светловолосой женщины, тоже беременной. Причём, двойней. Ну-ну…. Теперь – Тёмные. Первый лежит неподвижно, как трухлявое бревно в лесу. Лежит и надсадно икает. Силится что-то сказать, но, увы, не может. Не получается у него, сколько не старается…. Второй Тёмный. Огромная эскадра подплывает к незнакомому низкому берегу. Многочисленные галеоны, многопушечные фрегаты, бриги, что-то там ещё. Извини, Путник, не сильна я в названиях этих морских судов…. Итак, далёкий берег. Черные горные пики, сёдла перевалов, украшенные белыми шапками снегов. Весёлые светло-зелёные долины, на которых пасутся рогатые парнокопытные животные. Между животными бегают длинноногие птицы. Их потом будут называть – «страусами»…. Второй Тёмный, стоя на капитанском мостике, тревожно вглядывается в берег. На низких перилах помоста сидит шустрая молоденькая мартышка. В голове Тёмного неожиданно пробегает мысль, окончательно портящая ему настроение. Он, вне себя от гнева, вытаскивает из нарядных ножен длинную шпагу и протыкает безвинную мартышку насквозь. Бедный зверёк, корчась в предсмертных муках, отчаянно визжит. Тёмный радостно смеётся…. Вот, и всё, Путник. Как тебе – такое Предсказанье?

– Нормальное. Спасибо, Катлина, – вежливо поблагодарил Лёнька. – Конечно, слегка непонятное. Но ничего. Разберусь. Чай, не первый год живу на этом Свете…. А, почему на одних могилах лежат полевые цветы, а на других холмиках их нет?

– Ничего хитрого. Каждому – да по заслугам его…

Глава первая

Беспокойное утро

Лучше бы он не просыпался. Или, хотя бы, повременил с этим важным делом на пару-тройку часов.

Лёнька приоткрыл глаза и недовольно поморщился. Во-первых, безбожно трещала, грозя расколоться на части, голова. Во-вторых, во рту безраздельно властвовала противная кислятина, словно бы туда нагадила нехилая стая бродячих кошек. В-третьих, по квартире металась туда-сюда, изображая из себя маятник настенных часов, Наталья.

Вообще-то, Натка была мировой девчонкой – симпатичной, светленькой, стройной, хозяйственной. Да и в постели с ней было совсем не скучно. Только, вот, поскандалить любила – до потери пульса. Причём, по копеечным и откровенно-надуманным поводам. Мол, пьёшь много, а работаешь мало. Соседи на Мальдивах и Сейшелах отдыхают, а мы – как лохи последние – в Хургаде. Тьфу, да и только…

– Ругаться будешь? – неуверенно шмыгнув носом, спросил Лёонид.

– Очень надо, – вытаскивая из кладовки дорожный чемодан, многообещающе усмехнулась Наташка. – Чести много. Перетопчешься, Макаров.

То, что его назвали по фамилии, было очень плохо. То есть, соответствовало «красному» уровню тревоги[1].

«Следовательно, лёгким скандальчиком дело не ограничится. Грядёт самый натуральный скандалище», – загрустил Лёнька и, заняв на кровати сидячее положение, осторожно поинтересовался:

– Почему ты не на работе?

– А ты – почему? – подойдя к одёжному шкафу и раскрыв чемодан, вопросом на вопрос ответила жена.

– Дык, я же безработный. Временно…

– Ага, уже восемь месяцев.

– Семь с половиной, – поднимаясь с кровати, машинально уточнил Макаров. – Но работу-то ищу. Весь Интернет завесил объявлениями и резюме.

– Завесил и, довольный сам собой, в пьянство ударился. Совместно с разлюбезным Тилем. Сладкая парочка, тоже мне.

– А, чего ты так морщишься?

– Того. Давно в зеркало смотрелся? – Наталья, распахнув дверцы шкафа, принялась беспорядочно загружать в чемодан нижнее бельё и летнюю одежду.

– Что я там забыл? То бишь, в зеркале?

– Не «что», а «кого». Мужику всего-то тридцать лет, а выглядишь, как…

– Как кто? – заинтересовался Лёнька.

– Как пятидесятилетний Евгений Леонов, известный киноартист, ныне покойный. Только разжиревший такой Ленов…. Сколько ты, морда запьянцовская, сейчас весишь?

– Килограмм сто десять, наверное.

– Наверное, – презрительно передразнила жена. – Льстишь себе, боров. Не более того. Уже давно за сто двадцать перевалило.

– И, всё же. Почему ты не пошла на работу?

– Отгул взяла.

– Зачем?

– Чтобы к маме переехать.

– К маме? – удивился Леонид. – Надолго?

– До тех пор, пока ты за ум не возьмёшься. Вот, когда бросишь пить и устроишься на приличную работу, тогда и вернусь. Не раньше.

– А, как же я?

– Как хочешь, – Наталья звонко защёлкнула чемоданные замки.

– М-м-м…

– Как прикажешь понимать это испуганное мычание? Мол, как быть с деньгами и продуктами?

– Ага.

– Ты брал у меня в понедельник тысячу?

– Брал.

– Всё пропил?

– Половину, – покаянно вздохнул Лёнька.

– Значит, с голоду некоторое время не помрёшь, – подхватив чемодан, направилась в прихожую жена. – Да и в холодильнике осталось всякого – сосиски, пельмени, масло. В буфете найдёшь консервы. И рыбные, и овощные…. Всё, Макаров. Пока! Не скучай…

Дверь захлопнулась. В замочной скважине язвительно и насмешливо проскрипел ключ.

– Вот же, зараза упёртая! – возмутился Леонид. – И без того тошно было, а теперь совсем поплохело…. Ничего, мы ребята запасливые и предусмотрительные. Сейчас слегка поправим здоровье, а уже потом, никуда не торопясь, и покумекаем – относительно сложившейся ситуации.

Он нагнулся, достал из-под кровати кожаную наплечную сумку, расстегнул молнию и огорчённо прошептал:

– Дела-делишки…. Куда, спрашивается, подевались три банки с пивом? Вредная Натка спрятала? Типа – в качестве финального аккорда? Или?

Через несколько минут подтвердились самые худшие опасения – пропажа обнаружилась в мусорном ведре. Естественно, все три банки оказались пустыми.

– Воистину, женское коварство не знает границ, – потерянно пробормотал Лёнька. – Это так мелко и подло. Мстительница хренова.

Бодро затренькал дверной звонок.

– Ага, вернулась! – обрадовался Макаров. – Совесть у мерзавки, видимо, проснулась. Сейчас я ей устрою образцово-показательную выволочку. Как миленькая, сопя от усердия, побежит в магазин. И тремя банками уже не откупится. В том плане, что вводится повышающий честный коэффициент – «два»…

Но за входной дверью, вместо Натальи, обнаружился улыбчивый, светловолосый и радостный Сергей Даниленко по кличке – «Тиль».

По какой причине Серёга получил такое экзотическое и неординарное прозвище? Сугубо из-за приметной внешности, так как был здорово похож на Лембита Ульфсака. Кто такой – Лембит Ульфсак? Ну, вы, блин, даёте…. Речь идёт о знаменитом эстонском киноактёре, сыгравшем главную роль в фильме А.Алова и В.Наумова – «Легенда о Тиле[2]», снятом в далёком 1976-ом году.

– Привет, забулдыга! – завопил Тиль. – Что в дверях застыл? Подвинься, дай пройти…. Мадам Натали на работе?

– К маме переехала, – отходя в сторону, неохотно признался Лёнька. – Временно. До тех пор, пока я за ум не возьмусь.

– Понятное дело. О, женщины! Вам имя – вероломство[3]! Ничего, скоро вернётся. Причём, прямо сегодня.

– Думаешь?

– Не думаю, а уверен на сто двадцать процентов, – оказавшись в комнате, Даниленко извлёк из кармана белый почтовый конверт и, картинно подняв его над головой, торжественно объявил: – Поздравляю, друг мой закадычный, с началом новой жизни! Естественно, богатой, насыщенной и счастливой.

– Это, это…

– Ага, пришёл долгожданный ответ из Норвегии. Вернее, от администрации норвежской нефтедобывающей компании Statoli ASA/4. Наши анкеты рассмотрены. Ну, и принято некое решение. Судьбоносное решение, верблюды горбатые.

– Может, обойдёмся без дурацких театральных пауз? – нахмурился Леонид. – Что решили норвежцы? Берут нас на работу?

– Берут, – широко улыбнулся Тиль. – Нам предлагают подписать девятимесячные контракты. Трудиться предстоит на платформе VS-413/13, расположенной в Северном море, в семидесяти восьми километрах от норвежского побережья. График работ божеский. Четыре часа через восемь. Через каждые полтора месяца отвозят на неделю на Большую Землю. Типа – для полноценного и заслуженного отдыха. Эту неделю на платформе отрабатывает специальный сменный коллектив, состоящий из местных кадров. Ежемесячная заработная плата – от трёх до девяти тысяч Евро, в зависимости от набуренных метров…. Чего это ты так резко поскучнел?

– Дык, номер нехороший. Цифра «тринадцать» упоминается целых два раза.

– Прекращай, Лёньчик, дуриться. Я во все эти народные приметы не верю. По определению.

– А я верю, – печально вздохнул Макаров. – Ладно, пренебрегу…. А, что у нас с конкретикой? Когда выезжать?

– Уже через неделю надо быть в Мурманске. Оттуда полетим на самолёте до городка Тромсё. Норвежская виза, считай, уже у нас в кармане. Пустая формальность, рассчитанная на полдня. Медкомиссию пройти успеем, не вопрос.

– Может, в магазин сгоняем? Пивка прикупим? Отметим удачу?

– Нельзя, – отрицательно мотнул льняной гривой Даниленко. – Медкомиссию придётся проходить, судя по всему, по-настоящему. Надо, чтобы пульс и давление были – как у молоденьких космонавтов с Байконура. Так что, о выпивке придётся забыть. На некоторое время, понятное дело…. Звони Наталье. Извиняйся, лебези и старательно посыпай голову пеплом. Без неё нам не обойтись.

– Почему это?

– По кочану. Считается, что проезд, страховку, питание и проживание оплачивает компания-работодатель. Но до Мурманска мы должны добираться за свой счёт. Да и при въезде в Норвегию – по Закону – каждый въезжающий должен иметь при себе по тысячи Евро. У нас со Светланой с деньгами – труба полная. Еле-еле набрали двадцать пять тысяч рублей. Так что, звони Натке. На неё, бережливую копилочку, вся надежда…. Зачем любовь, что так красива и нежна на вид, на деле так жестока и сурова[4]?

Глава вторая

Смерть придёт внезапно – грязной и босой

Десять сорок утра, до отправления скорого поезда «Санкт-Петербург – Мурманск» оставалось двадцать минут.

Этот июльский день выдался хмурым, ветреным и печальным, с низкого серого неба потихоньку капал меленький тёплый дождик. Наталья доверчиво прижималась горячей щекой к Лёнькиному пухлому плечу и задумчиво молчала.

Состав уже подали ко второму перрону, вокруг вовсю суетились пассажиры и провожающие.

– И где же твой бестолковый приятель? – принялась по привычке ворчать Наташка. – Вечно он опаздывает. Ужасно-легкомысленная личность. Сплошные хиханьки и хаханьки…

– Вон они, – указывая рукой, обрадовался Макаров. – Уже на подходе.

По перрону, ловко лавируя между группками отъезжающих-провожающих, следовала-шагала приметная парочка.

Высоченный и худющий Тиль был облачён в тёмно-коричневую куртку-балахон с квадратными серебристыми пуговицами. Причём, в покрое куртки смутно угадывалось нечто средневековое. Льняные волосы до плеч, длинный ястребиный нос, выразительные светло-голубые глаза, массивная тёмно-жёлтая серьга, закреплённая в мочке правого уха. Тот ещё образ. То ли странствующий благородный рыцарь, но с лёгким налётом убеждённого хиппи. То ли романтически настроенный пират, сошедший на берег ради кратковременного отдыха.

Его жена Светлана представляла собой иной яркий типаж. Этакая матрона из высшего общества – солидная, упитанная, неторопливая, черноволосая, ухоженная, одетая по последней моде. Практически все деньги, зарабатываемые четой Даниленко, уходили на Светкины изысканные наряды-аксессуары.

– Чего это вы оба такие хмуро-усталые? – ехидно прищурилась вредная Натка. – Процедура супружеского прощания, неожиданно затянувшись, длилась всю ночь напролёт?

– Кто про что, а вшивый про баню, – усмехнулся Тиль. – Рассказываю тематический анекдот. Поручик Ржевский танцует с Наташей Ростовой на балу у Губернатора. Наташа спрашивает: – «Поручик, о чём это вы так задумались?». «О том же, о чём и вы», – отвечает Ржевский. «Фу, какой же вы пошляк!», – возмутилась юная графиня и отчаянно покраснела.

– Не смешно, – обиделась Натка. – Клоун дешёвый.

– Действительно, не смешно, – невозмутимо подтвердила Светлана, откровенно не дружащая с чувством юмора. – Просто Букля полночи курлыкала. Видимо, почувствовала, что обожаемый хозяин уезжает надолго, вот, и завелась – как заезженная грампластинка. Какофония сплошная. Толком и не поспать…

Букля была совой. Вернее, самкой домового сыча. Что, впрочем, почти одно и то же, так как домовые сычи официально относятся к отряду совообразных.

Откуда она взялась-появилась? Конечно же, была куплена, как и полагается, на Кондратьевском рынке, где испокон веков торговали всякой и разной живностью. Случайно была куплена? Типа – между делом? Нет, наоборот, целенаправленно и планово.

Как только Серёга осознал, что очень похож на Лембита Ульфсака, так тут же в его мозгу что-то слегка перемкнуло. Фильм Алова и Наумова он пересмотрел бессчётное количество раз. Соответствующий роман Шарля де Костера зачитал до дыр. Стал одеваться во всё стрёмное и старомодное. В конечном итоге, купив на рынке молоденькую сову, получил заслуженное прозвище – «Тиль».

Причём здесь – сова? Дело в том, что один из вариантов перевода фламандской фамилии «Уленшпигель» означает – «сова и зеркало». Законченный чудак, короче говоря…

Вообще, и Даниленко, и Макаров являлись личностями неординарными, самобытными и многогранными. Сергей много лет посещал школу-студию театральной пантомимы и коллекционировал пикантно-солёные анекдоты всех стран и народов. Лёнька же всерьёз увлекался кузнечным делом, гиревым спортом, а также писал длинные фантастические романы, которые отечественные издатели – по неизвестной причине – не спешили публиковать.

Что связывало-объединяло приятелей? Во-первых, трепетная любовь к рыбалке, пиву и футбольному клубу «Зенит». Во-вторых, тот факт, что они оба окончили Ленинградский Горный Институт. Причём, по редкой специальности – «Техника и технология разведки месторождений полезных ископаемых». То бишь, являлись буровиками. А, поскольку, российская геология – после приснопамятной Перестройки – умерла окончательно и бесповоротно, пришлось обратить взоры на Запад…

Из дверей вагона высунулась мрачная пропитая физиономия, украшенная форменной железнодорожной фуражкой.

– До отправления состава остаётся две с половиной минуты! – грозным голосом объявила пожилая проводница. – Прощайтесь, добры молодцы, со своими трепетными барышнями. Хватайте рюкзаки и залезайте. Ну, кому сказано?

– Езжайте, мужички, – печально улыбнулась добросердечная Светка. – Удачи вам. Нагнись-ка, Тиль, облобызаю на дорожку.

– Смотри у меня, Макаров, – недоверчиво погрозила указательным пальчиком Наталья. – Ежели что – я сразу почувствую. Почувствую и на порог, вертихвоста толстого, уже не пущу…. Ладно, иди сюда. Чмокну, так и быть…

Они, подхватив рюкзаки, прошли в тамбур. Проводница закрыла вагонную дверь. Поезд, нервно вздрогнув, тронулся с места.

– Да, строга твоя белобрысая мадам Натали, – уважительно пробормотал Даниленко. – Кремень, а не женщина.

– Что есть, то есть, – вздохнув, согласился Лёнька. – А, как иначе может быть? Её папаша – полковник полиции. Мать трудится главным бухгалтером в крупном банке. Дедушка, и вовсе, армейский генерал-лейтенант в отставке…. Заканчивай, изображая неземную любовь, ладошкой махать. Пошли. Какое у нас купе?

– Кажется, третье.

В купе их встретили попутчики – шустрый молодой человек в очках и благообразный седобородый старичок.

– Владимир Колыпаев, – представился молодой человек. – А это – сэр Грегори Томсон, потомственный австралиец, профессор социологии с мировым именем. Транспортирую данного маститого учёного в Мурманск, дыбы продемонстрировать ему, любопытному, российскую заполярную экзотику. То бишь, бескрайнюю тундру, северных оленей, лопарей и медведей.

– Ес, ес! – оживился профессор. – Мед-ве-ди!

– Это вы, старина, здорово придумали, – перешёл на английский язык Тиль. – Русские медведи – классная тема. Рассказываю первый – из многих – тематический анекдот…. Сидят в берлоге медведь, медведица и медвежонок. Медвежонок просит: – «Папа, покажи человека!». «Я уже раз восемь показывал», – возмущается медведь. «Тебе жалко, что ли?», – подключается к разговору медведица. – «Ребёнок же просит. Покажи ещё раз, не ленись!». «Ну, ладно», – глава семейства достаёт шапку-ушанку, надевает её на голову, поднимается на задние лапы и, ходя по берлоге туда-сюда, приговаривает: – «Медведи, медведи…. Откуда здесь медведи?».

– Рили? – искренне восхитился австралиец.

– Гадом буду, – доставая из рюкзака литровую бутылку водки, заверил Серёга. – За это, господа, и выпьем. То бишь, за счастливое возвращение домой. Дабы всякие гнилые обстоятельства – медведи там, шторма, прочая муть мутная – не помешали этому.

– Сплюнь три раза через левое плечо, – выкладывая на вагонный столик жареную курицу, обёрнутую фольгой, посоветовал Лёнька. – И по дереву, братишка, постучать не забудь.

– Отстань, – легкомысленно отмахнулся Тиль. – Итак. Но все прошло. Былого не вернуть. Входите! Громче музыка играй! Танцуйте, молодые! Старцы, пейте! Залей огонь в камине, шалопай. Прекрасней этой ночи нет на свете[5]…

До Мурманска доехали за сутки с крохотным хвостиком.

– Славно прокатились, – покидая вагон, заявил Тиль. – Я даже соскучиться толком не успел…. Кстати, а куда подевались компанейский австралийский профессор и его непьющий очкастый экскурсовод?

– Часов пять с половиной назад обоих ссадили с поезда, – беззаботно зевнул Лёнька. – Прямо в крепкие объятия врачей Скорой помощи. Во время остановки на вокзале симпатичного городка, носящего не менее симпатичное названье – «Полярные Зори».

– Пищевое отравление не до конца прожаренной курятиной?

– Если бы. Наш седобородый мистер Томсон словил классическую «белочку». Нечаянно, понятное дело…. Забрался на третью полку и стал вопить на весь вагон (на австралийском диалекте английского языка, ясный перец), что его со всех сторон окружили кровожадные русские медведи. Мол, хотят голову откусить. Ну, и так далее…

– Бывает, – передёрнул плечами Серёга. – Слабы, всё же, эти иностранные деятели. Здоровьем, я имею в виду. Жаль, что проспал-пропустил этот красочный спектакль…. Так пламя с порохом – в лобзанье жгучем – взаимно гибнут, и сладчайший мед нам от избытка сладости противен. Излишеством он портит аппетит[6]…. Кстати, а какое сегодня число?

– Третье июля. А, что?

– Ничего. Самый разгар лета на дворе, а здесь – колотун самый натуральный. Градусов двенадцать, не больше.

– Скажи спасибо, что плюс двенадцать, а не минус, – хмыкнул, с философской грустинкой, Макаров. – Мы же сейчас находимся километрах в трёхстах от Полярного круга. Если не больше. Крайний Север, образно выражаясь.

– Ага, вспомнил, – дурашливо потряс лохматой головой Тиль. – Мы же собрались на заработки. Типа – в суровое Северное море…. Так, что у нас со временем? До запланированного визита в представительство Statoli ASA/4 осталось почти четыре часа. Пошли, поищем приличную забегаловку. Имею устойчивое и непреодолимое желание – пивком слегка полирнуться. Запах? Не бери в голову. Накупим побольше жевательной резинки. Зажуём на совесть…

Так они и сделали. То есть, зашли в привокзальный буфет, выпили литра по два пива, поймали такси и, набив рты мятной жвачкой, отправились по указанному адресу. Мурманск на приятелей особого впечатления не произвёл.

– Натуральное родимое питерское Купчино, – резюмировал Лёнька. – Только слегка холмистое. Размещённое, так сказать, на склонах нескольких заполярных сопок.

Представительство знаменитой норвежской компании располагалось в правом крыле современного гостиничного комплекса «Арктик-Сити».

– О, наблюдаю широкую светло-серую водную артерию, – покинув такси, объявил Тиль. – Морская губа, надо думать?

– Река Кола, – возразил Макаров. – А Кольский залив, он начинается гораздо севернее. Впрочем, в воздухе, действительно, ощущается нечто морское…

Возле солидных дверей, на которых размещалась прямоугольная табличка с надписью – «Представительство Statoli ASA/4», собралось порядка тридцати мужичков разного возраста – все с солидными рюкзаками, баулами и прочей походной амуницией-поклажей.

– Привет буровичкам! – громко поздоровался Даниленко. – Сколько народу-то набралось. Хватит ли на всех морских платформ, а? Я уже беспокоиться начинаю…

– На платформы отберут человек пять-шесть, не больше, – откликнулся широкоплечий мосластый паренёк. – Тех, кто реально болтает по-английски. Уже не один раз проверено на практике.

– А, что же с остальными? Неужели разгонят по домам?

– Разгонять, конечно, не будут. Всех возьмут в Норвегию. Работы и на берегу хватает – стропальщиками, грузчиками, разнорабочими, слесарями-ремонтниками. Понятное дело, что «береговые» деньги будут более скромными. Впрочем, если что-то не устраивает, можешь Контракта и не подписывать. Полная свобода выбора и европейская демократия. Как говорится, чемодан – вокзал – скорый поезд…

– Везде всё одинаково, – загрустил Тиль. – Так и норовят, морды жадные и скользкие, обмануть нашего брата-буровика. Пользуясь, понятное дело, российской природной добротой и светлой доверчивостью. Эх, блин горелый…. Макаров, может, споём с горя?

– Запросто. А, чего споём-то?

– Того самого. Буровой гимн.

Они, предварительно освободив рты от жевательной резинки и понятливо подмигнув друг другу, слаженно затянули:

Солнце закатилось – спать за облака,

Близится ночная смена.

Я держусь за шпиндель грязного станка,

Кажется – усну мгновенно.

Вдруг, заревёт мотор – со страшной силою,

И, разрывая гробовую тишину,

По миллиметрику, по сантиметру

Коронка лезет, лезет в глубину!

Смерть придёт внезапно – грязной и босой.

Где-нибудь в горах Бырранга.

Стукнет по затылку, только не косой,

А шестидюймовой штангой.

И заревёт мотор со страшной силою,

Когда под гробовую тишину,

По миллиметрику, потом – по меру,

Нас на верёвках спустят в глубину.

По миллиметрику, потом – по меру,

Нас на верёвках спустят в глубину…

У знаменитого «Гимна русских буровиков» было порядка двадцати пяти полноценных куплетов. Но допеть до конца не получилось – по причине дружного возмущённого шипенья и недовольных матерных возгласов. Пришлось замолчать.

– Заканчивайте бузить, орлы, – душевно попросил бородатый тощий дяденька. – Откуда, шумные такие, будете?

– Из Питера, конечно, – с гордостью в голосе сообщил Серёга. – А, что, сразу не видно?

– Видно, – улыбнулся щербатым ртом мосластый парнишка. – Меня, кстати, Володькой зовут. Откликаюсь также на «Вовку» и на «Вована». А этот тощий – Виктор Василич.

– Лёонид, – солидно представился Макаров.

– Тиль, – отрекомендовался Даниленко. – А почему это, блин, петь нельзя? Не понял…

– Чтобы не подставлять товарищей по славной профессии, – доходчиво пояснил Василич. – Последнее это дело. Усекаете, питерские оторвы?

– Не очень, честно говоря.

– Это очень просто. Мы же стоим у дверей иностранной компании. Понимаете? И-но-стран-ной? У них же, европейцев утончённых, своя железобетонная логика. То бишь, они, рожи прямолинейные, привыкли мыслить масштабно. Мол: – «Бузят отдельные, слегка подвыпившие личности? Не важно. Не будет разбираться – кто да что. Всем просителям, на всякий пожарный случай, откажем в работе…». Теперь доехало?

– Доехало, – виновато шмыгнул носом Лёнька. – Не подумали. Погорячились. Были не правы. Каемся. Даже проставиться готовы. Только потом, когда денег на платформах заработаем.

– Это точно. Проставимся. Виноваты, – подтвердил Тиль. – И добродетель стать пороком может, когда ее неправильно приложат. Наоборот, деянием иным, порок мы в добродетель обратим[7].

– Молодцы, понятливые, – приветливо усмехнулся бородач. – Только не просто это – попасть на платформу. Так что, доставайте из рюкзаков русско-английские технические словари и занимайтесь. То бишь, заучивайте, пока не началось собеседование, основные буровые термины в иностранной интерпретации…

Глава третья

Северное море – страшная сила

Тестирование-собеседование и подписание Контрактов затянулось до позднего вечера. По завершению всех намеченных мероприятий, представители норвежской компании отобрали восемь человек, которые должны были проследовать на буровые разведочные платформы, расположенные в Северном море. На платформу VS-413/13, в частности, направлялись Лёнька, Тиль, Вован и Василич.

– Хорошая компашка подобралась, – вдумчиво резюмировал Даниленко. – Весёлая, по крайней мере.

– То бишь, скучать не придётся? – подозрительно прищурившись, предположил Василич.

– Это точно. Не придётся. Обещаю…

Тридцать четыре новых сотрудника Statoli ASA/4 ночь провели в комфортабельных гостиничных номерах «Арктик-Сити». За счёт щедрой заграничной компании, понятное дело.

Вроде бы, перед прощанием с любимой Родиной полагалось – по старинному русскому обычаю – крепко попьянствовать. Но ничего толком не получилось. Так, маята одна несерьёзная. Во-первых, деньги у народа, не считая неприкосновенных Евро, почти закончились. А, во-вторых, как-то неудобно было предаваться отчаянному загулу практически на глазах у новоявленных работодателей.

– Плохая примета – уезжать без полноценной и весёлой отвальной, – устраиваясь на узкой кровати, ворчал Лёнька. – Причём, не первая уже. Не будет, елочки зелёные, доброй дороги. Не будет…. Тьфу-тьфу-тьфу. Стук-стук-стук…

Утром в гостиничном ресторане состоялся сытный завтрак – уже, в полном соответствии с подписанными Контрактами, за казённый счёт. Потом всех загрузили в два солидных импортных автобуса и отвезли в местный аэропорт.

Длинная, до омерзения медлительная очередь. Прохождение паспортного контроля и таможни. Часовое ожиданье в международной зоне. Приглашение на посадку. Симпатичный импортный самолётик. Строгая команда, мол: – «Пристегните, твари, ремни!». Нудная рулёжка с полосы на полосу. Тягостное ожиданье. Короткий разбег. Взлёт. Вязкая дрёма…

Кто-то невежливо потряс за плечо.

– Что надо? – не разлепляя век, поинтересовался Макаров.

– Шоколада, – известил бодрый голос приятеля. – Килограмм пять-шесть. Больше, извините, не съесть. У меня желудок маленький. Сморщился и скукожился от регулярного потребления пива.

– Иди к чёрту.

– Просыпайся, чудак! – не отставал Тиль. – Красота просто неописуемая. Не пожалеешь, морда. Гадом буду…

Лёнька открыл глаза, отщёлкнул замок самолётного ремня, привстал и, перегнувшись через худющие колени Даниленко, сидевшего в крайнем ряду, заглянул в иллюминатор.

Картинка, представшая взору, завораживала: тёмно-чёрные, местами зеленоватые горы и плато, причудливо изрезанные длинными и узкими, слегка изломанными разноцветными полосами – серыми, серебристыми, тёмно-голубыми.

– Это – знаменитые норвежские фьорды, – любезно пояснил Серёга.

– Они самые. Всю жизнь мечтал увидеть…. Ух, ты! Прямо под нами корабль проплывает. Большой…. Ему навстречу другой идёт. Ещё больше. Действительно, красота. Спасибо, брат, что разбудил…

В положенное время самолёт приземлился в аэропорту норвежского города Тромсё.

Пассажиры покинули самолёт, пешком дошагали до симпатичного здания аэровокзала, получили багаж и, пройдя паспортный контроль, оказались в зале ожидания.

– Что дальше, парни? – засомневался бородатый Василич. – Куда нам?

– Вон же они, встречающие, – махнул рукой Лёнька. – Зажав в ладошках таблички с текстом, выстроились в ряд…. Ага, вижу нашего клиента. На прямоугольном светло-коричневом куске картона красным фломастером небрежно начертано – «VS-413/13». За мной!

Встречающий – молодой худосочный парнишка, говорящий на причудливой смеси английского и немецкого языков – с грехом пополам объяснил, что необходимо проехать на базу компании, где надо будет пройти подробный инструктаж по технике безопасности и подписать всякие бумажки.

– Надо, так надо, – покладисто согласился Тиль. – Поехали. Веди, Сусанин скандинавский, к автотранспортному средству.

Белый японский микроавтобус, жизнерадостно урча, тронулся в путь. Минут пять-семь за стёклами мелькали чёрно-бурые скалы, покрытые разноцветными лишайниками, далёкие, слегка голубоватые сопки и светло-зелёные «поля» лесотундры, местами заросшие густым кустарником.

– Прямо, как наш сибирский куруманник, – сентиментально вздохнул Вовка. – Это я про высокие кустики разных растений, образующих, переплетаясь между собой, единое целое. Ракита, ольха, ива, вереск, полярная берёза, багульник, прочие полезные растения…

Машина въехала в Тромсё.

– Среднестатистический западноевропейский населенный пункт, рассчитанный тысяч на пятьдесят-семьдесят населения, – вяло прокомментировал Тиль, считавший себя опытным и виды повидавшим путешественником. – Сплошные двух и трёхэтажные коттеджи, церквушки, сине-жёлтые квадратные «коробки» торгово-промышленных зданий. Совершенно ничего особенного и выдающегося, короче говоря. Кроме, понятное дело, величественных горбатых сопок, надменно нависающих над городком.

– Ты, брат, не прав, – не согласился с приятелем начитанный Макаров. – Во-первых, не забывай, что Тромсё расположен почти на четыреста километров севернее Полярного круга. Во-вторых, здесь имеются самые северные в мире: Университет, ботанический сад, планетарий и пивоваренный завод. В-третьих, наличествует несколько вполне приличных футбольных команд. Причём, одна из них регулярно борется за самые высокие места в чемпионате Норвегии.

– Тогда-то оно, конечно. Типа – совсем другое дело. Уважаю…. Опаньки! Да, впечатляет, ёлы-палы.

Микроавтобус въехал на длиннющий мост, элегантно переброшенный над тёмно-голубыми водами.

– Это какой-то фьорд? – спросил любопытный Вовка. – В смысле, под нами?

– Нет, морской залив, – ощущая себя опытным экскурсоводом, пояснил Лёнька. – Сейчас, друзья мои, мы едем по Тромсёйскому мосту, являющемуся одной из главных достопримечательностей этого города. Мост имеет рамно-консольную конструкцию и состоит из пятидесяти восьми пролётов. Его полная длинна – более километра, средняя высота пролётов над уровнем моря – около сорока метров. Приметное, как не крути, сооружение…. Между прочим, Тромсёйский мост был построен за неполные три года. Усекаете? Внутренний голос мне навязчиво подсказывает, что в нашей современной России аналогичный инженерный объект возводили бы лет десять-пятнадцать. Если, блин вороватый, не дольше. Типа – выгодный бизнес, ничего личного…

Мост остался позади. Микроавтобус, въехав через распахнутые настежь двустворчатые ворота, остановился возле стандартного двухэтажного сборного здания промышленного назначения, выкрашенного в благородный тёмно-синий цвет.

– Вылезайте, господа, – на странном немецко-английском диалекте велел водитель. – Двое идти внутрь. Вон в ту дверь. Двое сидеть на скамеечке и ждать. Удачи!

Автомобиль, коротко бибикнув на прощанье, уехал.

– Имеются ли среди нас некурящие индивидуумы? – притворно нахмурившись, поинтересовался Даниленко. – Променявшие исконную мужскую забаву на – так называемый – здоровый образ жизни?

– Табачным зельем не балуюсь, – откликнулся правильный Василич. – Даже не пробовал ни разу.

– Я тоже, – почему-то засмущался Вован. – То есть, раньше, конечно, покуривал. А потом женился и бросил. Супруга попалась очень строгая. Заставила бросить.

– Бывает, – понятливо вздохнул Лёнька. – Плавали – знаем…. Тогда, ребятки, шагайте на инструктаж. А мы, извиняйте покорно, подымим слегка…

По разные стороны от нужной двери – вдоль длинной стены – стояло по две скамьи. На одной из них они и обосновались.

Макаров и Даниленко закурили, а Володька и Василич, оставив рюкзаки на попечение товарищей, прошли внутрь здания.

– Пахнет морем, – с удовольствием затягиваясь табачным дымом, глубокомысленно высказался Лёнька. – Прямо как в Мурманске. Но, вместе с тем, чувствуется…э-э-э, что-то чужеродное.

– Это точно, – поддержал Тиль. – Из серии: – «Хоть похоже на Россию, только, всё же, не Россия…». В чём тут дело? Может, в непривычно-избыточной чистоте? Пока ехали от аэропорта – смотреть противно было за автобусные окошки: всё аккуратненькое такое, ухоженное, словно бы кукольно-игрушечное…. А, здесь? Как я понимаю, сейчас мы находимся на территории ремонтно-складской базы, принадлежащей нефтяной компании. Где же, чёрт побери, всякие разные ржавые механизмы и железяки непонятного предназначения? Пустые двухсотлитровые бочки из-под солярки? Почему, в конце-то концов, не наблюдаю на земле – и тут, и там – разнокалиберных масляных пятен? Почему? Не понятно…. Кто мне объяснит?

Подъехал ещё один белый микроавтобус – точная копия первого, и из него браво десантировалось шестеро рослых парней, облачённых в одинаковые ярко-бирюзовые спортивные костюмы, с объёмными кожаными сумками в руках.

Микроавтобус уехал, а парни, обернувшись, с удивлением уставились на Лёньку и Тиля, после чего принялись о чём-то громко галдеть (на совершенно незнакомом языке), и, нагло пересмеиваясь между собой, смешно размахивать руками.

– Что это с ними? – забеспокоился Макаров. – Суетятся, волнуются, в нас пальчиками тыкают.

– Сейчас проясним ситуацию, – отправляя окурок в урну, пообещал Даниленко и, поднявшись на ноги, гаркнул на языке туманного Альбиона: – Чего скалимся и веселимся, уважаемые? Здесь вам не бродячий цирк. Да и клоунов поблизости не наблюдается. По крайней мере, профессиональных…. Итак, в чём дело?

После двухсекундной паузы вперёд выступил представительный деятель, физиономию которого украшала рыжая шкиперская бородка, и на хорошем английском сообщил:

– Извините, мы никого не хотели обидеть. Просто вы, господа, внешне очень похожи на Тиля Уленшпигеля и Ламме Гудзака. Эти легендарные персонажи очень популярны у нас на родине, в Нидерландах…

– Мы в курсе, – перебил рыжебородого Серёга. – Более того, весьма польщены. Но, тем не менее, это не повод – тыкать пальцами и пошло хихикать. Не правда ли?

Лёнька покинул скамью, взял в руки толстую метровую арматурину, прислонённую к стене здания, несуетливо примерился и, утробно крякнув, ловко «завязал» на середине металлического прута некое подобие пышного узла-банта.

После этого он невозмутимо подтвердил:

– Правда ли, правда ли. Махровое хамство, оно всегда наказуемо. Рано или поздно. Так что, земляки славного принца Вильгельма Оранского, учтите на будущее. Чтобы потом не обижаться…. А сейчас – свободны. Отдыхайте, родные. Наслаждайтесь целебным приморским воздухом.

Голландцы тут же прониклись, торопливо подхватили свои кожаные сумки и, неуклюже извиняясь, отправились к дальней скамье, расположенной по другую сторону – относительно входных дверей.

– Знай наших, – победно ухмыляясь, пробормотал Тиль. – Типа – нечего наглеть, меры не зная…

– Значит, в Голландии до сих пор обожают читать и перечитывать литературные произведения Шарля де Костера? – спросил Макаров. – Раз Уленшпигель так дорог голландцам?

– Образ Уленшпигеля.

– В смысле?

– Видишь ли, друг мой Лёньчик, роман де Костера «Легенда о Тиле…» является лишь художественным произведением. Не более того.

– То есть, никакого Тиля Уленшпигеля – на самом деле – и не было?

– Трудно сказать однозначно, – признался Даниленко. – Вполне возможно, что это – просто собирательный образ, начавший проявляться в народном сознании ещё в четырнадцатом-пятнадцатом веках. Этакий среднестатистический бродяга, плут, шутник и балагур. Ну, как Ходжа Насреддин, бравый солдат Швейк или же наш Василий Тёркин. Так что, достославный и сообразительный Шарль де Костер просто воспользовался народными легендами и сказаниями – применительно к реалиям шестнадцатого века…. Впрочем, отдельные научные источники утверждают, что Тиль Уленшпигель – историческое лицо. Он, якобы, родился примерно в 1300-ом году в городке Кнайтлинге, много путешествовал по Германии, Бельгии и Нидерландам, а потом умер от бубонной чумы в Мёльме, в печальном 1350-ом году. Правда, успел оставить после себя целую кучу отборных анекдотов, баек, шуток и разных весёлых историй…. Как оно было на самом деле? Трудно сказать…

Часа через четыре, когда все инструктажи были успешно завершены, а необходимые бумаги подписаны, Оле Далин – старший инженер Statoli ASA/4, отвечавший за комплексную безопасность труда – попросил новых сотрудников построиться рядом с входной дверью. Мол, для последних прощальных наставлений.

Построились, понятное дело.

– Господа, рад был познакомиться, – пресно улыбнувшись, сообщил Далин. – Вы представляете собой полноценную буровую смену. То есть, единую и монолитную команду. Вместе вам предстоит отработать – как минимум – полтора месяца. Дальше поглядим. Ребята, которых вы сегодня замените, после законного отдыха будут переброшены на новую платформу. Плановая ротация кадров…. По составу смены. Предусмотрены два палубных рабочих и два помощника бурильщика. Эти должности займут наши русские коллеги. Далее – бурильщик, крановщик, комплексный механик, моторист, диспетчер. И, конечно же, сменный бригадир. Мистер Ванроуд, подойдите, пожалуйста, – рядом со старшим инженером появился рыжебородый голландец. – Спасибо…. Итак, уважаемые господа буровики, на ближайшие полтора месяца мистер Ванроуд является вашим полновластным начальником, королём, прокурором, адвокатом, депутатом и Богом – в одном лице…

– Влипли в очередной раз, – тихонько пробормотал Макаров. – Хотя по-другому, наверное, и не бывает.

Оле Далин, тем временем, продолжил:

– В единоличную компетенцию сменного бурового бригадира входят следующие понятия-возможности: перераспределять должностные обязанности между подчинёнными, отстранять от работы за грубые нарушения техники безопасности, заполнять ежесуточные ведомости с коэффициентами трудового участия каждого члена бригады, подавать предложения по премированию и депремированию отдельных сотрудников, ну, и многое другое…. Мистер Ванроуд, будут ли у вас какие-либо просьбы и пожелания?

– Будут, – мстительно прищурился голландец. – На ближайшие полтора месяца в моей бригаде, в соответствии с правилами компании, вводится «сухой закон». Поэтому я бы хотел провести ревизию личного багажа палубных рабочих и помощников бурильщика. Общеизвестно, что русские жить не могут без алкоголя.

– Без вопросов, мы всё понимаем, – развязывая шнуровку рюкзака, широко и добродушно улыбнулся Тиль. – Милости просим, господин бригадир! Не стесняйтесь! Пока наш нрав не искушён и юн, застенчивость – наш лучший опекун[8]…

Определённые результаты, всё же, обыск принёс – у Володьки изъяли две полулитровые банки с пивом, а в боковом кармане рюкзака Даниленко обнаружили плоскую фляжку из нержавейки (грамм, наверное, на четыреста), заполненную качественным армянским коньяком.

«Эх, мистер Ванроуд, простота голландская. Дорого же тебе этот коньячок будет стоить», – подумал Лёнька. – «Тиль тебе этого фортеля не простит. Ни в жизнь. Обязательно, так его и растак, посчитается…».

Дальше всё было просто. Подкатила парочка давешних беленьких микроавтобусов. Загрузились, вернулись в аэропорт, пересели на вертолёт, вылетели. Минут через сорок пять успешно приземлились на буровой платформе VS-413/13. Там их уже ждали десять мужиков со слегка осунувшимися физиономиями – двое русских, три венгра и пятеро датчан – сменный коллектив, жаждущий скорейшей встречи с цивилизованной Большой Землёй.

Приветствия, живой разговор, обмен шутками-прибаутками.

– Прекращаем заниматься ерундой! – скомандовал Ванроуд. – Уже через два с половиной часа нам заступать на смену. Осматриваем бытовые помещения, обживаемся, получаем спецовки и каски, переодеваемся. Времени в обрез…. За мной!

Осмотрелись, обжились, получили, переоделись. В положенное время заступили на смену.

Буровой снаряд находился на поверхности. Вован и Василич подкатили тележку с новым буровым долотом, массивные шарошки которого были оснащены техническими алмазами. Сноровисто окрутили старое долото, поменяли на новое. Тележку откатили в сторону. Прицепили старое долото к стропам. Сытым котом загудел мощный судовой кран.

– Как оно, ребятки? – подойдя, поинтересовался улыбчивый бурильщик Ганс Аарон. – Готовы, бродяги русские, к процессу спуска? Не забыли, как оно делается?

– Дело нехитрое, – скромно улыбнулся Тиль. – Хватай трубы щипцами, да успевай открывать-закрывать элеватор. Начинай, мастер, не сомневайся. Гадом буду – не подгадим…

Длинно и заливисто взвизгнула-всхлипнула лебёдка, первая труба с навинченным на неё долотом заскользила – внутри колонны обсадных труб – вниз. Процесс, как говорится, пошёл…

В положенное время смена завершилась. Стихли двигатели бурового агрегата и различных насосов – промывочных, дожимных, масляных. Вокруг установилась тишина. Только где-то над Северным морем испуганно кричали-вопили чайки, да в нижних помещениях платформы размеренно и по-деловому постукивали дизеля.

Вахтенные обязанности были сданы следующей смене.

– Следуем вниз, принимаем душ, обедаем и ложимся спать, – велел Ванроуд. – Не забывайте, что через семь часов пятьдесят две минуты нам снова предстоит выходить на работу.

– Мы вас догоним, – пообещал Тиль. – Перекурим, для начала, на свежем воздухе.

– Как будет угодно. Только, коллеги, пройдите на северную оконечность платформы. Там оборудована специальная профильная площадка. И, пожалуйста, не выбрасывайте окурки за борт…

Они стояли возле полутораметровых алюминиевых перил, неторопливо курили и задумчиво вглядывались в морские дали.

– А в роли пепельниц выступают пустые консервные банки, наспех закреплённые на прутьях перил, – хмыкнул Даниленко. – Чисто, блин, по-нашему…. Чего это, дружок толстый, с твоими глазками? Мечтательные такие, подёрнутые дымкой романтической…. Наверное, по давней устоявшейся привычке, стишки сочиняешь?

– Есть такое дело, – сознался Лёнька.

– И, пардон, как успехи?

– Сочинил.

– Тогда зачти.

– Слушай…

Море ластится – обманчиво – доверчиво.

Где-то там внизу – метрах в пятидесяти пяти от горизонтальной плиты платформы.

Сизо-фиолетовый закат. Поздний вечер.

Ерунда. Другое я помню.

Впрочем, кому она нужна, моя сраная память?

Никому.

Море. Волны. Лёгкая туманная замять…

Питер, оставшийся где-то вдали?

Перестаньте, господа.

Старая ржавая баржа – лет так сорок тому назад – засевшая на мели,

Навсегда.

Волны, несущиеся – по страшной скорости – к берегу.

Серые такие, хищные…

Чайки наглые, насмешливые.

Лишние.

Первая смена закончилась.

По идее – должен быть устать.

Пожевать норвежских котлеток

И завалиться спать…

Может, и устал.

Но спать совсем не хочется.

Мысли бродят – в голове – разные.

Как же я – ненавижу – одиночество!

Как же я не люблю – праздники…

И ещё – чисто – напоследок.

Я очень люблю – пиво.

Тут его нет – и в помине.

На все стороны света – Северное море – подмигивает криво.

Северное море. Страшная сила…

Глава четвёртая

Сиреневый туман – над нами проплывает

Перекурили, спустились в бытовой отсек, посетили душ, перекусили – по полной программе – норвежскими рыбными котлетками и прочими деликатесами, после чего завалились спать.

Их «бытовая приватная территория», выражаясь по-местному, была рассчитана на четыре усталые персоны. В данном случае – на четыре русские персоны. Усталые? В меру, мать его. В меру…

– Странно, но никаких запоров и защёлок на дверях не предусмотрено, – пожаловался хозяйственный Василич. – Даже не закрыться.

– Серьёзно? – заинтересовался Тиль.

– Гадом буду. Как ты любишь выражаться. Спокойной ночи, буровые соратники. Смерть придёт внезапно – грязной и босой…

Лёнька ощутил – на уровне природного инстинкта – некое непонятное движенье.

– Спите, спите, – долетело бормотанье знакомого голоса. – Это я так. По нужде. Спите…

Тихо и ненавязчиво зазвенел казённый будильник.

Прошелестело. Простучало. Раздался шум льющейся воды. Где-то басовито загудел электрический чайник. Раз-другой глухо хлопнул холодильник.

– Пора, однако, вставать, – сонно пробормотал Лёнька. – Пока ванную не заняли…

На норвежской буровой платформе не существовало таких глупых понятий, как: завтрак-обед-ужин. График – «четыре через восемь», та ещё штучка, сбивающая напрочь любые представления о реальном времени суток. Поэтому – просто «еда».

Да и общей столовой не существовало. Три смены, значит, три «бытовые территории». Плюсом четвёртая – для местной аристократической элиты: капитана платформы и прочих важных особ, палец о палец не ударяющих. Бывает. Типа – поганый капитализм в действии….

Еду, короче говоря, подавали прямо в «общее помещение» каждого бытового отделения.

Проснулся, позевал от души, почесался, умылся, оделся, вышел в «кают-компанию», а стол уже жрачкой заставлен. Очень, знаете ли, удобно и правильно. Высший писк, типа – крысиный. Или же шик – парижско-миланский. Мать вашу, кулинарную затейницу…

Лёнька, справив нужду и наскоро умывшись, пристроился за обеденным столом.

– Омлет из порошка сварганили, – жадно чавкая, доложил Тиль. – Суки гнусные и жадные. На всём экономят. И в вишнёвом соке ощущаются характерные химические нотки.

– Зато бекон – самый натуральный, – сообщил Василич.

– Ну, ты скажешь! Бекон…. Его подделать очень трудно. То бишь, полностью невозможно…

За соседним столом, где завтракали голландцы, тоже было шумно – смешки и шуточки практически не стихали.

– А, где наш сменный бригадир? – забеспокоился Вован. – Неужели, их благородие проспать изволили?

Тихонько скрипнула дверь каюты, где в гордом одиночестве квартировал мистер Ванроуд, после чего в помещении установилась тревожная и вязкая тишина.

Макаров обернулся и непроизвольно – от неожиданности – громко икнул.

На пороге спальни стоял сменный бригадир, облачённый в ярко-оранжевые семейные трусы. Упитанное тело Ванроуда – с головы до ног, включая и некогда рыжую шкиперскую бородку – было покрыто бело-сине-красными полосами.

– Цвета российского флага, – тихонько восхитился Василич. – Натуральная картина маслом.

– Вернее, качественной зубной пастой. То бишь, русская народная забава. Старинная и пионерская. Три тюбика ушло. Будет знать, гнида рыжая, как коньяк отбирать у честных людей, – пояснил шёпотом Тиль, после чего – уже в полный голос – невинно поинтересовался: – Это вы, господин начальник, решили поиграть в отважных североамериканских индейцев? Типа – вышли на тропу войны?

– Узнаю, чья это проделка – со света сживу, – зло скрипнув зубами, пообещал Ванроуд. – Выброшу в суровое Северное море на корм голодным акулам…

«Ну-ну, ухарь разноцветный. Выбросил один такой», – мысленно усмехнулся Лёнька. – «Кишка, блин, тонка. Да и акулы здешние воды не балуют своим вниманием, предпочитая благословенные тропические широты…».

Дверь – с громоподобным стуком – захлопнулась.

– Пошли-ка, ребятушки, в тутошнюю «гардеробную», – подчёркнуто-равнодушным голосом предложил Даниленко. – Скоро, как-никак, на смену заступать. Рядись – во что позволит кошелек, но не франти – богато, но без вычур. По платью познаётся человек[9]…

– Шутка ещё не закончена? – едва сдерживая смех, спросил догадливый Володька.

– Ага. Я мыло из бригадирского душа конфисковал, шампунь вылил в раковину, а пластиковый пузырёк наполнил «жидким стеклом»[10], которого в любом солидном буровом хозяйстве – хоть залейся.

– Да, пора, от греха подальше, сматываться, – поднимаясь из-за стола, подытожил Леонид. – Сейчас такие звонкие вопли начнутся – мама не горюй…

Впрочем, никаких серьёзных последствий эта дурацкая клоунская выходка за собой не повлекла. Ванроуд оказался – на удивление – приличным человеком, и скандала раздувать не стал. Только сходил к местному начальнику складских служб и разжился надёжной защёлкой-щеколдой.

Правда, установить запорное устройство сам не смог – по причине кривоватых ручонок, растущих из голландской упитанной задницы. Василич, добрая душа, сбегав за дрелью, шурупами и дюбелями, помог. А, как же иначе? Буровик буровику, как известно, друг, товарищ и брат…

Через две недели произошло маленькое чудо.

– Объявляется выходной. Вернее, сразу два. То есть, на две стандартные четырёхчасовые смены, – объявил во время приёма пищи Ванроуд. – Существует авторитетное мнение, что наша скважина начала отклоняться в сторону от намеченной траектории. Прилетели геофизики. Будут опускать вниз всякую хитрую аппаратуру. Что-то там измерять. Так что, на ближайшие двадцать четыре часа все свободны. Отдыхайте, бродяги. Желательно, с пользой. Например, организуйте международный шахматный турнир…

– Повезло, однако, – облегчённо вздохнул Лёнька. – Сегодня же у нас семнадцатое июля, день моего рожденья. Говорят, что в такой знаменательный день имениннику нельзя работать.

– Плохая примета? – насмешливо прищурился Даниленко.

– Угадал, она самая.…Кстати, а где твой, то есть, мой подарок?

– Обязательно будет, – заверил приятель. – Минут через двадцать поднимайся на верхнюю палубу. Увидишь…. Ты, ведь, последние лет десять-двенадцать день рожденья отмечал сугубо на рыбалке?

– Конечно. Разве бывает по-другому?

– Вот, и я про то же. Ладно, пошёл. Дела. А ты, брат, пока чайку попей. Со свежими норвежскими плюшками и пирожками, понятное дело. Встретимся наверху…

Через оговорённые двадцать минут Макаров направился на верхнюю палубу. Неторопливо поднимаясь по ступеням узкой лесенки, он слегка насторожился – сверху доносились странные звуки:

– Хр-р-р! Хр-р-р! Хр-р-р!

Выбравшись на палубу, Леонид радостно улыбнулся – возле алюминиевых перилл, ограждающих буровую платформу по периметру, располагалась жёлто-голубая надувная лодка, уже накаченная на четыре пятых, а «хрюкающие» звуки издавал – под воздействием мускулистой ноги Тиля – компактный насос, именуемый в простонародье «лягушкой».

– Бытовой консерватизм – отличная штуковина, заслуживающая искреннего уважения, – небрежно оттолкнув насос в сторону и тщательно завернув пробку на лодочном клапане, известил Серёга. – У тебя, братишка, наличествует устойчивая привычка – праздновать день рожденья именно на рыбалке?

– Имеется, – подтвердил Лёнька. – Только лодки маловато будет. Ещё, как минимум, удочки нужны.

– Достал. Поль Ларсен, местный завсклада, мужик запасливый. Судя по всему, у него есть абсолютно всё. Выдал две надёжные удочки для ловли в отвес. Лески на катушках намотано метров по семьдесят-восемьдесят. Имеется коробочка со стандартными блёсенками. Кстати, сегодня на море, как раз, наблюдается полный штиль. Идеальная погодка. Следовательно, обойдёмся без якоря.

– А, на что мы будем рыбачить?

– Вот, миска с креветками. Я их разморозил в микроволновке…. Ну, как тебе дружеский подарочек?

– Шик и блеск. Спасибо большое.

– Не за что. Заходите ещё. Где дальновидность только подводила[11]…

Они прошли в «гардеробную», переоделись в рабочие спецовки – ярко-красные клеёнчато-брезентовые штаны и куртки, а на ноги надели тёмно-зелёные резиновые (полихлорвиниловые?) сапоги.

– Может, под куртки напялим по тёплому свитеру? – предложил Тиль. – Сегодня, конечно, не холодно, на уровне плюс двенадцати. Но, всё же, Северное море. От него, родимого, всего можно ожидать.

– Напялим, не вопрос, – согласился Макаров. – Жаль, что выпить нечего. Непорядок.

– Здесь, извини, ничем помочь не могу. Сухой закон, будь он неладен…. Так, пошли на кухню. Захватим чего-нибудь пожрать.

На кухне к ним неожиданно подошёл рыжебородый Ванроуд – первым делом, попросил далеко не отплывать от буровой платформы, после чего поздравил Леонида с днём рожденья, оглянувшись по сторонам, вручил фляжку из нержавейки, наполненную коньяком и, заговорщицки подмигнув, попросил:

– Никому, пожалуйста, не рассказывайте. Пусть этот алкогольный момент, злостно нарушающий бытовую дисциплину, останется между нами…

Они – с помощью Вовки, Василича и длинной верёвки – спустили резиновую лодку на воду. Потом набросили наплечные сумки с продовольствием, удочками и прочим, закрепили за спинами по веслу и – по узкой специальной лесенке, надёжно приваренной к одной из «ног» платформы – полезли вниз.

– Ни чешуи вам, ни хвостика! – традиционно пожелал Василич.

– К чёрту! – отозвался Лёнька.

Над морем царило полное безветрие. Серые воды размеренно покачивались – словно фруктовое магазинное желе, случайно упавшее на пол. Светло-жёлтое северное солнышко боязливо проглядывало через узкий просвет в белых кучевых облаках.

Когда лодка отплыла от платформы метров на двести пятьдесят, Тиль перестал грести и предложил:

– Давай, здесь попробуем?

– Попробуем, – привязывая к концу лески узкую светлую блесну, согласился Лёнька. – Почему бы и нет? Смотри-ка ты, лодка застыла на месте, словно мы стоим на якоре.

– Ветра нет, всякие течения отсутствуют…. Держи креветки.

Тяжёлая блесёнка уверенно ушла под воду. Макаров принялся сматывать с катушки леску, тихонько считая:

– Примерно метр, второй, третий, четвёртый…. Удар! Есть контакт!

Несколько движений руками, и у него в ладонях оказалась небольшая – грамм на сто пятьдесят – серебристая рыбёшка.

– Кажется, ставридка, – предположил Тиль. – Хотя, могу и ошибаться. В морской рыбе – в отличие от озёрной и речной – я мало что понимаю.

– Ставридка, так ставридка. Ничего не имею против. Дай-ка мне пустой полиэтиленовый пакет. Ага, спасибо. Продолжаем наш процесс…

Клёв был активным и весёлым. Через полчаса в пакете бодро прыгало около двадцати шустрых рыбёшек.

– На пару сковородок уже наловили, – одобрил Лёнька. – Только мелковата, на мой частный взгляд, добыча. Хотелось бы поймать что-нибудь посолиднее. Воспользуюсь, пожалуй, озёрным опытом…

Он ловко и непринуждённо насадил на крючки тройника по несколько жёлто-чёрных глаз ставриды, бросил блесну за борт и стравил с катушки порядка двадцати метров лески.

Уже через пару-тройку минут эта рыбацкая хитрость была полноценно вознаграждена, и Макаров вытащил из морской воды упитанную полуторакилограммовую треску.

– Совсем другое дело! Поздравляю! – обрадовался за друга Тиль и достал из кармана куртки фляжку. – Предлагаю выпить за рыбацкую удачу! Ну, и за твой день рожденья, ясен пень. Держи, глотай. Ещё…. Молодец, хватай бутерброд с копчёной колбаской. Насаживайте ложь, и на живца ловите карпа правды. Так все мы, люди дальнего ума, издалека, обходом, стороною, с кривых путей выходим на прямой[12]…

Вернув фляжку, Лёнька поднёс аппетитный бутерброд ко рту, но тут же, опустив руку, задрал голову вверх – на резкие и тревожные звуки.

– Приличная стая диких гусей чешет к берегу, – пояснил Даниленко. – С чего бы это, вдруг? Впрочем, их дела…. Ладно, дружище, твоё здоровье! Буль-буль-буль…. Хорош напиток! Хорош, ничего не скажешь…. Смотри, правее наблюдается ещё одна птичья стая.

– Это, похоже, очень большие чайки. То бишь, морские бакланы.

– И с левой стороны птицы летят. Утки? Серые гуси? Или же казарки?

– Не знаю, – вертя головой по сторонам, признался Макаров. – Меня, впрочем, сейчас не птички волнуют-интересуют…

– А, что же тогда? Наверное, рыбки?

– Не угадал. Посмотри-ка в сторону открытого моря.

– Ух, ты, носороги носатые! – восхитился Тиль. – Сиреневая стена наплывает прямо на нас. Высокая такая, почти до самого неба. Похоже, идёт густой туман.

– Передай-ка мне фляжку, – попросил Лёнька, и, побулькав от души, затянул: – Сиреневый туман – над нами – проплывает. Над тамбуром горит – полночная звезда. Кондуктор не спешит. Кондуктор понимает, что с девушкою я – прощаюсь навсегда…

Пришёл туман. Нет, не так.

Плотный сиреневый туман поглотил их – сразу, полностью, жадно и решительно. Раз, и всё…

Вокруг установилась полная и абсолютная тишина – был слышен только взволнованный перестук двух сердец. Ужасно чесались барабанные перепонки.

«А ещё чётко-чётко ощущается-угадывается ход Времени», – подумал Макаров. – «Или же это окружающее Пространство – медленно-медленно – поворачивается вокруг собственной невидимой оси?».

Сиреневый туман отступил, рассеялся, растворился.

По безбрежной морской глади отчаянно заплясали-запрыгали легкомысленные солнечные блики.

– Сколько времени мы провели в тумане? – спросил Лёнька. – Минут пять? Десять?

– Минут? – удивился Тиль. – Мне показалось, что несколько полновесных часов…. Между прочим, буровая платформа VS-413/13 пропала.

– Как это – пропала?

– Так это. Исчезла. Неожиданно и бесследно. Мать его. А ты, дружище, здесь. Вместе со мной…

Глава пятая

Сюрпризы на берегу

Макаров, опираясь ладонями на тугой лодочный борт, осторожно поднялся на ноги.

– Э-э, – забеспокоился напарник. – Поаккуратней, пожалуйста. Как бы не перевернуться…. Ну, чего разглядел-то?

– Ничего интересного и заслуживающего внимания. Море, море, море…. Только на юго-востоке, судя по солнцу, виднеется туманная дымка, сквозь которую проглядывают крохотные чёрные точки и чёрточки. Это, надо думать, части-элементы горной прибрежной страны – всякие там пики, плато и седловины перевалов…. Буровой платформы, увы, не вижу. Наверное, нашу лодку отнесло далеко в сторону. Чем, интересуешься, отнесло? Возможно, что недавним сиреневым туманом. Больно, уж, он был вязким, тяжёлым и плотным. То есть, «прихватил» нас, сволочь приставучая, и протащил на несколько километров. Чего только не случается на этом странном Свете…

– И, что будем делать?

– Понятия не имею, – признался Лёнька. – Я, как назло, мобильник в каюте оставил.

– И я.

– Давай, здесь поплаваем немножко? Типа – широкими кругами, ориентируясь на солнышко? Вдруг, и отыщем пропажу.

– Поплаваем, конечно…

Минут через двадцать Тиль сообщил:

– С севера-запада планомерно наползают тёмно-сизые грозовые облака. Слышишь – далёкие раскаты грома? Вот, и ветер задул резкими порывами. Волна пошла. Плохи дела.

– Не скажи. Могло быть и гораздо хуже.

– Куда, блин норвежский, хуже?

– Ветер дует в берег, – пояснил Макаров. – Погребём в том же направлении. Пристанем к берегу, выйдем к человеческому жилью. Свяжемся с платформой, или же с базой в Тромсё. Объясним ситуацию. Мол, так и так, случайно заблудились…. А если бы ветер дул в противоположном направлении? Унесло бы, век свежего пива не пить, в открытое море. Поминай, как звали.

– Ругаться, конечно, будут. И по деньгам, сто процентов, накажут. То бишь, депремируют. Ладно, гребём. Других вариантов не наблюдается, а ветер крепчает прямо на глазах.

Ветер, действительно, крепчал. Волны становились всё выше и выше. Они уже с лёгкостью догоняли и перегоняли надувную лодку, безжалостно бросая её из стороны в сторону.

Несмолкаемый визгливый вой ветра, потоки холодной воды, безостановочно летящие через лодочную корму, редкие крупные капли дождя, ярко-жёлтые изломанные молнии, глумливые и оглушительные раскаты грома. Короче говоря, ничего приятного. Хорошо ещё, что ярко-красные буровые куртки (с капюшонами), и штаны были непромокаемыми. Слабое утешенье, но, всё же…

Через несколько часов впереди показался берег.

– Меняемся местами, – велел Лёнька. – Я сяду на вёсла. Ты уже малость подустал, а впереди…м-м-м, ничего хорошего не наблюдается. Сплошные чёрные ребристые скалы, о которые – со страшной силой – разбиваются морские волны. Мясорубка, мать его, натуральная.

Заняв место на заднем сиденье, Даниленко уточнил:

– Что мне делать?

– Высматривай подходящее место для причаливания. Я сейчас пойду наискосок по отношению к берегу. Так что, не зевай.

– Понял…. Пока ничего подходящего. Правым веслом работай активней! Правым! А левым, наоборот, табань…. Навались, иначе долбанёмся о торчащий из воды камень. Навались! Молодец, пронесло…. Вижу проход в скалах! Поворачивай направо! Ещё! Ещё немного! Достаточно. Вперёд!

Лодка с разгона ткнулась носом в низкую песчаную косу. Одновременно с этим раздалось громкое змеиное шипенье.

– Пропороли-таки лодочку, – огорчился Макаров. – Видимо, случайно чиркнули бортом об острую грань гнейсовой скалы. Жалко.

– Да и Бог с ним, – отмахнулся Тиль. – Подумаешь. Потом заплатим сполна за испорченное казённое имущество, и все дела. Пошли, брат, поищем людей. Прощай, лодочка! Спасибо за помощь. Искать того напрасно, кто не желает, чтоб его нашли[13]…

Скалы, скалы, скалы – черные, серые, бурые, поросшие мхами и лишайниками.

– Ерунда какая-то, – на ходу ворчал Лёнька. – Уже примерно на полкилометра отошли от берега, а вокруг всё одно и то же – скалы, скалы, скалы…. Ага, кажется, начинается заметный подъём, да и камней с рвано-острыми краями под ногами стало гораздо меньше. Похоже, что сейчас мы двигаемся по пологому склону сопки. Хорошо ещё, что дождик перестал. Грозовые облака благородно откочевали к югу.

Подъём всё длился и длился. Незаметно наступил светло-фиолетовый вечер, начало темнеть.

– Выходим на вершину…, – хрипло выдыхая, объявил Тиль. – Так, вроде вышли. А, что дальше? Хрень какая-то – насквозь непонятная и неправильная…

– Странные дела, – смахивая ладонью со лба капельки пота, согласился Макаров. – Сплошная призрачная темнота. Ни единого огонька вокруг…. Нет, я всё понимаю, мол, северная оконечность Норвегии, четыреста с лишним километров за Полярным Кругом. Но, всё же…. Мы сейчас стоим на вершине сопки. Обзор – лучше не бывает. Километров, наверное, на…, хрен знает на сколько. И – ни одного жилого огонька? Как, Серёга, такое может быть? Может, произошла какая-то серьёзная авария, связанная с электричеством?

– Жилые огоньки, говоришь? Ну-ну. Ерунда это, между нами говоря. То бишь, незначительная мелочь. Из серии – всякое бывает. В том числе, и техногенные аварии…. А куда, спрашивается, подевались два многополосных шоссе? Я же чётко помню географическую карту. Одно шоссе должно проходить с той стороны сопки, откуда мы пришли. Второе – с этой. Закавыка, однако. Вернее, шарада неразрешимая.

– Может, это и не Норвегия вовсе? В том смысле, что чёртов туман затащил нас э-э-э…

– Куда – затащил?

– А чёрт его знает – куда!

– В том-то всё и дело, что непонятно, – тяжело вздохнул Даниленко. – Совершенно ничего непонятно. Ничего…. Ладно, ночь приближается, пора задуматься о комфортабельном походном лагере. Там, ниже по склону, я приметил подходящую лощинку – ручеёк ненавязчиво шумит, имеется наполовину засохший кустарник. То бишь, куруманник, как выражается наш Вовочка, выросший в Сибири…. Пошли, брат.

– Пошли.

Они отыскали на берегу ручья подходящую ровную площадку, оперативно наломали сухих веток ракиты, развели аккуратный и яркий костерок.

– Пройдусь вдоль русла, поищу более серьёзных дровишек, – сообщил Тиль. – А, что ты задумал?

– Пойманную ставриду почищу и выпотрошу. Я догадался перочинный ножик прихватить с собой.

– Знаешь, я рыбу, конечно, люблю ловить. А, вот, кушать – не очень. Тем более, у нас собой нет ни сковороды, ни кастрюльки, ни соли…. Как ты её будешь готовить?

– Насажу на прутики вереска и запеку над костром.

– Фу, уже слегка подташнивает…. Может, не надо? Типа – рыбу выбросим, а поужинаем бутербродами?

– Не пойдёт, – нахмурился Леонид. – Ты не забыл, что вокруг наблюдается сплошная и безлюдная глухомань? Поэтому надо к продовольствию относиться бережно, трепетно и уважительно. Когда ещё мы доберёмся до людей? Молчишь? Вот, то-то же…. Поэтому на сегодняшний вечер и на завтрашнее утро объявляется «рыбный день». Сейчас ставридку покусаем, а с утра – треску. Извини, но так надо. А два бутерброда и упаковка норвежских сосисок автоматически переходят в категорию – «неприкосновенный запас»…

Даниленко приволок и подбросил в костёр парочку приличных берёзовых коряжин.

– Прошу к столу, – пригласил Лёнька. – Рыбка приготовилась.

Они допили коньяк, закусили ставридой, закурили.

– Какая, всё-таки, гадость, эта ваша запечённая и совершенно несолёная рыба, – брезгливо поморщился Тиль. – Смотри, сколько звёзд высыпало на небе! Крупные все такие, неправдоподобно-яркие…. Слышишь? Ночной филин тревожно заухал. А, воздух? Чистый и безумно-вкусный.

– Чистый, спорить не буду. Вкусный. Но первобытной дикостью – так и шибает в нос…

Наступило утро – прохладное, влажное и промозглое.

– Вершина сопки скрыта в молочно-белом тумане, – зябко передёрнул плечами Макаров. – Хорошо, что вчера мы свитера одели.

– Это точно, – поддержал напарник. – Что предложишь по тактическим планам на сегодняшний день?

– Писаем, умываемся, кушаем треску, запиваем чистой водичкой из ручья и выступаем.

– Бр-р-р! Эта водичка из ручья…. Ледяная, до полной невозможности. Вчера с вечера глотнул пару раз, а сегодня зубы ноют…. Ладно, а куда, пардон, выступаем?

– Конечно, на юго-запад, – нервно передёрнул плечами Лёнька. – Именно там, по моему мнению, и должен находиться Тромсё…. Кстати, существует ещё одна странность, я ещё намедни заметил. Мы же – по идее – находимся практически в тундре. Верно? Посмотри направо. Несколько высоких ёлок и берёз. Да и вчера вечером нам на пути регулярно попадались серьёзные сосёнки. Бред бредовый…

Они пописали, умылись, перекусили, попили водички из ручья, набросили на плечи сумки, выступили.

Прошли по склону, потом по пологой седловине перешли на склон соседней сопки, дошагали до вершины.

– Ложись! – неожиданно скомандовал Тиль, шедший чуть впереди. – Ничего себе – картиночка…

С вершины – через густые ветки кустиков голубики – открывался отличный вид на широкую долину, по которой неторопливо бродили многие тысячи тёмно-бурых животных.

– Северные олени, – зачарованно пробормотал Макаров. – И это, в принципе, нормально. В Норвегии их много. Интернет утверждает, что почти двести тысяч голов…. Чем это так воняет? А, Серёж?

– Ветер дует прямо на нас. Причём, со стороны людского поселения. Видишь?

– Точно, посёлок.

– Оттуда вонь и идёт.

Поселение, до которого было порядка четырёхсот пятидесяти метров, было чётко разделено светло-серой речушкой на две примерно равные части. Правая часть состояла из двухсот маленьких, буро-серых усечённых пирамидок, между которыми активно суетились светлые людские фигурки. По левой стороне реки, выстроившись неровными рядами, размещались крохотные рубленые избушки – без окон, с покатыми крышами, крытыми дёрном. Общим количество около сотни. Там людей не наблюдалось.

– Скорее всего, кино снимают, – неуверенно хмыкнул Лёнька. – Про древнюю и вольную жизнь.

– Почему ты так решил?

– Понимаешь, несколько лет тому назад я с одним приятелем ездил на Кольский полуостров. Порыбачить, природу посмотреть, поискать следы загадочной страны Гипербореи[14]…

– И, как? Нашли?

– Так, кое-что. Но дело не в этом…. Посетили мы – проездом, понятное дело – старинное село Ловозеро, где испокон веков обитают лопари, то есть, саамы, если выражаться по-европейски. Так вот, в Ловозере для туристов построено некое подобие старинного лопарского поселения. Мол, так дикие лопари жили лет сто пятьдесят назад. Очень похоже на картинку, за которой мы сейчас наблюдаем…. Только масштабы в Ловозере были более скромными. С десяток буро-серых усечённых пирамидок. Это – так называемые «вежи». Их каркасы изготовляют из сосновых жердей, переплетают берёзовыми и осиновыми ветками, тщательно обкладывают толстым слоем дёрна, пол очень плотно застилают еловым лапником, а лапник сверху накрывают оленьими шкурами. В центре каждого такого шалаша из специальных камней сложен грубый очаг для костра. В вежах лопари живут, в основном, в тёплое время года. В Ловозере было построено и несколько рубленых избушек без окон. Это – пырты. В них семьи лопарей обитают зимой, ранней весной и поздней осенью…

– Что же тебя смущает? – удивился Тиль. – Вот, тебе вежи, между которыми бродят тутошние саамы. А вон – пырты, оставленные жителями на летний сезон.

– Перечисляю по порядку. Смущают масштабы. Две сотни веж, и добрая сотня пырт? Зачем так много? Туристы удовлетворятся и более скромными количествами…. Снимают художественный или же научно-популярный фильм? А, где же съёмочная группа? Более того, я не вижу ни дороги, по которой эта съёмочная группа может подъехать сюда, ни ровной площадки, где может приземлиться вертолёт…. Далее, некоторые пырты, построенные в Ловозере, были оснащены печными трубами, сложенными из дикого камня. Здесь же трубы отсутствуют – как класс…. Последнее. Эта противная вонь. Какое отношение гадкие бытовые запахи имеют к съёмкам современного фильма? Никакого…. Видишь, между вежами расставлены длинные стеллажи? Там, похоже, развешены куски свежего оленьего мяса, которые подвяливаются на ветру.

– Поэтому ты и предлагаешь, учитывая все эти мелкие нестыковки, обойти саамское стойбище-поселение стороной?

– Не только поэтому, – слегка смутился Леонид. – Имеются ещё два важных и веских повода.

– Каких, например?

– Во-первых, дурное предчувствие. Во-вторых, внутренний голос настойчиво советует.

– Предчувствия, голоса, приметы, – презрительно скривился Даниленко. – Глупости сплошные…

– Глупости, говоришь? Иди ты к чёрту, дылда белобрысая! Я тебе говорил, что номер буровой платформы, где два раза подряд повторяется цифра «тринадцать», является несчастливым? Чего молчишь-то?

– Кажется, говорил.

– А, кто в вагоне скорого поезда «Санкт-Петербург – Мурманск», провозглашая тост за счастливое возвращение домой, не захотел трижды сплюнуть через левое плечо и усердно постучать по дереву? Изволь, брат, ответить!

– Ну, я.

– Родину мы покинули без серьёзной отвальной?

– Твоя правда.

– Вот, видишь! – не на шутку разошёлся Лёнька. – Так что, работают народные приметы! Ещё как – работают….

После короткого совещания они решили, что стоит, не вступая в плотное общение с саамами, вернуться поближе к морскому побережью и идти к Тромсё.

Через час с небольшим путники вышли на узкую дорогу.

– Наблюдается чёткая колёсная колея и многочисленные следы копыт, – внимательно присмотревшись к дорожному полотну, сообщил Тиль. – Скорее всего, лошадиных. Причём, как с подковами, так и без…. Дорожка ведёт в сторону моря. Шагаем?

– Шагаем.

Поворот, второй, впереди показался морской берег.

– Ага, здесь дурацкие обломки чёрных скал отсутствуют, – обрадовался Макаров. – Дорога упорно петляет между низкими песчаными дюнами, которые подходят непосредственно к кромке прибоя. Отдельно стоящие разлапистые сосны, чахлые кустики вереска. Симпатичные пейзажи, слегка напоминающие прибалтийские…. А, что это виднеется на берегу? Громоздкое такое, напоминающее…м-м-м…

– Кораблик?

– Точно…. Подойдём?

Ноги тонули в зыбком предательском песке, поэтому на преодоление сорока-пятидесяти метров, отделявших дорогу от морского судна, ушло несколько минут.

– Ладья викингов, – торжественно объявил Тиль. – По крайней мере, именно так и выглядят легендарные корабли викингов в голливудских тематических кинофильмах. Причём, очень старенькая ладья. Ей лет восемьдесят будет, если не больше…

– Уверен?

– На все сто процентов. Борта наполовину вросли в зыбучий песок. Смотри, пальцем проткнул доску насквозь. Труха сплошная.

– Я не об этом, – вздохнул Лёнька. – А про викингов…. Может, обычная лодочка?

– Чья деревянная морда расположена на носу плавсредства?

– Трудно сказать. Время, дожди и ветер постарались от души…. Может, лошадиная?

– Сам ты – лошадиная! – беззаботно хохотнул Даниленко. – Это, братец, самый натуральный дракон. Скандинавский дракон, ясная оленья печёнка…. О, слышишь?

– Кажется, кто-то поёт.

– Точно, поёт…. Давай-ка, спрячемся за борт судёнышка и понаблюдаем. Чисто на всякий случай…

Из-за дорожного поворота показался рослый и кряжистый мужик, ведший в поводу буро-пегого ослика, гружённого двумя объёмными холщовыми мешками.

«Может, мула?», – засомневался про себя Леонид. – «Больно, уж, эта длинноухая животина высока в холке…. А сам мужичок одет – более чем странно. Какой-то бесформенный зипун неопределённого цвета. Штаны, украшенные на коленях неаккуратными прямоугольными заплатами. На голове красуется дурацкий войлочный колпак, из-под которого выбиваются свалявшиеся и сальные пряди светлых волос…».

Путник увлечённо и громко распевал:

Осень, она многолика.

Старый закат – вдали

Теплится – нежным криком

Полузабытой – Любви.

Теплится – цветом синим.

Бедам всем вопреки.

Словно – неяркий иней

На перекрёстках Любви.

На перекрёстках коварных.

Осень. Печален Мир.

Сон мой – забытый, давний.

Иней – на кистях рябин.

Кисти рябин и – иней.

Зябликов суета.

Пусть будет так – отныне,

Ты у меня одна.

Иней на сердце? Растает.

Путь – как всегда – далёк.

Гуси гогочут – стаей.

Парус – опять – одинок…

Гуси гогочут – стаей.

Парус – опять – одинок…

Песенка закончилась.

– Стой, Йорген! – строгим голосом велел мужичок. – Мешки поправлю, сбились на сторону…. И что теперь прикажешь делать, старина? Приплывут нынче голландские торговые корабли? Не приплывут? Сколько их будет? Говорят, что во Фландрии нынче неспокойно. Мол, верные и упёртые слуги злобного короля Филиппа зверствуют вовсю – пытают, жгут и в землю заживо закапывают тамошних людишек. Мол, герцог Альба войска собирает. Готовится в поход…. Что теперь делать? Сколько закупать у саамов оленьих языков и печёнки? Да и сортовой хмель потихоньку заканчивается. Если голландские купцы не приплывут, то и дельного пива будет не сварить. Наш лесной хмель – это совсем не то. Так, баловство сплошное и несерьёзное…. Верно?

– И-а! И-а! – покладисто согласился ослик.

– Вот, и я толкую про то же. Ладно, пошли к дому. Неплохо было бы поспеть к обеду…

Странная парочка двинулась дальше.

Выждав несколько минут, Тиль поинтересовался:

– Ты, Макаров, какими языками владеешь?

– Русским и английским. Частично немецким. Знаю несколько французских и испанских слов.

– Мой лингвистический багаж аналогичен твоему. А, вот, этот деятель с ослом…. Что скажешь?

– Пел он на одном языке. На каком? Не знаю. С животным же разговаривал совсем на другом…. Тем не менее, я всё понял.

– Я тоже – понял. Всё. То бишь, каждое слово. Каждую интонацию. Хотя ни русским, ни английским, ни немецким, ни французским, ни испанским языками здесь и не пахло. Более того, обратись этот зачуханный мужичок ко мне с любым вопросом – я бы непременно ему ответил…. Как такое может быть, а?

– Наверное, во всём виноват сиреневый туман, пришедший с безбрежных просторов Северного моря, – предположил Лёнька. – Во-первых, «перенёс» нас в…э-э-э, в неизвестное место. Во-вторых, ненароком превратил в самых натуральных полиглотов.

– Думаешь?

Ответить Макаров не успел.

– Помогите! – долетел откуда-то испуганный женский голос. – Пшёл вон, сволочь грязная! Гад приставучий и позорный! Помогите, ради Бога!

– Кажется, кричат в той стороне, – махнул рукой Тиль. – За мной!

Глава шестая

Средневековый Тромсё и клоуны

Пошли, побежали.

Вернее, преодолевая сопротивление зыбучего прибрежного песка, попытались это сделать. В том плане, что побежать.

– Хры, мать его, хры. Дыханье сбивается…

Потом дело пошло веселей – по другую сторону от дороги почва оказалась более плотной и твёрдой.

Каменистая пустошь, узкая осиново-ракитная полоска, молоденький густой ельник, заполненный понизу пышными белыми мхами, чёрный провал под ногами…

– Стой! – скомандовал Лёнька. – Свалимся – костей не соберём… Мать его!

По склону сопки змеилась бездонная пропасть шириной метров в пятнадцать-двадцать. На противоположной стороне пропасти росла высокая берёза, посередине ствола которой расположилась, крепко обняв ствол дерева руками и ногами, человеческая фигурка – женская, судя по характерным очертаниям и длинным ярко-рыжим волосам. А под берёзой, утробно и плотоядно рыча, стоял-топтался на задних лапах огромный тёмно-бурый медведь.

– Сука! Тварь! – отчаянно кричала женщина. – Морда! Урод косолапый! Гнида блохастая!

На каком языке вопила рыжеволосая барышня?

«Хрен его знает», – подумал Макаров. – «В том плане, что на абсолютно понятном…».

Косолапый, обхватив передними лапами ствол берёзы, принялся раскачивать дерево в разные стороны.

– Помогите! – разнёсся по округе испуганный женский призыв. – Голова кружится…. Помогите!

Даниленко, сбросив на ходу наплечную сумку и красную буровую куртку, подбежал к краю пропасти и завопил, отчаянно стуча кулаками по груди:

– Стоять! Гнида! Урою! А-а-а-а!

– И на каком языке нынче выражается Серёга? Чёрт, и не разобрать. Коварная штука – быть полиглотом…, – пробормотал Лёнька, после чего подобрал с земли подходящий по размерам гранитный булыжник и, наскоро прицелившись, метнул.

Попал, ясная норвежская зорька. Дело-то нехитрое. Прямо в жирную тёмно-бурую холку. Раз – попал, два – попал, три – попал…

– Рр-ыы!? – непонимающе обернулся медведь.

«Мол, какого хрена?», – мысленно перевёл Макаров, после чего метнул очередной камень.

Попал, понятное дело, как и учили – в своё время. Прямо в правый янтарный глаз.

– У-у-у! – обиженно заблажил мишка. – А-а-а!

– Вот, а я о чём? – продолжал лицедействовать на самом краю пропасти Тиль. – Пшёл вон, скотина косолапая! Я – Кинг-Конг! Или этот…. Как там его? Тарзан, мать его, в джунгли заглянувшую. Тарзан! На части порву, сожру и не поморщусь! А-а-а-а!!!

Медведь, получив по лбу очередным булыжником, рявкнул напоследок, развернулся и бодро – со всех лап – затрусил вниз по склону.

– Ага, испугался, уродина короткохвостая? – бестолково прыгая вдоль края пропасти, обрадовался Даниленко. – Догоню – урою на хрен! Ату его! Ату…

Рыжеволосая девушка – грациозно до безумия – спустилась с берёзы и, присев в некоем подобии книксена, поблагодарила:

– Спасибо, великодушные странники. Помогли, выручили, спасли, спору нет…. Засим – прощаюсь. Извините. Дела. Увидимся, клоуны…. Белобрысый!

– Ик…. Я здесь! – некстати засмущался Даниленко. – Всегда, мадам, к вашим услугам.

– Сам мадам, твою мать. Увидимся, короче. Подходи, второй дом за церковью. Если, понятное дело, не слабо.

– Кому это, блин, слабо?

– Сам – блин! Вернее, у твоего упитанного приятеля, умеющего так метко камушки бросать, физиономия блин напоминает. Увидимся…

Девица – высокая, стройная, фигуристая – гордо удалилась.

– Знатная краля, – мечтательно вздохнул Тиль. – Чем-то на мою Светку похожая. Только медно-рыжая. Хотя, цвет волос – применительно к женскому полу – понятие относительное. Никогда точно не знаешь – кто перед тобой. Мол, блондинка, брюнетка или же шатенка? До тех пор, естественно, пока конкретного интимного места не видел…. Вот, Светлана, к примеру, кто?

– Брюнетка.

– Не угадал, братец. У моей драгоценной жёнушки природный цвет волос светло-русый. Для чёго, спрашиваешь, она регулярно красится в угольно-чёрный? Дурь обыкновенная. Считает, чудачка законченная, что русый – плебейский цвет. А чёрный, наоборот, благородный…. Надо будет и с этой рыженькой разобраться. Или же, хотя бы, попробовать. Когда пылает кровь, как щедр язык на клятвы. Как часто нас спасала слепота[15]…

– Одета твоя тутошняя симпатия достаточно странновато, – глубокомысленно нахмурился Леонид. – Какая-то длинная светло-серая рубаха, расшитая бурыми ромбическими узорами. Меховая безрукавка. На ногах – дурацкие войлочные боты с уродливыми прямоугольными носами, из серии: – «Прощай, молодость…». Ещё этот мужик с ослом, рассуждавший о жестокосердном короле Филиппе и герцоге Альбе[16]…. Имелся в виду испанский король Филипп Второй[17]?

– Стоп, стоп! – насторожился Даниленко. – О каком историческом периоде, собственно, идёт речь?

– Седьмое десятилетие шестнадцатого века.

– Ты хочешь сказать, что мы – совершенно непонятным образом – «перенеслись» в Прошлое?

– Это всего лишь версия, – легкомысленно хмыкнул Лёнька. – А, что здесь такого невероятного и удивительного? Про аналогичные фортеля пишут в каждом втором современном фантастическом романе. Сегодня, понимаешь, научно-популярная фантастика. А завтра – скучная бытовая реальность. Бывает…

– Самый разгар шестнадцатого века, говоришь? Ну-ну…. Посмотри-ка правее берёзы. Что теперь скажешь?

– Массивный каменный идол с одним глазом. Грубая работа.

– Почему это – грубая? – неожиданно обиделся Тиль. – Нормально, на мой вкус, сработано. В лопоухих каменных ушах даже массивные серьги висят, щедро усыпанные сверкающими камушками, а на запястьях длиннющих рук имеются серебристые браслеты…. Интересно, а как зовут этого приметного каменного дяденьку?

– Скорее всего – «Один», раз одноглазый. Самый главный и суровый скандинавский Бог…. Кстати, у ног истукана валяется – головой в луже свежей крови – мёртвая пёстрая курица. Можно предположить, что давешняя рыжеволосая девица совершала обряд жертвоприношения, вот, оголодавший медведь и заявился – на запах крови.

– Обряд жертвоприношения в шестнадцатом веке? По идее, сейчас католицизм должен безраздельно властвовать вокруг. Не вяжется как-то.

– Очень даже вяжется, – заверил Макаров. – Язычество – штука наисильнейшая. Оно медленно отступает, упорно и настойчиво цепляясь за каждый оборонительный рубеж…. Может, дальше двинемся?

– Двинемся, не вопрос…. Сосиски у тебя?

– Ага.

– Доставай по одной. Слегка перекусим на ходу…

Они вернулись на дорогу и зашагали прежним маршрутом. То есть, на юго-запад.

Солнышко постепенно раскочегарилось, вокруг заметно потеплело. В густом кустарнике беззаботно перекликались мелкие пичуги. Рыжие упитанные белки, ловко перепрыгивая с одного дерева на другое, увлечённо гонялись друг за другом.

– Странно, что грибов нигде не видно, – проворчал Лёнька. – Середина июля месяца – применительно для лесотундры – начало полноценного грибного сезона. Маслята, по крайней мере, уже должны переть во всю Ивановскую…. А, что у нас с голубикой? Она, такое впечатленье, ещё даже и не цвела. Ерунда ерундовая, мать её…

Дорога, отвернув от морского побережья, резко пошла вверх.

– Жарко и потно, – жаловался Даниленко. – Ты, Лёньчик, как хочешь, а я, пожалуй, куртку сниму. И от штанов было бы неплохо избавиться. Но, к сожалению, нельзя.

– Почему это – нельзя?

– Вдруг, очередная местная красотка попадётся нам навстречу? А мои чёрные семейные трусы, увы, не являются верхом эстетического совершенства…

Дорога вывела путников на вершину сопки.

– И как прикажешь это понимать? – не наигранно изумился Тиль. – Что это такое, а?

Внизу располагался некий населённый пункт – несколько сотен непритязательных деревянных и каменных домов, беспорядочно разбросанных вдоль берега узкого морского залива.

– Перед нами, надо думать, норвежский город Тромсё, – после короткой паузы известил Леонид. – Вернее, средневековый Тромсё. Хотя…

– Наблюдаются очередные нестыковки?

– Это точно. Видишь ли, всезнающий и мудрый Интернет утверждает, что первая католическая церковь в Тромсё была построена ещё в 1252-ом году. А в начале шестнадцатого века церквей здесь было уже несколько. По крайней мере, больше пяти. А, что мы с тобой наблюдаем?

– Одну единственную церквушку.

– То-то и оно. Ярко-выраженная нестыковка, блин горелый…

– Ладно, будем тянуть жребий, – решил Даниленко. – Пора прояснить ситуацию окончательно.

– Зачем – жребий? По поводу чего?

– Один из нас спустится в городишко. Видишь, народ толпится на прямоугольной площади? Не иначе, праздник какой-то. Или же просто базарный день…. А второй останется здесь. Зачем рисковать обоим? Вдруг, местные жители относятся к незваным пришельцам безо всякого почтенья? То бишь, тут же, особо не рассусоливая, бросают в темницу? Вот, в этом пиковом раскладе второй и поможет первому. Вернее, попытается освободить из узилища…

Длинную палочку, как и всегда, вытащил Тиль. Вытащил и, коротко помахав рукой на прощанье, ушёл по дороге вниз – к неизвестному населённому пункту.

Лёнька, оставшись в одиночестве, отошёл от дороги в сторону и улёгся под разлапистой сосной – на пышный белоснежный мох.

Он лежал и бездумно смотрел в голубое бездонное небо.

Почему – бездумно? А о чём, собственно, было думать? Для того, чтобы чётко и правильно осознать всё происходящее с ними, информации катастрофически не хватало. Оставалось одно – запастись терпеньем и покорно ждать…

Прошёл час, второй, солнышко начало активно смещаться в западную часть небосклона.

– День уверенно и неуклонно приближается к вечеру, – поднимаясь на ноги, проворчал Макаров. – Ну, и куда подевался этот длинноногий обормот? Неужели, действительно, загремел в тутошнюю каталажку? Тьфу-тьфу-тьфу, конечно…. Что там у нас? Толпа на площади меньше не становится. Ажиотаж и всенародная суета планомерно продолжаются. Да, дела-делишки…

Он принялся бесцельно бродить по вершине сопки туда-сюда. Бродил и тихонько ругался сквозь сжатые зубы – в адрес безалаберного белобрысого приятеля.

Минут через десять-двенадцать Лёнька принял окончательное решение, резко развернулся и, зло сплюнув под ноги, упруго зашагал по направлению к городку.

Постепенно он приблизился к первым строениям.

«Похоже, что это усадьба какого-либо местного богатея», – принялся мысленно комментировать увиденное Макаров. – «Просторный, тщательно огороженный по периметру скотный двор, по которому задумчиво перемещаются упитанные бычки и пёстрые куры. Голенастый петух – просто красавец. Хвост, как у павлина – рыже-зелёный. Лохматая пегая собака, опустив нос к земле, пробежала по делам. Породистая? Да, ну, самая обыкновенная зачуханная дворняжка…. Ага, этот длинный серо-чёрный барак, судя по глухому ржанью, является конюшней. Рядом расположен складской амбар, два сенника, несколько погребов, овчарня, голубятня, кузня.…Вот, и хозяйский дом. Ничего особенного. Фундаментный этаж сложен из разнокалиберных гранитных валунов, а поверх фундамента размещён классический бревенчатый сруб под односкатной крышей, застеленной непонятными «заплатами». Может, это разномастные шкуры? Чьи конкретно? Лошадей? Коров? Всяких морских животных? Сходу не определить…. Окошки маленькие, почти квадратные. Некоторые оконные рамы застеклены. В другие же аккуратно вставлены светло-жёлтые пластины слюды. Интересно…. Впереди улица замощена тёмно-коричневым булыжником. Надо понимать, что именно здесь и начинается цивилизованная городская территория. Ну-ну…».

Навстречу ему шли две молоденькие девчушки-вертихвостки – каждой лет по семнадцать-восемнадцать, светленькие с лёгкой рыжиной, улыбчивые, смешливые. Длинные серые платья, украшенные буро-коричневыми узорами и перехваченные в талиях узкими ярко-алыми поясками. Множество разноцветных бус на стройных шеях, длинных лент в волосах и всяческих браслетов на руках. Вертихвостки, одним словом…

– Привет, Ламме! – весело поздоровалась одна из девиц, та, что повыше.

– Здрасьте, – смущённо пробормотал Лёнька.

– Как дела, толстячок? – скорчив ехидную гримасу, поинтересовалась вторая барышня.

– Спасибо, хорошо.

– Правду говорят, что ты сбежал от сварливой жёнушки? Мол, надоело безропотно сносить ежевечерние побои?

– Э-э-э…. М-м-м…

– Похоже, действительно, правда. Ха-ха-ха!

Девицы, обидно хихикая, свернули в ближайший проулок.

– Чёрт знает что, – возмутился в полголоса Макаров. – За кого, интересно, они меня приняли? Ошибочка вышла. Впрочем, относительно Наташки девицы правы на все сто процентов. Сварлива – до полной невозможности…. Дома наблюдаются уже по обе стороны от дороги. Дома? Так, скромные домишки и невзрачные хижины. Да и пованивает знатно. Свежим навозом и прочими бытовыми отходами-нечистотами. Изменился благословенный Тромсё. Изменился. Причём, не в лучшую сторону…

Встречных прохожих, по мере приближения к площади, становилось всё больше и больше: мужчины, женщины, старики, старухи, подростки, маленькие дети, одетые – как и полагается одеваться жителям средневекового провинциального городка. На широких мужских поясах, естественно, были закреплены ножны (кожаные и деревянные), с мечами или кинжалами.

И все они – по неизвестной причине – приветливо здоровались с Леонидом.

– Здравствуй, голландец! – звучало почти через каждую минуту. – Долгих лет жизни, толстяк! Сбежал, всё-таки, от скандальной супруги? Молодец! Так держать…. О, сам Ламме Гудзак посетил наш сонный городишко! Какая честь! Не соврала рыжая Сигне…

– И вам, уважаемые, не хворать, – ничего не понимая, вежливо раскланивался по сторонам Макаров. – Очень рад, признателен и тронут…. Жена? Если объявится здесь, то прошу меня не выдавать. Мол, не было такого. Не появлялся…. Как она выглядит? Сразу узнаете. Моя благоверная супружница никогда не расстаётся с пилой.

– Никогда-никогда? – уточняли прохожие.

– Ни на минуту, честное и благородное слово! Даже когда выполняет долг супружеский, то – при этом – пилит и пилит, пилит и пилит…

– Ха-ха-ха! – от души веселились горожане и горожанки. – Ай, да Гудзак! За словом в карман не лезет. Умеет хорошо пошутить. Хотя до Уленшпигеля ему, понятное дело, далеко.

С каждым пройденным шагом становилось всё шумнее – сплошной задорный смех, восторженные весёлые возгласы и отчаянный женский визг.

– Что там происходит? – прошептал под нос Лёнька. – Бродячий цирк заглянул на гостеприимный огонёк?

Он завернул за угол приземистого каменного дома и уважительно присвистнул – открывшаяся взору картинка впечатляла.

Площадь была плотно заставлена высокими стеллажами и деревянными столами с различными товарами: мясные и рыбные продукты, яйца, кувшины-крынки с молоком и сметаной, одежда, обувь, оружие, капканы на зверей, искусно выделанные шкуры, керамическая посуда, серебряные и бронзовые украшения. И народу присутствовало прилично, наверное, человек триста-четыреста.

По центру площади, метрах в тридцати пяти друг от друга, в землю были вкопаны два высоких и толстых столба, украшенные вычурной резьбой. Между столбами был натянут толстый пеньковый канат, по которому – с длинным шестом в руках – преспокойно разгуливал Даниленко, научившийся этому экзотическому искусству в питерской школе-студии театральной пантомимы.

– Так голодный и шустрый козлик бежит к сараю, учуяв зёрна овса в хозяйских яслях, – громко объявил Серёга. – Прыг-скок! Прыг-скок! А теперь перед вами – молоденький монах, торопящийся на жаркое свиданье с городской блудницей. Но у дверей кельи чутко дремлет суровый отец-настоятель. Надо идти очень осторожно, чтобы ни единая дощечка пола не скрипнула. Осторожнее, осторожнее…. Ага, настоятель заливисто захрапел. Вперёд! И только ветер свистит в ушах…

– Молодец! Ещё давай! – надрывались зеваки. – О-го-го!

Вскоре Тиль – под восторженные аплодисменты зрителей – ловко спустился по столбу на землю и незамедлительно завопил:

– О, добрый и верный Ламме пожаловал! Угостите моего закадычного друга пивом!

– Пускай сначала заработает, – предложил звонкий женский голосок, и из-за телеги, нагружённой высокой копной сена, появилась рыжеволосая красотка, на которую несколько часов назад нападал медведь.

– Сигне правильно говорит! – дружно одобрили зеваки. – Пусть заработает. Верно! Что он умеет делать?

– Продемонстрируй-ка, дружище, этим любопытным ротозеям свои необыкновенные способности и недюжинные таланты, – весело хмыкнул Даниленко. – Чтобы мало не показалось.

– А, чего делать-то? – сбрасывая куртку, спросил Леонид. – Типа – конкретно?

– Ну, какую-нибудь железяку завяжи вычурным морским узлом. Или, например, вон тот столб выдери из земли.

– Зачем – столб? – возмутилась Сигне. – Он уже лет тридцать, как стоит на этом месте. Его мой папаша покойный ещё вкапывал…. Тут надо что-нибудь полезное совершить. Или же полностью бесполезное, но симпатичное и безвредное.

– Что это за штуковины? – Лёнька ткнул указательным пальцем в чёрные солидные шары, выложенные аккуратной горкой возле столба.

– Пушечные ядра. Остались с прошлого визита английской эскадры. Для красоты тут лежат.

Макаров нагнулся над ядрами и навскидку определил: – «Килограмм по тридцать пять каждое. Нормальный вариант…».

Он подхватил один чугунный (бронзовый?), шар, второй, третий. И, примерившись, принялся ими жонглировать, ловко перебрасывая с одной руки на другую.

– А-а-а! Молодец! – взвыла от восторга почтеннейшая публика. – Ещё давай, толстяк! Молодец, голландец!

Минут через пять Лёнька прекратил «железные игры» и – под искренние овации – раскланялся.

– Дорогу, бездельники! – рявкнул грозный бас, и через толпу почитателей протиснулся широкоплечий чернобородый малый с объёмной керамической баклагой на правом плече. – Дайте пройти! Несу заслуженное пиво…

– А, где же кружка? – развеселилась Сигне. – Нехорошо это – заставлять дорогого гостя пить прямо из кувшина.

– Нормально, – заверил Макаров. – Мы, голландцы, конечно, люди гордые. Но сугубо в меру, – а про себя добавил: – «Тем более что и сосуд не так, уж, и велик. Литров на шесть-семь, наверное. Не больше…».

Он обхватил ладонями предложенную баклагу, поднёс её край к губам и принялся жадно пить.

Пил и пил. Пил и пил. Пока всё не выпил. Практически до последней капли…

– Силён, бродяга! – одобрил чернобородый. – Я так не умею. Не влезет столько за один присест. Меня, кстати, зовут – «Тюр». Рад нашему знакомству…. Так что, уважаемые земляки, напрасно вы сомневались. Мол: – «Настоящие ли это Уленшпигель и Гудзак? Не самозванцы ли?». Настоящие! Великим Одином клянусь!

Глава седьмая

О параллельности и о многом другом

«Предложенное пойло, по большому счёту, пивом не является», – решил про себя Лёнька. – «Так, обыкновенная деревенская бражка с лёгким медовым привкусом. Но, тем не менее, духовитая и вкусная…».

Вслух же, естественно, он отозвался о вкусовых качествах выпитого напитка очень уважительно, мол, классное пиво.

– Брось, приятель, – понимающе улыбнулся новый знакомый. – Разве можно на лесных травах и сухом горохе сварить пиво? Так, бражка обычная. Не более того.

– Ждёте, когда голландские купцы привезут сортовой хмель?

– Ждём, конечно. Жаль, что торговый корабль, на котором вы плыли с Уленшпигелем, утонул. Жаль.

«Эге, похоже, что Серёга здесь уже вволю порезвился», – смекнул Макаров. – «То бишь, от души понавешал на доверчивые норвежские уши длинной питерской лапши. Мол, плыли на голландском купеческом кораблике, только он – к несчастью – попал в сильнейший шторм и потонул в бурном Северном море. Еле спаслись, понятное дело…. Ого, голова слегка закружилась. Видимо, бражка действует. Как-никак, литров шесть выпито. Может, и все семь…».

– Пошли к нашему столу, – предложил Тюр. – Поболтаем. Перекусим. Ещё выпьем.

– Пошли. Не вопрос…

В дальнем углу площади было оборудовано некое подобие уличного европейского кафе – несколько столиков, выстроенных в два полукруглых ряда, керамические кувшины и кружки, оловянные чарки и стаканчики, блюда и тарелки, заполненные нехитрой снедью, грубо-сколоченные массивные табуретки.

За их длинным узким столом пировало порядка двух десятков мужчин и женщин, но Лёнька запомнил только Тиля, Сигне, да чернобородого Тюра. Лица остальных собеседников и собеседниц были скрыты в призрачной хмельной дымке…

О чём шла застольная беседа? Так, совершенно ничего особенного. Серёга усердно перешептывался-перемигивался с Сигне, да время от времени травил анекдоты, причём – на этот раз – в меру «солёные». Видимо, задумал произвести на рыжеволосую девицу самое благоприятное и положительное впечатление. Макаров же развлекал Тюра, а также других сотрапезников разнообразными рыбацкими историями и байками, которых знал бессчётное множество.

Еда? Копчёная оленятина, варёная говядина, жареные куропатки, морская и речная рыба во всех видах, ржаные плетёные лепёшки, почему-то слегка пахнущие сосновой корой.

Напитки? Бражка, сивушная самогонка и нечто похожее на ягодный кисель-компот с медовым привкусом.

Славно посидели, короче говоря. С чувством, толком и расстановкой. Правда, наметились коварные и неприятные провалы в памяти. Из знаменитой серии: – «Ощущаю объективную реальность. Теперь не ощущаю. Вновь ощущаю, но слабенько так, сквозь пьяненькую дымку…».

Закат уже печально догорал, народ начал активно расходиться по домам. В лёгких фиолетовых сумерках приветливо затеплились-замерцали первые факелы и масляные фонари.

На плечо легла тяжёлая рука, и голос Даниленко велел:

– Всё, дружок запьянцовский, заканчивай трепаться. Дай болтливому языку немного передохнуть. Двигаемся на ночлег.

– К-куда это? – слегка заикаясь, поинтересовался Лёнька. – И где, так его и растак, наши буровые к-куртки?

– Продал, конечно же. Причём, вместе с красными революционными штанами. Э-э, только не надо снимать их прямо сейчас. Завтра отдадим, не горит…. Ты, брат, как? Идти можешь?

– Обижаешь, р-родной. Я ещё и сплясать запросто с-смогу. Б-барыню, например. Или там г-гопака вприсядку…. С-сплясать?

– Спасибо, не надо, – отказался Тиль. – Вот, хватай эти два свёртка, раз боеспособен.

– А, что в них?

– Много чего полезного. Одёжка, обувка, жрачка, прочее. Подожди, я тоже нагружусь…. Сигне, ты где?

– Здесь. Уже ждать устала, пока вы, клоуны, соберётесь.

– Готовы. Веди…

Впереди размеренно мелькал ярко-жёлтый огонёк.

– Не отставай, – сердился Серёга. – В городке, говорят, нынче неспокойно. В том плане, что пьяных раздевают на раз. Тюк по башке дубиной норвежской, и все дела.

– Пусть, твари подлые и трусливые, только п-попробуют, – пьяно усмехался Макаров. – Враз познакомлю с удалью р-рус…

– С голландской удалью?

– Ага, с ней с-самой.

– Не отставай, болтун хмельной. Заика хренов.

– Всё, пришли, – объявил женский голосок. – Белобрысый, возьми-ка у меня факел.

– Слушаюсь, русалка рыжая.

– Что, так и не поверил, что русалки существуют на самом деле?

– Как-то не очень, – очевидно, продолжая застольный спор, признался Даниленко.

– Напрасно. Я их лично видела. Причём, неоднократно. Говорят, что в стародавние времена русалки часто общались с людьми. Советы давали. Иногда даже и замуж выходили за древних викингов…

Громко и противно заскрипел ключ в замочной скважине, потом певуче взвизгнули дверные петли.

– Отдавай факел, – велела Сигне, после чего предложила: – Проходите, странники. Будьте как дома.

«Очень знакомые ароматы», – машинально отметил Лёнька – «Пахнет дымком и железной окалиной. Темновато только. Помещение большое и просторное. Одного факела, закреплённого в железной петле рядом с входной дверью, откровенно маловато…».

Словно бы услышав это пожелание, девушка пообещала:

– Подождите, сейчас я зажгу ещё парочку масляных ламп. Где-то здесь лежало папашино кресало. Ага, нашла…. Крык! Крык! Крык!

Вскоре вокруг стало гораздо светлей.

– Это же к-кузня? – обрадовался Макаров.

– Она самая. Принадлежала моему отцу, а он умер прошлой зимой. С тех пор простаивает без дела, плохо у нас в Тромсё с кузнецами…. Ты же, Ламме, кузнец? Твой друг Уленшпигель, надеюсь, не соврал?

– Н-не соврал. Кузнец. Честное с-слово.

– Уже хорошо, – улыбнулась Сигне. – Ладно, располагайтесь. Вот, одна спальная скамья с войлочной кошмой. За верстаком – другая. Если станет холодно, то достанете из сундука звериные шкуры. За той дверью, замкнутой на щеколду, находится внутренний дворик с колодцем и отхожим местом. Со всем остальным завтра утром разберётесь, не маленькие…. Всё я пошла. Факел забираю. На крюк вешаю ключ.

– Подожди, русалка, – забеспокоился Тиль. – А, как же…

– Загляну утром, так и быть. Поболтаем. Дверь не забудьте запереть и масляные лампы погасить, клоуны. Храни вас Один.

Сигне ушла, хлопнула дверь.

– Рассказывай, морда б-белобрысая, – попросил Лёнька. – Мол, как оно всё п-получилось.

– А, пардон, смысл? – засомневался напарник. – Раз ты заикаешься, значит, пьян в стельку. То есть, к утру две трети позабудешь. Логично?

– Н-наверное…

– Ложись-ка, братан, на эти широкие нары, которые по-местному называются – «спальной скамьёй». Давай-давай, не упрямься. Утро, как известно, вечера мудренее…. Вот, молодец. Спокойной ночи.

– Да, хранит нас всех могучий Один, – уже засыпая, откликнулся Макаров…

Он проснулся от массового дискомфорта. Во-первых, зверски чесалось и тут, и там. Во-вторых, похмельно трещала голова. В-третьих, ужасно хотелось в туалет.

– О, Боги мои добрые! – Лёнька дёрнулся, сел на жёсткой поверхности и спустил ноги вниз. – Где это я?

Сквозь мутные стёкла двух узких окошек-бойниц пробивались скупые солнечные лучи. Длинные верстаки, заваленные разнообразным инструментом. Высокие двустворчатые шкафы тёмного дерева. Громоздкие сундуки, оббитые широкими металлическими полосами. Всяческие железяки, небрежно прислонённые к закопчённым бревенчатым стенам. Допотопный кузнечный горн в правом дальнем углу. Громкий заливистый храп, доносившийся из-за ближайшего верстака. Специфические, не очень-то и приятные запахи.

– Чем пахнет? – проворчал Макаров. – Хренью всякой. В том числе, и «палёным» коньяком…. Ага, так и есть, упитанный клоп вальяжно ползёт по кисти левой руки. Укусил. Больно. Получи, гнида! Не нравится? Сдох? Итак…. Значит, мне всё это не приснилось? Сиреневый туман, неожиданный шторм, каменистый берег, стойбище саамов, древняя ладья викингов, разгульная ярмарка на площади средневекового норвежского городка? Ай-яй-яй. Блин горелый. Занесла, нелёгкая, мать его…. Храп прекратился. Ну-ну…. Так, а где здесь туалет? Что-то вспоминается. Кажется, местная рыжеволосая фефёла говорила, мол, отхожее место надо искать во внутреннем дворике…

– Не называй Сигне – «фефёлой», – попросил хриплый голос. – Она вполне приличная девица…. Любовники пройдут по паутинке, что в легком летнем воздухе летает. И не сорвутся[18]…

– Уверен, что девица? – поднимаясь на ноги, съязвил Леонид. – Проверил бы сперва, прежде чем нахваливать…. О, чёрт! Это получается, что я вчера завалился спать, даже не сняв резиновых сапог? Свинство натуральное.

– Конечно, свинство, – невозмутимо подтвердил Тиль. – Только прибыл на новое место дислокации, как тут же и нажрался. Причём, практически до поросячьего визга. Шесть-семь литров браги засосал залпом, плюсом к ним самогоночка. Раз – стаканчик оловянный, два – стаканчик.…Такую свинячью чушь нёс, что у меня уши – сами собой – сворачивались в тугие трубочки.

– А, что конкретно?

– Например, обучал средневековых норвежцев – на полном серьёзе – искусству ловли озёрной щуки на спиннинг. Подробно рассказывал о видах и подвидах блёсен. Мол, на какую рыбу какие блесёнки годятся. Ещё благородно поведал о всяких хитростях, применяемых при изготовлении мормышек. Ну, и так далее…

– Бывает, – засмущался Лёнька. – Ладно, потом договорим.

Он, подхватив по дороге пустое деревянное ведро, прошёл к дальней стене, поднял вверх бронзовую щеколду, распахнул массивную низенькую дверь и вышел во внутренний дворик.

– Тепло сегодня, – одобрил Макаров. – Небо ясное, солнышко старательно наяривает…. Классический колодец-журавль. Рядом в землю вкопан толстый деревянный столб, к которому прибито некое подобие умывальника. Метрах в пятнадцати от колодца расположена хлипкая деревянная будочка, типа – «российский дачный сортир». Понятное дело.

Справив нужду, он зачерпнул из колодца – медной объёмной бадьёй, привязанной к «журавлю» – воды и вылил её в деревянное ведро. Зачерпнул ещё раз, наполнил умывальник, умылся, наспех вытерся собственным свитером и вернулся в избу-кузню.

– Кушать подано! Прошу к столу, достославный Ламме Гудзак! – насмешливо предложил Даниленко, восседавший на приземистом табурете, приставленном к одному из верстаков. – Что так неодобрительно смотришь, чистюля хренов? Да, был я уже, пока ты дрых без задних ног, во внутреннем дворике. И умывался, и вообще…. Присаживайся, бродяга. Опохмелимся слегка.

Стульев и свободных табуретов поблизости не наблюдалось, поэтому Лёнька уселся на толстенный сосновый чурбак, поставленный на попа.

Уселся и, обхватив ладонью оловянную чарку, наполненную до краёв, поинтересовался:

– Что сегодня предлагается в качестве утреннего кофе?

– Всё та же деревенская бражка, – ухмыльнулся приятель. – Правда, слегка разбавленная здешним самогоном. Утренний норвежский вариант, как мне вчера любезно объяснил продавец…. Ну, выпьем?

– За что?

– Давай, за ясные и адекватные мозги? Ну, чтобы их сиреневый туман полностью покинул? Согласен? Вздрогнули…. Ох, и зла, зараза! До самых печёнок продирает…. Закусывай, Лёньчик, закусывай. Лосятина, филей молодого северного оленя, селёдочка в брусничном маринаде. Пища молодых и рьяных Богов, короче говоря…. Откуда выпивка и разносолы? Купил, ясная земляничная полянка. Наши с тобой буровые комплекты продал, а на вырученные денежки накупил всякого – выпивки, продовольствия, местной одежды-обуви, даже пару приличных кинжалов в ножнах. С десяток монет ещё осталось. Да и за вчерашние цирковые подвиги нам кое-чего заплатили. Какие монеты? Тут в ходу, почитай, валюта со всего Мира. И гульдены, и флорины, и кроны, и ефимки. Не считая, естественно, всякой мелочи…

«Что это Серёга так несолидно частит и суетится?», – насторожился Макаров. – «Словно, некую вину ощущает за собой? Неспроста это, блин горелый…. Посмотрим. Если начнёт форсировать с принятием алкоголя, значит – век свободы не видать – терзается угрызеньями совести. Многократно проверено на практике…».

– Ещё по одной? – последовало ожидаемое предложение.

– Нет. Повременим, – многозначительно нахмурился Лёнька. – Что тебе вчера удалось узнать? Рассказывай! Какой сейчас год на дворе?

– Такой же, какой и был, – чуть заметно вильнул взглядом Тиль. – То есть, 2003-ий. Просто мы с тобой «перенеслись» в один из Параллельных Миров. По крайней мере, я так считаю…. Только у них сейчас не середина июля, а самое начало лета. То бишь – по-нашему – вторая декада мая месяца…

– Какие ещё – в норвежскую медвежью задницу – Параллельные Миры? Совсем, морда белобрысая, офигел в атаке? Пал Палыча, уфолога[19] сумасшедшего наслушался?

– Палыч совершенно нормальный и адекватный человек. Более того, он не уфолог, а очень серьёзный и продвинутый учёный, изучающий Параллельные Миры, которые – в свою очередь – являются побочными продуктами псевдонаучной деятельности наших далёких потомков…. Не хмыкай. Рассказываю более подробно. Ты, брат, слышал о «летающих тарелках»? Что думаешь по этому поводу?

– То и думаю, – нервно поморщился Макаров. – НЛО, конечно же, существуют. То есть, космические корабли внеземных высокоразвитых цивилизаций, прилетающие к нам на Землю по какой-то неведомой, но, безусловно, важной надобности. Бывает…

– Никакие это и не космические корабли, – состроив бесконечно-важную физиономию, объявил Тиль. – Да и не НЛО, а, наоборот, АПВ. То есть, Аппараты Перемещений во Времени.

– Летающие Машины Времени?

– Зачем же всё так упрощать? Машина Времени – это целый комплекс сложнейшего оборудования. Естественно, что существует – где-то в ужасно-далёком Будущем – ЦУПВ. То бишь, Центр Управления Перемещениями во Времени. Иначе говоря, нечто условно и грубо напоминающее нынешние ЦУПы (Центры Управления Полётами космического назначения). А дискообразные серебристые предметы, которые мы привыкли называть «летающими тарелками», это они и есть – АПВ. То есть, пилотируемые аппараты (прямой аналог американских «Шатлов»), перемещающие любопытных исследователей и учёных в иные Времена…

– И, как же связаны серебристые «летающие тарелки» с призрачными Параллельными Мирами?

– Элементарно, уважаемый Ламме. В АПВ сидят конкретные люди из Будущего. В основном, это серьёзные и ответственные учёные. Но иногда попадаются и откровенные авантюристы, способные на самые невероятные и отвязанные поступки, приводящие к знаковым последствиям.

– То есть, упомянутые тобой авантюристы из Будущего (если встать на их позицию), активно вмешиваются в Прошлое? – уточнил Лёнька.

– Всё понимаешь правильно. Только современные серьёзные учёные (в частности, Пал Палыч), считают, что любое значимое вмешательство – в Прошлое каждого конкретного Мира – не оказывает никакого реального воздействия на Настоящее и Будущее этого же Мира. Просто в данном случае рождается-образуется Мир новый, параллельный, развивающийся самостоятельно, по собственным законам…. Так, скорее всего, и образовался Мир, в котором мы сейчас с тобой находимся. Некий легкомысленный гость из Будущего качественно «нахулиганил». В результате этого «хулиганства-вмешательства» образовался очередной Параллельный Мир, который стал развиваться – по какой-то важной и неизвестной причине – замедленно, отставая от нашего (основного?), Мира примерно на четыреста сорок лет. Естественно, имеются и другие отличия. Например, более тёплый климат, иной путь развития отдельных регионов и тому подобное…

– Получается, что можно перемещаться из одного Мира в другой?

– Как видишь, можно, – важно, с чувством собственного превосходства, ответил Даниленко. – Время от времени проявляются-возникают «окна перехода». В нашем с тобой конкретном случае – сиреневый туман…. Предлагаю выпить за успешное «перемещение»! Ты, братец, как?

– Наливай.

– Рад, что оказался здесь? – поставив на стол опустевший оловянный стаканчик, спросил Леонид.

– Ну, не знаю…. Вопросы у тебя. Мол, рад, или же не рад…

– Значит, рад…. То есть, ты заранее знал, что мы «переместимся»?

– Знал? – удивился Даниленко. – О таком – знать – невозможно. Можно только предполагать, надеяться, верить.…Понимаешь, Палыч утверждает (то есть, в нашем случае, утверждал), что «взял под контроль» несколько Параллельных Миров. В том числе, и этот, про который ещё десять месяцев назад сказал, мол: – «В июле 2003-го года откроется – на две-три недели – «портал», ведущий в Параллельный Мир, отстающий от нашего примерно на пятьсот лет. Где откроется? По Северному морю – вдоль северо-восточного побережья Норвегии – будет «разгуливать» полоса сиреневого тумана. Это оно и есть, заветное «окно перехода»…». Вот, я и решил – попытать счастья. Как минимум – денег заработать. Как максимум – «переместиться». То есть, «стать» Уленшпигелем…

– Серёж, а ты – часом – с ума не сошёл? – вкрадчиво поинтересовался Лёнька.

– Нет, скорее всего. Наоборот, всё было тщательно продумано. Вот, послушай…. Родители мои давно умерли, родственников и детей не имею. Светлана? Да, ну. Сплошная чопорность и ходячее тщеславие. Ушла трепетная любовь, и помидоры напрочь завяли, образно выражаясь…. Окружавшая нас «там» действительность? Работы по любимой специальности нет, да и не предвидится. Сплошное и беспросветное воровство вокруг. Во власти одно жульё сидит, в ус не дует и от души жирует. Все же честные люди, не умеющие и не желающие воровать, еле-еле сводят концы с концами…. А тут, понимаешь, представилась такая шикарная возможность – начать «новую жизнь». Я же с раннего школьного возраста буквально-таки грезил «эпохой Уленшпигеля», многие сотни книг прочёл об этих славных Временах…. Почему же, собственно, не попробовать? Получится – просто замечательно. Не получится? Ладно, перетерпим и забудем. Не вопрос. Скорбь – свойство есть природное людей, но разум наш смеется лишь над ней[20]…

– Извини, друг, конечно. Но, как же – я?

– Сам ничего, честно говоря, не понимаю, – расстроено шмыгнул носом Тиль. – Произошла незапланированная и странная ерунда. Палыч же мне чётко излагал: – «Сиреневый туман – субстанция непростая. Не то, чтобы живая и разумная, но типа того – «переносит» только тех, кто этого хочет. Только тех, кому в новом Мире будет гораздо комфортней…». Ведь, высоченная сиреневая стена тумана «прошла» и через буровую норвежскую платформу? Прошла. И, что же? И сама платформа, и ребята, находившиеся на ней, остались в прежнем Мире…. Подожди-подожди! Ты же, Лёньчик, тоже являешься круглым сиротой? И никаких других родственников не имеется? И детишек у вас с Наташкой нет?

– И любовь давно прошла, – глядя в сторону, дополнил Макаров. – И лицемерные российские реалии надоели хуже горькой редьки. И мысли всякие иногда – по серьёзной пьянке – посещали. Мол: – «Зачем мне всё это? Уехать бы куда-нибудь. Куда? Чем дальше, тем лучше…». Получается, что так и случилось. То бишь, уехал – дальше не бывает…. Ладно, надо будет потом, никуда не торопясь, всё это хорошенько обмозговать. А прямо сейчас мы с тобой займёмся генеральной уборкой.

– Не понял…

– Тебе, белобрысый путешественник по Параллельным Мирам, нравится жить в загаженном клоповнике, где окна и пол не мылись годами? Отвечай, давай. Чего, блин, мнёшься?

– Не, не нравиться, – отрицательно помотал головой Серёга. – Чего будем делать? Командуй, чистюля.

– Принеси от колодца ещё пару вёдер воды. А я прямо в кузнечном горне (благо, там имеется дельная вытяжка), разожгу огонь. Вон в том медном чане нагреем воды. Пока вода греется, ты здесь тщательно подметёшь – веник и совок стоят рядом с входной дверью. Я же – тем временем – «раздраконю» наши спальные места. Во-первых, отыщу и соскребу в какую-нибудь ёмкость, заполненную водой, клоповьи гнёзда. Во-вторых, старательно обыщу тутошние сундуки и постараюсь найти чистую холстину – обязательно надо сменить «простынки», застилающие войлочные кошмы, лежащие на нарах. Да и обыкновенная ветошь будет востребована. Оконные стёкла требуется протереть хорошенько. Ну, и так далее…

Когда, примерно через полтора часа, в кузню заглянула Сигне, процесс капитальной уборки помещения был в самом разгаре: Лёнька и Тиль – в две тряпки – старательно отмывали пол (местами деревянный, местами каменный).

– Ничего себе! – удивилась девушка. – Я задремала и вижу невероятный сказочный сон? Наши норвежские мужчины скорее утонут в грязи, чем снизойдут до тряпки и веника.

– Говорят, что из нас, природных голландцев, получаются идеальные мужья, – не отрываясь от работы, сообщил Макаров, после чего мстительно усмехнулся: – А наш Тиль, вообще, золото золочёное. Он и разные экзотические разносолы умеет готовить – пальчики оближешь. Кстати, господин Уленшпигель – на настоящий момент – бесповоротно и однозначно холост…

Глава восьмая

Попутный ветер

Наступили странные дни.

Наступили? Хорошо, просто пришли, замерцали, потекли, далее – строго по списку.

Короче говоря, навалились-приползли сплошные тягостные раздумья и заумные размышления. Естественно, с ярко-выраженным философским подтекстом…

Тиль – с самого раннего утра, даже толком не позавтракав – куда-то уходил. Шлялся по округе, разговаривал с местными жителями, вмешивался во всё подряд, травил бесконечные анекдоты, демонстрировал – за деньги, понятное дело – высокое искусство пантомимы, крутил жаркие шашни с рыженькой Сигне…. Короче говоря, полнокровно и обстоятельно вживался в местную действительность. И это, судя по всему, было ему не в тягость. С нескрываемым удовольствием, морда белобрысая, вживался…

У Макарова всё было гораздо скромней, проще и обыденней.

Слухи о новом кузнеце (заметьте, об искусном голландском кузнице!), широко расползлись по ближайшей округе. Как результат – бесконечный и неиссякаемый поток срочных заказов. Подковы индивидуальной ковки, разнообразные оси, ремонт каретных и повозочных колёс, прочая бытовая хренотень – с железным подтекстом.

– Ни фига себе, крючки заказали, – ловко орудуя «малым» кузнечным молотом, бормотал под нос Лёнька. – Номер, наверное, сорок пятый. Кого, блин, ловить собрались? Синего кита, Белую акулу? Молчат, засранцы скрытные. Но деньги платят бешеные: один крючок – стоимость двух взрослых северных оленей. Или же – полугодовалого бычка. Бизнесом конкретным запахло. Скоро, Бог даст, озолотимся – на хрен…

Поговорить о жизни удавалось только поздними вечерами – под местную забористую бражку, в тусклом свете норвежских масляных ламп.

– Нравится мне Тромсё. И жители его, и северные природные красоты, и, вообще…, – вдохновенно вещал – в один из таких вечеров – изрядно подвыпивший Тиль. – Сложности, понятное дело, тоже имеют место быть. Шведы и датчане регулярно и настойчиво донимают. Войны всякие – глупые насквозь…. Нынче норвежское государство имеет законного и полновластного короля. В Тромсё находится-заседает его полномочный представитель по имени – «Хальвдан». Обыкновенный средневековый конунг, если смотреть правде в глаза. Правит – естественно, по полной программе – Вестфольдом, Рингерике, Ромерике, Хедемаркеном и некоторыми другими тутошними землями. Бывает, как ты говоришь…. И всё хорошо, пока урожаи вызревают достойные, пока рыбаки возвращаются с полновесными уловами, пока глупые саамы готовы – практически за бесценок – продавать упитанных оленей…. А случись – плохой год? Всякие ураганы, ледяные ветра, высокие снега, проливные весенние дожди и злые летние засухи? Ладно – один год. Его завсегда можно пережить и перетерпеть. Один, блин, год.…Если же таких годов – неурожайных, бедных на рыбу, поганых, голодных – будет несколько? Причём, подряд? Тут же в народе начинаются сволочные брожения, причём, с самыми серьёзными последствиями…

– А, что у нас с Россией? – с аппетитом обгладывая куриное бедро, заинтересовался Лёнька. – Может, туда рванём?

– В Россию? Стоит ли? – тут же поскучнел Даниленко. – Там, по исторически-математическим расчётам, Иван Грозный нынче властвует…. Оно тебе надо? В безжалостные опричники, Лёньчик, решил податься? Извини, но ничего не получится. Почему – не получится? Потому. Душа у тебя, мой упитанный друг, больно, уж, белая и пушистая. Враз расколят. А потом и на кол посадят – и тебя, да и Душу твою рядышком. Типа – в назиданье прочим добросердечным простофилям. Как в том твоём давнем стихотворении. Сейчас зачту.

– Зачти, только истошно орать не надо. Тихонечко так зачти, аккуратно. Договорились?

– Постараюсь…

Вопль!!! Мало ли что – бывает в серьёзном море?

Легенд – без счёта…. По местам – стоять!

Кто-то сказал, что море – сплошное горе?

Матку матери его – за это – разорвать…

Море. Холодное и лицемерное немного.

Лицемерное? На эстетику – наплевать.

Мы едем – мочить маленьких беленьких котиков.

Маленьких и нежных – твою мать…

Предлагается – всем спирту – выпить?

Чтобы сподручней было – убивать?

Я, понятное дело, выпью.

А потом – за борт спрыгну.

Извините, мою мать…

Вопль!!! Как же это холодно…

Рука, протянутая над бортом.

Всё это хорошо. И даже – здорово.

Но я не склонен – гоняться за рекордами.

Холодным утром.

Не могу, извиняйте.

Ладонь, внезапно обледеневшая, сминается.

В голове поёт дурацкая – «Здравница»…

Ноги отнимаются…

Будешь, тварь, котиков мочить?

Извини, атаман, не буду.

Твой выбор, брат.

Ноги отнимаются?

Добейте – паскуду…

Холод. Удар. Боль.

Вопль!!!!!

Какие слова – перед лютой смертью – пробежали в моей глупой голове?

Её звали – Ольга Гущина.

Девочка из Десятого «А».

Ради неё я готов на всё.

Через века и слова…

– Кстати, а кто это такая – «Ольга Гущина»? Мы же с тобой одну школу заканчивали…. Почему я её не помню?

– Просто собирательный образ. Ну, как образ Уленшпигеля, – засмущался Макаров. – Светленькая такая, стройная, тихая, нежная, мечтательная, обязательно – с серыми глазами. Цвета родниковой воды в сосновом столетнем бору…. Так, чего там – с Россией-матушкой?

– Да, не знаю я толком, – вздохнув, признался Тиль. – Отрывочные такие сведенья. Причём, общего порядка. Мол, на юго-востоке раскинулась огромная страна – «Гадарика», богатая на ценные меха, мёд и светловолосых красивых женщин. В давние времена туда регулярно ходили в набеги и всегда возвращались с богатой добычей. А нынче – не ходят.

– Почему?

– Не знаю. То ли викинги измельчали. То ли русичи, наоборот, возмужали и заматерели…

– Наши планы на обозримое Будущее?

– Во Фландрию, братец, надо перебираться. Как-никак, я нынче являюсь – «Уленшпигелем». Так сказать (согласно нетленному произведению Шарля де Костера), бессмертным духом многострадальной и прекрасной Фландрии…. Наши с тобой, дружок мой Ламме, славные похождения даже в толстых книжках подробно описаны. Одну из них я видел собственными глазами в доме конунга Хальвдана. Называется – «Занимательное сочинение о плуте Тиле, родившемуся в земле Брауншвейг, о том, как сложилась жизнь его…»[21]. Стрёмная и интересная, надо признать, книженция. Причём, с картинками. Там и я изображён, то есть, Тиль Уленшпигель. И ты, то бишь, Ламме Гудзак.

– И, что? – заинтересовался Лёнька. – Похожи мы на…э-э-э, на легендарных народных героев?

– Очень даже. Конечно, не один в один, но достаточно.

– Как такое может быть?

– Получается, что может, – покачал головой Даниленко. – Палыч мне как-то втулял, что все Параллельные Миры – каким-то неведомым и мистическим образом – связаны между собой. Мол, многие люди, проживающие в конкретном Мире, имеют «двойников» во всех других Мирах. Не то, чтобы стопроцентных «двойников», но, всё же.…Вот, взять, к примеру, Сигне и Светлану. Внешне они очень похожи друг на дружку – лицами, фигурами, сексуальным темпераментом, в конце-то концов…

– Ого! Даже до этого дошло?

– Иди, Лёньчик, к чертям свинячим. Моралист хренов. Плесни-ка ещё бражки. Мерси, благодарствую…. На чём, извини, я остановился?

– Мол, между тутошней Сигне и тамошней Светкой наблюдается много общего.

– Вот, именно! Много общего, но не абсолютно всё.

– Цвет волос разный? – лениво зевнув, предположил Макаров. – Одна жгучая брюнетка, а другая, наоборот, рыжая?

– Я же тебе, охламону забывчивому, уже говорил, что Светлана – на самом деле – является тёмно-русой.

– А прекрасная норвежская наяда?

– Рыженькая во всех местах, – плотоядно оскалился Тиль. – Проверено.…Различия заключаются совсем в другом. Светлана, она чопорная, мнительная и тщеславная. А Сигне – добрая, искренняя и открытая…. Кстати, теория «двойников» и тебе, толстопузому пижону, должна быть интересна.

– Почему это?

– Потому это. Получается, что в данном Мире живёт девушка, очень похожая на твою мадам Натали. Возможно, в улучшенном варианте. Где конкретно она живёт? Не знаю. Поэтому надо не на месте сиднем сидеть, а побольше путешествовать.

– Учту, понятное дело, – пообещал Лёнька, после чего ехидно прищурился: – Что теперь будет с доверчивой рыжеволосой красавицей? Какова её женская доля? Типа – поматросил и бросил?

– Ничего подобного! – возмутился приятель. – За кого ты меня принимаешь? За последнего негодяя? Мы с Сигне уже обо всём договорились…. Она пока останется здесь. Я же во Фландрии осмотрюсь, обживусь, найду подходящее местечко для семейного гнёздышка. Потом вернусь в Тромсё. Обвенчаемся. Хоть по католическому обряду. Хоть по языческому. Можно и по обоим. Типа – для пущей крепости брачных уз. А после этого и во Фландрию переселимся, на ПМЖ. Вот, они какие – тактические и стратегические планы…. Любовь богаче делом, чем словами. Не украшеньем – сущностью гордится[22]…

– Почему ты не хочешь сразу взять норвежскую зазнобу с собой? То есть, сперва сочетаться законным браком, а потом отбыть во Фландрию?

– Ты, Лёньчик, окончательно сошёл с ума. Сейчас во Фландрии неспокойно. Король Филипп собирается назначить своим Наместником в Нидерландах кровавого герцога Альбу. Так что, сам, братец, должен понимать.

– Я всё понимаю, – заверил Макаров. – Только, вот, если вспомнить школьный курс истории Средних веков…. Восстание гёзов[23], то есть, полномасштабная война за независимость Нидерландов длилась лет пять-шесть. Значит, ты готов расстаться с Сигне на такой долгий срок?

– Не готов, – тяжело вздохнув, признался Тиль. – Попытаемся форсировать события. То бишь, ускорить ход Истории. Видишь ли, у меня созрел один план – авантюрный, ясный пень, но дельный и конкретный. Вернее, пока только дозревает. Надо парочку деталей окончательно доработать…

Минуло – с момента «переноса» – почти полторы недели.

Наступило утро. Громко хлопнула входная дверь – это Серёга, как и всегда, усвистал куда-то по неведомым важным делам.

Поворочавшись минут пять-семь, Макаров понял, что уснуть уже не удастся.

Он, тихонько бормоча в адрес беспокойного приятеля нелицеприятные ругательства, поднялся со спальной скамьи, оделся, вышел во внутренний дворик, посетил туалет и умылся.

Вернувшись в кузню, Лёнька сделал лёгкую зарядку – приседанья, наклоны, махи руками-ногами, подъёмы-отжимания старенькой наковальни, весившей килограмм пятьдесят пять.

После этого пришло время завтрака – большой кусок холодной варёной говядины, ржаной хлеб (с лёгким ароматом сосновой коры), жареная треска, маринованная селёдка. Напиток? Глупый вопрос. Конечно же, местная бражка. Ну, не воду же колодезную пить?

В дверь громко и настойчиво постучали.

– Войдите! – разрешил Макаров. – Не заперто…

Тоненько проскрипело, из-за дверного полотна высунулась веснушчатая мальчишеская мордашка.

– Меня дяденька Уленшпигель прислал, – смущённо шмыгнув носом, сообщил пацан.

– Чего замолчал? Продолжай.

– А дадите медную монетку?

– Лови! Ну?

– Велено передать, что пришли голландские купеческие корабли. Встали за Рыбным причалом.

– Понял, спасибо.

Мальчишка убежал, хлопнула дверь.

– Что же, придётся сегодняшние заказы отложить, – довольно хмыкнул Лёнька. – Объявляется выходной день. Да и свежим воздухом не мешает подышать. Уже, почитай, четверо суток на улицу не выходил…

Подумав с минуту, Макаров решил слегка приодеться – приход первого торгового каравана, как-никак. По местным понятиям – самый натуральный праздник.

Широко распахнув створки одёжного шкафа, он принялся рассуждать вслух:

– Рубаху, понятное дело, возьму новую. Вот, эту – светло-сиреневую, с костяными пуговицами. Сюртук? Серёгин надену, он гораздо нарядней моего. На пузе, блин, не застёгивается. Да и Бог с ним, пойду нараспашку. Башмаки…. Ну, их к великому Одину! Не умеют в средневековой Норвегии тачать приличные башмаки. Хрень сплошная получается – жёсткая, неудобная и мозолеопасная до жути. Сапоги кожаные напялю, портянки предварительно навернув. А штаны всего одни, причём, с квадратной заплаткой на левом колене. Ничего, увы, не попишешь…. Ножны с кинжалом, понятное дело, прицеплю на пояс. Без этого нельзя. Типа – не солидно. Могут принять за горького и запойного пьяницу. Мол, пропил, в хмельном угаре находясь…

Лёгкий ветерок, дувший с моря, был изысканно свеж и чуть-чуть солоноват. В ярко-голубом небе висело равнодушное жёлто-белёсое солнце. По покатым крышам соседских домов активно перепархивали шумные чёрно-белые сороки.

На улицах Тромсё было людно и шумно. Народ – небольшими компактными группами – торопливо шествовал к берегу залива.

– Дымком явственно попахивает. Следовательно, все городские коптильни пашут по полной программе, – сделав несколько глубоких вдохов-выдохов, отметил Лёнька, после чего направился к морю, время от времени ловко уворачиваясь от помоев, по-простому выплёскиваемых из окон домов на тротуар.

Рыбный причал только назывался – «причалом». На самом же деле это была полновесная полукруглая бухта, заполненная многочисленными, стоявшими на якорях одномачтовыми рыбацкими баркасами. Естественно, что хватало и разнообразных гребных посудин: одни лодки были наплаву, другие – частично вытащены на песчаный берег, третьи – полностью вытащены и перевёрнуты в ожидании текущего ремонта.

За Рыбным причалом начинался высокий берег – гранитные красно-белые скалы отвесно обрывались в морскую воду, а приличные глубины начинались практически сразу. Здесь и заякорились, выстроившись в ряд, голландские торговые суда – три пузатых брига, похожие друг на друга как братья-близнецы.

С бортов кораблей на берег были аккуратно переброшены длинные и широкие сходни. Вокруг царило весёлое оживленье – горожане и горожанки увлечённо общались с прибывшими моряками.

Чуть в стороне, отойдя от шумной толпы метров на пятьдесят и солидно попыхивая курительными трубками, неторопливо беседовали Тиль и приметный представительный господинчик – среднего роста, плотный, в нарядном камзоле, украшенном пышными лиловыми и сиреневыми кружевами, в кудрявом длинном парике благородного пепельного цвета, с длинной дворянской шпагой в нарядных ножнах на левом боку. В правое ухо незнакомца была вставлена массивная золотая серьга, украшенная крупным ярко-красным самоцветом, искрящимся на солнце. Поверх кудрявого парика располагалась стильная чёрная треуголка.

Леонид подошёл к беседующим.

– О, вот, и мой верный товарищ! – обрадовался Даниленко. – Познакомься, Ламме, с господином Ванроудом.

– Капитан «Короля», – обладатель шикарного парика небрежно ткнул указательным пальцем в крайний пузатый бриг. – Всегда к вашим услугам, мистер Гудзак…. Честно говоря, был удивлён, что и вы, и мистер Тильберт существуете. То есть, в живом виде. Приятно был удивлён…

– Рад за вас, отважный шкипер, – вежливо улыбнулся Лёнька, а про себя подумал: – «Похоже, что теория «двойников» получила очередное красочное подтвержденье. Здешний Ванроуд здорово внешне похож на другого Ванроуда, являвшегося сменным бригадиром на буровой платформе VS-413/13. Да, элегантно, надо признать…. А, что это за – «мистер Тильберт» такой? Впрочем, кажется, понял. «Тиль» – сокращённое от «Тильберт». Так, если память мне не изменяет, звали знаменитого католического Святого. Причём, это звучное имя означает – «быстрый в погоне за всем хорошим на Свете…». Бывает. Серёга же не просто «быстрый», но и беспредельно-наглый. Готовый даже по Параллельным Мирам гоняться, отдыха не зная, за призрачной и неясной мечтой…».

– Значит, уважаемый Уленшпигель, решили попрощаться с гостеприимной Норвегией и вернуться на Родину? – продолжая ранее начатый разговор, спросил капитан Ванроуд.

– Да, имеет место быть такое устойчивое желание, – невозмутимо пуская идеально-круглые табачные кольца, подтвердил Тиль. – Когда отплывает ваша торговая эскадра?

– Разгрузимся. Погрузимся. После этого отчалим. Почту за честь, если вы с мистером Гудзаком взойдёте на борт моего «Короля». Комфортабельная каюта будет, безусловно, предоставлена.

– Ваше предложение, любезный капитан, принимается…

Разгрузка была завершена за трое суток. На каменистый норвежский берег – из вместительных корабельных трюмов – перекочевали следующие товарно-материальные ценности: толстые рулоны холста и прочих тканей, громоздкие ящики с огнестрельным и холодным оружием, мешки с сортовым хмелем и пшеничной мукой, кареты и дорожные повозки в разобранном состоянии, разнокалиберные бочонки с испанскими и французскими винами, корзины с фарфоровой посудой, тщательно переложенной ветошью…. Очень широкий перечень, короче говоря.

Как-то погожим вечером Макаров, Тиль и Сигне отправились на прогулку. Сперва они немного попетляли по городским улочкам, а потом, не сговариваясь, повернули к морскому берегу, оставляя Рыбный причал в стороне.

– Смотри-ка ты, уже погрузка началась, – возбуждённым голосом оповестил Даниленко. – Работают, как черти в Аду. Торопятся, понятное дело. Ветер-то дует попутный…

– Ты, никак, рад? – нахмурилась норвежка. – Мечтаешь, белобрысый вертихвост, побыстрей покинуть меня? Уже надоела?

– Как у тебя язык поворачивается – говорить такое! – оскорбился Тиль. – У меня Душа, в предчувствии скорой разлуки, с самого утра обливается горючими слезами…. А что, кстати, ребята загружают в корабельные трюмы? Какие товары?

– Во-первых, мясо лосей, медведей и северных оленей – копчёное и вяленое. Филей, печёнка, окорока, грудина. Главный и самый дорогой продукт – копчёные оленьи языки. Во-вторых, рыба – морская, озёрная и речная. В-третьих, бочонки с разными северными ягодами, залитыми самогонкой. Ну, чтобы не сгнили. В-третьих…. Видите, мужики подвозят неуклюжие тачки, нагружённые мешками? В мешках находится очень ценный товар – грязно-серые и красно-бурые тяжёлые камни. Их бросают в жерла огромных печек. Камни становятся жидкими. Потом они остывают. Получается железо, из которого кузнецы выковывают самые надёжные мечи, шпаги и кинжалы…

«Магнитный и бурый колчеданы. Плавали – знаем», – мысленно хмыкнул Лёнька. – «То бишь, высококачественная руда с высоким содержанием железа и малым количеством вредных примесей…».

– Рад видеть вас, друзья! – из дверей трактира «Злой тролль» показался Ванроуд, разодетый в пух и прах. На сей раз на голове щеголеватого шкипера красовался парик угольно-чёрного цвета.

После завершения процедуры взаимных приветствий, капитан «Короля» сообщил:

– Работы будут вестись – при свете факелов и масляных ламп – всю ночь напролёт. Надеюсь, что к завтраку погрузка будет полностью завершена. А ближе к обеду – выплываем.

– Как? – испуганно пискнула Сигне. – Уже завтра?

– Да, завтра. Устойчивый попутный ветер – бесценная вещь. Его всегда надо ценить…

Удивительно, но проводить Лёньку и Тиля собралось достаточно много народа – порядка двухсот горожан и горожанок.

Была сказана целая куча добрых и цветастых слов, брага текла рекой, шутки и прибаутки не стихали ни на минуту.

Только Сигне, одевшая, не смотря на тёплую погоду, тёмный плащ с капюшоном, потерянно молчала.

«Не хочет, чтобы люди видели её заплаканные глаза», – понял Лёнька. – «А попутный ветер всё дует и дует, дует и дует…».

– Всё, пора! – объявил-прокричал Ванроуд. – Прошу господ отплывающих пройти на корабль…. Убрать сходни! Готовить якоря к подъёму! Матросы – на мачты!

Глава девятая

Русалки и русалы

Они, подхватив скромный багаж, поднялись на борт «Короля».

– Это же, как я понимаю, торговый корабль? – хмыкнул Лёнька. – Но, не смотря на мирную сущность, вдоль его бортов располагается по шесть солидных бронзовых мортир. Они, наверняка, могут палить-стрелять как чугунными ядрами, так и картечными гранатами…. К чему бы это, а? По Северному морю вовсю шастают злобные пираты?

– Отстань, пожалуйста, – не отрываясь взглядом от берега, досадливо отмахнулся Тиль. – Не до ерунды.

– Извини, забыл. У тебя же – любовь-морковь…. Чего столбом-то застыл, морда белобрысая? Видишь, Сигне тебе рукой машет? Помаши барышне в ответ, чурбан бесчувственный. Любовь – безумье мудрое, оно и горечи и сладости полно[24]…

Капитан скомандовал отплытие.

Матросы умело убрали сходни. В тёмных колодцах клюзов противно загремели ржавые якорные цепи. Несколько норвежцев изо всех сил упёрлись специальными длинными жердями в выпуклый борт брига, отталкивая его от берега и слегка разворачивая нос.

Остальные корабли эскадры должны были отчалить следом, с небольшой задержкой, и догнать «Короля» уже в открытом море.

Устойчивый попутный ветер послушно наполнил два прямоугольных паруса, заранее установленные на передней мачте. Бриг начал постепенно удалятся от гостеприимной Норвегии, держа курс (на первом этапе путешествия), на запад.

Минут через восемь-десять Макаров осознал, что крепко и качественно влип – неожиданно проявилась ощутимая качка, голова предательски закружилась, к горлу подступила навязчивая тошнота.

– О, мистер Гудзак, вы побледнели! – забеспокоился Ванроуд. – Вернее, если говорить напрямик, позеленели…. Вам необходимо хорошенько – в несколько заходов – проблеваться, выпить полторы пинты ямайского рома и завалиться спать…. Сейчас я распоряжусь. Боцман проводит вас. Для начала на корму судна. А потом и в каюту.

– Спасибо. Не надо. Не беспокойтесь. Я сам…

– Надо. Потомки мне не простят, если знаменитый Ламме Гудзак случайно выпадет за борт. Или же, нечаянно свалившись с трапа, переломает себе ноги…. Ван Нистелрой! Ко мне!

Дальнейшее Лёнька запомнил плохо. Так, только отрывочные, насквозь неприятные воспоминанья: качка, тошнота, цветные круги перед глазами, острый запах ямайского рома, призрачный и тревожный сон, перегар во рту, качка, тошнота, цветные круги перед глазами, острый запах ямайского рома…

Внезапно всё закончилось.

Макаров открыл глаза, сел на койке, ножки которой были накрепко прибиты к доскам палубы, и вполголоса удивился:

– Надо же, качка куда-то пропала…. В чём тут дело?

Он, вставив ступни ног в сапоги и набросив на плечи сюртук, покинул каюту, вернее, крохотный кубрик – два метра на два с половиной.

В помещении кают-компании – в тусклом свете двух масляных светильников – Даниленко и Ванроуд увлечённо играли в шахматы.

– Что-то случилось? – спросил Леонид. – Мы уже доплыли до Амстердама?

– Корабли по морю не «плавают», а «ходят», – не поднимая головы от шахматной доски, резонно поправил шкипер. – Амстердам? Дай Бог, одолели только половину намеченного пути.

– Почему же нет качки?

– Ветер стих. Полный штиль. Туман. Потихоньку дрейфуем, благодаря устойчивому течению, на северо-восток. Другие два судна эскадры? Не знаю, где они. Туман повис с самого раннего утра…. Мистер Уленшпигель, ваша ладья осталась без защиты. Может, стоит поменять последний ход? В смысле, на другой?

– Извините, но я никогда не меняю своих решений, – чопорно поджав губы, заявил Тиль. – Говорят, плохая примета. Мол, можно преждевременно и окончательно растерять-потерять мужскую силу. В том плане, что постельную…

– Вы это серьёзно?

– Абсолютно. Чтобы мне никогда не увидеть Папу Римского. Чтобы никогда не прикоснуться обветренными губами к его длани ароматной…. Кушайте смело мою ладью. Кушайте. Не сомневайтесь, любезный шкипер. Милости просим.

– Хорошо, уговорили. Бью.

– Мат!

– Как же так? – опешил Ванроуд. – Действительно, мат.

– Какой у нас теперь общий результат?

– Вы выиграли семь раз, а я, к сожалению, всего один…

Со стороны открытого люка, ведущего на верхнюю палубу, донеслись странные низкие звуки.

– Волки воют? – насторожился Тиль. – Или же легендарные морские сирены[25], про которых пишут в толстых книжках?

– Ох, только этого нам и не хватало! – поднимаясь на ноги, огорчился капитан. – Быть беде, не иначе…

Они прошли на верхнюю палубу, куда уже высыпала вся команда брига, и по короткой лесенке поднялись на капитанский мостик, вернее, на квадратный помост, огороженный низенькими перилами.

Вокруг властвовало полное безветрие, паруса безвольно повисли на мачтах – словно буро-серые сморщенные тряпки. Над морской гладью величественно и плавно перемещались косматые клубы молочно-белого тумана.

– Дрейфуем, – нервно передёрнув широченными плечами, доложил стоявший у штурвала бородатый матрос. – Течение неровное, с сильными завихрениями. Так и норовит, сволочь, развернуть нашего «Короля» – то в одну, то в другую сторону. Пока, слава Святому Дунстану, удерживаю…. Откуда идёт вой? Пока так и не понял. Туман…. Светло-коричневое пятно на юге? Это дрейфует, не убрав парусов, ещё один корабль, попавший в полный штиль. Может, один из наших. Не разобрать.

– Что это за размеренный тихий стук? – спросил Лёнька.

– Капель. Туман, оседая на парусах, превращается в воду. Вот, она – отдельными капельками – и стекает…

Неожиданно опять, как показалось – со всех сторон сразу, зазвучали страшные и громкие вопли, полные смертельной тоски и непередаваемого ужаса. Морское чуткое эхо тут же подхватило эти утробные звуки, коварно преобразовав их в длинную-длинную какофонию.

Жуткие вопли и тоскливые стоны затихли только минуты через три-четыре.

– Да, что это такое, в конце-то концов? – возмутился невыдержанный Тиль. – Трудно объяснить?

– Это они…, – доставая из внутреннего кармана сюртука раздвижную подзорную трубу, мёртвым механическим голосом сообщил Ванроуд.

– Точно, они, – свистящим шёпотом подтвердил матрос и начал – словно заезженная грампластинка – повторять одну и ту же дурацкую фразу: – С кровью или без? С кровью или без? С кровью или без? С кровью или без? С кровью или без?

– Отставить – бубнить! – на всякий случай прикрикнул Макаров. – За штурвалом смотри, паникёр вшивый, и внятно отвечай. Кто такие, чёрт побери, «они»?

– Скоро всё увидите сами. Туман рассеивается…

Действительно, молочно-белые клочья, словно по чьей-то незримой команде, резко устремились вверх, и уже минут через пять от плотного тумана практически ничего не осталось – так, только крохотные, слегка подрагивающие диски-лепёшки неопределённого цвета.

На юге обнаружился чёткий силуэт неуклюжего двухмачтового корабля, а на северо-востоке – почти прямо по курсу – наблюдался низенький пёстрый конус.

– Что это ещё за хрень? – непонимающе махнув в сторону конуса рукой, спросил Лёнька. – Остров?

– Н-н-наверное, – мелко-мелко постукивая зубами, ответил Ванроуд. – В-в-от, в-в-возьмите, – протянул подзорную трубу.

Даниленко взял предложенный оптический прибор, поднёс его к левому глазу, крепко зажмурил правый и, с минуту повертев чёрные настроечные колёсики на ободе, начал рассказывать об увиденном:

– Действительно, маленький каменистый островок – размером, примерно, как двадцать-тридцать «Королей» вместе взятых. А на острове…э-э-э…. Да, та ещё картина маслом. Бойня какая-то. Кровь, кровь, кровь…. Всюду валяются мёртвые тюлени. Причём, некоторые из них разорваны практически напополам. Очевидно, это они так и вопили перед смертью…. Ага, какая-то странная физиономия высовывается из-за здоровенного камня. То ли человеческое лицо. То ли морда моржовая. Не разобрать. С пушистых усов свешиваются кровавые капли…

– Значит, всё-таки, с кровью, – скорбным голосом подытожил бородатый матрос. – Дрянь дело, однако.

– Ха-ха-ха! – серебристым колокольчиком рассмеялся кто-то рядом.

Леонид посмотрел направо и непроизвольно замер – из тёмно-серых морских вод показалась белокурая девичья голова.

– Это как же понимать? Ик! – нервно икнул Тиль.

– Ха-ха-ха! – повторно рассмеялась неизвестная девица и нырнула.

– Хлоп! Дзынь! – разнеслось над морем.

Это рыбий хвост – серебристый, приличный по размеру – звонко шлёпнул по воде.

– Ветер задул! – позабыв про недавнее заиканье, принялся вопить Ванроуд. – Право руля! Все наверх! Ставить топселя и стакселя!

– Может, не будем путаться у ребят под ногами и спустимся вниз? – предложил Макаров. – Кстати, я слегка проголодался. Да и выпить чего-нибудь горячительного было бы совсем неплохо. Прохладно и промозгло сегодня…

Ванроуд появился в кают-компании только через полтора часа.

Вошёл, старательно стряхнул с треуголки капли морской воды и попросил – бесконечно-усталым голосом:

– Плесните-ка в чарку рома. Побольше, до самых краёв…. Спасибо. Ваше здоровье, господа….

– Вот, шкипер, закусите, – протянул кусок солонины, уложенный на длинный морской сухарь, щедро пропитанный оливковым маслом, добросердечный Лёнька. – Присаживайтесь, присаживайтесь. В ногах, как известно, правды нет…. Ну, как там дела?

– Нормально. Северный ветер пришёл вовремя. Поставили дополнительные паруса. Сделали несколько поворотов-разворотов. Сейчас идём первоначальным курсом. То есть, на юго-запад.

– А если бы безветрие продолжилось, и нас бы вынесло прямо на этот непонятный остров? Что было бы тогда?

– Ничего хорошего не было бы. Поверьте…. Добавьте, пожалуйста, рома. Спасибо. Ваше здоровье…

– Капитан, а что всё это значит? – подключился к разговору Тиль. – Вопли, визги, стоны, кровь…. Кто убил несчастных тюленей? Почему так испугались матросы? А ещё эта смешливая белокурая девица с рыбьим хвостом…. Кто она такая? Неужели, самая настоящая русалка, историями о которых болтливая Сигне мне все уши прожужжала?

– Русалка, – состроив брезгливую гримасу, подтвердил Ванроуд. – Ладно, так и быть, расскажу. Слушайте…. Издавна среди жителей Скандинавских стран ходят многочисленные легенды о странных существах – похожих на людей, но с рыбьими хвостами вместо ног. Раньше, говорят, их было гораздо больше. Называют этих морских тварей по-разному, кто во что горазд. Чаще всего – «водяными»…. Водяные бабы, они мирные, спокойные и красивые из себя. Их ещё именуют – «русалками». Ходят даже байки, что, мол, некоторым морякам доводилось с этими русалками и в плотские отношения вступать. Ничего, нахваливают. Мол, высший класс. Только, скорее всего, нагло врут…. А, вот, водяные клыкастые мужики (то есть, «русалы»), они очень свирепые и кровожадные. Просто самые настоящие порожденья Ада. За один раз такой русал может загрызть до полусотни тюленей, если ночью застанет тюленье стадо на берегу или, к примеру, на острове. Русалов ещё иногда называют – «водяными волками». Мол, лесные волки, когда по ночам забираются в овчарню, то – зачастую – тоже не могут остановиться: режут овец и режут, режут и режут. До тех пор, пока всё стадо не загрызут…

– Ну, с этим всё более или менее понятно, – признался Макаров. – Всякие сказки и мне в детстве доводилось слышать. И о водяных, и о леших, и о всяких злых волшебницах…. А чего это бородач, стоявший у руля, заладил, как говорящий попугай, мол: – «С кровью или без? С кровью или без?». В чём тут смысл?

– Поверье такое есть, много раз проверенное. Допустим, некий корабль встретился в море с русалками и русалами. Встретился и тихо-мирно, без всяких происшествий, разошёлся. Значит, ближайшие годы будут мирными…. Если же во время такой встречи пролилась кровь (не важно, и чья), то надо ждать серьёзной войны. Или же просто – всякой кровавой гадости…. Понимаете? А сейчас, как назло, все ждут, что во Фландрию скоро заявится герцог Альба. Фернандо Альварес де Толедо – мужчина серьёзный и жестокий. Быть беде. И не просто беде, а целым рекам кровавым…. Извините, господа, но я очень устал. Глаза слипаются. Может, разойдёмся по каютам и немного вздремнём?

– Разойдёмся, – согласился Лёнька и со значением посмотрел на Тиля, мол: – «Всё понял, бродяга? Как там твой хвалёный план? Окончательно свёрстан?».

– Непременно вздремнём, – подтвердил Даниленко, после чего заговорщицки подмигнул, мол: – «Не ссы, лягуха. Всё будет пучком. Прорвёмся. Мыслительный процесс в разгаре…».

Глава десятая

Здравствуй, Фландрия!

Удивительно, но после этого знакового происшествия морская качка больше не доставляла Леониду никаких негативных последствий и неудобств. Наоборот, вернулся былой аппетит, да и ямайский ром принимался организмом сугубо «на ура».

Из серии – поел, выпил, уснул, похмелился, поиграл в шахматы, поел, выпил, уснул, похмелился…

Тихонько проскрипели дверные петли, после чего прозвучала доходчивая команда:

– Рота, подъём! Оправляться, умываться и строиться! Готовиться к марш-броску по незнакомой пересечённой местности! Проверить наличие полного боекомплекта! Прихватить запасные портянки!

– Ну, чего надо? – не открывая глаз, спросил Макаров. – Снова русалки и русалы объявились? Пофиг. Не интересно. Передавай братский привет, а спать не мешай, морда белобрысая.

– Подошли к берегу, – сообщил Тиль. – Неужели не интересно – полюбоваться на побережье средневековой июньской Фландрии?

– Конечно, интересно! Почему сразу не сказал? Пошли…

Они поднялись на капитанский мостик.

Береговая линия, до которой было порядка километра, оказалась очень низкой и на удивление пёстрой.

– Дайте подзорную трубу, – попросил Лёнька.

– Пожалуйста, – понятливо вздохнув, отозвался Ванроуд. – Наблюдайте за родимыми пейзажами – сколько Душе угодно.

– Комментируй, давай, – хмыкнул Даниленко. – Какие имеются впечатления?

– Какие? Да, самые обыкновенные. Поля, поля, поля. Прямоугольные, квадратные, разноцветные. Зелёные, как я понимаю, это всякие зерновые культуры – пшеница, овёс, рожь, ячмень. Жёлтые, надо думать, рапс. Алые, наверное, тюльпаны…. Вся-вся земля в деле. Полная и бесконечная уважуха…. Ага, мельницы. Как и следовало ожидать. Каналы всяческие. Идут – в большинстве случаев – параллельно берегу…. А, это что такое? Корабли, баркасы, лодки. Угадываются – сквозь лёгкую туманную дымку – и силуэты приземистых зданий.

– Это Амстердам, – пояснил Ванроуд. – Самый крупный порт на Свете. Входим в залив Эйсселмер…

Всё вокруг, насколько хватало глаз, было покрыто разномастными парусами – серыми, коричневыми, кофейными, грязно-бурыми.

– Сколько же здесь кораблей! – восхитился Тиль. – Сотни, тысячи, десятки тысяч. Бриги, фрегаты, каравеллы, галеоны. Бесконечная череда причалов, молов и пирсов…. А, где мы пристанем?

– Пойдём Северным каналом прямо в город. К складам. А теперь, господа, не мешайте и не отвлекайте пространными разговорами. Я лично встану к штурвалу. Здесь надо быть предельно внимательным и осторожным…

Путешественники прошли на нос брига, украшенный деревянной резной фигурой Девы Марии.

– Оказывается, что наш Ванроуд является весьма искусным шкипером, – уважительно отметил Лёнька. – Лавируем между кораблями и баркасами, как тот горнолыжник между специальными воротами. Только что прошли буквально в двух-трёх метрах от борта многопушечного фрегата под испанским королевским флагом.

– Это был не фрегат, а трёхпалубный галеон, – поправил дотошный Даниленко. – На таких надёжных махинах испанцы перевозят из южноамериканских колоний золото и серебро. Вернее, руду, содержащую вышеупомянутые драгоценные металлы…. Красота вокруг просто неописуемая. Мачты, паруса, клотики, резные фигурки всяческих Богов и Богинь, рангоуты, якоря, гомон – на всех языках нашей древней планеты…. Сколько кораблей! Это какая же здесь торговля должна быть? В смысле, ежедневные торговые обороты? Даже подумать страшно…. Так, входим в Северный канал. Что это за стенка впереди?

– Шлюз, надо понимать. Ведь, Амстердам расположен ниже уровня моря. Кажется, на два метра с небольшим…

Через четыре с половиной часа, преодолев сложную и запутанную систему шлюзов, «Король» благополучно достиг центра города и встал на якоря прямо под длинной стеной массивного серого дома, нависавшего над каналом. На фасаде дома имелась прямоугольная поперечная балка, торчавшая наружу и оснащённая несколькими солидными блоками.

– Это, господа, продовольственный склад, – пояснил Ванроуд. – С помощью блоков и канатов сейчас будем поднимать – из трюма прямо на чердак – вяленое и копчёное мясо. Потом пойдём дальше по каналу. Так расположены большие плавильные печи, для которых и предназначена скандинавская железная руда…. Ну, друзья, куда вы сейчас направитесь?

– Для начала, немного прогуляемся по городу, – легкомысленно пожал плечами Макаров. – Кстати, вдоль канала я видел несколько виселиц. Причём, все они были «занятыми». То есть, с болтающимися на перекладинах покойниками. Это, наверное, отступники от истинной веры? То бишь, еретики?

– Нет, конечно же. Обыкновенные воры и убийцы. Амстердам, слава Богу, Великая Инквизиция пока обходит стороной.

– Почему обходит?

– Здесь процветает высокодоходная торговля. Причём, практически со всем Миром. Зачем же отпугивать иноземных купцов, не приученных к кострам и прочим изысканным зверствам? Деньги – дело святое. Даже святее, чем Чаша Святого Грааля. Для тех, кто понимает, конечно…

– Посещают ли Амстердам бродячие циркачи? – спросил Тиль.

– Регулярно наведываются. Поищите их расписные фургончики на площади Дам. Как найти площадь? Шагайте направо. Пройдёте мимо башен Схрейерсторен и Монтелбансторен, после этого свернёте строго на восток. Потом увидите Монетную башню. За ней начинается Дамрак – главная улица Амстердама. На пересечении Дамрак и улицы Рокин и находится площадь Дам…. Уже трогаетесь в путь? Удач вам, господа Уленшпигель и Гудзак. Да хранит вас и Фландрию – Бог…

Они и пошли, подхватив узлы и баулы.

– Очень, уж, он ароматный и пахучий, этот Амстердам, – усмехнувшись по-доброму, сообщил Даниленко. – Я это сразу понял, пока шли на «Короле» по Северному каналу. Там каждый пройденный километр пах по-особенному. То слегка подгнившими овощами и фруктами, то краской, то машинным маслом, то свежей древесной стружкой…. Сам город? Улица, по которой мы сейчас шагаем, пахнет подкопчёнными колбасками и сосисками. А из того кривого переулка явственно пахнуло рыбными пирогами и свежей сдобой. Голландцы и фламандцы, судя по всему, очень трудолюбивая нация…. А современная Россия, которую мы покинули совсем недавно? Там везде и всюду пахнет одинаково – полной безнадёгой и хронической ленью. Все только и мечтают, что о лёгких и халявных деньгах. Раз, и срубил. То есть, открыл фирмочку, нанял сотрудников, присосался к госбюджету, чиновникам заплатил положенные откаты, после чего, понятное дело, сказочно разбогател. Самому работать? Руками? Фи, это же дурной тон. Вертеться надо, крутиться, нос держать по ветру, правильно понимать текущую политическую ситуацию, в любую щель проскальзывать без мыла. Короче говоря, что угодно делать, только не руками работать. Для этого существуют гастарбайтеры из Средней Азии. Дурной тон, понимаешь. Мать вашу, труженицу наивную….

– Прекращай ворчать, – посоветовал Лёнька. – Лучше по сторонам посматривай. Тутошняя архитектура – отпад полный. Натуральное и патентованное Средневековье. Эстетика, блин горелый. Я такого и по телеку никогда не видел…. Церкви, колокольни, жилые дома, широкие каналы и узенькие канальчики. Многие строения возведены на массивных деревянных сваях, вкопанных в землю. Смотри, трёхэтажный дом под красной черепичной крышей слегка завалился на сторону. Сгнившие сваи не заменили вовремя, теперь его от разрушения «удерживают» только соседние домишки. Бардак, однако…. Обратил внимание на скульптурный фронтон декоров? Очень элегантная лепка квадратной, или же округлой, формы. Естественно, в сочетании с украшениями, символизирующими род занятий хозяина дома. Здесь, к примеру, проживает булочник. А тут – дамский портной…. Кстати, а зачем нам понадобились бродячие циркачи?

– Во-первых, узнать самые свежие новости. Цирк, постоянно кочуя по разным городам, весям и странам, становится – с течением времени – информационной кладовой-копилкой. Пораспрошаем, мол, что, где и как…. Во-вторых, у ребят и заночуем. С деньгами у нас нынче особых проблем не наблюдается. И свои имеются, и щедрая Сигне – при прощании – вручила мне тугой кошелёк с золотишком. Но, всё же…. На фига нам сдались здешние постоялые дворы? Ограбят ещё, не дай Бог…

– Гав! Гав! Гав! – из очередного проулка выскочила маленькая рыжая собачонка – так, ничего особенного: тощая, вертлявая, местами облезлая, помесь шпица и дворняги.

– Пшёл вон! – рассердился Макаров. – Гавкают тут всякие…. А ещё и дождик закапал с неба. Промокнем.

– Ерунда, – присаживаясь на корточки перед собакой, заверил Тиль. – Если в славной Фландрии кто-нибудь хочет получше обсушиться, то он разводит у себя в пузе пивной костёр. Поговорка такая…. Очень славный, добрый и приветливый пёсик. Пойдёшь с нами, цуцик?

– Гав! – собака радостно завиляла коротким хвостом.

– Вот, и отлично. Договорились, миляга. Я назову тебя – «Тит Бибул Шнуффий».

– Что ещё за дурацкое имечко? – возмутился Лёнька. – Так любишь выделываться и умничать?

– Никто и не выделывается. С чего ты, собственно, взял? Просто именно так и звали собаку легендарного Уленшпигеля. По крайней мере, по утверждениям господина Шарля де Костера. Будем, что называется, старательно «лепить образ». Достоверность, как известно, она очень важна. И для шутов, и для комедиантов…

– Мы собираемся стать комедиантами?

– Непременно. Это часть моего гениального стратегического плана. Более того, его наиважнейшая часть…. Двинули?

– А мы случайно, в полном соответствии с законом подлости, не нарвёмся на настоящих Уленшпигеля и Гудзака?

– Лёньчик, брат, ты не устаёшь меня поражать, – заливисто хихикнул Даниленко.

– Гав! – поддержал нового хозяина Тит Шнуффий. – Гав!

– Вот, даже пёсик рассердился, реагируя на твою потрясающую несообразительность. Ну, сам подумай, как можно столкнуться (тем более, нос к носу), с книжными героями, которых – в чистом виде – никогда и не существовало?

– Ах, да. Мы же имеем дело с «собирательными образами». Забыл. Извини…

Дождик прекратился так же внезапно, как и начался.

На площади Дам было шумно и весело. Людской нескончаемый гомон, нехитрые мелодии скрипок и альтов. Навязчивый плач волынок.

– Сегодня же суббота, – вспомнил Тиль. – То бишь, традиционный рыночный день. Тит Бибул!

– Гав!

– Иди-ка сюда, бродяга облезлый. Полезай ко мне за пазуху, пока не затоптали. Молодец…

За длинными прилавками, покрытыми сверху плотной тёмно-коричневой тканью, располагались башмачники, старьёвщики, юнцы, торговавшие клетками с певчими птицами, собачники, кузнечных дел мастера, продавцы пёстрых непонятных шкур.

– Какое благородное животное раньше носило эту тёмную шелковистую шкурку? – уважительно тыкая пальцем, спросил Леонид. – Куница? Выдра? Колонок? Горностай?

– Издеваешься, незнакомец? – недоверчиво прищурилась пожилая красномордая тётка. – Не знаешь, как выглядит кошачий мех?

– Кошачий? Где же его используют?

– На перчатки и манишки. А ещё иногда им оторачивают рукава и отвороты зимних дворянских камзолов…

Между прилавками, вяло отмахиваясь от назойливых продавцов, заинтересованно бродили горожане и горожанки.

– О, слышу характерный и бодрый звон-бряк! – оживился Даниленко. – Это, не иначе, кружки, кубки, чарки и рюмки, встречаясь, приветствуют друг друга. А, мой друг, запахи-ароматы?

– Съедобным пахнет, – нервно подёргав носом, подтвердил Лёнька. – Желудок громко и плотоядно заурчал, а рот непроизвольно наполнился вязкой слюной…. Перекусим?

По периметру площади – на первых этажах домов – располагались разнообразные забегаловки, харчевни и трактирчики, из распахнутых окон которых и доносились глухие перезвоны посуды и обрывки хмельных разговоров.

– А с фантазией у местных трактирщиков и трактирщиц откровенно небогато, – размеренно шагая по чёрной брусчатке мостовой, проворчал Тиль. – Однообразные какие-то названья. «Синий лебедь», «Белый аист», «Красный колпак». Сплошные разноцветные стереотипы. Да и людно там очень, мать его…. Ага, возле «Лебедя» на тротуар выставили несколько столов. Догадливые, ничего не скажешь. И парочка свободных местечек, как раз, имеется. Присаживаемся рядом вон с теми тремя индивидуумами. Не стоит ловить ртами ворон. Иначе, так и останемся голодными…

– Вот, и искомые циркачи, – устроившись на широкой гладкой скамье, сообщил Макаров. – Сутулый мужичок с шутовским колпаком на голове ловко жонглирует пустыми пивными кружками. Подросток в мешковатом тёмно-лиловом трико показывает какую-то мимическую сценку. Второй парнишка ходит – не очень-то и уверенно – по туго-натянутому канату. Ничего особенного, короче говоря.

– Гав! – глухо подтвердил пёс.

– Вы что же, незнакомцы, с собакой припёрлись за стол? – возмутился сосед слева, облачённый в старенькую рейтарскую кирасу. – Так не полагается!

– Это с простыми собаками – не полагается, – многозначительно усмехнулся Даниленко.

– Чем же твоя шавка такая особенная?

– Тем, что она моя. То есть, он мой. Пёс Тиля Уленшпигеля – это вам, охламонам и недотёпам, ни хухры-мухры…

– Ты – Уленшпигель? – заинтересовались другие сотрапезники.

– Он самый. Прошу любить и жаловать.

– Чем докажешь?

– Для начала, расскажу свежую байку о сладчайшем и непогрешимом Папе Римском. А потом спляшу на канате. Понятное дело, вместе с моим пёсиком…. Идёт?

– Договорились. Если понравится, то и выпивку оплатим.

– Слушайте, добрейшие горожане…. Решил Папа Римский лично заняться отпущением грехов. Приходит к нему молодая женщина. Папа её спрашивает: – «Грешна ли ты, дочь моя?». «Грешна», – потупившись, отвечает прихожанка. «Сколько раз согрешила?». «Два». «Ступай. Прочти два раза «Отче наш», тебе и отпустится…. Следующая!». Входит вторая женщина. «Грешна ли ты, дочь моя?». «Грешна». «Сколько раз согрешила?». «Три». «Ступай. Прочти три раза «Отче наш», тебе и отпустится…. Следующая!». Заходит третья дама. «Грешна ли ты, дочь моя?». «Грешна». «Сколько раз согрешила?». «Четыре с половиной». «Плохо это», – нахмурился Папа. – «Нельзя начинать новое дело, не закончив старого. Иди, дочь моя, и срочно догреши. Потом придёшь…».

– Ха! Ха! Ха! – одобрительно заржали слушатели. – Молодец!

– Вот, ещё одна история, – разошёлся Тиль. – Умер Папа Римский и попал, как полагается, в Рай. Его познакомили с Архангелами, а потом устроили личную аудиенцию с Господом Богом. Тот спросил: – «Чего ты хочешь, раб Божий? Проси!». Папа отвечает: – «Я хочу ознакомиться с оригиналом Библии. С самым её первым вариантом». Бог махнул рукой, и Архангелы отвели Папу в Небесную библиотеку. Через час оттуда донёсся горький плач и отчаянные крики: – «Это невыносимо! Это несправедливо!». «Что ты, раб Божий, считаешь несправедливым?», – спросил вбежавший Бог. «В оригинале нет ни единого слова о безбрачии», – всхлипнул Папа, из глаз которого катились горючие слезинки…

Соседи по столу вновь посмеялись, после чего тип в рейтарской кирасе посоветовал:

– Будь, Уленшпигель, поосторожнее со словами. То бишь, присматривай за болтливым и смелым языком. Ты, наверное, заявился к нам из дальних странствий?

– Ага. Гостили с Ламме в далёкой Скандинавии. Только сегодня утром сошли с борта «Короля», где шкипером ходит Ванроуд.

– Ну-ну. Ганс Ванроуд – человек достойный. Спора нет. Хотя, всякие наряды любит менять – как та ветреная и смазливая бабёнка. Ладно, его дела…. Ещё раз повторяю, будь осторожней. Здесь, в Амстердаме, ещё спокойно. Пока только грозят и на жаркие костры не тащат. Не хотят отпугивать трепетных иноземных торговых гостей. Но в других городах…. Поостерегись, шут! Мой тебе совет.

– Спасибо, конечно, – вежливо поблагодарил Даниленко. – Учту на Будущее…

– Чего желаете, господа? – рядом с их столиком возник дюжий малый в длинном кожаном фартуке, с некогда белым колпаком на лохматой голове. – Выпить? Закусить?

– Выпить? – на пару секунд задумался Лёнька. – Два больших кувшина самого лучшего пива! Сегодня, пожалуй, обойдёмся без вина и рома…. А, что у тебя, плут, с закуской? Огласи, пожалуйста, весь перечень.

– Пожалуйста. Яичница с ветчиной. Ветчина с яичницей. Баранина тушёная в большом чане вместе с говяжьими почками, петушиными гребешками, телячьими железами, бычьими хвостами и козьими копытцами. Естественно, что в чан бросается лук, чеснок, перец, гвоздика и мускат, а также выливается бутылочка белого вина. Имеются и всякие колбаски: ветчинные, кровяные, ливерные, постные, из свиного жира и ушей молочных поросят, из заячьей печёнки и гусиных потрохов, из…

– Остановись, любезный! – попросил Тиль. – Принеси нам всего понемногу…, – насторожённо обернулся в сторону улицы Рокин: – Что это такое?

Где-то надсадно затрубили трубы. Бодро загремели литавры. Несколько раз солидно бухнул барабан.

На площади Дам показалось с десяток конных рейтар[26] с мечами наголо. Вслед за рейтарами выступали рослые ландскнехты[27], вооружённые чёрными копьями.

Лица у солдат были серьёзными и сердитыми донельзя.

«Может, пора срочно делать ноги?», – подумал Лёнька. – «Как бы – ненароком – под раздачу не попасть…».

Глава одиннадцатая

Указ покойного императора и «трудности переноса»

Появление вооружённых до зубов солдат, впрочем, какой-либо паники не вызвало.

Горожане и горожанки – молча и согласованно – отступили вглубь площади. Ландскнехты, положив копья на землю, помогли торговцам составить прилавки в несколько компактных плотных-плотных рядов. А рейтары, разъехавшись в стороны, пропустили вперёд двух важных персон, восседавших на упитанных лошадях, чьи широкие крупы были покрыты нарядными попонами с цветастой бахромой.

– Профос[28] и прокурор, – поочерёдно ткнув пальцем, вполголоса пояснил трактирщик. – Сейчас будут оглашать Указ.

– Новости из дворца короля Филиппа? – поинтересовался Тиль.

– Не думаю. Наверняка, зачтут старый Указ, изданный ещё покойным императором Карлом. Его, видите ли, полагается зачитывать перед народом один раз в месяц. Вот, и зачитывают – ежемесячно, чуть ли не десять лет подряд. Не смотря на то, что текст этого Указа давно уже выучен жителями Нидерландов наизусть…. Да и Бог с ним, не страшно. Только с едой и напитками придётся немного повременить. Указ полагается выслушивать с почтением. То есть, не чавкая и не разговаривая с соседями. Так что, я подойду чуть попозже, когда всё закончится…

Малый в фартуке ушёл. Трубы и литавры стихли. Вокруг установилась чуткая тишина.

Профос многозначительно потряс длинным жезлом, а прокурор, держа в руках развёрнутый пергаментный свиток, принялся, даже не заглядывая в него, излагать – откровенно скучающим голосом:

– Отныне и во веки веков. Аминь…. Каждому жителю Северных, Срединных и Южных Нидерландов, а именно – Фландрии, Брабанта, Геннегау, Голландии и Зеландии. Всем вам возбраняется – печатать, читать, хранить и распространять писания, книги и учения следующих мерзопакостных особ. Мартина Лютера, Иоанна Виклифа, Яна Гуса, Марсилия Падуанского, Эколампадия, Ульриха Цвингли, Филиппа Меланхтона, Франциска Ламберта, Иоанна Померана, Отто Брунсельсия, Юста Ионаса, Иоанна Пупериса и Горциана[29]. А равно и Новый завет, изданный богопротивными Адрианом де Бергесом, Христофом да Ремонда и Иоанном Целем, каковые издания полны Лютеровой и прочих ересей…. Равным образом возбраняется кощунственно писать, изображать или же заказывать кощунственные картины и изваяния Господа Бога нашего, присноблаженной Девы Марии и Святых Угодников. Равно как разбивать, рвать, или же стирать картины и изваяния, напоминающие нам о Боге, о Деве Марии и о тех, кого Святая католическая церковь причислила к лику Святых, служащие к их возвеличиванию и прославлению.…Кроме того, всем подданным нашей короны, независимо от их звания, возбраняется рассуждать и спорить о Священном писании, а равно и толковать в нём неясные места. Всем, за исключением признанных богословов, получивших на то отдельное Высшее соизволение…. Находившихся на подозрении его Святейшее Величество навсегда лишает права заниматься честным трудом. Лица же, вновь впавшие в подлую ересь, или же закостеневшие в таковой, подлежат незамедлительному сожжению. А именно – на медленном или на быстром огне, на костре из соломы или у столба. Это остаётся на усмотрение судьи…. За прочие преступления мужчины, если они дворяне или почётные граждане, подлежат сечению мечом. Крестьяне – повешенью. А женщины-еретички и прочие ведьмы подлежат закапыванию в землю живьем…. Головы казнённых – в назидание прочим – надлежит выставлять на шестах. Их достояние, в том случае если оно находится в землях, подвластных нашей короне, отчуждается в пользу короны…. Доносчикам его Святейшее Величество выделяет половину всего имущества, принадлежавшего казненным. Но половину – только в том случае, если ценность вышеназванного имущества не превышает ста фландрских червонцев. Свою же часть отчуждённого имущества наша корона будет употреблять сугубо на добрые, милосердные и богоугодные дела…

«Интересная и, прямо скажем, неожиданная картинка вырисовывается!», – мысленно удивился Лёнька. – «Получается, что Иосиф Виссарионович Сталин учился у достославного Карла Пятого, императора Священной Римской Империи? Ну, очень похоже на то, право слово…. Во-первых, беспощадно, слюнявой жалости не ведая, карать любое инакомыслие. Любое, мать вашу! Шаг в сторону – зона, два шага – расстрел. Подозреваемый не сознаётся? Пытать. Всё равно не признаёт вины, мол, подло оклеветали? Дальше пытать! Как не бывает дыма без огня, так не бывает и доноса без веских на то причин…. Во-вторых, доносчиков требуется старательно, регулярно и всемерно поощрять. То бишь, материально стимулировать этот – безусловно-полезный – процесс…. Теперь становится понятным, почему советские люди в тридцатые-пятидесятые годы двадцатого века (нашего с Лёхой, ёлочки пушистые, Мира), так активно «стучали» друг на друга. Донесёт Петров на Иванова, мол: – «Николай Николаевич является идейным троцкистом и законченным мракобесом. Я лично видел (через замочную скважину), как он тыкал в портрет дорогого товарища Сталина, вырезанный из газеты «Правда», острой швейной иголкой. А потом этот многострадальный портрет Николай Николаевич спрятал под соломенный половичок, который лежит в прихожей…». Придут ребята из Органов к Иванову с обыском. Ба, всё так и есть! Действительно, под половичком лежит «газетный Сталин в дырочку». Иванова, ясные кристаллы горного хрусталя, арестовывают и расстреливают. А хитрый Петров, который этот обрывок газеты под половик (во время дружеских посиделок), и запихал, въезжает в комфортабельную квартиру репрессированного…. Шик, блеск и красота. Главное, что народ един, непобедим и предан – до полной потери пульса – нетленным идеологическим канонам и духовным ценностям. То бишь, кровью повязан. И те – кто доносил, и те – кто арестовывал, и те – кто расстреливал…».

Наконец, чтение Указа было завершено.

Первым площадь Дам покинул прокурор.

– Всё, надеюсь, ясно? – угрожающе помахивая жезлом, поинтересовался профос. – Смотрите у меня, голодранцы! Ну и, понятное дело, славьте милосердного короля Филиппа. Без устали славьте, – потянул за уздечку, разворачивая коня, и припустил прочь – только мелкие жёлтые искры из-под конских копыт полетели во все стороны.

Вслед за профосом ускакали рейтары.

Последними, подобрав с мостовой длинные копья, удалились ландскнехты.

– Вот, собственно, и всё. Ничего страшного не произошло, – подытожил один из соседей по столу. – В других же фламандских и валлонских городках, говорят, всё не так. Там – непосредственно перед оглашением императорского Указа – обязательно кому-нибудь голову отрубят. А после прочтения Указа – в обязательном порядке – кого-нибудь сожгут на костре. Не иначе, для пущей доходчивости. Мол: – «У нас, испанцев, слова с делом никогда не расходятся…». Бают, что при покойном императоре Карле папские инквизиторы сожгли на кострах, живьем закопали в землю и удавили на виселицах почти сто тысяч христиан. А деньги и имущество казнённых, естественно, оказались в императорских кошельках, сундуках и закромах…. При Филиппе, сыне императора, зверств, спору нет, значительно поубавилось. Но, как болтают по углам, всё скоро возвратится на круги своя. Мол, оскудела казна королевская. Надо бы пополнить…. А, как же её, ненасытную, пополнишь? Известно – как. Старыми, надёжными и многократно-проверенными методами…

Постепенно площадь вернулась к прежнему субботнему режиму: торговцы вернули стеллажи на старые места, горожане и горожанки возобновили активный шопинг, из окон кабачков и харчевен вновь зазвучали хмельные голоса местных гуляк.

Распахнулась тёмная дверь «Синего лебедя». Ещё через секунду показался трактирщик, несший два объёмных керамических кувшина и две оловянные кружки. За ним следовала дебелая краснощёкая деваха с огромным подносом в руках, который был плотно заставлен разнокалиберными горшочками, мисками и тарелками.

– Сгружайте, странствующие господа, снедь! – зычным голосом скомандовала девица. – Расставляйте, как вам будет угодно, – кокетливо подмигнула Леониду: – Не стесняйся, симпатичный толстячок. Двигай к себе всякого побольше. С таким солидным брюшком и аппетит должен быть соответствующим. То есть, зверским…. А, как тебя зовут?

– Ламме Гудзак.

– Неужели, тот самый, о котором припортовые бездельники и городские кумушки байки травят на каждом углу?

– Получается, что да.

– Говорят, что ты неутомим в жарких постельных утехах? Аки кролик лесной?

– Ну, не мне судить об этом…, – целомудренно засмущался Макаров. – Впрочем, до сих пор вроде никто не жаловался. В том плане, что на ненадлежащее исполнение мужских обязанностей.

– Будет вечером скучно – заходи. Покувыркаемся. Проверим народную молву…

Бойкая деваха и трактирщик удалились.

Тиль, наполнив кружки, предложил:

– Ну, снимем пробу?

– Снимем…. Недурственно.

– Ладно тебе, друг Ламме, привередничать. Отличное пиво! Ароматное, духовитое, в меру резкое, с лёгкой пикантной горчинкой.

– Отличное, ничего не скажешь, – жадно впиваясь зубами в аппетитный кусок колбасы, подтвердил Леонид. – Куда это ты, так ничего и не попробовав, намылился?

– Я же обещал – поплясать на канате, – вылезая из-за стола, напомнил Даниленко. – Обещанья же, как известно, надо всегда выполнять. Типа – марку держать. Иначе могут принять за обыкновенного лгуна и записного пустобрёха…. Ходить по натянутому канату с набитым животом? Извините, но не согласен. Не стоит, честное слово. Во-первых, удовольствие ниже среднего. Во-вторых, навернуться можно с верхотуры – костей не соберёшь. Так что, обжора ненасытный, всё не уплетай. И нам с Титом Бибулом оставь немного. Нагнись-ка, посекретничаем чуток, – через пару секунд забубнил Лёньке в ухо: – Позабудь об этой мордатой и сисястой красотке. Даже и не думай, родимый…

– Почему это?

– Хочешь подцепить – практически на ровном месте – средневековое венерическое заболеванье? Здесь, братец, с профильными лечебными клиниками туго. Хрен найдёшь.

– А, как же ты? В смысле, с Сигне?

– Моя норвежская зазноба – на тот конкретный момент – являлась непорочной девственницей. Усекаешь разницу?

– Усекаю.

– Вот, и молодец. Понятливый…. Ладно, мы с пёсиком пошли лицедействовать. Не скучай.

Тиль – с Титом Шнуффием за пазухой – ушёл.

– Кха-кха! – уважительно кашлянул сосед слева, тот, что был облачён в старую рейтарскую кирасу. – Извини, уважаемый Гудзак, но на каком языке ты общаешься с Уленшпигелем?

– Что, добрый самаритянин, имеется в виду? – насторожился Лёнька. – На обыкновенном, естественно.

– Это со мной, Ламме, ты сейчас говоришь на обычном фламандском языке. А с Уленшпигелем вы толковали между собой (после того, как трактирщик с девкой удалились), совсем на другом. Когда разговор шёл вполголоса, то всякие словечки проскальзывали – фламандские, валлонские, английские, французские, испанские. Потом вы перешли на шёпот. Извини, но у меня очень острый слух. От природы…. Короче говоря, тот язык был мне не знаком. Ни одного известного слова. Ни единого. Вот, и спросил…. Надеюсь, без обид?

– Нормально, претензии отсутствуют, – наполняя кружки пенным напитком, заверил Макаров. – Язык? Попутешествуй с наше, ещё не так заговоришь. Картинки из разных Миров, что называется, сливаются в единое целое. В том числе, языковое. И, вообще, мы с Тилем друг друга понимаем с полуслова…

Подумал же он совсем другое: – «В своё время смотрел я один голливудский фильм – «Трудности перевода». Вот, и здесь наблюдается что-то похожее. Но в нашем экзотическом случае речь идёт о «трудностях переноса». Типа – «перенеслись» из одного Параллельного Мира в другой и стали – при этом – самыми натуральными полиглотами. Только сама «полиглотическая программа» («полиглотический механизм»?), работает странно. Все языки «переплелись» на уровне подсознания…. Например, кто-то обращается ко мне на норвежском языке. Я всё понимаю и отвечаю собеседнику, ясен пень, тоже на норвежском. И это нормально…. Что же получилось в конкретном случае? Мы с Серёгой болтали друг с другом, то бишь, никто посторонний в этот бестолковый разговор не вмешивался. Но на площади присутствовало много народа. Люди общались между собой на самых разных языках. «Полиглотическая программа» тупо зафиксировала этот специфичный общий фон. Как результат – речь, включающая в себя отдельные слова различных языков. Наверное, действительно, наша беседа со стороны смотрелась (то есть, слушалась), более чем странно…. Потом мы с Даниленко перешли на шёпот. То бишь, общий фон отдалился. «Программа» тут же среагировала. Разговор, судя по всему, дальше вёлся уже сугубо на русском языке. Да, дела-делишки…. Надо будет учесть на Будущее эту нестандартную особенность. Как, собственно, учесть? Пока не знаю. Подумать надо. С Серёгой посовещаться…».

Послышались восторженные и одобрительные крики.

– Уленшпигель взобрался на канат, – махнув рукой, объяснил тип в рейтарской кирасе. – Ловко у него получается. Одобряю. Молодец.

Лёнька посмотрел в указанном направлении.

Там, на высоте девяти-десяти метров над землёй, прогуливался Тиль. То есть, по туго-натянутому канату прогуливался – с длинным шестом в руках и с рыжим псом на правом плече.

Канатоходец резко подпрыгнул, подогнув ноги в коленях. Отчаянно взвизгнули женщины, испуганно гавкнула собака.

Но ничего страшного не произошло – Даниленко опустился, почти не потеряв равновесия, обратно на канат, да и Тит Бибул удержался на хозяйском плече…

Минут через тридцать Тиль – под отчаянные аплодисменты почтеннейшей публики – вернулся обратно, опустился на скамью, глотнул из кружки пивка и, наградив рыженького пса куском ливерной колбасы, принялся за поглощение тушёной баранины.

Вскоре он поинтересовался:

– Куда подевалась славная троица наших сотрапезников?

– Отошли по нужде, – объяснил Макаров. – Вон в тот проулок, с толстой тёмно-голубой вертикальной полосой на фасаде крайнего дома. Там, в тупичке, как я понял, находится «выгребная общественная яма», предназначенная для мужчин. Женщины? Их переулок отмечен полосой розового цвета.

– Умно придумано…. А, почему, братец, ты такой задумчивый?

Выслушав сообщение о языковых «трудностях переноса», Тиль огорчённо поморщился, после чего резюмировал:

– Да, вдвоём нам будет не справиться. Придётся набирать полноценную труппу…. Представь себе такую картину маслом. Ставится театральная миниатюра – «Ночной разговор о любви». Ты играешь Ромео. Я – понятное дело, в парике и в женском платье – непорочную Джульетту. Публика расселась по местам. Занавес поднят. Начали…. И в этот самый момент – по причине полной тишины – срабатывает коварная «полиглотическая программа», чтоб ей пусто было. Мы, блин горелый, начинаем вести диалог на русском языке. Публика негодует, свистит и швыряет на сцену тухлые яйца. Весь гениальный план летит псу под хвост. Например, нашему Титу Шнуффию…

– Полноценная труппа? Театральная миниатюра? – опешил Лёнька. – Занавес поднят? Ромео и Джульетта?

– Вполне возможно, что будем – для пользы общего дела – ставить и другие классические пьесы. Вернее, своеобразные театральные капустники, состоящие из «нарезок» всяческих нетленных произведений.

– Ты серьёзно? Не шутишь? Зачем нам всё это?

– Значит, так надо. Потом как-нибудь объясню. Типа – на досуге. Дай, пожалуйста, пообедать в спокойной обстановке, без суеты. Будь, уж, так добр…

Глава двенадцатая

Дождь со снегом, шоколадка – с перцем…

– Чего ещё новенького узнал из недавней застольной беседы? – утолив голод, спросил Тиль. – Например, в бытовом плане?

– Ничего особенного, – пожал плечами Леонид. – Город, как город. Живут себе люди, хлеб жуют. Работают от зари до зари. Женятся в положенное природой время. Детишек заводят. По выходным пиво пьют с друзьями, да жёнам – время от времени – изменяют. Проституток же в тутошнем Амстердаме – без счёта и на любой вкус. Припортовый город, как-никак. Впрочем, и любительниц этого дела хватает. То бишь, бескорыстных шлюх…. Одно плохо, блох и вшей здесь в достатке, а бани, наоборот, отсутствуют. Причём, как класс. Все моются в корытах. Но нечасто – примерно один раз в две недели. Не порядок…. Как быть с этим животрепещущим вопросом? Может, всё же, найдём приличный постоялый двор? Помоемся, хотя бы?

– Вечерком слегка ополоснёмся. В речке Амстел. А капитальную помывку придётся отложить на некоторое время. Тронемся в дорогу, там и помоемся вволю – в любом канале, с мылом и мочалками. Благо, сейчас лето на дворе. Водичка тёплая.

– В дорогу? Это куда? И где мы сегодня заночуем?

– Остановимся на ночлег, как и планировалось изначально, у бродячих циркачей. Я уже познакомился, языком слегка почесал и обо всём договорился…. Куда, спрашиваешь, направимся на днях? Вообще-то, нам надо попасть в город Брюссель. Только особой спешки нет. Имеются и некоторые побочные дела, да и с тутошней обстановкой надо ознакомиться более тщательно и вдумчиво. Поэтому маршрут проработаем отдельно. Всё, заканчиваем трепаться, соседи возвращаются…

Они просидели за гостеприимным столом ещё часа полтора – пили, ели, болтали с местными жителями, шутили, веселились, обменивались «солёными» анекдотами и жизненными байками. Естественно, с перерывом на посещение «общественной выгребной ямы». Типа – по техническим причинам.

Потом наступил вечер, начало темнеть. Тут и там загорелись масляные фонари, жители и жительницы Амстердама начали, не сговариваясь, дружно расходиться по домам.

– Нам тоже пора, – поднимаясь со скамьи, объявил Даниленко. – Трактирщик! Сколько с нас?

– Один флорин, господа проезжающие, – донеслось из открытого окна «Синего лебедя». – Бросайте, поймаю.

– Лови! А, почему так мало?

– Мы ему два флорина уже отдали за вас, – пояснил тип в старой рейтарской кирасе. – Плата за приятную беседу, а также за выполненные сполна обещанья.

– Что же, спасибо, друзья. Спокойной ночи. Хватай, друг Ламме, вещички. Тит Бибул, за мной!

– Гав!

– Будь здоров, Уленшпигель! Доброй дороги, Гудзак! – попрощались сотрапезники. – Храни Бог вас и нашу Фландрию…

По правой стороне улицы Рокин не хватало парочки домов. Вернее, на месте зданий (ранее разрушенных или так и не построенных?), размещалась ровная прямоугольная площадка, на которой выстроились в ряд три непрезентабельных фургончика, тщательно обтянутых обрезками разноцветной кожи. За фургонами горел-тлел небольшой, но яркий костерок. За костром угадывались – неясными рваными тенями – три тёмных громоздких силуэта. А со стороны силуэтов доносилось тихое размеренное шуршанье.

– Это лошадки хрустят овсом, – пояснил Тиль. – На их мохнатые морды надеты специальные холщовые сумки, наполненные отборным зерном…. Так, а где же люди? Эй! Здесь есть кто-нибудь?

– Не шумите, пожалуйста, – возле костра появилась хрупкая мальчишеская фигурка. – Все уже легли спать.

– Это ты, Отто?

– Нет, меня зовут – «Франк». Опять ошиблись, извините…. Вы, дяденька Уленшпигель – папенька говорил – хотели умыться перед сном? Может, я провожу вас к реке?

– Проводи, конечно. Будем благодарны.

– Сейчас, только лампу запалю. Подождите. А пожитки сложите в крайний – от костра – фургон. Там же вам приготовлены и спальные места…. Готовы, господа? Следуйте за мной.

Улица, ещё одна, переулок. Поворот, второй, третий. Впереди – в тусклом свете масляной лампы – замерцали тёмные загадочные воды.

– Река Амстел, – сообщил парнишка. – Лампу я вам оставлю. Вот, приладил на пенёк…. Найдёте обратную дорогу?

– Постараемся, – пообещал Даниленко. – Если что, нас собачка выведет. Верно, пёсик?

– Гав! – заверил Тит Шнуффий. – Гав!

– Как же ты, Франк, без фонаря?

– Обойдусь. Места знакомые с самого детства. Мы с Отто здесь и родились – в подсобном помещении трактира «Синий лебедь». Да и сейчас – пару-тройку раз за год – посещаем Амстердам. Счастливо, господа, вам поплескаться…

Парнишка скрылся в темноте.

Они, расстегнув пояса, сбросили камзолы и рубахи на песок низкой косы, освободились от сапог и, закатав штанины максимально выше колен, вошли в реку. Синхронно нагнулись и начали старательно умываться.

– Ох, хороша водичка, – увлечённо плескаясь, одобрил Макаров. – Натуральное парное молоко. А теченье слабенькое, одно название…. Что это такое, а? Тёмное, продолговатое, с длинными волнистыми отростками…

– Где?

– А, вон. Медленно и плавно плывёт в нашу сторону.

– Р-рыы! – предостерегающе зарычал на берегу Тит Бубил. – Р-рыы!

– Утопленник, твою мать, – вполголоса выругался Тиль. – Вернее, утопленница. Отростки – волосы. Лицо распухло до полного офигения…. Бр-р-р! Пошли отсюда. Выбираемся на берег. Давай-ка, отойдём метров на двадцать-тридцать вверх по течению…. Ага, здесь, пожалуй, и остановимся. Фонарь я пристрою на бревно. Эге, пристроил…. Бросай вещички на этот плоский валун. Подожди, у меня в кармане камзола завалялись два маленьких куска холстины. Оботрёмся слегка. Вот, Лёньчик, держи…. Чего это ты зубами клацаешь?

– Да, так. Типа – от неожиданности…. Наверное, надо сообщить об утопленнице?

– Кому, пардон, сообщить?

– Ну, этому…. Как там его? – нерешительно замялся Леонид. – А, вспомнил! Профосу.

– Не стоит, – натягивая рубаху, отмахнулся приятель.

– Почему?

– Потому. Историю надо знать. Хотя бы в пределах школьной программы…. Сейчас в Нидерландах таких утопленниц – как голодных речных щук. Издержки беспощадной борьбы с подлыми ведьмами, так сказать. Нынче здесь в моде следующий технологический процесс. Допустим, у кого-то возникает чёткое подозренье, мол: – «Данная смазливая бабёнка, сукой буду, является потомственной и злокозненной ведьмой. Ворожит, тварь серая, по ночам. Насылает на безвинных соседей чёрную несмываемую порчу…». Этот «кто-то», ясная июньская зорька над безбрежной морской гладью, сообщает о своём подозрении квалифицированным работникам Великой Инквизиции. Девицу тут же, применив грубую физическую силу, арестовывают и приводят на праведный суд. Якобы справедливый…. Мудрые инквизиторы, посовещавшись для пущей видимости, принимают судьбоносное решение, мол: – «Проведём грамотную экспертизу. То бишь, высоконаучное испытание…. Бросить подозреваемую особу женского пола – в реку! Или там, на худой конец, в ближайший глубокий пруд. Если утонет, значит – честная женщина. Выплыла, подлая мокрощелка? Ведьма! Ведьма! Ведьма! Ату, взять её! Ату…. И, понятное дело, на жаркий костёр…». Из знаменитой серии: – «Абдула, поджигай!». Придурки, мать их всех…

– Действительно, полные и законченные придурки, – обувая сапоги, согласился Лёнька. – Какой в этом глубинный смысл? Женщина, конечно, честная, но, извините, мёртвая…. Бред законченный!

– Это ещё не всё. Слушай, брат, дальше. Заморочка гораздо круче, чем можно было предположить изначально…. «Свежую» утопленницу, как правило, вылавливают из водоёма и по-честному стараются откачать. Раз-два! Раз-два! Если откачать получается, то шоу продолжается, но уже с небольшими сценарными изменениями. Доносчика (в данном случае – лживого), волокут на костёр. Его же имущество, елочки новогодние, конфискуют. Малая его часть – видимо, по доброте душевной – достаётся безвинно-пострадавшей женщине. А остальное – на автомате – отходит в казну королевскую. Естественно, что кое-что прилипает и к жадным ладошкам инквизиторов…. Откачать не удалось? Значит, всё же, ведьма. Начинающая там, слабенькая, или же просто потенциальная…. Какая, блин горелый, разница? Никакой. В любом навороченном раскладе имущество семьи гадкой колдуньи, как и полагается, подлежит всеобъёмлющей конфискации. Закон, как говорится, превыше любых вариантов…. Мёртвое тело? Бросьте обратно в речку. Рыбы и раки съедят, жирок нагуляют…. Как оно тебе?

– Средневековое мракобесие и дремучая религиозная дурь. Я, если по-честному, к попам, священникам и прочим служителям всяческих культов всегда относился с подозрением…. Слушай, а, вот, эти бродячие циркачи. Кто они? Что? Откуда? И, вообще?

– Нормальные ребята. Любимый коренной зуб даю. Ох, как же спать хочется…, – заразительно зевнул Тиль. – Потомственные лицедеи с типичной голландской фамилией – «ван Либеке». Ян – почтенный отец семейства. Людвиг и Томас – его старшие двадцатилетние сыновья-близнецы. Отто и Франк – младшие, причём, тоже двойняшки. Им недавно по тринадцать годков исполнилось. Женщин в цирковой труппе нет. Жена Яна – во время гастролей по Германии, лет восемь тому назад – сбежала с каким-то молоденьким авантюристом. Бывает…. Ещё в их дружной команде состоят-числятся несколько дрессированных животных: молоденький леопард, забавная мартышка и осёл, якобы умеющий считать…. Что ещё? Все ван Либеке свободно говорят на фламандском, валлонском, немецком, английском и, главное, испанском языках. Нам это очень кстати.

– Темнишь, дружище, – надулся Макаров. – Что-то там придумал, а толком рассказать не хочешь. Морда белобрысая…. Вот, к примеру, что мы забыли в Брюсселе? Секрет?

– Нет, конечно же. Сейчас в городе Брюсселе проживает Вильгельм, принц Оранский, носящий заслуженное прозвище – «Молчаливый». С ним я и хочу – всенепременно – повстречаться. Типа – поговорить, предостеречь от поспешных и недальновидных шагов, дать несколько дельных советов, ну, и так далее…

– С каких это недопечёных коврижек – образуется данная высокая аудиенция? Принцы, как известно, они по городским улицам не разгуливают. Они, чванливые и заносчивые, по раззолочённым дворцам сидят, за высокими коваными заборами. А дворцы эти, да и заборы, охраняют мрачные стражники, которым строго-настрого велено – гнать от ворот всякое подлое быдло, не имеющее дворянского звания.

– Оранский сам будет искать встречи с нами, – заверил Тиль. – Он, видите ли, считает себя записным эстетом и завзятым театралом.

– Мы-то здесь причём?

– Притом. Организуем, подключив славное семейство ван Либеке, бродячую театральную труппу. Присвоим ей какое-нибудь громкое и знаковое наименованье-названье. Дадим в Брюсселе несколько премьерных представлений. Добьёмся всеобъемлющего успеха. Принц нами и заинтересуется. В гости позовёт. Гадом буду.

– Громких представлений? Это, собственно, на какую тему?

– Что-нибудь из великого Шекспира. Например, сбацаем легендарную трагедию – «Отелло». В свободном и усечённом варианте, ясен пень…

– Остановись, братец, – недоверчиво вздохнув, попросил Лёнька. – Попридержи-ка резвых и наглых коней своей больной фантазии…. Шекспир? Разве сейчас – его Эпоха?

– Тут ты прав. Старикашка Вильям (моё безмерное уважение), должен родиться только через год-полтора…. Что из того? Наоборот, нам это только на руку. Я большинство его пьес помню наизусть. Ну, почти наизусть…. Тем не менее. Произведём фурор. Устроим ажиотаж. Прославимся. Привлечём внимание. То, что и требуется в данной ситуации…. Тебя, мой толстый Ламме, терзают сомненья морального толка?

– Терзают…. А, как же быть с настоящим Шекспиром? То есть, с настоящим Шекспиром местного розлива? Который родится только через год-полтора?

– Относись ко всем житейским перипетиям сугубо с философской точки зрения, – посоветовал психологически-обученный Даниленко. – Во-первых, до сих пор точно неизвестно, писал ли Шекспир что-либо. То бишь, так достоверно и не установлено, кто конкретно являлся истинным автором «шекспировских» пьес, трагедий и комедий. Реальных претендентов насчитывается целая уйма. Сплошная мистификация, мать его…. Во-вторых, мы же не собираемся воспользоваться всем «шекспировским наследием». Так, три-четыре классические трагедии. Парочка комедий. Не более того…. Переживёт местный Шекспир (кем бы он ни был на самом деле), данную потерю. Что-нибудь другое – взамен – напишет. Может, ещё более гениальное, знаковое и грандиозное…. Кстати, чисто между нами, скромными и беззащитными девочками. Я и Александра Сергеевича Пушкина хочу «впутать» в эти дела. В том плане, что одно из его произведений…

– Ладно, с этим – более-менее – всё понятно. Уговорил…. Значит, делаем-совершаем театральный фурор, встречаемся с Вильгельмом Оранским, предостерегаем его от поспешных действий и вырабатываем некие совместные стратегические планы?

– Так точно.

– А, что потом? Впрочем, не отвечай. Я, кажется, и сам догадался…. Было сказано чётко, мол: – «Главное, что все ван Либеке говорят по-испански…». Было такое дело?

– Было…. Так, блин горелый, обрисовать тебе – на живую нитку – следующие основные этапы моего гениального плана?

– Не стоит утруждаться, – гордо отказался Лёнька. – Я же не лох последний. Типа – чилийский. Уже обо всём догадался…. В глобальном понимании, конечно, догадался. Детали? А так ли они важны? Детали – в настоящей авантюрной операции – подлежат всенепременному пересмотру и изменению. Из серии: – «Импровизация – Королева всех авантюрных авантюр…». Да здравствует – Её Величество – Импровизация! Ну, двигаем к временному ночному лагерю, размещённому на улице Рокин?

– Двигаем…. Тит Шнуффий!

– Гав!

– Веди, друг…

Они тронулись в обратный путь.

– Что такой смурной? – забеспокоился Даниленко. – О чём, брат, задумался-загрустил?

– О девчонках, понятная философская лестница…. Вот, ты. Не успел оказаться в новом Мире, а уже рыженькую Сигне отыскал. Типа – любовь-морковь по полной программе…. А, я? Где она, моя сердечная зазноба? Как-то тревожно на сердце. Сплошной дождь со снегом…

– Ясная картинка. Ну-ну…. Следовательно, по данному наиважнейшему поводу – так, между делом – стишок сочиняешь душещипательный?

– Сочиняю.

– И, как успехи?

– Сочинил.

– Зачтёшь?

– Слушай…

Дождь со снегом – шоколадка с перцем.

Прилетает с моря иногда.

Замирает в ожиданье сердце.

И печаль уходит – навсегда.

Навсегда? Да, не смешите, право.

Лишь на миг. Короткий и смешной.

Кружка пива – высшая награда.

Тучи серые – клубятся надо мной.

Тучи серые – сплошные полустанки.

Кандалы. И путь далёк лежит.

А в кустах – чирикают овсянки.

Месяц ночи – тихо – серебрит…

Дождь со снегом – долбаные сложности.

Мы вернёмся – грусти вопреки.

На краю – всеобщей невозможности.

На краю – немыслимой Любви.

На краю – всеобщей невозможности.

На краю – немыслимой Любви…

– Сильно заморочено, – одобрил Тиль. – Чисто в нашем ключе. То бишь, в фирменном стиле…

Глава тринадцатая

Дорога к замку Герерда Дьявола

Прошло несколько дней и ночей.

Наступило очередное летнее утро. В бездонном голубом небе висело – почти неподвижно – светло-жёлтое ласковое солнышко. Лёгкий юго-восточный ветерок был до безумия нежен и пах буйным летним разнотравьем.

В низеньких придорожных кустах тихонько посвистывали зяблики и овсянки. О чём посвистывали? Хороший и своевременный вопрос. Наверное, о грешной бренности этого странного, неверного и призрачного Мира. Вернее, множества Миров…

В грязно-бурых водах канала лениво плескались крупные серебристые карпы и не менее крупные радужные лини. А над ними (над водами, карпами и линями), безостановочно мелькали изломанные чёрные молнии. То бишь, местные стрижи и ласточки.

По пыльной просёлочной дороге медленно, безо всякого удовольствия, печально опустив лохматую голову вниз, тащилась худая пегая лошадка, влекущая за собой старенький цирковой фургончик, крытый обрезками разноцветных шкур-кож.

Куда, спрашиваете, влекла?

В глобальном смысле – в полную и бесконечную Неизвестность. В житейском и бытовом – к небольшому и ничем, по большому счёту, непримечательному фламандскому городку.

– Хочу посетить легендарный Дамме, – объявил Тиль. – Зачем? Сам толком не знаю. Хочется. Сердце зовёт…. Вдруг, там, действительно, проживают персонажи знаменитого романа Шарля де Костера? Трудолюбивый угольщик Клаас и его верная жена Сооткин? Добрая колдунья Катлина и мечтательная светловолосая Неле?

Когда было произнесено короткое слово – «Неле», глупое Лёнькино сердце заметно вздрогнуло, словно бы просыпаясь, и забилось в учащённом ритме.

Почему – вздрогнуло? Кто знает, мои любопытные дамы и любознательные господа. Кто знает. Видимо, так было предначертано кем-то Свыше…

Итак, по второстепенной просёлочной дороге, которая проходила вдоль широкого судоходного канала, неторопливо и размеренно катил старенький цирковой фургончик, влекомый вперёд ленивыми усилиями тощей пегой лошадки.

На козлах, слегка шевеля грубыми кожаными вожжами, восседал Макаров. Восседал, предавался тягучим философским раздумьям, сочинял легкомысленные стишки, а в свободное время – от раздумий и сочинений – с любопытством посматривал по сторонам.

А посмотреть, право слово, было на что.

Всё вокруг цвело, росло и благоухало.

Поля, луга, пасущиеся стада упитанных коров, белоснежных коз и шерстистых овец. Боковые канальчики, оснащённые элегантными перекидными мостиками. Мудрёные шлюзы. Вновь – бесконечные поля и луга…

Изредка по каналу – в разные стороны – следовали плоскодонные лодки и бокастые баржи. Лодки шли либо на вёслах, либо посредством длинных шестов, с помощью которых корабельщики усердно отталкивались от твёрдого дна. А баржи перемещались по воде с помощью «конной тяги» – их тянули за собой приземистые тёмно-бурые лошади специальной тяжеловозной породы.

Вдоль берегов канала часто попадались маленькие хуторки, состоящие из трёх-пяти аккуратных домиков под красно-коричневыми черепичными крышами, на которых располагались гнёзда аистов и журавлей. Иногда – в загадочной голубоватой дали – вырастали очертания городов и городков, а также строгие силуэты готических средневековых замков и величественных католических соборов. А ещё везде и всюду были ветряные мельницы – десятки, сотни, тысячи.

– До чего же эти средневековые голландцы трудолюбивы, – без устали восхищался Леонид. – Запросто можно умом тронуться. Из серии: – «Наше искреннее уваженье не знает границ…».

А Тилю до дорожных красот и пейзажей не было никакого дела. Он расположился на большом деревянном сундуке и, постоянно макая гусиное перо в медную чернильницу, исписывал один серый бумажный лист (бумага была изготовлена из тряпок и ветоши), за другим.

Напротив Даниленко – на пухлом кожаном бауле – сидел Франк ван Либеке и безостановочно болтал о всяческой ерунде: о прошлогодней осенней погоде и о ценах на рыбную продукцию в Антверпене, о видах на урожай пшеницы и об архитектурных достопримечательностях немецкого Гамбурга. Иногда – чисто для разнообразия – парнишка рассказывал различные фламандские легенды и смешные байки, в частности, о Братстве «Толстой морды»[30].

Причём, эти монологи велись на разных языках.

Например, ранним утром Тиль командовал:

– Излагай, братишка Франк, любую хрень, которая придёт тебе в голову, на фламандском языке.

А после обеденного привала, когда повозка вновь трогалась в путь, следовало новое указание:

– Теперь, дружок ван Либеке, повтори то же самое, о чём рассказывал с утра. Только, пожалуйста, по-испански…

– Страхуется, понятное дело, – легонько шевеля вожжами, бормотал под нос Лёнька. – Боится, что в полной тишине «полиглотическая программа» может неожиданно засбоить. Мол, думаешь, что пишешь на одном языке, а получается – на самом-то деле – совсем на другом.…Сегодня с утра наша творческая парочка работала-издевалась над комедией Шекспира «Виндзорские проказницы». То бишь, Тиль усердно переносил – из памяти на бумагу – текст на фламандском языке. Понятное дело, что в усечённом виде и в вольной интерпретации. После обеда, естественно, всё было повторено заново, но уже по-испански…. Затейник, блин, одно слово. Завтра собирается начать работать…. Работать? От смеха можно обмочиться. Так вот. Собирается начать работать над трагедией «Отелло». А на очереди у него – «маленькая трагедия» А.С.Пушкина – «Каменный гость». Совсем офигел в психической атаке, хам белобрысый. Никакого почтения к бессмертным классикам, которые – в данном конкретном случае – ещё даже и не родились. Новый вид плагиата изобрёл, так его и растак. Плагиат – «на опережение»…

В повозке, кроме прочих вещей, располагалась надёжная железная клетка, в которой обитал молодой пятнистый леопард по кличке – «Фил». Симпатичное, ласковое и послушное животное. Только жрал, мерзавец, за троих, а по ночам ужасно храпел, мешая спать пассажирам и пугая нервную лошадку.

А вокруг фургона, почти не делая перерывов, бегала-носилась ещё одна приметная парочка – пёс Тит Бибул Шнуффий и бодрый серо-бурый ослик по кличке – «Иеф». Иногда низенький Тит Шнуффий, слегка устав, запрыгивал своему длинноухому приятелю на спину, а Иеф и не возражал. Видимо, был от природы добрым и покладистым. Большая редкость, согласитесь, по средневековым непростым Временам…

Узнав – ещё в Амстердаме – имя осла, Даниленко искренне обрадовался, заявив:

– Всё одно к одному. Как и полагается. Именно так и звали – по мнению Шарля де Костера – ослика, на котором Уленшпигель путешествовал по дорогам Фландрии, Брабанта, Геннегау, Голландии и Зеландии…. Так, теперь не хватает лишь одной крохотной, но наиважнейшей детали. Во всех байках и легендах о Тиле Уленшпигеле говорится, что этот народный герой ходил-путешествовал – в большинстве случаев – в фетровой шляпе, украшенной пером фазана. Надо бы, раз положено, приобрести.

Купили, ясный перец. После чего двинулись в путь.

Предполагалось, пройдя ломаной линией вдоль сети каналов, прибыть – через неделю-полторы – в Дамме. А потом, погостив в городишке несколько дней, двинуться к Брюсселю, где их должны были поджидать остальные члены циркового семейства ван Либеке. План как план, совершенно ничего хитрого…

Ближе к обеду был объявлен плановый привал.

Фургончик свернул с дороги и, проехав по травянистому лугу, на котором размещались высокие копны свежего сена, метров сто пятьдесят, остановился на берегу крохотного ручейка, рядом с наполовину засохшими кустами боярышника.

«Очень приятное и козырное местечко», – решил Леонид. – «Чистый ручей, имеются сухие дровишки. Разведём костерок, вскипятим водички…. Ага, сквозь лёгкую туманную дымку виднеются приземистые двухэтажные строения и силуэт церквушки со шпилем. Городок какой-то?»

– Это Гент, – покинув повозку, сообщил Франк. – Когда-то богатый и зажиточный город, а ныне, увы, так себе. Сплошная нищета и скромная заброшенность.

– С чего бы это, вдруг, произошла такая разительная перемена? – заинтересовался Макаров. – Что-то случилось?

– Да, ничего особенного. Монаршья воля – страшная сила. Особенно, если монарх является мстительным и жестоким упрямцем. К тому же, с каменным сердцем в груди.

– Расскажешь?

– Хорошо, слушайте, – согласился парнишка. – Покойный император Карл был очень беспокойным человеком. Более того, терпеть не мог – подолгу сидеть на одном месте. А ещё он очень любил воевать – с соседями, с друзьями, с родственниками, со всеми подряд, короче говоря…. Войны же, как известно, удовольствие дорогое, требующее постоянных расходов. Один раз, когда императорская казна вновь оскудела, Карл обложил жителей Нидерландов новыми податями и налогами. Все города и городки, вдоволь поворчав и повздыхав, возражать не стали. Вернее, не решились. Только Гент пошёл наперекор Высочайшей воле. Мол: – «Будем платить по-старому, и точка! Уважайте наши старинные права и вольности!». Почему это случилось-произошло? Был, честно говоря, разумный повод. Дело в том, что Карл Пятый являлся уроженцем Гента. Вот, наивные горожане и решили, что имеют право на некие послабления. Мол: – «Люди мы не чужие, почти кровные родственники…». Хитрый император сделал вид, что не сердится. Даже ласковое письмо написал городскому бургомистру, мол: – «Всё понимаю, времена нынче тяжёлые. Скоро, дорогие земляки, приеду к вам в гости. Сядем рядком, поговорим ладком, да и устраним все возникшие денежные разногласия. А после этого закатим пир – до самых Небес…». Пообещал и, как полагается благородным людям, выполнил – сполна – обещанное. То есть, прибыл в Гент с визитом. Только не один прибыл, а вместе с большим войском и каменным сердцем, переполненным жаждой мести…. Жестокосердные солдаты вошли в город, началась кровавая тризна. Как говорят в таких случаях мудрые люди: – «Сыновняя плеть больнее хлещет по отцовской спине, чем всякая другая…». Овладев городом, Карл всюду расставил караулы и нарядил дозоры, которые днем и ночью обходили улицы – искали главарей подлых бунтовщиков. Ещё через сутки был объявлен Высочайший приговор. Именитым горожанам вменялось в обязанность явиться с веревкой на шее к императорскому престолу и всенародно принести повинную. Кроме того, были отменены почти все льготы, права, вольности, порядки и обычаи города Гента…. Видите низенькие покатые холмы, состоящие из серых камней, на противоположном берегу ручья? Много лет назад там находилась высоченная Красная сторожевая башня. Кроме неё – по приказу Карла Пятого – были разрушены и другие надёжные укрепления, издавна защищавшие город от врагов: Браампоорт, Стинпоорт, Ваальпоорт, Кетельпоорт, башня в Жабьей норе. Даже Сен-Бавонское аббатство, славившееся на всю страну прекрасной резьбой по камню, сровняли с землёй. А чуть позже на месте, где раньше находилось аббатство, построили солидную императорскую крепость, из которой очень удобно палить пушечными ядрами и картечью по городским улицам…

– Интересная и поучительная история, – похвалил Тиль. – Только, уважаемые господа, придётся все познавательные беседы отложить на некоторое время. У нас образовались две серьёзные проблемы. Во-первых, я недавно сломал очередное гусиное перо. Осталось только два. Да и с чернилами у меня не густо. Необходимо срочно пополнить запасы. Во-вторых, заканчивается свежее мясо. А Фил, зараза привередливая и капризная, солонину жрать не желает. Поэтому кому-то придётся сходить в город и сделать необходимые покупки.

После короткого совещания было решено, что в Гент отправятся Лёнька и Франк, а Даниленко останется при временном лагере – в качестве охранника и кашевара.

Первые метров триста-четыреста они, ловко лавируя между стогов сена и неуклонно отдаляясь от канала, шагали по полю, а потом вышли на широкую дорогу, мощёную булыжником.

– Странно, но нигде не видно телег и повозок, – удивился парнишка. – Обычный рабочий день, а вокруг тишина. Ни единой живой души…. Может, Красная собака объявил внеочередное богомолье?

– Что ещё за собака?

– Кардинал Гранвелла[31]. Говорят, что его скоро должны отозвать в Испанию. Вот, и проявляет – напоследок – рьяность…

– Фу, как воняет! – старательно прикрывая нос рукавом сюртука, поморщился Макаров. – Гарью и приторной сладостью…. А вон там, справа, виднеется большое кострище.

– Здесь вчера кого-то сожгли, – невозмутимо пояснил Франк. – Там располагался один столб с поленницей дров, а здесь – другой.

– Следовательно, сгорели двое?

– Не обязательно. Иногда к одному столбу привязывают по несколько человек сразу. Так инквизиторы поступают, когда еретики являются близкими родственниками. Один раз, в предместье Льежа, привязав к толстому столбу, сожгли целую семью – отца, мать и четверых детей разного возраста, один из которых был грудным младенцем. Великой Инквизиции жалость не ведома…. Ага, кострами дело вчера не ограничилось. Посмотри, дядя Ламме, налево.

Лёнька повернул голову, непроизвольно передёрнулся и мысленно прокомментировал: – «Вдоль дороги в землю вкопаны двухметровые шесты. Сколько их? Примерно около полутора десятков. Может, и больше. А на шестах красуются отрубленные головы. Мужчины разных возрастов – светловолосые, рыжие, лысые. Уже хорошо. В том плане, что женских голов не наблюдается. Сплошное милосердие – по тутошним средневековым меркам. Мать его…».

– Чуть дальше расположились пять земляных холмиков, – дополнил парнишка. – Там вчера, очевидно, живьём закопали пять женщин. Связали несчастным руки и ноги, рты заткнули кляпами, бросили в ямы, засыпали землёй и от души потоптались подошвами башмаков. Потом землицы добавили, снова потоптались, вновь – добавили…. За что их закопали? Конечно, за ересь. То есть, за что угодно. Например, молились без должного усердия. Или же, как показалось кому-то уважаемому, глазки строили монахам.

– Поторопился я насчёт милосердия. Тут им и не пахнет, – едва слышно пробормотал Макаров, после чего скомандовал: – Ладно, пошли. До города уже совсем недалеко…

Из ближайшей боковой улочки неожиданно выбежало с десяток голых женщин и мужчин, за которыми гнались (впрочем, без особой прыти и усердия), два усатых стражника с короткими мечами наголо.

Обнажённые люди, сверкая пятками, устремились к элегантному мосту, переброшенному через спокойную, в меру широкую речку. А солдаты остановились и, убрав мечи в ножны, принялись громко свистеть и улюлюкать.

– Что это было? – спросил Макаров. – Почему эти люди ходят голыми, совсем без одежд?

– Наверное, адамиты[32], – предположил Франк. – Я слышал про них. Но видеть живьём – ещё не доводилось…. Что им надо? Для чего они раздеваются? Не знаю, честное слово.

– Дурью маются, – лениво зевнул один из стражников. – Впрочем, господин прокурор считает, что к адамитам не стоит относиться с излишней строгостью. Приличный штраф и плети, не более. Мол, они совсем неопасны. Бегают себе в голом виде, да орут всякую чушь…. Вот, грамотеи, умеющие читать и писать, совсем другое дело. Эти и греховные книжки Лютера могут прочесть ненароком. В костры их всех. И книжки, и грамотеев…. А, вы что тут делаете? Почему не на площади?

– Мы проезжающие бродячие циркачи, – вежливо доложил Лёнька. – Заканчиваются че…. Корм у дрессированных животных заканчивается. Решили заглянуть на ваш городской рынок за покупками.

– Сегодня рынок отменён, – сердито дёргая густыми усами, объявил второй стражник. – Всем велено следовать на Круглую площадь. Всем, в том числе, и приезжим.

– Что там будет? И как нам найти означенную площадь?

– Еретиков будут пытать, мучить и казнить. Каждый добрый католик обязан посмотреть на это – дабы ещё раз укрепиться в Вере истинной. Идите, циркачи, по этой улице. Всё прямо и прямо. А, как пройдёте мимо собора Святого Бавона и башни Беффруа, так и поворачивайте направо…. Ну, чего стоим? Может, вы тоже – еретики?

– Идём, добрые солдаты. Уже идём…. Да хранит всемогущий Бог – Папу Римского!

– Симпатичный городишко, – шагая по каменной мостовой, бурчал Макаров. – Только сонный какой-то. Мрачный и, такое впечатленье, слегка заброшенный…. Ого, рыцарский замок на холме! Солидный такой, приземистый, с множеством симпатичных башенок. Сооружение, заслуживающее уважение…. Как он называется?

– Замок Герерда Дьявола.

– Ну, чего замолчал? Рассказывай, давай! Кто, что, как и почему.

– Какой вы, дядя Ламме, любопытный, – язвительно хмыкнул Франк. – Прямо, как смазливые монашки в Германии. Мол: – «А, что, милый мальчик, спрятано в твоих штанишках?». Ладно, ладно, не надо так грозно хмуриться и брови сдвигать. Рассказываю…. Знаменитый рыцарь Герерд, сын графа Гента – Зегера Третьего, родился…э-э-э, несколько сотен лет тому назад. Прозвище – «Дьявол» он получил из-за очень смуглой кожи и кудрявых угольно-чёрных волос. Почему так получилось? Графа Зегера, мужчину белокожего и светловолосого, данный закономерный вопрос тоже очень интересовал. Стал он спрашивать об этом у матушки Герерда, предварительно подвесив её, понятное дело, на пыточное колесо и поместив нежную ступню правой ножки графини в «испанский сапожок». Впрочем, ничего выяснить так и не удалось – умерла графиня, сердечко остановилось…. Да и жизнь самого Герерда не задалась – отец его не любил, а старшие братья постоянно шпыняли, насмехались и издевались. Но, так уж, получилось, что все родственники Дьявола – мужского пола – погибли в боях и умерли от болезней, а он стал полноправным и полновластным графом Гента…. Про замок «Дьявола на холме» рассказывают много кровавых историй и тёмных легенд, леденящих человеческую Душу. Вот, одна из них…. Войдя в возраст, Герерд женился на симпатичной дочери барона из Мейборга. В положенное время молодая жена родила графу сына – ещё более чернокожего, чем он сам. После этого Дьявол впал в безумную ярость и убил обоих – и несчастную женщину, и своего странного отпрыска…. Впрочем, один старик-валлон уверял меня, что всё было по-другому. Мол, Герерд только хотел убить жену и сына, а потом, выпив чуть ли не бочку местного пива, подобрел и раздумал. Мальчишка вырос. За злобный вспыльчивый нрав и очень тёмный цвет кожи его прозвали – «Мавром». Герерд возжелал, чтобы сын отправился в Крестовый поход вместе с другими дворянами. Возжелал, а на утро был найден в постели с перерезанным горлом. Мутная история, короче говоря.

«Надо будет потом всё это Тилю перерассказать», – решил Лёнька. – «Он сам не свой до таких дурацких историй, наполненных мистикой и прочей навороченной хренью. Глядишь, и пригодится…».

Глава четырнадцатая

Пытки и казни

Когда они свернули за ближайший угол, осторожный и разумный Франк предложил:

– Может, сделав крюк по городским улицам, вернёмся назад? Что мы тут, собственно, позабыли? Рынок, всё равно, не работает.

– А, как же быть с чернилами, гусиными перьями и мясом для прожорливого леопарда?

– Ерунда, пойдём к нашей временной стоянке другой дорогой. Там, уже ближе к впадению реки Лис в реку Шельда, расположена большая птичья ферма. Гусиных перьев и мяса там вдоволь…. Чернила? Может, и их удастся приобрести. Некоторые местные фермеры владеют грамотой. Особенно, крупные. Им же надо производить расчёты с постоянными покупателями, вести реестры должников, отчитываться перед сборщиками податей, ну, и так далее…. Не достанем чернил? Ничего страшного. У дяди Тиля ещё есть немного, на пару дней хватит. Потом прикупим по дороге, в ближайшем городке…. Так как? Идём к ферме?

– Не знаю, не знаю…, – задумался Лёнька. – Может, дойдём, всё же, до знаменитой Круглой площади? Надо же, в конце-то концов, посмотреть на эти хвалёные пытки и казни своими глазами…. В том плане, вдруг, всё изменилось, пока мы с Уленшпигелем странствовали по мирной и сонной Скандинавии?

– Изменилось? – недоверчиво покачал головой парнишка. – Ну-ну. Мечты, мечты благословенные. Темните вы что-то, дядечка Ламме…. Ладно, шагаем к площади.

Собор Святого Бавона и башня Беффруа оказались зданиями на удивление величественными и эстетичными.

– Лепота и полная уважуха, – оценил Макаров. – Из серии: – «Меня охватывает трепет и экстаз, граничащие с серийным многоуровневым оргазмом…».

– Это ещё что. Так, ерунда сущая, – хмыкнул Франк. – Вот, собор Святого Николая, это да. Гораздо круче. Только он расположен в другой части города…. Ого, сколько народа! Что будем делать?

– Ничего особенного. Пробиваться, активно работая локтями, просачиваться, проскальзывать…. Эй, уважаемые! Подвиньтесь-ка немного. Дайте, пожалуйста, пройти.

– С чего бы это? – нахмурилась пожилая красноносая тётка с пышным кружевным чепцом на голове. – Всем хочется посмотреть. Вы, голодранцы, какие-то особенные?

– Это точно, особенные, – широко и дружелюбно улыбнулся Лёнька. – Сегодня будут пытать нашего соседа. Сволочь вредную…. Вы же меня, мадам, понимаете?

– Конечно, понимаю, – заверила красноносая тётка и принялась сердито покрикивать на горожан и горожанок, сгрудившихся впереди: – Эй, морды наглые! Расступитесь! Дайте пройти пузану и мальчишке! У них сегодня праздник – соседа будут унижать и изничтожать…

Круглая площадь оказалась совсем и не круглой, а, наоборот, прямоугольной. Но – при этом – очень просторной.

По периметру площади разместились разномастные народные массы, а в центре красовались два высоких квадратных помоста, грубо сколоченные из неровных берёзовых досок – один побольше, а другой чуть поменьше и пониже. На более высоком помосте наблюдались три массивные кожаных кресла, деревянные подлокотники и спинки которых были украшены искусной резьбой, а на втором – длинный топчан и пузатый керамический кувшин.

Рядом с помостами стояла железная клетка, в которой находились три человека – двое мужчин среднего возраста и одна молоденькая женщина. Чуть дальше располагался высокий деревянный столб, несколько вязанок сухих смолистых дров, массивная дубовая плаха с воткнутым в неё топором самого зверского вида, тощая новёхонькая виселица и солидное пыточное колесо.

Между шумными народными массами и всем прочим (помостами, клеткой, столбом, дровами, плахой, виселицей и пыточным колесом), выстроились, образовав квадрат, плечистые стражники, вооружённые чёрными копьями и короткими мечами.

– Идут! Идут! – послышались возбуждённые крики.

Макарову и Франку удалось пробиться в первый ряд зрителей, поэтому обзор был отличный.

Со стороны величественного собора Святого Бавона появились три человеческие фигуры, облачённые в тёмные монашеские рясы. На головах крайних монахов находились аккуратные угольно-чёрные скуфьи, напоминавшие перевёрнутые чаши без подставок. А голову высокого человека, шедшего в центре, плотно охватывала высокая тёмно-фиолетовая митра, украшенная узкими пурпурными вставками и разноцветными драгоценными камнями.

«Не иначе, по центру шагает какой-то высокопоставленный епископ, удостоенный высокого доверия со стороны самого Папы Римского», – смекнул догадливый Лёнька. – «Хотя, могу и ошибаться, так как откровенно не силён в церковной католической иерархии. Но, в любом раскладе, это – Главный. То бишь, полновластный Хозяин здешних средневековых мест, которому дано право и казнить, и миловать…».

Инквизиторы – под неоднозначный ропот толпы, по короткой горбатой лесенке – поднялись на помост и расселись по креслам. Чуть позже на помосте появился и широкоплечий, нарядно-одетый господинчик: светло-сиреневый камзол, разукрашенный ядовито-жёлтыми кружевами, круглая широкополая шляпа с пышным белым пером, из-под которой небрежно ниспадали – почти до широкого пояса с дворянской шпагой – рыжие кудряшки парика.

– Личный глашатай Красной собаки, – тревожным шёпотом пояснил бородатый сосед справа. – Говорят, из фландрийских знатных дворян. Стыд-то какой…

«Это что же у нас получается, блин горелый? В центральном кресле, с нарядной митрой на седовласой голове, восседает легендарный кардинал Гранвелла – собственной персоной? Мать его…», – мысленно присвистнул Макаров. – «Какой удобный и неординарный случай, всех в одно место. Так и подмывает – на активные боевые действия…. Например, можно по-тихому разузнать, где проживает данный кровавый деятель. Потом произвести – аккуратно, со знанием дела – подробную разведку на местности: охрана, график смены караулов, наличие заборов и сторожевых собачек. Неплохо было бы разжиться и планом здания…. А, вдруг, всё срастётся? Тогда и чёткую диверсионную операцию не грех провести. Летние ночи здесь, слава Богу, долгие и тёмные. Проникли в кардинальские покои, да и свернули – резким поворотом головы на сто двадцать градусов – шею Красной собаке. Делов-то, блин, на рыбью ногу. Даже пикнуть, сука в шапочке, не успеет. Напрасно, что ли, два года отдано славным российским ВДВ? Надо будет с Серёгой посоветоваться…».

Нарядный господинчик, с минуту пошептавшись о чём-то с Гранвеллой, подошёл к краю помоста и громко-громко откашлялся.

Над Круглой площадью установилась мрачная тишина.

Глашатай достал из-за пазухи несколько тугих пергаментных свитков, выбрал нужный и, развернув его, принялся зачитывать – зычным, хорошо поставленным голосом:

– Отныне и во веки веков. Аминь! Именем великого короля Филиппа Второго! Владыки Фландрии, Брабанта, Геннегау, Голландии и Зеландии. Именем Папы Римского и Святой Инквизиции…

«Это, скорее всего, надолго. В здешних средневековых Нидерландах обожают длинные и цветастые преамбулы», – решил Леонид и вновь погрузился в повседневные размышления: – «Пожалуй, моя идея не так, уж, и плоха. Наоборот, она решительно и бесповоротно хороша! Это я про придушенную (так, между делом), Красную собаку…. Может, убив эту старую сволочь, удастся остановить череду жестоких пыток и казней? Жестоких, а, главное, совершенно бессмысленных? Ведь, всё равно, не смотря ни на что, Инквизиции не победить…. Если кровавый кардинал будет мёртв, то – на некоторое время – некому будет отдавать и подписывать приказы на проведение массовых казней. Потом, понятное дело, пришлют полноценную замену. Но – потом. Да и приемник Гранвеллы, наверняка, помня о незавидной участи Красной собаки, поумерит прыть и жестокосердие. Железная логика? Железобетонная! Так его и растак…».

Господин в длинном рыжем парике, тем временем, покончил с официальной частью и перешёл к делу, то есть, приказал вывести на судное место первого подсудимого. Вернее, подсудимую.

Тощий неуклюжий ландскнехт вставил бронзовый ключ в громоздкий ржавый замок и, сделав ключом пару оборотов, приоткрыл узенькую дверцу, после чего двое рослых солдат выволокли из железной клетки пленницу. Светлые волосы молодой женщины были растрёпаны, тёмное длинное платье порвано в нескольких местах, а распухшее лицо покрыто сизыми и жёлтыми синяками.

Стражники, подгоняя пинками, затащили подсудимую на второй помост, а глашатай принялся зачитывать обвинения.

Перечень был длинным – до полной бесконечности. Женщина обвинялась в следующих прегрешениях и преступлениях. В свободное от работы время она часами сидела на берегу и бездумно вглядывалась в речные воды. Каждый день – ранним утром и поздним вечером – кормила голубей и прочих городских пичуг. По воскресеньям, после посещения церкви, на весь день уходила в пригородные поля-луга и подбирала там всяких раненых зверушек и птиц, которых потом приносила домой и старательно выхаживала. Никогда не ела мяса, колбас и прочих копчёностей. Ну, и так далее. Короче говоря, самая натуральная ведьма, колдунья и записная еретичка…

Бородатый сосед справа, грудь и живот которого скрывал кожаный фартук, покрытый красно-бурыми пятнами, (наверное, мясник или колбасник), тихонько пробормотал:

– Чудачка она, наша Таннекен. Мечтательная и очень добрая. Причём, с самого рождения…. Разве это – преступление?

– Признаёшь ли ты, девица Таннекен, ведьмину сущность? Говори громче! Все должны слышать твой ответ.

– Нет, не признаю, – морским ветерком прошелестел тихий, но твёрдый голос. – Я ни в чём не виновата. Клянусь.

– Готова ли ты, дщерь Божья, пройти испытанье водой? – проскрипело над площадью – это разомкнулись тонкие губы человека, над головой которого красовалась нарядная епископская митра.

– Готова, отче.

– Да, будет так! Прими прямо сейчас…

– Ничего не понимаю, – пробормотал Лёнька. – Ни речки, ни глубокого пруда поблизости не наблюдается…. Ну, и?

– Обленились нынче господа инквизиторы, – осуждающе покачав головой, пояснил бородач в фартуке. – Дойти до реки? Ноги же устанут. Потом ещё утопленницу надо будет вылавливать баграми. Откачивать. Допрашивать…. Зачем? Они, догадливые, и здесь всё сделают. То бишь, вольют – насильно, понятное дело – в женщину речную водицу вон из того пузатого кувшина, что стоит на помосте. Если после этого девица останется жива, то отпустят восвояси. Не извиняясь, конечно…. Только я что-то сомневаюсь. То есть, сомневаюсь, что Таннекен не помрёт. Больно, уж, сосуд объёмный. Да и наполнен, как заведено, до самых краёв.

«Действительно, объёмный. Спора нет», – мысленно согласился с соседом Макаров. – «Литров, наверное, на тридцать пять. Может, и на все сорок. Да и девица тоненькая и субтильная вся из себя…».

Женщина покорно, не оказывая ни малейшего сопротивления, легла на длинный топчан-скамью. Здоровенные солдаты ловко связали ей руки-ноги и надёжно пристегнули худенькое тельце – несколькими широкими кожаными ремнями – к топчану. После этого стражникам снизу передали некий светло-серый грушеобразный предмет.

«Клизма?», – засомневался Лёнька. – «А из чего, интересно, она сделана? Резины, по идее, ещё не изобрели…. Может, судя по характерному цвету, из какого-нибудь специального войлока?».

– Начинайте! – неловко махнул старческой рукой Гранвелла. – Пусть восторжествует истина!

Один стражник разжал коротким кинжалом Таннекен зубы, а другой, предварительно набрав воды из кувшина, поднёс тонкую часть грушеобразного предмета ко рту женщины и принялся размеренно нажимать-надавливать ладонями на «щёки» войлочной клизмы.

– Выводите лысого злодея! – велел глашатай. – На колесо его! Привязывайте!

– А-а-а! – раздалось через несколько минут. – Больно! А-а-а!

Послышался противный для слуха треск.

– Суставы и сухожилия трещат, – печально вздохнув Франк.

Размеренно заскрипело – это пыточное колесо (примерно трёхметрового диаметра), провернулось примерно на одну пятую оборота, вознося очередного подозреваемого в ереси наверх.

– Чтобы почтенным зрителям было лучше видно, – невозмутимо пояснил бородач. – Инквизиторы, они очень любезны и предусмотрительны…

Обладатель кудрявого рыжего парика коротко и доходчиво объяснил суть церковных претензий. Оказалось, что кто-то из добрых горожан случайно увидел в доме ткача ван Роста Новый завет (естественно, конформистского содержания), изданный богопротивным Иоанном Целем. Увидел и, как полагается, сообщил – кому и следует сообщать. Тому, которому – веками повелось. Не нами придумано, не нам и отменять. Велено – доносить? Велено. Доносим. Чётко и исправно. Роздыху не ведая и не зная. Мать вашу, нашу и всех прочих дам и господ. Упакованных дам и господ, любезно уточняю. С придыханием – уточняю. С придыханием вечно-голодного степного (лесного?), волка, мать вашу, уточняю…

– Не виноват я, – с трудом переводя дыханье, вещал наивный ван Рост, распятый на пыточном колесе. – Подарили мне эту книгу на весенней ярмарке. Кха-кха. Подарили…. Но я её не читал. Ни единого разочка. Господом Богом нашим клянусь…

– Почему – не читал? – с медовым елеем в голосе уточнил тучный инквизитор, сидящий по левую руку от Гранвеллы.

– Не умею я читать. Зачем ткачу – грамота? Так, маета одна. А книжку эту я использовал только при разжигании камина…. Сами посмотрите! Там же половины страниц не хватает…

– Не дерзи, еретик! – густым басом прикрикнул третий, тощий и костистый монах. – Совсем, понимаешь, разбаловались. Никакого почтения к Святой Инквизиции. Совесть и страх потеряли…. Признавайся, злыдень, у кого купил сей сонм ересей Лютеровых?

– Я не покупал. Мне, действительно, подарили…. Кха-кха-кха!

– Кто – подарил? Отвечай, исчадье Ада!

– Ярмарка была. Торговая. Весенняя. Птички весело чирикали. Кха-кха…. Два монаха-премонстранта[33] продавали индульгенции, освобождающие от грехов прошлых и будущих. Я купил две. Кха-кха…. Одну – за пять флоринов – за прошлые грехи. Другую – за три полновесных дуката – за грехи будущие. Кха-кха…. Монахи очень обрадовались. Много шутили и улыбались. Даже эту книгу мне подарили. Совершенно бесплатно…

– Это точно были премонстранты? – засомневался бас. – Не врёшь, морда лысая, кандальная? Или же путаешь? Может, заблуждаешься?

– Нет, не путаю. Это были монахи-премонстранты, продающие Святые индульгенции. Облачены в чёрные рясы, поверх которых были наброшены белые кружевные рубахи. Кха-кха…

– Молчать, безумец! – взвыл глашатай. – Молчать!

«Обыкновенная классическая подстава», – мысленно поморщился Макаров. – «Втюхали простаку, суки кружевные, запретную книженцию, да и сообщили об этом вышестоящему начальству. Из знаменитой серии: – «Знаковые мероприятия надо готовить загодя, чтобы комар носа не подточил. Достоверность – превыше всего…». Как там вещал тощий басовитый инквизитор? Мол: – «Совсем, понимаешь, разбаловались. Совесть и страх потеряли…». Так и подмывает добавить: – «Сталина на вас нет!». Да, как же тесен Мир. Вернее, Миры…».

– Готов ли ты, подлый еретик, пройти испытанье железом? – после короткого совещания с коллегами, проскрипел Гранвелла.

– Согласен, отче. Кхы-кхы…, – глухо прокашлял ван Рост. – Готов…

– Да, будет так! Обвиняемый в ереси приговаривается к сорока пяти ударам железным прутом – в область, где его ноги срастаются с туловищем. Выживет, значит, не виновен. Помрёт – еретик! Последнее слово…

– Сорок пять ударов? – тихонько переспросил сосед-бородач. – Многовато будет. Многовато…. И я, клянусь Богом, такого не пережил бы. Даже не смотря на многие слои подкожного жира, смягчающего удары. Бедный ткач…. Кому он мешал? Работал, как проклятый, по пятнадцать часов в день. Детей приучал к труду. Жену любил. Шлюх обходил стороной. Эх, жизнь наша – жестянка…

– Прощай, моя прекрасная, добрая и верная Луиза! – выкрикнул обречённый на верную смерть, и затянул – слабым и чуть подрагивающим голосом – песню:

Ты. Как мелодия злая, волшебная.

Ты – как святая и злая – вода…

Капает – с Неба. Как приз – от волшебника.

Капает – с Неба. Всегда….

И лишь дожди – в перубленной памяти.

Грозы и молнии – в пьяном бреду.

Гром на завалинке старенькой заверти.

Хвастайтесь кто-то. А я – не смогу.

Ты. Только ты. Перублены – просеки.

Тихий закат. И забытый – причал.

Тихая роща. Забытые – сосенки.

Тихий причал, как начало – начал.

Всё ещё будет. Как мелкие – капельки.

Этого странного, право, дождя…

Кто-то сказал, что грехи мы отплакали.

Он всё соврал. Он соврал – навсегда.

Кто-то сказал. А мы – отдуваемся.

Кто-то сказал, и пропала – стезя.

Солнце взошло. Оно – улыбается.

Правильно всё. Без Любви нам – нельзя.

Правильно всё. И арбузною – корочкой

Тлеет заветный – закат.

Всё возвратится – щедрою сторицей.

Лет эдак тридцать – назад.

Всё возвратится – коль так тебе хочется.

Всё разорвётся – на тысячу мук.

Что впереди? Лишь оно, одиночество.

Мир, он сплетён из – вечных – разлук…

Мир – он сплетён. Начинайте же заново.

Новый виток. Как порыв нежных рук.

Сердце – как Мир – безнадёжно изранено.

Жизнь состоит – из новых разлук…

Сердце – как Мир – безнадёжно изранено.

Жизнь состоит – из новых разлук…

– Молчать, тварь! – зычно скомандовал кардинальский глашатай. – Приступаем!

Рослый ландскнехт, приторно улыбаясь, взял в руки длинный-длинный металлический прут.

Взмах, свист железного прута, рассекающего средневековый голландский воздух, смачный звук удара, разрывающего нежную человеческую плоть на составные части, громкий вопль, наполненный ощущением непереносимой боли.

Взмах, свист, шлепок, вопль. Взмах, свист, шлепок, вопль. Взмах, свист, шлепок, вопль…

– Одиннадцать, двенадцать, тринадцать, – мёртвым голосом считал бородатый сосед справа. – Четырнадцать, пятнадцать…

Взмах, свист, шлепок, тишина. Взмах, свист, шлепок, тишина…

– Всё, он умер, – чуть слышно всхлипнул Франк ван Либеке. – Жалко. Красивую песенку спел ткач перед смертью.

Со стороны низенького помоста раздались странные звуки, слегка напоминающие серию глухих хлопков новогодних петард.

– И наша мечтательная Таннекен распрощалась с жизнью, – обыденно пояснил бородатый сосед. – Жалко. Словно весёлая птичка-синичка, не выдержав лютых злых морозов, померла.

«Мочевой пузырь у барышни лопнул», – предположил Лёнька. – «Вот же, суки в рясах. Ничего, мы ещё посчитаемся, твари в митрах…».

– Слава Господу нашему! – картинно воздев руки, известил кардинальский глашатай. – Да, будут прокляты еретики и ведьмы!

– Да, будут прокляты…, – жиденько поддержали народные массы.

– Справедливость восстановлена!

– Восстановлена…

– Слава Господу Богу! Слава Папе Римскому! Слава Великой Инквизиции!

– Слава…

«Да, везде одна и та же откровенная хрень», – присмотревшись, решил Макаров. – «Бедно-одетые люди мрачно молчат, или же только рты открывают, изображая неописуемый восторг. А публика побогаче – та, что в париках и кружевах – орёт активно, во всю глотку. Мать их…. Бизнес-политическая элита, получается, везде одинакова. Во все Времена и во всех Мирах. Суки сытые и алчные. Как в том давнем стихотворении. Потом обязательно процитирую…».

– Всем – молчать! – взвыл глашатай.

– Вывести третьего злодея! – дождавшись относительной тишины, велел Гранвелла. – Подготовьте там всё…

Ландскнехты торопливо обложили высокий столб, вкопанный в землю, вязанками дров, выволокли из клетки неприметного худенького человека и, водрузив его на дрова, крепко привязали к столбу.

– Поджигайте! – дружно выдохнули инквизиторы. – Немедленно!

– Разве не будут зачитывать обвинения? – заволновался Франк. – Это же не честно. За что хотят сжечь этого дяденьку?

– Он художник, известный на всю округу, – пояснил бородач. – Такие картины рисовал, такие – портреты. Слов нет. Настоящее всё…. Только с этого великолепия – не прожить. Не, прожить-то можно. Только впроголодь…. Пришли к Хансу (так пока ещё зовут художника), монахи. Предложили нарисовать – за большие деньги, со щедрым авансом – парочку картин. Он, чистая Душа, и нарисовал…. За это сейчас с жизнью и расстанется. Одна из его картин называлась: – «Волхвы, пришедшие к Святой Деве Марии». Там, действительно, были изображены три странника, принёсшие весть благую, мол: – «Забеременела, ты, Дева – практически целомудренная, плодом Божьим. Непорочным образом, понятное дело, забеременела…». Красивая такая была парсуна, слов нет. Лично созерцал. Даже на скупую мужскую слезу пробило…. Но у Красной собаки другое мнение образовалось. Мол: – «Неправильные у нарисованной Марии глаза. Блудливые слегка. Чего это она уставилась на левого странника с таким нездоровым интересом? Так и прожигает – взглядом похотливым…». Говорят, что Гранвелла приходится герцогу Альбе молочным братом. Один брат – за всю жизнь – ни одной женщины не познал. У другого, бают, каждый день – новая. Записным и идейным бабником является высокородный герцог Альба, короче говоря. Вот, наш кардинал и беснуется – от такой вопиющей несправедливости. Бывает.

– Пусть огонь будет медленным, – тягуче проскрипел голос Гранвеллы. – Цена вины – велика…

– Пощадите, ради Господа! – попросил художник, облачённый в пёстрый балахон «сан-бенито[34]». – Пощадите! Молю…

– Медленный огонь! Я сказал.

Через пару минут над Круглой площадью заклубился – неровными рваными полосами – серо-жёлтый вонючий дым.

– А-а-а! – прорвался через дым отчаянный вопль. – Отрубите мне ноги! Отрубите мне ноги! Отрубите мне ноги! Молю…

Глава пятнадцатая

Пламенем? Пламенем! Славным…

Лохматого художника сожгли. Худенькое мёртвое тело Таннекен вздёрнули на виселицу. Незадачливому ткачу отрубили – страхолюдным гигантским топором – лысую голову и нанизали её на шест, наспех вкопанный в землю рядом с плахой.

– Отныне и во веки веков. Именем великого короля Филиппа Второго! Владыки Фландрии, Брабанта, Геннегау, Голландии и Зеландии. Именем Папы Римского и Святой Инквизиции…. Да, будет так, отныне и навеки. Аминь! – торжественно объявил кардинал Гранвелла и начал неуклюже спускаться с помоста. За ним последовали и два его товарища по нелёгкому инквизиторскому ремеслу.

Раздались жиденькие короткие аплодисменты. Это богато-одетая публика выражала-демонстрировала свою жгучую преданность и рабскую лояльность к действующей Власти.

– Суки рваные, – презрительно буркнул бородач в фартуке. – Дохлопаются, твари дешёвые.

– Это точно, – поддержал соседа Макаров. – Дохлопаются, доболтаются, доворуются. Рано или поздно.

– Расходимся! – гаркнул с помоста глашатай. – За работу, люди! Да, поможет вам Господь в трудах праведных и неустанных!

– Расходимся, так расходимся. Не вопрос…

Они покинули неласковый город Гент прежним путём. Только, выйдя их крайнего проулка, свернули направо, к реке, на берегу которой располагалась большая птичья ферма.

Лёнька шагал первым и вполголоса, чтобы избавиться от тяжких раздумий, декламировал:

Песенка весеннего дождя

Вдруг, прервалась, словно отдыхая.

Ей не надо – злата или рая,

Ей чужды – законы бытия.

И всегда, престижности назло,

То поёт, то снова замолкает,

О деньгах – совсем – не вспоминает,

Голосом, как будто – серебро.

О ручьях поёт и о рассветах,

О любви и детской чистоте.

Но играют роль свою наветы,

Модные – в гламурной суете.

Но поймали Песенку сатрапы,

И пытают – с ночи до утра.

Почему же ей – не надо злата?

Знает что-то тайное она?

Табуретом били – как всегда.

Но молчала Песенка упрямо.

А потом – тихонько – умерла,

Словно чья-то – старенькая – мама…

В жизни этой сложной – всё ужасно просто.

После ночи звёздной – сизая заря.

Но зарыли алчные – суки – на погосте

Песенку весеннего дождя…

– О чём это ты, дядя Ламме? – выдержав короткую вежливую паузу, поинтересовался Франк. – Вернее, о ком?

– О бизнес-политической элите. Мать их всех.

– А, кто это такие?

– Суки рваные с сытыми и наглыми мордами, облачённые в нарядные одежды и упакованные по самое не могу.

– Понял, не дурак…

Голландская птичья ферма произвела на Макарова самое благоприятное и положительное впечатление.

– Удивительное, так его и растак, разнообразие, – бестолково бродя по птичьему двору, комментировал Лёнька. – Утки, гуси, чёрные и белые лебеди, цесарки, индюшки, куропатки, фазаны, павлины…. А, какие курицы? Офигеть можно запросто. Всякие и разные. Хохлатые, разноцветные, непривычно-крупные и совсем мелкие, некоторые – с длиннющими ногами, густо покрытыми лохматыми перьями…

Купив всё необходимое, включая пару пузырьков с чернилами, они отправились к временному лагерю.

– Где вас черти носили? Охламоны неторопливые и любопытные, – тут же принялся ворчать Тиль. – Всё уже давно остыло. Придётся вновь разжигать костёр и разогревать.

– Что у нас сегодня на обед? – спросил Франк.

– То же, что и всегда. Я вкусовых пристрастий, как правило, не меняю. Да и господин Гудзак придерживается аналогичной традиции. Консерваторы мы с ним. Так, вот, получилось.

– Значит, походный кулёш с солониной и копчёностями?

– Так точно. Неужели, не вкусно?

– Вкусно. Только слегка однообразно…. Вы с дядей Ламме в Норвегии научились кулёш готовить?

– Нет, мой мальчик, в России, – печально вздохнул Даниленко. – Есть такая северная, очень красивая страна…

– Много же вы попутешествовали, – уважительно протянул парнишка. – Даже завидки берут…. Можно я, пока кулёш разогревается, искупаюсь в канале?

– Искупайся. Не вопрос.

Франк, освобождаясь на ходу от одежды и обуви, убежал к каналу, а Леонид подробно рассказал приятелю обо всех происшествиях и коллизиях, связанных с посещением Гента.

– Адамиты, говоришь? – насмешливо хмыкнул Тиль. – Ну-ну…. Что касаемо кардинала Гранвеллы. Не будем мы его, харю кровавую, убивать. Ни к чему это.

– Почему, собственно? – нахмурился Макаров. – Нормальный и дельный вариант, на мой сермяжный вкус. Из серии: – «Собаке – собачья смерть…». Причём, не смотря на то обстоятельство, что данная Красная собака носит нарядную митру.

– По шаровидному капустному кочану. Историю, Лёньчик, надо знать. Хотя бы в пределах школьной программы. Филипп Второй (тот, из нашего прежнего Мира), был ужасно-мстительным человеком. Уверен, что и его здешний монаршествующий аналог, отнюдь, не сахар. Убийство любимого кардинала? Ну-ну…

– Король расстроится?

– У каждой медали, как известно, две стороны, – разважничался Даниленко. – С одной стороны, расстроится. А с другой, наоборот, обрадуется.

– По поводу?

– Как же, такой замечательный и шикарный повод образуется – вволю позверствовать. То бишь, послать в мирную и ненавистную Фландрию до зубов вооружённую армию. Я в Амстердаме слегка пообщался с болтливыми горожанами и горожанками. Говорят, что мадридские инквизиторы и богословы уже давно Филиппу все уши прожужжали, мол, католическая церковь гибнет прямо на глазах, а её влияние – на христианский Мир – неуклонно ослабевает. Один испанский архиепископ, якобы, даже потребовал, чтобы король незамедлительно ввёл в Нидерланды войска (во главе с герцогом Альбой), и отдал команду на казнь шести тысяч голландцев и валлонов, дабы окончательно искоренить зловредную Лютерову ересь…. Но Филипп, слава Богу, пока мнётся и сомневается. Достойного повода-то нет. А тут подарок Небес – два недальновидных придурка придушили Гранвеллу. Нет, дружок закадычный, мы не будем торопиться и глупить. Ни к чему, честное слово…. А, вот, старинная легенда о ревнивом и нервном рыцаре Герерде нам будет очень кстати. Гентские графы, если не ошибаюсь, приходятся дальними родственниками благородному семейству Оранских. Понимаешь ход моей гениальной мысли?

– Не-а, – признался Лёнька. – Ни на грамм.

– Всё очень просто. Где происходит действие бессмертной трагедии Вильяма Шекспира – «Отелло»?

– Э-э-э…. Не знаю, врать не буду.

– В Венеции, мой упитанный соратник. Трагедия официально так и называется – «Отелло, венецианский мавр». Что, согласись, для местных зрителей будет являться некой навороченной и чужеродной экзотикой, мешающей однозначно и быстро въехать в тему…. Поэтому я принимаю волевое и неординарное решение. Трагедия отныне будем именоваться следующим образом: – «История не в меру ревнивого гентского графа Герерда по прозвищу – «Дьявол». Занимательная и поучительная…». Действие, понятное дело, будет происходить в Генте, несколько столетий тому назад. Графская жена (пусть, чтобы не путаться лишний раз, остаётся Дездемоной), неожиданно рожает темнокожего мальчика. Герерд в шоке, а тут – в дополнение ко всему – пропадает кружевной платок. Ну, и остальных шекспировских персонажей оставим – Яго, Родриго, Кассио, Бианка…. Кто будет играть женские роли? Младшие ван Либеке, естественно. В здешней средневековой Европе женщин пока ещё не допускают к высокому театральному лицедейству…

– А, как же быть с турками?

– Какими ещё турками? – удивился Тиль. – Ах, да, конечно! Голова моя садовая…. У Шекспира коварные турки намериваются захватить Кипр, Отелло отправляют на войну, потом налетает свирепый шторм и топит целую кучу вражеских кораблей…. Ничего страшного. Рыцарь Герерд жил, скорее всего, в одиннадцатом веке. Может, и в двенадцатом. Главное, что в те дремучие времена по Северному морю ещё вовсю плавали-ходили отважные викинги на легендарных ладьях…. Сделаем, пожалуй, так. Пусть к побережью Фландрии приближается большая эскадра бородатых и кровожадных викингов. Корабли Герерда отважно выплывают навстречу врагам, чтобы дать решительный бой. А на борту флагманского корабля, кроме всего прочего, находится и благороднейший принц Оранский, прибывший в Гент погостить. Пардон, князь. В те времена Оранские ещё являлись князьями. То бишь, суверенными монархами французского княжества – «Оранж»…. Налетает сильнейший шторм. Далее всё происходит, как и у Шекспира. То есть, почти всё. По крайней мере, спектакль завершится пропавшим носовым платком и дурацким удушением безвинно-пострадавшей женщины…. Как тебе такой сценарий?

– Бред престарелой сивой кобылы в лунную весеннюю ночь, – недоверчиво поморщился Леонид. – За версту отдаёт дешёвой провинциальной клоунадой.

– Не важно. Главное, чтобы высокородный принц Оранский заинтересовался нашим бродячим театром.

– Как, кстати, упомянутый театр будет называться?

– Скромность, как известно, украшает человека, – нагло улыбнувшись, известил Даниленко. – Поэтому и наименование выберем неброское. Например – «Глобус». Не, лучше так – «Глобус и клоуны»…. Чего это ты так язвительно хмыкаешь?

– Восхищаюсь твоей скромностью.

– И это, братец, правильно.

– Тем не менее, хотелось бы договорить, – решил проявить природное упрямство Лёнька. – Вот, ты категорически против физического устранения Гранвеллы. Мол, слишком рискованное мероприятие. Хорошо, согласен. Действительно, попахивает авантюрой…. Но, стоит ли заранее отказываться от всех активных боевых и диверсионных действий?

– Никто, собственно, и не отказывается, – слегка засмущался Тиль. – Вполне возможно, если мой гениальный план не удастся (ну, например, по целому комплексу объективных и субъективных причин), то тогда придётся перейти к традиционным способам и методам борьбы. В том числе, и относительно знаковых испанских вельмож…. Ладно, завязываем с дешёвым трёпом. И кулёш уже подогрелся, да и Франк возвращается после купания. Будем обедать…

Тихим вечером пятницы они встали лагерем на берегу широкого канала, носящего название – «Dammse Vaart».

– Предлагаю, тут и переночевать, – предложил разумный и рассудительный не по годам Франк. – До Брюгге уже совсем недалеко осталось, часа два с половиной. Не больше. Поспим спокойно на свежем воздухе, а с утра и тронемся.

– Зачем нам понадобился Брюгге? – удивился Макаров.

– Как это – зачем? Вы же хотели посетить городишко Дамме?

– Хотели, конечно.

– Дамме, как всем известно, является пригородом Брюгге.

– Понял. Разбиваем бивуак. Не вопрос.

– Разбиваем, – поддержал Тиль. – Красивое здесь местечко, надо признать. Крупная рыбёшка активно плещется. Причём, очень активно. Так и подмывает – настроить удочку.…И птиц всяких полно – бакланы, чайки, гуси, утки, лебеди. А это кто такие – величественно вышагивают по мелководью? Голенастые, важные, высокомерные…

– Голубые фламандские цапли, – охотно пояснил мальчишка. – Они – по неизвестным причинам – обожают селиться в окрестностях Брюгге. Была бы свежая водичка поблизости.

Франк освободил уставшую лошадку от упряжи и, стреножив ей передние ноги, отправил на свободный выпас – в окрестные луга. А, кроме того, накормил Фила, Иефа и Тита Шнуффия.

Леонид, набрав вдоль берега канала хвороста, развёл яркий костёр, вскипятил воды и занялся приготовлением нехитрого ужина.

Тиль же вырубил в ближайшем кустарнике парочку длинных ровных орешин и, постоянно оглядываясь на громкие всплески, доносившиеся со стороны канала, принялся несуетливо настраивать удочки.

Настраивал и тихонько ворчал под нос:

– Вместо лески, понимаешь, обыкновенная пеньковая верёвка. Крючок грубый и крупный. Жало какое-то неполноценное, практически без бородки. Значит, каждая вторая поклёвка будет заканчиваться сходом…. Зато поплавки, сработанные из хвостовых перьев аиста, хороши, ничего не скажешь. Грузила? Бронзовые гвоздики. Тьфу, да и только…. Ламме, бездельник! Накопайте-ка дождевых червячков.

– Разбежался. Делать мне больше нечего.

– Ну, накопай, пожалуйста, пока солнышко не спряталось за горизонтом. Трудно, что ли? Я и на тебя удочку смастерю. И за костром присмотрю. И варево в котле буду регулярно помешивать. Порыбачим, как в былые Времена…. Накопай, а?

– Ладно, речистый, уговорил…. Только, во что их копать-собирать? Никаких пустых коробок-жестянок под рукой нет. Типа – сплошная бытовая отсталость. Ладно, сверну из обрезков рогожи пару кульков. Лопата? Ничего, постараюсь обойтись топором.

Макаров, время от времени останавливаясь, зашагал по холмистому лугу. Впрочем, особо хвастаться было нечем. Червей отыскалось до обидного мало, да и тоненькими они были – до неприличия.

– Дождей, почитай, не было целую неделю, – усердно орудую топором, бормотал Лёнька. – Вот, привередливый червь и ушёл на дальний подземный кордон…. Кто это так активно прыгает в густой траве? Ага, кузнечик. Ещё один. Ещё…. Чем, спрашивается, кузнечики хуже червяков? Не знаю, не знаю. Я где-то читал, что полевой кузнечик является – при ловле форели, голавлей и язей – самой лучшей и безотказной наживкой. А в здешних рыбных каналах, судя по всему, кого только не водится…

Он плавно опустился на колени и принялся, осторожно и неторопливо раздвигая ладонями высокую траву, охотиться за шустрыми насекомыми, издававшими размеренное потрескиванье.

Увлекательное это занятие, доложу я вам. То есть, не менее интересное, чем – собственно – рыбная ловля. На мой вкус, конечно.

Первый кузнечик, второй, пятый, десятый…

«Может, это, и вовсе, не кузнечики?», – задумался Леонид. – «Стрекочут, ведь…. Следовательно, являются сверчками? Интересный поворот…. А это ещё что такое? Кто-то поёт?

Он – чисто на всякий случай – притаился за высоким кустом чертополоха и машинально отметил про себя: – «Какие крупные тёмно-фиолетовые соцветия! Красота…. Надо будет завтра сюда Иефа привести. Чёртополох – в любом виде – является его любимым лакомством. Хоть засохшие прошлогодние плоды, хоть недавно распустившиеся цветы, хоть грубые и пыльные листья…. Ага, голос постепенно приближается. Причём, очень приятный и мелодичный…».

Девичий голосок с чувством напевал:

Бархатных струн – когда-то.

Пальцы – касались – твои.

Плавилось – знойное лето.

Пели – сверчки – о любви…

Плавилось – знойное лето.

В пламени – бархатных струн.

Лето – забытое – где-то.

Пламенем – древних рун.

Пламенем? Пламенем! Ветреным…

Выдохни. И – позабудь.

Осень пришла – незаметно.

Осень – когда-нибудь…

Осень – пришла. И – пожары

Снова в листве – шелестят…

Мы целовались – так мало.

Лет этак тридцать – назад…

Мы целовались – недолго.

Бархату струн – вопреки.

Мы целовались – словно

Два рукава – реки…

Пламенем? Пламенем! Славным…

Хочешь – зови. Не зови.

Главное? Будет – главным.

Там, на краю – Любви…

Главное? Будет – главным.

Там, на краю – Любви…

Макаров осторожно выглянул из-за куста чертополоха и тихонько прошептал:

– Совсем ещё молоденькая девчушка. Лет семнадцать, наверное. Может, и меньше…. Невысокая, но очень-очень стройная. Светлые, почти белые волосы до плеч…. Точно так же – когда-то, безумно давно – выглядела Наташка, моя бывшая жена. Бывшая? Безо всяких сомнений. Бывшая…. Куда, интересно, идёт – на ночь глядя – эта белобрысая девица? Солнце уже на три четверти диска забралось на ночлег, то бишь, за изломанную линию горизонта. Не обидели бы малышку. Тутошние ночи, они очень беспокойные и тревожные…. Как там пела голосистая барышня? Пламенем? Пламенем – славным. Хочешь – зови. Не зови…. Вон и пламя горит – на берегу канала. Наш походный костёр, понятное дело…. Ох, как же не спокойно на Душе. Вдруг, откуда не возьмись, появилось чёткое ощущенье, что спокойный жизненный период заканчивается. Спокойный «фламандский» жизненный период, я имею в виду…

Глава шестнадцатая

Белобрысый сюрприз

Ему снилась симпатичная и улыбчивая девчушка – светленькая, улыбчивая, мечтательная. Та самая, вчерашняя, звонко певшая о неведомых бархатных струнах.

Светло-серые задумчивые глаза, неправдоподобно-пушистые ресницы, маленький аккуратный нос, скупо покрытый смешными рыжими веснушками, карминные, изысканно-очерченные губы, выпуклые щёки, украшенные милыми ямочками, прямые льняные волосы с платиновым оттенком-отливом…

«Ну, и фигурка – дай Бог каждой Евиной дочери», – педантично отметил Лёнька. – «Ярко-выраженная талия, грудь размера, скорее всего, третьего. Бёдра, опять же…. Ноги? Дурацкое платье – почти до самой земли – мешает рассмотреть. Будем надеяться, что стройные и длиннющие. Короче говоря, настоящий и полноценный идеал женской красоты. По моим личным понятиям, ясная лавочка из карельской берёзы…. Да, девица, определённо, похожа на мадам Натали, бывшую когда-то моей законной супругой. Внешне, понятное дело, похожа. Но и отличия – почти сразу – бросаются в глаза…. Наташка была женщиной целеустремлённой, шумной, требовательной и скандальной. Была? Была! Ей бы старшим прапорщиком служить во внутренних российских войсках. Местная же светловолосая барышня, она…. Она совсем-совсем другая. Какая? Ну, э-э-э…. Тихая, скромная, нежная, немногословная, умеющая слушать и слышать, всё понимающая. Настоящий и полновесный идеал женской сущности, короче говоря…. Как, интересно, её зовут? Может, вообще, имеет место быть очередное подтвержденье знаменитой теории «двойников», проживающих в разных параллельных Мирах?».

Неизвестная светловолосая красавица куда-то шла по узкой проселочной дороге и негромко напевала – одну за другой – короткие и немудрёные, но очень мелодичные песенки.

Поля, засеянные пшеницей, овсом и ячменём, чередовались с травянистыми лугами, на которых беззаботно паслись стада чёрно-пегих коров, белоснежных коз и разноцветных овец-баранов. На смену лугам появлялись-возникали (во сне, понятное дело), ухоженные яблоневые и вишнёвые сады. На низеньких покатых холмах – сквозь лёгкую туманную дымку – проступали стройные ряды виноградников.

– Как же заговорить с прекрасной светловолосой незнакомкой? – прошептал Макаров. – Надо же, чёрт побери, и познакомиться…. Кто это тенят меня за ногу?

– Потом познакомишься, – ответил насмешливый знакомый голос. – В следующем сне. Вставай, оболтус толстощёкий. На рыбалку пора. Вылезай. Жду…

Повздыхав и наспех протерев ладонью глаза, Леонид выбрался из повозки.

Заря ещё только занималась. Западная часть неба была загадочно-темна, а на востоке робко и чуть смущённо тлела тонкая ярко-розовая полоска. Вокруг – на стареньком тенте фургона, на ободах колёс, на траве и на полевых цветах – наблюдались крупные капли росы. Со стороны ближайшего орешника доносился размеренный дружный посвист – там изволили почивать Иеф и Тит Бибул Шнуффий. Тихонько шипя и изредка постреливая крохотными аметистовыми угольками, догорал костерок, рядом с которым была расстелена толстая войлочная кошма.

– Как, брат, спалось? – с хрустом потянувшись, спросил Лёнька. – Не замёрз, часом?

– Терпимо, – бестолково копаясь в кожаном дорожном бауле, отозвался Тиль. – Ночи, слава Богу, пока тёплые.

– А, что у нас с окружающей обстановкой? Всё спокойно?

– Более или менее. Только у канала – там, ближе к Брюгге – костёр горел всю ночь. Да ещё далёкий женский голос что-то – время от времени – напевал…. Ну, готов?

– Пописать бы…

– Мяу-р-рыы! – раздалось из недр фургончика. – Мяу! Мр-р-р!

– Фил проснулся, – хмыкнул Макаров. – Тоже, наверное, захотел по нужде. Ну, и, понятное дело, пожрать. Теперь не отступится от своего. В том плане, что не замолчит. Упрямый очень.

– Сам знаю. Ладно, писай. А я займусь нашим пятнистым избалованным котёнком.

Через пару минут Фил был выведен из клетки.

– Пусть пару-тройку часиков посидит на свежем воздухе. Это всем полезно, – решил Тиль. – Конец леопардова ремня я крепко привяжу к переднему колесу телеги. Ошейник надёжный, не вырвется. Вот, кладу на травку утреннюю мясную порцию. То бишь, скромный, но питательный завтрак.

– Мяу! – обрадовался Фил.

– Хорошо себя будешь вести?

– Р-рыы! – жадно впиваясь белоснежными зубами в кусок мяса, заверил леопард.

– Хорошо, верю. Хватай, Лёньчик, удочки. Не забудь и кульки со сверчками. Я же понесу кошму и всё прочее…. Двигаем. Жаль, что некому пожелать нам на удачу, мол: – «Ни чешуи вам, ни хвостика». Ладно, обойдёмся. Не впервой…

Они, шагая вдоль канала, отошли от фургончика метров на шестьдесят-семьдесят.

– Ага, замечательное местечко, – известил Даниленко и принялся торопливо расстилать поверх мокрой травы войлочную кошму. – В густых камышах наличествует приличная прогалина шириной, наверное, метров в одиннадцать-двенадцать. Как принято говорить: – «Стандартное рыболовное окошко на две удочки…». То, что старенький доктор прописал. Толстенная колодина-коряжина, лежащая на берегу? Типа – наискосок? Ерунда. Она нам практически не мешает. Давай-ка удочку, Лёньчик. Присаживаемся и, не теряя времени, приступаем…. Значится так. Вот, в этот холщовый мешок будем складывать пойманную рыбу. Где мой кулёк со сверчками? Спасибо. Шустрые какие…. Вытащил одного. А, как их надо насаживать на крючок? В том смысле, что правильно насаживать?

– Осторожно втыкай жало крючка в спинку насекомого. Чуть выше того места, к которому «крепятся» перепончатые крылья, – посоветовал Леонид. – Смотри сюда и учись. Воткнул и, осторожно работая пальцами, слегка продвинул наживку вверх по цевью крючка…. Всё понял? Молодец.

Макаров ловко забросил снасть.

Светлый перьевой поплавок, упрямо не желая занимать вертикальное положение, замер плашмя на тёмной воде.

– У тебя какая глубина выставлена? – заинтересовался Тиль.

– Метра два с копейками.

– Похоже, что здесь гораздо мельче. Попробую что-нибудь на уровне метра семидесяти…. О, получилось! Рекомендую…

Лёнька поднял удилище, ладонью поймал крючок с грузилом, сдвинул поплавок вниз, после чего аккуратно перебросил снасть.

На этот раз поплавок занял – в паре метрах от сизо-бурых камышовых зарослей – рабочую позицию. Занял, а уже через несколько секунд медленно поплыл в сторону и резко нырнул.

Макаров плавно подсёк и умело вытащил на берег килограммового красавца-язя, отливавшего сусальным золотом.

– Отличная рыбина, – завистливо вздохнув, одобрил Тиль. – Кажется, и у меня клюёт…. Есть контакт! Ух, ты! Упирается, сволочь…. Слушай, а что это такое? Змея какая-то. Извивается, зараза. Всю леску, то есть, весь шнур оплела…. Как её теперь снимать с крючка? Ну, чтобы выбросить? Вдруг, укусит?

– Не боись, не укусит. И выбрасывать его не надо.

– Его?

– Его. Ты, братец, поймал морского угря, – пояснил Леонид. – Весьма достойная и заслуживающая уваженье добыча. И, главное, очень вкусная. Смело снимай с крючка и бросай в мешок. Будет соседом у моего язя. Вдвоём оно завсегда веселее.

– Морского, говоришь?

– Конечно. Многие из фламандских каналов соединены с Северным морем. Поэтому и рыба тут водится всякая разная – и пресноводная, и морская…

Клёв был бодрым и активным. За неполный час им удалось поймать десятка два отборных рыбин – окуней, щурков, язей, карасей, угрей. Даже парочка миног попалась, и один матёрый светло-зелёный рак позарился на жирного сверчка.

Взошло ласковое ярко-жёлтое солнце.

Сзади послышался бодрый перестук копыт и любопытное сопенье.

– Наша сладкая и беспокойная парочка пробудилась ото сна, – ворчливо пробормотал Лёнька. – Сейчас, наверняка, устроят шумный кавардак и распугают всю рыбу. Не исключено, что даже захотят принять утренние водные процедуры. С них станется…

Он обернулся – к месту рыбалки, как и предполагалось, приближались, труся рядышком, Иеф и Тит Шнуффий.

Впрочем, пёс и ослик безобразничать и шуметь не стали. Наоборот, остановившись на берегу, стали с интересом, практически молча, наблюдать за творческим процессом. Только когда из вод канала извлекалась очередная добыча, раздавалось тихое восторженное тявканье, издаваемое впечатлительным Шнуффием. Иеф же, как существо более хладнокровное и благоразумное, ограничивался лишь активным шевелением длинными ушами.

– Молодцы, ребятки. Идеальные зрители. Всё правильно понимаете, – скупо похвалил Даниленко. – Ага, клюнуло что-то по-настоящему серьёзное. Как тянет, зараза! Как тянет! Удилище согнулось в крутую дугу. Как бы не сломалось…. Эх, сошла! Похоже, что зубастая рыбина перекусила-таки бечёвку.

– Гав! – огорчённо гавкнул Тит Бибул.

– И я про то же. Жалко – до слёз. Ничего, у меня в загашнике имеется запасной крючок. Сейчас реанимируем снасть и продолжим…

Неожиданно со стороны Брюгге послышался далёкий неясный шум.

– Похоже, что там образовалась погоня, – откладывая удочку в сторону и поднимаясь на ноги, насторожился Тиль. – Слышишь, кто-то истошно вопит? Что-то похожее на: – «Стой! Ату!»? Впрочем, подождём со скоропалительными выводами.

Шум погони приближался. Через пару-тройку минут уже можно было разобрать отдельные мужские крики:

– Лови! Хватай ведьму!

– Я её не вижу! Как будто провалилась сквозь землю…

– Где она?

– По берегу! За мной! Быстрее…

Раздалось тревожное шуршанье, громко хрустнула сухая ветка, и из кустарника чертополоха, примыкающего к прибрежным камышам, «вынырнула» светловолосая девица в длинном средневековом платье простолюдинки – растрёпанная, краснощёкая, запыхавшаяся.

«Вчерашняя симпатичная певунья», – пронеслось в Лёнькиной голове. – «То бишь, трепетный идеал женской красоты из недавнего сна…. А глаза – бездонные, огромные и совершенно-беззащитные. Кто же так напугал прекрасную незнакомку?».

– Помогите, п-пожалуйста, – остановившись, негромко выдохнула девушка. – Спрячьте м-меня. Ради Бога…

– Гав? – басовито удивился Тит Бибул, мол: – «Что за дела? Зачем рыбу пугать? Делать больше нечего?».

– Молчать, Шнуффий, – вполголоса велел Тиль. – Сиди спокойно и не дёргайся. И ты, Иеф, не отсвечивай без отдельной команды. Теперь по делу, – переключился на белобрысую беглянку. – Прячься за выворотень на берегу. Быстрее…. Прямо на песок ложись. Плашмя. Попу убери и ноги вытяни. Молодец, ничего не заметно…. Ламме, возьми вон тот большой камень и зашвырни его в канал – как можно дальше. Желательно за камыши…

Макаров, не задавая лишних вопросов, обхватил ладонями указанный гранитный валун (в котором было килограмм тридцать пять), оторвал его от земли, переложил на грудь, примерился и, ловко крутнувшись верхней частью туловища, зашвырнул в канал.

По округе разнёсся звуковой коктейль – громкий хлопок, напоминавший звук ружейного выстрела, вслед за которым прозвучал не менее громкий всплеск.

«Метров на восемнадцать-двадцать улетела каменюка. Неплохо. Молодец», – похвалил сам себя Леонид и тут же загрустил: – «Только, вот, перестарался немного. То бишь, громко пукнул от излишнего усердия. Девица, наверняка, всё слышала. Нехорошо получилось. Некультурно…».

Тиль, тем временем, оперативно перебазировался – вместе с холщовым мешком – к коряжине, уселся на толстый ствол спиной к каналу и, достав из мешка приличного язя, а из ножен – кинжал, принялся сосредоточенно потрошить рыбину.

Послышалось тяжёлое дыханье, длинно зашуршало, и из кустов чертополоха на полянку выскочили – друг за другом – трое простоволосых мужичков в чёрных рясах.

«Те ещё субчики», – мысленно поморщился Лёнька. – «Упитанные, мордатые, с уверенным блеском в глазах. Типичные хозяева жизни, образно выражаясь…. А поверх чёрных ряс наброшены светло-серые кружевные рубахи. Когда-то белые, надо понимать. Только давно нестиранные. Смешно смотрится, мать их. Клоуны натуральные. Только злобные и несмешные, с увесистыми дубинами в руках…. Может, предварительно отобрав дубины, надавать им по мордасам? В том смысле, что по-взрослому надавать, без дураков? Или же хребтины всем троим переломать, а мёртвые тела утопить в канале? Чтобы было неповадно – пугать молоденьких и симпатичных девушек?».

– Кхы-кхы-кхы! – словно бы «прочитав» мысли напарника, демонстративно закашлялся Даниленко, мол: – «Отставить – строить планы активных боевых действий! Стоять, молчать и ни во что не вмешиваться! Так тебя и растак…».

– Где она? – слегка отдышавшись, спросил один из мужичков – тот, что был пониже остальных, с лёгкой рыжиной в тёмно-русых волосах.

– О, братья-премонстранты! – прекратив счищать с язя крупную золотистую чешую, восхищённо обрадовался Тиль. – С самого утра в богоугодных трудах? Много ли индульгенций продали? Извините, но помочь вам в этом важном деле не сможем. Мы – бедные бродячие циркачи. И на продовольствие-то денег толком не хватает. Вот, рыбку – от голода и полной безысходности – ловим. Ещё раз прошу прошения, но ваши чудесные индульгенции – по шесть флоринов за штуку – нам не по карману. Да и по два флорина дороговато будет. Не гневайтесь, родимые…

– Прекращай болтать, клоун! – от души рявкнул рыжеволосый. – Отвечай, бродяга!

– Чего отвечать-то?

– Где она?

– Да, кто она-то? Никак не могу взять в толк, о ком вы спрашиваете, уважаемый.

– Ведьма! Куда подевалась молоденькая светловолосая ведьма?

– Вы, наверное, имеете в виду несчастную белобрысую дурочку? – понимающе закивал головой Даниленко. – Утопилась, бедняжка. Мир праху её. То есть, косточкам…

– Как это – утопилась? – угрожающе поигрывая длинной и толстой палкой, вмешался в разговор черноволосый монах-премонстрант. – Когда? Ты, циркач, нам морочишь головы?

– Не смею морочить. Не смею…. Когда утопилась? Да, совсем недавно. Я только занялся пойманной рыбой, а тут – она…. Ламме, подтверди, пожалуйста.

– Подтверждаю, – почтительно спрятав ладони за спину, промямлил Лёнька. – Разбежалась и, не вымолвив ни единого словечка, прыгнула в канал. Вон, – мотнул головой, – до сих пор круги расходятся во все стороны. Всю рыбу нам, мерзавка, распугала…

Собственно, руки за спину он спрятал не из-за лицемерного уважительного почтения, а ради элементарной предосторожности – дабы они, то есть, руки, не спрашивая у хозяина разрешения, не обрушились бы на головы незваных гостей. Уже случались аналогичные прецеденты. Пусть, и в другом Мире.

– Действительно, круги, – принялись переговариваться между собой монахи. – Бросилась в воду? Такая сумасбродка запросто могла…

– Бросилась, а дальше? – нахмурился третий, длинный и худющий премонстрант. – Что было дальше? Выныривала?

– Круги расходятся из одного места? – подчёркнуто-равнодушным голосом уточнил Макаров.

– Э-э-э…. Кажется, из одного.

– Вот, и я о том же. Если бы выныривала, то и круги расходились бы из разных мест. Верно, ведь? Ушла под воду, словно тяжеленный камень. Из серии: – «Святость святая и непорочная…». Так что, слуги Божьи, ошиблись вы на этот раз. Никакая это и не ведьма, а самая обыкновенная девчонка. В том плане, что была…. Ай-яй-яй! Загубили Душу безвинную…

– Дерзим? – подступая, рассердился черноволосый. – Тебя, пузан, давно дубиной не охаживали? Э-э…. Ты что это? Отдай!

– Хрык! – раздался громкий треск.

– Надо же, сломалась, – небрежно отбрасывая половинки сломанной палки в разные стороны, почти искренне удивился Леонид. – Я только ею слегка прикоснулся к коленке, а она и развалилась. Наверное, была трухлявой…. Ну, чего надо от меня, Божий человечек?

– Н-ничего, – черноволосый, громко сглотнув слюну, торопливо отступил от берега канала метров на десять, после чего обиженно заблажил: – А, вдруг, циркачи всё врут? Знаю я их, бродяг неприкаянных…. Вон стоит их драный фургон. Может, там ведьма и спряталась?

– Проверьте, уважаемые, – добросердечно улыбаясь, любезно предложил Тиль. – Не вопрос. То есть, Бог вам в помощь. Прошу.

– И проверим. На всякий случай…

Черноволосый и худющий направились к фургончику, а их рыжеватый предводитель остался на месте – стоял в сторонке, картинно опираясь на массивную дубину, и с ярко-выраженным недоверием посматривал на циркачей. То бишь, на всех, включая Иефа и Тита Шнуффия, старательно изображавших из себя молчаливые скульптуры.

– Р-ры! – донеслось от повозки. – Р-ры-ры-ры!

– А-а-а-а! Спасите!

«Фил, он слегка нервный и чуть-чуть пугливый», – мысленно усмехнулся Макаров. – «Терпеть не может, когда возле фургончика появляются – без сопровожденья своих, цирковых – всякие незнакомые личности. То бишь, пугается и, ведомый мудрым звериным инстинктом, незамедлительно переходит в наступление-нападение…. Сейчас, понятное дело, и Иеф подключится. Это у них номер такой цирковой, поставленный старым Яном ван Либеке. Хороший номер. Почтеннейшей публике, по крайней мере, неизменно нравится…».

– И-а-а-а! И-а-а-а! – истошно завопил на всю округу, как и ожидалось, ослик, после чего упал – как подкошенный – на спину, слегка подрыгал ногами-копытами, задранными вверх, и неподвижно замер, искусно притворяясь мёртвым.

– У-у-у! – жалобно завыл Тит Бибул, мол: – «На кого же ты меня оставил, безвременно-почивший друг?», – У-у-у!

Монахи, бежавшие сломя голову со стороны цирковой повозки, в ужасе отшатнулись от «мёртвого» ослиного тела и, издавая нечленораздельные вопли, устремились – через всё те же заросли чертополоха – в сторону Брюгге.

– Что п-происходит? – слегка заикаясь, поинтересовался рыженький премонстрант, не лишённый, очевидно, толики мужественности.

– С нами леопард путешествует, – напустив на физиономию тень вселенской печали, объяснил Даниленко.

– Л-леопард?

– Ага. Такой пятнистый африканский кот. Только очень большой и с острыми зубами…. Вообще-то, он мирный. Только не любит, когда его будят незнакомые люди. Звереет. Впадает в гнев праведный. Рычать начинает. Зубы скалить. Может и с поводка сорваться…. Вот, бедный осёл этого и испугался. Причём, до смерти.

– С-сорваться с поводка?

– Это точно. Сорваться и покусать всех, кто под руку подвернётся. То бишь, под лапы и зубы…

– Пойду я, – заскучал собеседник. – Всех благ, циркачи.

– Как это – пойду? – возмутился Леонид. – Кто разбудил леопарда? Вы и разбудили, богомольные продавцы индульгенций. Фил зарычал? Ещё как. Эхо разлетелось во все стороны. Бедный ослик испугался и помер? Вон лежит, бедняга, задрав вверх копыта…. Короче говоря, с тебя, слуга Божий, три флорина. Типа – плата за погибшее тягловое животное. Так, на мой взгляд, будет по-честному. Индульгенциями, предупреждаю сразу, не берём…. Итак?

– Ладно, уговорили. Вот, кладу монеты на камушек.

Монах развернулся и, отбросив в сторону бесполезную дубину, уныло заковылял вслед за убежавшими товарищами…

Когда рыжеватый премонстрант, расстроено размахивая руками, скрылся из виду, Тиль скомандовал:

– Всё, Иеф, можешь подниматься. Сегодня ты нас славно повеселил. Даже три флорина заработал. Бывает…. Ха-ха-ха!

– Гав-гав-гав! – поддержал хозяина никогда неунывающий Тит Шнуффий, мол: – «Действительно, очень смешно. У тебя, братец Иеф, талант – наконец-таки – прорезался…».

Иеф тут же вскочил на ноги и, радостно потряхивая длинными ушами, принялся увлечённо гоняться, нарезая широкие круги, за нахальным псом.

Из-за прибрежной коряжины раздалось задорное хихиканье.

Лёнька, почему-то засмущавшись, промолчал.

А Даниленко, многозначительно усмехнувшись, предложил:

– Вылезай, нежданная беглянка. Опасность миновала.

Светловолосая девица поднялась на ноги и, старательно отряхивая платье от прибрежного песка, вежливо поблагодарила:

– Спасибо за помощь. Вы, добрые и забавные господа, спасли меня от верной смерти.

– Забавные, говоришь? Нет-нет, милочка, никаких обид…. Действительно, забавные. Глупо, ей-ей, скрывать…. Что было бы, если сердитые монахи поймали бы тебя?

– Бросили бы в воду с обрывистого берега, проверяя мою истинную природную сущность. А я, стыдно признаться, плавать не умею. Потонула бы…. Могли, впрочем, и по-другому поступить. То есть, взяли бы – много-много раз – меня насильно, а потом придушили бы да и закопали в ближайшем овраге. Про премонстрантов рассказывают много гадкого, а вокруг, как назло, было безлюдно…

– С чего, собственно, монахи решили, что ты – ведьма? – продолжил расспросы Тиль. – Не на ровном же месте?

– Нет, не на ровном, – девушка, перестав отряхиваться, подняла голову и робко улыбнулась. – Во-первых, особа женского пола, в одиночестве проводящая ночь у костра, уже вызывает жгучие подозрения. Мол: – «Не колдовством ли она, странная, здесь занимается?». Верно, ведь?

– Не знаю, честное слово. А, что – «во-вторых»?

– Монахи сразу поняли, что я гадала.

– Что из того? Гадала и гадала. Дело житейское.

– У нас во Фландрии принято считать, что гаданьем занимаются только подлые языческие еретички. Ну, и ведьмы, конечно же…. На песчаном холмике была укреплена деревянная кукла, изображавшая Святую Екатерину Александрийскую. Рядом стояла плоская серебряная чаша, до краёв наполненная свежей золой. Цветочных венков было много – и на берегу, и в водах канала. Вот, монахи и завопили, как резаные, мол: – «Гадалка! Ведьма! Колдунья! Держи её!».

– А, чему…э-э-э, было посвящено гаданье? – неуверенным голосом спросил Макаров.

– Извечной девичьей проблеме, – опустив глаза долу, вконец засмущалась незнакомка. – Мол: – «Выйду в этом году замуж? Или же нет? Выйду? Тогда и имя суженого хотелось бы узнать…». Ерунда, конечно. Дурь и детство голоштанное, как говорит моя матушка.

– Ничего и не дурь. Я тоже верю во всякие народные приметы, предания и поверья…. Кстати, про упомянутую Екатерину. Кто она такая?

– Святая Екатерина Александрийская – верная покровительница незамужних женщин, вдов и…м-м-м, и непорочных девиц…

Вредный Даниленко тут же принялся нагло и ехидно подмигивать Леониду, мол: – «Непорочная девица! Редкий продукт по здешним непростым Временам. Смотри, Лёньчик, не упусти своего счастья…».

Вволю намигавшись, он резюмировал:

– Понятное и насквозь знакомое дело. Просто встретились – совершенно случайно, на травянистом берегу фламандского канала – поклонник и поклонница устного народного творчества. Бывает, конечно…. Извини, деточка, за нескромный вопрос. Но, пардон, чем завершилось гаданье? Выйдешь ли ты замуж в этом году?

– Да, выйду.

– А, за кого конкретно? Уже известно имя этого счастливца?

– Нет, к сожалению. И лица – в венках, плавающих по ночной воде – рассмотреть не удалось. Только пепел в серебряной чаше подсказал: – «Твой жених где-то близко. Совсем рядом…».

– Я здесь, честное и благородное слово, не причём, – обманчиво-серьёзным голосом заверил Тиль. – Так как уже обручён с прекрасной рыжеволосой норвежской красавицей. Кто ещё из присутствующих здесь господ может претендовать на роль счастливого жениха? Франк ван Либеке, беззаботно дрыхнущий в фургоне? Нет, не годится, ещё слишком молод. Иеф, Фил и Тит Бибул Шнуффий? Они, конечно, полноценные самцы. Но, вместе с тем, животные, не пригодные для церковного венчания по всем католическим правилам…. Следовательно, что? Остаётся только один подходящий и, безусловно, безупречный кандидат. А именно, мой закадычный друг Ламме Гудзак, – беспардонно ткнул указательным пальцем в Макарова. – Мужчина взрослый и достойный во всех отношениях. Главное, что – на данный конкретный момент – абсолютно холостой.

– Ламме Гудзак? – поднеся к карминным губам сложенные вместе ладошки, тихонько и восторженно охнула светленькая девчушка. – Тот самый, про которого рассказывают…э-э-э…

– Глупые байки и пошлые анекдоты, – печально вздохнув, завершил фразу Лёнька. – Да, это я и есть. Глупо скрывать…. Данный же длинноногий балабол, не умеющий толком шутить и острить, зовётся – «Тиль Уленшпигель». То есть, является, если смотреть правде в глаза, ходячей и живой легендой.

– Это правда?

– Чистейшая, – надувшись гордым мыльным пузырём, заверил тщеславный Даниленко. – Чтоб мне только безалкогольное пиво употреблять…. А с кем мы имеем честь – трепать языками? Если, конечно, не секрет?

– Не секрет, – покачала льняной головой девушка. – Меня зовут – «Неле». Иногда величают – «Нель». Я дочь угольщика Клааса. Проживаю в городке Дамме.

«Как же тесен Мир», – подумал Макаров. – «Вернее, Миры…».

Глава семнадцатая

Неле, Клаас и Сооткин

– Гм, интересный поворот событий, – протянул Тиль. – Очень даже оригинальный…. А, как, симпатичнейшая Неле, зовут твою уважаемую матушку? И чем она занимается?

– Сооткин, – ответила девушка, и её глаза заметно потеплели. – Чем она занимается? Тем же, что и все остальные женщины нашего Дамме. Женщины из небогатых семей, я имею в виду…. Работаёт по дому. Стирает. Готовит еду. Полы моет. Пыль протирает. Ухаживает за скотиной и птицей. Ткёт полотно. Шьёт и штопает одежду. Возится с огородом и маленьким садом. Пашню поднимает вместе с отцом. Ну, и другое всякое. Я ей, конечно, помогаю – в меру сил.

– Понятное дело…. Есть ли у тебя братья и сёстры?

– Нет. Лет десять назад родился братик. Но почти сразу и умер. Ему даже имени дать не успели.

– Ну-ну. А, вот, соседи…. Не проживает ли рядом с вашим домом женщина по имени – «Катлина»? Она ещё всякие полевые травы и цветы сушит?

– Не знаю такой. Извините. Может, раньше жила, а потом переехала в другой город? Так частенько бывает…. Это ваша давняя знакомая?

– Можно и так сказать, – неопределённо передёрнул плечами Даниленко, после чего, задумчиво почесав в затылке, подытожил: – Получается, что в художественных произведениях далеко не всё является авторским вымыслом. Да, главные Герои, как правило, являются «собирательными образами». А второстепенные, зачастую, оказываются самыми «настоящими». Диалектика, блин горелый.

– О чём это вы, господин Уленшпигель? – забеспокоилась Неле. – Говорите как-то непонятно…

– Да, так. Не обращай внимания. Просто немного философствую…. Ещё одно. Перестань «выкать» и называть меня «господином». Только – «Тиль» и, пожалуйста, на «ты». Договорились?

– Хорошо, договорились…. Ой, кошечка!

На полянке появился заспанный Франк ван Либеке, ведший на длинном поводке Фила.

– Р-ры! – заметив незнакомую девицу, отметился леопард.

Именно, что отметился. То бишь, рыкнул безо всякой злобы, сугубо для пущего самоутверждения.

Тем не менее, Леонид счёл нужным сделать строгое внушение:

– Не смей больше, Фил, рычать на эту милую девушку! Она – наш друг. То есть, подруга…. Всё, надеюсь, понял?

– Мяу, – не стал спорить покладистый леопард, мол: – «Как скажешь, уважаемый дядя Гудзак. Тебе, ясный пятнистый хвост, виднее…».

– Что, собственно, у вас здесь происходит? – сладко зевнув, поинтересовался парнишка. – Крики всякие. Фил грозно рычит. Какие-то широкоплечие монахи, сломя голову, бегают по полям…. Девчонка откуда-то появилась. Кто она такая?

– Невеста нашего Ламме, – заговорщицки подмигнув, известил Тиль. – Любовь-морковь до гроба. Это, ребятки, понимать надо.

Макаров только смущённо хмыкнул пару раз. Да и Неле – по неизвестной причине – промолчала…

Даниленко, тем временем, вывалил из мешка на траву пойманную рыбу и объявил:

– Не желаю уродоваться в одиночку! Это, братцы, не по-умному. Предлагаю всем собравшимся – внести посильную лепту. Чешую можно пока не трогать, потом разберёмся. А, вот, выпотрошить рыбин надо обязательно, чтобы не стухли. Денёк-то обещает быть жарким.

– Ничего себе! – удивлённо воскликнул Франк. – Добытчики, однако…. А, зачем нам, спрашивается, столько рыбы? Многовато будет. Всю не съедим. Засолить? Так, соль заканчивается. Половина вашего улова, наверняка, сгниёт.

– Не сгниёт, – заверил Лёнька. – Мы рыбёху презентуем. В качестве платы за постой, – внимательно посмотрел на девушку. – Ведь, твои родители разрешат нам поставить фургончик рядом с вашим домом? Ненадолго, только на несколько дней?

– Ой, какая же я бестолковая! – огорчилась Неле. – Забыла обо всём на Свете, заболталась. Мне же нельзя возвращаться в Дамме. По крайней мере, несколько недель…. Что теперь делать?

– Почему – нельзя возвращаться?

– Ну, как же…. Эти премонстранты, конечно, пришлые. Появились в нашем городке совсем недавно. Сколько пробудут? Трудно сказать. Может, с неделю. Может, и полный месяц. Пока все индульгенции не распродадут. Моего имени они, скорее всего, не знают. Но лицо, наверняка, хорошо запомнили…. Увидят меня в Дамме. Что тогда будет?

– Да, что будет? – заинтересовался Даниленко.

– Ничего хорошего. Схватят и начнут вопить. Мол: – «Ведьма! Мы её загнали в канал. По воде пошли пузыри. Подумали, что девица утонула. Оказывается, всё же, выплыла…. Точно, ведьма!». А после этого поволокут на жаркий костёр. Не хотелось бы, честно говоря.

– А я сразу настраивался – прикончить эту монашескую троицу, – принялся ворчать Макаров. – Чисто на всякий случай. Чтобы окружающий воздух был чище. Так, нет же. Некоторые белобрысые длинноносые типы, строящие из себя высокое начальство, принялись многозначительно покашливать…

– Нам, мой друг Ламме, нельзя рисковать, – поморщился Тиль. – Кто-то мог знать, куда пошли означенные монахи. Организовали бы поиски. Могли обнаружиться случайные свидетели.

– Какие ещё свидетели?

– Обыкновенные. Вон, вдоль противоположного берега, лошадки волокут баржу. Теперь обернись. Что видишь?

– Пастух гонит стадо коров на выпас.

– Вот, я и говорю, мол, случайные свидетели.…Нельзя нам, братишка, рисковать. Спалимся на ерунде свинячьей. Заметут. А, кто за нас дело сладит? Молчишь?

– Куда же мне теперь деваться? – загрустила Неле. – Родственники? Имеются, конечно. Только живут далеко. За Льежем. Считай, неделя пути. По дороге одинокую и беззащитную девушку кто угодно может обидеть. Желающих – без счёта. Да и отец с матушкой…. Что они решат-подумают? Скорее всего, только самое плохое и чёрное. А у мамы, и без того, сердце болит по ночам. Просыпается утром, а лицо – белее свежей льняной простыни…. Как быть?

– И-а? – беспомощно продублировал Иеф, мол: – «Безвыходная ситуация. Всё плохо, мрачно и безысходно…».

– Гав! – не согласился с осликом оптимистично-настроенный Тит Шнуффий. – Гав! Гав!

– Правильно, друг рыженький, всё понимаешь, – поддержал пса Даниленко. – Никогда не надо отчаиваться. Ни раньше времени, ни, вообще…. Из любой, даже самой пиковой ситуации можно найти достойный выход. Причём, всегда и везде…. Франк, у тебя найдётся запасной комплект одежды? Вторая пара башмаков?

– Не отдам! С чего бы это, вдруг? – возмутился понятливый парнишка. – В том плане, что за бесплатно…. Я похож на простака?

– Похож, понимаешь, не похож…. Есть запасной комплект?

– Найдём. Не вопрос – как вы с дядей Ламме любите говорить.

– Три флорина устроят?

– Так отдам. Без денег. За кого вы меня принимаете?

– За честного и нормального пацана, – заверил Тиль. – Тем не менее, денежки-то возьми. Лишними не будут. Накупишь в Дамме себе всяких обновок. И одёжек, и обувок.

– Где взять-то?

– Вон, на камушке лежат. Типа – монетки. Это Иеф заработал сегодня. Не забудь с ним поделиться. Например, купи сочной морковки. Ну, и про Шнуффия с Филом, понятное дело, не забудь. Иначе, в гости не ходи, обидятся и, сговорившись, загрызут бедного осла. Шутка, ясные морские угри…. Ладно, тащи, брат ван Либеке, пацанскую обувь-одежду. Да и мой кожаный дорожный баул прихвати.

– А, как же с рыбой? Когда будем её потрошить?

– Потом. Задачи и проблемы надо решать последовательно, одну за другой. По мере их важности. В строгом порядке.

– Что вы задумали? – насторожилась девушка.

– Ты. Мы же договаривались.

– Хорошо. Что ты задумал?

– Ничего особенного. Побудешь некоторое время мальчиком. То бишь, юношей из бродячей цирковой труппы. В моём бауле имеются дельные ножницы. Сейчас, на скорую руку, сварганим тебе новую причёску…

– Не дам – обрезать волосы! Ни за что.

– Вот же, засада, – огорчился Даниленко. – Уговаривай её теперь…. Гудзак, дружок закадычный. Поговори-ка со своей сердечной зазнобой. Будь так ласков.

– Иди ты в ж…, в жопеньку, – помня о присутствии молоденькой барышни, смягчил фразу Леонид.

– Поговори. Не капризничай.

– Кхы-кхы. Э-э-э…. Неле.

– Что?

– Надо срезать волосы. Уленшпигель прав.

– Хорошо, Ламме. Как скажешь. Надо, так надо.

– Вот, и ладушки, – обрадовался Тиль. – Из послушных девочек, как правило, получаются отличные жёны. Повезло некоторым лысоватым пузанам…. Эй, Франк! Где тебя черти носят?

– Уже иду…

Стрижка заняла минут десять-двенадцать.

– Готово! – громко щёлкая ножницами, объявил Даниленко. – Принимайте работу, господа и дамы!

– Ну, как? – испуганно глядя на Лёньку, спросила Неле.

– Ты и до этого была красавицей, – успокоил Макаров. – А сейчас стала ещё…м-м-м, симпатичней и пикантней.

– Спасибо, Ламме. Хотя, значение последнего слова мне не ведомо. Извини…

– Ладно, голубки белокрылые, прекращайте болтать, – понимающе улыбнувшись, велел Тиль. – Успеете ещё поворковать…. Хватай, юная фламандка, этот узел с одеждой-обувью, следуй вон в те кусты и переодевайся.

Вернувшись (уже в новом обличье), на поляну, Неле, заметно смущаясь, спросила – с кокетливыми нотками в голосе:

– Ну, похожа я на мальчика?

– Не очень, – признался Леонид.

– Почему?

– Э-э-э…

– Сиськи выпирают из-под робы, – бухнул нетактичный Франк. – А, как известно, у мальчишек ничего подобного не наблюдается.

– Я, честное слово, не виновата, – покраснела до корней волос девушка. – Что же теперь делать?

– Не волнуйтесь, ребятки, – лукаво усмехнулся Даниленко. – Добрый дядюшка Уленшпигель уже спешит к вам на помощь. Пожертвую, так и быть, свою праздничную широкую рубаху. Придётся, конечно, немного укоротить по длине. Рукава? Закатаем. Не вопрос…. А после этого начинаем собираться в дорогу. Франк отлавливает и запрягает лошадь. Все остальные – во главе со мной, бравым – занимаются рыбой. Ну, и прочими бытовыми моментами…

Когда с разделкой рыбы было покончено, Лёнька галантно проводил Неле к месту ночного гаданья.

– Ничего нет, – огорчилась девушка. – Ни куклы, ни серебряной чаши, ни венков. Наверное, монахи всё затоптали. Или же выбросили в канал. Жалко…. Ладно, возвращаемся.

Вскоре походная колонна тронулась к Дамме.

Возглавляла её меланхоличная пегая лошадка, влекущая вперёд старенький цирковой фургончик. Иеф и Тит Бибул старательно изображали из себя матёрых разведчиков. То бишь, беспорядочно шастали туда-сюда, нарезая круги, овалы и разнообразные спирали.

Замыкающими следовали, болтая на самые разные темы, Макаров и Неле. Вернее, говорил в основном Лёнька, а девушка, будучи от природы молчаливой, только старательно отвечала на вопросы и скупо рассказывала о повседневной жизни сонного провинциального Дамме.

– Спой песенку, – попросил Леонид. – У тебя очень хорошо получается.

– Какую?

– Ну, не знаю. Например, о любви.

– Хорошо. Как скажешь. Слушай…

Сакура где-то в предгорьях росла,

Над тихой – горной – рекой.

Она по поздней весне цвела,

Громкий – нынче – прибой.

Она – цвела. Восхищались все.

Шелест – лент – на ветру.

Ночью цвела – поклоняясь Звезде.

Тихо цвела – поутру.

Знойно лето пришло потом.

Жажда – сильный магнит.

Ливни ударили. Снова – потоп.

Осень листвой шелестит.

За осенью – тихо – входит зима.

Льды сковали прибой.

Тихо и нежно поёт пурга,

Где-то рядом с тобой.

Чахлое деревце на скале,

Заледенело всё.

И уснуло – в седом феврале,

Словно – сердце моё.

Но говорят – будет весна.

Сакура вновь расцветёт…

Ветер несёт – пустые слова.

Сердце чего-то ждёт.

Мне не дано – тебя понять.

Тебе – меня – простить.

Только весна умеет – ждать.

Только шарманка – любить…

Только весна умеет – ждать.

Только шарманка – любить…

– Очень хорошая песенка, – одобрил Макаров. – Красивая. Только я кое с чем не согласен. То есть, с одним утверждением.

– С каким?

– Мол: – «Только шарманка умеет любить…». Я, вот, тоже умею.

– Не уж-то? – притворно удивилась девушка, после чего, коротко улыбнувшись, пообещала: – Обязательно проверю…. Ой, отец с матушкой идут нам навстречу! Наверное, меня ищут. Ругаться будут…

Дорога в этом месте делала широкую замысловатую петлю, поэтому встречные пешеходы были как на ладони.

Черноволосый мужчина (лет сорока с небольшим), невысокий, но очень приземистый и плечистый, был одет в мешковатые тёмно-коричневые штаны и светло-серую холщовую робу. На ногах пешехода наличествовали неуклюжие деревянные башмаки, а на голове красовался бесформенный войлочный колпак.

Стройная женщина (визуально моложе супруга на несколько лет), была облачена в простенькое тёмное платье с оборками и рюшечками. Из-под кружевного чепца выбивались светлые прядки волос, а на ноги были обуты низенькие светло-коричневые замшевые сапожки, украшенные аккуратной чёрной бахромой.

«Клаас, судя по всему, является славным весельчаком и записным балагуром», – решил Лёнька. – «Хотя, сейчас выглядит очень озабоченным. И это понятно – дочка, как-никак, пропала…. Сооткин? Женщина, как женщина. Сразу видно, что очень добрая и покладистая. Только усталая. Видимо, приходится много работать…. Какие из Клааса и Сооткин, если что, получатся тесть и тёща? Поживём – увидим. Если, конечно, это самое – «если что» – случится…».

Через несколько минут повозка остановилась.

– Здравствовать вам, бродячие циркачи! – раздался мужской голос. – Хорошей дороги!

– И вам, мирные горожане, доброго дня, – ответил Тиль.

– Не видали ли вы возле канала молоденькую девушку с очень светлыми, почти белыми волосами?

– С ямочками на выпуклых щеках, как у меня? – дополнил звонкий женский голосок. – Это наша дочка.

– Видали, конечно. Даже разговаривали, – ехидно хихикнул невыдержанный Франк ван Либеке. – Она идёт по дороге. Немного отстав от нашего фургончика. Причём, не одна.

– С кем же?

– Похоже, что нашла себе женишка…

– Пошли, пока противный мальчишка не наболтал лишнего, – Неле втиснула свою крохотную ладошку в огромную Лёнькину ладонь. – Давай, обойдём повозку.

– Здрасте, – появляясь из-за фургона, буркнул Макаров. – Хорошая погода сегодня. Тёплая. Но особой жары пока нет.

– Хорошая, – покладисто согласился черноволосый мужчина, лицо которого было покрыто густой сетью морщин и морщинок. – Рад встрече, парни! Не видали ли вы поблизости молоденькую девушку с очень светлыми, почти белыми волосами? У неё ещё ямочки на щеках?

– Подожди Клаас. Помолчи немного, – пристально вглядываясь в спутницу Леонида (вернее – по сценарию – в спутника), попросила женщина, а ещё через две-три секунды спросила: – Нель, почему ты подстригла волосы? Для чего облачилась в мужскую одежду? Что это за бугай, который держит тебя за руку, словно имеет на это полное право?

– Неле? – запоздало прозрел мужчина. – Что происходит?

– Сейчас, уважаемые горожане, я вам всё объясню, – соскакивая с козел на землю, зачастил Даниленко. – Ничего страшного, клянусь августейшим Папой Римским, не происходит. Молодые люди сцепились ладошками? Не стоит заранее переживать. Это они от волнения. Мол, натерпелись всяких и разных страхов. Или там что другое, связанное с ночным девичьим гаданьем…. По поводу новой причёски и прочих элементах классического маскарада. Рассказываю…

И, понятное дело, рассказал – подробно, увлекательно и складно. То есть, как и всегда. Естественно – для пущей доходчивости – с элементами пантомимы и в лицах. Не забыв и о знаковом предсказании серебряной чаши с пеплом.

Иеф и Тит Шнуффий тоже приняли активное участие в этом красочном спектакле. То бишь, увлечённо бегали, прыгали и строили уморительные рожицы.

Только Франк ван Либеке изображал из себя капризного зрителя-пессимиста – беспрестанно морщился, кривился и изредка сплёвывал в сторону.

«Ему, скорее всего, Неле тоже приглянулась», – предположил Лёнька. – «Влюбился, понимаешь, с первого взгляда, причём, со всем юношеским сердечным пылом. А теперь слегка ревнует. Бывает, ясные венецианские зеркала…».

Наконец, повествование завершилось.

– Премонстранты – сволочи известные, – зло скрипнул зубами Клаас. – Ладно, перебедуем. Не впервой. Через недельку отвезу дочку к моему сводному брату Посту, проживающему на маленьком хуторе под Мейборгом. Он человек не бедный, Неле не будет ему в тягость. Поживёт два-три месяца и вернётся домой…. Спасибо вам, славные циркачи, за помощь! Извините, не знаю ваших имён.

– Я – ван Либеке, – с гордостью сообщил Франк. – А эти два клоуна – Тиль Уленшпигель и Ламме Гудзак. Да, те самые…. Надеюсь, не надо объяснять, кто есть кто?

– Не надо, – понятливо улыбнулась Сооткин и, с интересом посматривая на Макарова, подытожила: – Никогда не думала, что моим зятем станет упитанный ягнёнок, до краёв наполненный добротой…

«Всё верно», – мысленно признал Лёнька. – «Ведь, «Ламме», в переводе с фламандского, означает – «ягнёнок». А «Гудзак» – «мешок доброты»…. В принципе, я не против – быть добрым. Но только по отношению к хорошим и правильным людям. А, вот, местные жестокосердные козлы в рясах и митрах? Не, ребята. Извините, но – в данном конкретном случае – доброта отменяется. Не дождётесь…».

Глава восемнадцатая

Сеновал и прерванный обед

Естественно, что к Дамме они отправились все вместе.

– Цирковой фургончик можете поставить в нашем дворе, – предложил-разрешил Клаас. – В сарае найдётся местечко и для вашей лошадки. И для ослика. А, вот, собака и ягуар пусть ночуют в фургоне. Пёс может устроиться и под фургоном. Спальные места для людей? В доме имеется парочка. А для желающих будет предоставлен сеновал. Да и клетку с ягуаром, так и быть, можете туда же отнести. Только это, – недоверчиво покосился на Леонида. – Попрошу безо всяких глупостей!

– До свадьбы – ни-ни, – заверил Макаров. – Чтоб мне кузнечного молота в руках больше никогда не держать.

– Так ты – кузнец?

– Есть такое дело. Скрывать не буду. Причём, если говорить начистоту, не из последних.

– Это очень хорошо! – обрадовалась хозяйственная и приземлённая Сооткин. – В Дамме дельных кузнецов нет вовсе. Да и в Брюгге их можно пересчитать по пальцам. Хорошее дело, денежное. А кузню можно будет оборудовать в овчарне – всё равно, мы сейчас овец не держим. Место там хорошее, сухое. Только крышу надо немного подлатать, да новую дверь навесить….

– И подлатаем. И навесим, – широко улыбаясь, заверил Клаас. – А, когда планируете свадьбу?

– Э-э-э…. Пока не знаю, – обменявшись мимолётными взглядами с невестой (с невестой?), признался Лёнька. – Мы пока ещё не решили.

– Поздней осенью, – объявил Тиль. – Раньше, увы, не получится.

– Почему? – огорчилась Неле. – Так долго ждать…

– Нам с Ламме надо сладить одно неотложное и важное дело. Очень-очень надо…. Сперва посетим славный Брюссель. Потом ненадолго наведаемся в загадочную Испанию. А, вот, когда вернёмся, можно будет задуматься и о делах семейных.

– И это правильно, – неожиданно поддержала Сооткин. – Зачем спешить? Во-первых, разлука, она очень хорошо проверяет чувства. Пусть жених и невеста ещё раз хорошенько подумают. Всё взвесят. Супружество – дело серьёзное. К предсказаниям серебряной чаши и пепла, конечно, в нашей Фландрии принято относиться с неизменным уважением. Но, всё же…. Во-вторых, надо – в любом случае – дождаться, когда подлые премонстранты покинут Дамме. В-третьих, пусть у Нель отрастут волосы. Невеста с мальчишеской причёской? Невозможное и неслыханное дело! Неслыханное…. Инквизиторы тут же, ни на мгновенье не сомневаясь, обвинят в ереси и потащат на костёр. Кого, спрашиваете, обвинят и потащат? Да, всех. И юную трепетную невесту, и её стареньких родителей, и жениха-здоровяка, и всех его цирковых друзей, включая четвероногих…. В-четвёртых, у нас так и принято – играть свадьбы по поздней осени. Урожай уже собран и помещён в амбары. Сезонный забой скотины и птицы завершён. Коптильни пыхтят последними ароматными дымками. Приближается зима – время отдыха. Вернее, короткая зима – время короткого отдыха. Тем не менее, сезон весёлых фламандских свадеб…

Клаас и Сооткин забрались в фургон, чтобы показывать дорогу до дома и не мешать молодёжи. Иеф и Тит Шнуффий беззаботно трусили рядом с повозкой. А Макаров – бок о бок с мечтательной Неле – сосредоточенно шагал вслед за фургончиком.

Шагал и мысленно, практически беспрерывно, удивлялся: – «Что, собственно, происходит? Хрень какая-то, совершенно непонятная…. Часа три с половиной тому назад познакомился с симпатичной девицей. Поболтал с ней немного. Ну, нежную ладошку слегка потискал в своей. Перемигнулся пару-тройку раз. Не более того…. И? Уже считаюсь её официальным женихом. Даже невестины папенька и маменька не против предстоящего брака…. Бред бредовый! Разве так бывает, а? Получается, что бывает…. Самое интересное заключается в другом. Я почему-то не ощущаю от происходящего какого-либо душевного дискомфорта. То бишь, всяких там терзаний и сомнений. Наоборот, незримо присутствует необычайная лёгкость. Словно бы у меня на Душе – наверное, с самого рожденья – висел некий серый камень. А сейчас он, зараза холодная, куда-то пропал…».

– Что-то случилась? – встрепенулась девушка. – Почему, Ламме, ты всё молчишь и молчишь? Задумался о чём-то? О чём?

– Всё хорошо, моё нежное сердечко, – заверил Лёнька. – Всё просто замечательно. О чём я думаю? Конечно, о нас с тобой…. Ага, впереди показались какие-то строения, спрятавшиеся за полуразрушенной каменной стеной. Стена-то есть, а ворот нет…. Что это?

– Это он и есть, мой родной Дамме. Городская стена из камня? Она осталась ещё со старых Времён, когда местные графы и бароны любили повоевать друг с другом. А сейчас времена мирные. Это ещё покойный император Карл постарался, взяв-забрав все фламандские земли под свою тяжёлую длань. Вот, ворота и сняли – за полной ненадобностью…. Впрочем, отец говорит, что ворота всегда можно и обратно повесить. Если возникнет такая необходимость. Говорят, что в Восточных Нидерландах за городскими стенами (да и за воротами), следят по-прежнему. Почему? Опасаются нападений со стороны жадной Франции…

Городок оказался очень симпатичным, зелёным, уютным и живописным. Хотя, больше напоминал обыкновенную фламандскую деревушку – разнокалиберные дома и домишки, одинаковый некрашеный штакетник, разнообразные хозяйственные постройки, фруктовые деревья и кусты, свежий запах навоза. Ничего необычного и экстраординарного, короче говоря.

– Вот, это – городская ратуша, – увлечённо комментировала Неле. – А сейчас мы проходим по торговой площади. На ней проходят и суды Великой Инквизиции. Когда надо, из крайнего высокого амбара выносят судебный помост и ставят его вон под ту раскидистую старую липу. В амбаре хранится и плаха с топором. А также столбы и сухие дрова для костров, на которых сжигают еретиков…

– Что это за красивое и величественное здание по правую руку? – спросил Леонид. – Украшенное по полукруглому фасаду каменными фигурками разных Святых?

– Госпиталь Святого Жана. Его построили очень давно, в незапамятные Времена.

– А в честь кого поставлен этот помпезный бронзовый памятник, покрытый ярко-зелёной патиной?

– Какому-то доблестному фландрийскому барону. Имени его никто уже и не помнит за давностью лет…. Это – знаменитый трактирчик «Пьяный егерь». Говорят, что там подают самое лучшее пиво и самую ароматную колбасу в западной Фландрии…. Надо прибавить ходу. Заболтались мы. Фургончик скрылся за поворотом…

Сквозь далёкую туманную дымку проступили высокие шпили, тускло блестевшие в солнечных лучах.

– Там уже Брюгге, – сообщила девушка. – Самый высокий и красивый шпиль – Церковь Богоматери. В ней установлена очень красивая статуя, привезённая из самой Италии. Вон тот шпиль – старенькая Иерусалимская церковь. А этот – безымянная башня с курантами, расположенная на Центральной городской площади…. Раньше, когда я была ещё маленькой, мы с папой и мамой часто ходили в Брюгге на ярмарку. Я имею в виду, по праздникам. Теперь не ходим.

– Почему?

– Несколько лет назад в Брюгге обосновался епископ. А вместе с ним и целая куча инквизиторов. Им, подозрительным, лучше на глаза лишний раз не попадаться. От греха подальше. А ещё…

Неле испуганно замолчала и, вздрогнув всем телом, споткнулась – из ближайшего проулка неожиданно вышли два монаха-премонстранта. Те самые, утренние – чернявый и высоченный.

– Спокойно. Только не смотри на них, – не разжимая губ, прошипел Лёнька. – Идём по своим делам, как ни в чём не бывало. Всё будет хорошо, обещаю…

– Как дела, цирковые деятели? – состроив ласковую гримасу, поинтересовался чернявый монах.

– Хорошо и даже лучше, – усмехнулся Макаров. – Видимо, вашими молитвами, Святые отцы.

– Нашими, нашими, – сварливо пробормотал высоченный. – А скажи-ка, клоун. Тут недавно проехал ваш фургон…. Кто сидел на козлах рядом с твоим белобрысым приятелем? Часом, не угольщик ли Клаас?

– Он самый. А, что?

– Нет, ничего. Я просто так спросил…. Ладно, парни, идите своей дорогой. И не забывайте молиться почаще. Бог вам в помощь…

Дамме, действительно, был крохотным городком. Поэтому уже через несколько минут они подошли к нужному дому.

Цирковая повозка стояла за низеньким штакетником. Клааса и Сооткин нигде не было видно. Ослик и пёс увлечённо общались-знакомились с местными дружелюбными бело-серыми гусями. Франк ван Либеке сноровисто распрягал лошадку.

Из фургончика показался Тиль. Ловко спрыгнув на землю, он принялся раздавать ценные указания:

– Иеф и Тит Бибул. Вести себя мирно, не хулиганить, к местным аборигенам не приставать. С кормёжкой определимся чуть позже…. Франк. Пока не заводи кобылку в сарай, пусть подышит свежим воздухом. Просто набрось уздечку на бронзовый костыль, вбитый в стену. А на морду ей нацепи кормовой мешок, чтобы не нервничала на новом месте. Только овса много не насыпай, нечего баловать лишний раз. Она ночью вволю попаслась, а сегодня почти и не работала…. Друг мой Ламме, – заговорщицки и многозначительно подмигнул. – Мы с юным ван Либеке будем ночевать в доме. А тебе, пузан, придётся обосноваться на сеновале. Туда же перенеси все наши вещички и клетку с Филом, чтобы не украли. Будешь ночью, заодно, и охранять. Клаас говорит, что воровства в тихом Дамме почти нет. Но, как известно, бережёного Бог бережёт.

– А ты чем сейчас займёшься?

– Я? – на краткий миг задумался Даниленко. – Вот, несу наш утренний улов на кухню. Займусь готовкой, так как приближается обеденное время. Надо же поразить наших гостеприимных хозяев кулинарными изысками…э-э-э, знаменитой скандинавской кухни? Франк, когда разберёшься с лошадкой, то тоже подходи на кухню, – ещё раз подмигнул Леониду. – Будешь мне помогать с поварскими делами. Ну, и учиться, понятное дело. Ладно, влюблённые, я пошёл. Не скучайте…

Просторный сеновал примыкал торцом к коровнику. Здесь пахло летним полевым разнотравьем, парным молоком и – совсем чуть-чуть – коровьим навозом.

На перенос вещей и клетки с леопардом ушло минут десять.

– Очень странно. Откуда взялся этот объёмный узел-мешок? – удивился Лёнька. – Что, интересно, в нём? Не иначе, Тиль в Амстердаме накупил всякой ерунды…. Как тебе, Фил, данная квартирка?

– Мяу, – одобрил привередливый леопард, мол: – «Нормальное местечко, сойдёт. Если будете кормить от пуза, то и я буду вести себя соответственно. То есть, тихо и мирно…».

За тонкой перегородкой, видимо, почуяв зверя, тревожно и испуганно замычали коровы. Впрочем, уже через минуту-другую они успокоились, и на сеновале установилась чуткая тишина.

– Иди ко мне, – крепко прикрыв широкую дверь сеновала и пройдя вглубь помещения, шёпотом позвал Макаров.

– Зачем? – засмущалась Неле. – Пришло время поцелуев?

– Ага. Угадала. Иди.

– Хорошо. Как скажешь, Ламме…

Поцелуй длился и длился.

«Очередная загадочная странность», – мысленно удивился Лёнька. – «Я, вроде бы, взрослый и много повидавший в жизни мужчина. Целовался – чёрт знает, с каким количеством вертихвосток женского пола. Но таких нежных и сладких губ, честное слово, ещё не встречал…. Скорее всего, я для этого и «перенёсся» в этот средневековый Мир. То есть, для того, чтобы встретиться здесь с моей Неле. Видимо, так решили Наверху. Счастливые браки, как известно, заключаются на Небесах…».

– Ламме, не давай воли рукам, – попросила-проворковала девушка. – Впрочем, давай. Только в меру…

Сколько прошло времени? Трудно сказать, уважаемые мои читатели и читательницы. Практически невозможно…

– Что это вы делаете, негодники бесстыжие? – раздался где-то рядом гневный женский голос. – Ну-ка, развратники, отошли друг от друга подальше!

Леонид, неохотно выпустив Неле из объятий, оглянулся. Возле распахнутой настежь двери стояли Сооткин и Даниленко.

Сооткин грозно хмурилась, но сразу же становилось понятным, что она это делает «якобы», с трудом сдерживая улыбку. А наглый Тиль улыбки и не скрывал, демонстрируя – всему окружающему Миру – тридцать два белоснежных зуба.

– Что это вы надумали? – картинно сложив руки на груди, поинтересовалась потенциальная тёща. – День свадьбы ещё не назначен, а они уже милуются вовсю. Стыд-то какой!

– Ничего страшного, собственно, и не произошло, – благородно взял на себя роль адвоката Даниленко. – Ну, поцеловались чуток. Слегка пообжимались. Дело-то молодое и насквозь житейское. Бывает…

– Бывает, чего уж там, – ностальгически вздохнув, подтвердила Сооткин. – Ладно, забыли…. Пошли, молодёжь, в дом. Праздничный стол уже накрыт. Покушаем, выпьем, поговорим. Нель!

– Да, мамочка?

– Пуговицы застегни на рубашке, ветреница! Ну, надо же, а ещё скромницей прикидывалась…. Эге! А это что такое?

– Где?

– Да, на твоей шее.

– Н-не знаю…

– Свежий засос, – со знанием дела констатировал Тиль. – То бишь, классическое последствие страстных лобзаний…. Ладно, выручу ещё раз. Снимаю свой шейный, почти чистый платок и вручаю его Неле. Пользуйся, отроковица, на здоровье, благо ты сейчас находишься в «мальчишеском образе»…. И не надо, тётечька Сооткин, ругать бедную девочку. Она-то здесь причём? Это нетерпеливый верзила Гудзак во всём виноват. У, Ламме, морда озабоченная…. Люби умеренней, и будет длиться твоя любовь. Кто слишком поспешает – опаздывает, как и тот, кто медлит[35]…. Ну, готовы? Тогда – за мной!

В столовой-гостиной было прохладно и чистенько. Пахло свежим тестом и недавно помытыми полами.

«Совершенно обыкновенная горница», – решил Лёнька. – «Стены и потолок чем-то оштукатурены и старательно побелены. Пол? Трудно сказать однозначно – по причине наличия многочисленных полосатых половичков – каков он из себя. Скорее всего, каменный…. Окна – по тёплому летнему времени – распахнуты настежь. Мебель? Обыкновенная средневековая фламандская мебель. На громоздком сундуке, придвинутом к стене, стоит неуклюжая масляная лампа…. Обеденный стол, окружённый массивными деревянными табуретками. Дубовыми? Сомневаюсь. Наверное, какая-нибудь «фруктовая» древесина. Например, груша. Или же грецкий орех…. Стол покрыт тонкой льняной скатертью светло-серого цвета. Посуда тоже самая обычная и непритязательная, то бишь, глиняная, стеклянная и керамическая. Из «металла» присутствует только низенькая серебряная соусница, заполненная чем-то светло-кофейным, да оловянные ложки. Вилок, естественно, не наблюдается. Они, надо полагать, ещё не вошли в широкое обращение. То бишь, являются эксклюзивной прерогативой продвинутой европейской аристократии…».

– Проходите, проходите! – хлебосольно предложил Клаас. – Рассаживайтесь, гости дорогие! Извините, что особенно угостить-то и нечем. В основном – блюда, приготовленные из вашей же рыбы…. Не соврали городские байки. Ты, Уленшпигель, действительно, являешься мастером на все руки. Такого наготовил – можно заикой стать от удивления…. Ну, и от нас с Сооткин и Неле есть кое-что. Вот, кровяная колбаска. Здесь – гусиный паштет. В этом блюде – тушёный горох нынешнего урожая с грибной подливкой. На сковороде – яичница с жирной ветчиной. Ржаные лепёшки разбирайте. Будьте как дома. Не стесняйтесь…. А это – особый напиток, – выставил на обеденный стол объёмную бутыль синего стекла. – Красное искристое лувенское вино. Оно уже лет девять-десять, как выдерживается в подвале. Берёг на особый случай, который, похоже, уже наступил. Впрочем, признаюсь. У меня в погребе ещё одна такая бутылочка спрятана. Пусть дожидается дочкиной свадьбы…

– Обязательно колбаски попробуй, – с нежностью поглядывая на Макарова, посоветовала Неле. – Я сама её готовила. Конечно, под маминым присмотром.

Угольщик, зубами вытащив из горлышка бутылки тугую пробку, наполнил вином маленькие стеклянные стаканчики (для дам и юного ван Либеке), и объёмные керамические кружки (для мужчин).

Дождавшись, когда сосуды были разобраны сотрапезниками, Клаас, солидно откашлявшись, провозгласил тост:

– За нашу случайную встречу, циркачи! За встречу, предначертанную кем-то, безусловно, мудрым!

Ставя опустевшую кружку на стол, Тиль отметил:

– Отличное вино. Духовитое, ароматное и забористое.

– Очень забористое, – криво усмехнулся угольщик. – А ещё и очень коварное. После первой выпитой кружки человек беззаботно веселится и поёт песни. После второй – становится не в меру разговорчивым. После третьей – засыпает мертвецким сном…

Из-за раскрытого окна прозвучал размеренный перестук. Раздался противный скрежет железа.

– По улице важно, горделиво задрав голову, шагает профос, – приподнявшись с табурета, сообщила Сооткин. – За ним выступают два, четыре…, ага, восемь стражников. Колонну замыкают три монаха-премонстранта. Двое из них несут на плечах толстые доски. Третий, слегка рыжеватый, плотницкий сундучок…. Странное дело. Странное, видит Бог. Куда это они направляются? Причём, в обеденное время? Ну, не сюда же, в конце-то концов…. Господи Иисусе! Клаас, они сворачивают в наш двор! Быть беде…

Глава девятнадцатая

Предсказанье

Входная дверь, подчиняясь грубому удару, нанесённому подошвой тяжёлого сапога, распахнулась, и мужской голос, состоящий сугубо из начальственных интонаций, приказал:

– Всем выйти во двор! И хозяевам и гостям! Быстро! Иначе подожжём дом! Всем, я сказал!

– Есть запасной выход? – шёпотом спросил Тиль.

– Нету, – ответил Клаас. – А, если бы и был? Толку-то? Далеко ли убежишь? Устроят облаву, перекроют все дороги, поймают, и всех пойманных казнят, жалости не ведая.

– А, сейчас?

– Будем надеяться, что не всех…

Лёнька понимающе переглянулся с напарником, мол: – «Действуем по обстановке, но горячку не порем и глупостями не занимаемся…».

Они вышли во двор.

Шестеро стражников, окружив профоса, грозно ощетинились короткими копьями. Ещё двое целились из арбалетов в Клааса, появившегося из дверей дома первым. Чуть в стороне, рачительно сложив толстые доски на землю, расположились уже знакомые монахи-премонстранты.

«А профос-то – дяденька приметный, импозантный и солидный до полной невозможности», – непроизвольно отметил Макаров. – «Чем-то неуловимо похожий на успешных политических деятелей из моего старого Мира. На российских успешных политических деятелей, ясный огонёк средневековой восковой свечи…. Физиономия щекастая такая, добротная. Сытая и безмерно-добродушная, с аккуратно-подстриженной седой бородкой. Взгляд избыточно-честный и неправдоподобно-открытый. А улыбка добрая-добрая. То бишь, слащавая и лицемерная. Типичная улыбка закостенелого и наглого бюрократа…. Да и одет господин профос весьма прилично и благородно. В меру нарядный камзол безупречного покроя. Бархатные тёмно-фиолетовые штанишки, аккуратно заправленные в новёхонькие сапоги терракотовой мягкой кожи. На голове – чёрная стильная шляпа, украшенная одиноким белым пером. Одиноким, но очень пышным…. Что ещё? Коротенькая (явно декоративная), дворянская шпага на левом боку. В руках наблюдается солидный чёрный посох. На толстой шее висит эстетичная золотая цепь с массивной ладанкой. Пальцы рук украшены многочисленными перстнями с самоцветами…. Умеет, сукин кот, себя подать, ничего не скажешь. Словно среднестатистический российский депутат Государственной Думы двадцать первого века…. Ага, черноволосый премонстрант подошёл к одному из арбалетчиков и что-то старательно нашептывает ему на ухо. Тот, похоже, проникся. Теперь чёрная арбалетная стрела смотрит в мою сторону. Вернее, прямо в грудь молодецкую. И это понятно. Чернявый, очевидно, не забыл о толстой палке, которую я у него отобрал утром. Отобрал и сломал…».

– Кто такие? – картинно опираясь на чёрный посох и глядя в упор на Даниленко, спросил «приметный и солидный дяденька». – Отвечать, тварь длинноносая!

– Бродячие циркачи, – извинительно пожал плечами Тиль. – Остановились здесь на ночлег. Разве нельзя?

– Молчать! И до вас, морды, руки дойдут. В своё время…. Угольщик Клаас! Выйти вперёд!

– Вышел…

– Ты пойдёшь с нами.

– Зачем?

– Великая Инквизиция обвиняет тебя в ереси. Суд состоится сегодня. Между первой и второй вечерней дойкой коров. Вести его будет сам инквизитор Тительман, ближайший соратник высокородного кардинала Гранвеллы. О начале справедливого церковного суда, как и положено, известит городской колокол…. Молчать! Вопросов не задавать! На суде всё объяснят. И тебе, угольщик. И твоей супруге. И всем жителям Дамме…. Если ты честен, послушен и боголюбив, то боятся нечего. Будешь оправдан…. Вытяни вперёд руки, сложенные вместе. Ну, кому сказано?

Клаас подчинился.

К нему, мелко семеня ногами и зловредно усмехаясь, подошёл – с куском толстой верёвки в руках – высоченный монах. Ловкий взмах, второй, третий, и руки угольщика были крепко связаны.

– В тюрьму его, злыдня! – последовала новая команда.

– Добрый господин! Разрешите мне пойти вместе с мужем! – взмолилась Сооткин. – Ради всех Святых.

– Следуй, женщина, – состроив бесконечно-добрую физиономию, милостиво разрешил профос. – Но только до порога тюрьмы. Сиди там и покорно жди. Разрешаю.

– До встречи, друзья. Скоро увидимся, – попрощался угольщик. – Господь нас не оставит…

Два ландскнехта, угрожающе сжимая в ладонях копья, увели Клааса и Сооткин. Остальные стражники остались на прежних местах.

Рыженький монах подошёл к профосу и начал что-то надоедливо нашептывать.

– Отстань от меня, торопыга! – досадливо отмахнулся обладатель «типичной улыбки закостенелого бюрократа». – Всё должно быть по закону. Вот, будет решение суда, тогда…. Эй, клоуны!

– Мы здесь, господин, – изобразил почтительный поклон Тиль. – Слушаем вас очень внимательно. Приказывайте.

– Вон отсюда, бродячие псы! Забирайте ваш смешной фургон, тощую клячу и уматывайте.

– Ослик и собака тоже принадлежат нам.

– Забирайте, раз они находятся вне строений.

– У нас на сеновале остались вещи…

– Молчать! Имущество обвиняемого – до решения Высокого церковного суда – подлежит аресту. Включая всё, что находится внутри дома и прочих хозяйственных построек. Монахи, заколачивайте все двери и окна! Все-все-все, какие обнаружатся. С сеновала, как раз, и начинайте.

Премонстранты не заставили себя долго ждать. Вскоре со стороны сеновала раздался громкий характерный стук – чернявый и длиннющий монахи крепко прижимали массивную доску к косякам дверной коробки, а рыжеватый – с ненаигранным остервенением – забивал молотком толстенные бронзовые гвозди.

– Эй, циркачи! – напомнил о своём существовании профос. – Запрягайте лошадку и проваливайте отсюда. Долго я вас, сволочей заскорузлых и блохастых, буду ждать?

– Как же наш пятнистый Фил? – сдавленным голосом, чуть не плача, спросил Франк. – Неужели, мы его бросим?

– Ночью заберём, – пообещал Даниленко. – Подберёмся к задней стене сарая, оторвём пару-тройку досок и заберём. Ладно, надо уезжать, пока господин профос не разозлился по-настоящему. Отберёт ещё, не дай Бог, все деньги. Что тогда будем делать?

Цирковой фургончик покинул гостеприимный двор Клааса. Иеф и Тит Шнуффий, понуро опустив лохматые головы, трусили следом.

Леонид и Неле сидели рядышком на козлах.

– Ламме, отдай мне вожжи, – попросила девушка. – Есть тут одно подходящее местечко для стоянки. И от торговой площади совсем недалеко, и народ там не шастает. То есть, обходит стороной. Спрячемся на время. Лишним не будет…

– Держи, правь, – согласился Макаров, а после полуминутного молчания спросил: – Как думаешь, за что арестовали твоего отца?

– Думаю, что из-за денег. Матушка не один раз говорила, мол: – «Боком нам выйдет это золото…». Вот, получается, накликала беду…

– Что за деньги? Откуда?

– Триста пятьдесят флоринов. Это очень много, – неодобрительно покачала льняной коротко-стриженной головой Неле. – Щедрый дядя Пост, сводный брат отца, прислал с месяц назад. Он неожиданно разбогател, вот, и прислал – от доброты душевной. Ну, на ремонт дома, на расширение хозяйства и на прочее. Вдруг, например, я соберусь замуж? Как в воду глядел, право слово…. Мои родители до сих пор ни единой монетки не истратили. Вечера напролёт строили всяческие планы и спорили до хрипоты. Мол, как и что…. А окошки-то открыты, тёплое лето на дворе. Наверняка, кто-то подслушал да и донёс.

– Разве получение денег от родственников является непростительным преступлением?

– Простак ты, Ламме.

– Какой, уж, есть…. Ты так и не ответила на мой вопрос.

– Извини, милый. Я, честное слово, не хотела тебя обидеть…

– Я совсем не обижаюсь, – заверил Лёнька, а про себя подумал: – «Повезло мне с Нель, как ни крути. Ничего такого и не сказала, кроме голимой правды, а уже извиняется. Наташка-то была совсем другой. Как только – в горячке регулярных ссор – меня не называла. Извинения? Об этом и речи быть не могло. Мол, диалектика семейной жизни. Не более того…».

Девушка, покаянно повздыхав, продолжила:

– Этот «кто-то» подло оболгал моего отца. То есть, заявил, что угольщик Клаас является подлым и упрямым еретиком. Например, регулярно принимает у себя дома последователей Лютера, скрывающихся от верных слуг Великой Инквизиции…. Возможно, что в доносе было что-то другое. Это и не важно. Был бы повод.

– А, что – важно?

– То, что хитрому доносчику достанется – после сожжения еретика – половина его имущества. Ничего хитрого. Обычное, в общем, дело…. Может, мудрый настоятель Тительман разберётся? Может, сумеет отличить чистую правду от грязной лжи? Отделить здоровые зёрна от бесполезных плевел? Не знаю. В народе о нём говорят только плохое. А между собой называют – «Неумолимым инквизитором».

– Никогда не теряй надёжду, – посоветовал Макаров. – И, вообще…. Я же рядом. Да и Тиль нам поможет. Придумаем что-нибудь. Типа – в обязательном порядке…

Поворот, второй, третий….

Дома закончились, вдоль обочин дорог появился-обнаружился густой кустарник, к которому вплотную подступали высокие деревья.

– Тень сплошная, – принялся ворчать капризный Франк ван Либеке. – Солнышко не может пробиться сквозь густую листву. Пахнет какой-то гнилью. Воздух стал вязким и влажным. В сон клонит. Клонит и клонит…. Иеф беспокоится и нервно дёргает ушами. Тит Бибул даже хвостом вилять перестал. Кто-то загадочно ухает. Ночной филин? Так, ведь, белый день…. Куда мы, вообще, едем?

– Уже приехали, – обрадовала Неле. – Тупик.

Действительно, дорога вывела их на круглую поляну, окружённую со всех сторон деревьями и кустами. По краям полянки – тут и там – располагались аккуратные холмики: и насыпанные из свежей земли, и уже поросшие высокой травой.

– Что это за место? – спросил Леонид. – На кладбище похоже.

– Кладбище и есть. Здесь хоронят, вернее, по-простому закапывают в землю, тела казнённых. Казнённых – по решению суда Великой Инквизиции. Тех, кому отрубают голову. Колесованных, умерших во время пыток и повешенных. Только повешенных зарывают не сразу, а после того, как их тела повисят – в людных местах – недели две-три-четыре. Для пущей доходчивости, надо думать…. Поэтому горожане сюда никогда и не ходят. Опасаются, что здесь поселилась «нечистая сила». Рассказывают о всяких призраках, приведениях и о какой-то Чёрной колдунье.

– Очень хорошо и даже замечательно, – одобрил Тиль. – Это я об обособленности данной общественной территории…. А, где находится торгово-судебная площадь?

– За этим леском. Совсем недалеко. Там и тропа имеется, по которой монахи приносят покойных и фрагменты их тел. И звук городского колокола здесь отлично слышен.

– Угу-угу, понял. Ещё один важный момент…. В какой стороне находится Брюгге?

– Надо вернуться по дороге до первого проулка и пойти направо, ориентируясь на шпиль Церкви Богоматери, – указала рукой девушка. – Вон он – шпиль, блестит на солнце.

– Что мы забыли в Брюгге? – спросил Лёнька.

– Не «мы», а я и Франк, – поправил Тиль. – Вы с Неле останетесь здесь. Будете надзирать за повозкой. Мы же с юным ван Либеке начнём готовить полноценные пути отхода. Как и полагается в таких случаях.

– А, как же…

– Также. В том плане, что так надо.

– Понял. Чем нам сейчас заниматься?

– Чем угодно. Но только не любовными глупостями и усладами, туманящими глупые головы. Гуляйте, разговаривайте, обменивайтесь мироощущениями. Главное, не расслабляйтесь. Наблюдайте за окрестностями. Прислушивайтесь. Принюхивайтесь. Держите ухо востро…. Всё, надеюсь, ясно?

– Более или менее.

– Вот, и ладушки. Франк, за мной!

– И-а, и-а, – просительно заблажил ослик.

– Гав, гав, – поддержал приятеля Тит Шнуффий. – У-у-у…

– Место плохое? – понятливо хмыкнул Даниленко. – Могильная дрожь пробирает – до самых костей – ваши мохнатые тела? Чудится – невесть что? Понятное дело…. Ладно, братья меньшие, возьмем вас с собой. Не вопрос…. Ходу, ребятки! Ходу! Время поджимает…

Тиль и Франк, сопровождаемые псом и осликом, ушли.

Вернее, припустили быстрым-быстрым шагом.

– Шевели недозрелыми помидорами, господин ван Либеке! – раздалось со стороны дороги. – Иеф и Тит Бибул, мать вашу, не отставать! Переходим на бег трусцой…

– Всё слегка странно, – заворожено пробормотал Макаров. – Главным образом, это тайное заросшее кладбище. Витает в здешнем воздухе что-то такое…. Какое? Эдакое. Тревожное, пугающее и непонятное. Даже холодный пот выступил на спине…. А, Неле?

– Наверное, не знаю. А-а-а-а, – заразительно зевнула девушка. – Ничего уже не понимаю. Совсем. Извини, милый. А-у-у-у…. Не спала – целую ночь. И сейчас – сплошная ерунда. Отца увели…. За что? Спать очень хочется. Очень-очень…

– Давай, иди сюда. Подожди, я рогожку подстелю…. Повремени чуток, родная. Сюртук подложу…. Ага, всё готово. Ложись. Спи.

– Спасибо, мой Ламме. Ты такой добрый, отзывчивый и хороший. Это что-то…. Х-ры. Х-ры…

– Уснула, понимаешь, – восхитился Лёнька, шёпотом, понятное дело. – Умаялась, бедняжка белобрысая. Бывает…

Он, бережно набросив на спящую Нель кусок серой холстины, выбрался из фургончика.

То бишь, спрыгнул на землю.

Вокруг безраздельно властвовала чуткая кладбищенская тишина. Только в густых кустах орешника – время от времени – задумчиво и надменно каркала старая тощая ворона, мол: – «Помните, глупые и наивные людишки, о бренности Бытия. Не упивайтесь, попусту, гордыней и тщеславием. Ибо, все – рано, или поздно – Там будем. Там, где тихонько поёт одинокая и чистая свирель. Вечно – поёт…».

Где-то вдали начала глухо куковать кукушка.

Сперва Леонид считал, а потом – на цифре «сто пятьдесят» – бросил. Мол: – «Зачем время терять? Люди, всё равно, столько не живут…».

Он бесцельно, размышляя о всяком и разном, бродил по полянке, переходя от одного земляного холмика к другому.

О чём – размышляя?

О любви и ненависти, о добре и зле, и, понятное дело, о бренности земного Бытия. Как и полагается – среди приличных людей…

– Странно, но на каждом втором холмике имеются полевые цветы, – пробормотал Лёнька. – То есть, они не растут, а лежат. Я имею в виду, где-то сорванные и принесённые сюда…. Значит, за могилами кто-то ухаживает? Кто? И почему, интересно, цветы лежат не на всех холмиках?

Вновь закаркала ворона – на сей раз часто, тревожно и рассерженно. Вскоре послышались громкие и заполошные хлопки крыльев. Над поляной промелькнула серая тень. Макаров, положив ладонь на рукоятку кинжала, насторожился.

– Кто ходит по местам запретным? – строго спросил, словно бы прокаркал, скрипучий хриплый голос. – Кто хочет накликать на свою голову гнев Чёрной колдуньи? Ужасный и праведный гнев? Прочь отсюда! Бегите, грешники! Прочь!

– Ага, конечно, – громко и презрительно усмехнулся Леонид. – Сейчас всё, блин, брошу и побегу, тоненько повизгивая от страха. Только сперва шнурки старательно поглажу, чтобы не спотыкаться на ходу…

– Чтобы не спотыкаться? – удивился голос. – Что ты себе позволяешь, грешник?

– Что хочу, то и позволяю. Покажись, бабушка. Не стесняйся.

– Бабушка?

– Это точно. Я немного разбираюсь в голосах.

– Разбирается он…

Из-за толстого ствола тополя вышла женщина средних лет – невысокая, светло-русая, простоволосая, в чёрном опрятном балахоне до самой земли.

– Ну, и какая я тебе, пузану, «бабушка»? – обиженно щурясь, спросила женщина. – Внучок, тоже мне, нашёлся.

– Ошибочка вышла. Был неправ, – повинился Макаров. – Голос всё. Трескучий и хриплый.

– Простыла немного. Вот, и хриплю.

– Бывает, конечно. Значит, ты и есть – Чёрная колдунья?

– Это точно. Смелый очень?

– Ну, не то, чтобы…. Колдуний и ведьм, по крайней мере, совершенно не боюсь. Кстати, тётенька. Тебя, часов, не – «Катлиной» кличут?

– Катлиной. Получается, что ты, здоровяк, можешь предсказывать? – в очередной раз удивилась женщина. – Умеешь заглядывать в Суть вещей и мироздания?

– Есть немного, – скромно потупился Лёнька. – А ты, действительно, колдунья? Чем докажешь? Например, сможешь угадать моё имя? Только не здешнее, а, пардон, настоящее?

– Тоже мне, загадка. Сейчас, подожди чуток…

Катлина, прожигая собеседника пристальным взглядом огромных угольно-чёрных глаз, принялась усиленно морщить лоб и беззвучно шевелить губами.

Через пару минут она, недоверчиво покачав головой, сообщила:

– Непростой ты, путник, человек. Ох, непростой…. Настоящий Путник. То есть, с большой буквы. Ладно, бывает…. Имя, говоришь? Тебя зовут – «Макаров». Правильно?

– Верно, тётенька. Ты – настоящая Колдунья, тоже с большой буквы…. А, кто спит в фургончике?

– Девушка с белыми-белыми волосами. Чистая, светлая и тихая. Твоя будущая жена и мать твоих шестерых детишек. В Будущем, понятное дело. В этом Мире, а, возможно, что и в другом…. Удивлён? Хочешь, Путник, расскажу о твоём скучном Прошлом?

– Зачем? – непонимающе передёрнул плечами Леонид. – Я о нём и так всё знаю. Скучное, согласен…. Вот, если бы ты рассказала о Будущем…

– Хорошо, поведаю, – приветливо улыбнулась женщина. – О каком Будущем ты хотел бы узнать? О завтрашнем дне? Или же о том, что случится через год?

– Ну…. Мне и то, и другое интересно.

– Так не пойдёт. Извини. Выбирай только одно.

– Даже не знаю…, – задумался Макаров. – Ладно, Чёрная колдунья, излагай про события будущего года. Это – с точки зрения стратегического маркетинга – гораздо актуальнее.

– Стратег хренов. Ладно, слушай…. Вижу Четырёх. Двое из них – Светлые. Ещё двое – Тёмные. Один Светлый плывёт (то есть, идёт), по морю. Старенький, но ещё ходкий фрегат, за которым едва поспевают два пузатых брига. Дует сильный норд-ост, поэтому поднята только одна треть парусов. Светлый стоит на капитанском мостике, за штурвалом. Рядом с ним находится ещё кто-то. Кто – конкретно? Не разобрать. Лица не вижу. Ясно только одно: этот «кто-то» очень дорог Светлому. Погоди, их, кажется, трое…. Ага, так и есть. Капитан фрегата и беременная рыжеволосая женщина. То бишь, трое и есть…. Второй Светлый. Странный такой господин. Днём ходит в шелках и бархате, а по вечерам, втайне ото всех, стучит кузнечным молотом. То есть, в тайне почти ото всех. Кроме одной светловолосой женщины, тоже беременной. Причём, двойней. Ну-ну…. Теперь – Тёмные. Первый лежит неподвижно, как трухлявое бревно в лесу. Лежит и надсадно икает. Силится что-то сказать, но, увы, не может. Не получается у него, сколько не старается…. Второй Тёмный. Огромная эскадра подплывает к незнакомому берегу. Многопалубные галеоны, многопушечные фрегаты, бриги, что-то там ещё. Извини, Путник, не сильна я в названьях этих морских судов…. Итак, далёкий берег. Черные горные пики, сёдла перевалов, украшенные белоснежными шапками снегов. Весёлые светло-зелёные долины, на которых пасутся рогатые парнокопытные животные. Между животными бегают длинноногие птицы. Их потом будут называть – «страусами»…. Второй Тёмный, стоя на капитанском мостике, тревожно вглядывается в берег. На низких перилах, ограждающих мостик, сидит шустрая молоденькая мартышка. В голове Тёмного неожиданно пробегает мысль, окончательно портящая ему настроение. Он, вне себя от гнева, вытаскивает из нарядных ножен длинную шпагу и протыкает безвинную мартышку насквозь. Бедный зверёк, корчась в предсмертных муках, отчаянно визжит. Тёмный радостно смеётся…. Вот, и всё, Путник. Как тебе – такое предсказанье?

– Нормальное. Спасибо, Катлина, – вежливо поблагодарил Лёнька. – Конечно, слегка непонятное. Но, ничего. Обязательно разберусь. Чай, не первый год живу на белом Свете…. А, почему на одних могилах лежат полевые цветы, а на других холмиках их нет?

– Ничего хитрого. Каждому – да по заслугам его…

Громко зазвонил колокол. Макаров машинально, на несколько секунд, обернулся в ту сторону.

Когда же он вернул голову на прежнее место, то никого уже не увидел. Никого…. Только траву, кусты и деревья. Да на верхушке одной из высоченных берёз сидела чёрная ворона.

– Понятное и знакомое дело, – вздохнув, резюмировал Лёнька. – Колдунья, блин. Не отнять и не прибавить…. Шестеро детишек? Нормальный вариант. Но, почему Катлина заговорила о «другом Мире»? О каком? Утешила, что называется…

Глава двадцатая

Суд – скорый и неправедный

Колокол всё звонил и звонил – настойчиво, самоуверенно, монотонно и противно.

– Что такое? – из фургона высунулась заспанная мордашка Неле. – Суд начинается?

– Ты очень миленькая, славная и симпатичная, – восторженно покачав головой, сообщил Лёнька. – Словно яркая звёздочка на ночном небе. Третья звезда из ковша Большой Медведицы. Если, понятное дело, считать с запада на восток…. Суд? Не переживай, родная.

– А, если отца приговорят к лютой смерти?

– Наверняка, приговорят. Что из того? Вытащим, отстоим, спасём, выкрадем. Сомневаешься, будущая счастливая мать шестерых маленьких Гудзаков?

– Нет, не сомневаюсь, – робко улыбнулась девушка. – Ты, Ламме, мужчина серьёзный и надёжный. Я тебе верю…. Подожди. У нас с тобой будет шестеро детишек? Кто тебе сказал об этом?

– Чёрная колдунья приходила. Поболтали с ней немного. Мирная и спокойная тётенька. Совсем и нестрашная.

– Значит, шестеро? Ладно, я не против. Как только поженимся, так и займёмся этим важным делом.

– Займёмся, не вопрос. Ну, пошли на торговую площадь?

– Как же повозка? Лошадка?

– Здесь оставим. Колдунья присмотрит.

– Хорошо, пойдём. Подожди немного. Я наведаюсь к ручейку. Слышишь, журчит? Умоюсь…

Приближался вечер. До заката солнца оставалось часа три.

На торговой площади собралось порядка двухсот женщин и мужчин. Лица собравшихся людей были печальны.

– Когда же всё это закончится? – опасливо перешептывались между собой горожане и горожанки. – Суды, пытки, казни. Кровь, стоны, гарь…. Зачем? Ведь, Иисус призывает нас к доброте и милосердию. Где оно, это хвалёное милосердие? Кто-нибудь с ним встречался? Хотя бы разок? Лично я, извините, никогда…

Под толстой раскидистой липой разместился просторный помост, украшенный нарядным балдахином.

– Не любят важные люди, облачённые серьёзной властью, прямых солнечных лучей, – не удержался от ехидной реплики Макаров. – Всегда норовят спрятаться в тень. Знать, есть, что прятать. Например, мелкие и пакостные душонки…. Ага, вон и Тиль с Франком появились. Бережно поддерживают Сооткин. Руками нам машут, бродяги.

– Фу, как я испугалась, – охнула Неле. – Так и заикой можно стать.

– Что-то случилось?

– Иеф подкрался сзади и ткнулся холодными мокрыми губами мне в ладошку. Очень щекотно…. А теперь Тит Шнуффий старательно трётся об мои ноги.

– Это просто замечательно, – одобрил Лёнька. – В том плане, что плохих людей животные всегда обходят стороной.

Под бархатным тёмно-жёлтым балдахином восседали: инквизитор Тительман, увенчанный епископской митрой, городской коронный судья, бургомистр, два упитанных монаха в чёрных рясах и худенький неприметный горожанин – секретарь суда.

Колокол замолчал.

– Заседанье начинается! – пристав со скамьи, объявил секретарь. – Приведите обвиняемого!

Стражники подвели к помосту Клааса.

– Руки уже заковали, – жалостливо всхлипнула Неле. – А к кандалам прикреплена длинная толстая цепь с тяжёлым пушечным ядром, которое волочится по земле…. Боятся, что отец убежит?

– Ерундовая цепочка, – шёпотом заверил Леонид. – Порву на раз. Не беспокойся.

– Когда – порвёшь?

– Сегодняшней ночью, конечно же. Ты заметила, что рядом с судебным помостом нет ни плахи, ни виселицы, ни пыточного колеса, ни столба с дровами? Значит, казни сегодня не будет.

– Не мешайте, ироды, смотреть, – возмутилась дородная, богато одетая горожанка. – Всё бубнят и бубнят. Бубнят и бубнят…

«Сталина на вас нет», – мысленно завершил фразу Макаров, а вслух пообещал:

– Мы больше не будем, тётенька.

– Серый пархатый волк тебе, нахалу щекастому, «тётенька», – тут же отреагировала горожанка, которая, очевидно, являлась идейной и записной склочницей. – Племянничек, тоже мне, нашёлся…. Надо будет потом шепнуть пару слов инквизиторам. Пусть займутся твоей приметной личностью. Стоит тут, понимаешь. Жмётся к молоденькому белобрысому пареньку…. С чего бы это, вдруг? Говорят, что все последователи Лютера балуются богопротивным мужеложством. Мол, считают нас, женщин, дурами набитыми. Поэтому и брезгуют…

– Мой Ламме не из таких, – позабыв о своём «мальчишеском облике», возразила Неле.

– Во-во, я о том самом и толкую. Точно – еретики.

– Прекращайте болтать, – зашипели со всех сторон зеваки. – Дайте послушать.

– Да, пожалуйста, – обиделась тётка. – Замолкаю. Только чего тут, земляки, слушать? Всё будет, как и всегда…

«Пожалуй, разговорчивая горожанка права», – минут через восемь-десять признал Лёнька. – «Ничего интересного не происходит. Монахи и бургомистр голословно обвиняют угольщика в ереси, а Клаас – в свою очередь – всё отрицает. Болтовня сплошная и бесперспективная. Может, всё ещё и обойдётся?».

– Старшина рыбников Иост Грейпстювер! – вертя головой по сторонам, выкрикнул секретарь суда. – Ты где?

– Здесь, – вскинул вверх руку пожилой мужичок, облачённый в старенький камзол с неаккуратными заплатами на локтях.

– Выйди вперёд.

– Да, я что…

– Выходи, трусливый мерзавец! – визгливым фальцетом велел инквизитор Тительман – мужчина желчный и нетерпеливый. – Вышел? Теперь рассказывай.

– Про что рассказывать-то?

– Про Клааса. И про подозрительного человека, который недавно гостил в доме угольщика.

– Ну, Клаас…, – принялся хмуро и явно неохотно бурчать старшина рыбников. – Угольщик, он угольщик и есть. Чего с него взять? Если по чистой совести, то Клаас – малый неплохой. Даже весёлый и компанейский. Посты соблюдал. Причащался по большим праздникам. По воскресеньям регулярно ходил в церковь. Выпивал? Случалось, конечно. Этот грешок за многими водится. И за мужчинами, и за женщинами. Только Клаас всегда знал меру. В драку не лез, громких песен никогда не орал, не богохульствовал, к женщинам не приставал. Прилично вёл себя, короче говоря…

– Достаточно, – нервно махнул рукой судебный секретарь. – А, что ты, Грейпстювер, можешь сказать про гостя угольщика?

– Про гостя?

– Про подозрительного человека, проживавшего в доме Клааса. Ну? Отвечай, недоумок!

– Очень подозрительный господин, – понятливо кивнув головой, заверил рыбник. – Всё время щурился и улыбался. Разве нормальный человек станет постоянно улыбаться? Нет, конечно же…. Я как увидел этого улыбчивого приятеля Клааса, так сразу же и решил, мол, подозрительный человек. Очень и очень подозрительный. Подозрительней не бывает. Самый натуральный еретик…. О чём они разговаривали с угольщиком? Не знаю. Не слышал. Врать не буду. И в том да будут мне свидетелями сам Господь Бог и все Святые его…

– Не доработали с клиентом, – презрительно хмыкнул Лёнька. – Не объяснили толком – как, что, зачем и почему. Чёткой задачи, блин горелый, не поставили.

– Халтура низкопробная, – поддержала богато-одетая горожанка. – Что-то Тительман нынче…э-э-э, сам на себя не похож. То бишь, взялся за дело без должной подготовки. Может, торопится куда-то?

– Деньги, скорее всего, срочно понадобились, – предположила Неле. – Ну, очень срочно.

– Вполне возможно, – согласилась тётка. – Вполне…. Только, ёжики колючие, зачем простака Иоста привлекли к этому скользкому дельцу? Он с самого малолетства был бестолковым и слегка туповатым. Меня бы позвали. Не пожалели бы, честное слово. Я такого нарассказала бы про этого противного угольщика. Такого бы…

– Чем это он вам так не угодил? – заинтересовался Макаров. – Дорогу где-то перешёл?

– Не он перешёл, а Сооткин. Много-много лет тому назад. Гонялась я – в своё время – за Клаасом. К чему скрывать? Глазки строила. Подмигивала. Долгими вечерами караулила у забора…. А, он? Мерзавец? Женился на этой гладильной доске с ямочками на щеках…. Никогда не прощу. Это, ведь, достойный повод? Отвечай, пузан, не молчи.

– Повод – для чего?

– Для того, чтобы дать показания против угольщика. Такие показания, которые приведут его, подлеца бессердечного, на жаркий костёр…. Достойный повод?

– Ревность – страшная сила, – обтекаемо ответил Лёнька. – По крайней мере, заслуживающая толику уважения.

– И я про то же…

На торговой площади, тем временем, произошли серьёзные изменения.

Во-первых, со стороны моря подул резкий северо-западный ветер. Ветви двухсотлетней липы, раскачиваясь, тревожно и надменно зашелестели листвой. По небу поползли рваные тёмно-серые облака. Вдалеке послышались глухие раскаты грома.

– Очень плохая примета, – загрустила разговорчивая горожанка. – Пора двигать к дому. Пока не поздно. Вёдра наполнять водой. Слуг расставлять – везде и всюду…

– Зачем – вёдра с водой? – удивилась Нель.

– Затем, что столетьями проверено. Мне бабушка говорила. Причём, много раз. Мол, дальний гром – во время суда скорого и неправедного – это к большому пожару. Пойду я, ребятки. От греха подальше…

– Народные приметы надо уважать, – согласился Макаров. – Особенно, если в них веришь…. Удач вам, тётенька.

– И вам, парни бравые, не хворать, – неожиданно улыбнулась тётка, после чего – также неожиданно – попросила: – Нагнись-ка, Гудзак. Шепну пару словечек на ушко…. Береги, её, пузан.

– Кого?

– Неле. Я сразу узнала девчонку, не смотря на мальчишеский прикид…. Знаешь, почему я ухожу?

– Не знаю. Почему?

– Чтобы – в горячке и гневе – не сдать вас инквизиторам. От греха подальше. Ладно, всех благ. Пусть ваши шестеро детишек (будущих, понятное дело), вырастут хорошими и добрыми человечками.

– Откуда вы…

– Тише, Гудзак, тише. Мало ли, откуда…. Иногда у честных горожан рождаются «двойняшки». Как бы близнецы, но внешне непохожие друг на друга. Девочки, в данном случае. Одну звали – «Катлина». Считается, что она умерла. Давно. Утонула в море. Вторую сестру…. Так ли важно – как её величают до сих пор? Кому она, толстая корова, нужна? Кому? Ответь мне, пузан, глаза которого отливают счастьем.

– Что же. Бывает.

– Бывает? Ну-ну, шалопай…. Скажу по большому секрету, Ламме Гудзак. У вас с Неле родятся шестеро детишек. Вернее, шесть дочерей. То бишь, три пары симпатичных и капризных «двойняшек»…. Представляешь, Путник, что тебя ожидает? Какие невозможные и изысканные катаклизмы, перемешанные с качественным сумасбродством? Ладно, завершаемся. Славно поболтали. Пошла готовиться к пожару…

А, во-вторых, инквизитору Тительману всё происходящее – явно – слегка поднадоело.

Он, поднявшись на ноги, пошептался о чём-то с бургомистром, с коронным судьёй, с монахами, после чего объявил:

– Гнать подлого и неразумного Иоста Грейпстювера взашей! Плетьми – гнать! До самого дома. И штраф на него, путаника, наложить. Чтобы неповадно было – морочить головы Высокому суду. Десять флоринов, так его и растак. Можно и рыбой отдать. Итак, мы установили, что угольщик Клаас является подлым еретиком…

– Нельзя обвинять человека, не имея на то доказательств! – разнёсся над площадью звонкий голос Сооткин.

«Нельзя обвинять!», – поддержали ветки-листья древней липы.

– И-а! И-а! – отметился Иеф, затерявшийся где-то среди горожан.

– Гав! Гав! – откликнулся неугомонный Тит Шнуффий. – Гав!

– Молчать! – взвыл епископ. – Всем людям и тварям – молчать! Если, понятное дело, жизнь дорога…. Микаэль, мой брат по Вере! Где ты?

– Я здесь! – от толпы зрителей незамедлительно отделился рыженький монах-премонстрант.

– Что ты можешь поведать Высокому суду про еретика Клааса?

– Многое, отче.

– Рассказывай!

Брат Микаэль принялся – бодро и с явным удовольствием – трепать языком. То есть, описывать следующую ситуацию. Мол, он с товарищами прибыл в Дамме совсем недавно. Естественно, с самой благой целью – осчастливить добрых горожан и горожанок заветными индульгенциями. Причём, самыми настоящими, чудодейственными и относительно недорогими. То бишь, конкурентоспособными…. А потом их внимание привлекла семья угольщика. Мол, и сам Клаас – тот ещё деятель. Неунывающий такой, всё смеётся и шутит. И жена его – Сооткин – какая-то странная. Не сплетничает. Ни с кем не ругается. Сохнущего на верёвках белья у соседей не ворует. Когда курицу режет, то обязательно плачет. Не порядок…. А их дочка Нель? Вообще, исчадье Ада, судя по всему. Скоро семнадцать лет исполнится, а до сих пор – девица девственная. С парнями практически не хороводится. Да и честным прохожим, даже когда никого нет поблизости, лапать себя не даёт. Чудачка мечтательная, одним словом. Мечтательная и подозрительная…

– Хм-м, эге, – довольно хмыкнула Неле и с законной гордостью посмотрела на Макарова, мол: – «Оценил, здоровяк пузатый, какое сокровище тебе, увальню, досталось? То-то же…».

– Вчера поздним вечером означенная Нель отправилась за городскую стену, – продолжил рассказ рыжеволосый премонстрант. – Согласитесь, что это очень подозрительно. Непорочная девица, на ночь глядя, покидает город? Зачем? Конечно же для того, что предаться противоестественному соитию с Дьяволом…. Мы с братьями по Вере решили проследить за дочерью угольщика. Тайком подобрались к городской стене и, дождавшись рассвета, вышли на берег канала Dammse Vaart.

– Что же вы там увидели, уважаемые премонстранты? – картинно всплеснув ладонями, спросил секретарь суда. – Неужели – соитие? С самим Дьяволом, я имею в виду?

– Очень похоже на то, – доставая из холщового мешка различные предметы, слегка засмущался монах. – Нет, Дьявола мы не лицезрели. Но его присутствие, бесспорно, ощущалось…. На берегу горел яркий костёр. Остро пахло серой…

– Какой ещё серой? – шёпотом возмутилась Неле. – Ночная прохлада. Свежая-свежая такая. Дымком от костра немного попахивало. Совсем чуть-чуть. Не более того…. Сера? Может, это из его лопоухих и давно немытых ушей исходил упомянутый аромат?

– Не отвлекайся, моё нежное сердечко, – посоветовал Макаров. – Похоже, что именно сейчас мы и услышим нечто важное. То, ради чего и был организован весь этот дурацкий сыр-бор.

– Сразу стало понятно, что подлая Нель занималась запрещённым гаданьем, – объявил рыженький премонстрант. – Около костра мои спутники нашли маленькую тряпичную куклу, изображавшую Святую Екатерину Александрийскую. Ещё – серебряную чашу, заполненную свежим пеплом. И много-много венков, сплетённых из полевых цветов. Сплетённых – по языческим правилам. Вот, смотрите. Все улики доставлены…

– Где же сама девица?

– Сбежала. Оказалась ведьмой.

– Расскажи, брат Микаэль, поподробней, – заинтересовался Тительман. – Как оно всё было?

– Обыкновенно. Устроили означенной дочери обвиняемого Клааса испытание водой. Бросили в канал. А она переплыла на его другую сторону, выбралась на берег и убежала. Так всё и было. Господом нашим клянусь…

– Ничего не понимаю, – прошептала Неле. – Почему не разверзлись Небеса? Почему всемогущий и справедливый Бог не поразил этого подлого лгуна молнией?

– Может, Господь просто отдыхает? – предположил Леонид. – Притомился от трудов праведных, да и дрыхнет себе на мохнатом облаке? Например, вон на том?

– Это ты, Ламме, так шутишь?

– Точно. Шучу. Я всегда шучу. Впрочем, в каждой по-настоящему хорошей шутке присутствует только доля шутки.

– Интересно, а что будет, если я – прямо сейчас – выйду к судейскому помосту? – задумалась девушка. – Мол, так и так. Врёт всё гадкий и скользкий монах…

– Врёт? Ну-ну…. Он же сказал, что ты выплыла. Верно, ведь?

– Верно.

– А тут и ты, как раз, появляешься. Живая и здоровая. Мол, действительно, не утонула. Причём, даже волосы постригла и переоделась – по неизвестной надобности – в мальчишескую одежду…. То-то инквизиторы обрадуются такому повороту. Тут же дружно, оттесняя друг друга плечами, защёлкают кресалами, разжигая костёр…. Есть возражения?

– Нет. Ты, Ламме, прав.

– Что, брат Микаэль, можешь ещё сообщить Высокому суду? – важно откашлявшись, поинтересовался бургомистр.

– Прежде, чем убежать, богопротивная Нель вела – с противоположного берега канала – запретные речи.

– Какие именно?

– Извините, но не могу повторить, – якобы смущённо потупился монах. – Язык не поворачивается.

– А ты, брат по Вере, попробуй, – елейным голоском попросил коронный судья. – Вдруг, да и получится?

– Хорошо, попробую…. Подлая девица ругала последними словами Господа нашего и всех Святых апостолов его…

– Врёшь всё, пёс рыжий! – закричала Сооткин. – Глаза бесстыжие! Моя дочка и ругаться-то не умеет. Она – сама кротость…. Господь покарает тебя, лгун в кружевной рубахе! А мой муж никогда не давал приюта еретикам, не прятал у себя Лютеровых писаний, никогда об упомянутых писаниях не говорил и, вообще, не совершал ничего дурного.

– Молчать! – ни на шутку разгневался Тительман. – Стража, взять эту женщину! Заткнуть ей рот! Продолжай, брат Микаэль. Продолжай.

– Вот, я и говорю, что ругалась последними словами. А ещё и угрожала нам. Мол, нажалуется отцу, который, якобы, является могущественным чародеем и даже якшается с самой Чёрной колдуньей. Клянусь спасеньем моей Души, свидетельствую и удостоверяю, что говорю чистую правду.

– Чушь и бред горячечный! – возмутился Клаас. – Никогда не слышал ничего глупее. Я – могущественный чародей?

– Ты, – мрачно улыбнулся Тительман. – Я сразу это понял. По твоим самодовольным глазам. Ну, нет там ни покорности, ни благолепия. Ни единого следочка…

Инквизиторы, коронный судья и бургомистр принялись шептаться-совещаться.

– Костер ли, веревка ли. Какая разница? – тихонько перешептывались зрители. – Всё едино – смерть…

Где-то рядом жалобно заплакала женщина, негромко, но сочно ругнулся мужчина.

Через несколько минут снова зазвучал городской колокол. Позвенел-позвенел да и замолк.

– Сейчас будет объявлен справедливый и окончательный приговор, – объявил секретарь суда, после чего обратился к обвиняемому: – Хочешь, угольщик, сказать что-нибудь?

– Я трудился без устали, но зарабатывал мало. Я был добр к беднякам и приветлив со всеми. Но от судьбы, видимо, не уйти, – ответил Клаас. – Моё тело принадлежит королю Филиппу, а совесть – Иисусу Христу.

– Хорошо сказано, – усмехнулся коронный судья. – Умнеешь, негодяй, прямо на глазах. Только, извини, слишком поздно. Завтра, после восхода солнца, ты будешь сожжён. Как подлый чародей, породивший злую ведьму Нель…

– Нет! Не позволю! Не отпущу! – закричала Сооткин, но тут же, получив от широкоплечего стражника увесистую оплеуху, замолчала.

– Не отпустишь? – изумился Тительман. – То есть, так сильно любишь собственного муженька?

– Больше жизни…

– Ловлю на слове. Значит, ты готова добровольно взойти на костёр вместе с супругом?

– Молчи, Сооткин. – попросил угольщик. – Молчи.

– Говори, женщина!

– Я готова. Добровольно.

– Вот, всё и сладилось, – искренне обрадовался епископ. – Готовьте ещё одни кандалы. Кому нужна ещё одна нищенка-попрошайка? Правильно, никому…. Этих двоих казнить. А всё-всё имущество угольщика – после сожжения тел – конфисковать и разделить. Одна половина отойдёт в королевскую казну. Другая же достанется честным монахам-премонстрантам. Да, будет так. Аминь…

Глава двадцать первая

Отмена слюнявого либерализма

Неуклонно приближалась тёмная фламандская ночь. Усталое солнце нежно и чуть смущённо прикоснулось краешком диска к изломанной линии горизонта. Закат нестерпимо пылал широкими ало-малиновыми полосами, обещая ветреное утро. Со стороны Северного моря продолжали угрожающе долетать далёкие раскаты грома.

Клааса и Сооткин увели. Инквизиторы торопливо покинули судебный помост. Жители Дамме начали расходиться по домам.

– Не думаю, что королевской казне достанется даже четверть конфискованного имущества, – хмыкнул Макаров. – Не похож епископ Тительман на честного и благородного человека.

– Как ты можешь – в такой момент – говорить о деньгах? – возмутилась Неле. – Моих отца с матушкой собираются сжечь…

– Никто их и пальцем не тронет. Мы же с тобой, родная, уже говорили на эту тему?

– Говорили.

– Я обещал, что вызволю твоих родителей из тюрьмы? В смысле, с помощью Тиля?

– Обещал.

– Значит, повода для беспокойства нет, – успокаивающе улыбнулся Лёнька. – Серьёзные мужчины словами и обещаньями никогда не разбрасываются. Не наш стиль.

– А, какой ваш?

– Сказано – сделано. Пообещал – выполнил…. Ага, вот, и ребятишки. Тиль машет рукой. Пошли.

– Куда ты повернул? – секунд через десять забеспокоилась девушка. – Они же стоят в противоположной стороне…

– Куда велено, туда и повернул.

– Кем велено?

– Ты видела, как Тиль вертел-крутил пальцами? Ну, когда махал нам рукой?

– Не заметила, честно говоря.

– А я, естественно, заметил. Он не просто так пальцами орудовал, а передавал мне чёткие инструкции. Мол: – «Встречаемся на кладбище, возле повозки. Только идём туда разными дорогами. Желательно – в обход. Не привлекая постороннего внимания и соблюдая предельную осторожность. То бишь, регулярно посматривая по сторонам…».

– Тайный язык жестов? Как у отважных рыцарей-паладинов, странствовавших – много-много лет тому назад – по Святой Земле?

– Ага, как у легендарных паладинов, – повеселел Леонид. – Мы с Уленшпигелем, скажу тебе по большому секрету, тоже ребята непростые и на многое способные. Скоро убедишься…

На кладбищенской полянке, рядом с цирковым фургончиком, теплился маленький уютный костерок, возле которого сидели на корточках Даниленко и ван Либеке. Возле повозки виднелись едва различимые силуэты Иефа и Тита Шнуффия.

– Молодцы какие, – одобрила Неле. – Хозяйственные. Костёр развели. Что-то вкусное жарят на сковородке. Определённо, пахнуло ветчиной. Уже слюнки текут.

– Про слюнки ты, зазноба моего лучшего друга, права. Как, впрочем, и про ветчину…. С костром же, извини, нестыковочка. Мы его не разводили. Пришли, а он уже пылает вовсю. Лошадка с аппетитом хрумкает цветочным сеном, сложенным высокой горкой возле её морды. Рядом с одним колесом повозки появился холмик свежих говяжьих мослов и косточек для пса. Рядом с другим – несколько пучков цветущего чертополоха для ослика. На вас, жених и невеста, подумали. Мол, опередили и постарались…. То есть, и вы здесь не причём?

– Ни сном, ни духом.

– Кто же тогда здесь похозяйничал?

– Думаю, что тут не обошлось без Чёрной колдуньи, – пожал плечами Макаров.

– К-к-колдуньи? – начал отчаянно заикаться Франк. – Ч-ч-чёрной? К-к-как же так?

– Обыкновенно, мой юный и не в меру впечатлительный друг. Приходила она сюда – до начала скорого и неправедного суда, когда городской колокол ещё молчал. Поболтали с ней немного. Разумная, спокойная и симпатичная тётенька. Зовут – «Катлиной». Ничего особенного. Бывает. Тиль, будь так добр, подтверди.

– Подтверждаю, – бережно отодвигая от костра сковороду, согласно кивнул льняной головой Даниленко. – На белом Свете много чего бывает. В том числе, и чёрного…. Подожди, Ламме. Колдуньи, они же иногда балуются всякими предсказаньями. А, что эта, Чёрная? Предсказала тебе чего-нибудь интересного и разумного?

– Было дело, – признался Лёнька. – Только про это мы с тобой потом потолкуем. То бишь, в более спокойной и мирной обстановке…. Каковы наши планы на ближайшее время?

– Элементарные планы. Сейчас ужинаем. То есть, набираемся сил перед ночными подвигами и свершеньями. Вашему вниманию, уважаемые соратники и соратницы, предлагаются аппетитные ржаные лепёшки и яичница с отборной фламандской ветчиной. Причём, яичница неординарная. Я в сковороду разбил и вылил не только с десяток куриных яиц, но и парочку гусиных. Так, чисто на пробу и для пущего разнообразия…. Присаживайтесь, дамы и господа. Не стесняйтесь. Эти тополиные брёвнышки заменят нам стулья, а данный толстый пенёк – обеденный стол. Разбирайте лепёшки и ложки. Вот, баклага, наполненная отменным пивом, сваренным в Брюгге. Приятного аппетита, короче говоря…. Теперь сугубо по делу. Ничего, если я буду рассказывать и кушать (совсем чуть-чуть причавкивая), одновременно? Надеюсь, среди присутствующих здесь нет брезгливых баронов и благовоспитанных графинь? Нет? Я почему-то так и думал. Спасибо. Итак…. Мы с Франком, формируя надёжные пути отхода, приобрели некий гужевой транспорт, который у старого хозяина пока не забрали. Конь достался крепкий, хотя и старенький. А, вот, повозка особого доверия у меня не вызывает – несерьёзная слегка, больше напоминает обыкновенную крестьянскую телегу, над которой наспех установили хлипкий навес. Извините, но особого выбора не было, ничего более достойного найти не удалось. Время поджимало…

– Такая телега в наших краях называется – «богомольная повозка», – пояснила Неле. – Она предназначена для пожилых людей, приболевших и калек. Например, в соседнем городе проходит торжественное богомолье в честь одного из Святых. Обязательно надо посетить это действо, чтобы мрачные инквизиторы – лишний раз – не косились. Здоровые люди и пешком дойдут, не переломятся. А, как быть больным и старым? Вот, они и едут на такой телеге. Сколько помещается, столько и едет. Навес же предохраняет путников от неожиданного ливня и града.

– Всё в ёлочку! – обрадовался Тиль. – То бишь, одно к одному. Глядишь, и удастся сбить погоню со следа…. Поужинали, соратники? Тогда разбегаемся в разные стороны. Франк и Нель забирают у продавца богомольную повозку и – окольными путями – следуют на старое место. Я имею в виду ту поляну на берегу канала, где мы утром ловили рыбу. Разводите костёр и дожидайтесь нас. Естественно, уже с Клаасом и Сооткин. Можете, между делом, и какую-нибудь жратву приготовить. В повозке сложен, почитай, месячный запас…

– Это не честно, – расстроилась Неле. – Мы будем жечь костёр и готовить ночную трапезу, а вы? Что вы с Ламме будете делать?

– Ну, мало ли….

– Секрет? Вдвойне нечестно!

– Не обижайся, пожалуйста. Видишь ли…. Серьёзные дела должны обсуждаться только теми, кто будет принимать в этих делах непосредственное участие. Понимаешь? Нельзя делиться планами со всеми. Можно случайно сглазить. Примета такая, народная насквозь…. Ты же, деточка, веришь в приметы?

– Я не деточка!

– Хорошо. Понял. Извиняюсь, – покаялся Даниленко. – Ты же, красавица, веришь в народные приметы?

– Верю, конечно.

– Тогда и спорить не о чем. Всё. Разбегаемся по объектам.

– Э-э-э…

– Что ещё? А, кажется, понял. Ламме, попрощайся со своей суженой, посланной Небесами. Поцелуйтесь там, пошепчитесь слегка. Мы с Франком, так и быть, благородно отвернёмся…

Неле и ван Либеке ушли. Вместе с ними, подчиняясь приказу Тиля, последовали Иеф и Тит Бибул.

В небе сверкнула яркая изломанная молния, через несколько секунд прозвучал длинный раскат грома.

– Надо поторапливаться, – забеспокоился Даниленко. – Пока дождик не припустил…. Хватаем сковороду, баклагу с пивом, запрыгиваем в фургончик и выезжаем. Следуем к дому Клааса. Надо забрать наши вещички, клетку с Филом и кое-что ещё. Костёр? Да, Бог с ним. Дождь, он горазд смывать не только все следы, но и костры тушить…. Но, кляча! Трогай! Давай, Лёньчик, поведай-ка мне о предсказаниях Катлины. Я страсть как люблю – всякие предсказанья и пророчества… Макаров подробно рассказал-пересказал, не забыв упомянуть и о дополнениях, сделанных на городской площади странной горожанкой (возможно, сестрой Чёрной колдуньи).

– Интересный текст, – помолчав, признал Тиль. – Вполне возможно, что и полезный.

– Прокомментируй. Если, конечно, не трудно.

– Пожалуйста…. Двое Светлых. С этим всё – более-менее – понятно. Чего-то подобного я и ожидал. Первый Тёмный, лежащий неподвижно, словно трухлявое бревно, и утративший способность говорить. Этот момент тоже прекрасно ложится в канву моего стратегического плана. Второй Тёмный, подходящий – во главе огромной морской эскадры – к незнакомому далёкому берегу, по которому бегают длинноногие страусы? Ничего, честно говоря, не понимаю. Хотя, ежели хорошенько напрячь мозги…. Допусти, что это не просто страусы, а «страусы-нанду». Тогда всё окончательно становится на свои места. Конгениально, блин горелый! Как же я сам про это не догадался? Старею, наверное…

– Про что – не догадался? А?

– Потом, Лёнчик, объясню. Мы уже подъезжаем к объекту. Поэтому срочно переходим на шёпот…. Вот, это – задняя стена сеновала Клааса. Останавливайся, милая лошадка. Молодец. Слезаем, Лёньчик. Смотри-ка ты, а гром всё гремит и гремит…. Значится так. Слушай очень внимательно и не перебивай. Никого убивать не надо. Будем, что называется, выдерживать мирную и культурную линию поведения. Ни к чему нам сейчас лишний кипежь…. Выглядываешь из-за сарая. Дом угольщика, наверняка, охраняют. Типа – до утренней казни. Но, скорее всего, два-три стражника, не больше. Например, сидят возле костра, выпивают по маленькой и травят «бородатые» байки. Нейтрализуешь. В том плане, что аккуратно, не поднимая излишнего шума, оглушишь. Так, чтобы сторожа – до самого рассвета – пребывали в бессознательном состоянии. Не мне тебя, ветерана славных российских ВДВ, учить…. Потом, отодрав от дверного косяка доски, прибитые монахами, войдёшь внутрь дома. Вот, свеча и кресало. Направо от горницы расположена спальня. В правом дальнем углу стоит сундук, оббитый широкими полосами железа. Держи ключ, мне его Сооткин доверила. Откроешь сундук, вынешь всякие и разные шмотки. На дне найдёшь увесистый кожаный кошель с флоринами. Хватай его и незамедлительно перемещайся к фургону…. Всё ясно?

– Ясно. А ты чем займёшься?

– Тихонько отдеру несколько досок от задней стены сеновала. Заберу наши вещи и клетку с Филом. Всё, ни пуха, ни пера.

– К чёрту…

Леонид осторожно выглянул из-за угла сарая и, непонимающе передёрнув плечами, задумался: – «Странно, но никакого костра поблизости не наблюдается. Впрочем, вокруг и без него достаточно светло. Во-первых, на небе, в стороне от чёрных туч, сияет круглая, неправдоподобно-яркая Луна. Естественно, в окружении многочисленных звёзд. Во-вторых, постоянно – в противоположной от Луны части небосклона – сверкают нехилые молнии…. Однако, это мало помогает. Стражников, подлежащих успокоению, нигде не видно. А двор, наоборот, завален непонятной рухлядью, которой раньше не было. В предварительный список-перечень входят: колченогий табурет, сундук без крышки, битая керамическая посуда, какие-то тряпки…. Не к добру эта хрень. Не к добру…».

Подобрав увесистое брёвнышко, Макаров, регулярно оглядываясь по сторонам, осторожно двинулся вперёд.

Вокруг было тихо, только где-то за штакетником равнодушно и монотонно пиликали сверчки, да под каблуками сапог изредка поскрипывали глиняные и керамические черепки.

Он подошёл к дому угольщика и расстроено прошептал:

– Доски от дверной коробки уже кто-то отодрал до меня. Да и сама входная дверь, сорванная с петель, валяется на земле. Похоже, что люди епископа не стали дожидаться утренней казни. То бишь, уже вчистую разграбили имущество осуждённых. Знать, права была мудрая и прозорливая Неле – высокородному Тительману срочно понадобились деньги.

Уже понимая, что они с Тилем безнадёжно опоздали, Лёнька, отбросив в сторону бесполезный дрын, прошёл внутрь дома и, пощёлкав кресалом, зажёг свечу.

Вокруг было пусто – ни мебели, ни полосатых половичков на полу.

– Вынесли всё, – резюмировал Макаров. – В полном соответствии с жёсткими правилами жанра…

Убедившись, что заветного сундука в спальне нет, он, затушив свечу, вернулся к цирковому фургончику.

Минут через пятнадцать к повозке, с холщовым узлом за плечами, подошёл Тиль.

– У меня – по нулям, – сообщил Лёнька. – Дом уже разграблен. Причём, до последней нитки.

– В хозяйственных постройках наблюдается аналогичная картина, – вздохнул Даниленко. – Скотный двор опустел. Ни коров, ни гусей, ни куриц. Даже наши вещи вывалили на землю. Что получше – забрали, а остальным, морды, побрезговали. Вот, собрал остатки.

– А, где клетка с Филом?

– Пустую клетку я оставил на сеновале. Мёртвого леопарда похоронил. То есть, наскоро закопал в дальнем углу. Поэтому и задержался слегка.

– Как же это?

– Обыкновенно. Фил, как ты знаешь, терпеть не мог, когда его тревожили посторонние. Сразу же начинал рычать. А этим ночным тварям была нужна тишина. Копьём закололи бедного котёнка, суки позорные. Прямо через прутья клетки…

Поскрипев с минуту зубами, Макаров спросил – тяжёлым и глухим голосом:

– Предлагаешь и дальше – гнуть мирную и культурную линию?

– Нет, не предлагаю. Более того, период слюнявого либерализма завершён. В силу вступают суровые законы военного времени.

– Какие конкретно?

– Всякие и разные. Все, которые только существуют в природе, – хищно оскалился Тиль. – Например: – «Кровь – за кровь». Из серии: – «Вы, гады, убили нашего бойца? За это мы убьём вашего. А ещё вернее, как и заведено среди приличных людей, двух. Ничего личного. Старинная воинская традиция, не более того…». Горожанка на площади что-то толковала про пожар? Почему бы и нет? Пожары, как известно, скрывают следы ничуть не хуже проливных дождей…. Запрыгивай, Лёньчик, в повозку. Я днём уже побывал возле тюрьмы. Разведал кое-чего. Поедем освобождать Клааса и Сооткин. Фраза: – «Пепел Клааса стучит в моём сердце…», безусловно, хороша. Призывает к беспощадной борьбе с кровожадными узурпаторами, подбадривает в жарком бою на баррикадах и всё такое прочее…. Но, честно говоря, хотелось бы спасти угольщика (и его супругу), от мучительной смерти. Хороший он мужик, прямодушный и компанейский. Тем более, твой, дружище, будущий тесть…

Глава двадцать вторая

Кровь за кровь

Повозка медленно пересекла городскую торговую площадь, проехала мимо разлапистой «судейской» липы, свернула в одну из неприметных улочек и минуты через три-четыре, оказавшись в глухом тупичке, остановилась.

Было очень темно. Лишь скупой лунный свет да отблески редких молний позволяли слегка ориентироваться на местности.

– В ближайших домах сейчас никто не живёт, – пояснил Даниленко. – Хозяев, обвинив в богопротивной ереси, казнили. Их имущество, как водится, отошло в королевскую казну. Движимое вывезли куда-то. А, что делать с недвижимым – так и не решили. Никак не могут найти щедрых покупателей на эти бестолковые развалюхи…. Ладно, вылезаем. Прихвати, Лёньчик, баклагу с пивом. Зачем? Пиво – штука однозначно-полезная. В том плане, что лишним никогда не бывает…. Лошадка, стой спокойно и дожидайся нас. Не шали, пожалуйста. Сейчас я тебе, чтобы не было скучно, надену на морду кормовую сумку с отборным и вкусным овсом. Хрусти себе на здоровье…. За мной, Лёньчик. Не отставай…

Вернувшись назад метров на шестьдесят-семьдесят, они свернули в узенький проулок.

Поворот, второй, третий. Впереди замаячили отблески масляного фонаря. Послышались отзвуки неторопливого разговора.

– Давай, я выгляну из-за угла и осмотрюсь? – шёпотом предложил Макаров. – У меня же «обострённое ночное зрение». Как утверждал, в своё время, «вэдэвэшный» старлей.

– Я помню. Выглядывай…. Ну, чего высмотрел?

– Какая-то небольшая по размерам площадь. Прямо напротив нашего проулка располагается мрачное приземистое здание с низенькой бревенчатой башенкой. Над входной дверью пристроен навес от дождя. Вернее, полноценная беседка, примыкающая к стене дома. В беседке находится квадратный стол, на котором стоит масляный фонарь. Рядом со столом – два табурета. На табуретах восседают…. Угадай, кто?

– Наверное, стражники?

– Не угадал, бродяга носатый. Два уже знакомых нам монаха-премонстранта. Черноволосый и длиннющий. Только – на этот раз – вооружённые до самых зубов: к широким поясам приторочены кожаные ножны с солидными кинжалами, а к перилам беседки небрежно прислонены короткие копья…. Я так понимаю, что осторожный епископ Тительман не доверяет до конца тутошним ландскнехтам. Вот, и заменил – на всякий пожарный случай – солдат на проверенных премонстрантов. Дело понятное…. Другое странно. Почему сторожей только двое? Маловато будет, на мой скромный взгляд. Недальновидно это, ей-ей. Недальновидно и легкомысленно…

– А ты заметил конец толстой верёвки? – усмехнулся Тиль. – Ну, который свешивается прямо над столом?

– Есть такое дело. Я даже удивился слегка, мол: – «Что ещё за фигня? Зачем?».

– Если дёрнуть за этот шнур, то зазвенит-загудит, оповещая о тревоге, городской колокол. А после этого, сахар сахарный, сюда прибежит, бряцая оружием, полноценная свора злобных стражников. Со всеми вытекающими последствиями, соль солёненькая.

– Неплохо придумано, – согласился Леонид. – Значит, это здание…

– Ага, местная тюряга, где нынче квартируют угольщик и его славная супруга…. Предлагаю следующий сценарий. Беззаботно шагаем, притворяясь пьяными, к тюрьме. При этом, естественно, держим на виду баклагу с пивом. А дальше, понятное дело, как получится.

– Отличный план. Шагаем…

Они, слегка обнявшись и демонстративно покачиваясь из стороны в сторону, вышли из проулка на площадь.

Лёнька, откашлявшись, затянул – с хмельным придыханием – свою любимую застольную песенку:

Хелльстад нас ждёт.

Уже Вентордеран зажёг свои сигнальные огни.

И нет пути назад, открыт – лишь – путь вперёд.

Сияют звёзды – в призрачной дали…

Открыт – лишь – путь вперёд…

Проснись, мой брат. Уже Доран-ан-Тег

Соскучился – без новых славных битв.

А на висках – как будто – выпал снег,

Отметиной – несбывшихся молитв.

А на висках, и, правда, выпал снег…

Ты слышишь – в вышине – тоскливый вой?

То пёс Акбар – на краюшке скалы

Зовёт давно – лишь только нас с тобой:

– Куда вы запропали, пацаны?

Хелльстадский пёс зовёт – лишь нас тобой…

Оставим пиво здесь? Возьмём с собой?

А Мара – не прогонит с пивом нас?

– Конечно, не прогонит. Бог с тобой.

Она прекрасна – без искусственных прикрас.

Она и с пивом – пустит нас домой…

Пора, мой друг. На краюшке иглы

Мы разрезаем годы и века.

А пива мы набрали – сколь смогли.

Нас ждёт Хелльстад, прекрасный – как всегда…

Нас ждёт Хелльстад, опасный – как всегда…

– Молчать! Стоять! – раздалось из беседки. – Кто такие?

– О, братья-премонстранты! – радостно восхитился Даниленко. – Какая приятная и неожиданная встреча…. Это же мы, бродячие циркачи. Помните, вчера утром встречались-пересекались на берегу канала?

– Помнить-то помним…, – засомневался фальцет, принадлежавший (как запомнил Лёнька), чернявому монаху. – Что вы тут делаете, клоуны? Отвечать! Иначе ударю в колокол. Пусть с вами стражники разбираются. А после них – инквизиторы.

– У нас фургончик украли, – жалостливо заблажил Тиль. – Вместе со всеми вещами и лошадкой…. Что теперь делать? Как быть? Куда податься бедным комедиантам? Посоветуйте, родимые…

– Не повезло вам, циркачи. Что делать? Обращайтесь к господину профосу. Он в Дамме занимается кражами и воровством…. Кстати, а что это за «Вентордеран» такой? А, «Хелльстад»? Где это?

– Ох, далеко, – подключился к разговору Макаров. – Так далеко, что дальше не бывает…. У меня к вам, уважаемые братья-премонстранты, деловое предложение.

– Какое? Излагай, толстяк.

– Мы вам отдадим эту объёмную баклагу. Что в ней? Пиво. Отличное пиво, сваренное в Брюгге. Ароматное, крепкое, духовитое, с лёгкой пикантной горчинкой…. У-у-у, какой потрясающий и необычный вкус. Слов не хватает…

– Сколько там пива? В баклаге-то?

– Добрые две трети.

– Что хотите за это?

– Сущую ерунду. Кто мы – для господина профоса? Так, подозрительные бродяги без роду и племени. А вы с ним лично знакомы, за руку, наверное, здороваетесь…. Замолвите за нас словечко, а? Ну, чтобы наш цирковой фургончик поискали по-настоящему? То бишь, с усердием, рвением и пылом?

– Я к баклаге добавлю пять флоринов, – пообещал Даниленко. – Так как? Договоримся?

Из беседки послышалось неразборчивое бормотанье.

«Благоразумная осторожность спорит со жгучим желанием выпить пивка», – мысленно хмыкнул Леонид. – «Заведомо неравный, бессмысленный и бесполезный спор. Победа, как и всегда, достанется сильнейшему…».

Вскоре фальцет сообщил:

– Ладно, мы согласны. Расскажем господину профосу о вашей беде…. Эй, эй! Вы куда? Стойте, где стояли. Иначе, дёрну за верёвку…. Сделаем так. Толстяк, отдай баклагу длинноносому.

– Отдал. Что дальше.

– Ты останешься на месте.

– Почему это?

– Не доверяю я тебе. Больно, уж, ловок, бестия толстопузая…. Давай, носатый, двигай сюда. Вместе с пивом и флоринами.

«Дурак ты, морда чернявая и наивная», – поморщился Лёнька. – «Меня, понимаешь, испугался. Мол, на медведя слегка похож и умею толстые дубины ломать об коленку. А Даниленко, значит, хилый и благостный Ангел с трепетными крылышками? Ну-ну, святая простота. Я Серёге – по части боевой и диверсионной подготовки – и в подмётки не гожусь…».

Тиль прошёл в беседку.

Прошёл, а уже через пять-шесть секунд выглянул наружу и спросил – насквозь недовольным голосом:

– Ну, чего стоим? Кого ждём? Сюда чеши, разгильдяй…

– Они живы? – глядя на два неподвижных тела, спросил Леонид.

– Не знаю, не проверял, – криво улыбнулся Даниленко. – Но я – по суровым законам военного времени – бил на поражение…. Хочешь, подстрахуй ситуацию. Шеи им сверни на сторону, или ещё что.

– Спасибо, обойдусь. Тюремная дверь заперта?

– Сейчас проверю…. Заперта. Замок внутренний. Ключ? Давай, хорошенько обыщем карманы незадачливых сторожей…. У моего пусто. В том плане, что кошелёк имеется, а ключи отсутствуют.

– Аналогичная ситуация…. Кошельки приберём?

– Конечно. Слюнявые сантименты на войне неуместны. Что скажешь по поводу двери? Справишься, здоровяк?

– Не вопрос, – осмотрев дверное полотно и косяки, заверил Макаров. – Не то ещё ломать доводилось…

Он, воспользовавшись кинжалом чернявого покойника, оперативно проковырял в нужном месте (на границе косяка и дверного полотна), дырку нужного диаметра. Потом вставил в получившееся отверстие копьё и – со знание дела – сильно надавил.

– Хрум! – жалобно простонала дверь и приоткрылась.

– Добро пожаловать, господин Уленшпигель, – предложил Лёнька – Проходите.

– Благодарствую, господин Гудзак. Вы очень милы и любезны, – манерно поблагодарил Даниленко. – Только попрошу – в следующий раз – соблюдать меры предосторожности. То бишь, вскрывать входные двери без такого оглушительного шума…. Ты что, Лёньчик, надулся? Я же просто пошутил. Извини. Постой здесь, я быстро. Сползаю на разведку…

Взяв в одну ладонь дужку масляного фонаря, а в другую – ручку баклаги с пивом, он скрылся за дверью.

– Фонарь, безусловно, вещь нужная. Спора нет, – принялся ворчать Макаров. – А на фига ему сдалось пиво? Решил выпить всё до последней капли? Типа – в гордом одиночестве и в одну жадную харю? Блин горелый…. Так, уже минут семь-восемь прошло. Что там можно делать столько времени?

– Заключённых приводить в чувство, – в беседке появился Тиль. – Ну, и зануда ты, Лёньчик.

– В чувство?

– Конечно. Местные сатрапы – суки знатные и жестокие. Серьёзно избили и Клааса, и Сооткин. Зачем – избили? Может, из-за гнилой внутренней сущности. А, скорее всего, так здесь заведено. Типа – строгие служебные инструкции. Мол, если приговорённых к казни качественно избить, то они и вести себя – на костре – будут прилично. То бишь, не будут вырываться, орать благим матом и сыпать пошлыми проклятьями – в адрес Великой Инквизиции. Психология, однако…. Итак, я угольщика и его верную супругу отпоил пивком, успокоил – как мог, а также доходчиво обрисовал радужные перспективы скорого спасения. Вопрос, надеюсь, снят? Спасибо…. Прекращаем базарить и перетаскиваем трупы в тюрягу. Я волоку длиннющего, ты – черноволосого. Он, похоже, к тебе неровно дышал. Хи-хи-хи…. Сюда складываем. Молодец. Пойду дверку прикрою.

– Непростые вы, циркачи, ребята, – пробормотала, Сооткин, сидящая на низеньких нарах. – Теперь даже и не знаю, что думать…. Повезло дочери с суженым? Не повезло?

– Не говори, мать, лишнего, – посоветовал Клаас, бережно обнимавший баклагу с пивом. – Всё будет хорошо. Верно, ведь, Гудзак?

– Верно. Хорошо, – засмущался Лёнька. – Здрасте…

Вернулся Даниленко и принялся командовать:

– Семейные разговоры потом будете разговаривать. А сейчас займёмся текущими делами…. Освобождай, Ламме, будущих родственников от кандалов.

– Может, я только цепи оторву, к которым прикреплены тяжеленные пушечные ядра? А с самими кандалами разберёмся уже потом? Когда окажемся в безопасности?

– Снимай, давай, умник. Только аккуратно, ничего не ломая.

«Заклёпки отсутствуют – уже хорошо», – осмотрев кандалы, решил Макаров. – «Обычные короткие металлические пруты, небрежно загнутые в кольца с разрывами. Как и чем загнутые? Наверное, специальными клещами. Не иначе…».

Он примерился, зажмурился, напрягся и – не без труда – разогнул первое кольцо.

– У тебя, будущий зятёк, железные пальцы, – одобрила Сооткин. – Хотя, как иначе? Кузнец, всё-таки…

Минут через десять-двенадцать порученная работа была выполнена.

– Что дальше? – спросил Лёнька.

– Вы, освобождённые, отойдите в сторонку, – велел Тиль. – Вот, чистые льняные тряпицы, возьмите. Оботрите кровь. Перевяжите самые серьёзные раны и ссадины…. Теперь, Ламме, перетаскиваем почивших монахов. Подожди, сперва надо сбросит с нар ветхие тряпки и старую солому, а ещё снять с мёртвых тел кружевные рубахи и чёрные рясы.

– Зачем?

– Рясы пошиты из какой-то странной и подозрительной ткани. Вдруг, она плохо горит? Останутся всякие обгоревшие клочки. Умный человек всё сразу поймёт.

– Плохо горит? Значит…

– Ага, догадливый и сообразительный. Был предсказан нешуточный пожар? Был. Вот, пусть так и будет. Из серии: – «Получите и распишитесь…». Теперь перетаскиваем покойничков. Укладываем на нары…. Надевай на сраных премонстрантов кандалы. Колечки загибай.

– Готово, – доложил Леонид.

За узким окошком ярко сверкнуло-полыхнуло. Буквально через две секунды оглушительно загрохотало.

– Всё одно к одному, – дождавшись, когда стихнут раскаты грома, ухмыльнулся Даниленко. – Молнии, как всем известно, зачастую и являются причинами пожаров. Да и мирные обыватели во время грозы предпочитают не выходить из дома…. Помещаем под нары ветошь и солому. Складываем шалашиком. Поджигаем.

– Щёлк, щёлк, – разбрасывая во все стороны мелкие светло-жёлтые искорки, послушно прошелестело кресало.

Запахло дымком.

– Хорошо занялось, душевно, – одобрил Лёнька. – Нары примыкают к стене, обшитой сухими досками. Через полчаса полыхнёт – мама не горюй. Делаем ноги?

– Делаем. Не вопрос.

– Гори-гори ясно, чтобы не погасло, – прошептала Сооткин…

Первыми в проулок свернули Тиль и Клаас, так и не выпустивший из рук баклагу с пивом. А, вот, Сооткин, заметно прихрамывая на правую ногу, начала отставать.

– Давайте, я понесу вас на руках? – предложил Макаров.

– Неудобно как-то, Ламме.

– Чего же здесь неудобного? Мы же люди не чужие. Давайте…. Оп! Полный вперёд!

Лёнька помог угольщику и его жене забраться в фургон, после этого влез сам, устроился на облучке и взял в руки вожжи.

Ещё через пару минут рядом с ним уселся Даниленко и, отдышавшись, пояснил:

– Монашеские рясы и рубахи, предварительно связав в узел, зашвырнул в окно заброшенного дома, да кормовую сумку снял с лошадиной морды…. Ну, все готовы? Трогай, кучер! А ты, коняшка, не ленись, пожалуйста. То бишь, активней шевели копытами…

Повозка тронулась с места. В небе снова сверкнула яркая молния, басовито и глумливо пророкотал гром.

– Странное дело, – поделился сомнениями Макаров. – Уже несколько часов подряд в небе бушует самая настоящая гроза, а дождик так и не припустил.

– И, слава Богу, – отозвался Тиль, сживавший в ладонях (чисто на всякий случай), рукоятки кинжалов, доставшихся в наследство от неосторожных премонстрантов. – Нам дождь и даром не нужен. Дождики, они горазды – пожары тушить…

– Это я, как раз, понимаю. Но, всё равно, не понятно – почему всё вокруг сверкает и гремит, а дождя нет?

– Так бывает, – долетел из фургона голос Сооткин. – Только очень-очень редко. Один раз в пятьдесят-сто лет…. К чему такое? Старые люди говорят, мол, к большим переменам. К хорошим переменам? К плохим? Это, уж, как получится, господа комедианты. Каждому – по делам и намереньям его…

Повозка выехала из города.

Вокруг было очень тихо. Вернее, торжественно-тихо. Фламандский ночной воздух пах полевым разнотравьем, усталыми солнечными лучами, свежей речной прохладой, безграничной свободой и – совсем чуть-чуть – кондитерской ванилью.

– Спасибо покойному императору Карлу, – ударился в философские рассуждения Даниленко. – Ведь, это благодаря его неустанным усилиям, во Фландрии уже давно прекратились междоусобные войны. Поэтому и городские стены утратили своё первоначальное судьбоносное значение. А, что было бы в противном случае? Каменная стена, окружающая Дамме, была бы оснащена надёжными воротами, возле которых дежурили бы суровые стражники. Пришлось бы прорываться с боем. То бишь, брать на Душу очередную порцию греха…

Луна скрылась за низкими тучами, молнии больше не сверкали, навалилась беспросветная темень.

Но Лёонид, неплохо ориентирующийся в темноте, уверенно правил-орудовал вожжами, а послушная лошадка размеренно трусила вперёд.

По прошествии некоторого времени впереди замаячил дружелюбный огонёк костра.

– Кого там черти носят? – прозвучал, стараясь быть грозным, ломкий мальчишеский голос. – Отзовись! Иначе пальну из арбалета! Ну?

– Баранки ярмарочные усердно гну, – коротко хохотнул Тиль. – Уленшпигель и компания прибыть изволили на условленное место…. Откуда, Франк, у тебя взялся арбалет?

– Да, это я так просто. Для пущей солидности.

– Ламме! – в отблесках костра возник стройный девичий силуэт. – А, где мои папа и мама?

– Мы здесь, – отозвался Клаас. – Живы и здоровы.

– Здесь, – слабым и болезненным голоском подтвердила Сооткин. – Живы…

Вскоре все путники, включая Иефа и Тита Шнуффия, собрались вокруг яркого костерка.

– Что же эти изверги сделали с вами? – с болью глядя на родителей, возмутилась Неле. – Сплошные синяки, царапины и ссадины…. Мама, что у тебя с ногой? Сломана?

– Нет, слава Богу, доченька, – успокоила Сооткин. – Просто ушиб сильный. Синяк вспух – размером с голову вашего пёсика. Ничего, пройдёт. Обязательно заживёт – до твоей свадьбы…. Только голова слегка кружится. Наверное, от переживаний и усталости. Спать очень хочется.

– Со сном придётся немного повременить. Сперва надо хорошенько покушать, – проявил командирскую твёрдость Даниленко. – Давай, ван Либеке, корми уставший народ. Что можешь предложить в качестве очень позднего ужина? Или же, наоборот, очень раннего завтрака?

– Конечно же, кулёш с солониной и кровяной колбасой, – кивнув на дымящийся котёл, широко улыбнулся парнишка. – Как и полагается в таких случаях…. Ой, что это такое? – указал рукой в сторону Дамме.

Там, в сплошной угольной черноте, жил-трепетал далёкий, малиново-оранжевый факел.

– Это тётка, что чесала языком на площади, пожар накаркала, – неодобрительно покачала стриженой головой Неле. – Наверное, молния ударила в какое-нибудь деревянное строение. Или же просто в сарай с сухим сеном…. Интересно, а почему не слышно ударов городского колокола? Мол: – «Тревога! Пожар!»? Здешнее эхо, оно же очень чуткое…

– Верёвка, надо думать, сгорела, – хмыкнул Лёнька. – А как колокол – без верёвки – зазвенит? Дёргать-то не за что…. Ладно, давайте немного подкрепимся. Типа – на дорожку. Где миски и ложки?

Трапеза прошла в относительном молчании – под усердное сопенье и активный перестук ложек.

– Мы же, недотёпы, забыли про бедолагу Фила, – ставя пустую миску на плоский валун, вспомнил Франк. – Ничего, сейчас я ему отнесу кусок кровяной колбаски…

– Нет леопарда в фургоне, – печально вздохнул Макаров.

– А, где же он?

– Убили.

– Кто?

– Или жестокие стражники. Или жадные монахи. Какая разница? Главное, что враги.

– Как же так? – всхлипнул мальчишка. – За что? Жалко-то как…

– И-а, и-а, – скорбно мотая головой, запечалился Иеф.

– Гав, вау-у-у, – поддержал Тит Бибул.

– Не плачь, Франк, пожалуйста. И вы, братья четвероногие, успокойтесь. Фил отомщён.

– Как же, и-и-и. Так я тебе и поверил. И-и-и…

– Отомщён, – подтвердил Клаас. – Два подлых премонстранта отправились на Небеса. Сам видел. Не плачь.

Тиль принёс из фургончика узел с пожитками, собранными на сеновале, и, сладко потянувшись, объявил:

– Светлеет – прямо на глазах. Небо на востоке уже изрезано густой сетью розовых и алых ниток. Скоро взойдёт солнце. Пора, друзья и подруги, собираться в дорогу…. Значится так. Даю последние ценные указанья…. Вас, уважаемые, – посмотрел на Клааса и Сооткин, – искать, скорее всего, не будут. Подумают, что еретики, приговорённые к смерти, сгорели во время пожара. Ведь, на пепелище найдут два обгоревших тела, украшенные кандалами…. Впрочем, излишне расслабляться не стоит. Уже к вечеру станет понятно, что бесследно исчезли два монаха-премонстранта. Профос и бургомистр подумают следующее, мол: – «Напились и уснули, сукины дети. Прозевали начало пожара, не ударили в колокол, испугались ответственности и ударились в бега. Найти уродов! Найти и доставить на суд праведный…». Во все стороны отправятся конные отряды. Вы, понятное дело, на двух монахов не похожи. А, вдруг, среди участников погони будут люди, знающие вас в лицо? Нехорошая ситуация, право слово, может образоваться…. Поэтому стоит озаботиться элементарным гримом, – ловко развязал узел. – Тебе, угольщик, предлагаю нацепить накладные усы и бороду. А вам, мадам Сооткин, презентую этот пышный рыжий парик и шляпку с вуалью. Это я ещё в Амстердаме прикупил по случаю – в качестве реквизита будущей театральной труппы. Потом, уже ближе к обеду, найдите укромное местечко и слегка смените облики. А у Неле с этим, то бишь, с обликом, уже всё в полном порядке…. Вот, – ткнул пальцем, – богомольная повозка с крепким конём. Продумайте чёткую легенду. Мол, мирные поселяне. Зовут – «так-то и так-то». Проживаете на крохотном хуторе с «таким-то» названием. Направляетесь в «такой-то» город на очередное богомолье…. Возьми, Клаас, эти пятнадцать флоринов. Пригодятся в дороге. Всё, господа и дамы, будем прощаться…

– Как – прощаться? – обжигая Лёньку тоскливым взглядом, спросила-обомлела Нель. – Зачем?

– Затем, деточка. Вам надо следовать в сторону Мейборга, на хутор, где проживает господин Пост. А мы едем – с деловым визитом – в славный город Брюссель. Насквозь разные направления.

– Может, им стоит поехать с нами? – на всякий случай предложил Макаров. – Будут под надёжной защитой и всё такое…

– Увы, не пойдёт, – нахмурился Даниленко. – Мы с Клаасом уже обсуждали этот вариант. И ему, и Сооткин надо хорошенько отлежаться и залечить полученные раны. Обязательно и непременно надо. Здесь, мой друг Ламме, нет антибиотиков. Получить смертельное заражение крови – раз плюнуть. Нас же – в ближайшее время – ожидает неспокойная жизнь. Уже через месяц-полтора, как я планирую, предстоит отплыть к испанским берегам…. Взять с собой только Неле?

– Это исключено, – потупила глаза девушка. – Я не смогу оставить больных родителей. Не смогу…

– Я так и думал. Поэтому, влюблённые голубки, отходите в сторонку и воркуйте. А мы займёмся сборами. Посуду помоем и уберём. Костёр затушим…. Зачем любовь, что так красива и нежна на вид, на деле так жестока и сурова[36]?

О чём, прощаясь, говорили Леонид и Неле?

Стоит ли вам, любезные мои читатели и читательницы, знать про это? Приватная жизнь, как-никак. Она, ведь, не терпит чужих любопытных глаз и чутких ушей.

Впрочем, так и быть. Слегка приоткрою завесу тайны.

Наши Герои говорили – о Любви…

Глава двадцать третья

Театральная труппа – «Глобус и клоуны»

Фургончик остановился среди пасторальных и живописных деревенских строений. Где-то совсем рядом бойко, чисто по-утреннему, чирикали фламандские воробьи.

Лёнька, осторожно переступив через безмятежно-спящего Франка, выбрался наружу и задал вполне закономерный вопрос:

– Где мы? Как называется данный населённый пункт?

– Знаменитое село Уюте. Или же Уккле, как его называют валлоны, – старательно делая наклоны-приседания, ответил Даниленко. – До Брюсселя осталось километров шесть-семь. Не больше. Вон – размытый городской силуэт маячит на горизонте. Шпили всякие торчат.

– Чем же эта занюханная деревушка так знаменита?

– Собственно, пока ничем, – слегка смутился Тиль. – В том плане, что это уже потом, через много-много лет, достославный Шарль де Костер расскажет всему Свету о ней. Мол, именно здесь, в местном трактирчике «Охотничий рог», от души хулиганил легендарный Уленшпигель.

– Как хулиганил-то?

– Ну, если память мне не изменяет, то накормил досыта нищих слепцов за счёт тутошнего жадного священника.

– Эге! – развеселился Макаров. – Писатель-то, похоже, ни капли не соврал. Справа от нас, среди аккуратно-подстриженных кустов боярышника, наблюдается солидное каменное здание, украшенное вывеской – «Охотничий рог». А, вот, и парочка нищих слепцов, облачённых в жуткие лохмотья. Идут-бредут, родимые, отбрасывая уродливые тени. Утреннее солнышко, оно гораздо на такие изысканные шутки…. Первый пилигрим, с широкой чёрной повязкой на глазах, озабоченно постукивает впереди себя палочкой. Второй, с бесформенным войлочным колпаком на голове, надвинутом почти до самого рта, идя следом, держится ладонью правой руки за плечо товарища. Живописные деятели, ничего не скажешь. Лохмотья – блеск сплошной и неповторимый. К нам, кстати, направляются…

– Никакие это и не слепцы.

– А, кто же тогда?

– Кто надо, – хмыкнул Тиль и вежливо поздоровался: – Привет, Людвиг. Доброго здоровья, Томас.

– И-а! И-а! – не пойми и откуда выскочил Иеф.

– Гав! Гав! – радостно сдублировал Тит Шнуффий.

– Здравствуйте, дяденька Уленшпигель. Долгих лет жизни, дяденька Гудзак. Привет, ослик. Привет, Тит Бибул, – хором отозвались оборванные бродяги. – А, как вы нас узнали?

– Богатый жизненный опыт. Ну, и зоркий глаз, понятное дело…. Ваш братец Франк дрыхнет в фургончике. Умаялся, бедолага. Полночи вожжами орудовал, а другую половину учил – в отблесках пламени восковой свечи – всякие и разные роли. А глава семейства ван Либеке, небось, заседает в «Охотничьем роге»? Вместе с Отто?

– Ага, оба там, – снимая с глаз чёрную повязку, охотно подтвердил «слепец», шедший первым.

Под повязкой, естественно, никаких противных бельм и отвратительных язв не обнаружилось. Только тёмно-голубые глаза, точно такие же, как и у Франка.

– Играют роль «подсадных уток»?

– Это точно, играют. Откуда вы знаете?

– Я же говорю, мол, богатейший жизненный опыт. А, где квартирует ваш цирк?

– Вон там, – приведя войлочный колпак в нормальное положение, махнул рукой второй «калека». – На излучине реки. Шатры увидите издали.

– Понял. Тогда – до встречи, – улыбнулся Даниленко. – Не будем вам мешать, работайте. Потом поболтаем о делах…. Людвиг!

– Да, дяденька Уленшпигель?

– Повязку не забудь набросить на глаза. А ты, Томас, верни колпак на прежнее место…. Возвращаемся, Ламме, в фургончик. Передай-ка мне вожжи. Но, лошадка! Шевели копытами! Сворачиваем. Не грусти, скоро отдохнёшь. Да и водицы речной напьёшься вволю…. Иеф и Тит Шнуффий! Не отставать, оглоеды!

– Я так ничего и не понял, – признался Макаров. – Почему братья ван Либеке нарядились в такие неаппетитные обноски? Зачем они изображают странствующих слепцов?

– Чтобы денег немного заработать, – лениво зевнул Тиль. – Без звонкой монеты трудно жить на белом Свете.

– А, что это за «подсадные утки»?

– Всё просто, Лёньчик. Ян и Отто, одетые соответствующим образом, сидят в «Охотничьем роге» и чинно завтракают, изображая из себя добропорядочных и зажиточных граждан. Из серии: – «Уважаемый купец решил выгулять сына-подростка по зелёному пригороду. Мол, воздух здесь гораздо чище и полезней, чем в душном и пыльном городе. Гуляли они, гуляли. Устали, проголодались. Решили заскочить в придорожную таверну и слегка заморить червячка…». Сидят, значит, и мирно трапезничают. Тут широко распахивается входная дверь, и в кабачок входят два «убогих странника». Входят и начинают усердно ныть, мол: – «Подайте, Христа ради, слепым калекам! С голоду помираем. Будьте, высокородные господа, добренькими и милосердными. Вам за это потом воздастся – сторицей…». «Купец», естественно, жертвует несчастным путникам денежку. Например, флорин. Тут в игру своевременно вмешивается сердобольный «купеческий сынок». То бишь, начинает читать собственному папаше нравоучительные нотации. Мол: – «Как тебе не стыдно, батяня? Разве можно подавать сирым и убогим такую малость? Они же такие бедненькие, совсем-совсем без глазок…». И горючую слезу – ради пущего эффекта – пустит…. Купец, знамо дело, тут же застыдится и выделит «незрячим пилигримам» ещё несколько монеток. После этого и другие посетители трактира подключатся к процессу благотворительности. Причём, будут – при этом – непременно выпендриваться друг перед другом, соревнуясь в доброте и щедрости. Это и называется – «метать бисер».

– Век живи, век учись, – хмыкнул Лёнька. – Впрочем, я всем этим нищим попрошайкам никогда особо не доверял.

– Доверял, не доверял. Дело совсем не в этом.

– В чём же тогда?

– В том, что семейство ван Либеке – прирождённые актёры. Так что, театральный проект «Глобус и клоуны» имеет все шансы на успех. Реальные шансы, подчёркиваю…

Повозка выехала к реке.

– Эта водная артерия называется – «Сенна», – сообщил географически-подкованный Даниленко. – Прошу не путать со знаменитой французской «Сеной»…. Данная речушка, как видишь, так себе. Никоим образом не напоминает Магелланов пролив. То бишь, мелковата, да и особой шириной не отличается. Хотя плоскодонные баржи и лодки по ней ходят регулярно…. Ага, вон и искомые шатры. Целых две штуки. Странно, Франк говорил, что во время длительных остановок они всегда довольствуются одним шатром. А при кратковременных стоянках, вообще, спят в фургончиках.

– Два фургона стоят за шатрами, – в свою очередь прокомментировал Леонид. – Лошадки пасутся на пологом косогоре. Особа средних лет усердно полощет бельё в реке…. Женщина в семействе ван Либеке?

– Какая ещё женщина? – из фургонных недр показался заспанный и всклокоченный Франк. – Где?

– Вон, возле лодки.

– Это, всего лишь, Герда, – успокоился мальчишка. – Я-то подумал, грешным делом, чёрт знает что…

– Кто она такая?

– Папина давняя зазноба. Вообще-то, она – бездетная вдова, жила в городе Льеже. А по профессии – белошвейка. Естественно, что Льеж мы посещали гораздо чаще, чем все другие города…. Отец давно уже звал Гертруду присоединиться к нам. А она всё сомневалась, мол: – «Нельзя, Ян. Грех это. Ты же до сих пор считаешься женатым человеком…». Видимо, надоело Герде сомневаться. Поэтому и второй шатёр имеет место быть…. С одной стороны, это очень хорошо. И папане отрада. Да и общий женский присмотр, безусловно, дело полезное и удобное. С другой же стороны, как ни крути, неприятностями попахивает…

– Какими ещё неприятностями? – удивился Тиль. – Откуда им взяться?

– Серьёзными неприятностями. Например, донесёт какой-нибудь гадкий человечек в Святую Инквизицию, мол, так и так: – «Ян ван Либеке – человек женатый, а живёт не с законной супругой, как положено всем благонравным католикам, а с посторонней женщиной. Греховодник старый…. А, может быть, не греховодник, а, наоборот, еретик?». Инквизиторы же (все до одного), ребята жадные и сообразительные, мол: – «Три кожаных фургона с лошадками? Прочий, какой-никакой, скарб? Всё понятно. Перед нами – целый сонм подлых еретиков…. Взять их! Запытать и казнить!». Обычные неприятности, короче говоря. Неприятные такие и пакостные – до полной невозможности.

– Срочно сплюнь три раза через левое плечо и постучи по дереву, – велел Макаров. – Ну, кому сказано?

– Тьфу-тьфу-тьфу! Стук-стук-стук!

– Плевать надо смачней. А стучать – громче…

Фургончик остановился возле цветастых шатров. Иеф и Тит Бибул, не теряя времени даром, умчались общаться с местными лошадками.

– Обыкновенные палатки, между нами, опытными туристами, говоря, – тихонько пробормотал Даниленко. – Издали, конечно, смотрятся солидно. А подъедешь вплотную – видимость одна, тряпичная насквозь.

– Здравствовать вам, беззаботные путники! – поздоровалась подошедшая со стороны реки женщина. – Быстро вы обернулись. На три дня раньше намеченного срока. Носатый верзила, надо полагать, Уленшпигель? А лысоватый пузан – Гудзак?

– Уленшпигель, – подтвердил Тиль. – Ты, красавица, очень прозорливая. Ну, и красивая, ясные предрассветные звёздочки.

– Здрасте, – пробормотал Лёнька, а про себя подумал: – «Интересный типаж. В том плане, что характерный. Невысокая такая женщина, но плотная и – совсем чуть-чуть – полноватая. Грудастая, конечно, не без этого. Лет, наверное, сорок с хвостиком. Одета очень опрятно. Сразу видно, что записная и фанатичная чистюля. Чёрноволосая. А глаза – тёмно-вишнёвые, очень быстрые, с весёлой хитринкой. Чувствуется, что данная барышня за словом в карман не полезет. И, вообще…. Не то, чтобы: – «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт…». Но что-то аналогичное. Шустрая тётенька, короче говоря. Шустрая, свободолюбивая, знающая себе цену и, понятное дело, чрезвычайно язвительная. Надо с ней того, поосторожней себя вести…».

– Герда! – торопливо спрыгнув на землю, завопил Франк. – Как же я рад тебя видеть!

– Мы тоже рады, – на всякий случай заверил Леонид. – И даже очень.

– Вам-то, клоуны, какая в этом радость? – обнимая мальчишку за худенькие плечи, подозрительно прищурилась Гертруда. – Если всякие глупости на уме, то искренне не советую. Нрав у меня горячий, а рука, извините, тяжёлая…

– Мой верный друг Ламме не имел в виду ничего такого…э-э-э, фривольного, – поторопился прояснить ситуацию Тиль. – Мы с ним мужчины серьёзные и положительные. У каждого имеется по трепетной невесте…. В чём причина нашей радости? Ну, это очень просто. В театральной труппе «Глобус и клоуны» наблюдались определённые…м-м-м, кадровые трудности. Имеется в виду – наличие полноценного комплекта актрис. Роли благонравных девиц и прочих молоденьких ветрениц достанутся младшим (да и средним), ван Либеке. Не вопрос. Но, как быть с ролями взрослых и почтенных дам? То бишь, «женщин в самом соку»? Я, честное и благородное слово, уже почти впал в отчаянье. А тут – вы…

– Только, ради всех Святых, не надо мне «выкать». Не приучена.

– Хорошо. Понял. Не буду…. А тут, значится, ты. Готова, Герда, поучаствовать в наших спектаклях? Например, сыграть роль матери Гамлета, принца датского?

– Почему бы, собственно, и нет? – горделиво передёрнула плечами новая знакомая. – Непременно сыграю. Причём, с удовольствием. Не Боги, чай, горшки обжигали…. В том смысле, что хорошая белошвейка просто обязана быть искусной лицедейкой. Постоянно приходится лебезить перед богатенькими клиентками и старательно пускать пыль в глаза. Мол: – «Мадам, у вас такая совершенная и безупречная фигура! К ней подходит абсолютно всё. Особенно эти волшебные кружева, способные – лишний раз – подчеркнуть ваши небесные прелести…». А там – на самом-то деле – никаких прелестей нет и в помине. Ни рожи, ни кожи. Одна только ребристая стиральная доска на коротких и кривых ножках…. Будете завтракать, господа усталые комедианты?

– Спасибо, конечно, – вежливо поблагодарил Даниленко. – Только ничего не получится. Времени нет. Нам надо срочно посетить славный Брюссель. Прикупить всякого и разного. Присмотреться к городским особенностям. Тщательно оглядеться на местности. Воздух хорошенько понюхать. Ну, и так далее…. Завтрак? Франк нас заменит. Он готов – в любое время суток – кушать за троих. Молодой растущий организм, как-никак…

– Я тоже хочу в Брюссель! – закапризничал парнишка. – Обойдусь и без завтрака. Что я тут буду делать?

– Как это – что? – притворно рассердился Макаров. – Конечно же, учить роль. Кто у нас назначен играть Джульетту? Трепетную, нежную и возвышенную? То-то же. Учи, братишка Франк.

– Всю роль учить не надо, – уточнил Тиль. – Только те фрагменты и кусочки, о которых мы с тобой говорили. Впрочем, подожди…. Там же есть парочка диалогов между Джульеттой и её старенькой кормилицей. Вот, подключи к работе мадам Гертруду. Порепетируйте немного.

– Старенькой? – тут же возмутилась женщина. – Мы так не договаривались!

– Хорошо, пусть кормилица будет молоденькой. В меру молоденькой, ясен пень…. Кстати, каким образом нам попасть в Брюссель? Какой дорогой? Пешком отправиться? Или же на повозке?

– На лодке плывите, – махнув рукой в сторону реки, посоветовала Герда. – Эту лодочку Яну местный фермер (бывший рыбак), сдал в аренду. Полезная вещь. Пешком до Брюсселя далековато. Да и тащиться по летней жаре с покупками – удовольствие ниже среднего. Поехать на фургончике? Тот ещё вариант. Нынче все городские улицы и перекрёстки плотно забиты разномастными телегами и повозками. А кареты высокородных господ и дам приходится пропускать вне очереди. Если, понятное дело, не хочешь получить кнутом по плечам…. Вон вёсла стоят, прислонённые к шатру. Берите, усаживайтесь и гребите. Остановитесь возле Рыбного рынка. Там все останавливаются. Привяжете лодку к свободному кольцу, дадите стражнику за присмотр пару лиаров, да и гуляйте по городу – сколько душе угодно…. Кстати, мой Ян уже обо всём договорился с бургомистром. И умнику, который печатает книжки, сделал заказ. Как и было велено…

К лодке, естественно, подошли-подбежали Иеф и Тит Шнуффий. Подошли и вопросительно замерли. Мол: – «А нам что делать?».

– Действительно, что с вами делать? – задумался Даниленко. – Небось, тоже хотите поглазеть на Брюссель?

– И-а, – внимательно осматривая плавсредство, неуверенно отозвался ослик.

– Вот, и я про то же. Хлипковата лодочка. И нас с Гудзаком выдержит с трудом. Ещё два пассажира? Нет, полностью исключено…. Тита Бибула, как существо худенькое, можно, конечно, взять с собой…

– Гав! – пёс отрицательно помотал головой.

– Не хочешь бросать друга? Мол, не по-честному? Правильно, братишка, всё понимаешь. Одобряю…. Поэтому, мордашки лохматые, оставайтесь-ка здесь. Присматривайте за общим порядком и всё такое…. Усаживайся, Ламме, на вёсла, а я корыто оттолкну от берега…. Отдать швартовы! Полный вперёд!

Лодка, подгоняемая попутным теченьем, бодро продвигалась по изломанному речному руслу.

– Слушай, а о чём это старший ван Либеке договорился с тутошним бургомистром? – активно работая вёслами, спросил Лёнька. – И причём здесь некая типография?

– Скоро всё сам поймёшь, уже непосредственно на месте, – отмахнулся Тиль. – Обыкновенные подготовительные мероприятия. Естественно, запланированные заранее…. Заметил, что рыба в водах Сенны совсем не плещется?

– Заметил. А, почему?

– Выше по течению размещено несколько крупных мануфактур. Они всю водицу и изгадили.

– Такое вредное производство? – недоверчиво поморщился Леонид. – Я имею в виду, изготовление сукна и прочих тканей?

– Сукно – в данном раскладе – совершенно не виновато. Всё дело в красках. Вон по воде плывёт терракотовое пятно неправильной формы. А рядом с ним – сиреневое. Не знаю, что местные ткачи используют в качестве красителей. Но, судя по всему, ничего хорошего. Хреновасто здесь с промышленной экологией, короче говоря…

Минут через тридцать пять Тиль известил:

– Вошли в городскую черту. Гребани активней правым веслом, чтобы не столкнуться со встречной фелюгой. Молодец…. Впечатления? Весьма, напоминает Венецию, весьма. Только дома низковаты – в основном, одноэтажные и двухэтажные.

– Стрёмная картинка, – согласился Лёнька. – Строения вплотную подступают к реке. То бишь, их каменные фундаменты, примыкающие друг к другу, и образуют набережную…. Оригинально, конечно. Только я жителям этих домишек искренне не завидую.

– Почему это?

– По кочану. Представляешь, какая здесь влажность в холодную погоду? Поздней осенью, зимой и ранней весной? Офигеть, как я понимаю, можно запросто. Или же чахотку подхватить.

– Вполне возможно, – не стал спорить Даниленко. – По фасаду всех зданий, действительно, проходят неровные цветные полосы. Понизу они зелёные – всевозможных оттенков: от чахло-болотного до ярко-изумрудного. Засохшие речные водоросли, надо думать. Или же всяческие мхи с лишайниками…. А выше полосы уже белёсые, с редкими фиолетовыми и светло-жёлтыми «гнёздами». Здесь мы, без сомнений, имеем дело с обыкновенной плесенью и разнообразными грибками…. Во, запахло рыбой! И свежей, и слегка протухшей. Вижу впереди каменную набережную (без домов), около которой тусуется с полсотни различных лодочек и корабликов…. Разворачивай, Лёньчик, шлюпку – так, чтобы она «смотрела» в берег кормой. Правильно. Теперь греби «наоборот». Ещё немного. Табань…. Ухватился за железное кольцо, висящее на толстом бронзовом штыре, вмурованном в каменную кладку. Где верёвка? Спасибо…. Всё, привязался. Вылезаем.

Заплатив стражнику несколько монеток, они отправились с экскурсией по городу.

– С деловой экскурсией, – не преминул уточнить Тиль. – За Рыбным рынком располагается рынок обычный. В том числе, вещевой. Надо затовариться разнообразным театральным реквизитом. А то от купленного мной в Амстердаме практически ничего не осталось.

За два с половиной часа было приобретено: несколько нарядных дамских платьев, элегантные шляпки и веера, пять комплектов мужской дворянской одежды, включая шпаги в ножнах, обувь в ассортименте, три длинных чёрных бархатных плаща, отрезы разных тканей, нитки и швейные иголки, ну, и так далее…

Когда покупки были упакованы в два объёмных наплечных мешка, приобретённых тут же, Даниленко решил:

– Теперь можно и осмотреть места будущих баталий. Так, слегка. Чисто на первый случай.

Закинув мешки за спины, они отправились гулять по шумному и людному городу.

Минут через пятнадцать Тиль сообщил:

– Выходим на Гран-плас, главную площадь Брюсселя, которая, образно выражаясь, является его сердцем…. Как она тебе, братец?

– Ничего особенного, – пожал плечами Макаров. – Площадь, как площадь. Не очень-то и большая: в длину метров сто десять, в ширину, дай Бог, восемьдесят. Дома? Есть, конечно, и интересные – с точки зрения классической архитектуры. Например, вон тот и тот. Остальные? Так себе. Ерунда ерундовая.

– Ты, достопочтенный господин Гудзак, зришь в самый корень. Только два здания, указанные тобой, и переживут века. Остальные же строения – лет через сто с гаком – будут безжалостно снесены. А на их месте построят дома новые, приметные. У каждого из них будет даже собственное имя. Например, «Волчица», «Тележка», «Дуб», «Лисёнок»…. Красиво?

– Красиво. А, вот, те два здания, которые «переживут века»…. Ты что-нибудь знаешь про них?

– Конечно. Это – местная ратуша. Здесь заседает всё городское начальство. Гражданское и судебное начальство, я имею в виду. По центру комплекса расположена дозорная девяностометровая башня, увенчанная статуей архангела Михаила, который и является официальным покровителем Брюсселя. А чуть в стороне от ратуши расположена площадка для разных представлений, призванных развлекать народные массы. На ней мы и будем выступать.

– Место, к сожалению, занято…

– Подумаешь, – хмыкнул Даниленко и, указывая пальцем, спросил у проходившего мимо паренька: – Эй, малец! Держи лиар. Скажи-ка, кто там сейчас выступает?

– Приезжие из Бургундии дают кукольное представленье. Что-то там про развратную Матильду, которая покаялась и ушла в монастырь. А справа от них стоит шатёр. В шатре сидят два монаха и показывают всем желающим осколок плечевой кости Святой Марии Египетской. За деньги, естественно, показывают…

Мальчишка ушёл.

– Ерунда, – заверил Тиль. – Ян ван Либеке уже обо всём договорился с бургомистром. То бишь, заслал ему энное количество тяжёлых золотых монет. Все Миры одинаковы. Взятки везде, как это и не печально, являются действенным инструментом. Так что, площадку освободят по первому нашему свистку.

– Для чего нам понадобилась именно эта площадка? – заинтересовался Лёнька. – Чем она отличается от других?

– Есть же и второе здание, которое тебе приглянулось. Вот, это. Напротив ратуши. Внешне напоминает дворец, коим – по глубинной сути – и является. Перед нами так называемый «Дом Короля», где, не смотря на громкое наименование, никогда не проживал ни один король. Впрочем, дело не в этом…. Нас, прежде всего, интересуют два наиважнейших момента. Во-первых, из окон этого симпатичного дома прекрасно просматривается означенная площадка для представлений. Во-вторых, в данном дворце, как раз, и проживает Вильгельм принц Оранский, носящий прозвище – «Молчаливый», с которым нам надо срочно встретиться и переговорить…. Эй, Ламме, что с тобой? Ты, брат, уснул?

Макаров заворожено смотрел на серую стену ближайшего дома, к которой был прикреплён плотный лист бумаги со следующим текстом: – «Уважаемые горожане! В ближайшее время наш Брюссель посетит с визитом театральная труппа «Глобус и клоуны», широко известная в Англии, в Италии и во Франции. Труппу возглавляют знаменитые и легендарные Тиль Уленшпигель и Ламме Гудзак. Да, да, те самые! Будет дано всего пять представлений. Не пропустите!».

– Ну, и чего ты застыл, изображая столб, вкопанный в землю? Ну, тот, к которому, предварительно обложив сухими дровами, привязывают еретика, приговорённого к сожжению? – возмутился Тиль. – Рот закрой, а то ворона залетит. Обыкновенный маркетинговый ход. Подумаешь…. Надо будет завтра заказать новые объявления. То бишь, с важным дополнением. Мол: – «Последний спектакль носит названье – «История не в меру ревнивого гентского графа Герерда по прозвищу – Дьявол». Премьера!».

Глава двадцать четвёртая

Старт театрального сезона

Вся следующая неделя прошла в заполошных репетициях, сопровождаемых нешуточной нервотрёпкой.

Тиль, старательно изображая из себя непреклонного и строгого Константина Сергеевича Станиславского, через каждые десять-пятнадцать минут истошно вопил:

– Не верю! Не натурально! Разве так ведут себя молоденькие, но целомудренные вертихвостки? Людвиг, прекрати ежесекундно «стрелять» глазками. Скромнее, пожалуйста, будь…. Герда, хоть ты ему скажи!

– Уленшпигель прав, – подключалась Гертруда. – Так только развратные дурочки себя ведут. Не знаешь, куда глаза – во время разговора – деть? Веером прикрывайся почаще. Маши им, маши…. А ты, Томас, зачем постоянно крутишь бёдрами? Разве девушки так похожи на ветряные мельницы? Говоришь, мол, очень похожи? Ерунда. Сейчас я тебе покажу, как ходят приличные девицы. Смотри сюда…

– Франк ван Либеке, ты настоящий оболтус! – продолжал неистовствовать Даниленко. – Разве Джульетта может так размахивать руками? Она же скромная девушка. Причём, обученная хорошим манерам…. Ну-ка, сядь! Сложи ладошки вместе и поднеси их к подбородку. Молодец, зачитывай монолог…. Что ещё за дурацкая ухмылка?

– Так, ведь, текст очень смешной.

– Что здесь смешного? Ей Богу, не понимаю. Вот, смотри на меня и слушай…. Ромео! Ах, Ромео! Для чего, Ромео, ты? Отринь отца, отвергни это имя…

– Ха-ха-ха! Держите меня семеро…. Ха-ха-ха!

– Вот же, засранец! – негодовал Тиль. – Никакого почтения к классике. Пусть, и к будущей…. Ламме, а ты что творишь? Пузо подбери немедленно! Ещё! Ещё! Ты же, как-никак, рыцаря играешь…

Как бы там не было, но в среду вечером Тиль объявил:

– Всё более-менее пристойно. В том плане, что третий сорт – не брак. В первом приближении сойдёт…. Значится так. Завтра вечером даём – с Божьей помощью, понятное дело – первое представленье.

– Каковы…э-э-э, технические моменты? – уточнил Лёнька. – То бишь, как это будет осуществлено практически?

– Элементарно, мой друг Ламме. С самого утра сворачиваем лагерь и выезжаем в Брюссель. Останавливаемся на постоялом дворе – «Графский кабанчик». Вполне приличное и респектабельное заведенье. Заселяемся, распрягаем и кормим лошадок. Сами завтракаем. Потом Ян идёт к бургомистру и просит, чтобы к полудню площадка для представлений была бы свободной…

– На обратной дороге я зайду к печатнику и заберу очередные новые объявления, – дополнил глава семейства ван Либеке. – Они от последнего варианта отличаются только одной фразой. Мол: – «Первое представленье состоится сегодня».

– Всё верно, – одобрил Даниленко. – Итак, Ян возвращается. По-быстрому обедаем, запрягаем лошадку и на одном из фургончиков выдвигаемся на исходные позиции. По дороге, естественно, развешиваем – везде и всюду – свежие объявления. Прибыв на Гран-плас, огораживаем канатом сцену – так, чтобы она вплотную примыкала к стене ратуши. Рядом со сценой устанавливаем шатёр.

– Для чего нам понадобился шатёр? – перебил нетерпеливый Франк.

– Чтобы переодеваться и гримироваться, понятное дело. Ведь, некоторым из нас предстоит за вечер отыграть по две-три роли…. Итак, устанавливаем шатёр, готовимся – в плане театрального реквизита, и, дождавшись ударов вечернего колокола («первого» вечернего колокола, извещающего об окончании рабочего дня), начинаем – в строгом соответствии с общим сценарием – спектакль. Вопросы?

– Пока обойдёмся, – вздохнул Лёнька. – Будем задавать их уже в процессе. Задавать и, ясный вечерок, решать…

К представлению всё было готово.

– Всё ли? – засомневался Тиль. – Ага, забыли про освещение. Лёньчик, надо по краям сцены – к стене ратуши, на высоте человеческого роста – прикрепить-закрепить два факела.

– Закреплю, не вопрос, – пообещал Макаров. – А, когда их поджигать? Сейчас?

– Нет, конечно же. Когда начнёт темнеть. По моим расчётам – между первым и вторым отделениями нашего спектакля…. Натяг каната проверил?

– Конечно. Звенит – как гитарная струна.

– Слушай, выстави ещё вдоль канатов несколько широкополых шляп для сбора денег. Тут так принято. Со стороны сцены, естественно, выстави…

Наконец, раздался колокольный перезвон.

Вскоре колокол затих, а площадь Гран-плас начала постепенно заполняться любопытными зрителями.

«Совершенно разношёрстная публика», – отметил про себя Леонид. – «Мужчины, женщины, подростки, дети, старики. А, вот, социальный состав, определённо, не равный. Богатые одежды откровенно преобладают. И это вполне понятно, ведь, большинство бедных людей не владеют грамотой…».

– Зрителей уже больше сотни, – засуетился Даниленко. – Всё, коллеги по творчеству, пора. Начинаем!

Начали, понятное дело.

Первое отделение задумывалось как «разогревающее». То есть, было – по цирковым меркам и понятиям – стандартным.

Сперва Иеф – под руководством Яна ван Либеке – успешно продемонстрировал «умение считать».

Потом на сцену выскочил отчаянно гавкающий Тит Шнуффий, заменивший в этом номере безвременно-почившего леопарда Фила. Ослик изобразил смертельный испуг, упал на спину и, вытянув вверх все четыре ноги, неподвижно замер.

В это время Тиль, разгуливая по канату, натянутому над площадью, без устали выкидывал свои фирменные фортеля и коленца.

Яна и его четвероногих подопечных сменили Людвиг, Томас, Отто и Франк, облачённые в стандартное цирковое трико. Гимнастические номера сменялись пантомимой, пантомима – жонглированием, а жонглирование – гимнастическими номерами.

Даниленко продолжал беззаботно разгуливать по канату. Естественно, вместе с фирменными коленцами и фортелями.

Пришла Лёнькина очередь. Он с удовольствием завязал пышными и изысканными узлами-бантами с десяток толстых железных прутов, разломал с полсотни лошадиных подков и – чисто напоследок – от души пожонглировал тяжеленными пушечными ядрами.

А Тиль всё прыгал и прыгал по своему канату.

Брюссельская публика одобрительно охала, ахала, повизгивала от восторга, благодарно хлопала в ладоши и изредка бросала в широкополые шляпы, расставленные вдоль ограждающих канатов, монетки…

Начало темнеть. Даниленко, покинув-таки полюбившийся канат, объявил короткий антракт (мол, артистам надо переодеться), а Макаров зажёг факелы, закреплённые по краям сцены.

Вскоре на площади замерцали и другие факелы, а также несколько масляных ламп.

Вторая часть спектакля началась (после краткосрочного перерыва), ключевыми сценками из комедии Вильяма Шекспира (в данном контексте – Тиля Уленшпигеля), «Виндзорские проказницы».

Роли были распределены следующим образом:

– сэр Джон Фальстаф (толстый рыцарь Фальстаф) – Ламме Гудзак (Леонид Макаров);

– миссис Пейдж – мадам Гертруда;

– Анна Пейдж – Отто ван Либеке;

– миссис Форд – Людвиг ван Либеке;

– миссис Куикли – Томас ван Либеке;

– сэр Хью Эванс, пастор – Тиль Уленшпигель (Серёга Даниленко);

– Фентон, молодой дворянин – Франк ван Либеке.

Прочие шекспировские персонажи, за неимением полнокровной труппы, были наглым Тилем безжалостно усечены и вычеркнуты.

Как то:

– высокородный судья Шеллоу и его племянник;

– виндзорские горожане;

– Уильям, сын мистера Пейджа;

– Каюс, французский врач;

– хозяин гостиницы «Подвязка»;

– свита рыцаря Фальстафа;

– всякие пажи и слуги.

Действие началось.

«Хрень-то какая!», – тарабаня заученные реплики, мысленно тосковал Лёнька. – «Ну, и роль мне досталась, мрак сплошной и беспросветный. Некий тщеславный простак – добродушный, но заведомо глуповатый. Партнёры по сцене шутки мерзкие шутят и рожи – за спиной – строят. Тоже мне, соратники…. Впрочем, Серёга – по ходу дела – большой палец на мгновенье поднял вверх. Значит, всё не так и плохо. Да и зрители, похоже, угорают нешуточно. Пошлый гогот над площадью стоит, не затихая ни на секунду, охренеть можно. Монеты – серебряным и золотым дождиком – летят в шляпы. Народные массы, определённо, довольны происходящим. А это, блин, главное…».

Была успешно сыграна – под одобрительные смешки публики – финальная сцена усечённых «Виндзорских проказниц».

– Объявляется перерыв! – провозгласил Ян ван Либеке, выполнявший обязанности конферансье-распорядителя. – Актёрам необходимо сменить костюмы!

– Видел? – оказавшись в шатре, спросил Тиль.

– Скалятся и пошло хихикают, – равнодушно пожал плечами Макаров. – У здешних горожан, надо признать, весьма дурной вкус.

– Я, собственно, не об этом…. Многие окна в «Доме Короля» освещены масляными светильниками. Более того, в окошках наблюдаются многочисленные силуэты. Человеческие, ясен пень. Значит, что?

– Что?

– Значит, удалось произвести задуманный ажиотаж. Нас заметили. Всё идёт по плану…

По завершению антракта Ян ван Либеке объявил:

– Уважаемые горожане! Сейчас вашему вниманию будут предложены две сценки из бессмертной трагедии Тиля Уленшпигеля – «Ромео и Джульетта». Поприветствуем актёров!

Раздались дружные и нетерпеливые аплодисменты.

Из шатра вышли и расположились в нужных местах:

– Джульетта Капулетти – Франк ван Либеке;

– кормилица Джульетты – мадам Гертруда;

– сеньор Капулетти, отец Джульетты – Тиль Уленшпигель (Серёга Даниленко).

Вообще-то, в этой сцене – по шекспировскому тексту – отец Джульетты не значился. Наоборот, там присутствовала её мать. Но, похоже, такие мелочи драматурга Даниленко ни капли не смущали.

– Скажи мне, няня, где же дочь моя? – картинно прижав руки к груди, поинтересовался сеньор Капулетти. – Покличь её.

– Моим девичеством клянусь (в двенадцать лет целёхоньким ещё), я кликала уже, – лукаво сверкая тёмно-вишнёвыми глазами, ответила моложавая кормилица. – Где же ты, Джульетта? Ау, голубка! Девочка моя! Ну, где же ты?

– Кто звал меня? – отозвалась худенькая, нарядно-одетая девчушка с мальчишескими повадками.

– Отец твой.

– Я здесь. Я слушаю.

– А дело, вот, в чём, – многозначительно нахмурился Тиль. – Оставь нас, няня. Надо по секрету с дочерью мне поговорить…. Нет, няня, воротись! Я передумал. Ты тоже слушай. Ты знаешь, дочь на возрасте уже…

– Я знаю её возраст до часочка.

– Четырнадцать ей скоро…

«Сюрреализм махровый», – не слушая дальше, задумался Лёнька, находившийся под сенью шатра. – «Для чего Даниленко занимается этими театральными глупостями? Наверняка, всё можно было решить гораздо проще. Типа – ломануться к принцу напрямки. Мол, так и так, имеем серьёзный разговор. Речь идёт о судьбе нашей многострадальной Фландрии, стонущей под жестоким игом испанских супостатов…. Впрочем, Серёге видней. Он – по части всяких хитрых и многоступенчатых выдумок – кого угодно заткнёт за пояс…. Интересно, чем сейчас занимается моя Неле? Думает ли обо мне? Помнит ли? Ладно, будем надеяться, что и помнит, и думает…».

На театральных подмостках – тем временем – произошли некоторые изменения.

Кормилица и сеньор Капулетти удалились в шатёр. А на самом краю сцены, встав на колени, скромно примостился юноша в дворянских одеждах, с длинной шпагой в нарядных ножнах на левом боку (Людвиг ван Либеке в роли Ромео Монтекки).

Из-за серых облаков нерешительно выглянула ранняя Луна.

«Сегодня всё в нашу пользу», – решил Макаров. – «Даже природные декорации…».

– Сказала что-то? – принялся громко бормотать Ромео. – О, светлый Ангел вновь заговорил. Собою ты лучезаришь ночь, подобно этому Крылатому посланнику Небес, что проплывает среди туч ленивых. Над задранными кверху белоглазо – людскими лицами…

– Ромео! – картинно вытянула руки (по направлению к Луне), трепетная Джульетта. – Ах, Ромео! Для чего, Ромео, ты? Отринь отца, отвергни это имя. Или, хотя бы, поклянись любить. И я не буду больше – Капулетти…

– Откликнуться? Или ещё послушать?

– Ведь, только лишь твоё мне имя – враг. И можешь ты иначе называться. Но, всё равно, останешься собой…. Что в имени? Оно же – не рука. И не нога. И с телом не срослось…. Не будь – Монтекки! Под любым другим названьем роза – так же сладко пахла б. И назовись Ромео по-другому, он будет совершенен и тогда…. Отбрось – пустое имя! А взамен – возьми меня ты всю…

– Недурственно, право, – шёпотом одобрил Тиль, стоявший внутри шатра рядом с Леонидом. – У Франка, определённо, талант. Некоторые особо впечатлительные зрительницы уже спрятали заплаканные глаза в кружевные носовые платки…

Неожиданно вновь зазвенел-загудел колокол.

– Ну, вот! Всё, как и всегда! Не успели доиграть до конца, – расстроился Даниленко. – Минут пять-семь всего-то и оставалось.

– Что, собственно, произошло? – насторожился Лёнька. – Почему нельзя продолжать спектакль?

– Потому. «Второй» вечерний колокольный звон призывает благонравных католиков к молитве. Мол, помолился, перекусил и завалился спать. Завтра, как-никак, рабочий день…

Глава двадцать пятая

Полноценная премьера

Отзвенели последние монеты, брошенные благодарными зрителями в широкополые шляпы. Жители и жительницы Брюсселя – дружными стайками – разбрелись по домам. Площадь Гран-плас опустела.

– Что дальше? – спросила Герда. – Забираем денежки, разбираем шатёр, загружаемся в фургончик и следуем на постоялый двор?

– Денежки, конечно, прибрать следует, – усмехнулся Тиль. – А, вот, с разборкой шатра торопиться не будем. Подождём немного…. Ага, похоже, к нам направляются визитёры. Как я и ожидал…

Со стороны «Дома Короля», торопливо пересекая площадь наискосок, к цирковому шатру приближалась приметная троица.

По центру и чуть впереди, с достоинством опираясь на массивный посох, следовал низенький господин, разодетый в пух и прах: чёрный камзол с квадратными серебряными пуговицами, пышный светло-розовый кружевной воротник, остроносые кожаные туфли, темная шляпа с высокой тульей. Физиономию господина украшали тёмно-рыжие, невероятно-лохматые бакенбарды.

«Странная персона», – подумал Лёнька. – «С одной стороны, одет он весьма добротно и богато. Одни только пуговицы чего стоят. А с другой,…м-м-м, дешёвым плебейством отдаёт за версту…. Во-первых, отсутствует холодное оружие – ни шпаги, ни даже занюханного кинжала. Во-вторых, шляпа явно не дворянского покроя. Казённая какая-то. В-третьих, эти дурацкие бакенбарды на высокомерной физиономии. Такие бакенбарды – в моём прежнем Мире – носили швейцары, обитающие при московских пятизвёздочных отелях. В-четвёртых, глаза. Холодные, льдистые, неподвижные и недоверчивые. Такие глаза характерны для отставных подполковников ФСБ…».

По бокам обладателя пышных бакенбард важно шагали два стражника. В том плане, что два обыкновенных ландскнехта – высокие, широкоплечие, хмурые. Один сжимал в ладони правой руки древко ярко-горящего факела, другой – рукоятку короткого меча, лезвие которого отливало тёмно-синим булатом.

– Я – ван Тролль, дворецкий его сиятельства принца Вильгельма Оранского, – остановившись, густым басом представился нарядно-одетый господинчик, после чего спросил: – Кто из вас является – «Тилем Уленшпигелем»?

– Я, – сделал шаг вперёд Даниленко.

– Отойдём в сторонку, комедиант. Никому за нами не ходить. Темнота? Ничего. Пренебрежём….

Минут через пять секретные переговоры были завершены. Дворецкий и стражники, не прощаясь, отправились восвояси.

– Вот, всё и сладилось, – белозубо улыбнулся Тиль. – Завтра мы даём полноценный премьерный спектакль – «История не в меру ревнивого гентского графа Герерда по прозвищу – «Дьявол». Занимательная и поучительная…». Естественно, во дворце высокородного принца Вильгельма Оранского. Что это вы так всполошились и напряглись, братья и сёстры по высокому ремеслу?

– Да, как-то боязно, – признался Ян ван Либеке. – Кроме принца на представлении, скорее всего, будут присутствовать и другие важные вельможи. В том числе, и верные слуги Великой Инквизиции. Не дай Бог, последним что-то не понравится. Заберут потом в церковные застенки. Начнут пытать. То, да сё…

– Всё будет нормально, – заверил Даниленко. – Если что, Оранский заступится за нас. Примет, так сказать, под своё благородное крыло…. Герда, возьми этот кожаный кошель с тридцатью флоринами. Типа – аванс от щедрого принца. Присовокупи к прочим, честно заработанным деньгам.

Циркачи забрались в повозку и уехали.

А Тиль, Макаров, Иеф и Тит Бибул остались ночевать в шатре – в качестве бдительных сторожей театрального реквизита.

Когда они остались одни, Лёнька тут же пристал к приятелю с вопросами, мол: – «Зачем нужен весь этот театральный балаган? Почему не обратиться к принцу Оранскому напрямую?».

– Здесь, Лёньчик, психология замешена, – старательно мастеря из театральных костюмов некое подобие постели, ответил Даниленко. – Высокая такая психология, замороченная…. Потомственные аристократы, как принято считать, ребята особенные. В том плане, что без всякой меры капризные и подозрительные. Ну, не любят принцы и графы просителей. То бишь, изначально относятся к ним пренебрежительно и, как правило, отказывают, даже не пытаясь вникнуть в суть дела. Да и выслушивать челобитчиков обладатели голубой крови предпочитают ни с глазу на глаз, а в присутствии свидетелей. Нас это абсолютно не устраивает. Разговор-то намечается насквозь приватный и тайный…. И совсем другое дело, когда проблема всплывает как бы случайно и исподволь. То есть, в разговоре на отвлечённую тему. В этом случае шансы на взаимопонимание возрастают многократно…. Я развеял, брат Ламме, твои сомнения?

– Частично.

– Вот, и ладушки. Тогда будем ложиться спать. Эй, Шнуффий, заканчивай задирать бедного ослика. Спать всем. Я сказал…

Утром их разбудил городской колокол.

– Вставай, толстяк, – с хрустом потягиваясь, велел Даниленко. – Благонравным католикам пора приниматься за труды праведные. Только подлые еретики дрыхнут до полудня. Ну, и всякие там благородные персоны, облачённые большими деньгами и властью…. Ты же, как я понимаю, не облачён? Тогда поднимайся.

Они по очереди посетили «общественную выгребную яму» и умылись над крохотным фонтанчиком, расположенном посередине площади.

– Кушать очень хочется, – заныл Лёнька. – Уже чёрт знает сколько времени, маковой росинки не было во рту…

– Во-первых, не стоит всуе упоминать чёрта, – ухмыльнулся Тиль. – Инквизиторы, проходящие мимо, могут случайно услышать. Тут же, морды суровые, потащат в пытошную. А после стандартных процедур и на жаркий костёр…. Во-вторых, Вильгельм Оранский, как утверждают фламандские рыночные сплетницы, недолюбливает упитанных людей.

– Почему – недолюбливает?

– Не знаю, брат. Сам у него спросишь сегодняшним вечером. Может, и ответит.

– Чёрт…. Извини. Бог с этим принцем. Жрать ужасно хочется. Тут неподалёку имеется трактир – «Ржавый арбалет». Давай, я туда сгоняю по-быстрому? А после меня и ты сходишь?

– Ничего, Гудзак, у тебя не получится, – входя в шатёр с объёмной корзиной в руках, известила Гертруда. – Трактиры откроются только ближе к полудню.

– Шутишь?

– Что, толстячок, испугался? Никак, боишься похудеть? Ладно, успокойся, пузан. Тетушка Герда помнит о вас. Вот, принесла продовольствия. Ржаные лепёшки, фламандская ветчина, кровяная чесночная колбаса, половинка копчёного гуся. Что, уже слюнки сглатываем?

– Сглатываем, – подтвердил Даниленко. – От голода мы, похоже, не умрём. А, вот, от жажды?

– Не умрёте. В этой баклаге – ячменное пиво «живого» брожения.

– Спасибочки, красавица, уважила, – вежливо поблагодарил Леонид. – А, где же славные ван Либеке?

– Остались на постоялом дворе. Усердно репетируют. Как и было велено. А я с собой, кроме еды и напитков, принесла ножницы, иголки и нитки. Надо немного повозиться с театральными костюмами. Кое-где подшить. Кое-где укоротить. Кстати, ваша помощь будет не лишней…

Время текло практически незаметно.

Вскоре после полудня на Гран-плас подошли и все остальные участники театральной труппы «Глобус и клоуны». А ещё через часик с хвостиком возле шатра появился, солидно опираясь на массивный посох, ван Тролль и объявил:

– Пора, лицедеи, готовиться к спектаклю. Переносите шатёр и необходимые вещи во внутренний дворик «Дома Короля». Вон через те ворота. Я распоряжусь, чтобы их открыли.

– Может, мы сперва пообедаем? – засомневался Макаров. – А уже после этого…

– Не получится, – нахмурился дворецкий. – Время поджимает. Принц Вильгельм и его благородные гости уже уселись за обеденный стол. Его Высочество желает, чтобы спектакль начался сразу же по завершению трапезы. Так что, предлагаю поторопиться…. Голодны? Ничего страшного. Голодным веселее работается. А сытого – завсегда – тянет в сон.

– Хорошо, будем торопиться, – согласился Тиль. – Франк и Отто, отведите Иефа и Тита Шнуффия на постоялый двор. Нечего им путаться под ногами. А потом сразу же возвращайтесь. Остальные – за мной…

Внутренний дворик «Дома Короля» оказался достаточно светлым и просторным – примерно сорок метров на тридцать.

«Два садовых участка по шесть соток», – мысленно усмехнулся Лёнька.

– Высокородные господа будут наблюдать за представлением вон из тех окон, – небрежно махнул рукой ван Тролль. – Поэтому играть вашу трагедию будете возле этой стены. Повернувшись лицами, конечно, к нужным окошкам. А здесь ставьте ваш шатёр для переодеваний…. Поторапливайтесь, голубчики, поторапливайтесь. В столовой его Высочества уже прошла шестая перемена блюд. Ещё три перемены, и подадут сладости с ликёрами. Поторапливайтесь…

– Девять перемен блюд. Ну, надо же, – вполголоса возмутился Макаров. – Тут кишки от голода – сами собой – завязываются в тугой морской узел, а у них, понимаешь, сладости с ликёрами.

– И ты, скоморох мордатый, потом вволю порадуешь свой безразмерный желудок разными вкусняшками, – чуть заметно подрагивая рыжими бакенбардами, пообещал дворецкий. – После спектакля (если он, конечно, понравится благородным персонам), отведу вас, голодранцев, на кухню его Высочества. Побалуетесь объедками с господского стола. Да и разные редкие вина допьёте из бокалов.

– Заранее благодарю тебя, о добрейший из добрейших, – дурашливо залебезил Тиль. – Чтобы мы без тебя делали? Спасибо, щедрый дяденька, огромадное.

– Всегда – пожалуйста, клоун. Обращайся, если что…

К началу спектакля всё уже было готово. То бишь, актёры, облачённые в нужные костюмы, залезли в шатёр и терпеливо дожидались команды дворецкого.

– Тесновато здесь, – принялась ворчать Гертруда. – Набились – как норвежские селёдки в бочонке. Я уже пропотела вся. Гудзак, отодвинься, пожалуйста, в сторонку. От тебя, упитанного, жаром так и пышет…. Ну, и когда же нам дадут отмашку?

– Судя по всему, уже скоро, – пообещал Тиль, наблюдавший за текущей обстановкой через узенькую щель между входными створками-полотнищами шатра. – Слуги распахивают окна, указанные господином дворецким. Расставляют стулья и кресла…. Ага, появились человеческие лица. И мужские, и женские. Важные и ухоженные – до полной и бесконечной невозможности. Парики всевозможных расцветок, кружевные воротники, нестерпимый блеск брильянтов и прочих самоцветов…. Готовьтесь, соратники. Будьте начеку…

– Дамы и господа! Сейчас вашему высокому вниманию будет предложен спектакль – «История не в меру ревнивого гентского графа Герерда по прозвищу – «Дьявол». Занимательная и поучительная…», – торжественно известил бас ван Тролля. – Автор пьесы – всем вам известный Тиль Уленшпигель…. Начинайте, комедианты!

Они и начали.

Графа Герерда (по версии Шекспира – Отелло), очень смуглого лицом, играл, естественно Даниленко. В первом акте он очень сильно переживал, что графская жена родила чернокожего ребёнка. Ну, очень сильно: читал, хватаясь ладонями за голову и сердце, монолог о женском коварстве и вероломстве, пил пиво прямо из кувшина, бил посуду, раздавал тумаки слугам, подвернувшимся под горячую руку, и так далее.

«Кто же из зрителей является принцем Оранским?», – приникнув к щели между входными полотнищами шатра, гадал Лёнька. – «Все мужские лица, выглядывающие из окон, выглядят весьма важно и значимо…. Наверное, вон тот, усатый. Почему именно он? А у него кружевной ворот, плотно охватывающий длинную шею, оранжевого цвета. Да и на чёрном камзоле имеются узкие оранжевые вставки…».

– Эй, Ламме, не спи, – толкнула его в спину Герда. – Твой выход. Уленшпигель уже нервничает.

Макаров играл князя Оранского, дальнего родственника и лучшего друга бедолаги Герерда, прибывшего в Гент с частным визитом.

– Что поделать, если у Тиля пробудилась такая буйная фантазия? – пробормотал Леонид и вышел на сцену.

– Ты пришёл, Оранский, мой дружище! – возликовал Герерд-Даниленко. – Тебя мне, видно, Бог послал! Подскажи, посоветуй, образумь!

Лёнька и принялся – советовать и подсказывать. То бишь, уговаривать расстроенного графа не совершать фатальных и непоправимых ошибок. Мол, на всё воля Божья, а милосердие – высшая добродетель истинного католика. Ну, и так далее…

Поуговаривал минуты три-четыре, да и вернулся обратно в шатёр, уступая место другим актёрам.

Спектакль начал набирать обороты. Герерд, ещё немного посомневавшись, простил супругу (в роли Дездемоны – Франк ван Либеке). Фламандские дворяне Родриго (Людвиг ван Либеке), и Яго (Томас ван Либеке), недолюбливающие Герерда, начали строить всяческие козни. Более того, они наговорили старику Брабанцио, отцу Дездемоны (Ян ван Либеке), кучу разных гадостей про безвинного графа. Потом, естественно, начался всеобщий переполох, мол, к мирному Генту подплывает огромная эскадра кровожадных скандинавских викингов. Лёньке снова пришлось выходить на сцену и давать мудрые советы…

На этом участие Макарова в спектакле и завершилось. Он вернулся в шатёр и уселся на холщовый узел с какими-то невостребованными театральными костюмами.

Сидел себе, размышлял о своём и краем уха прислушивался к происходящему на сцене, улавливая только отдельные – знакомые и полузнакомые – фразы:

– И кинулась на грудь страшилища, чьё лицо смуглей, чем у араба. Вселяющего страх, а не любовь…

– Я ей своим бесстрашьем полюбился. Она же мне – сочувствием своим…

– Мне этот дурень служит кошельком и дармовой забавой…

– Все вы в гостях – картинки. Трещотки дома, кошки – у плиты. Сварливые невинности с когтями. Чертовки в мученическом венце…

Потом, естественно, сильный шторм разметал ладьи викингов в разные стороны, и началось народное гулянье. К заговорщикам Родриго и Яго присоединилась Бианка (мадам Герда). Была разыграна немудрёная шутка с носовым платком.

– Ты перед сном молилась, Дездемона? – донеслось со сцены.

– Финал приближается, – подмигнул Лёнька Яну. – Скорей бы. Надоела мне эта низкопробная бодяга. Аж, с души воротит.

– А мне понравилось, – не согласился глава семейства ван Либеке. – Очень занимательная и поучительная история. Ревность – неверная и коварная подруга…

Заканчивался последний акт пьесы. Со сцены долетали финальные реплики: – Граф убил свою жену! Люди, сюда…

– Как терпит небо? Какой неописуемый злодей…

– Убийца низкий. Погибла девочка с несчастною звездой. Я собственной рукой поднял и выбросил жемчужину…

Раздались жиденькие аплодисменты.

– Актёры, на сцену! – велел бас дворецкого. – Выходите на поклон!

Они послушно вышли.

Уже через полминуты аплодисменты стихли, а человеческие лица – из окошек – исчезли.

– Аристократия высокородная. Что с неё взять? – презрительно передёрнула плечами Герда. – Никакого представления о вежливости…. А, что мы будем делать дальше?

– Как минимум – дождёмся мистера ван Тролля, – сообщил Тиль. – Он должен нам передать ещё тридцать полновесных флоринов. А также проводить на кухню. Типа – трескать, урча от удовольствия, господские объедки…

Приоткрылась одна из дверей, ведшая в покои дворца, и во внутреннем дворике появился упомянутый дворецкий.

– Что такое? – забеспокоилась Гертруда. – Почему, уважаемый, я не вижу в ваших изнеженных ладонях тяжёленького кожаного кошелька? Или там, к примеру, бархатного? Неужели наш скромный спектакль не понравился его Высочеству?

– Понравился, понравился, – поспешил успокоить Тролль. – Просто принц Оранский хочет лично вручить заслуженный гонорар. Вы, Уленшпигель и Гудзак, входите в эту дверь и поднимайтесь на второй этаж. Свернёте направо. Его Высочество ждёт вас в Голубой гостиной…. Теперь по остальным лицедеям. За мной, цирковые голодранцы. Отведу вас, так и быть, на дворцовую кухню. Поедите от пуза, отдохнёте, попробуете хорошего вина…

Глава двадцать шестая

Молчаливый

«Голубая гостиная» оказалась вовсе и не голубой, а самой обыкновенной. Высокие белые потолки с изысканной лепниной, наборной паркет, стены, обшитые прямоугольными панелями морёного дуба, массивная средневековая мебель, тусклые венецианские зеркала. Узкие стрельчатые окна не способствовали идеальной освещённости помещения, поэтому в гостиной – на специальных деревянных подставках – наличествовали три зажжённые масляные лампы.

Да и принц (по прозвищу – «Молчаливый»), оказался совсем и не молчаливым. А, наоборот, очень даже разговорчивым.

«Своё нестандартное прозвище Вильгельм Оранский получил, надо думать, за особую манеру вести беседу», – решил Лёнька. – «Говорит сугубо короткими и рваными фразами. Причём, с разноразмерными паузами. То с короткими, то с длинными…. Вообще-то, судя по всему, дяденька он положительный. То бишь, вполне разумный, вменяемый и адекватный. Немного, разве что, манерный. Так, ведь, принц крови. Мать его…. А на меня, морда усатая, почти и не сморит. Всё с Сёрёгой общаются. Горячо обсуждают всякие исторические и географические перипетии, связанные с суверенным французским княжеством – «Оранж»…. Не, так не пойдёт. Разве можно относиться к честному человеку – как к пустому месту? Несогласный я на такое невежливое обращенье…».

Макаров помялся-помялся, да и спросил у принца напрямик, мол: – «Чем заслужил такое непочтительное отношение? Когда, ёлочки зелёные, успел оттоптать любимый мозоль? А, ваше Высочество?».

– Худой человек, он много думает. Всегда и везде. Думает, – выдержав солидную аристократическую паузу, принялся нравоучительно вещать Молчаливый. – И когда ест – думает. Поэтому у него – плохой аппетит. Он и дальше остаётся худым…. Человек толст? Получается, что у него хороший аппетит. Значит, он мало думает. Это очень плохо. Надо думать. Всегда и везде…. Я ответил на твой вопрос, Гудзак?

– Конечно. Ага. Всё понятно, – засмущался Леонид. – Конечно. Беседуйте, господа. Не смею мешать разговору двух умных людей…

– Ты, Уленшпигель, философ? – резко меняя тему разговора, спросил Вильгельм.

– Есть немного, – сознался Даниленко. – Типа – иногда балуюсь на досуге. Когда выпадает свободная минутка.

– Ответь мне тогда, клоун, на один вопрос. На маленький…. Почему шутам всегда хорошо живётся?

«Ну, вот. Только этого нам и не хватало для полной продуктивности разговора», – мысленно огорчился Макаров. – «Сейчас Серегу понесёт, только держись. В смысле, мама не горюй. Он на заданную тему часами может трепаться, не остановишь…».

Лёнька – и на этот раз – не ошибся. Тиль понесло по полной программе, практически без ограничений.

Он, солидно откашлявшись, принялся безостановочно и вдохновенно излагать: про «звонкий ветер странствий», про «зов далёких стран», про «дороги, которые мы выбираем». А ёщё и про «дороги, которые – зачастую – выбирают нас»…

– Иногда, во время долгих странствий, удаётся встретиться и поболтать со всякими неординарными личностями, – неожиданно став бесконечно-серьёзным и мрачным, сообщил Даниленко. – Например, с Пророками, умеющими «заглядывать» в Будущее.

– В Будущее? – тонкие, явно выщипанные брови Оранского, заинтересованно взметнулись вверх.

– Про кровавое и незавидное Будущее нашей прекрасной и неповторимой Фландрии.

– Даже так? Рассказывай, паяц. Не тяни.

– Хорошо. Перескажу речи Пророка, встреченного мной в норвежском Тромсё, – покладисто улыбнулся Тиль. – Итак, пересказываю…. Пятое апреля следующего года, накануне Пасхи. Брюссель. Мимо собора Святого Михаила и Святой Гудулы торжественно выступают, выстроившись в стройные ряды, фламандские дворяне. Гордость нации. Сколько их? Наверное, человек триста. Может, немногим больше…. Дворяне, оставляя знаменитый собор по правую руку, подходят к уродливому дворцу, где обосновалась герцогиня Пармская, правительница Нидерландов[37], назначенная на эту высокую должность жестокосердным испанским королём Филиппом Вторым. Впереди колонны следуют граф Людвиг Нассауский, графы Кюлембург и Бредероде, а также кутила Геркулес. По четверо в ряд дворяне – в полной тишине – поднимаются по мраморной лестнице дворца. Входят в парадный зал. Людвиг Нассауский передаёт герцогине челобитную, в которой её просят добиться от короля Филиппа отмены Указов о вероисповедании и об учреждении испанской Великой Инквизиции. В бумаге говорится, что упомянутые Указы вызывают в народе недовольство, которое может вылиться в мятеж и повлечь за собой – в конечном итоге – разор и оскудение всей земли фландрийской. Это ходатайство имеет собственное название-наименование. А именно – «Соглашение». В нём значится следующее…

Даниленко, зажмурив глаза, принялся монотонно излагать текст дворянского «Соглашения».

Минуты две-три принц, слегка приоткрыв усатый рот, внимательно слушал, а потом велел:

– Всё. Достаточно. Хватит.

– Замолчал. Как скажете, ваше Высочество. Воля ваша…

– Ничего не понимаю. Ничего и даже меньше, – Оранский выглядел ошарашенным и потерянным. – «Соглашения» писал я. Лично. Завершил только неделю назад. И никому текст не показывал. Никому, – он поднялся со стула, на негнущихся длинных ногах торопливо подошёл к распахнутому настежь окну и, слегка высунувшись наружу, громко прокричал:

– Стражник! Стражник!

«Вот, похоже, и всё», – затосковал Лёнька. – «Сейчас потащат в тюрягу. Типа – на допрос с пристрастием. Мол: – «Колитесь, суки цирковые! Откуда знаете содержание наиважнейшей государственной тайны? Отвечать, когда спрашивают!». Ну-ну, родимые…. Не знаю, как Серёга, а я сдаваться не намерен. Меня юная и симпатичная невеста дожидается…. Тут имеются два дельных варианта. Первый – пробиваться с боями из города. Второй – взять господина Молчаливого в заложники. Какой из них выбрать? Кто бы, блин горелый, подсказал…».

– Я здесь, ваше Высочество! – отозвался из внутреннего дворика звучный баритон. – Чего изволите? Приказывайте!

– Где ван Тролль?

– На дворцовой кухне, ваше Высочество.

– Приведи его сюда. Под это окно. Быстро.

– Слушаюсь!

Через некоторое время знакомый бас дворецкого, старательно борясь с отдышкой, доложил:

– Прибыл, ваше Высочество…. Приказывайте.

– Меня нет ни для кого. Понял, ван Тролль? Ни для кого.

– Понял, ваше Высочество.

– В восточное крыло дворца никого не впускать. У всех дверей выставить усиленные караулы.

– Выставлю, ваше Высочество.

– Выполнять.

Принц вернулся обратно, непринуждённо уселся на стул и, ехидно поглядывая на Лёньку, поинтересовался:

– Что с тобой, Гудзак? Побледнел. Глаза характерно блестят. Воинственно и насторожённо. Небось, подумал о всяких глупостях? Например, о тюремных застенках?

– Дык, э-э-э…, – замялся Макаров.

– Молчи, толстяк, – поморщился Оранский. – Я же и говорю, мол, много кушать – плохо. Мозги заплывают жиром. В голову лезут сплошные глупости. Вернее, бред. Ладно, проехали, – обернулся к Даниленко и продолжил прерванный разговор: – Итак. Текст «Соглашения» я никому не показывал. Ни единой Душе. Наоборот, запер документ в сейф. Мол, пусть вылежится. До нужного момента…. Откуда, шут гороховый, ты узнал его содержание? Причём, почти слово в слово?

– От Пророка, – пожал плечами Тиль. – От кого же ещё?

– Ладно. Пожалуй, поверю…. Что ещё важного напророчил сей норвежский Пророк?

– Хорошо. Пересказываю…. Герцогиня Пармская берёт в руки предложенный документ, почтительно кланяется фламандским дворянам и торжественно обещает, мол: – «Приложу все усилия. Замолвлю перед королём Филиппом словечко. У самой сердце болит – за народ нашей прекрасной Фландрии. За его судьбу непростую…». Дворяне радуются как дети и кричат: – «Маргарита с нами! Ура!». Наместница почтительно разговаривает с Людвигом Нассауским, Кюлембургом и Бредероде. А здоровяку Геркулесу даже многозначительно и игриво подмигивает. Дворяне, радостно перешёптываясь, уходят…. Через полчаса из ворот дворца Маргариты Пармской появляется конный гонец и устремляется – во весь опор – к морскому побережью. Там его уже ждёт надёжный корабль, отправляющийся в Испанию. В кожаной сумке гонца лежит «Соглашение»…. Через месяц с небольшим из Мадрида приходит ответ. Вернее, наиподробнейшие инструкции Филиппа Второго, предназначенные для верных слуг испанской короны…. В начале лета города и городки Фландрии наводняют странные, несимпатичные и оборванные нищие. Чем они странны? Во-первых, очень молчаливые. Даже друг с другом почти не общаются. Во-вторых, не просят милостыню. Некоторое время оборванцы ведут себя тихо и мирно, словно ожидая чего-то. Наконец, незримая тайная команда поступает. Нищие – организовано и слаженно – врываются в соборы и церкви. Они крушат статуи Святых, рвут в клочья религиозные картины великих мастеров. В этот момент, как назло, возле церквей и храмов нет ни единого стражника. Нищие, разгромив и разграбив церковные покои, убегают. Вернее, исчезают навсегда. Никто их больше не видел…. О случившемся докладывают в Мадрид. Через некоторое время король Филипп издаёт следующий Указ: – «Беспорядки, имевшие место быть в Нидерландах, подорвали устои нашей королевской власти, нанесли оскорбления католическим Святыням, и если мы не накажем бунтовщиков, то это будет являться соблазном для других подвластных нам стран…. Под нынешним злом таится грядущее благо. Мы окончательно покорим Нидерланды и по своему усмотрению преобразуем их государственное устройство, вероисповедание и образ правления…». Короче говоря, Филипп Второй обвиняет во всём фламандское дворянство. Мол, это их слуги, коварно переодевшись бродягами, разбивали статуи, а также рвали и жгли картины…. Дальше всё просто. В Нидерланды вторгается огромная испанская армия, возглавляемая бестрепетным герцогом Альбой. Начинается кровавая бойня. Казни, казни, казни…. Смерть косит людей в богатой и обширной стране, лежащей между Северным морем, графством Эмдем, рекою Эме, Вестфалией, Юлих-Клеве и Льежем, епископством Кельнским и Трирским, Лотарингией и Францией. Смерть косит людей на пространстве в триста сорок миль, в двухстах укрепленных городах, в ста пятидесяти селениях, существующих на правах городов, в деревнях, местечках и на равнинах. А достояние казнённых наследует король…. Одиннадцати тысяч палачей, которых Альба именует солдатами, едва-едва хватает. Из Фландрии бегут художники, её покидают ремесленники, её оставляют торговцы. А наследник всего брошенного имущества – король…. В Брюсселе, на Конном базаре, безжалостно казнят сыновей графа Баттенбурга и прочих знатных персон. Несчастного д'Армантьера распинают на пыточном колесе. Получив тридцать восемь ударов железным прутом по рукам и ногам, он умирает…. Ясным и тёплым июньским днём в Брюсселе, на площади Гран-плас, воздвигают эшафот, обитый угольно-чёрным сукном, а по бокам вкапывают в землю два столба, оснащённые железными остриями. На помосте лежат две чёрные бархатные подушки, а на низеньком столике – серебряное распятье. Появляется плечистый палач в ярко-красном колпаке, сжимающий в ладонях огромную секиру. На эшафот поднимаются, становятся на колени и покорно кладут льняные головы на чёрные подушки благородные Эгмонт[38] и Горн[39]. Взмах секирой. Второй взмах. Головы славных мужей скатываются на брусчатку площади. Всюду – алая кровь. Помощники палача подбирают головы казнённых и ловко насаживают их на железные наконечники столбов…

– Подожди, лицедей. Остановись, – спрятав лицо в ладони, попросил Молчаливый. – А, как же я? Что будет со мной?

– Вы, проявив осторожность и благоразумие, останетесь в живых, ваше Высочество. Более того, возглавите – с течением времени – силы фламандского сопротивления.

– А, дальше?

– Дальше будет война. Жестокая и кровопролитная. Она может длиться долгие годы…

– Ты сказал – «может длиться»? Я не ослышался?

– Нет, не ослышались, – подтвердил Даниленко. – Пророк говорил, что Будущее можно «исправить». Если в Настоящем, конечно, действовать правильно. То есть, если совершать в Настоящем нужные поступки.

– У тебя, клоун, есть конкретный план? – встрепенулся Оранский. – Впрочем, подожди. Ничего не говори, – обжёг Лёньку недоверчивым взглядом. – Пойдём. Пройдёмся. Поговорим…

Принц и Тиль удалились.

– Жлоб усатый, – вставая со стула, проворчал Макаров. – Вдолбил себе в упрямую голову всякую хрень и теперь выступает, блин. Мол, все толстые и упитанные люди – тупые. Затейник хренов. Хотя, с другой стороны, принц крови. Имеет полное право – на всякие причуды…. Ладно, прогуляемся немного по аристократическим средневековым апартаментам. Когда ещё доведётся в следующий раз? Стеновые панели морёного дуба. Конечно, очень красивый цвет, тёмно-фиолетовый, местами – аметистовый. А, кто это у нас выползает из межпанельной щели? Кругленький такой, упитанный, тёмно-бурый? Классический средневековый клоп, понятное дело. Форсу много, а с клопами справиться не может. А ещё принц, ёлы-палы смолистые…. Так, низенькая неприметная дверка. Что, интересно, за ней? Открываем. Фу, как в нос дерьмом шибануло. Закрываем. Капризный принц, понимаешь, а приличного ватерклозета придумать не может. Фраер усатый…. Ага, книжный шкаф. Что тут у нас? М-м-м…. Похоже, что только религиозная литература. Похождения и подвиги всяких Святых, не более того. Ну-ну. Мнит себя образованным принцем, а на книжных полках нет ни одного романа о любви…

Минут через сорок-пятьдесят Лёньке окончательно надоело бродить по покоям Молчаливого. Он вернулся в Голубую гостиную и устроился возле открытого окна.

Стоял, молчал, дышал полной грудью свежим фламандским воздухом, думал о всякой всячине, грустил о Неле.

Наконец, появились Оранский и Даниленко – повеселевшие и, явно, довольные друг другом.

– Что же, Уленшпигель. Всё весьма дельно. Весьма, – состроив уважительную гримасу, заявил принц. – Может, у тебя всё и получится. По крайней мере, хочется надеяться на это…. Надо бы выпить. В горле пересохло. Открой-ка, вот, тот шкафчик розового дерева. Выставь на стол бутылку и два…. Бутылку и три бокала. До краёв наливай. Полнее…. Этот благородный напиток доставили из Франции. Презент от дальних родственников…. Гудзак, присоединяйся. Так и быть…. Итак. За что пьём, Уленшпигель?

– За Фландрию, – предложил Тиль.

– Согласен. За Фландрию!

«Очень хороший коньяк», – ставя на столешницу опустевший бокал, мысленно отметил Макаров. – «Даже не ожидал…. А Молчаливый-то – не гусар. В том плане, что меленькими глоточками пьёт. Причём, через силу. Практически давясь. Принц, одно слово…. Кстати, Серёгу он больше не обзывает по-всякому. Типа – «клоун», «шут», «паяц», «лицедей», далее строго по списку. Всё «Уленшпигелем» величает. Причём, с почтительными нотками в голосе. Следовательно, проникся, морда усатая и мнительная. Оно и правильно. Знай наших…».

– Будем прощаться, – вздохнув, известил Молчаливый. – У меня дела. Надо готовиться к вечернему приёму. Дворяне из Зеландии приезжают…. Письмо к Филиппу напишу уже потом. Ван Тролль подойдёт к вам и передаст. Ну, и денег добавит. Пригодятся. Что ещё? Корабль в Испанию отправлю прямо сегодня. По торговым делам. Заодно его команда и слухи будет распространять о вас. То бишь, о театральной труппе «Глобус и клоуны». О труппе, наделавшей фурор во Фландрии. А также в Англии, Италии и Франции…. Всё, удач,…э-э-э. Удач вам, соратники!

Они вышли во внутренний дворик «Дома Короля».

– А мы когда отплываем в Испанию? – спросил Макаров.

– Примерно через недельку.

– Почему не на торговом корабле, о котором говорил Оранский? Надо чего-то прикупить? Собраться без спешки?

– Плевать на шмотки и сборы, – презрительно сплюнул в сторону Тиль. – Просто я привык – всегда и везде – выполнять собственные обещания.

– О чём, пардон, речь?

– Об объявлениях, расклеенных по всему Брюсселю. Там значится, мол: – «Будет дано пять спектаклей»?

– Значится, – подтвердил Лёнька.

– Одно представление мы уже дали. Премьера у Оранского? Не в зачёт. Знать не имеет ничего общего с рядовыми жителями Брюсселя. Следовательно, что?

– Что?

– Следовательно, надо отработать ещё четыре полноценных спектакля, – пояснил Даниленко. – Чтобы ни у кого язык не повернулся сказать-ляпнуть, мол: – «Уленшпигель не держит данного слова…». Вот, когда отработаем, тогда и поплывём. Причём, подняв все паруса…

Глава двадцать седьмая

Испанские зарисовки

Они, успешно отыграв обещанные спектакли, тронулись в путь только через неделю.

Куда – в путь? Для начала, в шумный и работящий Амстердам, к порту которого и были приписаны все морские суда, принадлежавшие принцу Оранскому.

Впереди походной колонны неторопливо и важно гарцевали два всадника, чьи стильные чёрные камзолы были украшены многочисленными узкими оранжевыми вставками. Да и на тёмных широкополых шляпах кавалеристов наличествовали пышные перья страусов, выкрашенные в ярко-оранжевый цвет.

– Личные пажи его Высочества, – любезно пояснил при прощании дворецкий ван Тролль. – Мол, дело-то важное и спешное. А всякая сволочь, узрев личных слуг принца Оранского, не решится останавливать вас для допроса.

– Какая – сволочь? – на всякий случай уточнил Лёнька.

– Всякая и разная. Профосы, бургомистры, инквизиторы…. Вот, письмо в адрес достославного короля Филиппа. А это – кошель с испанскими дукатами. Всё, комедианты, прощаемся. Счастливой вам дороги…

Походная колонна состояла всё из тех же стареньких цирковых фургончиков. Только вместо тощих и неказистых лошадок их уверенно влекли вперёд три молодых и крепких коня, взятых из конюшен Вильгельма Оранского.

– Нравится мне принц. Определённо нравится, – тихонько шевеля вожжами, разглагольствовал Даниленко. – Конкретный такой пацан, сообразительный. Всё понимает правильно, практически с первого тычка. С таким кашу можно сварганить. Причём, с взаимным удовольствием…

В амстердамском порту их ожидал приятный сюрприз – плыть в Испанию предстояло на уже знакомом бриге.

– Здорово, Ванроуд, щёголь хренов! – обрадовался Леонид. – Какая приятная и неожиданная встреча!

– Привет, ребята, – хмуро откликнулся шкипер «Короля». – Хорошо выглядите, собаки цирковые.

– Да ты, никак, нам не рад? – возмутился Тиль. – С чего бы это, вдруг?

– Вам, клоунам весёлым, рад. А, вот, этим повозкам – не очень. Лошадей заведём по сходням на палубу и аккуратно спустим в трюм, там имеются специальные стойла. Ничего хитрого. Обычное дело. Сами же фургоны – сплошная головная боль.

– Думаешь, что они создадут определённые проблемы при переходе до Испании? – предположил Макаров. – Мол, их будет качкой нещадно мотать по палубе? Не бери в голову, волчара морской. Я уже всё-всё продумал. В центральном фургончике имеется мешочек со специальными бронзовыми скобами. Закрепим колёса в лучшем виде. Практически намертво.

– Во-во, закрепит он, – окончательно затосковал Ванроуд. – Сперва закрепит, а по прибытию на место – отдерёт. Всю новую палубу мне изгваздает. В досках конкретные выбоины останутся…. Да и избыточно широки ваши дурацкие фургоны. Во-первых, придётся, расширяя проход, сломать часть фальшборта. Во-вторых, вся палуба будет заставлена – сплошное неудобство для парусных матросов. В-третьих, придётся срочно мастерить новые, более широкие сходни…. Ладно. Придумаем что-нибудь, раз высокородному принцу Оранскому так угодно. Ему, кстати, принадлежат три четвёртых «Короля», а одна четверть – моя…. Пардон, а какой из испанских портов вас, то есть, теперь уже нас, интересует?

– Честно говоря, не знаю, – задумался Даниленко. – Нам, по пути в Мадрид, обязательно надо посетить – с краткосрочным визитом – городок Альба-де-Тормес…

– Тогда пойдём до Бильбао, – повеселев, объявил капитан «Короля». – Нормальный и удобный вариант. Как вам, так и мне.

– Когда пойдём-то?

– Как вы, лицедеи, загрузитесь, так и отчалим. Ветер, слава Господу нашему, нынче попутный. А все товары, предназначенные для испанского рынка, уже загружены в трюм.

– Чем торгуем на этот раз? – полюбопытствовал Лёнька.

– Всё тем же. Различные ткани, одежда, обувь, всякие кузнечные изделия, пушечные ядра, арбалеты, пустые бочки и бочонки, деревянная мебель, господские кареты в разобранном состоянии, прочее.

– А, чем загрузитесь в Бильбао?

– Посмотрим, – беззаботно тряхнул кудряшками стильного огненно-рыжего парика Ванроуд. – Уже на месте определимся. Торговля – штука тонкая, не любящая суеты. В том плане, что сезон на сезон не приходится…. Ну, чего встали, морды ленивые? За работу, ротозеи цирковые! Ветер-то – попутный…

Часа через три с половиной погрузка была успешно завершена – кони помещены в корабельный трюм, походные баулы, сундуки и холщовые узлы доставлены в гостевые каюты, а широкие колёса цирковых фургончиков надёжно прикреплены (прибиты с помощью массивных скоб), к палубе «Короля».

Выстроив членов театральной труппы «Глобус и клоуны» в ряд, Тиль объявил:

– Времени зря не теряем и бездарно вдоль бортов, томно вглядываясь в загадочные морские дали, не расхаживаем. Всем учить роли! Не забыли, надеюсь, что последующие спектакли нам предстоит отыграть на испанском языке? Неустанно совершенствовать выговор! Чтобы ни малейшего акцента не наблюдалось! Ни малейшего…. И вы, Иеф и Тит Бибул, ведите себя прилично и не хулиганьте почём зря. Иначе, родимые, в трюм отправлю, типа – заскучавших коняшек веселить.

– Командир, а можно – вопрос? – изображая примерного школьника, поднял вверх правую руку Франк ван Либеке.

– Задавай, молодое театральное дарование.

– Для чего мы плывём в Испанию? Что мы там позабыли?

– Глупый и никчемный вопрос, – отрезал Даниленко. – Конечно, за славой, разлапистыми орденами и звонкой монетой…. Разойтись! Приступить к занятиям! Смотрите у меня, бродяги цирковые. В легенду, как известно, не попадают за красивые глаза…

Прошло несколько суток.

Ранним погожим утром Макаров и Тиль поднялись на капитанский помост.

– Бискайский залив, – объявил Ванроуд. – Подходим к намеченной точке. Вон он, Бильбао.

– Зелёные и бурые холмы, – непонимающе пробормотал Лёнька. – В устье реки наблюдаются какие-то неказистые и разномастные строения. Неужели, Бильбао такой маленький?

– Это, всего лишь, морской порт, – пояснил Даниленко. – Сам город расположен в двенадцати милях выше по течению реки. Она, кстати, называется – «Нервьон». А за холмами возвышаются знаменитые Кантабрийские горы. Вернее, только их восточная часть. Бильбао же был основан – фиг знает сколько лет тому назад – доном Диего Лопесом Пятым де Аро. Непростым таким парнем…

– Это точно, что не простым, – многозначительно усмехнулся шкипер «Короля». – Бандитом с большой дороги был достославный дон Диего. А ещё насильником, извращенцем, убийцей и жестокосердным пиратом. Торговые корабли, проплывающие по Бискайскому заливу, разграблял и, не ведая жалости, сжигал дотла. А пленников и пленниц продавал марокканским маврам. Гнида жадная и позорная…. Вся же местность, которую мы сейчас обозреваем, называется – «провинция Бискайя». Или же – «Страна Басков». Это, уж, кому как нравится.

Ближе к обеду бриг заякорился в двух-трёх метрах от массивного каменного пирса. Рядом с новёхоньким фрегатом «Герцогиня Анна», приписанным, судя по надписи на борту, к английскому Портсмуту.

– Торговые конкуренты, мать их, – зло скрипнул зубами Ванроуд. – Регулярно и планомерно сбивают цены на мануфактуру. Твари дешёвые. Доиграются когда-нибудь, честное слово. Уроды высокомерные.

С борта «Короля» были сброшены широченные сходни, и уже через полтора часа цирковые фургончики – вместе с запряжёнными конями щедрого принца Вильгельма – оказались на испанской земле.

– Идут, ироды, – поморщился Макаров. – Принесла нелёгкая. Уже и шага сделать нельзя без их высокого соизволения. Блин горелый. Суки навязчивые и приставучие.

– Это точно, – согласился шкипер брига. – И что «шага сделать нельзя». И что «суки». Флоринов пятнадцать, не меньше, придётся отстегнуть. В гости к Папе Римскому по средам не ходи…

– И-а, – недовольно помотал длинными ушами Иеф.

– Гав, – поддержал Тит Шнуффий.

К кораблю приближалась целая процессия. Впереди шагали два рослых стражника с солидными алебардами[40] на широких плечах. За солдатами следовали три упитанных монаха в чёрных рясах. А за ними – парочка молодых людей самого что ни наесть чиновничьего вида.

Стражники остановились возле сходен.

– По два флорина за каждую повозку, – плотоядно улыбнулся монах, шедший первым. – Если, конечно, хотите получить подорожную.

– Мы не нуждаемся в вашей дурацкой бумажке, – демонстративно глядя в сторону, высокомерным голосом сообщил Тиль. – Извиняйте, Святые отцы, но ничего вам не обломится. Даже крохотной медной монетки.

– Да, как ты смеешь, дрянь белобрысая? Совсем страх потерял? – дружно загалдели монахи. – Еретик поганый! Голытьба фламандская! На костёр его немедленно…

Стражники, переглянувшись, сняли алебарды с плеч.

– Молчать! – достав из-за пазухи светло-зелёный прямоугольный конверт, рявкнул Даниленко. – Видите, святоши, оранжевую кругляшку? Это, олухи царя небесного, личная печать высокородного Вильгельма Оранского. А в конверте находится письмо, написанное принцем собственноручно и адресованное – лично – его Величеству Филиппу Второму, королю Испании и прочих территорий, подвластных испанской короне…. Вопросы?

– Нет вопросов, – торопливо заверил самый тучный монах, являвшийся, судя по всему, главным. – А вы…э-э-э, уважаемые, кто? Неужели…м-м-м, знаменитая театральная труппа – «Глобус и клоуны»?

– Они самые, – горделиво прищурившись, подтвердил Лёнька, а про себя подумал: – «Оперативно отработали люди Молчаливого, ничего не скажешь. Качественно распустили слухи. То бишь, молву…. Прав Серёга. Вильгельм Оранский – парнишка серьёзный. Далеко, чудак усатый, пойдёт. Если, понятное дело, мы ему поможем…».

– Ага, ага. Всё понятно, – меленько и уважительно закивал круглой головой второй монах. – Как же, наслышаны. Действительно, имеете полное право – права качать…. Куда, если не секрет, вы сейчас направляетесь?

– Хотим, чисто для начала, посетить Альба-де-Тормес, – презрительно посматривая в сторону стражников с алебардами, известил Тиль. – Ведь, как мне доложили при отплытии из Фландрии, почтенный Фернандо Альварес де Толедо сейчас находится именно в этом славном городке?

– Да, это верно. Ходят слухи, что герцог по весне немного приболел, и добрый король Филипп отпустил дона Фернандо домой, на излечение. Мол, родимая вотчина должна вернуть силы, растраченные в воинских походах, и укрепить пошатнувшееся здоровье. Да будет Господь наш милостив – и к королю, и к герцогу…

– Пусть будет – милостив, – лениво зевнув, согласился Лёнька. – Ладно, слуги Божьи, недосуг нам языками трепать. Дела…. Кстати, шкипера нашего не обижайте. Он нам – при встрече – всё расскажет, если что не так. Нажалуемся принцу Оранскому. Или даже самому королю Филиппу. Глазом моргнуть не успеете, как окажетесь на жарком костре…. Прощай, Ванроуд! До скорой встречи! Не скучай без нас.

– Не буду, – пообещал капитан «Короля». – Счастливой дороги, ребятишки! Удачи вам – в делах благородных…

Фургоны – один за другим – уверенно тронулись в путь.

Через полчаса, когда была преодолена примерно половина расстояния, отделявшего порт от города, с правой стороны от дороги обнаружилось непонятное и шумное скопленье народа.

– Человек триста, наверное. Если не все четыреста, – натягивая вожжи, предположил Даниленко. – Тпру! Стой, Буцефал…. Интересно, чем это они занимаются?

– Похоже на спортивные соревнования, – доложил зоркий Леонид. – Средневековые спортивные соревнования, я имею в виду. Люди условно разбиты на три группы. Одни стреляют из луков и арбалетов. Другие метают огромные камни. Третьи, увлеченно вопя на все лады, играют в какую-то игру, смутно напоминающую русскую лапту. Или, например, американский бейсбол. Интересные и странные дела.

– Совершенно ничего странного. Научно-популярные книжки надо читать. Хотя бы иногда…. Это же баски. Занимаются, понимаешь, своими исконно-народными забавами. Нормальная ситуация…. Эй, Франк!

– Ну, чего?

– Не нукай, не запряг. Подай-ка мой дорожный баул…. Спасибо. Премного благодарен.

Тиль открыл кожаный сундучок и, покопавшись в нём с минуту, извлёк несколько листов кремовой бумаги, керамический флакон с чернилами и гусиное перо.

– Решил накропать литературное эссе? – подпустив в голос язвительного елея, поинтересовался Макаров. – Типа – про спортивные забавы средневековых басков?

– Географическую карту буду рисовать. Пойду расспрашивать тутошних аборигенов. Мол: – «Посоветуйте, люди добрые, как бедным комедиантам добраться до городка Альба-де-Тормес? Типа – кратчайшим путём?».

– Нам-то что делать?

– Ждите меня здесь, оглоеды. Я скоро. Сиди себе, Ламме, на облучке и стишки сочиняй…. Иеф и Тит Бибул. Не сметь отходить от фургона! Украдут ещё, не дай Бог, таких писаных симпатяг…

Даниленко, спрыгнув на землю, зашагал прочь от повозки и вскоре смешался с толпой.

Прошло пять минут, десять, пятнадцать.

– Куда же он, морда носатая, подевался? – поднимаясь на ноги, пробормотал Лёнька. – Ага, вижу…. Вот же, клоун хренов! В лапту с местными ребятами играет. Затейник…. Франк!

– Ну, чего?

– Не нукай, не запряг…. Перебирайся, дружок, на козлы и присматривай за конём.

– А ты куда, дядя Ламме?

– Пойду, напомню идейному вождю, что у нас имеются и более важные дела, чем носиться, сломя голову, за тряпичным мячиком…

Но до прямоугольной площадки, где шла весёлая игра, Леонид так и не добрался.

Так как не утерпел и, незаметно для самого себя, присоединился к могучим мужикам, соревновавшимся в метании тяжеленных камней на дальность. И мало того, что принял участие, так ещё и занял почётное второе место, уступив только высоченному баску, посередине лба которого красовалось овальное, коричнево-красное родимое пятно размером с полноценный испанский дукат.

В качестве приза Макарову досталась клетка с охотничьим соколом. На глаза птицы была наложена тугая повязка.

– Добытчик ты у нас, – одобрил подошедший Тиль. – Практически кормилец.

– Может, отказаться? – засомневался Лёнька. – На фига нам сдался этот сокол? Печальный такой. Голову вниз опустил. Дышит тяжело.

– Нельзя отказываться. Баски, они жутко-обидчивые. Забирай клетку, благодари, прощайся и пошли. А несчастную птичку мы обязательно выпустим на свободу. Только потом. Например, завтра. Когда отъедем подальше от города…. Смотри, брат, какую подробную карту мне тутошние пацаны нарисовали. Теперь точно не заблудимся.

Вскоре цирковой караван прибыл в Бильбао.

– Охренительная древность, – восхитился Тиль. – И каменные дома смотрятся солидно. А церкви и католические соборы, вообще, полный и окончательный отпад….

На ночлег они остановились на постоялом дворе, который носил гордое и нестандартное наименование – «Без названия».

– У басков очень своеобразное чувство юмора, – хихикнула смешливая Гертруда. – А мужчины здесь приметные, ничего не скажешь. Статные и симпатичные…. Не хмурься, Ян, пожалуйста. Не собираюсь я тебе изменять. Так, просто пришлось к слову.

Остановились на постой, расседлали, накормили и определили в стойла коней, заняли отведённые комнаты, перекусили, а поздним вечером дали спектакль. Первый спектакль на испанской земле.

Так, ничего особенного. Обычные цирковые номера, включая хождение по канату, осла, умеющего считать, и завязывание узлов на толстых железных прутьях. А во втором акте почтеннейшей публике были предложены отрывки из знаменитых трагедий Вильяма Шекспира – «Генрих VI», «Ричард III» и «Король Джон».

Даниленко так объяснил знаковые изменения в репертуаре:

– Баски – мужчины очень серьёзные. Комедии? Для них не существует такого жанра. А за «Виндзорских проказниц» и побить могут. Как, впрочем, и за «Бесплодные усилия любви»…

Ранним погожим утром театральная труппа «Глобус и клоуны» тронулась в путь. Дорога вела почти строго на юг.

После полудня, подъехав к узенькому, но бойкому ручейку, они сделали привал, выпустили на свободу охотничьего сокола и пообедали.

– Душевный кулёш получился, духовитый и наваристый. Молодец, Гертруда, – активно работая ложкой, похвалил Тиль. – Как тебе, Ламме, испанские пейзажи?

– Обычные пейзажи, – откликнулся Лёнька. – Слегка напоминают русскую степь. Только каменистую такую степь, качественно выжженную злым солнышком. И, вообще, жарковато здесь. Третья декада августа, а осенью и не пахнет. Кочегарит и кочегарит…. Всё, я, кажется, налопался. Передай-ка мне баклагу с вином. Спасибо…. Подходящее пойло – вкусное и жажду хорошо утоляет. Только алкогольных градусов, на мой вкус, маловато. Помоем посуду и отправимся дальше?

– Повременим часок-другой. Повременим…. Эй, народ! Начинаем репетировать «Каменного гостя». Франк играет донну Анну. А я, ясен пень, дона Гуана…

На восьмой день пути, уже под вечер, караван выехал на берег реки.

– Искомая речка – «Тормес», – обрадовался Даниленко. – А чуть выше по течению, на правом берегу, и располагается, как я понимаю, городок Альба-де-Тормес. Родовое гнёздышко герцогов Альба, классических представителей испанской средневековой аристократии.

– Высокие и надёжные стены, из-за которых высовываются шпили церквей и соборов, – прокомментировал увиденное Лёнька. – А ещё за забором имеется рыцарский замок – готический, чёрный-чёрный и очень мрачный. Ледяным холодом от него так и веет. Недоброе место, короче говоря…

Глава двадцать восьмая

Неудачная попытка

– Недоброе, – громко шмыгнув носом, подтвердил Тиль. – Все герцоги Альба (или же надо говорить – «Альбы»?), слыли людьми жестокими и сумасбродными. Впрочем, как и их далёкие предки – графы Альба…. Давайте-ка, соратники, здесь и остановимся на ночлег. Солнце уже садится. Кто его знает, какие порядки и правила имеют место быть в этом мрачном Альба-де-Тормес? На рассвете проснёмся, умоемся, позавтракаем, да и въедем в город. В полном соответствии с советами мудрого и непревзойденного Винни Пуха. Мол: – «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро…».

– Винни Пух? – заинтересовался любопытный Франк ван Либеке. – Кто это такой? Странствующий паладин?

– Можно и так сказать. Наш паренёк, если коротко. Причём, в доску…. Всё, за работу. Я займусь костром и сбором дровишек на ночь. Франк и Отто мне помогут. Людвиг и Томас, расседлайте и накормите коняшек овсом. С травой-то здесь откровенно негусто. Ламме, принеси воды от реки. Да, пожалуйста, побольше. Ян и Герда, вам, как и всегда, кашеварить. Походные шатры? Не будем, пожалуй, заморачиваться. Ночи нынче тёплые. И в фургончиках поспим. Не графья с герцогами, чай…

– И-а? – забеспокоился Иеф.

– Гав? – поддержал Тит Шнуффий.

– Ах, да. Чуть не забыл про вас, – засмущался Даниленко. – Ну, право, не знаю…. Значится так. Вы, друзья, назначаетесь главными координаторами. То бишь, старательно присматривайте за лентяями в человеческих обличьях. Поторапливайте, советуйте, поправляйте. Руководите, короче говоря…. Всё, надеюсь, ясно? Выполнять!

После скромного, но сытного ужина, когда уже окончательно догорел тревожный багровый закат, а на ночное испанское небо высыпала бесконечная стая ярких звёзд, все ван Либеке и Гертруда разбрелись по фургончикам. То бишь, отправились на покой.

А Тиль у Макаров остались у костра – дежурить первую половину ночи, мол: – «Кто эту Испанию знает? Вдруг, вокруг полно гадких убийц и подлых грабителей?».

Они, подстелив на землю кусок старого войлока, сидели возле ласкового огня и, попивая – под свежий козий сыр, купленный ещё днём у оборванного пастуха – сухое красное вино, вели неторопливые беседы.

По другую сторону костра расположились Иеф и Тит Бибул. Ослик и пёс отчаянно зевали, но спать не уходили. Видимо, из вежливости и братской солидарности…

– Слушай, а почему ты решил ставить именно «Каменного гостя», вышедшего из-под гениального пера нашего Александра Сергеевича? – спросил Лёнька.

– Это не совсем так, – задумчиво щурясь на пламя костра, признался Даниленко. – Речь, честно говоря, идёт о сборной солянке. Буду рассказывать по порядку…. У «театрального» Дон Жуана существовал реальный прототип, представитель одного из аристократических севильских родов, живший несколько веков назад. Звали его – «дон Хуан Тенорио». Тот ещё был деятель, мама не горюй. Бражничал и пьянствовал. Активно волочился за девицами и замужними дамами. Постоянно дрался на дуэлях. Занимался прочими гадкими непотребствами…. А потом дон Хуан окончательно и бесповоротно утратил чувство меры. Убил, понимаешь, командора Гонзаго де Ульоа, а его юную дочь похитил и обесчестил. Отомстить убийце и насильнику взялись монахи-францисканцы. Оказывается, что и среди слуг Божьих встречаются честные и благородные люди…. Монахи – от имени молодой и красивой аристократки – назначили сеньору Тенорио свиданье. Естественно, ночью и в церкви, где был похоронен командор Гонзаго. Любвеобильный и пылкий дон Хуан пришёл на свиданье. Там ему отвязанные францисканцы и проломили голову. Проломили, а после этого распустили слух, что во всём, якобы, виновата каменная, внезапно ожившая статуя командора…. Эта история произвела на современников неизгладимое впечатление. Её стали рассказывать в назидание юношам. Мол, не стоит чрезмерно распутничать. За это и отгрести можно – по полной и расширенной программе…. Естественно, что данный модный сюжет был использован и многими ушлыми драматургами. Первым из них был знаменитый испанец Тирсо де Молина…

– Подожди, остановись – попросил Лёнька. – Получается, что мы будем ставить пьесу, уже хорошо известную в Испании? В чём же здесь заключается фишка?

– Нет, эта пьеса здесь неизвестна. Она, вообще, ещё нигде не известна. Сеньор де Молина напишет своего «Севильского распутника и каменного гостя» лет так, – Тиль слегка задумался. – Лет так через семьдесят пять. Очередной «плагиат на опережение», как ты любишь выражаться…. После Тирсо де Молина к этой теме обращались (обратятся?), и многие другие знаменитые литераторы. Например, такие, как: мэтр Джилиберти, месье Даримон, месье де Вильё, великий Мольер, юное дарованье Том Корнель, мечтательный лорд Байрон, наш непревзойдённый Пушкин. Ну, и так далее. Всего более ста пятидесяти талантливых и весёлых рыл…. Поэтому мы будем ставить нечто среднестатистическое. Из серии: – «С миру по нитке…». Главное, что действие будет происходить в средневековом Толедо, а главную героиню будут звать – «Анной».

– Почему – Толедо?

– Во-первых, раньше именно там – долгие-долгие годы – и располагалась испанская столица. Всего несколько лет назад двор Филиппа Второго переехал в Мадрид. А, во-вторых…. Сейчас я тебе расскажу краткую биографию достославного Фернандо Альвареса де Толедо, герцога Альбы Третьего. Слушай…. Отец Фернандо погиб во время очередной войны с маврами. Поэтому мальчика, отобрав у матери, воспитывали в доме деда, Второго герцога Альбы, человека мрачного, мнительного и жестокого. Сиротинка горькая, короче говоря, обделённая отцовской и материнской лаской…. Потом, уже в отрочестве, нашего героя забрали в Толедо, во дворец. Почему – забрали? А его родная бабушка, видите ли, была родной сестрой королевы Хуаны Энрикес. То есть, Фернандо Альварес состоял в кровном родстве с самим Карлом Пятым. Тут всё оно и завертелось…. С одной стороны – несчастное детство, постоянные тумаки, нравоученья и брань. С другой – голубая кровь, личное покровительство императора и полная безнаказанность. Термоядерная смесь, блин горелый…. Ударился молодой герцог Альба во все тяжкие. Особенно касаемо женского пола. Соблазнял, бросал. Вновь соблазнял…. Естественно, не обошлось и без тёмной истории. Однажды, в патио собственного дома, был найден граф Эболи-средний. Мёртвый, понятное дело, с кинжалом в спине. А в доме обнаружили и его шестнадцатилетнюю дочь Анну. Мёртвую, ясные оливки, в петле. Потом нашли и предсмертную записку, мол: – «В моей смерти прошу винить Фернандо Альвареса де Толедо, герцога Альбу Третьего…». Разразился страшный скандал. Многочисленные и воинственные Эболи принялись усердно точить кинжалы. Но вмешался всесильный император Карл и разрулил ситуацию: лёгкомысленного Фернандо Альвареса срочно женили на юной Марии Энрикес, дочери графа Альба-дель-Листе. А ещё через полтора месяца отправили на войну. То ли в Венгрию, то ли в Германию. Карл Пятый был очень воинственным человеком. Вот, собственно, и вся история…. Понял теперь, увалень фламандский, в чём заключается мой гениальный план?

– Конечно. Ага. Понял, – потерянно пробормотал Макаров. – Как не понять? Чай, не тупее тупых…

– Вот, и ладушки, – поднялся на ноги Тиль. – Сиди, братишка, поддерживай огонь, да посматривай по сторонам.

– А ты куда?

– Пойду к реке, искупаюсь. Иеф и Тит Шнуффий. Как вы относитесь к ночным водным процедурам? Положительно? Тогда – за мной…

Утром они въехали в Альба-де-Тормес.

Не обошлось, правда, и без происшествий. Не хотели заспанные стражники открывать городские ворота. Мол: – «Бродячих циркачей не заказывали. Наш герцог очень строг и шутов не жалует. Проезжайте мимо, голь подзаборная…».

Пришлось Тилю слезть с повозки и продемонстрировать – через железную решётку в правой створке ворот – конверт с ярко-оранжевой печатью Молчаливого.

Эффект не заставил себя долго ждать. Мерзко и долго заскрипел ключ в ржавом замке, ещё через минуту створки ворот плавно разошлись в разные стороны.

Два солдата, на широких поясах которых висели короткие мечи в деревянных ножнах, остались стоять на месте. А третий, прислонив алебарду к каменной стене, резво засеменил в сторону чёрного замка.

– Стоять! – не терпящим возражений голосом велел Даниленко. – Вернуться! Молодец…. К герцогу направился?

– Так точно. Доложиться.

– Про конверт с печатью принца?

– Ага, – покорно выдохнул стражник.

– Ага – хрен старого быка, – передразнил Тиль. – Передашь дону Фернандо следующее. В Альба-де-Тормес прибыла знаменитая театральная труппа «Глобус и клоуны». Завтра, сразу после первого «вечернего» колокольного звона, мы дадим на городской площади спектакль под названьем – «Каменный гость». За этим знаковым представлением уже наблюдали (и одобрили его), все знатные представители фламандской аристократии. Например, принц Оранский Вильгельм, а также Эгмонт Ламораль и Горн Филипп де Монморанси…. Повтори!

– Принц, Эгмонт и Монморанси.

– Молодец. Продолжаю…. Возможно, что по прибытию в Мадрид данный спектакль будет сыгран и перед венценосными очами короля Филиппа. Мы почтём за честь, если высокородный герцог Альба – завтра вечером – почтит своим вниманием нашу театральную площадку…. Повтори!

– У короля Филиппа – венценосные очи. Он обожает смотреть спектакли. А вы будете польщены, если наш герцог заявится к вам в гости…

– Ладно, и так сойдёт. Свободен…. Но, Буцефал! Трогай!

– Собор, церковь, собор, – комментировал Лёнька. – Снова церквушка…. Интересно, зачем в крохотном городке наличествует столько зданий, предназначенных для служителей культа? Кстати, командир хренов, а почему мы даём спектакль завтра вечером, а не сегодня?

– Разведку надо провести. Составить окончательную диспозицию…. Вижу в правом проулке вывеску постоялого двора. Сворачиваем…

После того, как была завершена процедура заселения (в просторный зал, предназначенный для всей честной компании), Даниленко отдал очередной судьбоносный приказ:

– Репетировать, репетировать и ещё раз – репетировать! Чтобы текст завтра от зубов отскакивал! Территорию же постоялого двора попрошу не покидать. Без отдельного приказа, понятное дело.

– Почему это – не покидать? – возмутилась свободолюбивая Герда. – С каких таких каталонских коврижек?

– Потому. Задницей чувствую, что в этом городке не безопасно. Аура тёмная висит над узкими улицами…

– Аура, говоришь? Сам-то куда собрался? Получается, что тебе, Уленшпигель, можно? А нам, выходит, нельзя?

– Выходит, что так. Отставить споры! Погуляю немного, наведу справки, воздух понюхаю и вернусь. Не скучайте…

Тиль, поправив ножны с кинжалом, висящие на левом боку, ушёл.

Прошёл час, второй, третий. Репетиция шла откровенно вяло, что называется, без огонька.

– Мне всё это надоело, – заявила Гертруда. – Пройдусь по близлежащим улочкам.

– Как это – пройдусь? – возмутился Макаров. – Ведь, чётко было сказано, мол, опасно…

– Не будь, Гудзак, занудой. Тебе, пузан, это совершенно не идёт. Я Людвига и Томаса прихвачу с собой. Они ребятки шустрые и тёртые, заступятся – ежели что. А ещё я умею оглушительно визжать. Типа – на всю округу. Как визг услышишь, так и беги, прихватив тяжёлую дубину, на помощь…. Всё, разговор окончен. Покедова.

Минут через двадцать-тридцать троица вернулась назад.

– Чёрт знает что! – закипая от праведного гнева, оповестила раскрасневшаяся Герда. – Все мужики – бабники! Включая хвалёного Уленшпигеля. Мол: – «Погуляю немного, наведу справки, воздух понюхаю и приду…». Врун наглый и дешёвый! Стоит возле местной таверны и активно чешет языком с тремя смазливыми девицами. А одну из них даже за талию нежно приобнимает ладошкой, которая медленно сползает всё ниже и ниже. Так увлёкся разговором и всем прочим, что нас даже не заметил. Балабол лицемерный и похотливый…

Даниленко появился только во время ужина.

Вошёл, снял с головы знаменитую фетровую шляпу с ободранным фазаньим пером, пристроил её на один из спальных сундуков, после чего пожелал всем приятного аппетита. А получив в ответ лишь угрюмое молчание, забеспокоился:

– Что случилось, дорогие соратники и соратницы? Какая навозная муха вас укусила? Неужели, зелёная?

Гертруда, поднявшись из-за стола, чётко и немногословно изложила суть возникших претензий. Закончила же она своё пламенное выступление следующими словами:

– А ещё, морда длинноносая, заверял, что является приличным и положительным человеком. Мол: – «Имею трепетную норвежскую невесту, поэтому на других женщин никогда не заглядываюсь…». Гудзак! Врал данный ухарь белобрысый про любимую невесту?

– Не врал, – стараясь не смотреть в сторону приятеля, ответил Лёнька. – Зазноба, действительно, существует. Рыженькая такая, приветливая и разговорчивая. Зовут – «Сигне»…. Как-то, брат, оно не того. Нехорошо получается. Типа – не по-честному…

– Охренеть можно, – картинно схватился за голову Тиль. – Они мне морали будут читать. Причём, морали нравственного толка. Забыли, что мы находимся…э-э-э, на недружественной территории? Здесь каждая крупинка информации является бесценной. Понимаете? Каждая! И, вообще, во время активных боевых действий чистоплюйство неуместно. Азбука, блин…

– Недружественная территория? Активные боевые действия? – изумился впечатлительный Франк. – С чего бы это, вдруг?

– Отойдём в дальний угол, старина, – заговорщицки подмигнул Яну Даниленко. – Объясню кое-чего.

– А, почему нельзя всем сразу – всё объяснить? – возмутилась Герда. – Зачем нужны эти дурацкие секреты?

– Затем и нужны. Каждому шептать на ухо? Времени жалко. Обрисовать сложившуюся ситуацию в полный голос? Полностью исключено. Где железобетонные гарантии, что за дверьми и под окнами нет чутких посторонних ушей? Да и в стенах, вполне возможно, заранее насверлены специальные «слуховые» отверстия. Ничего хитрого. Обычные фортеля, направленные на оперативное и действенное выявление неблагонадёжных элементов. То бишь, еретиков…. Короче говоря, я по-быстрому пообщаюсь с главой семейства ван Либеке и отвечу на все его каверзные вопросы. А уже потом пусть он сам решает – что и когда вам, оглоедам цирковым, перерассказать…. Кстати, после ужина я снова уйду. Куда? Хороводиться с болтливыми девчонками, понятное дело. То есть, добывать дополнительную стратегическую информацию. Сигне? Она у меня девушка умненькая и понятливая, наверняка, не стала бы возражать. Это же для пользы общего дела, не более того. Пошли, Ян, пообщаемся…

На следующее утро все члены цирковой труппы «Глобус и клоуны» выглядели на удивление серьёзными и важными.

«Пылким и пафосным фламандским патриотизмом отдаёт за версту», – мысленно усмехнулся Макаров. – «Видимо, соратники прониклись важностью решаемых задач. Кстати, похоже, что я являюсь самым не информированным человеком в труппе. И, собственно, поделом. Нечего было строить из себя понятливого и догадливого чувака. Кто мешал – ещё в Амстердаме – подробно расспросить Серёгу обо всём? Правильно, никто не мешал. Значит, сам виноват…».

На городской площади, примыкая к стене одного из домов, был установлен просторный деревянный помост.

– Данное сооружение предназначено для особо важных и выдающихся городских персон, – охотно пояснил информированный Тиль. – В-первую очередь, для самого герцога Альбы, местного полновластного Хозяина. Ну, и для всех прочих начальничков – профосов, бургомистров, прокуроров и инквизиторов. С этого помоста тутошняя знать обожает наблюдать за допросами, пытками, казнями и другими не менее интересными событиями…. Значит, сцену оборудуем строго напротив помоста. А вон там установим вспомогательный шатёр для переодеваний…. Эй, Франк и Отто! Побегайте по городу. Как это – зачем? Бегайте и вопите, мол: – «После первого «вечернего» колокола состоится спектакль – «Каменный гость»! Только сегодня, только один раз! Не пропустите!». Городишко-то крохотный. Минут за двадцать-тридцать можно весь оббегать…

Сразу после обеда на площади появились стражники. Десятка, наверное, полтора. Появились и сноровисто рассредоточились парами, внимательно наблюдая за подозрительными комедиантами.

– Наблюдайте, родные, – занимаясь установкой шатра, незлобиво ворчал под нос Макаров. – Работа у вас, псов сторожевых, такая. Вдруг, непонятные приезжие задумали укокошить высокородного герцога? Неплохо было бы, честное слово, укокошить. Только упёртый Уленшпигель по-прежнему не настроен делать ставку на прямые диверсии. Всё мудрит чего-то, мать его. Хитрован, блин горелый…. Ага, солдатики затащили на помост три солидных кожаных кресла. Знать, по числу будущих высоких гостей…

Минут за пятнадцать до начала спектакля на площадь въехала чёрная карета, украшенная вычурной позолотой и запряжённая четвёркой вороных откормленных коней. Стражники тут же бестолково засуетились и начали стягиваться к помосту.

Кони остановились. Из кареты неторопливо выбрались и величественно проследовали – по широкой лесенке – на помост: высокий худой старик в тёмном дворянском костюме, украшенном яркими самоцветами, молодая дама, облачённая в стильное платье (из серии – сплошные кружева и рюшечки во всех местах), и пухлый монах среднего возраста с нарядной епископской митрой на голове.

«Старикан, наверное, и является кровожадным герцогом Альбой», – предположил Леонид. – «Что можно сказать про него? М-м-м…. Слегка сутулый. Длинная-длинная шпага в ножнах на левом боку. Благородная седина, частично спрятанная под чёрной широкополой шляпой. Орлиный нос с характерной лёгкой горбинкой. Коричневатое худое лицо покрыто густой сетью глубоких морщин. Тёмно-карие равнодушные глаза с лёгким налётом вселенской скорби. Типичный идейный аскет, короче говоря…. Ох, уж, эти аскеты! Зачастую под маской аскетизма прячется самый натуральный и махровый фанатизм…. Его спутники? Ничего особенного. Девица – явная вертихвостка и профурсетка. Епископ? Обыкновенный средневековый епископ, так его и растак…».

Старик, состроив бесконечно-кислую гримасу, уселся в центральное кресло. Остальные гости, уважительно выждав с полминуты, оккупировали боковые.

– Кончайте, разгильдяи, пялится на помост, – рассерженной гадюкой зашипел Даниленко. – Проходим в шатёр. Быстрее. Переодеваемся, родные. Переодеваемся…

Вскоре зазвенел-забухал городской колокол. А когда он замолчал, трескучий густой голос Альбы, полный бесконечного презрения к окружающему Миру, велел:

– Начинайте, комедианты!

Они и начали. Естественно, с усердием и прилежанием.

Впрочем, к Лёньке это не относилось, так как ему досталась крохотная эпизодическая роль, играть которую предстояло уже в самом финале действа. То бишь, роль – «Статуи командора».

Оставалось лишь одно: наблюдать за представлением через узкую щель в полотнищах шатра, попивать – прямо из баклаги – сухое винишко и терпеливо ждать.

Спектакль, тем временем, шёл своим чередом.

Дон Гуан и его верный слуга прибыли – якобы – к городским воротам.

– Дождёмся ночи здесь? – принялся излагать Тиль, выряженный в дворянские одежды и кудрявый, слегка рыжеватый парик. – Ах, наконец, достигли мы ворот Толедо! Скоро полечу я по улицам знакомым, усы плащом прикрыв, а брови – шляпой…

Потом, естественно, он начал вспоминать женщин, соблазнённых когда-то. Вернее, только некоторых из них:

– В июле – ночью – странную приятность я находил в её печальном взоре и помертвелых губах. Это странно…. Ты, кажется, её не находил красавицей? И точно, мало было в ней истинно прекрасного…. Глаза. Одни – глаза…

Людвиг и Томас оперативно натянули – между сценой и зрителями – высокое чёрное полотно. Последовала смена декораций.

По безымянной улице Толедо шагали дон Гуан и его ветреная подружка Лаура (мадам Герда). Навстречу им (из-за циркового шатра), вышел некий испанский дворянин (Ян ван Либеке). Слово за слово. Короткая ссора. Дуэль. Неизвестный дворянин, «пронзённый» шпагой Даниленко, неловко упал на городскую мостовую.

– Он жив ещё? – презрительно цедя слова, поинтересовался дон Гуан.

– Ну-ну, жив, – осматривая тело, поморщилась Лаура. – Гляди, проклятый! Ты прямо в сердце шпагой ткнул. Небось, не мимо. И кровь нейдёт из треугольной ранки…

«А, ведь, Серёга на сцене – по некоторым визуальным признакам – слегка напоминает дона Фернандо Альвареса де Толедо», – смекнул Макаров. – «Та же лёгкая сутулость в облике. Характерная походка…. Ну, ухарь наблюдательный! На ходу подмётки режет…».

Он посмотрел в сторону помоста. Герцог Альба выглядел встревоженным. Сидел, неловко подавшись вперёд. А его большие костлявые ладони напряжённо, изо всех сил, сжимали подлокотники кресла.

Произошла очередная смена декораций.

Теперь подразумевалось, что действие происходит в парадной гостиной дворянского дома – высокие кувшины с цветами, столик красного дерева, стулья с резными спинками.

– Дома ли почтенный граф Эболи? – входя в гостиную, вежливо спросил дон Гуан.

– Отца нет дома, извините, – скромно потупив глаза, ответила молоденькая девушка в белом платье (Франк ван Либеке). – Присаживайтесь, сеньор. Придётся подождать…

Последовала беседа о том и о сём. Состоялось знакомство.

Вскоре Тиль (дон Гуан), не теряя времени даром, начал вешать на доверчивые девичьи уши «любовную лапшу»:

– Я только издали, с благоговеньем, смотрю на вас, когда, склонившись тихо, вы чёрные власы на мрамор бледный….

Девица, застеснявшись, покинула помещенье.

Появился её отец, граф Эболи (Ян ван Либеке, но в другом гриме). Произошла ссора. Коварный дон Гуан всадил графу в спину кинжал и отправился вслед за девицей.

Лёнька опять взглянул на помост. Лицо дона Фернандо Альвареса де Толедо (коричневое – совсем недавно), было белее качественно-накрахмаленной простыни.

Театральный акт завершился. Ему на смену пришёл следующий. В дело вмешались благородные монахи-францисканцы. Смена декораций, другая…

Наконец, пришла очередь Макарова – блеснуть театральным мастерством и талантом.

Он, стараясь не лязгать старыми и ржавыми рыцарскими латами, напяленными на него шустрой Гердой, вышел – под защитой чёрного полотна – из шатра на сцену и забрался-взгромоздился (не без труда), на деревянную тумбу, изображавшую могильную плиту.

Полотно убрали. К тумбе приблизился Тиль. Ну, и поехали – в полном соответствии со сценарием:

– Все кончено. Дрожишь ты, дон Гуан. – Я? Нет. Я звал тебя и рад, что вижу.

– Дай руку. – Вот, она…. О, тяжело пожатье каменной его десницы! Оставь меня, пусти! Пусти мне руку. Больно…. Я гибну! Кончено! О, донна Анна…

Раздались жиденькие аплодисменты.

– Спасибо, лицедеи, – поднимаясь на ноги, мерзким голосом проскрипел Фернандо Альвареса де Толедо. – Было очень смешно и поучительно. Уважили.

Рядом с деревянной тумбой на мостовую шлёпнулся тяжёлый кожаный кошель.

Ещё через пять-шесть минут чёрная карета, в которой находились герцог Альба и его спутники, укатила.

– Ничего не получилось, – огорчённо прошептал Даниленко. – Жаль. Такой классный план провалился. То бишь, пошёл прахом…

Глава двадцать девятая

Каменный гость

После того, как карета с герцогом покинула городскую площадь, остальная публика заметно оживилась – раздались громкие аплодисменты, послышались одобрительные вскрики-реплики, а в широкополые шляпы, положенные рядом со сценой, активно посыпались золотые и серебряные монеты.

Ажиотаж, впрочем, продолжался совсем недолго. Зазвенел-зазвучал второй «вечерний» колокольный звон, зовущий всех истинных католиков на молитву и ужин, после чего благодарные испанские зрители начали расходиться по домам.

Вскоре площадь опустела. Последними её покинули, предварительно выстроившись в ряд, широкоплечие стражники.

– И-а! – громко оповестил Иеф, мол: – «Приятно, когда вокруг только свои. Можно вволю поболтать, не опасаясь чужих любопытных ушей…».

– Гав! – незамедлительно поддержал ослика Тит Шнуффий, мол: – «Всецело согласен с тобой, приятель ушастый…».

– Полный и однозначный успех, – несуетливо освобождаясь от тяжёлых рыцарских доспехов, резюмировал Лёнька. – Почему же, друзья, вы не радуетесь? Скучные и хмурые какие-то. Словно пыльным мешком стукнутые из-за угла…. В чём дело? Объясните, пожалуйста.

– Опять Уленшпигель всех обманул, – печально вздохнула Гертруда. – Мечтатель белобрысый.

– Командир не виноват, – не согласился Франк. – Просто…

– Что – просто?

– Ну, всякие стечения обстоятельств.

– Какие конкретно?

– Насквозь гадкие и пакостные.

– Заканчивай, мальчик, ерундить…

– Прекращайте бесполезные споры! – вмешался в разговор Ян ван Либеке и, предварительно откашлявшись, объяснил: – Видишь ли, дружище Гудзак…. Предполагалось, что для герцога Альбы наш спектакль может стать неприятным и фатальным сюрпризом. Мол, здоровье у старикана слабенькое. Просмотрит он притчу о самом себе (причём, в присутствии многочисленных подданных), да и сыграет – от неожиданности, кромешного позора и всяческих душевных терзаний – в ящик. Старческое сердчишко, например, откажет. Или же мозги закипят…

– Ха-ха-ха! – не выдержал Макаров. – Ну, вы, ребята, даёте. Действительно, мечтатели. Дон Фернандо Альвареса де Толедо – это вам не хрен с горы. Наоборот, базальтовая скала, кремень, дамасский булат и тому подобное. Человек без сердца и нервов, образно выражаясь. Разве такого матёрого монстра можно пронять-достать пошлыми клоунскими штучками? Наивность глупая и не серьёзная…

– Во-первых, говорите, пожалуйста, потише, – попросил Тиль, пребывающий в пасмурном настроении. – А, во-вторых, Ламме, ты полностью прав. Заигрался я что-то. Нюх утратил. Избыточно проникся либеральными ценностями. Разнюнился. Не на ту дорожку свернул на коварном перекрёстке…

– Заканчивай, брат, заниматься самобичеванием. Встрепенись, встряхнись, выбрось из головы всякие глупости. Чай, не девица девственная и непорочная.

– Говоришь, мол, надо встряхнуться? – хищно оскалился Даниленко. – Ладно, так и быть. Заканчиваю грустить и печалиться…. Строиться, морды цирковые!

– Говори, пожалуйста, потише, – мстительно усмехнулась Герда. – Построились. Что, пардон, дальше?

– Значится так…. Переходим к запасному варианту. Срочно, не теряя ни минуты, выезжаем из города.

– Как же так? – искренне огорчился Франк. – Получается, что сволочной герцог…

– Т-с-с, молчи, – легонько пихнул в бок парнишку Леонид. – За длинным языком надо смотреть. Всегда. И, вообще, никогда не стоит перебивать мудрого командира. Пусть, и самозваного. Продолжай, Тиль.

– Спасибо, брат. Продолжаю…. Мы с Ламме остаёмся здесь. Разбираем шатёр. Пакуем в узлы театральные костюмы и прочий реквизит. Все остальные отправляются на постоялый двор. Запрягают коняшек, складывают шмотки в фургоны и прибывают сюда. Чем быстрее, тем лучше…. Вопросы отменяются. Выполнять! Время пошло!

Они занялись разборкой шатра.

– Что ты надумал? – спросил Макаров. – Возвращаемся к классическим, многократно-проверенным методам?

– Возвращаемся, – согласно кивнул головой Тиль. – В создавшемся раскладе не обойтись без разовой чёткой диверсии. Ну, никак не обойтись. Герцога Альбу надо нейтрализовать в обязательном порядке. Если, конечно, мы не хотим, чтобы через год наша прекрасная и гордая Фландрия утонула в крови…. Мы же этого не хотим?

– Естественно, не хотим…. Следовательно, сейчас театральная труппа «Глобус и клоуны» спешно покидает город. Ищем подходящее местечко и разбиваем ночной лагерь. А, что потом?

– Потом мы с тобой возвращаемся. Незаметно перемахиваем через городские стены. Так же незаметно проникаем во дворец герцога. И, соответственно, отправляем достославного дона Фернандо Альвареса на свиданье к праотцам…. Желательно, конечно, сделать это, что называется, «неявно». Мол, произошёл бытовой несчастный случай. Или же, наоборот, приключилась естественная смерть…. Имеются и рабочие варианты. Вполне, на мой взгляд, дельные. Общеизвестно, что Альба Третий неравнодушен к доступному женскому полу и к разнообразным алкогольным напиткам. Мол, посмотрел спектакль «Каменный гость», расстроился и – от того расстройства – упился до смерти. То бишь, упал по пьяной лавочке и, к несчастью, ударился виском об острый угол дубового стола. В нашем фургончике валяется с пяток пустых бутылок из-под вина. Прихватим их с собой. Одну потом вложим в мёртвую старческую ладошку, а остальные разбросаем – в художественном беспорядке – по графской спальне…. Существует и альтернатива. Аккуратно придушим благородного идальго подушкой, а потом затолкаем ему в мёртвую глотку несколько рыбных костей. Причём, так, чтобы одна из них торчала изо рта. Мол, старый перец слегка выпивал, закусывал вкусной рыбкой, а потом – чисто случайно – подавился. Рыбные кости? Не вопрос, найдём…. Как тебе такая нехитрая диспозиция?

– Ну, не знаю…, – засомневался Лёнька. – Не, про «упился-подавился» я ничего не имею против. Обтяпаем в лучшем виде. Комар носа не подточит. Ничего хитрого…. А, как мы попадём в фамильный графский замок? Как узнаем, где находится конкретное спальное помещение? Каким путём будем отходить? Я уже молчу про всяких там стражников и слуг, которых, наверняка, предстоит убрать. Что делать с их мёртвыми телами? Тоже рыбные хрящи и кости запихивать во рты? Мол, произошло массовое «подавление»?

– За кого ты меня принимаешь? – скатывая полотно шатра в тугой рулон, обиделся Даниленко. – За юнца желторотого? Для чего я намедни полночи общался с местными девицами? Чего лыбишься? Думаешь, мол, соскучился по упругим женским прелестям? Соскучился, сосёнки стройные. Врать не буду. Но, дело не в этом…. Одна из шалав, как раз, трудится в интересующем нас замке прислугой. Моет полы и окна, помогает на кухне. Она мне много чего интересного и полезного рассказала. В свободное от объятий и поцелуев время, понятное дело. А также показала окно, за которым находится графская спальня…. Смекаешь? Так что, брат, не волнуйся. Имеются реальные шансы на успех. Прорвёмся. Не впервой…

Подъехали цирковые фургончики. Постояли пару минут, приняли груз и двух новых пассажиров, после чего проследовали дальше.

Возле городских ворот дежурила уже знакомая смена стражников, поэтому никаких трудностей и заминок не возникло. Мерзко и долго проскрипел ключ в ржавом замке, ещё через минуту створки ворот плавно разошлись в разные стороны.

– В Мадрид, наверное, торопитесь? – завистливо вздохнув, спросил стражник с алебардой.

– Это точно, – откликнулся Тиль. – Король Филипп, как всем известно, ждать не любит. Может, не дай Бог, и разгневаться.

– Что есть, то есть. Может…. Только, ведь, ночь приближается. Солнце совсем скоро спрячется за западными холмами. Как поедете в темноте?

– Как получится, так и поедем. Можно, на крайний случай, соскочить с повозки и вести передового коня под уздцы…. Но, Буцефал! Но! Спокойной смены, служивые!

– И вам, клоуны, счастливой дороги…

На перекрёстке Лёнька заволновался:

– Ты, брат, свернул не в ту сторону. Сейчас мы двигаемся вниз по течению реки Тормес, то бишь, на север. А Мадрид, как мне помнится, находится на юге.

– Разобьём лагерь на прежнем месте. Там, где провели предпоследнюю ночь, – успокоил Даниленко. – Я в каменной нише, недалеко от речного берега, сложил приличный запас сухих дров. На всю ночь хватит.

– Значит, ты изначально предвидел, что театральный трюк с «Каменным гостем» может закончиться «пшиком»?

– И такой вариант рассматривался. Как без этого? Я, всё-таки, уже взрослый человек. Типа – опытный, тёртый и виды видавший…

Закат истлел до конца, с неба медленно опустился вязкий фиолетовый полусумрак.

– Тпру, Буцефал! – натянул вожжи Тиль. – Приехали, ребятки. Эй! Слышите меня? Отзовитесь!

– Слышим, – откликнулись из сумрака. – Мы здесь.

– Обустраиваем лагерь!

– Поняли. Повторять не надо.

– Освобождай, Лёньчик, коня от упряжи.

– А ты куда?

– За дровами. Скоро вернусь…

Через десять-двенадцать минут ярко запылал дружелюбный костерок.

– Где у нас сёдла? – спросил Даниленко.

– Сёдла? – непонимающе пожала плечами Гертруда. – Какие?

– Обычные. Предназначенные для крепких конских спин.

– В нашем фургоне сложены. Между одёжными сундуками, – тяжело вздохнув, сообщил Ян ван Либеке. – Значит, решили, всё-таки, вернуться?

– Решили.

– Бог вам судья…. Кого возьмёте с собой третьим?

– Людвига. Или Томаса. Пусть решают между собой. Жребий, к примеру, тащат…. Ты, старина, не волнуйся. За городские стены мы вдвоём сползаем. Третий нужен лишь для того, чтобы лошадок постеречь.

– Я и не волнуюсь. То есть, волнуюсь, конечно, но сугубо в меру. Ладно, пошли. Выдам сёдла. А также парочку факелов, чтобы кони в темноте ног не переломали.

– Ещё нам понадобится длинная и надёжная верёвка.

– Найдём…

Они остановили коней возле каменной стены, примерно в двух километрах от городских ворот, и спешились.

– Высокая, – уважительно протянул Томас. – Как вы через неё переберётесь? Ума не приложу.

– Переберёмся, – пристраивая древко факела между двумя соседними валунами, заверил Тиль. – Только не здесь, а чуть подальше. Там, как мне рассказывали, часть стены обвалилась. Значится так…. Стой здесь, присматривай за коняшками и дожидайся нас. Второй факел, чисто на всякий случай, затуши. Всё ясно?

– Почти, – засмущался юноша. – А, вот…. Как же вы без факела?

– Обыкновенно. Наш Гудзак умеет видеть в темноте. Ну, как домашняя кошка.

– Хуже кошки, – по-честному признался Макаров. – Но, тем не менее, кое-что вижу…. Пошли?

– Выступаем. Причём, не ведая страха и сомнений…. Подожди. Что это звякнуло?

– Пустые бутылки в моей наплечной сумке. Прихватил, как и было велено. А рыбьи кости, завёрнутые в тряпицу, запихал в карман камзола.

– Молодец, спора нет. Но звяки и звоны нам сегодня противопоказаны. Вот, старенькая ветошь. Оберни бутылочки…. Обернул? Двигаем. Не скучай, Томас…

Пройдя вперёд метров шестьсот, Лёнька, шагавший первым, резко остановился.

– Что случилось? – тревожно забубнил ему в ухо Даниленко.

– Впереди всё завалено камнями…. Ага, это верхний край городской стены осыпался. Всё верно тебе девицы доложили…. Что же, высота здесь подходящая, чуть больше трёх метров. Переберёмся. Приседаю. Ставь ступни ног мне на плечи…. Готов? Выпрямляюсь.

– Оп, забрался. Держи, Лёньчик, верёвку. Лезь…. Давай, толстяк, старайся. Ещё. Не ленись. Ещё. Молодец…

Вскоре они уже находились за городской стеной.

Из-за низких рваных туч выглянул светло-жёлтый диск Луны.

– До чёрного герцогского замка – метров сто пятьдесят, не больше, – прошептал Леонид. – Повезло, мы попали на «внутреннюю» территорию. Вон к основной стене примыкает дополнительная, отделяющая замок и всякие вспомогательные постройки от города…. Странно, но нигде не видно стражников-охранников.

– Здесь по ночам принято выпускать на свежий воздух голодных сторожевых собак, – также тихо пояснил Тиль. – Кажется, испанских догов. Хотя, могу и ошибаться. Но сегодняшняя ночь особенная. Собаки, накормленные до отвала, остались на псарне. Как думаешь, почему?

– Глупая и похотливая служанка ждёт твоего визита?

– Угадал, бродяга. Сообразительный…. Теперь внимательно посмотри на замок. Всякие башни, башенки и переходы между ними нас нынче не интересуют. Там расположены всякие парадные залы, столовые, гостиные, оружейные комнаты, мастерские, кухня и кладовые. А, вот, в том трёхэтажном флигеле располагаются жилые помещения. Видишь – на третьем этаже – два высоких стрельчатых окна?

– Вижу.

– Там расположена графская библиотека. А на втором – спальня высокородного дона Фернандо. Поэтому и окошки там другие – маленькие, скромные, без особых затей.

– В одном из них теплится свеча.

– Во-во, нам туда и надо. Итак, какие будут предложения по конкретным действиям?

– Стандартные предложения, – тихонько усмехнулся Макаров. – Рядом с флигелем растёт высоченное дерево. Кажется, грецкий орех. Залезаем на деревце. Перебираемся на крышу. В нужном месте спускаем вниз верёвку. Вот, только окно…. Не стекло же, в самом деле, разбивать? Шум-звон. Набегут слуги и охранники. Какой в этом смысл?

– Ничего разбивать не надо. Исидора (ну, та сексуально-озабоченная служанка, запершая собак), уверяла, что сейчас – по летней жаре – окна никогда не запирают. Мол, только прикрывают, оставляя узкую щель. То бишь, вставляют в зазор – между оконной рамой и подоконником – какой-нибудь плоский твёрдый предмет. Например, в меру толстую книгу…. А про дерево и крышу ты прав. Пошли. Тряхнём стариной…

Минут через пятнадцать-двадцать, слегка помучавшись и попыхтев, они оказались на крыше флигеля.

– Труб каких-то везде и всюду понатыкали, – принялся ворчать Лёнька. – Запросто все ноги можно переломать. Черепица, опять же, скользкая. Видимо, выпала обильная ночная роса. Типа – конденсат. Осторожнее. Иди чётко за мной…. На фига здесь – трубы? Климат-то тёплый. То есть, жаркий. Всё равно печи топят? В смысле, камины? Очередная аристократическая прихоть?

– К каминам и печам эти низенькие трубы не имеют ни малейшего отношения, – возразил напарник. – Обыкновенные вентиляционные ходы. Вернее, выходы…. Сам же говоришь, мол: – «Климат жаркий». Следовательно, что?

– Что?

– Без хорошей вентиляции жизнь может превратиться в Ад кромешный. Ночная духота, она не способствует здоровому сну. А хроническая бессонница – в свою очередь – приводит к хроническому негативу…. Поэтому и труб на крыше так много. Почти каждое жилое помещение имеет свой персональный вентиляционный ход. Дождь? Ну, не знаю. Возможно, здесь дождевую воду очень ценят и старательно, при первой же возможности, собирают…. Стой. Слышишь?

Из широкого буро-ржавого раструба, вставленного в кирпичную трубу, доносились неразборчивые бормотанья.

– Сейчас, минутку…, – Макаров встал на колени и поднёс правое ухо к раструбу. – Ага, пересказываю…. Анна. О, моя Анна. Я виноват, виноват. Как же я виноват перед тобой…. Вернуть всё назад? Но, как? Не знаю. Жить не хочется…. Где же ты, Каменный гость? Приди, молю…. Голос – пьяный до полной невозможности. Видимо, герцог переживает. Достали-таки засранца. Вот, миляга и нарезался – как заскорузлый портовый грузчик.

– Нашли нужное место, – обрадовался Тиль. – Отлично. Дождёмся, когда клиент завалится спать, спустимся по верёвке, влезем в окно и обтяпаем дельце. Верёвку я привяжу к этому каменному выступу…

– Подожди, братишка.

– Что такое?

– Идея появилась. Не Бог весь что, но попробовать стоит.

Лёнька, вынув кинжал из ножен, отрезал от верёвки короткий кусок, убрал кинжал обратно, достал из кармана сюртука тяжёлый бронзовый гвоздь, подобрал с крыши длинную сухую ветку и ловко привязал к её концу гвоздь. Потом он, встав на колени, опустил ветку (вместе с гвоздём), в нужную трубу и сделал рукой, в ладони которой была зажата ветка, несколько резких движений.

– Бум, бум, – глухо загудело в трубе. – Бум…

– В спальне этот звук многократно сильнее, – предположил Даниленко. – Бухает, наверняка, от души.

– А то, – Леонид снова приблизил ухо к раструбу. – Ретранслирую…. Что это? Зачем? Неужели? Мне страшно. Холодный пот течёт по спине…. Подержи-ка.

Передав ветку товарищу, Макаров сложил ладони рупором и забормотал в трубу:

– Это я, граф Эболи-средний, коварно умерщвлённый тобой. Вернее, каменная статуя…. Я иду к тебе. Трепещи, подлый герцог Альба. Месть неотвратима. Это говорю я, Каменный гость. О, тяжело пожатье каменной десницы…. Пошевели, Серёга, палкой.

Из раструба, заглушая стуки гвоздя о кирпичную кладку трубы, раздался отчаянный визг, ещё через пять-шесть секунд загрохотало.

– И зачем я связался с тобой, охламоном? – загрустил Тиль. – Сейчас паника начнётся. Слуги набегут. Будет объявлен всеобщий шухер…

– Не суетись, – не вставая с колен, шёпотом посоветовал Лёнька. – Сейчас, всё прояснится…. Тишина. Ага, тихонько заскрипело. Кто-то входит в графскую спальню. Входит, и начинает вопить как резаный, мол: – «На помощь. Хозяина разбил паралич…». Вот, дельце и сладилось. Сматываемся, пока не поздно…

Глава тридцатая

Чилийские льяносы

Смылись, конечно. Спустились – по могучему грецкому ореху – с черепичной крыши, перемахнули через забор, сели на коней, доскакали до ночного лагеря, спешились, подошли к костру.

– Пить, – жалобным голосом попросил Макаров. – Желательно, блин горелый, пивка.

– В Испании с пивом плохо, – печально усмехнулся Ян ван Либеке. – Дикая страна. Ничего в пивоварении не понимают. Да и запасы вина у нас подходят к концу…. Может, обойдёшься кипятком?

Но Гертруда, узнав, чем закончилась история с герцогом Альбой, обрадовала:

– У меня в фургоне спрятана баклага с пивом. Везу ещё из Фландрии. Мол, на какой-нибудь особый и значимый случай…. Похоже, что он наступил. И греха не взяли на Душу, и милую сердцу Родину избавили от жестокосердного палача. Молодцы, одним словом. Ничего не скажешь. Сейчас принесу.

Когда предложенная баклага опустела, Тиль сообщил:

– А, вот, поспать, братья и сёстры по высокому ремеслу, не получится. Запрягайте коней в фургоны. Надо – чисто на всякий случай – отъехать от Альба-де-Тормес подальше. Перестрахуемся. Обойдём городок с востока, а потом, уже на рассвете, свернём на юг. Ближе к обеду разобьем качественный бивуак – покушаем и немного поспим…. За дело, ребятки! Зелёные сопли потом будем жевать. Когда все дела завершим и вернёмся во Фландрию. Успешно, зяблики озябшие, завершим и вернёмся, понятное дело, с однозначной победой…

Лёнька, крепко сжимая в ладони правой руки древко зажжённого факела, размеренно шагал по просёлочной дороге. Надо заметить, по просёлочной средневековой испанской дороге. Рядом с ним, ведя за уздечку верного Буцефала, шёл Даниленко. Сзади, отставая друг от друга метров на пятнадцать-двадцать, мелькали-перемещались ещё два крохотных светло-оранжевых огонька – это за ними следовали остальные цирковые фургончики. Естественно, под бдительным и неусыпным надзором Иефа и Тита Шнуффия.

– Слушай, а что содержится в письме? – спросил Макаров. – О чём наш друг Молчаливый пишет королю Филиппу?

– Ну, много о чём, – хмыкнул Тиль. – Делится последними фламандскими новостями, слухами и сплетнями. Клянётся в вечной верности. Хвалит усердного и старательного кардинала Гранвеллу. Отчитывается по сбору налогов в королевскую казну.

– А, про нас?

– И про нас тоже. Принц Оранский – в меру навязчиво – нахваливает высокое мастерство театральной труппы «Глобус и клоуны». Советует посмотреть – в обязательном порядке – знаменитые трагедии и комедии. Рекламирует господ Уленшпигеля и Гудзака в качестве интереснейших собеседников и опытнейших путешественников, объездивших практически весь Мир вдоль и поперёк. Включая даже такие экзотические края и территории, как Патагония, провинции Рио де ла Плата и Рио-Негро, а также великолепная и непревзойдённая Мендоса…

– Причём здесь – Южная Америка? – удивился Леонид.

– Ты же, братишка, веришь во всякие народные приметы? – вопросом на вопрос ответил Даниленко.

– Верю, ясен пень.

– Вот, и я, глядя на тебя, начал верить. Поэтому не обижайся, но…. Короче говоря, боюсь сглазить. Рассказал, понимаешь, семейству ван Либеке о шутке с герцогом Альбой. И, что? Чуть дело не сорвалось.

– Так, ведь, не сорвалось…

– Всё равно. Лучше, на этот раз, перестраховаться.

– Хотя бы намекни, – попросил Макаров.

– Ладно, так и быть, – хитро улыбнулся – в отблесках походного факела – Тиль. – Слушай…. Во-первых, испанский король Филипп Второй – в последние два года – имеет…э-э-э, определённые проблемы со здоровьем. То бишь, с выполнением конкретной, важной и приятной одновременно, функции. Во-вторых, мы поставим в Мадриде – «Ромео и Джульетту». Нет, слегка погорячился. Названье тоже придётся изменить. Ради пущего эффекта. Например, на – «Родриго и Мария». В-третьих, это будет не трагедия, а, наоборот, слезливая мелодрама со счастливым концом. В-четвёртых, действие упомянутой мелодрамы будет разворачиваться в аргентинском Буэнос-Айресе…. Как оно тебе? Одобряешь генеральную линию? Понял суть задуманного?

– Более или менее. А, разве, Буэнос-Айрес уже существует?

– Лет тридцать пять, как заложен. Там даже успели возвести парочку полноценных католических соборов, стены которых облицованы изнутри древесиной ценных пород. Чёрное дерево, красное, розовое…. Ага, на востоке заалело. Скоро рассвет, ночная темнота отступает прямо на глазах. Всё, туши факел. Забираемся на облучок. Наш славный Буцефал, похоже, больше не нуждается в поводыре…

После сытного обеда путники поспали пару часиков, а потом Даниленко объявил:

– Приступаем, друзья и подруги, к репетиции. Франк, доставай из сундука тексты. Слегка поработаем.

Прошло минут сорок-пятьдесят, и Лёнька мысленно резюмировал: – «Да, от замысла великого старикашки Вильяма (ещё, кстати, и не родившегося), почти ничего не осталось. Что сохранилось, собственно, от шекспировского текста? Только знаменитые монологи и диалоги Главного героя и Главной героини…. Мелодрама? Ну-ну. Это Серёга, фраер длинноносый, себе льстит. Великая трагедия превратилась в пошлый фарс. Вернее, в классический водевиль…. Впрочем, задумка не лишена определённой элегантности. Из серии: – «В каждой клоунской репризе есть только крошечная доля репризы». Может, и прокатит…».

Долго ли, коротко ли, но театральный караван, состоящий из трёх стареньких фургончиков, приблизился к испанской столице вплотную.

– Чувствуется, что мы находимся в самом центре Пиренейского полуострова, – лениво посматривая по сторонам, сообщил Макаров. – Воздух очень сухой и слегка тяжёлый. Среднегорье, блин горелый.

– Это точно, что среднегорье, – не выпуская из ладоней вожжи, подтвердил Тиль. – Примерно шестьсот семьдесят пять метров над уровнем моря. Как результат – резко-континентальный, очень сухой климат. Летом жарко, почти без дождей. Зимой же – по сравнению с прибрежными районами Испании – достаточно холодно. Иногда даже снег выпадает.

– А, что это за горы на западе?

– Горный массив – «Сьерра-де-Гуадаррама». Высота некоторых вершин и пиков превышает двухкилометровую отметку.

– Говоришь, что здесь туго с дождями? – заинтересовался Лёнька. – Откуда же местные жители берут питьевую воду? С речками и ручьями тут тоже не густо. Раз, два и обчёлся.

– «Мадра», в переводе с арабского языка, означает – «водный источник». В этом районе залегают – недалеко от земной поверхности – несколько горных пластов, богатых подземными водами. Так что, проблема с водоснабжением решается с помощью многочисленных колодцев…. Вижу впереди каменную высокую стену. За ней, судя по всему, и располагается искомый Мадрид.

– Смотри, по правую руку наблюдается какая-то грандиозная стройка. Как раз у подножия гор Сьерра-де-Гуадаррама.

– Это строится так называемый – «монастырь Эскориал», – пояснил всезнающий Даниленко.

– Почему – так называемый?

– Эскориал, на самом деле, будет являться…. Стоп-стоп. Это я немного погорячился. То бишь, слегка опережаю события, которые могут и не состояться. В этом Мире не состояться, я имею в виду…. Сформулирую чуть по-другому. Эскориал, на самом деле, задуман испанским королём в качестве символического центра его безграничного владычества, сочетая в себе и королевскую резиденцию, и монастырь, и династическую усыпальницу. Ну, не любит Филипп местную аристократию. Более того, будучи человеком по-настоящему религиозным, он мечтает жить под одной крышей с монахами ордена Святого Иеронима.

– Поэтому Филипп и столицу перенёс в другой город?

– В том числе. Мол, многие чванливые испанские гранды предпочтут остаться в Толедо, в своих многовековых фамильных гнёздах.

– Эскориал ещё только строится. А, где король Испании проживает сейчас?

– В Жёлтом дворце, выстроенном из местного светлого песчаника. Вообще-то, это старинный мавританский замок, наспех перестроенный каким-то местным графом. Теперь – временная королевская резиденция. Скоро, надеюсь, мы посетим Жёлтый дворец с визитом. С премьерным театральным визитом, надо полагать…

Примерно через час с маленькой кепкой фургоны – один за другим – въехали в город.

– Ерунда какая-то, – искренне удивился Макаров. – Я же раньше, ну, в нашем старом Мире, посещал Мадрид. Причём, в качестве любопытного туриста. Абсолютно ничего похожего. Дома совсем другие. Улицы узенькие-узенькие…. Ага, речка Мансанарес. А, где же знаменитая площадь Пласа-Майор? Она же, как мне помнится, древняя-древняя…

– И ничего подобного, – возразил Тиль. – Мадрид всего-то несколько лет, как стал столицей Испании. Поэтому все глобальные строительные работы ещё впереди. Пласа-Майор – вот, на этом месте – начнут создавать примерно лет через двадцать пять. Данные же дома, не ведая жалости, снесут, а на их месте построят новые. Все снесут, кроме вон того, приземистого.

– Точно, – обрадовался Лёнька. – Я уже видел это приметное здание. В нашем старом Мире, ёлочки пушистые. Это, кажется, м-м-м…. Монастырь «королевских босоногих монахинь»? Верно?

– Так оно и есть. «Монастырь де лас Дескальсас Реалес», если выражаться официальным казённым языком.

Повозки театральной труппы остановились возле среднестатистического постоялого двора.

– Располагайтесь и обживайтесь, – соскочив на мостовую, выложенную из буро-рыжих булыжников, велел Даниленко.

– Опять отлыниваем? – притворно нахмурилась подошедшая Герда. – Перекладываем пошлые бытовые дела на плечи терпеливых подчинённых? Куда намылился-то, бродяга белобрысый?

– Пройдусь к Жёлтому дворцу. Передам королю письмо от принца. Через начальника стражи, конечно.

– Подожди-ка, командир.

– Ну, чего?

– Помыться надо. Парадный сюртучок с кружевным воротником надеть. Волосы расчесать. Шпагу в ножнах, украшенных самоцветами, приладить на левый бок…. А эта дурацкая шляпа с фазаньим пером? Фи, какое мерзкое убожество! К королю же идёшь, клоун. Элементарное уважение надо соблюдать. Если, конечно, не хочешь попасть на костёр…. Засомневался? Ножками сучим неуверенно? Ха-ха-ха! Ладно, я же пошутила. Иди, родимый, иди…

Тиль вернулся часа через три с половиной и, смахивая со лба капельки пота, сообщил:

– У всех вельмож – во все Времена и во всех Мирах – очень плохо с совестью. На самом солнцепёке, суки позорные, заставили ждать…. Отдаю письмо главному стражнику, мол, передай адресату. А тот, узрев печать принца Оранского, почему-то заволновался и, велев оставаться на месте, убежал куда-то. Ладно, стою, потею. Приходит благообразный старикан-дворецкий – солидный такой весь из себя, упитанный, разодетый в пух и прах. Ну, чисто шкипер Ванроуд, только пожилой. Забрал старик у меня письмо. Я ему: – «Спасибочки, уважаемый! Если что – найдёте меня на постоялом дворе «Упитанный бычок». Рад был познакомиться…». Рассердился пожилой франт, мол: – «Молчать, смерд! Стой на месте и дожидайся ответа. Если отойдёшь в сторону, то головы лишишься…». Делать нечего. Покорно стоял и ждал. Чуть на солёный пот весь не изошёл. Вот, и говорю, мол, суки позорные. Собственно, всё. Доклад закончен.

– Как это – всё? – возмутилась Гертруда. – Что ответили-то?

– Ответ? Совершенно предсказуемый. Вернее, чёткий королевский приказ. Как, впрочем, и ожидалось…

– Заканчивай, братишка, выёживаться и паясничать, – перебил Макаров. – Говори по делу.

– По делу? Пожалуйста. Значится так…. Завтра, после первого «утреннего» колокольного звона, мы должны прибыть в Жёлтый дворец. А сразу после завершения королевского завтрака обязаны дать спектакль – «Родриго и Мария»…. Почему не вечером? Здесь именно утро считается самым прохладным временем суток. Аристократы же, мать их в одно место, потеть не любят. Мол: – «Не королевское это дело…».

Спектакль предстояло дать во внутреннем дворике королевского Жёлтого дворца.

Актёры труппы «Глобус и клоуны» (уже загримированные и облачённые в театральные костюмы), разместились в двух шатрах, установленных за низеньким деревянным помостом.

– Данный помост, очевидно, является сценой, – принялся шёпотом рассуждать Лёнька. – Значит, здесь регулярно даются театральные представления, за которыми высокородные зрители наблюдают вон с той террасы?

– Не то, чтобы регулярно, но даются, – откликнулся Даниленко. – Филипп Второй, вообще, считается «просвещённым европейским монархом». Любит природу, театр, литературу и живопись. Частенько выезжает на охоту и рыбалку. Книги читает. У него в Жёлтом дворце даже собрана одна из крупнейших в Европе библиотека, насчитывающая свыше двенадцати тысяч томов. Это, согласись, по нынешним средневековым Временам совсем и немало. Говорят, что Филиппа воспитывали в полном соответствии с трактатом – «Воспитание христианских принцев», вышедшим из-под бойкого пера наимудрейшего Эразма Роттердамского[41]. Что, впрочем, не мешает нынешнему испанскому королю поощрять массовые казни подданных, подозреваемых в ереси…. Ага, на указанной тобой террасе появилась почтеннейшая публика. Рассаживаются…. Тот худой длинноволосый дяденька – в чёрном камзоле с белым кружевным воротником, плотно охватывающим длинную жилистую шею – и является тутошним единоличным Властителем. Как тебе его окружение?

– Странное, по меньшей мере. Монахи, явно-выраженные книжные черви, да две пожилые невзрачные дамы. А, где блистательные вельможи? Где молоденькие вертихвостки?

– Вельможи, большей частью, остались в Толедо. Вертихвосток же король, как уже было сказано выше, вниманием не жалует. По крайней мере, последние два года. С тех самых пор, как у него возникли серьёзные трудности с выполнением одной очень важной функции…. Ага, королевский дворецкий дал отмашку белым носовым платком. Наш выход, Лёньчик. Вперёд и вверх…

Макаров, облачённый в скромный костюм южноамериканского аборигена, сжимая в руках охотничий лук (без стрелы, естественно), выскочил на сцену и, насторожённо покрутившись на месте, спросил:

– Кто прячется в густых кустах? Не бойся, путник. Выходи.

– Это я, дон Родриго Домингес, – появляясь на сцене, известил Тиль. – Идальго странствующий, благородный, славный.

– Что ищешь здесь ты?

– Женскую любовь. Забывшую меня – недавно…

Из последующего затем диалога до зрителей была донесена следующая важная информация. Каталонский дворянин среднего возраста Родриго Домингес, внезапно утративший интерес к женскому полу, (заболевший импотенцией, выражаясь напрямик), прибыл на берега великой реки Ла-Платы как раз для того, чтобы вылечиться от упомянутого неприятного недуга. Мол, один из путешественников, вернувшихся в Испанию, заверял его, что целебный воздух Аргентины способствует «возвращению юношеской прыти». Индеец, естественно, подтвердил справедливость этой медицинской сентенции и рассказал, как добраться до Буэнос-Айреса.

Людвиг и Томас своевременно натянули перед сценой чёрное бархатное полотно. Последовала смена декораций.

Дон Родриго находился теперь в гостиничном номере.

«Скорее всего, в мансардной комнатке захудалого постоялого двора», – мысленно хмыкнул Лёнька. – «Кстати, по сценарию действие происходит поздней осенью…».

Тиль, сладко потягиваясь, подошёл к бутафорскому окну и принялся с чувством излагать:

Ла-Плата – река, где не видны берега.

Незнакомые звёзды – играются с полночью.

Волны – цвета старинного, давно нечищеного столового серебра…

Лентяйка – местная горничная.

Ночью – не уснуть – в гостиничном номере:

Что-то постоянно – шуршит по крыше.

Шуршит – по стеклу и по подоконникам.

Всё шуршит и шуршит…

Что это? Темно, ничего не вижу.

А утром, распахнув окошко, понимаешь:

Может, это вам покажется странным,

Но везде и всюду летают —

Миллионы лимонных листьев, опавших с платанов.

И тогда многое – понимаешь…

Сеньор Домингес выглянул в окошко и восторженно охнул – по воображаемой городской улице беззаботно прогуливалась юная и прекрасная Мария Гонсалес (Франк ван Либеке), облачённая в миленькое белое платье с открытыми плечами.

Сердце дона Родриго учащённо забилось, а «интерес» к женскому полу значимо проснулся, о чём он и не замедлил торжественно объявить.

Дальше всё было, как могло показаться, просто и предсказуемо. Встреча. Знакомство. Диалоги. Монологи. Взаимные признания в любви. Красивые серенады и томные вздохи при Луне.

Но потом, как водится, случилась закавыка. В любовную идиллию вмешались отец и матушка Марии (Ян ван Либеке и мадам Гертруда). Выяснилось, что «Домингесы» и «Гонсалесы» являются – ещё по давнишним каталонским делам – злостными врагами.

Начались интриги и дуэли. Пришлось прибегнуть к проверенному «шекспировскому» средству. То бишь, к тайному венчанию и хитрому «индейскому зелью».

Мария – якобы – умерла. Состоялись пышные похороны, в которых была задействована вся театральная труппа «Глобус и клоуны», включая Иефа и Тита Шнуффия. Ослик перемещал по сцене «катафалк», а пёс скорбно, с благородным надрывом, подвывал.

Потом, ясные пончики, зажаренные в чистейшем оливковом масле, дон Родриго спустился «в склеп» и – с помощью «индейского тайного противоядия» – «оживил» юную супругу.

– Родриго, что мы будем делать? – спросил Франк ван Либеке. – Куда направимся?

– Конечно же, в славную Мендосу, – состроив слащавую физиономию, ответил Тиль. – Там с вечных гор стекают звонкие ручьи. А мужчины и женщины, позабыв про сон, ночи напролёт предаются – чувственной любви…

«Поэт хренов», – мысленно поморщился Макаров. – «Даже дельной рифмы толком подобрать не смог…».

Комедианты вышли на поклон.

Сперва зрители встретили их достаточно прохладно, но осознав, что Филипп Второй пребывает в состоянии нешуточной эйфории, принялись бурно аплодировать и громко кричать – «Браво!».

Потом благородная публика покинула террасу.

Во внутренний дворик спустился пожилой дворецкий и сделал два заманчивых предложения, не терпящих отказа. Леониду и Даниленко предписывалось незамедлительно проследовать в королевские покои, на аудиенцию. А всем остальным лицедеям – по устоявшейся средневековой традиции – пройти на дворцовую кухню, дабы полновесно насладиться качеством господских объедков, оставшихся после завтрака…

Филипп, нервно обгрызая ногти на пальцах правой руки, восседал на низеньком раззолочённом троне, установленном на квадратном помосте. Рядом с помостом стоял самый обыкновенный стул, на котором располагался непрезентабельный седобородый тип. За троном застыл – с обнажённым мечом в правой руке – темнолицый здоровяк в мавританских одеждах.

«Король, определённо, взволнован», – отметил Лёнька. – Более того, он нешуточно возбуждён. Из серии: – «До заветной мечты – рукой подать…». Дяденька на стуле? Облачён в чёрную бесформенную хламиду. Это не монашеская ряса. М-м-м…. На кого же он похож обликом? Пожалуй, на библиотекаря…. Мавр с обнажённым мечом? Обыкновенный средневековый сторожевой пёс. Не более того…».

Заметив вошедших, Филипп оставил ногти в покое и, одобрительно поглядывая на Даниленко, произнёс:

– Много слышал про тебя, Уленшпигель. Рад встрече.

После этого он перевёл взгляд на Лёньку и поморщился:

– Про тебя, Гудзак, этого сказать не могу. Как можно – не стесняться лысины? Не понимаю…. Ну, покинули волосы голову. Бывает. Но, как раз, для такого случая и придуманы парики. Прийти к своему королю с лысой головой? Воистину – неслыханная наглость!

– Простите, ваше Величество, – извинительно забормотал Макаров. – Виноват…

– Бог простит. Если, понятное дело, посчитает нужным. Отойди-ка, Гудзак, в сторонку, не мешай разговору…. Уленшпигель, ты бывал в Буэнос-Айресе?

– Конечно, ваше Величество, – не моргнув глазом, соврал Тиль. – Причём, неоднократно.

– Рассказывай. Не томи.

– Буэнос-Айрес, ваше Величество, расположен на берегу реки Ла-Плата. То есть, на берегу великой «Серебряной реки». С других сторон город окружает прекрасная южно-американская пампа…

– Остановись, шут, – поднимаясь с трона и хмуро поглядывая на Лёньку, велел король. – Не хочу я выслушивать занимательные истории в присутствии наглых и непочтительных подданных. Лысина отвлекает. Пойдём, Уленшпигель, немного прогуляемся по дворцовым залам…

Филипп и Даниленко, шагая рядом, удалились в правую дверь. Мавританский охранник, двигаясь мягко и совершенно бесшумно, проследовал за ними.

– Меня зовут – «Кристобальт Кальвет де Эстрелья», – вежливо представился седобородый дядечка. – Я являюсь первым учителем дона Филиппа. Причём, с самого отрочества. Литература, география, астрология, история живописи и прочих высоких искусств. Подойди, Гудзак, ближе. Поболтаем.

Впрочем, полноценного разговора не получилось. Когда стало понятно, что Макаров абсолютно ничего не смыслит в современной средневековой литературе, сеньор де Эстрелья утратил к собеседнику интерес. Недовольно хмыкнув, королевский учитель раскрыл толстый фолиант в малиновой бархатной обложке, лежащий до этого момента у него на коленях, и углубился в чтение.

Лёнька же, перебазировавшись на прежнее место, принялся рассуждать про себя: – «Эта аристократия сраная – офигеть можно. Капризные затейники, мать их…. Всё-то им не нравится. Принц Оранский от меня морду воротил, мол: – «Не люблю толстых…». Теперь король Испании привередничает, мол: – «Не люблю лысых…». То ли дело – нежная и тактичная Неле. Ни одного дурного слова не слышал от неё – относительно моей внешности. Где сейчас она? Что делает? Помнит ли обо мне?».

Из левых дверей, видимо, сделав широкий круг по дворцовым покоям, показались Тиль и Филипп Второй, за которыми неотступно следовал мавр-охранник.

Даниленко, панибратски поддерживая короля под костлявый локоток, заливался весенним мадридским соловьём:

– Воздух…. Чем же он пах, этот воздух? Чуть-чуть горчинкой, совсем немного – вчерашней дождевой водой. И ещё – чем-то незнакомым, неопределяемым так сразу…. Вскоре выяснилась и причина ночного скрежета-шуршания. Это лёгкий утренний ветерок гнал по тротуарам и крышам домов плотные стаи сухих листьев платанов. Сотни тысяч, а может, и миллионы миллионов жёлто-бурых и лимонных листьев летали повсюду, закручиваясь, порой, в самые невероятные спирали. Листья были везде, всё пространство за окном было заполнено ими. Предместья Буэнос-Айреса в первых числах мая – это один сплошной листопад….

Троица проследовала в правые двери, а минут через десять-двенадцать вновь появилась в левых.

Тиль продолжал увлечённо излагать свою научно-популярную лекцию:

– Завтрак был чем-то созвучен этому печальному листопаду – свежайшие пшеничные булочки с белым укропным маслом и яичница-глазунья с бело-розовым беконом. Причём, «глаза» у этой яичницы были непривычно нежно-алого цвета, цвета весенней утренней зари. Кофе. Да, это был настоящий кофе…. До условленного времени оставалось ещё целых два часа, и я решил немного погулять, осмотреться. По узкой улочке, мощённой неровными булыжниками, прошёл два квартала мимо разномастных двухэтажных домов под красно-коричневыми черепичными крышами и оказался в пампе…. Пампасы? Нет, это название совершенно не подходило для увиденного. Именно – пампа. Именно – она, женского рода…. Пампа – это сплошные холмы и холмики, заросли полузасохшего чертополоха, кусты колючего кустарника, пыль, летающие тут и там разноцветные стайки сухих листьев, и незнакомый тревожный запах. Чем пахнет в пампе? Какой глупый вопрос! В пампе пахнет – пампой….

Третий круг.

Серёга, резко поменяв географические пристрастия, вещал:

– Мендоса, она лежит в тени величественных горных хребтов Анд и здесь мало осадков. Однако на восточных склонах гор выпадает достаточно много снега, который при таянии наполняет реки, так необходимые для орошения виноградников. В том смысле, что эти виноградники только ещё предстоит посадить, предварительно привезя из Испании лозу…. Какая здесь земля! Не земля – а «виноградная» сказка: тёмно-красная, рыхлая, пористая, пропитанная ледниковой водой…. Вино, горный воздух, тишина. Что ещё надо – для полноценного «медового месяца»?

Четвёртый круг.

Тиль продолжал:

– Горы – высокие, остроконечные, неприветливые – начались сразу, едва остались за крутым поворотом последние лачуги переселенцев. Вскоре наш отряд вошёл в узкую и извилистую горную долину: лёгкая белёсая дымка, влажные чёрные камни, сырость, глухое угрожающее эхо. Впрочем, густая и разнообразная растительность здесь также присутствовала, склоны долины были покрыты амариллисами, фиалковыми деревьями, кустами дурмана, и различными кактусами – всех форм, фасонов и размеров…. Перед обеденным привалом отряд обогнул крохотное горное озеро, наполненное прозрачной, чуть голубоватой водой. Я обернулся назад: от озера к предгорьям спускались широкие лощины, заросшие кустами дикого орешника, и плавно вливались в обширные льяносы – плоские бесконечные равнины, на которых беззаботно паслись бескрайние стада домашних животных…

– Льяносы? – зачарованно переспросил испанский король.

– Ага. Голубые чилийские долины, где жизнь течёт по своим, насквозь причудливым законам. Где любовь между мужчиной и женщиной, яростно бушуя, не затихает ни на минуту…

Пятый круг.

– На кого же мне оставить Нидерланды? – заметно волнуясь, спросил Филипп Второй. – На сводную сестру Маргариту Пармскую? На кардинала Гранвеллу? Жаль, что герцога Альбу – ни ко времени – разбил паралич…. На кого, Уленшпигель?

– Не верю я, ваше Величество, всяким разговорчивым персонам, – сообщил Даниленко. – Одна маята от них. Слов много, дел мало. Во что я верю? Что приветствую? Солидное мужское молчанье, мой король.

– Дельные слова, шут. Дельные. Я подумаю над ними. Подумаю…. Ладно, на сегодня разговор закончим. Обед приближается, другие важные дела. Приходи завтра. С утра. После завтрака. Ещё поболтаем. Только один приходи, без этого лысого и мрачного Гудзака…

Прошла неделя.

Тиль, подошедший к обеду, объявил:

– Король Филипп Второй отбывает в Южную Америку. Собирается целая флотская армада, состоящая из множества фрегатов, бригов и галеонов. Время отплытия? Месяцев через пять-шесть…. Король желает прибыть в Буэнос-Айрес в конце мая месяца. То бишь, в самый разгар знаменитой аргентинской осени, когда – везде и всюду – летают, заворачиваясь в немыслимые спирали, миллионы буро-лимонных листьев, опавших с платанов. Тогда, когда – многое понимаешь. Особенно, глядя на юных девушек в элегантных белых платьях…

– Что это за солидный пергамент, крепко зажатый в твоих клоунских ладошках? – спросила дотошная Герда. – Наверное, очень важная бумага?

– Важней не бывает, – подтвердил Даниленко. – Королевский Указ, вверяющий управление всеми землями Нидерландов высокородному принцу Вильгельму Оранскому…. Ламме, ты где? Собирайся. Нас ждёт Брюссель. Поскачем, сил не жалея, до ближайшего порта. Идите сюда, славные ван Либеке. Обнимемся перед расставанием. Тит Шнуффий, попрощайся с Иефом…

Эпилог

Брюссель. Поздняя осень.

Поздняя? Ну, дело ясное, что по хлипким европейским понятиям. Не более того. Да, уж…

Раннее утро. Примерно плюс восемь-девять градусов по суровому старику Цельсию. Лёгкая туманная дымка, выползающая на Гран-плас. Выползающая?

Это точно. Выползающая. Многообещающе…

Итак. Гран-плас. Ужасный скрип. Ужасный, уши – вянут.

Створки ворот «Дома Короля» разошлись в разные стороны.

На площадь вышли двое – богато-одетые, важные, довольные собой и окружающим Миром.

– Ваши планы, благородный барон Гудзак? – вальяжно сплёвывая в сторону, поинтересовался высокий длинноволосый человек. – Тактические? Стратегические?

– Обычные планы, – почтительно поправляя длинную дворянскую шпагу на левом боку, ответил невысокий широкоплечий толстяк. – Сейчас, забравшись в карету, поеду в сторону Мейборга. Заберу с хутора господина Поста Неле и её родителей. Отправимся в Дамме. Намечается весёлая свадьба и всё такое прочее. Дел предстоит свершить – выше крыши «Дома Короля». Как-никак, я нынче назначен полновластным бургомистром города Брюгге. А Дамме, и вовсе, пожалован мне – на вечные Времена – в качестве фамильной баронской вотчины…. Стратегические планы? Будем дожидаться, когда приснопамятный Филипп Второй отправится в Южную Америку. Потом, выждав некоторое время, Молчаливый подаст условный сигнал. Будем от души разбираться с гадкой испанской Инквизицией. Из знаменитой серии: – «Душили, душили. Душили, душили. Притомились. Отдохнули. Пивка попили. И вновь душить принялись…». А, чем вы займётесь, высокородный граф Уленшпигель?

– Я, ведь, не только граф, – слегка засмущался Тиль. – Но и Командор морской эскадры Вильгельма Оранского. Для начала, поплыву-пойду в Тромсё. Женюсь. Свадьбу закачу. Качественную, ежики колючие. Чтобы все северные олени вздрогнули и запомнили…. Потом? Свадебное путешествие полагается. Мировой Океан, он, как известно, бескрайний. А моя рыжеволосая Сигне – бесконечно-любопытная…. Нам же, Лёньчик, в разные стороны? Давай, обнимемся на прощание…. Удачи тебе, толстячок!

– Подожди, брат. А, что у нас с цирковым семейством ван Либеке? Где они сейчас? Мы так спешно покидали Мадрид…

– Не ссы, лягуха упитанная. Я успел переговорить с Яном. Ребята решили составить компанию доверчивому испанскому королю. Типа – Мир посмотреть, себя показать.

– Передавай от меня привет Титу Шнуффию.

– Обязательно передам. Не вопрос…

По сонным утренним улочкам Брюсселя неторопливо шагал Лёнька Макаров и тихонько бормотал под нос:

Светлые волосы – светлые.

Снова по ветру – летят.

Тихие вздохи – приметные.

Ветры – в листве – шелестят…

Нель – и чистое золото.

Входит в шальные сердца.

Как же сегодня мы молоды,

А на пороге – весна…

Только весна – на пороге.

А за порогом – капель.

А за капелью – дорога.

А на дороге – Нель…

Конец книги

Примечания

1

– Закон РФ «О противодействии терроризму» определяет следующие «цветные» уровни тревоги: синий – повышенный уровень опасности, жёлтый – высокий, красный – критический.

2

– Экранизация романа Шарля де Костера – «Легенда об Уленшпигеле и Ламме Гудзаке, их приключениях отважных, забавных и достославных во Фландрии и иных странах».

3

– Цитата из трагедии Вильяма Шекспира – «Гамлет».

4

– Цитата из трагедии Вильяма Шекспира – «Ромео и Джульетта».

5

– Цитата из трагедии Вильяма Шекспира – «Ромео и Джульетта».

6

– Цитата из трагедии Вильяма Шекспира – «Ромео и Джульетта».

7

– Цитата из трагедии Вильяма Шекспира – «Ромео и Джульетта».

8

– Цитата из трагедии Вильяма Шекспира – «Гамлет».

9

– Цитата из трагедии Вильяма Шекспира – «Гамлет».

10

– «Жидкое стекло» – разновидность силикатного клея, широко применяется при приготовлении буровых растворов.

11

– Цитата их трагедии Вильяма Шекспира – «Гамлет».

12

– Цитата из трагедии Вильяма Шекспира – «Гамлет».

13

– Цитата из трагедии Вильяма Шекспира – «Ромео и Джульетта».

14

– Гиперборея – в древней мифологии – легендарная северная страна, место обитания блаженного народа гипербореев.

15

– Цитата из трагедии Вильяма Шекспира – «Гамлет».

16

– Герцог Альба – Фернандо Альварес де Толедо, Третий герцог Альба – знаменитый испанский государственный деятель и военачальник шестнадцатого века.

17

– Филипп Второй – жил в шестнадцатом веке, происходит из династии Габсбургов, сын и наследник императора Священной Римской империи Карла Пятого, король Испании, Нидерландов и всех заморских владений Испании.

18

– Цитата из трагедии Вильяма Шекспира – «Ромео и Джульетта».

19

– Уфология – изучение обстоятельств появления НЛО (неопознанных летающих объектов) и явлений, сопровождающих эти появления. В более широком смысле – изучение всех необычных явлений и объектов.

20

– Цитата из трагедии Вильяма Шекспира – «Ромео и Джульетта».

21

– Имеется в виду так называемая «Народная книга», авторство которой приписывают Герману Боте, который собрал и объединил многочисленные народные байки, легенды и анекдоты о Тиле Уленшпигеле

22

– Цитата из трагедии Вильяма Шекспира – «Ромео и Джульетта».

23

– Гёзы – прозвище нидерландских дворян, восставших против испанской тирании Филиппа Второго.

24

– Цитата из трагедии Вильяма Шекспира – «Ромео и Джульетта».

25

– Сирены – в греческой мифологии – морские существа, олицетворяющие собой обманчивую морскую поверхность, под которой скрываются острые утёсы или мели. Сирены – это полуптицы-полуженщины, в некоторых источниках – полурыбы-полуженщины.

26

– Рейтары – наёмная кавалерия, появившаяся в 16-ом веке на смену конным рыцарям.

27

– Ландскнехты – немецкие наёмные пехотинцы, служившие и за пределами Германии.

28

– Профос – городской полицейский чин.

29

– Перечислены имена некоторых видных деятелей Реформации – общественного движения, направленного против устоев католической церкви.

30

– О Братстве «Толстой морды» рассказывается в книге Шарля де Костера «Фламандские легенды».

31

– Гранвелла Антуан Перрено – один из близких советников Карла Пятого и Филиппа Второго. В течение нескольких лет являлся фактическим наместником Нидерландов. Проявил себя как верный слуга испанского абсолютизма, католицизма и Великой Инквизиции.

32

– Адамиты – древняя (первые века Новой эры), еретическая секта, проповедавшая возврат к первобытной невинности, олицетворение которой видели в наготе.

33

– Премонстранты – католический монашеский орден, основан в двенадцатом веке, пользовался безоговорочной поддержкой Папы Римского.

34

– «Сан-бенито» – длинный полотняный балахон, одеяние осуждённых Инквизицией к смерти, как правило, светло-коричневого цвета, с ярко-алыми языками пламени, грубо изображёнными поверх общего фона.

35

– Цитата из трагедии Вильяма Шекспира – «Ромео и Джульетта».

36

– Цитата из трагедии Вильяма Шекспира – «Ромео и Джульетта».

37

– Правительница (наместница) Нидерландов – Маргарита Пармская, побочная дочь императора Карла Пятого, уроженка Нидерландов, воспитанная при дворе. Однако, она выполняла функции «правительницы» только номинально, фактически подчиняясь кардиналу Гранвелле.

38

– Эгмонт Ламораль, граф, один из наиболее родовитых и богатых нидерландских вельмож, отличился как полководец в войне с Францией.

39

– Горн Филипп де Монморанси, граф, известный нидерландский вельможа.

40

– Алебарда – древковое холодное оружие с комбинированным наконечником, состоящим из игольчатого (круглого или гранёного), копейного острия и лезвия боевого топора с острым обухом.

41

– Дезидерий Эразм Роттердамский – один из наиболее выдающихся гуманистов шестнадцатого века.

Content

Андрей Бондаренко
Клоуны И Шекспир

От Автора

Пролог

Глава первая Беспокойное утро

Глава вторая Смерть придёт внезапно – грязной и босой

Глава третья Северное море – страшная сила

Глава четвёртая Сиреневый туман – над нами проплывает

Глава пятая Сюрпризы на берегу

Глава шестая Средневековый Тромсё и клоуны

Глава седьмая О параллельности и о многом другом

Глава восьмая Попутный ветер

Глава девятая Русалки и русалы

Глава десятая Здравствуй, Фландрия!

Глава одиннадцатая Указ покойного императора и «трудности переноса»

Глава двенадцатая Дождь со снегом, шоколадка – с перцем…

Глава тринадцатая Дорога к замку Герерда Дьявола

Глава четырнадцатая Пытки и казни

Глава пятнадцатая Пламенем? Пламенем! Славным…

Глава шестнадцатая Белобрысый сюрприз

Глава семнадцатая Неле, Клаас и Сооткин

Глава восемнадцатая Сеновал и прерванный обед

Глава девятнадцатая Предсказанье

Глава двадцатая Суд – скорый и неправедный

Глава двадцать первая Отмена слюнявого либерализма

Глава двадцать вторая Кровь за кровь

Глава двадцать третья Театральная труппа – «Глобус и клоуны»

Глава двадцать четвёртая Старт театрального сезона

Глава двадцать пятая Полноценная премьера

Глава двадцать шестая Молчаливый

Глава двадцать седьмая Испанские зарисовки

Глава двадцать восьмая Неудачная попытка

Глава двадцать девятая Каменный гость

Глава тридцатая Чилийские льяносы

Эпилог

Примечания