Владимир Серебряков, Андрей Уланов

Найденный мир

Авторы благодарят за помощь Александра Москальца, Николая Манвелова и участников Форума альтернативной истории.

Пролог

– Вот теперь, милостивый государь, быть может, вы объясните мне, что означает сия пиеса? – осведомился крепко сложенный, больше похожий на купца, чем на ученого, человек средних лет, глядя на своего провожатого из-под нахмуренных кустистых бровей. – Я потратил неделю, чтобы добраться по Транссибу из Томска в Москву, и только ради того, чтобы уже второй день ожидать приема у некой загадочной особы из Географического общества!

Тусклое осеннее солнце заглянуло в окно пустующей аудитории, точно кровавая зеница мрачного языческого бога. Метались за стеклом голые ветви лип. Октябрь 1908 года от Рождества Христова выдался в Москве холодным.

В углу выглядывал из тени накрытый белым саваном громоздкий неузнаваемый предмет, похожий очертаниями на уродливый, нечеловеческий саркофаг.

– Справедливости ради, Владимир Афанасьевич, билеты на скорый поезд оплачены вам были стараниями той же «загадочной особы», так что вы не потеряли ничего, кроме времени.

– Что может быть ценней времени? Теряю его не я – работать можно и в пульмановском вагоне, – теряют мои студенты, теряет отделение, которому я имею честь быть деканом…

– Терпение, Владимир Афанасьевич, – повторил провожатый. – Очень скоро все раз…

Хлопнула дверь. В аудиторию вошли двое. Младший, невысокий энергичный морской офицер в чине капитана второго ранга, с двойными георгиевскими петлицами, был ученому незнаком. Старший…

– Ваше…

– Сидите, сидите, Владимир Афанасьевич, – отмахнулся Великий князь. – Я здесь в каком-то смысле инкогнито.

«Действительно, – мелькнуло в голове приезжего, – персона из Географического общества». Великий князь Николай Михайлович занимал, помимо прочих, пост председателя этого самого общества. Его спутник тоже показался томичу знакомым, но лица мимолетных знаменитостей запоминались ему хуже, чем очертания окаменелостей.

– Вас пригласили, чтобы сделать предложение, – Великий князь стремительно обогнул стол и уселся напротив Владимира Афанасьевича, – от которого вы, как настоящий ученый, не сможете отказаться. Я приглашаю вас принять участие в картографической экспедиции Общества, которая отправляется в ближайшее время.

– Прошу простить за скепсис, но выражение «ближайшее время» не наполняет меня уверенностью, – ворчливо отозвался ученый. – Не говоря о том, что флер секретности, которым покрыта ваша предполагаемая экспедиция, кажется весьма странным.

– Александр Васильевич, – Великий князь обернулся к своему спутнику, – вы не могли бы…

– Разумеется. – Офицер шагнул поближе. Приглядевшись, Владимир Афанасьевич понял, что тот пребывает в чрезвычайном нервном напряжении. Капитана даже слегка покачивало из стороны в сторону, будто тело его, покуда разум отвлечен, пыталось пройтись по аудитории на манер тигра в клетке. – Видите ли, значение этой экспедиции отнюдь не исчерпывается научным. Это еще и вопрос мировой политики.

– Вы полагаете, будто те незначительные клочки суши, которые еще не нанесены на карты, способны внести большие раздоры в согласие великих держав, чем уже открытые? – с насмешкой поинтересовался ученый.

– Владимир Афанасьевич, ваше альтер-эго дает о себе знать в самые неподходящие моменты, – укорил его так и не назвавший себя провожатый. – И не смотрите так удивленно. Если в Томске истинное лицо мусью Ш. Ерша давно всем известно, включая господина попечителя, то…

– Кхм. – У декана горного отделения Томского технологического института хватило совести замяться. – И тем не менее я не понимаю, какое влияние на мировую политику может оказать очередная полярная экспедиция.

– Полярная? – переспросил офицер.

– Теперь я вас вспомнил! Вы вернулись из злосчастной экспедиции барона Толля. Ваши работы по гляциологии… Безусловно, полярная.

– Вы ошибаетесь, – странным тоном проговорил Великий князь. Ученому пришло в голову, что председатель Общества наслаждается каждой минутой этого разговора – именно потому, что собеседник его пребывает в невежестве. – Экспедиция предполагается отнюдь не только полярная. Но прежде чем вы начнете задавать вопросы, из которых далеко не последним окажется вопрос, почему именно вам мы решили предложить место геолога, я бы хотел показать вам кое-что. Геннадий Нилович, будьте так любезны!

Получивший имя цербер шагнул к накрытому парусиной предмету и одним движением сдернул полог. На декана уставились мертвые, пустые глазницы.

– Как по-вашему, что это, Владимир Афанасьевич? – резко спросил Великий князь.

– Муляж черепа ископаемого морского ящера, – уверенно ответил ученый. – Неизвестной, смею заметить, разновидности, хотя весьма напоминает плиозавра Оуэна…

Он осекся, всматриваясь. Краска сбежала с его лица.

– Это не муляж. – Офицер почти нежно дотронулся до желтоватых пирамидок-зубов, каждая в палец длиной. – Владелец этого черепа месяц тому назад напал на шлюпку с канонерской лодки «Манджур». На рейде Владивостока.

Ученый попытался было встать и не смог – подгибались колени.

– Скажите, Владимир Афанасьевич, что вам известно о Разломе?

– М-м… почти ничего. – Декан растерянно пригладил бороду. – Разумеется, катастрофа была ужасающая, но, как вы понимаете, сдвиги морского дна, порождающие подводные землетрясения…

– Есть основания полагать, что сдвиги морского дна тут совершенно ни при чем, – без обиняков заявил капитан. – Вы не читаете бульварной прессы? Хотя в последние недели даже не склонные к сенсационализму газеты начали помещать совершенно дикие измышления о случившемся. – Он перевел дух. – Как будто можно придумать нечто более дикое.

– То, что вы, Владимир Афанасьевич, назвали «подводным землетрясением», произошло ранним утром 17 июня. Несколько часов спустя волна цунами обрушилась на острова Тихого океана, побережье Камчатки, Приморье, Японию, Филиппины, острова Ост-Индии и так далее, а на востоке пострадали западные побережья обеих Америк – на всем своем протяжении, что удивительно нехарактерно для приливных волн подобного рода. Число жертв, особенно в Японии, оказалось колоссальным. Поэтому в «шуме толп смятенных» не сразу прояснились два обстоятельства. Первое, малозначительное, – масштабы смещений подводных гор оказались таковы, что уровень Мирового океана поднялся разом на сорок сантиметров. В Санкт-Петербурге, смею заверить, это не предмет для шуток. А второе настолько невероятное, что даже на четвертом месяце после Разлома найдется немного людей, способных заявить об этом вслух – что морское сообщение в Тихом океане оказалось прервано. Генна… а, я лучше сам.

Он вскочил, сдернул со шкафа старый глобус, выставил, точно бутылку шампанского, перед деканом, залихватски крутанув щелчком пальца. Скрипнула ось, шар земной провернулся несколько раз и замер.

– Сто шестьдесят девятый градус западной долготы, – проговорил капитан, указывая на искрапленный точками островов океан. – Суда, пересекающие эту линию в обоих направлениях, могут продолжать движение… но цели они своей при этом не достигают.

– Позвольте! – ученый обрел наконец голос. – Но каким образом?

Великий князь тяжело пожал плечами:

– Пока что основной гипотезой является божественное вмешательство. Никаким иным способом покуда невозможно объяснить, почему корабль, отплывающий из Манилы в Гонолулу, не достигает цели, а вместо этого попадает… куда-то. Большинство поворачивает назад почти сразу же, стоит им пересечь линию Разлома. Когда меняется рисунок звездного неба. А он меняется! Чужие звезды видны и с нашей стороны линии: измерение углов показывает, что верхняя граница феномена находится на высоте девяти-десяти морских миль. Некоторые, самые упорные, пытались продолжать движение. Многие корабли исчезают. Некоторые возвращались, не найдя земли, но столкнувшись с родственниками нашего, – он кивнул гробоподобному черепу, – агрессивного друга. Но земля там есть. Именно ее нам и предстоит разведать, Владимир Афанасьевич.

И сделать это следует немедленно! Пока что мир пребывает в недоумении и панике. Едва ли половина кораблей, отплывших накануне Разлома в океанское плавание, вообще вернулась в порты, и почти все из них повернули назад, едва столкнувшись с необычными явлениями на его линии: компасы выходят из строя, почти непрерывно бушуют шторма. Пароходам, возможно, не хватило угля на обратную дорогу, когда стало ясно, что доплыть до цели не удастся. Небольшие суда могли подвергнуться атаке допотопных ящеров. Вдобавок порты на Тихом океане пострадали от цунами. На Японию до начала осени обрушились три волны, едва ли уступающих июньской. Но будьте уверены – очень скоро исследователи из всех цивилизованных стран включатся в гонку за новыми открытиями. Невзирая ни на какие препятствия. Русские землепроходцы не должны оказаться в ней последними. И если вы, Владимир Афанасьевич, согласитесь занять место экспедиционного геолога, то через три недели канонерская лодка «Манджур» выйдет в море.

Декан неопределенно хмыкнул.

– Да, это не самый подходящий корабль для такой экспедиции, – согласился капитан. – Но другого в нашем распоряжении нет. «Манджур» обладает не только паровой машиной, но и парусным оснащением, а значит, не скован в предельной степени запасами угля и в то же время способен идти против ветров и течений, когда возникнет такая необходимость. – Декан машинально отметил, что опытный моряк не сказал «если». – Конечно, скорость канонерки оставляет желать лучшего, зато не очень велика осадка. В незнакомых водах это может оказаться полезным.

– Но это военный корабль! – с некоторым напором проговорил геолог.

Александр Васильевич пожал плечами:

– Во-первых, мы не только исследователи. Мы первооткрыватели, и всякая земля, которую нам, быть может, удастся открыть, становится владением российской короны. А во-вторых, правду сказать, Владимир Афанасьевич, я искренне сожалею, что мы не можем отправиться в эту экспедицию на «Аскольде», на котором я имел честь служить некоторое время. Не оставляет меня чувство, что даже его пушек может оказаться недостаточно.

Геолог молча покосился на зубастый череп. В челюстях ящера могла бы поместиться… да, пожалуй, небольшая лодка. Шлюпка.

Капитан перехватил его взгляд.

– Я имею в виду хищников иного рода, – пояснил он. – Двуногих. Кто знает, какие орды авантюристов хлынут в новый – на сей раз воистину новый! – свет, если тот в самом деле открылся нам, и сколько бед могут принести, прежде чем попасть заслуженно на обед подобным тварям.

– Отрадно наблюдать, – с тяжелым сарказмом заметил декан, – что, поглощенные думами о будущем, вы не забыли о научном значении экспедиции. Если только вы не предполагаете, что я в одиночку смогу собрать все необходимые данные. К сожалению, времена гениальных дилетантов прошли.

– Разумеется, не в одиночку. Вашими коллегами будут профессор Никольский, зоолог из Харьковского университета, и приват-доцент Комаров, ботаник, которого мы перехватили буквально на первых шагах новой экспедиции на Камчатку. В ассистенты мы вам прочим весьма талантливого молодого человека, недавнего выпускника Горного института, Дмитрия Ивановича Мушкетова.

– Погодите, – вскинулся геолог, – не сын ли это покойного Ивана Васильевича Мушкетова?

– Он самый, – Великий князь кивнул. – Пошел по стопам отца. Собирался продолжить геологический обзор Центральной Азии, но, опять-таки, мы считаем, что исследование феномена Разлома важнее, и Геолком с нами согласен.

– В таком случае, – Владимир Афанасьевич снова пригладил бороду, – у меня остается только один вопрос. Почему именно я? В России достаточно ученых более молодых и ничуть не менее одаренных.

– Это непростой вопрос, – согласился Великий князь. – Решающую роль сыграли ваши фельетоны, господин Ерш. Помимо того, что вызывают неудовольствие институтского попечителя, они выдают в вас лицо, наделенное некоторым литературным талантом. По понятным причинам мы не хотели бы занимать место на борту «Манджура» столь никчемным балластом, как бульварный журналист. С другой стороны, необходимо как можно подробнее осветить успехи экспедиции для широкой публики. Наличие некоторых способностей к писательскому ремеслу хотя бы у одного из участников показалось необходимым. Мы очень рассчитывали на господина Арсеньева, которого собирались привлечь в качестве топографа, но, кажется, нам не удастся разыскать его вовремя. Поэтому мы и остановили выбор на вас. Если желаете, то можете отказаться. Времени на раздумье немного: экспедиция должна отплыть как можно быстрее. По плану «Манджур» должен дозагрузиться углем в Петропавловске-Камчатском, прежде чем направиться на восток, а в зимние месяцы навигация вдоль Командорской гряды затруднительна.

– Разумно ли забираться так далеко на север? – усомнился геолог. – Особенно зимой?

– Это не каприз полярного исследователя, – улыбнулся капитан, – а необходимость. Хотя «Манджур», как я уже сказал, может идти под парусом, мы все же скованы запасом угля. Три тысячи морских миль – вот наш резерв хода под паром. А в более высоких широтах выгоднее совершать кругосветные плавания: меньше расстояние, которое надо пройти.

– Что, если мы совершим полный круг… – нерешительно промолвил Владимир Афанасьевич, – и не обнаружим земли?

Капитан пожал плечами:

– И это тоже результат. На самом деле нам нечего опасаться: мы твердо знаем, что границу Разлома можно перейти в обоих направлениях. В крайнем случае возможно двинуться обратным курсом.

– Геннадий Нилович проводит вас обратно в гостиницу, – заключил Великий князь. – Времени на размышление вам могу дать, увы, лишь до завтрашнего дня.

Ученый обернулся. Титанический череп морского ящера продолжал буравить его взглядом из пустых глазниц. От белой кости несло рыбным клеем. Несколько зубов вывалилось, оставив в нижней челюсти аккуратные лунки.

– Не стоит тянуть. Я согласен.

Месяц спустя

– Э-э, милейший…

Кативший по пристани бочку матрос чуть мотнул головой и, углядев краем глаза блеск начищенных сапог и ножны сабли, вытянулся во фрунт, старательно пожирая глазами юного офицерика, в невиданном им доселе мундире особого жандармского корпуса. Бочка, по инерции прокатившись чуть вперед, накренилась и с треском встала «на попа».

– Слушаю, вашбродь!

– Где стоит канонерская лодка «Манджур»? – ломким баском осведомился офицерик.

Вопрос этот, по мнению матроса, был настолько нелеп, что на некоторое время он замешкался с ответом, пытаясь понять: нет ли в нем хитрого подвоха?

– Так эта… вот же она, вашбродь! – выдавил он, разворачиваясь и указывая на корабль за своей спиной.

Офицерик на миг покраснел, но тут же опомнился, грозно – как показалось ему – нахмурился и, придерживая саблю, быстро зашагал к трапу. Матрос некоторое время с ошарашенным видом глядел ему вслед, пока свисток и последовавший за ним привычный залп из уст командовавшего погрузкой унтера не заставили его вернуться к прерванной работе.

Впрочем, распоряжавшийся на мостике канлодки лейтенант Бутлеров повел себя схожим образом. Все-таки чины Жандармского корпуса удостаивали своим посещением корабли Российского флота лишь в исключительных случаях – например, в преддверии визита царственной особы. «Манджур» же, в силу своей нынешней удаленности от столиц, вряд ли мог рассчитывать на подобный случай. Тем страннее было Бутлерову наблюдать, как на мостик поднимается по трапу самый настоящий жандармский поручик.

– Я хотел бы видеть капитана корабля.

В первый момент лейтенант даже не нашелся с ответом. «Опричники», с которыми ему доводилось встречаться прежде, обычно – и вопреки слухам – вели себя подчеркнуто вежливо.

– Для начала, – слова лейтенанта при желании вполне можно было разливать по мензуркам, – па-атрудитесь представиться… старшему по званию офицеру.

– Виноват! – Поручик, явственно побледнев, вытянулся и бросил руку к фуражке – неловко, словно этот жест был ему непривычен. – Отдельного жандармского корпуса поручик Романецкий.

– Лейтенант Бутлеров, временно исполняющий обязанности капитана.

– А где сам капитан?

– В данный момент капитан отсутствует на борту! – отчеканил Бутлеров.

– Что ж… – Поручик огляделся, словно надеясь, что на мостике вдруг все-таки отыщется настоящий капитан. – В таком случае я хотел бы переговорить с вами… разумеется, наедине.

– В таком случае вынужден просить вас обождать в кают-компании, – резко заявил Бутлеров, – пока я не освобожусь.

– Надеюсь, – тихо, но, как показалось Бутлерову, с нажимом произнес жандарм, – это случится в ближайшее время.

Лицо стоящего рядом мичмана Шульца явственно вытянулось. Он, видимо, искренне недоумевал, почему не отличавшийся апостольским смирением лейтенант еще не приказал выпроводить наглеца с «Манджура», причем через дальний от причала борт.

– Десять минут, – после долгого молчания произнес Бутлеров и, не дав жандарму даже тени шанса раскрыть рот, скомандовал вытянувшемуся у трапа матросу: – Сопроводите… господина поручика в кают-компанию.

На самом деле времени на передачу руководства Бутлерову требовалось значительно меньше – ровно столько, чтобы дождаться появления на мостике лейтенанта Петрова и попросить его проследить за погрузкой. Сделав это, Бутлеров, однако, не направился в кают-компанию, а прежде отошел на дальнее крыло мостика, где занялся раскуриванием сигары – процесс, по его мнению, способствующий приведению мыслей в порядок, что перед беседой с жандармом было вовсе не лишним.

Впрочем, судя по тому, что при виде Бутлерова сам жандармский поручик вздрогнул, едва не расплескав свой чай на полкаюты, предстоящий разговор заранее тяготил обе стороны.

– Итак, – опускаясь на стул напротив, произнес лейтенант, – я вас внимательно слушаю.

– Дело, как я уже сказал, довольно конфиденциального свойства. Нам… то есть в охранное отделение, поступили сведения, что на ваш корабль планирует проникнуть член партии эсеров.

– Надеюсь, – фыркнул Бутлеров, – не под видом крысы? Я, признаться, не разбираюсь во всех этих ваших тонкостях и вряд ли отличу эсера от папуаса.

– Прекратите! – неожиданно резко перебил его жандарм. – Не думаете же вы, что я поверю, будто вы никогда не слышали о партии социалистов-революционеров! Все-таки на дворе восьмой год, да-с, и, как показали некие события, даже офицеры флота бывают не настолько аполитичны, как сие некоторыми декларируется.

– Тем не менее, – Бутлеров ушел от насмешки, но голос его звучал твердо, – лично я пока не вижу для себя нужды вникать во всю эту… политику. Что до «неких событий» – так матросские бунты случались и в те времена, когда никаких ваших партий в помине не было. Уж поверьте-с…

– Партия социалистов-революционеров… – начал поручик, но вдруг замолчал, нервно сглотнул и, бросив на лейтенанта быстрый подозрительный взгляд, продолжил: – Впрочем, все это действительно несущественные детали, которые вам и впрямь знать необязательно. А суть дела предельно проста: под видом матроса на ваш корабль попытается проникнуть опасный преступник, член Боевой организации партии эсеров. И мы весьма заинтересованы в том, чтобы у него это получилось.

– Получилось? – изумленно повторил Бутлеров. – Я не ослышался? Позвольте, но мне казалось, что ваша первейшая обязанность заключается как раз в том, чтобы при первой же возможности хватать подобных субъектов?

– Сам по себе этот человек не особо важен, – снисходительно пояснил жандарм. – Для нас гораздо интереснее… и важнее проследить его связи: с кем он захочет вступить в контакт на берегу… да и на корабле тоже.

– Надеюсь, вы не ждете, что эту работу смогут выполнить офицеры флота? – осведомился лейтенант. – Не отрицаю нужности дела… однако в Морском корпусе нам преподавали навигацию и баллистику, а не филерское ремесло.

– На этот счет не извольте беспокоиться, – жандарм неожиданно заулыбался так, словно Бутлеров только что сообщил ему нечто чрезвычайно приятное. – Мы уже предприняли все потребные шаги. Вместе с указанным бутовщиком на ваш корабль также будет внедрен и наш человек. Опытный сотрудник, вполне компетентный как в своих прямых обязанностях, так и в ваших навигациях, – последнее слово поручик обозначил насмешливым оттенком. – Все, что потребуется от вас, – не обращать особо пристального внимания на, скажем так, странности в их поведении.

– Их?

– Разумеется, их. Спугнуть товарища эсера преждевременно – совершенно не в наших интересах.

– И до каких же пределов прикажете игнорировать эти самые «странности»? – раздраженно спросил Бутлеров. – Если ему, к примеру, вздумается прямо среди бела посреди палубы свою агитацию вести – тоже делать вид, будто ничего не происходит?

– До разумных, – спокойно произнес поручик. – Ибо уверен, что до подобного «примера» дело не дойдет. Наоборот, вышеупомянутый субъект будет стараться вести себя тише воды ниже травы. Они, господин лейтенант, в массе своей далеко не дураки… к сожалению. А не то работать нам было бы не в пример легче.

– Ну, допустим… – Бутлеров, не зная, что бы еще сказать, встал, прошелся по каюте, остановился перед портретом государя. – Что-нибудь еще? Этот ваш сотрудник… он будет действовать под видом кого?

– Минного унтер-офицера. Не волнуйтесь, – хмыкнул поручик, – терпеть общество жандарма на ваших собраниях вам не придется. Вас ведь именно этот аспект беспокоил? – Бутлеров промолчал. – Что ж… если других вопросов у вас нет – честь имею!

Два месяца спустя

Ветер нес клочья облаков над самыми верхушками волн. Зеленоватая пена мешалась с сизой мглой, темные тучи мчались низко, едва не касаясь верхушек мачт. Тяжелая, стеклянная вода вздымалась горными хребтами, горы сталкивались, рушились, разлетались студеными брызгами.

– Замечательная погода, не правда ли?! – Перекричать гул ветра Дмитрию Мушкетову удавалось с трудом. Грохотали океанские валы, звенели натянутые снасти, весь корпус «Манджура» скрипел и жаловался, подминая под себя неподатливые волны.

– Дмитрий, вы с ума сошли! – убежденно отозвался его старший товарищ.

За свою жизнь Владимир Афанасьевич Обручев обошел половину Азии. Он пересек пустыню Каракум, он бывал на Алтае, в Джунгарии и Монголии, он изучал лессы в Китае и переплывал Байкал. Но весь этот опыт никак не мог подготовить его к морскому путешествию на шестидесятиметровой канонерке через предзимнее Берингово море.

До этого плавания он думал, что не подвержен морской болезни.

– Этот шторм меня доконает! – крикнул он, чувствуя, как ветер срывает звуки прямо с языка и уносит куда-то в бесконечный невидимый простор. Там они, наверное, падают в воду, глохнут и уходят на дно, чтобы лечь окаменелостями в твердеющий донный ил.

– Какой шторм? – непритворно изумился Мушкетов. – Это еще не шторм! Просто свежий ветер! Если заштормит, на палубу вовсе невозможно будет выйти!

Геолог стер с лица очередную порцию брызг. Кроме лица и кистей рук, тело ученого полностью прикрывала от влаги зюйдвестка, а от холода – толстый вязаный свитер под нею. И все равно Обручева знобило. Палубу качнуло особенно сильно, и желудок в очередной раз бессильно попытался выкарабкаться наружу через глотку.

– Не могу разделить ваш энтузиазм!

Мушкетов пожал плечами:

– Ветер надувает паруса! Делаем четыре узла! Без траты угля! Не быстро! Зато надежно!

– Мы еще не пересекли Разлом? – крикнул в ответ Обручев.

– Пока нет! Но уже скоро! Граница проходит восточнее острова Чугинадак! Из группы Четырехсопочных! Мы едва миновали острова Андрианова! Завтра можно ожидать!

– Смотрите! – перебил ассистента геолог. – Вода меняет цвет!

Впереди, слева по курсу, плотную толщу воды заволакивала тускло-зеленая муть – цвета гниющей ряски. Граница между прозрачной толщей холодных северных вод и странным течением была на диво отчетлива.

– Какое-то течение, – предположил Мушкетов. – Возможно, из-за Разлома? Узор течений должен был измениться, как и направление ветров. Вы обратили внимание, что восточный ветер несет непривычное для зимы тепло?

– Возможно, с этими течениями к нам попадают и существа, наподобие владивостокского ящера, – мрачно предположил Обручев.

До сих пор экспедиция не столкнулась ни с одним морским чудовищем. Больше того, всякие слухи об их появлении оказывались, как и сообщения о смерти некоего американского фельетониста, сильно преувеличенными.

– В доисторических ящеров я поверю, когда увижу их, – легкомысленно отмахнулся Мушкетов. – Глядите, Владимир Афанасьевич, – чайка! Что ей тут делать? До ближайшей земли миль сорок.

– Должно быть, унесло штормом, – рассудительно заметил геолог. – Смотрите, как тяжело она летит. Видимо, устала.

Несчастную птицу так мотало на ветру, что в полете она больше напоминала захмелевшего бражника. Заметив в бушующих волнах спасительный островок палубы, чайка направилась к нему, едва не распласталась о надутые паруса, чудом не запуталась в снастях и в конце концов шлепнулась на доски бака шагах в десяти от двоих ученых.

– Какая странная чайка… – проговорил ассистент, приглядываясь. – Смотрите, Владимир Афанасьевич, что за любопытная расцветка: сизая, с черными полосами по краю крыла. Как думаете, – предложил он, взявшись за застежки зюйдвестки, – если мы ее поймаем, профессор Никольский выйдет из меланхолии?

Птица смерила его презрительным взглядом.

– Дима, – произнес Обручев не своим голосом, – это не птица.

– Что? – переспросил Мушкетов.

Существо на палубе запрокинуло голову и издало протяжный, скрипучий вопль. В клюве его – нет, в пасти! – блеснули мелкие острые зубы.

Острый запах формалина перебивал даже тошнотворную вонь полупереваренной рыбы.

– Великолепно, – повторил зоолог в восьмой раз. – Ве-ли-ко-леп-но!

Он поднял пинцетом багряно-черный ошметок, обнажив хрупкую белую кость.

– Я начинаю думать, что наш молодой товарищ своей оплошностью оказал нам большую услугу, – проговорил он, вглядываясь в полураспотрошенную тушку. – Едва ли я мог бы заставить себя вскрыть это существо, будь оно живо.

Мушкетов зарделся, точно девица. В попытках усмирить тварь, рвавшуюся на свободу из-под наброшенной зюйдвестки, юноша нечаянно свернул ей шею, после чего неведомое создание угодило прямиком к Никольскому на препарационный стол, обустроенный наскоро в отгороженном углу кают-компании.

– С другой стороны, – продолжал зоолог, аккуратно поддевая сухожилие, – представив коллегам одни только анатомические препараты, мы рискуем оказаться в положении капитана Хантера, который первым доставил в Европу шкурку утконоса – его подняли на смех как обманщика. Если бы я не видел это создание… ну… почти живым, – Мушкетов покраснел еще сильнее, – то сам бы не поверил.

– Да, – пробормотал Обручев, – зубастая чайка – это почти так же нелепо, как выдра с клювом.

– Если бы только зубастая! – Никольский опустил очередную косточку в кювету с формалином. – Это можно было бы списать на врожденное уродство. Но ваша добыча значительно отличается по внутреннему строению от всех известных птиц и в то же время несет значительное сходство с обычными водоплавающими. Я бы сказал, что она собрана из частей различных животных, если бы своими глазами не видел, что это не так.

– Как и утконос, – внезапно подал голос Мушкетов.

Никольский поднял голову.

– Да. Как утконос… – повторил он задумчиво. – Продвинутые черты, смешанные с архаичными. Смотрите, развитый киль, мощные летательные мышцы – и рядом совершенно крокодильи зубы: настоящие, укорененные в челюсти. Строение скелета птичье, а форма позвонков скорее рептильная, двояковогнутая… Владимир Афанасьевич, куда вы?

– Одну минуту. – Обручев пробежался пальцем по корешкам книг, загромоздивших полку. «Манджур» строился не как исследовательское судно, и места для библиотеки на нем тоже не было. Книги приходилось хранить в каютах или в той же кают-компании. – Да, вот. Смотрите.

Он раскрыл толстый том на нужной странице.

– Она?

Никольский впился взглядом в гравюру.

– Очень похоже, – признал он. – Конечно, размер не совпадает – наш экземпляр больше. Но в целом сходство просто поразительное.

– Ихтиорнис диспар, – прочитал Мушкетов, заглядывая старшим коллегам через плечо. – Я свернул шею живому ископаемому.

– Сначала морские ящеры. Теперь вот это. – Обручев потер виски, будто пытаясь избавиться от головной боли. – Жюльверновщина какая-то.

– У Жюль Верна, сколько помню, за допотопными тварями пришлось забраться в самые недра Земли, – поправил юноша. – А перед нами, кажется, Земля сама вывернулась наизнанку.

– Я уже боюсь вскрывать этой твари зоб, – пожаловался Никольский. – Мало ли что там окажется неправдоподобного.

Он покрепче стиснул скальпель и решительно сделал надрез. Черная, адски смердящая жижа брызнула в кювету.

– Слава богу, панцирей аммонитов тут нет, – сообщил зоолог с напускной веселостью. – Я уже ожидал…

Он замялся, вороша комковатую жижу пинцетом. При каждом движении по ноздрям ударяла очередная волна невыносимой вони.

– Интересно… – пробормотал он. – Нет рыбьих скелетов. Вообще. Только клювы кальмаров и какие-то пластинки наподобие гладиусов. Почему?

– Возможно, там, где она питалась, – предположил Обручев, – рыбы не было. Только головоногие. Вроде аммонитов.

Воцарилось неловкое молчание.

Чем ближе становилась незримая линия Разлома, тем тяжелей давалась «Манджуру» каждая миля. Казалось, будто стихии сговорились между собою, чтобы не позволить кораблю пересечь роковую черту. Море будто взбесилось: местами сильнейшее течение подхватывало канонерку, так что паровая машина едва справлялась с напором мальштрема, а то вдруг дыбилось островерхими, колючими волнами, заставляя «Манджур» подпрыгивать и дрожать, словно норовистый конь, или могучие валы начинали идти по нему стройными шеренгами, вскидывая корабль к небесам, под самые облака. Вода меняла цвет: океан пронизывали мутные струи, насыщенные чем-то наподобие мелкой ряски. Зато ветер оставался неизменен: он дул с северо-запада, все сильней и сильней, волоча на себе тяжелые низкие тучи. На протяжении нескольких ночных часов ливень хлестал такой, что казалось, будто канонерка пошла на дно и теперь идет малым ходом через Нептуново царство. Потом дождь унялся, зато началась зловещая зимняя гроза. И снова – дождь.

Оценить, где находится корабль, невозможно было даже приблизительно. Отданный во власть течений и бурь, он шел наугад сквозь шальное месиво воды и воздуха. Капитан, погруженный в некие эзотерические вычисления (от которых отстранил даже штурманского офицера), делал вид, будто имеет некоторое понятие о том, где находится канонерка, но остальные офицеры относились к его выкладкам с сомнением. И даже если бы кто-то и мог выдержать на палубе больше нескольких минут, то различить в темноте, сквозь пелену дождя, действительно ли на горизонте проплывают последние из Четырехсопочных островов, он не смог бы.

Буря не утихала на протяжении двух суток, наполненных для большинства находившихся на борту необыкновенными мучениями. Морская болезнь косила даже самых стойких. Коридоры «Манджура» пропитал запах рвоты.

К исходу третьей ночи Обручев окончательно убедился, что не может спать при таком волнении. Попытки лечь вызывали приступ морской болезни. Попытки заснуть сидя грозили серьезными ушибами – несколько матросов уже пострадали от качки. Он пытался читать при тусклом свете электрической лампы и раздумывал, не попросить ли на камбузе еще кофе, которым единственно спасался. Остальным членам научной группы тоже не спалось, за исключением единственно приват-доцента Комарова, которому даже трубы иерихонские не помешали бы вкусить заслуженный отдых. Младший Мушкетов тоже читал, Никольский пытался вести заметки, но не мог разобрать собственный почерк.

– Вам не кажется, Владимир Афанасьевич, что качка немного стихла? – спросил юноша, поднимая голову.

Обручев заметил, что глаза у него тоже красны от недосыпа.

– Возможно. – Он прислушался к собственным ощущениям. – Даже скорее всего. Не знаю, правда, что это может означать…

Дверь в кают-компанию распахнулась.

– Вот вы где, господа? – Капитан обвел ученых взглядом, будто подозревая в чем-то дурном. – Предлагаю подняться на палубу, пока тучи вновь не сомкнулись. Полагаю, что вам следует это увидеть. Всем. – С этими словами он повернулся и вышел.

Обручев оказался на палубе третьим, уступив в поспешности только своему молодому помощнику.

Ветер продолжал дуть, пробирая до костей, однако облака разошлись. На севере громоздились непроглядной стеной тучи, но южный горизонт прояснился. В небе сияли звезды, огромные, яркие и совершенно незнакомые.

Привычных созвездий не было и следа. Горела в вышине нестерпимым огнем кроваво-алая звезда, огромная, как Сириус. А над самой водой плыло в звездной толще немыслимое облако жемчужно-голубого света, пронизанное тонкими, призрачными волокнами.

– Но… что это? – прошептал Никольский, и Обручев с удивлением отметил, что слышит его – буря уже не уносила голоса прочь, снимая с губ.

– Знак свыше, – отозвался Колчак таким тоном, что в темноте геолог не мог понять, шутит ли. – Мы благополучно преодолели Разлом.

* * *

На протяжении следующих двух суток погода хотя и менялась, но не к лучшему. Бури налетали неожиданно и так же внезапно утихали; становилось все теплей, но это было единственное, что могло утешить путешественников, вынужденных скрываться в тесных каютах и опостылевшей кают-компании от ветра и проливных дождей.

Капитан мрачнел на глазах: из-за шквальных ветров, не позволявших положиться на паруса, машину все время приходилось держать под парами. Уже ясно было, что преодолевать невидимую границу в обратную сторону будет столь же непросто, и следовало оставить достаточный запас топлива в угольных ямах, чтобы вернуться, а это существенно снижало запас хода, и без того невеликий. С каждым часом риск повернуть назад, так и не обнаружив земли в бескрайнем, зеленоватом и мутном океане нового мира, все возрастал.

Однако на третий день ветер хотя и не утих, но выровнялся и поменял направление – теперь он дул почти точно с востока, так что «Манджур», потушив котлы, шел бейдевинд на юго-восток. Небо немного прояснилось, высокие тучи расчертили бледно-голубой свод полосами, точно зебру. Правда, радость участников экспедиции несколько умерялась тем фактом, что искровая станция беспроволочного телеграфа, с такими трудами установленная в последний момент на канонерку, категорически отказалась работать. Если до того она еще улавливала какие-то сигналы из Владивостока, то спустя три дня после пересечения границы Разлома связь прервалась.

А в третьем часу пополудни на горизонте показалась земля.

На палубе столпились все, кому позволяли обязанности, – то есть, помимо ученых, до единого все офицеры и матросы, свободные от вахты. Паруса спустили, «Манджур» снова шел под паром, самым малым ходом, чтобы не напороться на рифы. Уже видно было, что перед мореплавателями не берег материка, а вулканический остров, причем небольшой, разбитый мелкими протоками на три неравные части. Южный берег круто обрывался в море, северный – сходил в волны полого, образуя широкие пляжи, покрытые черной галькой.

– Чего-то не хватает, – пробормотал Обручев, вглядываясь в безрадостную картину.

– Котиков, – отозвался его ассистент. – Остров на диво похож на курильские или камчатские скалы… но берег совершенно пуст. Только птицы… то есть не птицы…

Стаи ихтиорнисов кружили над волнами. По временам то одна, то другая ящероптица, сложив крылья, бросалась в воду, чтобы вскоре вынырнуть с добычей. Отличить их от чаек на таком расстоянии можно было только по расцветке – даже орали они так же громко и скверно.

– Давайте уж будем называть их птицами, – предложил Никольский. – Хотя это и неправильно. Вы правы, берег кажется пустым.

– Неужели в здешних водах так мало животных? – предположил Мушкетов.

Словно противореча ему, у борта мелькнуло что-то смутно различимое в непрозрачной воде. Плеснула волна, и над пенными барашками пронеслись стайкой стреловидные тени.

– Летучие рыбы? – удивился непростительно молодой, на взгляд Обручева, лейтенант, пристроившийся у релинга рядом с ученым.

– Ну какие же это рыбы? – усмехнулся Никольский. – Это какие-то головоногие… вроде кальмаров… Так вот, что касается берега, мне кажется, что обилие жизни в здешних водах никак не связано с жизнью на берегу. Котиков и других ластоногих привязывает к лежбищам необходимость выкармливать бельков. Если хозяева здешних морей – ящеры, у них такой необходимости нет, как нет ее у наших морских черепах. Как полагаете, – обратился он к лейтенанту, – мы будем высаживаться?

– Непременно, – уверенно ответил тот. – Хотя бы для того, чтобы поднять флаг.

…Днище шлюпки заскребло о камни. Обручев полагал, что капитан спрыгнет в мелкую воду первым, но Колчак дождался, покуда четверо матросов выволокли шлюпку на берег, и только тогда, не подмочив достоинства, ступил на каменистую почву острова.

– Как полагаете, Александр Михайлович, удастся ли нам подняться на вон ту вершину? – поинтересовался капитан без лишних сантиментов. – Установить там флаг было бы символично.

– Я бы не советовал, – вполголоса заметил Никольский. – Загадят.

Колчак смерил взглядом гряду уступов, которыми сходила в море указанная вершина. Черного камня видно не было под сизыми перьями и белыми потеками гуано.

– Да, – с неохотой признал капитан. – Пожалуй, вы правы. Что ж, тогда ограничимся пирамидой из камней на берегу. Вон тот приступок подойдет – достаточно высоко над линией прибоя.

Покуда матросы таскали булыжник, геолог прошелся вдоль берега, стараясь не отходить от шлюпки слишком далеко, и даже собрал немного образцов, совершенно не отличавшихся от вулканических пород Старого Света. Никольский, с другой стороны, пребывал в совершенном ошеломлении. Он бродил в полосе прибоя, не разгибаясь, и собирал в мешок для образцов все, что выносили волны. Поначалу зоолог пытался как-то сортировать находки, но вскоре бросил эту затею и валил все вместе, невразумительно бормоча что-то себе под нос. Обручев мог понять его состояние: большая часть раковин должна была по справедливости проходить по его ведомству. Среди гниющих водорослей и комков морской ряски валялись дохлые аммониты.

Заплескался на ветру развернутый флаг. Капитан Колчак бережно уложил в углубление между камнями деревянную коробку с запиской: красивый жест, но довольно бессмысленный.

– Я скверный оратор, – проговорил моряк, – поэтому скажу просто: по праву открывателя и властью офицера Российского флота объявляю этот и все прилежащие острова владением российской короны и нарекаю их, – голос Колчака приобрел какую-то странную окраску, – из уважения к высочайшему покровительству нашей экспедиции островами Императора Николая Второго.

Вольнодумцу Обручеву не могло не прийти в голову, что такой верноподданнический жест для капитана все же не совсем характерен. И только чуть погодя, когда Никольского, судорожно порывавшегося вернуться, двое матросов вежливо, но непреклонно усадили в шлюпку и пирамида с флагом осталась позади, геолога посетила мысль, что рассматривать название острова можно иначе – как изощренное издевательство. В конце концов, ящероптицы появились здесь не святым духом. Где-то дальше, за океаном, есть другая земля. Материк. И он теперь получит другое имя. Более достойное.

– Вода грязная, – недовольно проворчал лейтенант Петров.

Обратный путь к кораблю казался геологу бесконечно длинным. Гребцам мешало усиливающееся волнение. Бросить якорь «Манджуру» удалось в полумиле от берега: дальше сквозь темную воду начинали проглядывать белые глыбы обросших моллюсками скал. На берегу Обручев видел выброшенные прибоем раковины, тяжелые, как кирпичи, похожие на огромных бледных устриц – инокерамии, еще одно ископаемое, ожившее на глазах.

– Бревно какое-то плавает…

На этих словах Никольский, попеременно вздыхавший над мешком с образцами и бросавший тоскливые взгляды в сторону медленно удаляющегося берега, разом ожил.

– Где бревно?! – Он умоляюще воззрился на капитана. – Александр Васильевич, давайте подтащим его поближе!

Колчак нахмурился:

– Ну вы же понимаете! На островах деревьев нет, значит, его принесло с материка! Возможно, какие-то останки животных… Ну и, в конце концов, Владимир Леонтьевич единственный, кто остался без материалов для изучения.

– Если не считать того, что я не позволю выволакивать на палубу плавник, – с неудовольствием отозвался капитан, – нам все равно нечем зацепить такое большое бревно, и тем более не хватит гребцов, чтобы отбуксировать его к «Манджуру» против течения…

Он примолк.

– Любопытно, – заметил он минуту спустя. – Его должно относить в сторону вон тех камней. А вместо того несет наперерез нам. Как бы не натолкнуться…

– Это, – напряженным голосом отозвался геолог, – не дерево.

Бревно открыло темный, мутный глаз.

– Ружье мне, – с жутким спокойствием вполголоса бросил капитан.

Обручев ударил лейтенанта по руке. Карабин полетел на дно шлюпки. Геолог придавил приклад сапогом.

– С ума сошли! – рявкнул он. – Ваше ружье ему как слону – дробина.

– «Манджур» не будет стрелять, – прохрипел лейтенант, не сводя взгляда с полускрытого волнами чудовища. – Слишком близко.

– Тихо! Не пугайте его.

Мгновение казалось, что Колчак сейчас, невзирая на разницу в росте, силой попытается отнять оружие, но, видно, капитан и сам вспомнил, что морское чудовище в Золотом Роге пришлось останавливать корабельными пушками. Поэтому до Москвы доехал только череп – все остальное слишком пострадало от выстрелов, перебивших титанический хребет.

Матросы бросили весла, и шлюпка закачалась на волнах, едва заметно отплывая обратно к берегу. Животное держалось совсем близко, пошевеливая смутно видными ластами. Над поверхностью проглядывали лишь голая спина и башка, похожая на змеиную.

– Какое-то оно… некрупное, – пробормотал лейтенант с сомнением.

Действительно, существо было размером со среднего нильского крокодила, не достигая даже величины австралийского гребнистого. Было в нем метра четыре, вдобавок изрядную долю его длины составляла вытянутая вперед змеиная шея.

– Похоже, словно питона продернули сквозь черепаху, – выразил общее впечатление Колчак.

– Вы тоже читали Жюль Верна? – отозвался Обручев. Краем глаза геолог заметил, что Никольский, не отводя глаз от морского чудища, торопливо зарисовывает его очертания в блокнот.

– Нет… – удивленно отозвался моряк.

– Это классическое описание плезиозавра, нечто подобное говорил еще Оуэн, но популярным его сделал Верн, – пояснил геолог. – Правда, именно такой разновидности наука не знает, но их уже известно достаточное количество, чтобы еще одна не вызывала удивления. Кроме того, это может быть молодое животное.

– Насколько оно опасно? – потребовал ответа капитан, поглядывая в сторону ружья.

Обручев пожал плечами:

– Александр Васильевич, это последний вопрос, которым задаются геологи. Зубы у него…

Как по заказу, чудище немного приподняло голову над водой и тяжело выдохнуло, раскрыв пасть.

– …Вполне крокодильи. Но станет ли оно нападать на шлюпку – большой вопрос. Александр Михайлович? Александр Михайлович!

Никольский опустил карандаш.

– Что? А… Не знаю. Понятия не имею. Я, конечно, занимался именно и в основном рептилиями, – зоолог смутился, – но не такими крупными.

– Но это ведь хищник? – засомневался Комаров.

– Хищник, – согласился зоолог. – Но его зубы рассчитаны для охоты на рыбу или кальмаров. Вряд ли оно позарится на добычу настолько крупнее себя.

– Как человек?

– Как шлюпка, – пояснил Никольский. – Оно же водоплавающее, над водой должно быть подслеповато. Для него мы – странное многоногое животное.

– Тогда команды «Сушить весла!» никто не давал! – решительно вмешался Колчак. – За работу! Пока нас не вынесло на скалы!

Он решительно поднял со дна шлюпки карабин, но целиться пока не стал. Крокодилы, вспомнил Обручев, неимоверно живучи. В этом отношении подготовка к экспедиции провалилась напрочь: если и на материке первопроходцев будет ожидать восставшая из меловых слоев фауна, на охоту придется ходить разве что с корабельными орудиями наперевес. Против какого-нибудь аллозавра охотничье ружьишко будет мелковато…

Когда весла ушли в воду, плезиозавр забеспокоился. Змеиная башка несколько раз ушла под воду, глаза тревожно забегали. Потом животное подняло голову – не как принято было изображать на гравюрах, на лебединый манер, а как-то смешно, вместе с совершенно негнущейся шеей. Видно было, что ему очень неудобно и высоко поднять не удается – на мгновение зверь заглянул мутным взглядом через борт шлюпки и тут же уронил голову в фонтанчик брызг. Зашевелились кожистые ласты, белым облаком промелькнуло под водой плоское брюхо, и плезиозавр поплыл прочь, не обращая внимания на облегченно переглянувшихся людей.

– Насмердел и ушел, – с усмешкой заключил Колчак, опуская ружье.

– Это… кхм… не животное, – поправил капитана лейтенант. – Это… кхм… матрос Наливайко. От страха.

…Как и предсказывал Обручев, острова Императора Николая Второго оказались небольшим архипелагом, который «Манджур» очень скоро оставил за кормой. Даже самый крупный из замеченных командой островов, потухший вулкан высотой около полутора километров, годился для поселения лишь вездесущим ихтиорнисам. Никакой растительности, кроме лишайников, на нем заметить не удалось.

Потом канонерку подхватило идущее с севера течение, и, подгоняемая попутным ветром, она устремилась – не на восток, а на юго-восток, пересекая меридиан за меридианом. Возникло, однако, некоторое препятствие: капитан потерял ориентацию.

Выяснилось это почти случайно. Магнитный компас после пересечения Разлома не перестал действовать, но показывал теперь почти точно на географический полюс вместо канадских островов, среди которых затерялась экспедиция Франклина. Поэтому лишь когда положение корабля попытались уточнить по небесным светилам, выяснилось, что сделать это не удается. Во-первых, потому, что созвездия изменились неузнаваемо, а во-вторых, потому, что хронометры стали бесполезны. Возможно, кто-то заметил бы и раньше, но из-за застилавших небо туч даже короткими северными днями в первое время после пересечения Разлома на корабле не видели солнца. Теперь же, в ясную погоду, несколькими днями измерений было неопровержимо доказано, что длительность суток в Новом Свете составляет двадцать три часа и тридцать четыре минуты. В результате расстояние между кораблем и Николаевскими островами удавалось определить лишь весьма неточно, что же до расстояния между островами и чертой Разлома, то о нем оставалось лишь догадываться по косвенным признакам. Уверенность внушал лишь тот факт, что угольные ямы корабля оставались почти полными.

После встречи с морским зверем экипаж с опаской поглядывал на волны, но иные чудовища не встречались, если не считать еще одного плезиозавра, гораздо больших размеров. В длину зверь не уступил бы жуткой твари, чей мертвый взгляд встретил Обручева в аудитории Московского университета, но почти половину этой длины составляла тонкая негнущаяся шея. Зверь полдня плыл рядом с бортом «Манджура», и матросы развлекались, сбивая ящерочаек из ружья: стоило зверь-птице шлепнуться в воду, как чудище делало короткий бросок головой в сторону – и только сизые перья плыли по воде. Потом чайки пропали – слишком далеко позади остался остров, где они гнездились, – и плезиозавр, заработав всеми четырьмя ластами, двинулся прочь.

Однако с каждым днем становилось ясней, что впереди находится суша, причем обширная. Течение влекло с собой не только сгустки «морской ряски» и обширные поля водорослей, на которых кормилось множество мелких животных, приводивших Никольского в совершенное умоисступление, но порой и плавник, просолившийся насквозь, но выросший, несомненно, на твердой земле. Что-то менялось в воздухе, в небе, – Обручев, как безнадежно сухопутный человек, не определил бы, что именно, но впередсмотрящие все внимательнее вглядывались в горизонт.

И вот наконец настал час, когда впереди, по обе стороны, показалась земля. Слева, на востоке, маячил берег материка, протянувшийся насколько хватало глаз. Справа, на юго-западе, темнел острый мыс, оконечность то ли острова, то ли более крупной земли. Течение, набирая ход, устремлялось в пролив между ними.

…Вечерело рано. Красное солнце погружалось в воды океана, который как-то сам собой сохранил имя Тихого. Проходить неведомыми, опасными водами пролива в такое время было слишком рискованно, и «Манджур» бросил на ночь якорь в виду берега. Темные горы заслоняли южный горизонт, и восток отсвечивал пламенем заката, отраженным в дымке над дальним берегом. Небо оставалось ясным, и в его аметистовой толще уже проглядывали первые сияющие нити Зарева – так, тоже сам собою, назвался газовый факел в ночи, заслонявший звезды.

В кают-компании тоже зажгли лампы. Было тесновато: вместе с офицерским составом там собрались все четверо ученых. На стене висела начерченная от руки карта, состоявшая по преимуществу из белых пятен. Цветные пометки на голубом фоне смотрелись загадочно и странно.

– Господа, – одним словом Колчаку удалось добиться тишины в переполненном помещении. – Прежде, чем принять решение о дальнейшем нашем пути, я хотел бы выслушать ваше мнение. Напомню, что перед экспедицией ставилось три цели. Первая – пересечь Разлом и достичь Нового Света – нами выполнена; в этом, впрочем, и не возникало сомнений. Вторая выполнена также: мы обнаружили неизвестные земли. Остается открытым последний вопрос – когда мы сможем счесть выполненной третью задачу: по возможности подробно и широко исследовать эти земли. В первую очередь нам следует определить границы указанных возможностей. Александр Михайлович?

Никольский вскинулся было, но тут же понял, что обращаются не к нему. Прокашлялся лейтенант Бутлеров, исполнявший в экспедиции обязанности корабельного ревизора. Новый чин он получил не так давно, и погоны еще, фигурально выражаясь, натирали ему плечи.

– Запасы продовольствия на борту достаточны для продолжения исследований на протяжении минимум двух недель, – сообщил он. – Это с учетом необходимого для возвращения резерва. Угля сэкономлено достаточно. Единственное, чего нам может не хватить, – это питьевой воды. Я бы рекомендовал высадиться на берег в самое ближайшее время хотя бы ради того, чтобы пополнить ее запасы. Ну и… если удастся, разнообразить питание команды дичью…

Он смутился.

– А морской рыбой его разнообразить не пробовали? – поинтересовался Никольский, отрываясь от своих заметок.

– Пробовали, – ответил Бутлеров. – Но эту рыбу кок отказался готовить наотрез.

– Вы полагаете, профессор, что с дичью могут возникнуть трудности? – поинтересовался Колчак.

– Я не знаю, что и предполагать, – ответил зоолог. – Но если сухопутная фауна Нового Света соответствует тому, что мы наблюдаем в море… я не поручусь, что кто-то из нас рискнет эту дичь отведать.

– Даже если нам не удастся пополнить рацион свежими продуктами, – напомнил Бутлеров, – за две недели можно пройти… ну, при благоприятных условиях… миль семьсот.

– А вопрос об условиях возвращает нас к выбору маршрута, – заключил капитан. – Перед нами три возможных пути. Первый – пройти через пролив, который мы наблюдали сегодня, невзирая на возможные опасности, и продолжить движение на юго-юго-восток вдоль берега. Второй – продолжить плавание по течению, вдоль берега западного массива суши. Этот путь ведет на юго-запад.

– И третий? – спросил лейтенант, вглядываясь в карту.

– Обратно на север вдоль берега восточного массива, – пояснил Колчак. – С практической точки зрения это наименее удачный путь. Помимо того что нам придется плыть против течения, мы фактически повторяем маршрут, которым двигались прежде. Я готов рассмотреть его, только если в пользу северного пути будут высказаны очень существенные доводы.

Лейтенант покачал головой.

– Пройти проливом – соблазнительно, но слишком рискованно, – продолжил капитан. – Мы не сможем в полной мере отремонтировать «Манджур», если в незнакомых водах напоремся на рифы, а вероятность этого очень велика: судя по силе течения, пролив мелководен.

– Но так мы могли бы застолбить за собой побережье восточного массива, – возразил молчавший дотоле мичман Золотов. – Или, вернее сказать, материка?

– Мне тоже представляется, что материка, – кивнул Колчак, – но пока мы этого не знаем. До сих пор мне казалось, что география Нового Света в общих чертах повторяет географию Старого: острова Николая Второго являются отражением Алеутской гряды, восточный массив находится в целом на месте Американского континента… но западный является для меня полной загадкой.

– Это очень интересная мысль, – внезапно вмешался в разговор Мушкетов. Обручев с интересом глянул на своего помощника: обычно тот не высказывал собственного мнения, не обсудив предварительно со старшим коллегой. – Я даже могу высказать предположение…

– Да? – подбодрил его капитан.

– Западная земля похожа на вулканическую гряду. – Молодой геолог смешался. – Наподобие Японских островов… Такие острова могут в геологическом плане очень быстро подниматься с морского дна… и так же быстро тонуть. Так что…

Он беспомощно развел руками.

Колчак обвел кают-компанию острым, пристальным взглядом. Воцарилось молчание.

– Как я вижу, всем нам в ходе экспедиции приходила в головы одна и та же мысль. И каждый из нас оставил ее при себе, чтобы не прослыть безумцем. Что ж, я выскажу ее. Можно предположить, что так называемый Новый Свет – суть не что иное, как прошлое Старого Света, и линия Разлома не разделяет, а, наоборот, соединяет настоящее с былым. Пока что все увиденное нами только укрепляет меня в этой мысли. Доисторические животные, населяющие море и острова, изменившаяся длительность суток, география, сходная с современной в общих чертах, но радикально отличная в мелочах, причудливое звездное небо… Владимир Афанасьевич, что-нибудь из замеченного вами противоречит этой гипотезе?

Обручев покачал головой.

– Господа? – Колчак обвел взглядом остальных ученых. – Нет? В таком случае я с некоторым трепетом задам следующий вопрос: насколько глубоко в прошлое мы перенеслись?

Геолог тяжело пожал плечами:

– Трудно сказать. Мезозойская эра, меловой период… точнее можно будет выяснить, лишь собрав достаточное количество образцов.

Капитан поджал губы:

– Я предполагал, что вы назовете число. Не жду, что это будет год, но хотя бы… сто тысяч лет? Двести? Миллион?

Обручев пожал плечами снова:

– Мы не знаем. У современной науки нет инструмента, позволяющего измерять геологические промежутки времени. Мы говорим: эра, эпоха, период… но имеем лишь отдаленное понятие о том, сколько они продолжались. Во всяком случае, если мы находимся в меловом периоде, то речь идет о десятках миллионов лет. Тридцать, возможно, пятьдесят… – Он глянул зачем-то на морские часы, отмерявшие запредельное теперь время Старого Света. – Это очень долгий срок. Очень.

– Пятьдесят миллионов лет, – повторил за геологом Бутлеров. – И в будущем кто-то бродит по нашим могилам…

– Ат-ставить! – взорвался Колчак. – Или вы забыли, как «Манджур» плыл в Новый Свет? Теперь мы в таком же настоящем, в каком были во Владивостоке или Петропавловске-Камчатском.

Он перевел дух.

– Дискуссию – отменяем. Если ни у кого больше нет предложений, завтра утром «Манджур» снимается с якоря. Идем на юго-запад, вдоль берега. Западный массив считать архипелагом или островом. Нарекаю его… Землей Эдуарда Толля.

Обручев усмехнулся в бороду. Предположение, сделанное неделю тому назад у новооткрытых островов, подтверждалось блистательно.

Дверь распахнулась. В кают-компанию просунулась голова вестового.

– Ваш-сок-бродь! – начал матрос, запнулся, сглотнул. – Просят!.. Там!..

На скулах у Колчака заходили желваки. Даже отменно штатскому Обручеву понятно было, что так обращаться к капитану можно только с изрядного подпития. Либо в полном расстройстве чувств.

– Там черти воют! – выпалил вестовой визгливо и, размашисто перекрестившись, скрылся.

– Да что за!.. – пробормотал капитан, поднимаясь на ноги. – А ну-ка, господа, марш на палубу. Николая Лаврентьевича я за таких вестовых самого заставлю чертей ловить вершой. И пока не поймает – на борт ни ногой.

– Владимир Афанасьевич, – вполголоса признался Мушкетов, пока оба геолога поднимались на палубу вслед за шумной толпой офицеров, на удивление схожих с кучкой студиозусов, – я, признаться, почти ожидаю увидеть бесов на реях. Если можно выловить из моря ископаемых аммонитов и подстрелить ихтиорниса, то почему не чертей?

Обручев пожал плечами.

– Не могу вас винить, – ответил он. – Последние события серьезно подорвали наше природное чувство вероятного. Но не забывайте, что мы прежде всего ученые. Все, что случалось с нами до сих пор, противоестественно и тем более интересно для изучения. Бесы, с другой стороны, – явления сверхъестественные. Наука ими не занимается, иначе это плохая наука.

На палубе было сумрачно. Солнце почти закатилось, лишь узкая нить огня из-под окоема подсвечивала набегающие с севера пурпурные и синие тучи. Берег темной громадой выпирал в бледную тень Зарева.

– Ну, и где ваши черти, Николай Лаврентьевич? – раздраженно поинтересовался Колчак у вахтенного офицера.

– Слушайте!.. – выдохнул тот.

Геолог заметил, что офицер бледнее бумаги. Он прислушался. И тогда с берега прилетел, разносясь над водой, воистину бесовский вой.

Словно библейский великан взялся сыграть на тромбоне: где-то вдалеке выводила протяжные рулады доисторическая тварь. И, будто псы, подхватили ее крик другие. От этих звуков, едва слышимых сквозь плеск волн и гул ветра в снастях, вставали дыбом волосы. Дьявольский хор не умолкал, пронизывая до костей. Так могли бы выть грешные души, оплакивая вечное свое проклятие.

– Что за… – выдохнул Никольский, беспомощно крестясь.

Солнце скрылось совсем. Погас отблеск на волнах. И в тот же миг сатанинский концерт оборвался. На палубе стало очень тихо.

– А к вам, Александр Михайлович, – Колчак порывисто обернулся к зоологу, – у меня будет особая просьба. Вот этих вот певучих… бесов… по возможности, живьем брать. Посмотрим, как станут они петь… в зверинце.

Обручев ожидал, что вечерняя несуразица с поющими бесами ничем не закончится. Вышло, однако, иначе. Геолога разбудил шум на палубе. Топотали сапоги, кто-то неразборчиво орал, и пронзительно выл уже знакомый адский тромбон. Рассудив, что в таком пандемониуме выспаться все равно не удастся, а на корабле творится нечто любопытное, Обручев наскоро оделся и вышел из каюты.

Шум накрыл его с головой. Мимо по коридору (геолог знал, что, скорее всего, по морскому обыкновению, проход между переборками носил особенное имя, но никак не собрался его выяснить) пробежал, на бегу крестясь, расхристанный матрос.

– Это уже положительно ни на что не похоже, – проворчал Обручев.

С палубы донесся выстрел.

Геологу показалось, что ноги сами вынесли его вверх по трапу. А уж какие мысли в эти секунды посещали его, Обручев не признался бы даже на смертном одре. По счастью, ни матросского бунта, ни приступов амока на борту не случилось. Стрелял капитан Колчак, и, судя по сдержанной ругани с его стороны, – неудачно.

– Истинно, истинно говорю – черт! Самый ни на есть бес! – блажил кто-то в небольшой толпе собравшихся на баке матросов. Блажил, впрочем, вполголоса, справедливо опасаясь капитанского норова.

Обручев поднял голову. Небо за ночь заволокли высокие серые облака, обещая пролиться дождем, и на их фоне с предельной отчетливостью виден был силуэт, распростерший полупрозрачные кожистые крылья.

На миг упорядоченная картина мира в сознании геолога дала трещину. В конце концов, как выразился давеча Мушкетов, раз уж мы начали верить в невозможное – почему бы не черти на реях?

Потом наваждение схлынуло. Фантастический силуэт в небе наложился на гравюру из капитального труда, вышедшего из-под пера Марша. А потом – накатило снова, когда парящая фигура накренилась и геолог осознал истинные ее размеры.

Невероятное существо качнуло вытянутой гребнистой башкой и вновь испустило душераздирающий вопль.

– Я т-тебя сейчас… – пробормотал Колчак, работая затвором. Он поднял карабин к плечу, прицелился. – Сейчас…

Выстрел ударил по ушам. Протяжный вой тромбона сорвался диким фальцетом. Крылатое чудище вздрогнуло и странным волнообразным движением крыльев перешло на восходящую спираль, карабкаясь к сизым тучам.

– Черт! – ругнулся капитан. – Уйдет же ведь.

– Святой Никола, оборони нас, грешных!

Обручев посчитал необходимым вмешаться:

– Серебряными пулями стреляете, Александр Васильевич?

Колчак мрачно уставился на него. Ученый смутился.

– Дурного тона шутка, Владимир Афанасьевич. Что это за потустороннее видение нас посетило? Просветите нас, пока я его не подстрелил.

– Это какой-то вид птерозавра, – ответил Обручев, стараясь не выказать, до какой степени его нервирует пронзительный, непрерывный плач ящера.

– Птеродактиль? – Колчак прищурился, пытаясь поймать кружащего, словно сорванный бурей лист, зверя в прицел.

– Нет, птеродактиль был жителем юрского периода и вдобавок не столь… впечатляющим. По-моему, этот красавец в размахе крыльев будет две – две с половиной сажени.

– Еще не хватало, чтобы он кого-нибудь из матросов закогтил, – буркнул капитан.

Он примолк на секунду, целясь, выстрелил. Вой оборвался с внезапностью, пугавшей даже сильней, чем бесовские причитания.

– Позовите профессора Никольского! – распорядился Колчак. – Попробуйте выловить эту тварь, покуда до нее не добрались морские змеи. Если только удастся затащить ее в шлюпку.

Шлюпки, однако, не потребовалось – вернее сказать, не потребовалось спускать на воду. Вместо того чтобы на манер кленового листа спланировать в воду, летучее чудище в последний момент отчаянно замахало невредимым крылом и, зацепившись когтями за снасти, повалилось прямо в вельбот, подвешенный на талях у штирборта.

Матросы шарахнулись разом в обе стороны – те, что посмелее, подступили к вельботу с баграми и вымбовками, остальные разом нашли себе дела поважнее, чем наблюдать за охотой на беса.

– Нет, я все же прикончу эту скотину! – в сердцах пообещал Колчак, досылая очередной патрон.

– Погодите, Александр Васильевич, – урезонил его Обручев. – Подождем профессора Никольского. И вы же сами давеча распоряжались – живьем брать певунов.

– Не думал, что эта мразь такая огромная, – признался капитан, но стрелять не стал. – Как ее только крылья держат? На вид – чисто китайская бумага…

– Должно быть, животное легче, чем кажется на вид, – предположил геолог. – Тонкие кости…

На палубу выскочил, придерживая развевающиеся полы незаправленной рубашки, профессор Никольский. Глаза его дико блуждали.

– Где? – выдохнул он.

– Да вон, любуйтесь, – махнул рукой Колчак.

Один из матросов осмелился постучать багром по днищу вельбота. Из-за борта высунулась несоразмерно огромная, уродливая башка. Теперь геолог смог разглядеть птерозавра получше, чем на фоне неба.

Морда зверя ничем не напоминала рыло варана или крокодила; гораздо больше она походила на птичий клюв. В полуоткрытой пасти не было видно зубов. Шею покрывала короткая бурая шерсть, похожая на войлок, но голова оставалась голой, в особенности высокий гребень, венчавший череп и верхнюю челюсть. По гладкой синей коже тянулись яркие белые полосы, придавая гребню сходство с сигнальным флажком.

Птероящер зашипел по-гусиному. Матросы попятились.

– Как бы его изловить? – задумчиво поинтересовался непонятно у кого подошедший мичман Золотов. – Парусиной, что ли, накрыть…

– Что скажете, профессор? – Капитан потряс за плечо застывшего Никольского.

По выражению лица зоолога можно было предположить, что взгляд птероящера обладает гипнотическими свойствами.

– Что?.. А. Вынужден признаться – не знаю. Если бы это была птица – может, это помогло бы. Но я понятия не имею, насколько крылатые ящеры похожи поведением на альбатросов.

Зверь жалобно задудел – вместо бесовского тромбона прозвучала шутовская сопелка – и попытался выбраться из вельбота. Видно было, что люди его пугают, но и взлететь ящер не мог – не позволяло подраненное крыло-лапа. Оставалось только метаться по шлюпке, подволакивая левую сторону. Двигалось животное настолько странным манером, что на него больно было глядеть и к горлу подкатывала тошнота.

– Словно паук, – выразил общее мнение Золотов. – Эк как он ловко… погань.

– Однако надо как-то с этой скотиной разобраться, – заметил Колчак. – Боюсь, что плыть во Владивосток с птеродактилем в шлюпке никак невозможно.

Словно в подтверждение, зверь шумно опростался на брезент, которым прикрывали скамьи гребцов.

– Пристрелить, – посоветовал Золотов, – и дело с концом.

– Да вы с ума сошли! – возмутился Никольский. – Одно дело – скелеты и шкуры, и совсем другое – привезти в Россию живого, настоящего птерозавра!

– Вынужден напомнить, что «Манджур» – корабль военного флота, а не плавучий зверинец, – с прохладцей откликнулся капитан. – Я понимаю ваши чувства и разделяю… до некоторой степени… но мы не можем позволить себе устраивать цирк на палубе. В конце концов, нам предстоит еще высадка на Землю Толля, возможно, не одна, и мы вернемся домой с другими образцами.

Матросы, ощутив, что зверь боится их не меньше, чем они его, осмелели. Кто-то уже попытался потыкать птеродактиля багром: ящер отмахнулся короткими когтистыми пальцами, растущими на сгибе крыла, в том месте, которым животное опиралось о землю.

– Что за столпотворение? – послышался раскатистый баритон.

Гомонившая команда притихла. Птеродактиль испустил очередной соловей-разбойницкий посвист.

Геолог поджал губы. Корабельного священника «Манджуру» не полагалось по причине малости, и даже в столь продолжительную экспедицию такого не отправили, рассудив, что места и без того мало и ученые на борту нужнее. Поэтому уставные богослужения проводил старший лейтенант Злобин, нимало не соответствовавший своей фамилии. Это был необыкновенно рослый, очень молодой для своего чина и очень набожный человек. Доброта его доходила порою до простодушия, однако временами офицер выказывал проницательность, заставлявшую знакомых его предполагать, что образ наивного человеколюбца отнюдь не маска – для этого Злобин был слишком цельной натурой, – но внешняя оболочка, скрывавшая неожиданные глубины.

Обручев общался со Злобиным реже, чем с любым другим из офицеров «Манджура». Можно было даже решить, что геолог его избегает. На самом деле он избегал обязательных для команды богослужений, отговариваясь занятостью. Из ученых только ботаник Комаров взял за правило регулярно посещать церковную палубу.

Обернувшись, старший лейтенант увидал пристроившегося на борту вельбота птеродактиля и от восторга даже хлопнул себя по бедрам.

– А ну, покажись-ка! – окликнул он зверя. – Поистине, чем Бог не веселит нас, своих тварей? Экий ты смешной…

Птеродактиль разинул клюв. Зубов у него действительно не было. Матросы засмеялись. Даже капитан от неожиданности опустил карабин, наблюдая за нелепой сценой.

Злобин шагнул к вельботу. Ящер попятился, едва не соскользнув задними лапками за борт, и враждебно зашипел. Геолог как-то отстраненно осознал, что вытянутая гребнистая башка в длину вместе с клювом, пожалуй, с человеческую руку, а когти на крыльях – в полпальца. Если зверь бросится на человека со страху, у корабельного врача будет много работы. Или уже не будет. Обручев хотел было напомнить, что русскому офицеру странно изображать из себя Франциска из Ассизи, когда события развернулись с пугающей внезапностью. То ли струсив, то ли озверев, ящер качнулся на локтях-ходулях – все тело его подалось вперед – и ударил клювом-гарпуном, пытаясь насадить Злобина на костяное острие.

Старший лейтенант среагировал, не раздумывая. Кулак его врезался птеродактилю в основание клюва снизу. Послышался явственный хруст костей; голова ящера запрокинулась, темные безмысленные глаза помутнели, и зверюга выпала из вельбота, ломая крылья и заматываясь в собственные перепонки.

У Никольского был такой вид, словно его вот-вот хватит удар. Из толпы матросов донеслось отчетливое: «Эвон как он его, беса».

Но лучше всего общее настроение передал сам Злобин. Он сказал:

– Ой!

…В течение следующих двух дней казалось, что дохлый птероящер останется единственной добычей экспедиции. «Манджур» двигался на юго-запад в виду берега Земли Толля, но берег этот оставался непригоден для высадки. Грозные темные утесы, засиженные чайками-ихтиорнисами, сменялись рифами и устричными банками, уходившими далеко в море, оттесняя канонерку в открытые воды.

Жертву злобинского кулака пришлось вскрывать прямо на палубе: затащить ее в кают-компанию, не переломав вконец крылья, не удалось бы. Профессор Никольский пребывал в восторженном ошалении и держался только на проедающем кружку чае. Он порывался заспиртовать птеродактиля если не целиком, то частями, но непременно всего, и только нужда экономить формалин не позволила ему исполнить эту мечту. Ограничились тем, что сохранили голову, враждебно взиравшую на ученых из-за толстого стекла, образцы перепонок и волосатой шкуры и кое-как, после долгого спора с корабельным ревизором Бутлеровым, выварили скелет. Для этого пришлось устанавливать котел на палубе: затея, приводившая моряков в ужас и ярость. От любых описанных палеонтологами видов ящер отличался – достаточно, чтобы выделить его самое малое в отдельный род. С легкой матросской руки птероящеров стали называть певучими бесами, а Никольский педантично именовал их на латыни – сордесами.

Птероящеры появлялись в небе над кораблем еще не раз, однако были они, кажется, менее распространены, чем ихтиорнисы. Понаблюдав за их повадками, Обручев понял почему: доисторические звероптицы, как современные бакланы и гагары, могли с лету нырять за добычей, порою погружаясь довольно глубоко. Для сордесов такой способ рыбалки был закрыт – намочив перепонки крыльев, они не смогли бы взлететь. Поэтому они кормились иначе: выхватывая на лету клювом добычу из верхних слоев воды, или же вовсе паслись, наподобие аистов, на рифах в часы отлива.

Но на третий день после того, как «Манджур» оставил за кормой жерло пролива между материком и Землей Толля, в четвертом часу пополудни, канонерка обогнула зловещий рифовый массив, и стоявшим в тот момент на палубе открылось зрелище столь же прекрасное, сколь поразительное.

Словно вселенский кулинар приложил к скалам формочку для печенья – глубоко в берег врезался залив идеально круглой формы, будто очерченный циркулем. Дальний берег его терялся во влажной мгле, обычной для здешних мест, невзирая на постоянно дующий с океана ветер: все участники экспедиции успели заметить эту особенность климата Нового мира. Однако над полосой мглы виднелись поросшие лесом невысокие горы. В центре круга из зеркально-гладкой синей воды поднимался небольшой островок, скалистый и голый; над ним кружились сордесы. С океаном залив соединял неширокий – не более полумили – проход, где сегмент круга оказался срезанным, рассеченный вдобавок торчащими из воды скалами посредине.

– Что за диво! – проговорил Злобин. В последние дни старший лейтенант взял манеру почти все свободное время проводить на палубе: то ли надеялся приманить и приручить сордеса силой молитвы, то ли… но тут Обручеву фантазия отказывала.

– Кальдера, – пояснил геолог. – Кратер древнего вулкана, сточенный до самой земли. Островок в центре – это, вероятно, центральный пик, оставшийся после обрушения конуса.

– Так вы говорите, богаты ископаемыми? – повторил Колчак, окидывая взглядом спокойные воды залива, уже окрещенного Зеркальным.

– Обыкновенно, – уточнил Обручев. – Сказать точнее я не могу, не высаживаясь на берег. Что давно следовало бы сделать. По крайней мере, предварительную геологическую съемку побережья необходимо произвести.

– Из этого залива получился бы отличный порт, – не вполне последовательно заметил капитан. – Может быть, недостаточно глубоководный… хотя даже правый рукав пролива вполне проходим для судов первого ранга, левый же мы так и не смогли промерить.

Геолог промолчал.

– Я намереваюсь рискнуть, – пояснил Колчак. – Задержаться здесь на неделю или на десять дней. Не просто набрать геологических образцов и провести съемку местности, а разбить лагерь на берегу и заложить символическое поселение. Первый русский поселок в Новом Свете. Возможно даже, оставить небольшую часть команды вместе с вами, господа ученые, в Зеркальном, и на «Манджуре» пройти вдоль берега, чтобы затем, вернувшись, двинуться напрямую через океан к Разлому и дальше в Россию. Сейчас мы находимся чуть южнее Петропавловска-Камчатского, но невозможно сказать, насколько далеко простирается к югу эта цепь островов и сколько времени отнимет у нас океанское плавание в низких широтах.

– Петропавловска? – эхом откликнулся Обручев, с некоторым недоверием оглядывая берег. Издалека невозможно было без подзорной трубы различить отдельные деревья в невысоком густом лесу, но для начала северной весны Земля Толля выглядела подозрительно зеленой и цветущей.

– Только не говорите, будто вы не заметили, что климат в здешних местах существенно теплей, чем в тех же широтах Старого Света… – Колчак запнулся. – Старого Нового Света. Американскому континенту придется подыскивать другое имя. Короче говоря, мы находимся на широте Британской Колумбии, и я каждое утро ожидаю, что пойдет снег.

– Хм. – Обручев пригладил бороду. – Прошу простить покорно, Александр Васильевич, но вы решили сообщить мне об этом прежде, чем нашим товарищам, и притом наедине, имея в виду некую причину. Меня она также интересует.

– По правде сказать, Владимир Афанасьевич, – объяснил Колчак, не смутившись, – я намерен возложить на вас руководство временным лагерем. Разумеется, командовать матросами я оставлю одного-двоих наших офицеров, но мы и так стеснены в людях. С другой стороны, у вас есть опыт в руководстве экспедициями, и вы не столь… увлекающаяся натура, как ваши коллеги. Мне ничего не остается, кроме как положиться на ваше здравомыслие.

– Моего ассистента, – подсказал геолог, – вам придется взять с собой, если вы отправитесь на разведку. Конечно, без него будет немного сложнее…

– Я выделю вам в помощь кого-нибудь из матросов посмышленее, – пообещал Колчак. – А взамен попрошу приложить руку к решению одной важной проблемы.

Обручев поднял брови:

– Проблемы пропитания. Если мы задержимся на Земле Толля дольше, чем на две недели, нам не хватит провизии на обратный путь, даже если урезать рационы. Единственное решение, которое мне приходит в голову, – это пополнить запасы на берегу. И я не могу положиться в этом на профессора Никольского. Хотя бы потому, что он значительно меньше вашего знаком с фауной мелового периода. Поэтому я прошу вас… – Капитан замялся. – Проконсультировать охотничьи партии. На всякий случай.

…Обручев беспокойно огляделся. Вокруг царила деловая суета, напоминавшая трудовые будни муравейника – матросы ставили палатки, кто-то волок, покрякивая, тяжелый ящик, боцман выказывал положенные ему по чину познания в сквернословии, а профессор Никольский уже с полчаса сидел, подтянув под себя ноги, на рыже-черном валуне у кромки воды и вглядывался в набегающие волночки. Сидел неподвижно и молча: плохой признак.

Геолог подошел. На плоской верхушке валуна, кроме профессора, с удобствами разместилась целая батарея склянок для образцов. Почти все они были пусты, лишь в нескольких шевелилось нечто многоногое, черное, неприятное. Образцы пород, по мнению Обручева, были значительно симпатичнее.

– Что-то случилось, Александр Михайлович? – спросил геолог, глядя под ноги. Море подступало к самому основанию валуна, волны облизывали уже изрядно обсосанный выступ брекчии, выплескиваясь на обнаженные бока стеклянистых осколков и скатываясь обратно по глубоким промоинам, напоминавшим жилки гигантского каменного листа.

– Вельтшмерц, – отозвался зоолог, не сводя взгляда с ближайшей прожилки.

Обручев неопределенно хмыкнул. По его опыту, если человек начинал объясняться загадками, значит, ему отчаянно хочется выговориться. Главное тут – не мешать ему лишними расспросами.

– Я начал собирать образцы… – проговорил Никольский и замолк.

С образцов начали все участники научной группы, с той только разницей, что Обручев, безжалостно пользуясь старшинством, отправил Мушкетова бегать по окрестностям лагеря с молотком и сумкой – младшему из геологов предстояло отправиться в разведывательное плавание на «Манджуре», в то время как старшему – заниматься геологической съемкой на берегах Зеркального, почему последний и позволил себе немного расслабиться. Ботаник Комаров явочным порядком выделил себе в помощь двоих матросов, которые помогали ему корчевать и тащить на борт канонерки небольшой – по пояс человеку – древовидный хвощ, каким во множестве поросли склоны за линией, куда не долетали соленые брызги. Только зоолог трудился в одиночестве.

– …Начал и понял, что можно просто идти вдоль линии прибоя и собирать все. Подряд. Что не попадалось прежде – в баночку. Здесь нет уже описанных видов. Не надо искать незнакомое: незнакомо все.

Обручев хотел было возразить, что с того момента, как экспедиция пересекла Разлом, она только и сталкивалась с более-менее знакомыми – в ископаемом виде – созданиями, и тут же понял, что возразить ему нечего. Палеонтология изучала то, что соизволила сохранить для нее природа: остатки гигантских существ, разнесенные по геологическим слоям и разбросанные по всему свету, сосредотачиваясь в тех немногих местах, где условия способствовали захоронению уцелевших костяков. Чем глубже залегает слой, тем меньше шансов обнаружить в нем скелет допотопной твари.

– Я шел и шел, – продолжал зоолог, не глядя на собеседника, – все медленнее и медленнее. Потом остановился у этого самого камня. Потому что осознал: мне не хватит места для образцов. Даже если я буду выбирать только самые интересные. Всех трюмов «Манджура» не хватит. Всех трюмов всех флотов мира не хватит. Мы только-только нахватались по верхам и возомнили, будто описали вчерне живой мир Земли, – и тут перед нами открывается новый мир, и его придется описывать заново.

Он перевел дыхание.

– Описывать заново. Заново смотреть и вновь видеть. Назовите как хотите – озарение, прозрение, мистический опыт, – но с моих глаз только что упало мутное стекло. И я не уверен, что не ослепну от света. – Никольский горько хохотнул. – Что за шутку сыграл с нами Всевышний, разломив мир, точно орех!

– Всевышний? – переспросил Обручев. – Вы полагаете, это дело рук Господних?

– А чьих же еще? Вы можете себе представить еще кого-то, кто мог бы сотворить… подобное? Или Разлом кажется вам естественным бедствием?

– Естественным – нет, – тяжело отозвался геолог. – Все в нем кричит о педантичном рассудке, поделившем планету по той единственной линии, на которой не лежит ни единого клочка населенной суши. Но есть разница… между муравейником, разоренным шкодливыми мальчишками, и муравейником, который силами старательного энтомолога разрублен пополам и разделен прочными стеклянными стенками, чтобы ученому было удобнее изучать его внутреннее устройство. Разлом напоминает мне эксперимент необыкновенно могущественного и совершенно бесчеловечного ума… но не божественного, нет.

– Радуйтесь тогда, Владимир Афанасьевич, что мы пали жертвами науки, а не искусства, – ответил Никольский, глядя, как растаскивают пестрые, черно-белые рачки еще живое, вяло шевелящееся тельце выброшенного волнами белемнита. – Мы можем осознать величие опыта, даже если его ставят над нами. Но что нам искусство, ради которого рушатся миры?

…Паруса «Манджура» белели на самом горизонте, сливаясь с полосой пены, кипевшей на входе в Зеркальную бухту, у скалы, получившей название Ручки. Геолог заметил, что почти все оставшиеся в лагере провожают корабль взглядами. И неудивительно: канонерка служила якорем, привязывающим крошечный лагерь к далекому Старому Свету. Стоит ей сбиться с пути или напороться на скалы, и оставшихся на берегу ждут одиночество, лишения и смерть. Если последние оставались лишь грозными призраками будущего, то первое уже брало за горло. Тоскливо кричали сордесы, качая лазурными гребнями в шаровом небе. Солнце скрывала облачная дымка, и воды залива в бестеневом свете обращались в ртуть.

– Владимир Афанасьич, осмелюсь к вам обратиться, – нарушил раздумья геолога Злобин. Старший лейтенант оставался в лагере за командира. Умом Обручев понимал разумность такого выбора: великан-офицер не только был на корабле старшим по званию после Колчака, но и отличался особым умением вразумлять простых матросов. Справиться с неповиновением нижних чинов, какого можно ожидать в тревожной и суровой обстановке, ему будет проще, чем младшим и менее опытным товарищам. Особенно если трудности связаны будут с непредсказуемой фауной здешних мест: после достопамятного случая с сордесом к старшему лейтенанту прочно прилипло прозвище Бесобой. И все равно неприязнь оставалась.

– Слушаю вас, Николай Егорович, – отозвался ученый, стараясь ничем своего нерасположения не выказать.

– Что можете посоветовать нашим охотникам? – перешел к делу Злобин. Он указал на первую партию, собравшуюся на краю лагеря, у завала из выдранных с корнем хвощей: наваленные грудой, они превращались в колючую баррикаду для защиты от хищников.

Обручев нахмурился. Офицеры и матросы с «Манджура» все еще мыслили старыми категориями. Для них хищник – это волк, медведь, тигр. Геолог был твердо уверен, что ничего похожего здесь они не встретят. Ослепляющее ужасом прозрение, свалившее Никольского с приступом жесточайшей меланхолии, подкрадывалось исподволь.

– Ничего, – резче, чем собирался, ответил он. – Мы пока ничего не знаем о местной дичи. Местность вокруг кажется плодородной, здесь должна быть живность… Водятся ящерицы… – Тут Обручев покривил душой простоты ради: существа, собиравшие вынесенную прибоем добычу на берегу в часы отлива, не были ящерицами в том смысле, какой вкладывает в это слово зоолог. Скорее они напоминали маленьких – в полторы ладони – крокодильчиков, если бы те могли встать на задние лапы. – Но крупной добычи не видно.

– Распугали мы ее небось, добычу, – вздохнул Злобин. – На десять миль вокруг.

Обручев пожал плечами:

– Значит, надо идти дальше.

Он окинул взглядом лагерь, прижавшиеся к земле палатки, матросов, будто заснувших с уходом «Манджура». И принял решение.

– Угонятся ваши охотнички за стариком? – спросил он Злобина.

– Какие ваши годы, Владимир Афанасьевич? Пятидесяти не… Подождите, не понимаю вас. Или вы желаете отправиться с отрядом вместе?

– Именно, – кивнул геолог. – Сумку только прихвачу и молоток. Если не найдем ничего живого, так хоть образцов наберу… И спрошу Владимира Леонтьича, не собрать ли по его части всякой травы. Он, как я смотрю, поблизости от палаток найдет себе добычи вдоволь, но…

– Травы, – повторил Злобин, перебив его. – Вот чего не хватает. Травы под ногами.

– Больше не могу, – выдохнул геолог. – Привал.

Он тяжело опустился прямо в гамак из сплетенных побегов. Живой пружинный матрац подался немного, но выдержал.

Лет пятнадцать тому назад молодой Владимир Обручев исходил половину Центральной Азии. Только в потанинской экспедиции он прошагал и проехал по внутренним районам Китая тринадцать тысяч километров. Сейчас он готов был обменять их все на пять верст, пройденных только что по некрутым склонам Зазеркальной гряды.

Внутренние склоны кратера, заключавшего в себя Зеркальную бухту, не были круты: время сточило их почти до основания. За пологими холмами простиралась изрезанная промоинами равнина, уходя на юг, где зеленели лесистые отроги центрального хребта. Совсем далеко, на грани видимости, касался неба правильный конус молодого вулкана, похожий на Фудзияму цвета хаки. Можно было ожидать, что по приморской равнине, вдобавок лишенной лесного покрова, идти будет легко и приятно. Но не тут-то было.

Косность мышления, корил себя Обручев, потирая стонущие лодыжки. Кому могло прийти в голову, что природа не так давно обзавелась столь полезным изобретением, как травяной покров? И тем более представить, чем обернется для путешественников его отсутствие?

Там, где зеленый полог прорвался, обнажив каменные кости земли, пройти было невозможно вовсе. Пласты туфа эрозия проела так старательно, что плита, на первый взгляд представлявшаяся монолитной, даже от тени сапога рассыпалась острой, скользкой крошкой. Идти по ней было примерно так же удобно, как шагать по намыленным бритвам. Волей-неволей приходилось держаться заросших участков, обходя промоины и голые пригорки.

К несчастью, брести по заплетенному темно-зелеными лозами простору было ничуть не удобнее. Травы не было. Вместо нее землю покрывало подобие стланика, турецкий ковер из плауна и жесткого мха, сквозь который пробивались такие же жесткие побеги неизвестных растений с узловыми розетками мелких глянцевых листьев и оранжевыми вонючими стробилами – или соцветиями, трудно было понять. Ничего похожего в ископаемых мелового периода палеонтологи не описывали. Стоило шагнуть на этот рыхлый «ковер», как он продавливался, изгибаясь причудливым образом, словно стремился сбросить груз. Колючие отростки рвали штаны и пытались дырявить подошвы. В лучшем случае охотникам удавалось удержать равновесие на постоянно покачивающейся опоре. В худшем – неосторожного приходилось бережно выпутывать из колючих объятий «ковра», а то и вытаскивать из-под него – кое-где зеленая паутина заплетала промоины в массах слежавшегося пепла, образуя природные ловчие ямы. Местами из «ковра» торчали приземистые растения, похожие на миниатюрные цикадовые пальмы – волосатые бочонки-шишки стволов и кожистые листья, только не рассеченные, а цельные, точно пластинки веера.

За полдня охотничьему отряду удалось пройти около пяти верст. При мысли о том, что возвращаться придется той же дорогой, да еще в ночь, Обручеву делалось дурно. И за все это время он не увидел ни единой живой твари, за вычетом крупных – почти с ладонь – бабочек с перламутровыми крыльями необычайной красоты, что кормились на оранжевых шишках.

– Может, ну ее к лешему, такую охоту? – жалобно простонал Коля Жарков, самый молодой из охотников.

– Цыть, – оборвал его Горшенин. Геолог, как человек, привязанный профессией к суше, так и не понял, что означал затейливый чин Павла Евграфовича и почему обращаться к нему матросам полагалось непременно «господин боцманмат». – Вон, опушка виднеется. Еще малость помаемся, а там, глядишь, и полегче, в лесу-то…

Обручеву лес не внушал ни доверия, ни других теплых чувств. На опушке темнели стволы древовидных папоротников; дальше, над их развесистыми веерами, проступали из дымки окутанные салатовой дымкой ветви – то ли мелкая весенняя листва, то ли тонкие светлые иглы, издалека не разберешь. Странный это был лес, загадочный и мрачноватый, несмотря на прозрачность. Облака застилали солнце, и клочки тумана, не выжженные его лучами, продолжали висеть над землей.

– Туман плывет, – пробормотал третий, самый неразговорчивый участник похода, комендор Черников.

«Ветра же нет», – мелькнуло в голове у Обручева. Потом он вгляделся в колыхание ветвей, в ползущую мглу на ясном свету, под бессолнечным небом. И увидел.

– Какие они большие…

Они действительно были большими. Настолько большими и странными, что взгляд поначалу соскальзывал с очертаний тел. Проявлялись и вновь исчезали в сплетении теней лишь части: тяжелая поступь задних лап… могучие клювы… неимоверно длинные уплощенные хвосты… И лишь несколько секунд спустя мозаика сложилась.

Странно, но мысль о том, что он, вероятно, первым из людей видит живого динозавра, Обручеву пришла в голову намного позднее. В первые минуты он мог лишь смотреть, зачарованный, как вдоль опушки леса бредут шесть огромных созданий.

Они совершенно не были похожи на реконструкции палеонтологов. Кювье следовало перевернуться в гробу. Нелепый игуанодон в исполнении Мантелла, с когтем на носу, странным образом смахивал на живых ящеров сильней, чем более поздняя помесь кенгуру с крокодилом. Ящеры передвигались на четырех лапах, а не на двух; хвосты не гнулись в вертикальной плоскости и служили, кажется, противовесами для передней части тела – то один, то другой динозавр вскидывался на манер живого рычага, поднимая длинную клювастую голову к высоким веткам. И все же полного сходства не было. Основной опорой для массивного вытянутого туловища служили задние лапы: когда животное вставало на них, поднимаясь к верхушкам деревьев, оно и правда приобретало на миг сходство с великанским тушканчиком, особенно подтягивая цепкими передними лапами в пасть приглянувшиеся ветки. Движения головы были скорее птичьи; возможно, так казалось оттого, что челюсти венчал тяжелый острый клюв, напоминавший о попугаях, но в распахнутых пастях виднелись часто посаженные тупые зубы.

Из шести динозавров трое были детенышами – так заключил Обручев, глядя на неторопливую поступь животных и не только согласуясь с их размерами. Более крупные особи как бы пасли меньших, прикрывая с трех сторон. Самый большой динозавр – патриарх, вожак маленького стада – вышагивал последним, по временам оглядываясь и нервно поводя из стороны в сторону великолепным полосатым хвостом.

Расцветка животных поразила геолога особенно. Привычное к гравюрам сознание машинально раскрашивало динозавров в невнятный цвет грязного крокодила. В жизни чудовища оказались пестрыми, точно тропические ящерки. Детеныши и правда имели почти однородную буро-зеленую расцветку, но с возрастом брюхо животного светлело, спина – темнела (вожак был почти черно-белым), а на хвосте проявлялись вертикальные полосы, отчего маленькое стадо словно бы окружали три колышущихся вымпела. Узор из темных и светлых полос проявлялся и на голове, но у каждого животного – свой. Обручеву приходилось слышать, что не бывает одинаковых зебр; чертежная разметка шкуры позволяет особям отличать друг друга. Должно быть, пятна на голове ящеров служили той же цели – и у геолога не возникло и тени сомнения, что динозавры друг друга знают и различают. Это вовсе не были тупые горы мяса, какими представляли их палеонтологи. Они вели себя ничуть не менее осмысленно, чем олени или дикие быки в Старом Свете: жили стадами, берегли детенышей, подавали сигналы друг другу взмахами хвостов-вымпелов.

Обычные звери.

Просто очень, очень большие.

На глаз вожак имел в длину метров семь. Или восемь – трудно было прикинуть, глядя на подергивающийся кончик хвоста. И не меньше двух с половиной в… крестце, решил Обручев. У животного, поминутно вскидывающегося на манер колодезного журавля, постоянной оставалась только высота шарнира, то есть тазобедренного сочленения. Голова обычно находилась на том же уровне, но могла в долю мгновения взмыть еще метра на два. В общем, животное габаритами не уступало крупнейшим африканским слонам, однако сложено было гораздо легче, тем более что более половины его длины составлял плоский хвост. И все же в силу некоей иллюзии казалось, что оно существенно крупнее.

Одно из оставшихся взрослых животных – самок? – почти не уступало вожаку размерами, другое было заметно ниже и не столь ярко окрашено. Детеныши выглядели совсем маленькими, и только сосредоточившись, геолог осознавал, что каждый из них величиной почти с корову.

– Это что же за… – просипел Горшенин ошарашенно.

Лишь теперь Обручев вспомнил, что он не один.

– Это, господин боцманмат, динозаврии, – уважительно ответил Жарков, с самого начала производивший на Обручева впечатление человека начитанного, хотя и легкомысленного. – Господин Обручев, наверное, точнее скажет.

– Не скажу, – с трудом выговорил ученый. – Похожи на игуанодонов, но не больше, чем корова на оленя.

– Тьфу! – Горшенин сплюнул. – Крокодилы какие-то. На них, что ли, охотиться?

– Боюсь, что да. – Обручев пожал плечами. – Похоже, что на этих островах нет другой живности, кроме ящеров.

Боцманмат тяжело повел плечами.

– Ну, да французы и лягушек едят, – философски заключил он. – Вы, господин профессор…

– Я не профессор, – поправил геолог. – Вот Александр Михайлович – он профессор, а я не дослужился.

– Ну, так подскажите: куда этакого зверя бить лучше?

– В глаз, как белку, – рассмеялся Жарков, поднимая ружье.

Горшенин дал ему по рукам.

– Остынь! Так что, ваше высокоблагородие?

– Можно и в голову, – согласился Обручев. – Но промахнуться легко: мозг небольшой, кости тяжелые. Пуля может застрять. Лучше… в бок, чуть позади и ниже от плечевого сустава.

– Попробуем добыть детеныша, – решил Горшенин.

– А взрослые не вызверятся? – меланхолически предположил Черников.

Обручев пожал плечами:

– Эти звери еще не сталкивались с человеком. А каким образом они отреагируют на выстрел – понятия не имею.

– Так, может, они вообще людей не боятся? – предположил Жарков. – Подойти к ним поближе, чтобы уж наверняка…

Он поднялся на ноги.

Ящер-вожак вскинул голову. Из глотки его исторгся звук, которому геолог не мог подобрать определения. Точней всего было бы сказать, что зверь взял неимоверно низкую ноту на огромной трубе.

Детеныши метнулись в центр треугольника, образованного телами взрослых особей. Не переставая трубить, самки озирались в поисках врага, в то время как вожак, переступая с ноги на ногу, сделал несколько шагов в сторону обмерших горе-охотников. От его крика гудело в ушах. Полосатый хвост гипнотически метался из стороны в сторону, сшибая листья папоротников.

Первым отреагировал молчун Черников. Извернувшись на подстилке из сплетенных плаунов, он с силой врезал пятками под колени Жаркову, так что молодой матрос повалился на спину, выронив ружье.

– Ложись! – запоздало просипел Обручев, вжимаясь в пружинистый ковер. – Стреляйте в детеныша! Это его отвлечет!

Два выстрела почти слились, третий последовал сразу за ними – Горшенин разрядил второй патрон из своей двустволки. Тоненько, отчаянно засвистел детеныш. Самец-вожак сделал несколько неуверенных шагов в сторону залегших охотников, раздираемый противоположными стремлениями – защитить потомство и разделаться со внезапно обнаружившими себя врагами. Клювастая башка колыхалась вверх-вниз, когти на передних лапах бессильно драли зеленый ковер.

Геолог ожидал, что детеныш тут же свалится, получив три пули под лопатку, но тот стоял, чуть покачиваясь на птичьих лапках и оглашая окрестности пронзительными криками, напоминавшими тяжелое гудение самца, только транспонированное вверх на три октавы. Из ран струилась темная кровь, расплываясь по чешуйчатой шкуре.

Горшенин ожесточенно пытался, не поднимаясь, забить патрон в патронник. Черникову это удалось раньше. Он тщательно, не отвлекаясь на беснование ящера-патриарха, прицелился и выстрелил. Колени детеныша подломились, и зверь тяжело повалился набок. Душераздирающий визг оборвался.

Для взрослых ящеров это оказалось последней каплей. Взревев в последний раз, вожак тяжелой рысью устремился прочь вдоль лесной опушки на северо-восток, подгоняя перед собой обеих самок и уцелевших детенышей. Полосатые хвосты развевались, точно флаги.

– Ч-черт, – выдохнул Горшенин, опуская ружье. – Легко отделались. А если бы бросился?

Обручев молча покачал головой. Он до сих пор не отошел от изумления, насколько быстро двигались гигантские ящеры. Впрочем, глядя на бревном лежащего в воде крокодила, тоже не подумаешь, что тот способен одним броском завалить пришедшего на водопой буйвола.

– Не вставай, дурень! – Боцманмат снова огрел незадачливого Жаркова по затылку. – Пусть отойдут. А ну как снова взъярятся?

Ждать пришлось недолго – вскоре ящеры скрылись за узким языком леса, выступившим в направлении берега по невысокому туфовому холму. Охотники поднялись на ноги и осторожно один за другим подошли к мертвому детенышу.

Вблизи животное оказалось не столь впечатляющим, как живой взрослый самец. В крестце оно имело не больше двух аршин. Голова, приплюснутая и маленькая по сравнению с растянутым туловищем, беспомощно запрокинулась. Кровь перестала течь, но темные потеки на боку не засохли.

– Ну вот, добыли… – проговорил Горшенин, оглядывая тушу. – А как мы ее в лагерь-то потащим?

Боцманмат огляделся.

– Вот что, – решил он. – Вас, господин ученый, с Колей отправим назад: пускай, что ли, волокушу сварганят и бурлачков пригонят. А мы со Славой останемся, посторожим. Мало ли какая тварь тут водится. Стервятники, опять же…

Жарков возражать не решился. Геолог кивнул и, махнув на прощание рукой, побрел по пружинной сетке кореньев назад, к далекому берегу.

Они ведь испугались стоящего человека, думал он. Инстинктивно, едва завидев двуногую фигуру определенной величины. Но и сами ящеры вполне способны подняться на задние ноги. Значит, и хищники здешние, подобно аллозаврам и мегалозаврам, передвигаются таким же образом… только рост у них поменьше – сравним с человеческим. И это хорошо. Потому что при живучести, позволяющей выдержать три крупнокалиберные разрывные пули и не свалиться, крупные плотоядные могут стать неистребимым противником. А относительно мелкие вряд ли будут опасней тигра или леопарда.

Но что-то мешало геологу до конца в это поверить.

Дмитрий Мушкетов смотрел на далекий берег, безуспешно пытаясь размять пальцами палубные поручни. Ему было неимоверно скучно.

Конечно, с одной стороны, в решении оставить его – единственного из всей научной группы – на борту «Манджура» имелись резоны. Пожилым коллегам геолога тяжелее было переносить плавание, да и сбор образцов разумнее было поручить более опытным ученым. Однако вышло в результате, что единственным ученым на корабле остался геолог, а материал для его работы – гористый, изрезанный бухтами и оскалившийся рифами берег Земли Толля – проплывал мимо со скоростью шести узлов. Канонерка шла ходко, увлекаемая течением с севера; капитан уже объявил, что корабль ляжет на обратный курс к исходу следующего дня – выдерживать ту же скорость против течения и без уверенности в попутном ветре будет невозможно, а значит, и времени на дорогу к лагерю надо выделить больше. Геологу оставалось только делать наброски далеких берегов и пытаться определить на глаз геологический состав выступающих из воды скал. В бинокль.

В небе парили сордесы и зверочайки-ихтиорнисы. За два дня плавания Мушкетов успел хорошо ознакомиться с их охотничьими привычками: как выслеживали косяки рыб и белемнитов, как ныряли в зеленые воды ихтиорнисы, как подхватывали с самых гребней волн свою добычу птероящеры. Еще у них была привычка гадить на палубу. Матросы ругались.

Один раз в волнах показался гигантский ящер, явно близкий родич тому, что пытался перекусить шлюпкой во владивостокском порту. Некоторое время чудовище следовало за кораблем, потом отстало. Больше происшествий не случалось.

Возможно, будь геолог более общителен, ему удалось бы развеяться беседами. Но с офицерами он не искал общего языка, полагая их, за сомнительным исключением капитана, бессмысленными мирмидонянами и опорой прогнившего царского режима – молодой человек склонялся к вольнодумству, когда оно не отвлекало его от работы. Разговаривать же с матросами ему не приходило в голову. Оставалось скучать, измышляя себе умственные игры.

Один из мирмидонян как раз вымерял углы между береговыми ориентирами. Очертания северного берега Земли Толля ложились на листы ватмана, что копились в папках – бесценные карты, по которым пойдут следующие поколения исследователей. Работать мичману Шульцу было трудно: дул пронзительный западный ветер, нагоняя волну с океана, и «Манджур» подпрыгивал, словно в седле.

– А скажите, Дмитрий Иванович, – поинтересовался моряк, подняв голову, – вот товарищ ваш говорил – вулканические горы. А вулканы здесь могут быть?

Не ответить было бы невежливо, так что Мушкетов поневоле выбрался из приятного омута жалости к себе.

– Вероятно есть, – ответил он. – Многие горы центрального хребта, насколько можно видеть с моря, похожи на вулканические конусы. Конечно, мы не можем с ходу сказать, действуют ли эти вулканы.

– А извержение… – начал было Шульц, но Мушкетов, не обращая внимания, продолжил:

– Не до конца заснувшие вулканы часто дают о себе знать – извергают газы, временами – пепел, вызывают трясение земли, но мы слишком далеко от гор, чтобы…

Голос его сошел на нет.

– Это?.. – с энтузиазмом переспросил Шульц.

Геолог покачал головой.

– Нет.

Над прибрежными скалами, из-за высокого мыса, поднимался в блеклое небо тонкий, рваный столб дыма. Черные клубы сбивались в комья: три коротких… три длинных… еще одна короткая… еще одна… еще…

…В тусклом свете костра скверно отчищенный череп походил на поделку из вулканического стекла: белая кость становилась багряной, ошметки мяса – черными.

– Бедный Йорик, – не удержался Обручев, выходя к баррикаде.

– Что? – Никольский поднял измученный взгляд.

– Не обращайте внимания, Александр Михайлович, – отмахнулся геолог. – Глупая шутка. Я принес вашу долю жаркого.

Он протянул палочку с насаженным на нее куском темного плотного мяса. Кусок был небольшой: если поделить даже динозавра на два десятка голодных мужчин, рацион выйдет довольно скромный.

– И… – с сомнением проговорил зоолог, – на что оно похоже?

– Не поверите, Александр Михайлович, – на курицу, – ответил Обручев, присаживаясь рядом, поближе к углям. – На ногу старого жесткого петуха, если уж на то пошло. И отдает какой-то травой вроде чабера, само по себе – непривычно, но вкусно. Только жестковато.

Никольский оторвал зубами кусок динозаврового мяса.

– М-м-м… – неразборчиво промычал он. – Только сейчас понял, как проголодался.

Тушу ящера в лагерь притащили уже к закату. Матросы едва успели приволочь достаточно бревен для костров, когда невидимое за тучами солнце закатилось совсем и тугую, словно рыбий пузырь перед глазами, сумеречную мглу сменил кромешный мрак.

С дровами в лагере вообще было сложно, как это выяснилось в первый же день. До ближайшего леса – пять верст, а на берегу не росло ничего такого, что годилось бы в костер. Хвощи гореть отказывались напрочь – чадили, стреляли почище китайских хлопушек, но не занимались. В конце концов оказалось, что жечь следует невысокие деревца, которые сначала посчитали цикадовыми и даже не пытались рубить – все равно внутри окажется волокнистая влажная каша. Вместо каши под волокнистой корой обнаружилась плотная масса, похожая на застывшую смолу, в которой с трудом можно было распознать древесину. Горела она тоже плохо, но давала долго тлеющие угли: света от такого костра было немного, зато для кухни дрова подходили в самый раз. Поначалу часовые у баррикады нервничали в почти полной темноте, но за три ночи ни одно животное так и не решилось приблизиться к лагерю – то ли звери опасались людского присутствия, то ли вовсе не водились в ничейной полосе между морем и лесом.

– И все-таки это динозавры, – продолжил Никольский прерванный утром разговор, дожевывая кусок мяса. – Вкусно… хотя и жалко.

– Жалко, что мы не смогли снять целиком шкуру, – согласился Обручев. – Но лучше для этого подстрелить взрослый экземпляр. Правда, его мясо мы вряд ли сможем разжевать.

– Поразительное животное, – признался зоолог. – Я думал, что меня в этой стране чудес больше никакие чудеса удивить не смогут. Я ошибался. Вы знаете, что этот зверь отличается от известных нам классов рептилий не меньше, чем те – друг от друга?

– Могу догадываться, – кивнул Обручев. – Конечно, палеонтология изучает лишь скелеты доисторической фауны – мягкие ткани сохраняются разве что в вечной мерзлоте, как у мамонтов… но этого достаточно, чтобы выделить динозавров в отдельную группу. Даже несколько отдельных групп.

– У них четырехкамерное сердце, – сообщил Никольский. – Как у крокодилов. И необычайно удачно устроенные бедренные суставы. Вы говорите, они вставали на задние лапы?

Геолог кивнул.

– Было бы интересно увидеть представителей других групп ящеров… хотя я даже не знаю, можно ли называть их ящерами. По многим признакам они ближе, как ни странно, к птицам.

Он облизнул палочку.

– Заставляет задуматься, верно? – проговорил он. – Нам казалось, что эволюция несет живые формы в себе, словно река, к некоему преславному устью: идеалу приспособления, дарвиническому совершенству. А то, что мы видим в Новом Свете, напоминает игру в карты, биологический пасьянс. Отдельные приспособления, формы, решения – инженерные, не побоюсь этого слова, решения – возникают в существах, явным образом никак не связанных! Природа собирает мозаику или играет в меккано заранее подготовленными фигурками гомологий. Утконос, ихтиорнис, птерозавр – животные, будто составленные из лоскутов. Почему сердце динозавра гомологично сердцу курицы? Почему глаз человека носит пугающее сходство с глазом осьминога? Природа раскладывает карты и продолжает их тасовать… пока пасьянс не сойдется.

– Это… телеологический подход, – брезгливо заметил Обручев.

– Ага, – согласился Никольский. – Если вы не заметили, эксперимент Разлома тоже… телеологичен по своей сути.

Оба ученых замолчали. Обручев чувствовал, что беседа соскальзывает в философское болото, куда ему вовсе не хотелось забираться. Он был по натуре своей ученым, и в его системе ценностей понятие «знать» непременно предшествовало «понимать», в то время как метафизика беспрестанно пыталась поменять их местами. К несчастью, продолжить разговор ему не удалось.

В лагере царила тишина. Матросы разошлись по палаткам, если не считать часовых у баррикады. Молчала и природа: крикливые сордесы на ночь забирались в гнезда, замолкали местные сверчки и кузнечики. Только вздыхал прибой, и шелестел ветер, и чуть потрескивали угли в костре.

Поэтому совершенно отчетливо был слышен звук, который невозможно перепутать ни с чем. Звук, глубоко врезанный в самые основы человеческого сознания как символ тревоги и ужаса.

Мучительный, булькающий предсмертный хрип.

– Версию с туземцами это отметает, – заметил Колчак суховато.

Если бы Дмитрий Мушкетов не знал твердо, что Разлом случился менее года тому назад, то решил бы, что корабль покоится на рифах чуть меньше вечности. Видимо, он налетел на скалу всем бакбортом, и потом его долго возило по острым камням днищем, так что в конце концов шхуна попросту переломилась пополам, но не затонула – для этого в том месте, куда ее забросили волны, было слишком мелко, а повисла на рифах кормой, в то время как носовая часть, накренившись, застряла бушпритом в подводной яме. Паруса давно смело ветром, обломки мачт торчали гнилыми зубами. На корме проступало название: из-под наспех намалеванного дешевой краской «Maui Pearl» виднелось старое, вбитое бронзовыми буквами в доски «The Falconet».

– Что за посудина? – поинтересовался геолог наивно. – Британская?

– Если бы, – вздохнул Колчак. – Боюсь, что никакого значения не имеет, под каким флагом она плавала.

Он глянул в бинокль на вершины прибрежных скал. Дымный столб оборвался, когда стало ясно, что канонерка не пройдет мимо, и сейчас жертвы кораблекрушения – если это были они – не подавали никаких признаков жизни.

– Трехмачтовая шхуна, – пояснил он в ответ на непонимающий взгляд Мушкетова. – С дополнительными парусами – не штормовыми, а дополнительными: лиселя… впрочем, вам это будет непонятно. Буквы названия не набиты на доски, а врезаны заподлицо, чтобы можно было замазать, а потом отскрести старую краску. Построена для скорости и скрытности. Это корабль контрабандистов – в лучшем случае. А то и хуже. Скорей всего, американский: вот уж кто ничем не брезгует в Тихом океане. И котика бьют, и калана… это не зверобой, конечно, но скупать у туземцев меха – для такого корабля милое дело. Берутся за все, что может принести прибыль. Стервятники.

Он вздохнул:

– Не те люди, которых я предпочел бы спасать, но выбора нет. Николай Лаврентьевич! Становимся на якорь у вон того мыса, впереди по бакборту. И спускаем вельбот на воду.

– Поразительно, что кто-то вообще уцелел после такого крушения, – пробормотал Мушкетов, с опаской глядя на окаймленные бурунами черные камни.

Колчак пожал плечами и тут же сморщился – на ветру давал о себе знать приобретенный в полярных экспедициях ревматизм. Капитан бросил в рот таблетку из байеровской склянки – аспирин, – проглотил, не разжевывая.

– Вероятно, поначалу все выглядело не так страшно. Корабль выбросило на камни, и экипаж успел добраться до берега, когда буря стихла.

– Если это была буря, – заметил геолог.

– Что вы хотите сказать?

– Тихоокеанские побережья Старого Света после Разлома несколько раз страдали от приливных волн, цунами. Возможно, здесь было то же самое, – пояснил Мушкетов неловко.

– Возможно, – согласился Колчак. – Даже вероятно. Гораздо примечательнее, что кто-то остался в живых, проведя несколько месяцев на незнакомом берегу. Значит, не так уж он негостеприимен. Правда, с моря не видно никаких признаков людского присутствия, но в этих скалах…

– Капитан! – Юношеский голос Шульца сорвался. – Там, на берегу, человек! Сигналит! Сигналит флажком!

– Что же, посмотрим, что ты нам расскажешь… «Соколик», – с тяжелой насмешкой промолвил Колчак.

…Владимир Обручев успел подскочить к падающему прежде, чем тело коснулось земли, но уже после того, как над лагерем разнесся заполошный вопль второго часового. Придержать за плечи – и замереть, отпустив, осознав, что помощь больше не требуется. С такими ранами человек не успевает прожить достаточно долго, чтобы осознать свою смерть.

Звук оплеухи вырвал геолога из оцепенения. Второй часовой замолк. На щеке его расплывалось красное пятно.

– Ч-черт, – проговорил Никольский, встряхнув отбитой рукой. – Черт. Как же это?..

– Господи Иисусе! – Выкарабкавшийся из палатки Злобин даже в исподнем выглядел внушительно. – Сюда! Все сюда!

Обручев вскинул взгляд. Ему пришло в голову, что нечто, убившее матроса, может вот прямо сейчас перемахнуть через баррикаду и… Но Злобин уже держал у плеча выхваченную у часового трехлинейку, и паника отступила так же быстро, как накатила.

– Черт, – в третий раз повторил Никольский. – Вот же… Русскому человеку выгребная яма не копана…

Только тут геолог сообразил, что у матроса приспущены штаны.

– Должно быть, решил справить нужду с баррикады, чтобы до гальюна не бежать, – раздумчиво произнес Злобин, не опуская винтовки. – Тут его и…

Он осекся. «И…» выглядело страшно. Матросу вспороло живот – одним ударом, от груди до паха. Кишки вывалились наружу, влажно блестящим комком прикрыв срам. И, будто этого показалось мало, неведомая тварь вырвала несчастному горло.

– Оно еще там, – с жуткой убежденностью промолвил Никольский, глядя поверх баррикады в ночную тьму.

– Черный петух! – воскликнул второй часовой, суча ногами. – Черный петух его ударил!

– Молчать! – приказал Злобин таким тоном, что смолкли все: даже плотная кучка мрачных матросов, сбившихся за спиной у старшего лейтенанта, ощетинясь стволами винтовок – примкнуть штык никто не успел. – Лампы сюда! Несите лампы!

Кто-то почел за благо скрыться, пользуясь приказом. Остальные замерли, выжидая.

Обручеву казалось, будто он слышит звуки из-за баррикады – то ли влажное чавканье, то ли шорох. Может, это шелестели на ветру хвощи… но вечерний бриз стих, и над лагерем повис мучительный, зябкий и душный штиль.

Принесли фонари. Лампы несильно разгоняли темноту, но придавали уверенности. Злобин первым шагнул на баррикаду, сжимая винтовку в лапищах. Боцманмат Горшенин подсвечивал ему фонарем из-за спины.

– Проклятие… – выдохнул лейтенант.

Любопытство пересилило: геолог вскарабкался на груду колючих хвощей следом за моряками.

Тушу ящера не стали затаскивать на огороженную, расчищенную площадку: разделали за баррикадой, перенесли в лагерь пласты темного, сочного мяса и образцы для Никольского, а остальное – потроха, несъедобные жилы, большую часть костей и куски шкуры – бросили на месте, среди засохших кровяных луж, собираясь наутро закопать. Погода стояла прохладная, и за ночь ошметки туши не должны были протухнуть.

Они и не протухли. Их не было.

Взгляду геолога предстал голый пятачок под баррикадой. Обглоданные позвонки с хорошую миску размером. Впитавшаяся в землю кровь. Комья полупереваренной зелени из кишок. И все.

Обручеву показалось, что за пределами очерченного фонарем круга света мелькнуло что-то темное, стремительное, но возможно, то была лишь игра разгоряченного воображения.

Чем дальше немногочисленный отряд углублялся в скалы, тем сильнее давил на Дмитрия Мушкетова неясный ужас. Все явственней делался запах серы: должно быть, где-то невдалеке выходили на поверхность минеральные источники. Черные стены почти смыкались над головами, стискивали тропу, дикими зигзагами сбегавшую к опасному берегу. Матросы поневоле растянулись цепочкой: идти плечом к плечу было невозможно. Геолога оттерли в самую середину отряда, как лицо гражданское и особо ценное, хотя в последнем молодой ученый усомнился после того, как капитан настоятельно попросил его отправиться на берег вместе с лейтенантом Бутлеровым в качестве запасного переводчика. То, что офицеров он мог раздражать не меньше, чем они его, Мушкетову в голову не пришло.

Впереди маячила спина провожатого – бледного до лимонной желтизны изможденного азиата в рваной зюйдвестке. За все время тот произнес едва ли больше двух слов: «Como, como!»

Расселина вывела моряков на тесную площадку на вершине скалы, зажатой между двумя утесами. По прикидкам геолога, дымовой сигнал подавали с вершины одного из них, – значит, дорога наверх существовала, но покуда он не видел, где она проходит. В одном месте утес нависал над площадкой, создавая нечто вроде неглубокой пещеры. Этот участок был отгорожен стеной из обломанных досок, затянутых парусиной. Заметно было, что люди обосновались здесь уже довольно давно, однако молодой ученый не мог не обратить внимания, что на скале подозрительно пусто: получалось, что жертвы кораблекрушения заняты поисками пропитания в другом месте… или не дожили до спасения.

– Como, – повторил азиат дрожащим фальцетом, указывая на откинутый обрезок брезента, служивший дверью. Геолог попытался представить, что творилось на открытой со стороны моря площадке в дни бурь, и вздрогнул.

Лейтенант пожал плечами и первым шагнул вперед.

– Ярцев, Кобель, Орлов, – останьтесь на тропе, – бросил он через плечо.

Еще четверо матросов остались сторожить вельбот; это значило, что вместе с Бутлеровым и Мушкетовым в пещеру втиснулось шесть человек. К удивлению геолога, внутри оказалось просторно. Низкая щель уходила глубоко в толщу скалы, и разместиться в пещере, хотя и без особых удобств, могло человек двадцать. К несчастью, в какой-то момент жителей здесь насчитывалось куда больше. Это ощущалось во всем; даже самый воздух был напитан, казалось, человеческим присутствием. А потом людей стало меньше. Осталась вонь, осталась духота, которую не разогнать никакими сквозняками, остались следы и вещи… но лагерь обезлюдел.

Впрочем, один человек все же ожидал гостей. Или двое: трудно было сказать, скрывает ли что-то смятая груда одеял поверх кучи листьев, служивших подстилкой. Возможно, под ней кто-то дремал. А может, и нет.

Тощий азиат откинул капюшон зюйдвестки, встряхнул копной темных волос.

– Cap’n? – прозвучал осторожный голосок.

Геолог напрягся. Мелкие несообразности внезапно сложились в общую картину.

– Это ж баба! – полушепотом выпалил кто-то из матросов за спиной.

Человек, сидевший рядом с грудой одеял, вскинул голову. Более зверской рожи Мушкетов не видел в своей жизни. По смуглой щеке сбегал ветвистый, кривой шрам, задевший веко, так что правый глаз остался постоянно прищуренным – в сочетании с монгольским разрезом выглядело это так, словно негодяй смотрел на мир поверх прицела. Азиат запустил жилистую руку под одеяло, потряс.

Лежащий приподнялся. То был европеец, отчего геолог испытал слегка постыдное облегчение. Видно было, что этот человек много перестрадал за последнее время; волосы его лезли клочьями, лицо избороздили морщины, пропаханные болью.

– Hello, my dear sirs, – произнес он задыхающимся голосом, полным смертнического веселья. – John Randolph, first mate on the «Falconet», at your service. Welcome to Gehenna.

После бессонной ночи крепчайший чай казался Обручеву водой. Стиснув обеими руками кружку, ученый смотрел, как сквозь слоистые облака над лесом продирается, цепляясь лучами, неяркое северное солнце.

Несмотря на всеобщую тревогу – а может, благодаря ей, – больше неведомые звери не нападали и даже не показывались. Если бы не накрытое саваном тело, можно было бы счесть пресловутого «черного петуха» игрой воображения. Из-за баррикады доносился глухой стук: матросы долбили заступами ломкий туф. В пределах лагеря могилу решили не выкапывать, а похоронить часового на соседнем холме, для верности насыпав небольшой курган поверх могилы, чтобы хищники не отрыли мертвеца. Обручев видел, что сделали челюсти неведомых зверей с костями динозавра: несколько позвонков были обглоданы до неузнаваемости. То было поведение падальщиков, и ученый не испытывал ни малейших сомнений в том, что твари доберутся до человеческого мяса, даже пролежавшего в земле неделю, будь у них хоть малейшая возможность. Как гиены.

– Владимир Афанасьевич! – Злобин подошел бесшумно, а может, это от усталости в уши забилась неощутимая вата, приглушая звуки. – Поговорить бы.

За прошедшие сутки старший лейтенант подрастерял былой пиетет перед учеными. В этом геолог не мог его винить.

– Слушаю, Николай Егорович, – отозвался геолог, обернувшись к офицеру.

– Что это за гады? – Нет, моряк не был склонен к пустопорожним рассуждениям. – Я уже побеседовал с профессором, но хотел бы и вашим мнением поинтересоваться.

Обручев неопределенно повел плечами:

– Не знаю. Хищники… стервятники… Думаю, их привлекла кровь.

– Верно. – Великан степенно кивнул. – Но я о другом. Ничего похожего среди ваших окаменелостей?..

Геолог покачал головой:

– Трудно сказать. Мы ведь даже не разглядели его толком.

– Александр Михайлович говорит, что рана на животе часового нанесена необыкновенно острым когтем длиной в пару дюймов, – добавил Злобин. – Одним когтем, словно на вытянутом пальце. Такое может быть?

Обручев снова повел плечами, пригладил бороду – он давно обнаружил, что эти простенькие маньеризмы позволяют выгадать время, обдумывая ответ.

– Все может быть, – ответил он. – Но выглядит это очень странно. У существующих животных мы не наблюдаем подобных приспособлений… и у вымерших – тоже.

– Тогда, возможно, мы были не правы с самого начала? – предположил Злобин. – И мы вовсе не в допотопном прошлом? А в некоем… новом творении, лишь отдельными чертами схожем с привычным?

Геолог решительно отмахнулся:

– Это ни о чем не говорит. Думать, будто мы все досконально знаем о фауне мелового периода, – вот уж гордыня! Да хотя бы взять того ящера, которым мы вчера ужинали: именно такой разновидности палеонтология не знает. Но отдельные его черты несут столь явственное сходство с хорошо известным игуанодоном и в меньшей степени – с другими ископаемыми ящерами, что нам не остается ничего иного, как считать его динозавром из группы птицетазовых. Думаю, когда мы пристрелим нашего «черного петуха», ему тоже найдутся вымершие родичи.

– Лучше бы они и оставались вымершими, – мрачно заметил Злобин.

– Лучше бы вы подумали вот о чем, – в тон ему отозвался Обручев. – Эти животные, при всей своей опасности, – не главные хищники здесь. Они ведут себя как падальщики, подбирают остатки чужой добычи. Гиены. А рядом с гиенами должны быть львы. «Черные петухи», кажется, некрупные твари: с собаку размером. Существа, которых боятся травоядные ящеры, ростом не меньше человека. И мне очень не хотелось бы проверять, на что способны они, при свойственной рептилиям живучести, силе… и холодной, бессмысленной злобе.

В проповедях церковников, заключил Дмитрий Мушкетов, содержалось здравое зерно. Свойства характера, приведшие к гибели капитана Генри Кайла, невозможно было назвать иначе как жадностью и гордыней.

Жадность еще можно было оправдать: содержание «Фальконета» и почти трех десятков человек его разношерстной команды обходилось недешево, а прибыли в торговле всем подряд не всегда покрывали расходы. А вот твердую, ни на чем не основанную убежденность капитана в том, что самый завиральный план может быть выполнен, если только исполнение его обещает изрядный барыш, невозможно было объяснить ничем, кроме гордыни. В общении с туземцами Соломоновых островов, где капитан Кайл закупал копру и жемчуг, такой самоуверенности было самое место – дикарь, как известно, понимает лишь язык силы и нутром чувствует ману белого человека, если тот, конечно, наделен ею в достаточной степени. К несчастью, запугать или заворожить тем же способом скептических портовых чиновников оказывалось невозможно, что приводило капитана попеременно в недоумение и ярость, но никак не помогало осуществлению его – временами наполеоновских – планов.

Приливная волна, возвестившая о Разломе, застала «Фальконет» в открытом море на пути к Филиппинам. Кому – бедствие, а кому и счастье: месяца три капитан Кайл перевозил беженцев и грузы между пострадавшими портами Индокитая, пользуясь тем, что волна цунами размазала о берег едва не треть торгового флота тамошних мест. Но ближе к осени капитану пришла в голову идея столь же преступная, сколь в потенции прибыльная: воспользоваться сумятицей и хаосом, чтобы направить часть потока переселенцев в более выгодное русло.

Благодатная земля Северо-Американских Соединенных Штатов, откуда был родом капитан, привечала иммигрантов – но далеко не всяких. Покуда нищий житель Азии строил железные дороги и дамбы, ему находилось место в краю свободных людей. Когда оказалось, что трудолюбивый китаец или индус занимает место и зарабатывает деньги, которые считал своими белый человек, гостеприимство резко пошло на убыль. Начиная с печально известного Акта об исключении китайцев законы и суды встали преградами на пути переселенцев; а там, где видна преграда, всегда находится способ ее обойти. Землетрясение 1906 года, сровнявшее с землей Сан-Франциско, породило, будто вызвав по примеру Язона из пашни, сущие орды «бумажных сыновей» и «бумажных дочерей», получавших вид на жительство по фальшивым свидетельствам о якобы утерянных документах. Два года спустя их волна пошла на убыль, но теперь, когда на Западное побережье обрушилась новая катастрофа, самое время было влить в старые мехи новую кровь.

Разумеется, договариваться с фальшивыми родственниками по ту сторону океана времени не было, но на этот случай у капитана Кайла имелась козырная карта. В поисках лучшей доли за море устремлялись работники. В первую очередь, естественно, мужчины. И тем из них, кто сумел устроиться в новой жизни, не всегда находились невесты. Капитан намеревался привезти в Америку полные трюмы молодых, здоровых, смазливых – насколько могут быть смазливы «узкоглазые обезьяны» – девок. И получить барыш с богоугодного дела создания новых семей.

О том, что линия Разлома прервала сообщение между берегами Тихого океана, он не то чтобы не знал в тот момент, но попросту не поверил.

Наперекосяк пошло все и сразу. Старпом Рэндольф, служивший на борту «Фальконета» штатным голосом разума и осторожности, так и не сумел убедить капитана, что китайцы станут платить разве что за китайских невест, а перспектива связать судьбу с филиппинками и кореянками привлечет их не больше, чем самого Кайла возможность пойти под венец с какой-нибудь папуаской с Новой Гвинеи. Потом оказалось, что запасти достаточно провизии и пресной воды, чтобы добраться до Калифорнии с живым грузом на борту, невозможно, и капитан, не в силах отказаться от своего предприятия, изменил план – недостающим решено было закупиться на Гавайях.

Разумеется, до Сандвичевых островов шхуна не добралась. Капитан пожал плечами и уменьшил «желтомордым мартышкам» пайки. Бури на изломе года бушевали такие, что сильно отнесенный к северу «Фальконет» трижды репетировал свою гибель в волнах, прежде чем напороться на скалы в том месте, где – если верить картам старого мира – не было ничего, кроме океана на сотни миль на все тридцать два румба.

Еще несколько дней команда пыталась бороться. Пробоину в борту кое-как заделали, и «Фальконет» двинулся вдоль берега на северо-восток: капитан, против всякой очевидности, решил, что ощерившийся рифами скальный массив Земли Толля – не что иное, как неведомый участок побережья Орегона или Британской Колумбии, и, если хорошо поискать, можно выйти к гавани Ванкувера, Сиэтла или Астории. Лишь бы унялась проклятая буря…

Буря не унималась. А три дня спустя очередная приливная волна с размаху насадила шхуну на камни, переломив напополам. Команда и выжившие невесты-на-продажу оказались выброшены на незнакомый берег: без запасов провизии, истощившихся вконец еще до крушения, без средств к выживанию и безо всякого понятия о том, где находятся.

Некоторое время капитан еще продолжал утверждать, что «Фальконет» достиг родных берегов. Разувериться в этом ему не довелось.

– Эти проклятые птицы… – хрипел Рэндольф. Мушкетов понял его с трудом: старпом произносил «themdamnbirds» в одно слово. – Этипроклятыептицы…

За скалистой стеной, естественным барьером против наступающих волн, простиралась равнина, поросшая редким лесом вперемешку с участками непролазного кустарника. Нашедшие укрытие в пещерах матросы обрадовались было, ожидая, что смогут прокормиться в ожидании проплывающего мимо побережья корабля, но их постигло жестокое разочарование. Растительность оказалась незнакомой и пугающей, никаких плодов не приносила – чему не стоило удивляться, учитывая время года, – и таила в себе множество опасностей.

Самые крупные обитатели редколесья оказались относительно безобидными. Старпом называл их просто «чудовищами» и не мог внятно описать: у Мушкетова сложилось впечатление, что американцы столкнулись с какой-то разновидностью динозавров. Существа эти, достигавшие размеров слона, не переносили вида стоящего человека и набрасывались, пытаясь растоптать, но, стоило охотникам опуститься на корточки, теряли к ним всякий интерес и продолжали пастись. Однако за стадами чудовищ следовали хищники – те самые проклятые птицы.

Как выглядели они, геолог тоже не понял. При упоминании их старпом впадал в немой ужас. За помощью приходилось обращаться к звероватому филиппинцу, который оказался боцманом «Фальконета» и отзывался на фамилию Поертена, но тот владел английским скверно, да вдобавок отличался невероятным акцентом. Птицы, да – на этом сходились оба; но птицы, лишенные крыльев. Перья, зубы и смертоносные задние лапы. Поертена пошарил под рубахой, вытащил обвязанный шнурком кривой черный нож, и геолог не сразу понял, что это – отрубленный коготь хищника. Оружие, самой природой созданное, чтобы рвать и резать. Капитану Кайлу такой коготь вспорол живот за миг до того, как страшные челюсти перекусили шею, а потом тварь в суматохе убила еще троих матросов и сдохла, только когда в ее жилистое тело угодило восемь пуль. Последняя вошла чудовищу между глаз, и даже после этого лапы судорожно дергались еще с четверть часа и не застыли, даже когда остальная стая драла остывающую тушу мертвого собрата.

Были дни, когда «проклятые птицы» взяли маленький лагерь – часть матросов погибла при первом нападении хищников, азиатки пострадали меньше, но их погибло немало при крушении – в настоящую осаду, и если бы не естественные укрепления скальной стены, вряд ли бы кто-то из команды и пассажирок «Фальконета» остался в живых. Но крупным зверям, полагавшимся в охоте на стремительные прыжки и удары задними лапами, трудно было лазить по узким расселинам. Люди, как мыши, таились в норах, пробавляясь морской рыбой и тем немногим, что удавалось добыть на краю редколесья: мелкой дичью да немногими видами местных растений, которые оказались съедобными. От недоедания в лагере начались болезни. Глядя на жуткую рожу Поертены, геолог почти ожидал услышать не менее жуткий рассказ об убийствах и людоедстве, но до такого, кажется, не дошло.

Побочным эффектом свалившихся несчастий стала полная перемена общественных ролей в лагере. Поначалу несостоявшиеся азиатские невесты были для матросов не более чем живым грузом: капризным, опасным и неприятным. После крушения, когда стало ясно, что экипаж «Фальконета» затерян на чужом берегу и вернется в знакомые воды не скоро, последовал всплеск насилия. Матросы надругались над женщинами, матросы делили женщин, матросы устраивали поножовщину из-за женщин, разом превратившихся из товара на продажу в ценный ресурс. А потом экипаж столкнулся с «этими проклятыми птицами», и, после нескольких попыток пройти через редколесье и долгой осады, когда хищники перекрикивались и шипели у самого входа в пещеру, как-то вдруг оказалось, что моряков выжило едва с дюжину, а пленниц несколько десятков, и, когда на одного матроса наваливается трое-четверо изнуренных, тощих, крошечных желтомазых мартышек… Погибло еще трое моряков. Впрочем, об этих никто особенно не жалел, и даже Рэндольф, которому не по душе пришлось новое положение дел, бросил походя: в сущности, к лучшему, что его избавили от смутьянов и бездельников. Постепенно установилось неустойчивое равновесие. Женщины добывали пропитание. Моряки защищали их во время вылазок. Те и другие умирали.

К тому времени, как в виду Геенны показались паруса «Манджура», число потерпевших кораблекрушение сократилось до шестерых матросов, боцмана Поэртены, старпома Рэндольфа, который так и не оправился от случившегося месяцем раньше столкновения с «птицей», – в тот раз чудовище удалось завалить, но ценой двух человеческих жизней, – и восемнадцати женщин. Было понятно, что долго им не продержаться: чем меньше народу становилось в лагере, тем труднее было оборонять его от хищников и тем сложней – добывать пропитание в редкостое. «Птицы», те, что поменьше (у геолога сложилось впечатление, что речь шла о нескольких разновидностях хищников), разоряли силки и ловушки; за мелкой дичью приходилось охотиться днем, с палками и камнями – запасы патронов подходили к концу, и огнестрельное оружие использовали лишь для обороны от зверей. Из местных растений в пищу годились только саговники – из мучнистой, горькой мякоти стволов филиппинки выполаскивали ядовитый сок, чтобы выпечь безвкусные лепешки из оставшейся крахмалистой массы, – да еще тошнотворно-сладковатые цветочные почки неведомого кустарника, которые один из матросов взялся жевать с отчаяния и обнаружил, что мякоть пригодна в пищу. Попытки отыскать другие источники питания провалились; две кореянки, осмелившиеся попробовать съедобные на вид побеги, едва не отдали душу богу. Пару раз удалось сбить оставшиеся с осени круглые шишки с высоких, тонкоствольных хвойных деревьев, но крупные семена-орешки вроде кедровых почти подчистую выела неведомая мезозойская белка, а забредать далеко в редкостой было слишком опасно. Счастье еще, что за водой не надо было ходить далеко: ручей, вытекавший из горячих вулканических источников где-то в глубине острова, отчего вода отдавала железом и серой, просачивался в океан сквозь расселину в скалах недалеко от пещеры.

К концу рассказа на глазах у Рэндольфа выступили слезы: не так от горя, решил Мушкетов, как от непосильного напряжения. Видно было, что старпом «Фальконета» с трудом удерживает себя в сознании.

– Отдохните, мистер Рэндольф, – с сочувствием промолвил Бутлеров. – Ваши испытания, надеюсь, позади.

– Вы… поможете нам вернуться? – прохрипел американец, протянув руку.

Бутлеров кивнул, коротко пожав тощие, узловатые пальцы. Рэндольф облегченно выдохнул и тут же уснул, не отпуская лейтенантской руки. Офицеру пришлось разжимать его хватку силой, причем американец так и не проснулся.

– Буэно, – одобрительно проговорил молчаливый Поэртена. – Вчера ему совсем плохо стало. Лучше встретить экек в лесу, чем потерять надежду.

– Встретить кого? – переспросил геолог.

– Экек, – повторил филиппинец. – Рэндолп говорит, «проклятые птицы». У нас знают, как их называть – экек, птица-ханту… птица-дьявол.

Он снова показал нож-коготь.

– Когда другой корабль ушел, Рэндолп терял надежду, – заключил он.

– Другой корабль? – резко переспросил Бутлеров.

Филиппинец кивнул.

– Вчера на рассвете. Асванг Тала видела паруса. Видел я. Разожгли костер, но на корабле не заметили дым. Или не захотели вернуться. Корабль шел туда, откуда вы приплыли.

Он помолчал.

– Военный корабль.

– Х-холера, – ругнулся Горшенин. – Уже мерещится…

– Вам не померещилось, – отозвался Обручев. – Земля дрожит.

– Трясение, что ли? – Боцманмат вскинул голову, опершись ладонью о глыбу пемзы, почти преграждавшую путь мелкой речки. Но стена пролома в кратерном валу, вдоль которой пробирались охотники, держалась крепко. Лишь осыпалась от толчка каменная крошка.

– Ну да, – подтвердил геолог, прислушиваясь. За первыми двумя толчками последовал третий, совсем слабый, и все утихло. – Очевидно, вулкан, в кратере которого мы расположились, не вполне потух.

– Хотя его и залило водой по самую макушку? – усомнился Злобин.

В этот раз лейтенант решил сам отправиться с охотничьей партией. Про себя геолог решил, что иначе Злобин рисковал матросским бунтом: ночное нападение «черного петуха» сильно подорвало моральный дух команды. Моряки, еще вчера легкомысленно хваставшиеся друг перед другом будущими подвигами, с неохотой выбирались из-за хвощевой баррикады, дарившей призрачное чувство защиты. В этих условиях лейтенант решил, что важнее поддержать охотников, чем наводить порядок в лагере – последним, в конце концов, могут заняться и унтера.

– Вулкан питается подземным жаром, – пояснил Обручев, чувствуя себя немного неловко оттого, что приходится разъяснять очевидные вещи. – Резервуары лавы залегают на очень больших глубинах, и для них не имеет никакого значения, находится ли над ними вода. Возможно даже, что в глубинах океана вулканов не меньше, чем на суше, – просто мы замечаем их извержения, лишь когда следы их достигают поверхности. В семнадцатом веке извержение подводного вулкана Коломбо в Эгейском море опустошило остров Санторини. Не так давно, в прошлом столетии, индонезийский остров Бануа Вуху дважды поднимался над волнами и вскоре тонул.

– Не может ли случиться, что здешний вулкан тоже очнется? – с некоторым беспокойством переспросил Злобин и обернулся, будто ожидая, что мирные воды Зеркальной бухты вскипят от подземного жара.

– Может, – не стал спорить Обручев. – А может уснуть вечным сном. Предсказать поведение вулкана практически невозможно. Можно, правда, предполагать, каким будет характер извержения, если оно все же случится. В нашем случае ничего хорошего посулить будущим поселенцам я не могу.

– Почему это? – сварливо спросил Горшенин. За последние дни боцманмат, наслушавшись рассказов геолога о плодородии вулканических почв, превратился в большого энтузиаста колонизации Нового Света.

Обручев поднял принесенный течением осколок серого камня.

– Вот, посмотрите, – проговорил он, показывая охотникам образец вулканической породы. – Под туфами и пуццоланой и вперемешку с ними мы находим брекчии из той же породы, что складывает основную часть вулканического конуса: риолита. Риолит и гранит – вот что лежит в основе этого адского котла. Кислые и чрезвычайно кислые породы, с высоким содержанием кремнезема…

Он оборвал себя, заметив, как стекленеют глаза у слушателей.

– Важно это в том отношении, что кремнеземистые лавы тугоплавки и, как следствие, весьма вязки. Если базальтовые лавы вроде гавайских текут рекой, заливая все на своем пути, то гранитные внутреннее давление с трудом выталкивает из кратера. И когда давление это достигает предела, оно прорывается катастрофическими взрывами, вроде того, который шесть лет назад уничтожил город Сен-Пьер на острове Мартиника. Облако раскаленного пепла, рожденное вулканом Мон-Пеле, за считаные минуты убило тридцать тысяч человек.

Геолог помолчал для пущего эффекта.

– Подобного характера извержений можно ожидать и здесь.

– Выходит, мы на пороховой бочке сидим? – выпалил Жарков.

– В каком-то смысле. Но предсказывать, когда случится извержение, мы не умеем. Нужны годы наблюдений для того хотя бы, чтобы выяснить – обычны для здешних мест сотрясения, подобные только что пережитому нами, или возвещают о близкой катастрофе, – разъяснил Обручев.

– Прискорбно, – заметил лейтенант. – Выходит, что порт в Зеркальной бухте обустраивать опасно, а других подходящих для военного флота гаваней мы за время пути от северной оконечности Земли Толля не обнаружили.

– Возможно, они найдутся на другой стороне острова, – утешил его геолог. – Можно предположить, что обращенный к относительно узкому проливу между Землей Толля и материком дальний берег окажется более изрезанным, нежели этот, сточенный океанскими волнами до твердых плутонических пород.

Он неосторожно ступил на скользкий булыжник и с размаху наступил в глубокую лужу.

– Черт! Пойдемте быстрей, господа. Хотелось бы добраться до опушки леса и вернуться после этого в лагерь до темноты.

Все, не сговариваясь, прибавили шагу.

Перспектива отправляться за добычей по пружинистому растительному ковру, затянувшему приморские холмы, оказалась настолько непривлекательной всем, кто волок двумя днями раньше в лагерь тушу динозавреныша, что единодушным решением стало поискать иного пути. По другую сторону бухты от возвышавшейся на входе скалы Ручки кратерный вал тоже раскалывался, и там в море впадал холодный, бурный ручей, стекавший с далеких предгорий. Воды его размывали мягкий туф, оставляя глубоко проточенную в камне долину, дно которой усеяно было валунами и булыжником – обломками более твердых пород. Идти по ним было не слишком удобно, но по сравнению с негостеприимными плауновыми пустошами речная долина являла собой настоящий торный тракт. Правда, чтобы добраться по нему до опушки «прозрачного леса», приходилось делать изрядный крюк вдоль берега залива, но времени на это уходило почти столько же, сколько на прямую дорогу, а сил тратилось не в пример меньше.

– Уже недалеко, – проворчал Горшенин, шлепая по воде. – Вон, смотрю, верхушки деревьев колышутся.

– Глядите, глядите! – вскрикнул внезапно Жарков, припадая на колено.

Обручев замер. С этого места долина просматривалась как на ладони – охотники добрались до низкого гребня, за которым ручей разливался широкой чистой лужей, слишком мелкой, чтобы назвать ее проточным озером. Вниз по склону к воде спускались динозавры.

Зрелище было одновременно грандиозное и комичное. Наверное, так же нелепо выглядел бы слон в попытках спуститься с обрыва. Крупный, почти черный ящер-великан топтался на краю, оскальзываясь и переминаясь с ноги на ногу. Стоило ему сделать шаг, как тяжелый крестец начинал перевешивать, и под угрозой потерять равновесие и кубарем скатиться вниз ящер торопливо сдавал назад. В конце концов в крошечную голову его забрела простая мысль – спускаться хвостом вперед, но и тут не все шло гладко: негнущийся хвост мешал, упираясь нижней кромкой в камни.

– Это не водопой, – вслух подумал геолог. – Нет тропы вниз. Они все идут в одну сторону…

То стадо, с которым охотники столкнулись двумя дням раньше, тоже направлялось на север. Наступала весна; возможно, ящеры мигрировали, подобно птицам?

Обручев обернулся. Лейтенант Злобин, не сводя взгляда с гигантских рептилий, размашисто и безостановочно крестился. Трудно было сказать, что творилось в голове у моряка, вживе увидавшего допотопных тварей.

Ящер-вожак сумел наконец спуститься к воде. Геолог ожидал, что зверь склонится к луже, чтобы напиться. Вместо этого чудище, проковыляв несколько шагов по камням, рухнуло в ледяную воду всей тушей, подняв фонтан брызг, и гулко заухало – очевидно, от невыразимого удовольствия. Детеныши – их было пятеро, – будто по сигналу, ссыпались по склону вниз один за другим: Обручеву мигом пришло на ум сравнение с воронятами, скатывающимися с крыши. Одна из самок неспешно последовала за ними; другая осталась наверху, бдительно оглядывая окрестности. Людей она то ли не заметила – охотники затаились в нагромождении валунов под обрывистым склоном, – то ли не сочла достаточно близкой угрозой.

Травянисто-зеленые молодые ящерята носились вокруг старого самца, издавая странные щебечущие трели. Вначале геолог не мог понять отчего, а потом вдруг сообразил – динозавры играли. Выглядело это особенно смешно оттого, что неуклюжие… птенцы, решил про себя геолог, были размером с ломовую лошадь. Раньше Обручеву никогда не доводилось видеть, чтобы детеныши рептилий проявляли способность к игре – даже мысль об этом не приходила в голову. Возможно, гигантские создания и впрямь относились не к ящерам, а к некоему промежуточному отряду позвоночных, сочетавшему черты рептилий, птиц и зверей.

– Даже жалко таких стрелять, – прошептал Жарков, скорчившись за глыбой риолита.

– Днесь всяка тварь веселится и радуется, – протянул Злобин певческим басом, – яко во святую Пасху Господю.

Идиллия рассыпалась внезапно. Самка-сторож на краю обрыва вскинулась всем телом, поднявшись на задние лапы, и над долиной разнесся уже знакомый Обручеву долгий полустон-полувой гигантской трубы.

Ящер-вожак встрепенулся. От долгого лежания в холодной воде у него, должно быть, закаменели мышцы: он несколько минут не мог встать, беспомощно поводя плоским хвостом из стороны в сторону. За это время вторая самка успела отогнать присмиревших детенышей к склону под смотровым постом вахтенной динозаврихи. Протяжный вопль не умолкал; тяжело вздымались полосатые бока, набирая воздух в легкие. Видно было, что звери напуганы, но пока никто из охотников не мог понять – чем.

Пока на краю обрыва с другой стороны долины не показалась – силуэтом на фоне бледного неба – первая стимфалида.

Они двигались молниеносно. Лапы вожака не успели коснуться дна долины, а на краю обрыва раскинули крылья прусскими орлами остальные хищники – две… три… четыре стремительные пернатые твари. Геолог не успевал разглядеть их как следует: каждая из полуптиц замирала на мгновение, оценивая обстановку, покуда остальные ртутными каплями раскатывались вдоль русла, обходя застывшее семейство гигантских ящеров, и затем срывалась с места, в то время как паузу делала другая.

Черный гигант взревел пароходной сиреной и принялся переминаться с ноги на ногу. Самка-сторож ссыпалась вниз с обрыва так торопливо, что Обручев абсурдным образом испугался за нее: а ну как шею переломает? Хотя для остальных ящеров такой исход был бы, пожалуй, наилучшим: занятые беспомощной добычей хищники позволили бы им уйти. Детеныши жались к бокам родителей.

– Что делать? – хрипло просипел Жарков, стискивая в руках винтовку.

– Ждем, – не услышав приказа от лейтенанта, отозвался Горшенин. – Сейчас эти птички детеныша завалят и примутся пировать. Тут-то мы их и постреляем.

Обручев пожевал губами. Уверенность боцманмата казалась ему необоснованной. Неведомые хищники выглядели гораздо более опасными, чем львы или волки, прежде всего потому, что не походили на известных животных. Или птиц – несмотря на оперение. Невозможно было предугадать, как поведут они себя при виде людей, как отреагируют на выстрелы… и долго ли проживут, получив пулю. Если судить по детенышу травоядного динозавра, которого добыли охотники двумя днями раньше, животные Нового Света были не слишком чувствительны к быстро летящему свинцу.

Или все же птицы? Тела и передние лапы хищников покрывало пестрое оперение – даже, решил про себя геолог, пестренькое; очертания тел рассыпались галькой. Своего рода маскировочная расцветка… но вдоль ленты маховых перьев – тоже нелепость, зачем маховые перья существу, неспособному оторваться от земли? – шли алая и белая полосы, бившие по глазам, стоило зверю вскинуть лапы. Это походило на сигнальные флажки. Хищники переблескивались из-за камней, сжимая кольцо вокруг яростно и тоскливо ухающих динозавров, но сами не издавали ни звука.

– Что они делают? – недоуменно прошептал Жарков.

– Эх, молодежь! – крякнул Горшенин. – А еще охотники. Детеныша скрадают, вот что.

Чернобокий ящер сделал пару шагов вперед, опустив голову и поводя из стороны в сторону плоским хвостом. Одна из зверептиц вскочила на валун, раскинув крылья, и впервые за все время охоты издала звук: дребезжащую короткую трель придушенного кларнета. И тут остальные бросились разом.

Все произошло так быстро, что геолог лишь несколько минут спустя осознал, насколько умно и ловко действовали хищники. Тот, что подал сигнал, отвлек травоядных на долю мгновения, но этого оказалось достаточно. Четыре пестрые стрелы мелькнули в воздухе. Два хищника ложными бросками отвлекли внимание самок. Остальным достался детеныш: на него набросились две твари разом, будто одна страховала другую.

Предположения Никольского оказались верны. Местные хищники действительно впивались в горло жертвы зубами и одновременно били сверху вниз когтистой лапой. Ящеренок не успел вскрикнуть от боли: должно быть, захлебнулся собственной кровью, прежде чем кишки его выпали из распоротого брюха.

Два вожака – черный великан и припавшая к земле противоестественная пернатая тварь – на миг застыли, впившись друг в друга взглядами немигающих глаз. Потом великан качнулся вбок, хлестнув хвостом. Полосатый чешуйчатый флаг поймал одну из зверептиц – ту, что металась перед самым клювом у младшей самки, – в прыжке.

Хрустнули кости. Тварь отлетела под обрыв, и самка, исторгая из легких мучительный гул, раздавила ее тяжелой лапой и продолжала топтаться на размазанных по камням перьях, мстительно ухая и пританцовывая.

А вожак продолжал яриться. Движения его обрели странный, рваный ритм: шаг вперед – удар хвостом – шаг, шаг вбок, уходя от прыжка, от растопыренных когтей и зубов – удар хвостом, шаг в сторону – удар – шаг вперед, удар лапами, удар! Чудовище, превосходившее размерами слона, двигалось с убийственной грацией скакового жеребца. Сама его масса служила оружием, хвост резал воздух, точно бич. Но хищники не отставали. Оставив мертвого детеныша, две твари отгоняли самок, в то время как остальные продолжали смертельный танец с вожаком, но теперь уже не пытаясь отвлечь. Птицезверей обуяла жажда крови. Она сверкала в глазах, она виднелась в каждом движении.

Старшая из тварей, припав на миг к воде, взмыла в невообразимом прыжке – на миг Обручеву померещилось, что она взлетит, – приземлившись прямо на загривок вожаку. Жуткие когти пропороли шкуру, потекла кровь, но ящер встряхнулся с такой силой, что тварь отлетела, не удержавшись. И тут же попала под удар тяжелой передней лапы, такой короткой в сравнении с задними конечностями, что забывалось, какая сила может в ней таиться. Все же звери были отменно живучи: тварь продолжала дергаться, расплескивая ледяную воду ручья, но ясно было, что ей уже не подняться. По крайней мере до того, как тяжелая пята динозавра втопчет ее в дно.

Поняли это и три оставшиеся твари. Очевидно было, что им не справиться с осатаневшим вожаком, не говоря уже о двух самках. Добыча есть, и теперь главное – не лишиться ее в бессмысленной схватке. Хищники принялись отступать; они не переставали делать ложные броски в сторону детенышей, но без особого прилежания, в основном стараясь не подвернуться под удары страшного хвоста.

Отступили и гиганты. Даже оставшись втроем, хищники представляли собой угрозу, о чем недвусмысленно свидетельствовали рваные раны на загривке вожака. Взревев напоследок, черный великан начал отступать. Самки, словно по неслышной команде, погнали детенышей прочь, вверх по течению ручья. Поле боя осталось за пестрыми зверептицами. Самая наглая – должно быть, метившая на место главаря стаи, – вскочила на еще подергивающийся труп детеныша динозавра и несколько раз молча взмахнула крыльями… или все же лапами? Сверкнули на солнце алые перья.

– А вот теперь – по команде, – азартно прошептал Горшенин. – Моя дальняя будет.

– Моя справа, – выдавил Жарков, прицеливаясь.

– Огонь!

Три выстрела почти слились. Геолог чихнул от порохового дыма, а когда открыл глаза, дальняя тварь уже валялась в луже на берегу ручья. Та, что танцевала на туше мертвого ящера, свалилась наземь, подраненная, и билась в попытках встать.

Третью пуля миновала. Тварь с пугающей неспешностью обернулась к груде валунов, за которой прятались охотники, и пронзительно вскрикнула – словно ножом по стеклу. Обручев понял, что она их видит. И болтавшееся на плече ружье вдруг показалось ему совсем ненадежной защитой.

Несколько секунд не происходило ничего. Чудовище медленным шагом двигалось вперед, покачивая головой. Геолог не сразу сообразил, отчего зрелище это вызывает в нем безотчетный ужас. Твари до такой степени походили на птиц, что от них и поведение ожидалось соответствующее, а большинство птиц неспособны разглядывать предмет прямо: глаза их посажены по бокам головы. Если только птицы эти не хищные. Пернатое существо разглядывало людей, точно коршун – мышей или кроликов. Обручев потянул с плеча винтовку, краем рассудка осознавая, что вскинуть ее уже не успеет.

Внезапно тварь раскинула лапы-крылья. Сухо скрипнули перья, разворачиваясь бело-алыми веерами. Из зубастой пасти вырвался журчащий соловьиный перелив, до жути неуместный под нежарким солнцем мезозойской весны.

Горшенин судорожно перезаряжал ружье. У Жаркова патрон выпал из онемевших пальцев.

Тварь бросилась.

Даже недавний бой великанов не подготовил геолога к тому, насколько быстры могут быть обитатели эпохи динозавров. Жесткие перья мелькнули перед самым его лицом, когти рванули ремень берданки из рук, и геолог выпустил ружье. Откуда-то потекла кровь – почему? Времени раздумывать не было. Обручев отшатнулся, задел каблуком сколький булыжник и повалился спиной на камень, за которым прятался до этого. Просвистел над головой длинный оперенный хвост.

Геолога спасло только то, что тварь отвлеклась. Если бы ей хватило рассудка или слепой кровожадности по очереди растерзать охотников, она оставила бы поле боя за собой. Но когда чудовищные когти на задних лапах вспороли торс Жаркова, словно кинжал – подушку, зверь остановился, чтобы добить уже мертвого матроса.

Грохнул выстрел. Зверь отмахнулся когтистым крылом, разорвав китель на груди Горшенина и отшвырнув боцманмата в сторону. Но это дало Злобину нужные ему мгновения.

Великан-офицер с ревом бросился на зверя, оставив разряженное оружие, – лейтенанту, в отличие от остальных участников похода, досталось отличное охотничье ружье, но зарядить его второпях он не сумел. Лапищи его сомкнулись на самом уязвимом месте зверя – длинной гибкой шее, вдавливая тварь в землю. Ей, в противоположность Антею, требовалось поднять сильную заднюю лапу, чтобы нанести охотничьим когтем смертельный удар. Щелкали челюсти, лапы-крылья били, словно лопасти корабельного винта, разрывая ткань, превращая в кровавую кашу лицо Злобина, плечи, грудь, но лейтенант продолжал удерживать чудовище.

– Да стреляйте же! – прохрипел он, и только тогда вышедший из мгновенного оцепенения Обручев рванул к себе за ремень отлетевшую берданку, вскинул к плечу и всадил пулю прямо в брюхо жуткой твари.

Еще несколько мгновений продолжалась борьба, в которой слабеющий от боли и кровопотери Злобин понемногу уступал своему противнику. А потом стало тихо.

…Обручев отложил перо, сорвал с планшетки порванный лист и, смяв, отбросил в сторону кострища, где уже валялось три таких же комка. «Придется, – подумал он, – отложить разбор образцов до завтра. Когда перестанут трястись руки».

Рыжее тусклое солнце уже зацепилось краем за горизонт, а геолога до сих пор трясло, слабо, но неудержимо. Трясущимися руками он перевязывал израненного Злобина; вздрагивая от впитавшегося в кости страха, тащил обвисшего на плечах лейтенанта вниз по долине к бухте и дальше, вдоль берега – к лагерю; и все так же, не отходя от первобытного ужаса, показывал дорогу отряду носильщиков. Тушу детеныша динозавра немного обглодали сордесы, но тела хищников остались нетронутыми. Очевидно, стервятники, так проворно очистившие от падали разделочную площадку у лагеря, до заката не появлялись.

Вернувшись в лагерь уже окончательно, геолог попытался сосредоточиться на работе, но получалось плохо. Образцы валились из рук, перья рвали бумагу, вдобавок Обручев чуть не расколотил банку с клеем, что было бы особенно неприятно – чернильницу можно было одолжить у Никольского, а клей для ярлыков трое ученых использовали по очереди, потому что запасная бутыль осталась на борту «Манджура». Но всякий раз, когда лучи предзакатного солнца падали на планшет, перед глазами вставали ало-белые перья.

Подошел Никольский, оттирая ладони мокрой тряпкой. Нарукавники зоолога были испачканы кровью.

– Как ваши раны? – спросил он.

Обручев потер щеку и сморщился.

– По сравнению с лейтенантом не стоят упоминания. Как он?

– Спит. Я дал ему настойки опия и промыл раны. Владимир Леонтьевич посидит с нашим Геркулесом. Боюсь, впредь его улыбкой можно будет пугать детей. Если бы с нами был врач…

Но доктор Билич остался на «Манджуре». Тогда это решение казалось оправданным: в конце концов, лишь малая часть команды высаживалась на берег, и нужды большинства перевешивали. Из жителей лагеря навыками оказания медицинской помощи обладали Никольский и, к несчастью, тот же Злобин, сейчас валявшийся в тяжелом маковом забытьи.

– Я так и не понял, чем она меня, – признался геолог. – Все случилось так быстро…

– Перьями, – ответил Никольский, присаживаясь рядом. – Поразительная тварь. Ее покрывают настоящие перья, совершенно подобные птичьим по строению. И там, где у птиц мы видим маховые перья, ремигии, у этих созданий имеются аналогичные, ярко расцвеченные. Но для полета они непригодны… зато края бородок у них сливаются в режущую кромку. Бритвенной остроты. Не знаю, насколько это оружие пригодно против их обычной добычи, но вам, Владимир Афанасьевич, повезло, что вы не лишились глаза.

– Медные перья-кинжалы, – пробормотал Обручев. – «Даже Геракл не смог, когда в Аркадию прибыл, птиц одолеть, живущих в озере Стимфалийском».

– Стимфалиды, – повторил за ним зоолог. – Хорошее название.

– Вот только для того, чтобы с ними справиться, потребовался полубог, – мрачно напомнил Обручев.

– У лейтенанта это, с божьей помощью, получилось и так, – коротко усмехнулся Никольский. – Хотя ему очень повезло.

– Если бы Жарков не промахнулся… – прошептал геолог.

– Он не промахнулся. Я же вскрывал вашу стимфалиду. Не промахнулся никто. Тварь получила две пули из берданки – оба ранения в принципе смертельные – и после этого прожила достаточно долго, чтобы убить одного человека и изувечить другого. Как я сказал, лейтенанту очень повезло, что животное уложил ваш выстрел. Перебил ей брюшную ветвь аорты.

– Но первые две упали сразу, – напомнил Обручев.

– Повезло, – в третий раз повторил зоолог. – Одной снесло голову, другая получила пулю в бедро: с перебитой костью не попрыгаешь. Сказочная удача, Владимир Афанасьевич. С двумя вы бы не справились.

Обручеву вспомнилось, как сипела от ярости и боли последняя тварь, когда Горшенин на подкашивающихся ногах подошел к ней, чтобы всадить пулю между горящими золотыми глазами.

– Не справились бы, – согласился он. – Я давеча имел беседу с лейтенантом Злобиным о повадках здешних хищников. Мы еще гадали, насколько опасны могут оказаться местные подобия львов или тигров. Кажется, теперь мы знаем.

– Боюсь, что мы еще не знаем очень многого, – тяжело промолвил Никольский. – Результаты вскрытия меня не обнадеживают. Если не считать того, что моя теория имманентных форм живого обретает все более четкие очертания, практической пользы от этой теории все равно никакой.

– Рассказывайте, Александр Михайлович, – проговорил Обручев. – Хотя… пока лейтенант болен, старшим по званию из моряков в лагере остается Павел Евграфович, не так ли?

Вопрос был риторический: собственно, по этой причине отряд носильщиков пришлось сопровождать геологу – иначе не на кого было бы оставить лагерь, и еще неизвестно, до каких панических фантазий додумались бы матросы в отсутствие твердой руки. Хотя при наборе людей в экспедицию участников недавних событий исключали сразу, сочувствие не так легко выявить, как содействие.

– Тогда, наверное, надо и его привлечь к нашему симпозию, – решил геолог. – В конце концов, от моряков зависит наша безопасность. Им в первую очередь следует знать, с чем мы сталкиваемся.

– Я его позову, – вызвался Никольский. – Посидите пока, Владимир Афанасьевич.

Вернулся он через пару минут вместе с Горшениным. Боцманмат выглядел усталым. Обручеву пришло в голову, что моряк на протяжении дня удерживал на лице маску уверенности и силы и только теперь позволил себе ее снять.

– Итак – стимфалида, – проговорил зоолог, присаживаясь у кострища. – Я внимательнейшим образом изучил анатомию этого существа. Две особенности поразили меня прежде всего. Первое – чрезвычайное сходство с птицами на фоне столь же очевидных отличий.

– То, о чем вы говорили раньше, Александр Михайлович? – вмешался геолог. – Признаки, перетасованные… будто колода карт?

– Еще любопытнее, – отозвался Никольский. – Эти существа – не помесь ящера и птицы, как может померещиться. Это скорее птицы, сохранившие определенные черты рептилий.

Например, зубы, докончил про себя Обручев, вздрогнув. И лапы.

– И о чем это нам говорит? – поинтересовался геолог, сообразив, что боцманмат, скорей всего, никаких вопросов задавать не осмелится. Горшенин, по его впечатлению, питал необоснованное уважение к научному составу экспедиции.

Никольский поморщился:

– Похоже, это были худшие черты. Вы обратили внимание, какая она легкая?

– Не больно-то, – вымолвил Горшенин осторожно. – Тяжелей человека будет.

– Вот именно! – зоолог хлопнул себя по коленям. – Именно! Она намного меньше весом, чем тигр или медведь. Чуть тяжелее волка, несмотря на впечатляющую разницу в размерах. И вот это некрупное существо охотится на динозавров… Кстати, Владимир Афанасьевич, мы ведь так и не договорились о систематическом наименовании крупных травоядных Земли Толля… да. Охотится. Сколько было в том детеныше? Пудов сорок?

Горшенин молча кивнул.

– А теперь вдумайтесь: ящерицы едят меньше, чем теплокровные. Здешние динозавры не нуждаются в таком количестве растительной пищи, какое потреблял бы, например, слон. Значит, их может пастись на той же площади намного больше. А если стимфалидам нужно соответственно меньше пропитания, чем хищникам Старого Света, какое же количество их может прокормить остров?

Зоолог помолчал.

– Их могут быть сотни, – прошептал он. – Тысячи. Мы просто выбрали для лагеря удачное место: на прибрежную равнину крупные ящеры не забредают, а значит, нет и хищников. А остальная территория острова может быть очень, очень опасным местом.

Воцарилось мрачное молчание.

– Вы сказали – две особенности, – нарушил его Обручев. – Какая же вторая?

Никольский молча извлек из кармана нечто, с первого взгляда принятое геологом за кривой нож. Потом он понял.

– Так вот чем…

– Нет! – зоолог раздраженно тряхнул головой. – Вот именно, что нет! Когти стимфалид по всем признакам походят на то орудие, которым был убит матрос Костин. Кроме одного. Они намного крупнее. То есть вы были правы, Владимир Афанасьевич. Здесь водится еще один вид хищников или падальщиков, схожий со стимфалидами общим строением, но намного меньше размером: в два-три раза. И даже эти мелкие твари способны убить человека в считаные секунды.

– Умеете вы, Александр Михайлович, обнадежить, – сухо заметил Обручев.

– Ясненько, – промолвил Горшенин, потирая затылок, словно от забот у него голова разболелась. Возможно, так и было. – Значит, вахты надобно усилить. Непременно.

– Раз уж мы начали делиться дурными вестями, – делая над собой усилие, выговорил геолог, – то и я… Господа, но это должно остаться между нами. Я – уж простите, Павел Евграфович, – опасаюсь за дисциплину среди матросов.

В ответ на недоуменные взгляды он запустил руку в мешок для образцов.

– Вот, – бросил он, разжимая ладонь.

Последний косой луч закатного солнца выбил из мелких камешков багряные и золотые искры.

Горшенин прищурился, потом придушенно ахнул.

– Мне кажется, – неестественно спокойным тоном произнес Никольский, – или у вас полная горсть рубинов?

– Это не рубины, – пояснил геолог и, не дав слушателям облегченно вздохнуть, добавил: – Это красные бериллы. Изумруды, если хотите.

– Разве такие бывают? – изумился Никольский. – Впрочем, не важно. А желтые?..

– Топазы. – Обручев ссыпал самоцветы обратно в мешочек. – Их довольно много в россыпи: топаз – тяжелый камень, вода вымывает их из жил, но далеко не уносит. Бериллов меньше, но тоже можно отыскать.

Он пригладил бороду.

– Следовало ожидать чего-то похожего: риолитам часто сопутствуют бериллы и топазы, а мы стоим на изрядно подточенном эрозией риолитовом массиве, пронизанном геотермальными жилами. Но я не думал, что мы столкнемся с уже размытой жилой. Полагаю, когда об этом станет известно в Старом Свете, может начаться настоящая самоцветная лихорадка. Но это в будущем… а сейчас меня больше волнует, что случится, если об этом станет известно матросам. И не случится ли так, что половина лагеря, бросив все дела, отправится намывать камушки, а вторая половина попытается перерезать первой глотки ради добычи?

– Ну, это у вас уже какой-то дикий Юкон получается! – усмехнулся Никольский, но, глядя на Горшенина, осекся. Боцманмат кивал с таким видом, словно каждое слово геолога подтверждало его тайные страхи.

– Так что я бы просил вас не распространяться о моей находке, – заключил Обручев.

– Ну что ж, – проговорил зоолог после неловкой паузы. – Нас двадцать человек в неведомом краю. Наш корабль вернется неизвестно когда. Старший офицер ранен диким зверем и лежит без сознания. Вокруг лагеря рыщут твари, способные выдержать две-три пули в живот и после этого убить человека одним ударом лапы. Под нами спящий вулкан, способный проснуться в любую минуту. Матросы могут разбежаться, стоит им прослышать, что в соседнем ручье можно горстями собирать драгоценные камни. В конце концов, что еще может случиться?

– Господин боцманмат! Господин боцманмат!

– Ну, что еще? – Горшенин вскочил на ноги, напуская суровый и решительный вид.

– Парус на горизонте! – выпалил матрос, показывая в направлении выхода из бухты.

– Что же, «Манджур» вернулся? – расцвел в улыбке Горшенин. – Это хорошо…

– Нет! – матрос мотнул головой. – Не «Манджур».

– Ты что ж, шутки вздумал шутить? – боцманмат нахмурился.

– Что ж я, «Манджура» нашего не отличу? – обиделся матрос. – Это шхуна, не баркентина. И трубы у нее две. А у «Манджура» – одна!

В этот миг солнце, с тягостной медлительностью сползавшее под горизонт, наконец скрылось в волнах океана. Накатила тревожная, ледяная темнота. Стихли закатные крики сордесов. И только издалека донесся самый пугающий из звуков: еле слышный цепенящий вой пароходной сирены.

…Ближе к полуночи Обручев понял, что заснуть ему не удастся. Ботаник Комаров тихонько похрапывал под одеялом, Никольский после заката стушевался, читать при свете керосиновой лампы удавалось недолго – болели глаза, да вдобавок налетали крупные мошки: не кусались, но мельтешили, сгорали в огне, рассыпаясь угольками, и вообще отвлекали. Оставалось лежать в темноте и бояться.

Темнота за баррикадой полнилась черными глазами стимфалид. Темнота застила глаза перьями «черных петухов». Темнота шептала голосами матросов с таинственного корабля. Кто плывет на нем – враги ли, соперники? Можно ли ожидать друзей здесь, в Новом Свете, или линия Разлома отсекла все человеческие отношения и законы? Да человеческие ли? Возможно, здесь, в краю птицезверей и гигантских ящеров, нашлась форма жизни, наделенная разумом под стать людскому, и по вантам снуют хвостатые, чешуйчатые фигуры…

Спустя некоторое время геолог понял, что если не прервется, то накрутит себя до такого нервического напряжения, что начнет шарахаться от каждой тени и не уснет до утра. Он поднялся, стараясь не шуметь, и вышел из палатки.

Никольского он нашел у баррикады. Зоолог пристроился на полурасстеленном брезенте за грудой хвощей, между лампой и фонарем.

– Александр Михайлович…

– Тш! – цыкнул на него Никольский, не оборачиваясь. – Ложитесь.

– Что вы делаете? – с интересом прошептал Обручев, опускаясь на брезент.

– Пытаюсь увидеть стервятников, – так же тихо ответил зоолог. – «Черных петухов». От стимфалиды осталась гора обрезков: не меньше пуда мяса и жил. Оставлять их в лагере – значит приглашать этих тварей внутрь. Я приказал все вышвырнуть на разделочную площадку и разбросать. Теперь сижу, жду. Мне кажется, кто-то пробегал в темноте, но пока никого разглядеть не удается.

– Вы с ума сошли! – поразился Обручев. – А если они на вас бросятся?

– Не может такого быть, – отозвался Никольский. – Они ночные твари, должны бояться света. Костин пострадал, потому что выбрался на баррикаду. Кроме того, у меня есть ружье.

Геолог вспомнил, как стремительно метались стимфалиды, уворачиваясь от тяжелых ударов динозаврова хвоста. Вряд ли ему удалось бы подстрелить тварь прежде, чем ее зубы вырвали ему горло.

– Они ночные, ночные падальщики и хищники, – шептал зоолог. – Значит, у них хорошее зрение, но слух – еще лучше. Как у совы.

– Нюх? – предположил Обручев.

Никольский покосился на него.

– Птицы. У птиц, кроме стервятников, с обонянием скверно. Хотя эти – тоже в чем-то стервятники… Да, и нюх тоже. О!

Он полувскинул руку и замер, опасаясь спугнуть возникшую на краю тускло освещенного пятна тень. Та застыла на миг черным силуэтом в черноте и растаяла, отступив в ночь.

– Они здесь, – прошептал зоолог еле слышно.

Рука Обручева сама собой потянулась к ружью. Но он не успел нащупать приклад, прежде чем в полушаге от его лица, за полупрозрачным нагромождением колючих хвощей, открылись полные зеленого огня круглые внимательные глаза.

Тварь тут же шарахнулась прочь, вылетев на открытое место.

Неопытный наблюдатель принял бы ее за уменьшенное подобие стимфалиды, только покрытое не пестрым, а матово-черным оперением. Геолог Обручев, для которого обитатели Земли Толля перед мысленным взором истаивали в привычные костяки, видел разницу. Животные определенно находились в родстве, но и не более того.

Зверептица тревожно оглянулась – стремительным, сорочьим движением. Подхватила с земли кусок мяса, поспешно заглотнула. Снова глянула на баррикаду. До «черного петуха» было рукой подать – от силы четыре шага. Геолога пробрала дрожь при мысли, что, если твари вздумается, она сможет перемахнуть кучу веток и пустить в ход жуткий кривой коготь на задней лапе быстрей, чем жертва успеет вскрикнуть.

Свет фонаря берилловыми искрами отражался в огромных умных глазах. Голова твари казалась до странности широкой: будто под пушистыми черными перьями прятались развесистые уши, которых ни у птицы, ни у ящерицы быть не могло. «Совы, – мелькнуло у Обручева в голове. – Они как совы. Ночные хищные птицы».

Еще один кусок мяса отправился в глотку. Тварь переступила с ноги на ногу, подозрительно поглядывая в сторону невидимых ею людей. Геолог обратил внимание, что охотничий коготь при ходьбе не касался земли. Палец, увенчанный им, оставался постоянно отогнут вверх, так что при ходьбе животное опиралось только на два свободных, как страус. Чувствовалось, что животное встревожено: «черный петух» принюхивался, поводя лапами-крыльями, и поминутно открывал зубастую пасть. Зубы у него были мелкие, острые, приспособленные откусывать, хватать и рвать.

Геологу отчаянно захотелось сделать что-нибудь, чтобы спугнуть зверя. Что угодно: крикнуть, замахать руками, пальнуть в темноту из «трехлинейки». Небольшое – едва по пояс человеку – животное вызывало ощущение невыносимой угрозы. Но он удержался.

А потом из темноты показались еще два «петуха». Они держались в стороне от баррикады, подбирая куски, разбросанные по краю площадки. Жрали торопливо, жадно, подхватывая цепкими когтистыми пальцами куски и отправляя в пасть, но – странное дело – не дрались между собой, будто в неслышной беседе поделили добычу.

Пиршество продолжалось так долго, что Обручев успел подивиться, как влезает этакая прорва в столь мелких тварей. «Петухи» явно вознамерились умять на троих все обрезки, что вывалил им на поживу любопытный зоолог. А если тот не ошибся в своих прикидках, то на каждого хищника приходилось добрых десять-двенадцать фунтов мяса.

Внезапно один из «петухов» напрягся, вздернув голову на длинной шее. Тварь издала короткий, пронзительный до неслышности и очень тихий свист, и все три «черных петуха», будто по команде, метнулись в темноту и растворились в ней.

– Что?.. – шепотом начал Никольский, но Обручев вскинул руку, останавливая товарища.

Далеко, где-то в стороне от лагеря, с шумом ломилось сквозь хвощи что-то большое, грузное, неловкое. Судя по звуку, оно шло мимо, но это геолога не успокаивало.

– Снова большие ящеры? – предположил Никольский вполголоса.

– Вероятно, – кивнул геолог. – Травоядные, скорее всего. Но… хищники следуют за ними. Как думаете, Александр Михайлович, догорят наши фонари до утра?

При дневном свете корабль не казался таким угрожающим. Это действительно была канонерская лодка, но перепутать ее с «Манджуром» не мог бы даже самый невнимательный сухопутный наблюдатель. А для такого олуха на флагштоке был вывешен снежно-белый вымпел с черным крестом.

– Немцы, значит, – пояснил Горшенин для ученых. – Вот же принес черт…

Ботаник Комаров, ради такого случая оторвавшийся от своего гербария – ему, в отличие от остальных специалистов, не требовалось отходить далеко от лагеря для сбора образцов, он деловито общипал всю растительность в пределах десяти шагов от баррикады и, кажется, обеспечил себя работой на столько же лет вперед, – поправил воротник.

– Может… они нас и не заметят? – предположил он. – Если постараться…

– Какое там! – отмахнулся боцманмат. – Это надо быть похмельным кротом.

Он махнул рукой – не от раздражения, а указывая на водруженный в первый же день на берегу флагшток. Не заметить развевавшийся на ветру Андреевский флаг было затруднительно.

– Оно и к лучшему, – заключил Горшенин. – А ну как решат колбасники, что берег этот ничейный?

– Как бы они ни решили его сделать ничейным, – мрачно посулил Никольский. После ночного бдения он был еще растрепан и возбужден. – Нас тут двух дюжин человек не наберется. А у них…

Канонерка медленно пересекала бухту, направляясь к лагерю. На мачте подняли два сигнальных флажка.

– Что у них там… – проворчал боцманмат, глядя в бинокль: излишняя, на взгляд Обручева, предосторожность, потому что флаги видны были и так. На одном, белом, красовался синий прямой крест, второй разделен был на желтое и синее поля.

Горшенин выругался.

– Экие наглецы! Значит: «Бросай все, смотри на меня» и «Желаю вести разговор». Пойду, что ли, Ерошку позову, отсемафорим немчуре что-нибудь на двоих…

– Как там лейтенант? – вполголоса поинтересовался геолог, когда моряк отошел.

Никольский пожал плечами:

– Нашими молитвами и милостью Божьей. По крайней мере, раны не загноились. Это, кстати, очень примечательно: даже у матросов, пострадавших при разбивке лагеря и других работах, почти нет нагноений. Но он еще слаб, и я вынужден время от времени давать ему опий – просто чтобы больной спал, не ворочаясь от боли, а то кровотечение начинается снова.

– Понятно. Значит, вести переговоры с немцами придется Горшенину, а он, при всем уважении, человек довольно ограниченный… и нам.

– Мгм, – вмешался ботаник. – Значит, надо тянуть время. Хоть кота за хвост, но когда вернется «Манджур», все станет гораздо проще.

– Если вернется, – хмуро поправил Никольский.

Горшенин с матросом Ерошко поднялись на пригорок с флагштоком. Что они там семафорили подходящему кораблю, Обручев не знал, но вскоре с канонерки, вставшей на якорь вблизи от лагеря, спустили шлюпку.

– Сейчас, – пояснил подошедший боцманмат, – на берег сойдут, тогда и поговорим…

Тут он смутился.

– А вы, господа, немецким не владеете? – поинтересовался он как бы невзначай. – А то мне…

– Разумеется, Павел Евграфович, – успокоил его Никольский. – Немецкий – язык науки. Мы будем только рады перевести…

Его прервал громкий треск.

– Аа! А! Черт! – Дикий вопль. – Пошла! Пошла прочь! Скотина! А-а-а!

Обернувшись, геолог ощутил, как почва уходит у него из-под ног. По другую сторону лагеря из-за баррикады выступали гигантские буйволиные рога.

Но для того, чтобы таранить лбом груду сухих хвощей, невидимый бык должен был плыть в земле, попирая копытами подземные скалы.

Наваждение тут же схлынуло: ясно было, что даже доисторические ящеры не могли прокопать ход, в брекчиях древнего кратера. Животное просто скрывалось за барьером, но какие оно для этого должно было иметь пропорции – оставалось загадкой.

– Владимир Леонтьевич, оставайтесь здесь, – бросил Обручев уже на бегу. – Встретите гостей.

Ботаник, привыкший, что объекты его изучения не представляют опасности для крупных позвоночных, подчинился с явным облегчением.

Баррикада содрогалась, рассыпаясь под давлением снаружи. Двое матросов на ее краю с трудом удерживали равновесие, выкрикивая что-то неразборчивое. Горшенин пытался навести порядок среди малодушных. Еще несколько человек металось, выбирая места для стрельбы. Короче говоря, в лагере царил полнейший беспорядок. «Интересно, – мелькнуло в голове у геолога, – если бы через баррикаду ломился носорог, люди вели бы себя бы так же глупо?»

Затем баррикада рухнула.

Стоявшее за ней животное выглядело настолько невероятно, что Обручеву захотелось протереть глаза. Общими очертаниями тела оно походило на крокодила и бегемота одновременно: широко расставленные колоннообразные лапы, раздутое брюхо, длинный чешуйчатый хвост. Спину твари покрывали костяные бляшки, тоже приводившие на память крокодилов; над крестцом они срастались в единый щит. Но не это поразило геолога. Над лопатками животного росли состоявшие из того же материала, что и бляшки, впечатляющие рога – их-то Обручев и принял издалека за коровьи. Три пары похожих рожек, только поменьше, украшали шею, два ряда коротких шипов тянулись параллельно позвоночнику по бокам до самого хвоста. Клювастая башка, обсыпанная костяными пирамидками, покачивалась из стороны в сторону; бессмысленные глазки ворочались в орбитах. Тварь открыла пасть – геолог разглядел в ней мелкие острые зубы – и, прицелившись, откусила ветку сухого хвоща. Проглотила, не жуя (ну да, сообразил геолог, она и не может жевать). Потянулась за следующей.

– Пошла вон! – обиженно заорал рослый матрос, протянув тварь по хребту куском каната. Зверюга даже не обернулась. – Пошла! Вашбродь, – обернулся он к ученому, – да что с ней, скотиной такой, делать?! Весь забор сожрет, иродина!

Обручев хотел сказать, что прежде всего скотину не стоит злить: на вид она была никак не меньше носорога, только по сложению своему гораздо более приземиста, так что кончики спинных рогов колыхались аккурат на уровне глаз геолога. Кроме того, челюсти, способные враз перекусить местный хвощ, который с трудом поддавался топорику (умаявшись рубить их на строительстве баррикады, матросы, по совету ботаника Комарова, просто выдергивали хвощи с корнем), могли отхватить полруки с той же легкостью – лишь бы в клюв влезло.

Но тут животное, получив по спине лопатой, решило, что с него довольно. Угрозы со стороны шумных мелких обезьян оно не чувствовало, но суета отвлекала, не позволяя заметить приближения действительно опасных хищников. Отодвинув бронированным плечом остатки баррикады, оно двинулось дальше. Прямо через лагерь.

К счастью, даже куцых мозгов рептилии хватило, чтобы не ломиться сквозь палатки. Их животное обходило, неспешно и аккуратно… а потом сметало взмахами длинного сильного хвоста. У кострища зверь замер на миг, раздувая бока – принюхивался, потом решительно развернулся и потрусил прочь, отвлеченный запахом дыма.

– Да что же это такое! – Подбежавший Горшенин растерянно поводил дулом ружья, не зная, куда целить. – Куда ее бить-то?!

– В глаз, – меланхолично отозвался Никольский. – Как белку.

Боцманмат попытался исполнить совет буквально: шагнул к животному и упер ствол в костяной валик над глазом. Тварь мотнула головой, и «трехлинейка» отлетела вместе с Горшениным.

– Да не трогайте вы ее! – взорвался Обручев. – Вы же видите: она идет к берегу. Пройдет лагерь насквозь и двинется дальше.

– А может, все-таки… того? – предложил боцманмат, отряхиваясь. – Мяса-то сколько!

– Только не в лагере! – отмахнулся геолог. – Представляете, что будет, если хищники набегут на запах крови? Ограда сломана…

– Ей, скотине, спасибо скажите, – проворчал боцманмат, опуская винтовку.

– А я бы предложил ее привязать, – отстраненно заметил Никольский. Выражение его лица заставило геолога подумать о смирительной рубашке. И чем бы ее заменить. Что за притча – всякому, кто замещал в лагере должность медика, самому тут же требовался лекарь…

– К колышку? – саркастически переспросил Обручев.

– К чему-нибудь, – отмахнулся зоолог. – Она же совершенно ручная, разве вы не видите? Людей не боится.

– Я бы на ее месте тоже не боялся, – хмыкнул Горшенин. – Не зверь, а просто крейсер на ножках. Крокодила броненосная.

Никольский решительно шагнул к зверю, стараясь не подвернуться под удар хвоста или острие спинного рога, и шлепнул животное по раздутому пузу. Тварь отозвалась утробным урчанием и скрипом.

– Очень странно, – растерянно пробормотал зоолог, проводя ладонями по грубой пластинчатой шкуре. – Очень…

Зверюга качнула спинными шипами и перешла на быстрый шаг. Двигалась она неуклюже: передние лапы были явно короче и семенили быстро-быстро, пока бронированный купол крестца торжественно колыхался в такт поступи задних. Впереди была ограда, но животное это не смутило. Зажмурившись и не сбавляя шага, «крокодила» прошла баррикаду насквозь.

– Ско-ти-на! – взвыл получивший колючей веткой по лицу матрос. – Твою мать!..

Вырвавшись из лагеря на свободу, где не сновали вокруг людишки, ящер немного успокоился. Чего нельзя было сказать о двух немецких офицерах, только что выбравшихся из шлюпки. Потому что когда на тебя прогулочным шагом движется ящерица величиной с бегемота, это не способствует крепости нервов.

– Что за?.. – проговорил старший немец. Младший потянул из кобуры пистолет и замер, сообразив, что против такой махины его оружие – не более чем пугач.

Обручев понял, что спасать положение придется ему. Забежав вперед, он встал между шлюпкой и броненосным зверем и, обратившись про себя ко Всевышнему и всем святым, пнул зверя в мягкую складку под челюстью.

Чудовище замерло.

– Пошла прочь! – повелительно крикнул геолог и пнул ящера снова, ожидая, что острые кромки клюва сейчас оттяпают ему ногу.

Ничего подобного не произошло. Животное недовольно заворчало и побрело прочь, вдоль берега, разочарованно помахивая хвостом и время от времени склоняя голову, чтобы подобрать пучок водорослей.

– Прошу прощения за неудобство, господа, – обратился геолог к гостям. – У нас… э… тератавр удрал.

Двумя днями раньше

В пещерном лагере наблюдательных приборов не имелось. Бинокль капитана и старая подзорная труба остались где-то на шхуне, а вернее всего – на дне морском. Единственный уцелевший глаз Поэртены послужил им неважной заменой: в рассветной дымке, да на фоне темного неба боцман мало что сумел разглядеть – две мачты, две трубы, орудийные башни в носу и корме. А настойчивые вопросы Колчака добавили к уже сказанному одну лишь смутную догадку-воспоминание: «Где-то я его видел раньше». Большего филиппинец сказать не смог, хотя вспомни он о странном украшении на флагштоке гюйса, и гадания капитана прекратились бы тотчас. В 1908 году от Рождества Христова военные корабли с парусным вооружением имелись пока еще во флотах многих держав, но право носить копию ордена «Пур ле Мерит» заслужил всего лишь один.

На германской канонерской лодке «Ильтис» недостатка в превосходной оптике не наблюдалось, однако сигнальный костер там не заметили. По иронии судьбы, причиной тому стали останки «Фальконета», притянувшие к себе взоры сигнальщиков, вахтенного офицера и даже совершавшего утренний моцион по верхней палубе доктора Гельмута Хеске. Злосчастная шхуна даже в нынешнем прискорбном состоянии еще раз подвела свой экипаж.

Впрочем, окажись «Фальконет» первым разбитым кораблем, найденным германской канлодкой у новооткрытых берегов, возможно, и он бы послужил сигналом не хуже наспех разложенного костра. Но в четвертый раз наступать на одни и те же грабли было весьма сомнительным удовольствием.

– Значит, корпус разломан…

Сидевший на койке человек произнес это не как вопрос, а скорее, просто повторил вслух собственную мысль. Но стоявший напротив лейтенант счел необходимым уточнить:

– Совершенно верно, господин капитан.

– В таком случае… – После ночной вахты и всего лишь получаса сна мысли путались, заставляя делать паузы между словами. – Полагаю, нам нет нужды останавливаться и высылать на берег партию. Вряд ли там остались выжившие… или, – резко подняв голову, произнес капитан, – вы, Отто, считаете иначе?

– Шанс есть всегда, господин капитан. – Первый офицер канлодки отчего-то решил уклониться от прямого ответа. – Вопрос вероятности…

– Верно. И в данном случае вероятность потерять еще нескольких человек, обшаривая эти чертовы утесы, заметно больше. – Капитан помолчал и, убедившись, что возражений так и не последовало, добавил: – Следуем прежним курсом.

Первый офицер коротко кивнул и, развернувшись, вышел из каюты.

Корветтен-капитан Карл Нергер задумчиво уставился на закрывшуюся дверь и с трудом сдержал желание грязно выругаться.

В том, что между капитаном «Ильтиса» и его первым офицером пробежала не просто черная кошка, а целая стая здоровенных котов, трудно было назвать виновным кого-то конкретного. Вряд ли командовавший канлодкой до ноября Макс Ланс по своей воле оказался в госпитале Циндао. Равным образом командующий эскадрой вице-адмирал фон Керпер был совершенно прав, считая, что командовать стоящей на рейде канлодкой может и лейтенант цур зее, однако же для дальнего плавания с весьма ответственным заданием следует назначить на корабль более опытного капитана. Особенно когда «под рукой» имеется именно такой офицер – ветеран боя у форта Таку, знающий все закоулки корабля лучше, чем собственный карман.

Все это первый офицер понимал, однако при этом полагал – и имел к тому все основания, – что и сам бы справился с заданием ничуть не хуже Нергера. Когда же стало ясно, что «смелые» мечты Адмиралтейства об одном-двух клочках поднявшейся из пучины вулканической суши не имеют ни малейшего сходства с открывшейся им реальностью… тут-то лейтенант цур зее окончательно сломался. Нет, внешне все осталось по-прежнему – лейтенант все так же выглядел лощеным красавцем, живой рекламой кайзермарине и мечтой всех юных фройляйн, – но только внешне. Внутри же…

Далеко не каждый может остаться прежним, осознав, что упустил шанс, выпадающий раз в столетие. Новый материк, новый мир – все это теперь навсегда окажется связанным с именем другого, кому повезло лишь на малую толику больше. С одним именем.

Ибо память людская хранит лишь одного Колумба, а не всех, кто плыл с ним раздвигать края ойкумены.

– Позволите, господин кондуктор?

Прежде чем ответить, стоявший около бочки с водой «баковый аристократ» окинул цепким взглядом палубу «Манджура» – пустую в этот утренний час, за вычетом нескольких вахтенных, чье внимание было сосредоточено на бурунах прямо по курсу, и лишь затем медленно, словно нехотя, кивнул.

– Благодарствую, – подошедший, нагнувшись, раскурил от фитиля дешевую глиняную трубку и, выпустив первое облако дыма, тихо прошептал: – Поговорить бы нам, наконец, Сергей Константинович!

– Я же вам четко приказал, Николай, – так же тихо отозвался невысокий узколицый человек в шинели со знаками различия минного унтер-офицера, – до прибытия в порт никаких контактов между нами быть не должно.

– Так не видать что-то этого вашего порта, доктор! – с неожиданной злостью выдохнул Николай. – Случись чего, даже за борт не сиганешь – если морские чудо-юды не схарчат, так на суше точно в клочки разорвут, не успеешь и шагу ступить. Я тут послушал этого боцмана страхолюдного, так он, Сергей Константинович, такие вещи рассказывает, что прям чувствуешь, как сердце в пятки проваливается.

– Не знал, – задумчиво произнес «доктор», – что вы настолько свободно владеете английским.

– Так я ж с детства в порту, – торопливо начал оправдываться Николай, отчего-то испугавшийся интонации старшего товарища, – вот и нахватался. За своего, конечно, не сойду, но матросский говор с пятого на десятое разбираю. Да и боцман ихний тоже не бог весть какой оратор, только и знает, что божью маму через слово поминать.

– Вы не волнуйтесь так, право же… – Мнимый унтер замолчал, ожидая, пока мимо пробежит один из вахтенных. – Спокойнее, спокойнее.

– Да спокоен я, Сергей Константинович!

– А чего тогда кулаками размахиваете? – усмехнулся «доктор». – И вообще, не нравится мне ваш вид, Николай.

– Это ж в каком таком смысле «не нравится»?!

– В самом прямом, внешнем, он же медицинский. Мешки под глазами, цвет лица. Спите, должно быть, вполуха, чтобы во сне лишнего не сболтнуть?

– Сергей Константинович, – обиженно начал Николай, – я к вам для совсем другого разговора подошел. Мы с этой экспедицией попали, словно кур в ощип, и что делать, я уж прямо не знаю…

– На самом деле все не так уж и страшно, – неожиданно весело произнес «доктор». – Подумайте лучше, в каком воистину революционном предприятии нам выпало принять участие. Нынешнее наше плавание, вне всякого сомнения, станет историческим событием, сравнимым по значению разве что с путешествием Колумба, с него начнут отсчет новой эпохи Великих Открытий. Представьте только: пройдет каких-нибудь три-четыре века, и никто, кроме кучки пыльных книжных червей, не будет помнить имена нынешних императоров и президентов, а пушки с «Манджура» будут стоять в музее какой-нибудь республики Колчакия и служить приманкой для толп туристов обоих миров. А где-нибудь рядом, под стеклом, окажется и ваша бескозырка – бесценный раритет, выкупленный за немыслимые деньги. Признаюсь вам, Николай, я уже лет двадцать как оставил наивные юношеские мечты попасть в анналы, так сказать, через парадный вход храма науки, а не через наш, черный… а оно, как любит говорить мой сосед по каюте, «вона как хитро повернулось-то».

– Наука – это, конечно, хорошо, – упрямо произнес Николай. – Но, Сергей Константинович, мы-то сюда заявились не науку двигать. Ежели «Манджур» после всех здешних открытий обратно во Владивосток воротится, как тогда быть? Нас же небось в кандалы закуют раньше, чем на якорь станем.

– Это, – возразил «доктор», – маловероятный исход. Если писарь не проболтается, а он, судя по всему, замазан крепко, и не только в нашем деле, то искать двух бомбистов на борту возвращающегося из экспедиции корабля никому и в голову не придет. Логика-с… мы бы и сами здесь не оказались, знай заранее, куда именно уходит «Манджур». Нет, Николай, я уверен, встречать нас будут не с наручниками наготове, а с оркестром, цветами, салютом, ну и всем прочим, что в таких случаях положено.

– Ну да, – оживился Николай, но почти сразу же вновь помрачнел. – Так ведь и эти, с ящиками своими набегут… фотографы. Как нащелкают нас в разных своих ракурсах, так и все, уж на тыщу-то народу непременно найдется какой-нибудь ушлый и памятливый жандарм, что догадается наши портреты по разыскным спискам проверить.

– А вы не лезьте под самые объективы, – посоветовал «доктор», – и проблем с ними не будет. Опять же, можно перед самым возвращением что-нибудь придумать для маскировки… к примеру, лоб о комингс рассадить или зубами заболеть. И то… наверняка господ репортеров более всего будет привлекать наш бравый капитан или господин Обручев. Простых же матросов, как мы с вами, разве что снимут разок общим планом, что, учитывая качество газетной печати, даже самому глазастому сыщику вряд ли даст повод озадачиться.

– Так-то оно, конечно, так… – протянул Николай, у которого после слов «доктора» опасение ушло, сменившись легким чувством обиды, – нашего брата матроса всегда затереть норовят, это вы, товарищ Щукин, совершенно правильно подметили.

– Подумайте вот о чем, – добавил «доктор». – Помните, как чествовали экипаж «Варяга»? В нашем случае прием будет ничуть не менее восторженным. А между тем «варяжцев» принимал в Зимнем дворце сам император. Понимаете?

– Понимаю, – одними губами прошептал Николай, явственно стекленея взглядом. Вместо узкой палубы он сейчас видел узорный паркет Георгиевского зала, где вдоль замершего строя неторопливо шел ЦАРЬ. Все ближе, ближе… вот уже совсем рядом, принимает из рук склонившегося свитского генерала очередную побрякушку, и в этот момент Николай вскидывает «браунинг» и жмет на спуск – раз, другой, третий…

– Вижу, вас тоже впечатлили открывшиеся перспективы…

– А вы, значит, – Николай сглотнул набежавшую слюну, – считаете, что у нас может появиться шанс?

– Шанс есть всегда. – Поднявшись, «доктор» принялся осторожно вычищать свою давно погасшую трубку. – Вопрос лишь в вероятности. Нам с вами выпал довольно уникальный… но пока… пока наша первейшая задача – всячески способствовать успешному завершению экспедиции. Очень, знаете ли, – помрачнев, закончил он, – не хочется попасть в историю как пример первой неудачной попытки открытия Нового Света.

Двумя месяцами раньше

Простой обыватель, доведись ему оказаться в этой комнате, навряд ли смог бы угадать, чем занимаются находящиеся в ней двое.

Старший – среднего роста, по возрасту ближе к сорока, наверное, был бы принят за преуспевающего доктора или инженера. В пользу первого говорило наличие на спинке стула обычного, что называется, штатского сюртука вместо мундира, в пользу второго – отсутствие на столе пациента. Житель более просвещенной страны, возможно, добавит в список возможных профессий еще и ученого. Но для Российской империи это еще был слишком нетипичный образ, с которым шелковая жилетка – и особенно выглядывающая из ее кармана платиновая часовая цепочка – явно дисгармонировала. Внимательно присмотревшись, российский обыватель ввернул бы разве что предположение о «немецких кровях». Больно уж аккуратно-выверенным был как весь облик старшего: от тщательно зачесанных волос на макушке до лакового блеска стоящих в углу туфель, – так и его движения. Это – по мнению все того же обывателя – явно вычеркивало из списка занятий денежные дела, ибо звание купчины на Руси предполагало известную широту души, а не выглаженные до бритвенной остроты стрелки брюк.

Второй находившийся в комнате представлял собой куда более простую загадку, ибо и выглядел заметно проще. Косоворотка и потертый пиджак, поперек лба след от пристроившегося на углу стола мятого картуза, но при этом отметин близкой и постоянной дружбы с зеленым змием не видать, присутствует некая живость – все это почти безошибочно указывало на фабричного мастера средней руки, из «выбившихся наверх».

Все эти предположения были, конечно же, весьма далеки от истины. Указать же на нее могли б разве что разложенные на столе детали, но еще в начале работы «немец» приказал «мастеру» накрыть их газетой – именно во избежание стороннего взгляда. Приказ этот был встречен с недоумением – комната, где происходило действие, располагалась на втором этаже окраинного дома и окнами выходила на тайгу, – но исполнен тотчас же и беспрекословно, так же как прочие распоряжения «доктора». Которых было не так уж много: по большей части «доктор» обходился жестами, а то и без них – когда «мастер», словно ассистент при операции, заранее держал наготове нужный инструмент или деталь.

Однако как раз «доктор» и нарушил этот выверенно-механичный ритм.

– Ну-с вот, почти готово, – выдохнул он, кладя на стол продолговатую трубку с коротким шнуром на конце. – Можно сказать, почти готово. Причем заметьте, Николай, сегодня, – выдернув из кармашка часы, «доктор» щелкнул крышкой, – всего за каких-то четверть часа управились. Рекорд-с.

– С вашим-то умением, Сергей Константинович, немудрено. Доктор подрывных наук, чай.

– Но-но, это вы бросьте, право слово, – улыбнулся «доктор». – Я все-таки не юная барышня, чтобы услаждать свой слух комплиментами.

– Так ведь я ж от чистого сердца, ей-ей, – горячо затараторил Николай, – вот вы сами сказали, всего за четверть часа управились. А, помню, в прошлом годе был я в Самаре, то же самое, считай, делал… с двумя студентами… Михаил и второй, чернявый такой, из жидовчиков… целый день тогда провозились, от зари до зари.

– Это все от лености, милейший. – Судя по довольному тону, лесть, несмотря на отговорку, все же подействовала на «подрывных наук доктора». – Когда недоучившиеся студентики, вьюноши со взором горящим, лезут в дело… пребывая при этом, по большей части, в стране радужных грез, ничего хорошего из этого, как правило, не выходит. И ведь все туда же, в бомбисты. Вон, гляньте, – брезгливо скривившись, «доктор» указал на разворот газеты. – «ЕКАТЕРИНОСЛАВ, 20,II. В девять часов вечера сын домовладельца Петрушевский, перенося бомбу в сарай, уронил ее. Страшным взрывом Петрушевский опасно ранен. Найдены еще бомбы». А вот еще: «ВАРШАВА, 21,II. Некий Лейпцигер, шестнадцатилетний юноша, без определенных занятий, проходя по двору дома на улице Новолипье, где он проживал, поскользнулся вследствие гололедицы и упал. В тот же момент раздался страшный взрыв. Оказалось, что при падении взорвалась бомба, которую он нес спрятать. Взрывом Лейпцигера разорвало на куски. Арестована вся его родня и товарищи».

– Случается и такое. – Николай потянул было щепоть ко лбу, опомнился и, густо покраснев, спрятал «виноватую» руку за спину. – Все под смертью ходим.

– Случается, потому что в голове мысли о геройской гибели во благо народа всю неорганическую химию вытеснили, – ехидно бросил «доктор». – Потому и лепят невесть что… – уже с раздражением добавил он, – чудо-бомбы, которые для них же опаснее, чем для наших пресловутых сатрапов. Запал нормальный сделать не могут, а все туда же…

– Запал – это да! – закивал Николай. – Этот их любимый, ударного действия, такая подлючая штука, что не приведи господь. Каждый раз, как с ним дело имел, мурашки по спине: а ну как споткнешься или просто пихнут в толчее локтем – и все сразу, как этих, из газеты… в куски. То ли дело ваш терочный… дернул за шнурок и бросил, а до того – хоть гвозди заколачивай.

– Ну-с, положим, – начал доктор и осекся, разворачиваясь к двери.

Николай, разом подобравшись, сунул руку за отворот пиджака.

– Сапожищами бухают…

– Значит, не боятся, не скрадываются, – резюмировал «доктор», – а может, наоборот, глушат, – задумчиво добавил он. – Ответишь им, – бросил он Николаю, – как я учил, будто в подпитии.

В дверь застучали – громко, уверенно.

– К-кого там, и-ик, черти принесли?!

От волнения Николай явно пережимал, но «доктор» понадеялся, что сквозь дверь это не будет заметно. В конце концов, кто бы там ни стоял, придирчивые театралы среди них вряд ли сыщутся.

– Дворник я здешний, Прохор, – хриплым басом отозвались из-за двери. – И трубочист со мной. Барышня из третьей квартиры давеча угорели, дык хозяин велел проверить.

– М-минуточку, – выкрикнул «доктор», искусно добавляя в голос пьяные нотки, – с-сейчас н-надену п-пенсне…

С этими словами он резким движением опрокинул набок мензурку и прокатил ее по столу.

– Врет, – быстро зашептал Николай, – видел я здешнего дворника, китаец он или еще какой азиат. Они это, товарищ Щукин, по всему видать. Эх, говорил я, надо было ту квартиру брать, на Японской. Пусть и отхожее место во дворе, зато черный ход имелся! А теперь… – он с безнадежным видом махнул рукой с пистолетом. – Так бы мы по нему шасть, и все, а теперь… разве что, – Николай оглянулся в сторону окна, – туда…

– …и прямиком в засаду, – твердо произнес «доктор». – Право же, товарищ Рыбак, не считайте уж этих самых их полными иванами-дурачками. Если уж это и впрямь они нас вычислили, то перекрыть все выходы как-нибудь догадаются.

– Ну, коли вы так говорите, так оно и есть, – вздохнул Николай. – Попали мы…

– А мы выйдем через вход, – весело заявил «доктор». – Как там у Радина… «В царство свободы дорогу грудью проложим себе»? – неожиданно хорошим тенором пропел он, подходя к столу. – Жаль, право, не довелось быть лично знакомыми, а теперь уже и не… а то посоветовал бы изменить строчку. «Грудью» – это скорее к феминисткам, право слово, наш припев должен учить иному. А теперь слушайте внимательно, – враз посерьезнев, велел он. – Сейчас вы начнете возиться с замком, но дверь откроете только по моему приказу, ни в коем случае не раньше. Ясно вам?

– Чего ж тут неясного, товарищ Щукин, – бледнея, пробормотал Николай. – Яснее уж и некуда.

«Доктор» строго взглянул на него, аккуратно водрузил снаряженную бомбу на прикроватную тумбочку и достал из саквояжа большой, тускло блестевший вороненой сталью пистолет.

– Начинайте, – шепотом скомандовал он.

Николай, прижавшись к стене слева от двери, начал проворачивать ключ. Щелчок, второй. Те, за дверью, напряглись, затаили дыханье – и в этот миг «доктор», вскинув пистолет, начал стрелять.

Он выпустил обойму за пару секунд, цепочка пробоин ровной, словно по линейке, строчкой прочертила дверь слева направо, на уровне груди. Николай услышал чей-то свистящий хрип, затем прямо у него над ухом рявкнули «открывай», он дернул ручку – и «доктор», изогнувшись, забросил бомбу в открывшийся проем.

– К стене, живо! – выдохнул он.

С лестницы донесся дикий, безумный крик, в котором уже нельзя было разобрать слов. Затем глухо, тяжело ухнуло, старый дом содрогнулся, наполняясь треском и звоном разбитого стекла. Лампочка под потолком разом потускнела, вдобавок всю комнату заполнило пылью и дымом, сквозь которые Николай с трудом различил, что дверь вышибло напрочь – она улетела к дальней стене.

– Не ранены?

– Вроде… нет, – без особой уверенности выдохнул Николай. – Оглоушило малехо, это есть…

– Тогда, – «доктор», недобро оскалившись, загнал в «маузер» новую обойму, – вперед, точнее, вниз.

…Эта комната была заметно хуже предыдущей. Собственно, комнатой ее можно было назвать лишь с большой натяжкой: «каморка» или «чулан» подходило заметно лучше, особенно если принять во внимание, что попасть в нее можно было лишь через недра массивного платяного шкафа.

Впрочем, оба ее нынешних постояльца считали, что лучше какое-то время пересидеть в каморке без окон, чем на куда более длительный срок переселиться в просторную комнату с решетками на оных. Схожего мнения придерживался заглянувший «на огонек» оплывшей свечи и сам хозяин конспиративной квартиры. За последние полчаса он не раз успел изрядно пожалеть, что вызвался приютить столь опасных постояльцев, и сейчас ему настоятельно требовалось дать «среди своих» выход эмоциям.

– Вродь обошлось! – шумно выдохнул он, оседая на край узкой лавки. – Ушел околоточный. Три чашки первосортного чая выдул, здоровенный калач целиком сожрал… чтоб он ему поперек горла стал, сатрапу…

– А чего это вдруг он к вам зашел-то, почаевничать? – с тревогой спросил Николай. – Мож, соседи чего видели?

– Тут соседям не до чужих дворов, – хозяин расстегнул ворот, потер шею, – за своим все следят. Заборы в три сажени понаставили, псов понасажали… жлобы, одно слово. Вот Митрич ко мне и ходит чаи гонять. С лавочников-то ему что – ситца отрез, да сыра полкруга, да трешку по праздникам, зашел, взял положенное и пошел. А у него, вишь, душа культурного разговору требует… вот и повадился. Ох-хо-хо…

– Понимаю ваше положение, – кивнул «доктор». – Дело, конечно, нервное… но с другой стороны, это дает вам доступ к весьма ценному источнику информации.

– Да был бы он источник! – скривился хозяин. – Был бы хоть пристав, а с околоточного надзирателя чего возьмешь? У него всех сведений: кто третьего дня пьяного в луже обобрал или гуся со двора у Хворостинской уволок. Сейчас вот тоже – не я его, а он меня пытал, что за шум в Экипажной слободке приключился. Дескать, им в участке ничего толком и не сказали, а слухи ходят, один другого дивнее.

– Секретят, значит, – Николай, подбоченившись, оглянулся на «доктора». – Видать, неплохо мы там пошумели, а, товарищ Щукин, коль даже от своих-то секретят.

– Да уж, – вздохнул хозяин. – Нашумели вы, товарищи, ох и нашумели… ладно бы еще стрельба, но бонбой-то…

– А что, по-вашему, – тут же окрысился Николай, – надо было по-тихому, по благородному ручки кверху поднять да выйти сдаваться? Так, что ли?

– Нет, ну что вы! – не ожидавший столько бурной реакции хозяин оглянулся на «доктора». – Товарищ Щукин, вы-то меня понимаете?

– Признаться, не очень, – холодно произнес «доктор». – Тихий выход из той ситуации, что сложилась у нас, товарищ Рыбак обрисовал хоть и несколько экспрессивно, но в целом верно. «Бонбу» в рядовых жандармов нам пришлось бросать, уж поверьте, не из любви к громким звукам. У нас, если помните, была для нее намечена куда более важная цель…

– …о которой вам теперь придется надолго забыть! – перебил его хозяин. – Их высокопревосходительство теперь без казачьего конвоя и носа из дому не кажет.

– В чем-то это может сыграть нам на руку, – задумчиво произнес «доктор». – Если они ждут бомбиста… Товарищ Бобров, ваша организация сможет достать винтовку с хорошим боем? Лучше всего штуцер Франкотта, хотя «маузер» тоже подойдет…

– Нет, нет и еще раз нет!

От волнения хозяин конспиративной квартиры даже попытался вскочить с лавки, но вовремя вспомнил про низкий потолок каморки.

– Лично я… да что там, все руководство нашей городской ячейки… мы будем категорически против дальнейших попыток провести акцию в нынешней обстановке. Шансы на успех…

– Шансы на успех, – перебил его «доктор», – уж представьте оценивать нам, специалистам.

– Нет уж, – язвительно хмыкнул Бобров, – вы их уже один раз оценили, спасибо. Весь город на уши поставили, о нормальной работе речи нет, люди пачку листовок за квартал отнести боятся.

Оба бомбиста понимающе переглянулись. Подобные жалобы они слышали уже не в первый раз, это уже успело стать для них раздражающе-привычным, словно ноющий зуб. С одной стороны, проведение громкой акции заметно поднимало авторитет осуществившей ее партии – за теми, кто ведет реальную борьбу здесь и сейчас, простой народ идет охотнее, чем за пустомелями-говорунами. Но с другой стороны, и под ответные удары разъяренной охранки попадали в первую очередь местные, а не «варяжские гости».

– Надеюсь, – начал «доктор», – вы не считаете, что нам сложившееся положение чем-то нравится? Если уж на то пошло, вопрос, откуда полиции стало известно про нашу квартиру, пока остается без ответа.

– Вот-вот, – поддакнул Николай. – Адресочек-то знали немногие.

– Ваш прошлый адрес был известен лишь нескольким особо проверенным товарищам, – твердо произнес хозяин. – В том числе и мне. И если вы полагаете…

– Тише! – «доктор» вскинул руку. – Василий Петрович, я сейчас никого не обвиняю. Для обвинения нужны доказательства, которых у меня нет, а без них можно лишь гадать. Могло быть все, что угодно: наша неосторожность, донос кого-то со стороны, просто несчастливая случайность… разумеется, возможность предательства тоже нельзя исключать, и думаю, вы это понимаете ничуть не хуже меня. Но сейчас речь не об этом, а о планировавшейся нами акции. Мы прибыли во Владивосток специально для ее проведения. Я по-прежнему считаю, что мы должны ее осуществить и это можно сделать с достаточно высокими шансами на успех. Правда, в сложившихся обстоятельствах нам потребуется от вас бо́льшая степень поддержки, нежели планировалось изначально. Если вы считаете, что ваша организация не в состоянии предоставить нам эту поддержку, что ж… – «Доктор» пожал плечами. – Нам остается лишь откланяться и постараться как можно быстрее убраться отсюда.

– Убраться… – повторил хозяин. – Не так-то это и просто, товарищи… убраться. На вокзале сейчас шпиков больше, чем блох на барбоске. Каждого уезжающего по три раза с ног до макушки обнюхивают.

– Тю, – непритворно удивился Николай, – а зачем нам поезд? У вас же тайга бескрайняя прямо за домами начинается.

– Тайга-то бескрайняя, – угрюмо возразил хозяин каморки, – а вот дорог в ней мало. И по тем дорогам сейчас разъезды казачьи вовсю шпарят.

– Так то ж по дорогам. Нам-то, – принялся растолковывать Николай, – дороги ни к чему. Нам лучше, наоборот, сторонкой… Верно я говорю, товарищ Щукин?

Его товарищ промолчал, чем заслужил одобрительный кивок хозяина.

– Сторонкой, оно, конечно, можно попробовать. Многие пробовали… кой-кого даже и находили после. Не целиком, понятно, но по одеже узнать было можно.

– Это что ж, значит, получается? – после долгой паузы уже тоном ниже произнес Николай. – Поездом нельзя, ножками али еще как – тоже. Что остается-то? По морю, что ль?

– Полагаю, – вкрадчиво произнес «доктор», – именно к этой мысли нас товарищ Бобров и подводил… не так ли? Что ж, Владивосток – крупный порт, товарищу Рыбаку морского опыта, как говорится, не занимать, да и я сам кое-что умею, – с ноткой мечтательности добавил он, явно вспоминая далеко не самый неприятный момент своей биографии. – Наймемся на трамп до Фриско, оттуда на поезде через Штаты… Я в чем-то не прав? – удивленно спросил он, видя, как хозяин качает головой.

– Не так-то все просто, товарищ. В Сан-Франциско уж боле месяца как ничего доплыть не может. Множество кораблей от цунами пострадало, но дело даже не столько в этом, – хозяин перешел на шепот, – несколько кораблей, что вышли уже после землетрясения, вернулись назад, с полдороги. Точно ничего не известно, но слухи, товарищи, ходят, и весьма странные. Говорят, что…

– Слухи, – холодно произнес «доктор», – меня мало волнуют. Если нельзя плыть напрямую – будем добираться хотя бы до Шанхая. С ним-то, надеюсь, пароходное сообщение пока не прервалось?

– Не прервалось, – подтвердил Бобров. – Только доложу я вам, не так-то это просто будет – попасть на корабль. После катастрофы… и слухов… многие капитаны просто боятся выводить корабли в море, так что с матросами, да и не только с матросами, в порту, как понимаете, явный переизбыток. Попасть сейчас на корабль, не имея нужных знакомств… или хотя бы надежных рекомендаций… боюсь, будет весьма сложно.

– Так что ж получается! – Николай в сердцах треснул кулаком по стене, едва не прошибив насквозь хлипкую фанеру. – Нам в энтом чулане и дальше сидеть?!

– Есть один план, – медленно, словно бы нехотя, начал Бобров. – Вчера на сходке предложил один товарищ, из студентов, довольно толковый малый… и эта идея, на мой взгляд, стоящая. Нам стало известно, что флотское начальство готовит один из кораблей к экспедиции на восток, надо полагать, – не удержался он от шпильки, – для проверки тех самых слухов, о которых вы, товарищ Щукин, изволили столь пренебрежительно отозваться.

– И как же нам попасть на его борт? – скептически осведомился «доктор». – Военные, конечно, не любят жандармов, но вряд ли эта нелюбовь простирается настолько далеко, чтобы переправить через океан двух разыскиваемых охранкой.

– Организовать это, конечно, будет весьма непросто, – сказал Бобров. – Но, как я уже сказал, у нас есть одна хорошая идея…

Можно было ожидать, что спасенные жертвы кораблекрушения с «Фальконета» заполнят некоторую пустоту, образовавшуюся на корабле после того, как часть команды была оставлена в лагере у Зеркальной бухты. Ничуть не бывало: за исключением отправленного в лазарет бывшего старпома Рэндольфа, выжившие обосновались, по приказу капитана Колчака, на палубе, где сразу стало тесно. Теперь корма «Манджура» напоминала табор мертвых цыган. Мертвых – потому что веселья, танцев и медведей на веревке не следовало ожидать от людей, до конца не поверивших еще в собственное избавление. А еще потому, что смердело от них, несмотря на помывку, изрядно.

Поэтому Дмитрий Мушкетов предпочитал коротать часы на носу корабля, куда ветер не приносил иных запахов, кроме соленой морской пыли и водорослей. Тут можно было сделать вид, будто на корабле ничего не изменилось, кроме того, что берег теперь виднелся не по левую руку – по бакборту, а совсем наоборот. «Манджур» возвращался на север, продвигаясь галсами против течения. Машины капитан приказал не заводить, и дорога угрожала занять куда больше двух суток, которые отняло плавание к рифам, на которых гнил «Фальконет».

Однако, выбравшись в очередной раз из тесной каюты, молодой человек обнаружил, что облюбованное им место у поручней занято.

Большую часть одежды спасенным пришлось бросить: ее невозможно было даже пустить на ветошь. Женщина была одета в матросские штаны и тельняшку. Мушкетов бы на ее месте окоченел через пять минут – ветер с океана дул холодный и сильный, – но казалось, ей было все равно.

– Простите… – машинально пробормотал молодой ученый и тут же одернул себя: вряд ли азиатка знала русский.

Женщина обернулась к нему.

– Buenos dias, senor, – проговорила она. Голос ее был неожиданно низок и звучен для хрупкой фигурки. По лицу невозможно было определить возраст: привычные, с детства впитанные признаки не срабатывали.

– Э… Do you speak English? – спросил Мушкетов, чувствуя себя глуповато. Но кто мог предположить, что в жизни ему пригодятся не только немецкий, французский и английский, которыми молодой человек владел свободно, но и испанский? Кому вообще нужен испанский в наше время? Вряд ли ослабевшее, прогнившее изнутри королевство, только что лишившееся последних ценных колоний, отхватит себе новую империю обеих Америк.

– Немного, – коротко ответила женщина на том же языке. – Учила… у моряки.

– Вам не холодно? – принужденно спросил Мушкетов.

Женщина покачала головой.

Геолог оперся о поручни, глядя в море.

– Вы… падре? – внезапно спросила азиатка, покосившись на Дмитрия. – Пастор?

– Нет! Почему вы решили? – изумился тот.

– Поэртена сказать… вы тот, который… знает вещи, – пояснила она.

– Ученый, – подсказал Мушкетов.

– Да, – женщина кивнула. – Это другое?

– Совсем другое, – убежденно проговорил молодой человек.

– Что?

Дмитрий минут пять пытался переложить на пиджин-инглиш объяснение тому, чем занимается геолог. В конце концов женщина довольно кивнула.

– Кулам-набато, – проговорила она. – Stone witchery. Это хорошо. Только не говори Поэртена. Он боится манку-кулам. Он бы оставить меня ханту, если б не думать, что я асванг. По-испански говорят – bruja. Ведьма.

– Доктор, вы знаете, что у нас на борту сумасшедшая? – спросил Мушкетов, когда Билич отложил перо.

– Мне иногда кажется, что у нас на борту полторы сотни сумасшедших, – вздохнул врач, снимая пенсне. – Как глаза болят… Так что там стряслось?

– Одна из спасенных филиппинок заявила мне, что она ведьма, – вздохнул молодой геолог, без спросу опускаясь на край койки.

Кэп Рэндольф спал, да и бодрствующим не мог бы вмешаться в разговор по причине незнания русского языка. Как и немецкого. И французского. Английского не знал Билич, и как он объяснялся со своим пациентом, способным виртуозно ругаться на шести языках, распространенных в портах Тихого океана, но не слишком интересных морякам Российского флота, было не совсем понятно.

– Ну и что? – Билич запрокинул голову и покрутил ею из стороны в сторону, придерживая обеими руками, будто опасался, что она отвинтится. – Это не повод разбрасываться диагнозами.

– Вообще-то я полагал, что ведьмы – это дикарское суеверие, – с некоторой язвительностью отозвался молодой человек.

– И суеверие – не повод, – строго заметил врач. – Мало ли в какие глупости верят люди. Вот хотя бы взять вас.

– Ну, знаете… – Мушкетов даже обиделся немного.

– Мгм. – Билич отпустил виски и резко кивнул. Позвонки хрустнули. – Вы убеждены, что все люди должны вести себя разумно и не иметь нелепых мнений. Самое что ни на есть суеверие. А уж то, что вы ко мне пришли за помощью, и вовсе мракобесие. Потому что душевные болезни, молодой человек, скальпелем не лечат. Психика – материя тонкая, и, покуда мы не разобрались в узорах ее нитей, лучше не вмешиваться. Noli nocere, знаете ли.

– Ну почему? – возразил Мушкетов. – Исследования немецких психиатров…

– Вы про этого венского шарлатана? – Билич громко и презрительно фыркнул. – И вы еще что-то смеете говорить о суевериях? Следующим этапом станут, как я понимаю, пляски с бубном и трещоткой вокруг постели больного, на манер даяков! И вообще, – врач снова водрузил пенсне на нос, едва заметно поморщившись при этом, – отчего вы прицепились к этой вашей ведьме? Она что, на помеле летала или жабой сушеной кормила, а вы есть отказались?

– Да нет, – признался геолог, – просто меня немного тревожит…

Он замялся.

– Что? Люди вокруг живые тревожат? Привыкайте. Люди – они разные бывают. Кто-то и в колдунов верит. У нас на Украине что ни красивая вдовица, то ведьма. Кто-то в мировой социализм верит. А кто и вовсе в разную пакость.

– Вы боцмана американского видели? – спросил Мушкетов. – Филиппинца?

– Со шрамом на глазу? Как же не видеть. Он к капитану своему, – Билич указал на Рэндольфа, – наведывается по семь раз на дню. Как только колею не протоптал.

Геолог с трудом мог представить, чтобы настолько зверская рожа могла испытывать к кому бы то ни было дружескую привязанность.

– Он тоже называл эту женщину ведьмой, – пояснил молодой человек. – Дикари…

– Будьте проще, – посоветовал Билич, опять снимая пенсне. Он вытянул из шкатулки кусочек фланели и бережно протер стекла. – Очнется мистер Рэндольф, его и спросите, что там случилось на берегу, из-за чего ваша знакомая заработала себе дурную славу.

Назад шлюпка плыла заметно быстрее, чем к берегу, – и неудивительно, подумал Нергер, разглядывая в бинокль неторопливо вышагивающего вдоль кромки воды ящера. Впрочем, судя по тому, как безбоязненно – и традиционно бестолково – суетились вокруг него русские матросы, этот конкретный динозавр был мирным травоядным. Ископаемой коровой…

…у которой русские, похоже, уже пытаются добывать ископаемое молоко. Да, это явно экспедиция, решил Нергер, такая же, как и их собственная… по крайней мере, часть ее. Будь они потерпевшими кораблекрушение, стояли бы сейчас по горло в воде и орали так, что у входа в бухту было бы слышно. А корабля не видно… значит, высадив десант, он ушел, скорее всего – вдоль побережья. Интересно куда… впрочем, к чему гадать, подумал капитан, опуская бинокль, когда через пару минут можно будет получить все ответы.

К удивлению капитана «Ильтиса», один из гостей с берега оказался штатским. Причем держался он заметно спокойнее своего товарища с боцманскими нашивками.

Впрочем, более всего прочего Нергера заинтересовала надпись на бескозырке русского боцмана. «Манджур» был хорошо знаком капитану, и отнюдь не по картинкам и справочникам – во время его прошлой службы канлодки не раз оказывались в одном и том же порту. Забавно, что и в этом безумном краю судьба вновь свела корабли вместе, хотя, если вдуматься, ничего такого уж удивительного в этом не было – после столь неудачной для них войны с Японией у русских на Тихом океане вообще осталось не так уж много кораблей, тем более – с парусным снаряжением.

– Добро пожаловать на борт «Ильтиса», – проговорил Нергер, решив сразу взять ход беседы в свои руки. – Позвольте представиться: корветтен-капитан Карл-Август Нергер. С кем имею честь?

– Владимир Афанасьевич Обручев, декан горного отделения Томского технологического института, – ответил штатский. – А это – Павел Евграфович Горшенин, боцманмат с канонерской лодки Российского флота «Манджур».

– Как я понимаю, герр Обрутшефф, – поинтересовался корветтен-капитан, – вы не относитесь к числу потерпевших кораблекрушение, а являетесь экспедицией, специально направленной за Грань?

Прежде чем ответить, русский геолог сначала перевел вопрос капитана своему спутнику и выслушал его комментарий.

– Вы правы, герр капитан. Одно только небольшое уточнение – мы являемся лишь частью экспедиции. Остальные наши товарищи сейчас продолжают обследование побережья.

– К северу от бухты?

– Нет. К югу.

Капитан «Ильтиса» перевел взгляд на своего первого помощника. Лейтенант цур зее едва заметно пожал плечами.

– Мы вполне могли разминуться с ними, – сказал он. – Например, во время захода в бухту.

– Но в таком случае… – медленно, словно размышляя вслух, произнес Нергер, – может возникнуть вопрос… приоритетов.

– Полагаю, – быстро сказал Обручев, – когда «Манджур» вернется, то вы с капитаном Колчаком легко сможете решить этот вопрос. Или же отложить его для решения более… компетентными в подобных вопросах инстанциями.

– Вопрос в том, – вполголоса заметил первый помощник, – сколько потребуется времени на ожидание. Наши запасы продовольствия…

– Это, – перебил его Нергер, – вполне решаемая проблема. Мы останемся здесь.

Глядя на явно оживившегося немецкого капитана, Обручев вдруг понял, что его идея задержать гостей до прибытия Колчака, возможно, не так уж хороша. Если немцы тоже захотят обосноваться в Зеркальной…

– Я также собираюсь высадить здесь партию для устройства берегового лагеря, – продолжил Нергер. – По другую сторону реки от вашего, чтобы, – корветтен-капитан улыбнулся, – наши охотничьи партии не мешали друг другу. Впрочем, – добавил он, – герр Обрутшефф, поскольку вы являетесь в некотором роде старожилами на этих берегах, возможно, вы порекомендуете нам лучшее место для обустройства?

Геолог нахмурился.

– Откровенно говоря, герр капитан, – наконец произнес он, – я бы вообще не рекомендовал вам высаживаться здесь.

– Но почему? – наигранно удивился Нергер. – С точки зрения международного права это ничейный берег.

– Это весьма опасный берег, – резко произнес Обручев. – Далеко не все здешние обитатели столь же флегматичны и безобидны, как тератавр, которого вы могли видеть на берегу.

Судя по лицу первого помощника, на языке у него вертелся, готовый сорваться, весьма едкий ответ для русского. Но на этот раз вмешиваться Отто не решился.

Нергер же задумчиво рассматривал переборку. За ней, в кают-компании, находилась главная причина того, что ему пришлось принимать гостей с берега в своей каюте – труп одной из «сорок», над которым уже почти сутки восторженно кудахтал доктор Хеске вместе с Беренсом. К сожалению, для демонстрации публике результат их изысканий был мало пригоден.

– Поверьте, герр Обрутшефф, – начал Карл, – мы вполне представляем возможные проблемы.

– Сомневаюсь, – глядя прямо в глаза капитана, возразил геолог. – Очень сомневаюсь, герр капитан, что вы, я или кто-нибудь еще имеет даже отдаленное представление о том, какие проблемы могут встретить нас на этом берегу.

– А вы уверены, что она не удерет? – поинтересовался Обручев с сомнением.

Никольский пожал плечами:

– Ни на грош. Перехватит клювом канат и будет такова.

– Тогда зачем мы ее привязывали? – возмутился геолог, опираясь о теплый бок динозавра. Тот шелохнулся, и Обручеву пришлось пригнуться, чтобы не получить спинным рогом по голове.

– Ну ведь она не знает, что может перекусить привязь, – рассудительно заметил зоолог. – Корму довольно, люди вокруг не суетятся… не очень суетятся, – поправился он. – Что ей еще надо?

– А почему «ей»? – внезапно сообразил Обручев. – С каких пор мы решили, что это самка?

– Понятия не имею, какого оно пола, – признался Никольский. – Не в клоаку же лезть… «Ей» – потому что «скотине».

– Ну хорошо, – сдался геолог. – Раз уж мы тератавра приручили, давайте, Александр Михайлович, подумаем, что дальше делать.

– Я бы предложил выпить, – ответил Никольский, осторожно прикасаясь к грубой шкуре ящера.

Костяные бляшки покрывали бока животного так плотно, что кожа проглядывала между ними только на раздутом от обжорства брюхе. В нескольких местах между ними исхитрились впиться крупные, с ноготь, клещи. Внутри ящера что-то отчетливо поскрипывало – Обручеву пришлось поинтересоваться у зоолога, что именно: оказалось – зобные камни.

– Знаете, Александр Михайлович, мне ваше настроение не нравится, – невыразительным голосом заметил геолог.

Никольский пожал плечами:

– Знаете, Владимир Афанасьевич, я настолько потрясен, что мне оно самому не нравится. И что с того?

– Нам еще надо решить, о чем рассказывать германским офицерам, а о чем лучше пока умолчать, – напомнил геолог.

– Да пусть хоть в четыре руки записывают, – отмахнулся Никольский. – Через два-три дня вернется «Манджур», и эта их калоша стушуется, как будто ее и не было. Только китайцев пугать годится, а мы, слава богу, не китайцы.

– И дальше? – не отставал упрямый геолог. – Вернется «Хорек» в Циндао. Мы вернемся во Владивосток. И каждый заявит свои права на эту злосчастную бухту. Единственную, сколько мы знаем, на этом проклятом побережье, которая годится под военный порт!

– А и черт с ней, – с показным хладнокровием отозвался Никольский. Он погладил бурый шип, выпиравший над роговой черепицей. – Я удивляюсь вам, Владимир Афанасьевич. Как вы можете отвлекаться на мелочную политику, в то время как мы с вами творим историю науки!

– Вы думаете, что, кроме нас, некому будет описать здешнюю фауну? – Обручев пожал плечами. – Это гордыня, профессор.

– Описать может любой студент, – отрезал зоолог. – Осмыслить! Вот что мы должны сделать. Вы понимаете, что с каждым новым открытым видом все теории, которые я строил, рассыпаются в прах?

– Вот и отлично, – отозвался Обручев. – Время осмыслить у нас будет. И, похоже, это не последний открытый нами вид. Так вы поддержите меня, когда я попытаюсь задержать наших непрошеных гостей до прибытия «Манджура»?

– Во всяком случае, у меня не будет никаких сил вам помешать, – криво усмехнулся зоолог. – Да и… Стойте!

Он сорвал картуз и, развернувшись, метнулся всем телом в сторону нагромождения камней, служившего естественной стеной загона для единственного в мире ручного динозавра, накрывая головным убором что-то, неосмотрительно выбравшееся на плоский валун.

– Есть! – торжествующе просипел он.

– Вас заинтересовала крыса? – с недоумением поинтересовался Обручев.

– Это не… Зараза! Куда ты рвешься! – Зоолог для надежности сунул картуз за пазуху вместе с добычей. Добыча истошно пищала. – Это не крыса. А вы говорите…

Голос его пресекся. Обручев с изумлением осознал, что по лицу его коллеги текут слезы.

– Ну разве вы не понимаете? – с тоской проговорил Никольский. – Это млекопитающее. Местное. Определенно местное, потому что это не корабельная крыса, а больше мы никого с собой привезти не могли. И все теории – снова в пыль! Если под ногами у динозавров миллионы лет метались жалкие грызуны…

– Мне жаль разочаровывать вас в вашем несчастье, – решительно перебил его Обручев, – но Марш еще лет тридцать назад описывал очень интересные зубы, как он это называл, аллотериев – мелких примитивных млекопитающих мезозоя. Вы ломитесь в открытую дверь.

– А?.. – Зоолог осекся. – Извините. Сорвался. Но эта скотинка…

Скотинка высунула голову из-под смявшегося картуза и ощерила желтоватые резцы.

– Та-ак! – протянул Обручев, неосторожно нагнувшись к животному. Существо рванулось с такой силой, что Никольский едва его не выпустил. – Экий у нас с вами, Александр Михайлович, зверинец намечается. Подержите покрепче, пока я найду палочку. Хочу посмотреть на его зубы.

– Я его долго не удержу, – признался зоолог. – Сильная какая тварь. Так и бьет задними лапками. Ай!

Животное все же цапнуло его за палец. От неожиданности зоолог выронил драгоценное млекопитающее вместе с картузом. Зверушка метнулась было прочь, ощутила, как волочится позади зацепившийся головной убор, и замерла.

– Вот так так! – выдохнул Обручев.

Профан не нашел бы в застывшем на камне существе ничего особенного. Не то крыса, не то… не крыса. Но для ученых различия были очевидны.

– Это… не млекопитающее, – без нужды заметил Никольский.

Мохнатые задние лапки псевдокрысы растопырились по-ящеричьи, так что зверушка напоминала записного кавалериста или японского борца. Возникало ощущение, что поза и строение тела не очень подходили друг другу: не то животному стоило бы располнеть втрое, не то конечностям принять более удобное положение.

Тварь пискнула, стряхнула с задней лапы прицепившуюся ленту от картуза и – прыгнула, оттолкнувшись одновременно всеми четырьмя конечностями. Миг спустя ее и след простыл.

Никольский только после этого заметил, что у него идет кровь.

– Надеюсь, вы не будете заливать гипсом мои раны? – спросил он, заматывая палец носовым платком. – Отпечатки зубов, боюсь, получатся нечеткие.

– Не буду, – отозвался Обручев, глядя вслед исчезнувшему животному. – Вряд ли это последняя крысожаба на этом берегу. Поймаем еще.

В голосе его отчетливо слышалось предвкушение. В отличие от гигантских динозавров, мелкие животные доисторических эпох сохранялись в окаменелостях плохо. Правду сказать, почти совсем не сохранялись, если не считать зубов. Все остатки ископаемых млекопитающих мезозоя во всех коллекциях мира можно было уместить в обувной коробке. Первым описать полный скелет аллотерия… а лучше – привезти живой образец. Согласится ли Колчак тащить в Старый Свет тератавра – большой вопрос. Согласится ли тератавр сидеть в трюме и жевать сухие ветки – вопрос не меньший. А крыса, даже мелового периода, – она маленькая…

От Рэндольфа воняло. Умом Мушкетов понимал, что отмыть за один день въевшийся за месяцы смрад невозможно. Но все равно с большим трудом удерживался от того, чтобы не морщить нос.

Еще первого помощника с разбившегося «Фальконета» трясло. Мелкой, непрерывной дрожью, невзирая на одеяло, которым изможденный американец накрылся едва не с головой.

– Мистер Рэндольф? – осторожно спросил геолог, присаживаясь рядом с койкой.

Больной открыл было рот и мучительно, как чахоточный, закашлялся.

– Добрый день, господин… Мускетофф, не так ли? – отозвался он, когда голос снова стал повиноваться ему. – Благодарю, что подошли. Ваш доктор – замечательный человек, но общаться с ним тяжело. А я, признаться, истосковался по свежим лицам.

Судя по тому, как жадно вглядывался американец в лицо молодого ученого, истосковался он смертной тоской. Неудивительно: проторчав четыре месяца на гибельном берегу, в окружении одних и тех же физиономий, можно было соскучиться по цивилизованному общению.

– Неловко признаваться, – ответил Мушкетов, – но я к вам с вопросом. Ваш боцман, Поертена, назвал одну из женщин… э-э… ведьмой. Я бы не обратил внимания, но она сама…

– А-а, – протянул Рэндольф, перебив его. – Вы повстречались с Талой, да?

Геолог молча кивнул, не желая признаваться, что забыл, как называл филиппинку Поэртена, а спросить у нее имя не подумал.

– Вы ведь ученый? – без всякой связи с предыдущим уточнил американец и, дождавшись еще одного кивка, пояснил: – Тогда вы вряд ли мне поверите. В Европе и в Штатах легко смеяться над дикарскими суевериями. А где-нибудь на Соломоновых островах или на Фиджи… смеяться тоже можно, но не очень хочется. На краю цивилизованного мира всякое случается.

Мушкетову пришло в голову, что он понимает, как доктор Билич общается со своим пациентом сквозь языковой барьер. В каком-то смысле они говорили на одном языке, и это не был прозрачный, ясный насквозь язык науки.

– А нас вынесло за край мира, – продолжал Рэндольф. – Если тут водятся драконы и этипроклятыептицы…

Он вздохнул.

– На самом деле Талу вначале обозвали ведьмой ее же товарки, – пояснил он. – Она сразу поставила себя наособицу. Правду сказать, эта капитанская затея скверно попахивала изначально. На обещания трепетных женихов в дальнем краю за океаном могла купиться только патентованая дура… ну, половину нашего груза невест и составляли такие дуры. А вторую – девчонки, которым проще в омут с головой, чем терпеть старую жизнь. Не к нам в трюм, так в портовые шлюхи. Тала из последних, только из нее потаскухи не получилось бы. По горлу ножом, и в воду. Слишком своевольная. Слишком. Дурам, конечно, не нравилось. В Новой Англии сказали бы – дьявольское отродье. А тут по-простому – ведьма.

Он вздохнул.

– А вот когда нас вынесло на скалы… тут мы один за другим начали верить этим дурам.

– Почему? – спросил Мушкетов, когда пауза затянулась.

– Она не ошибалась, – пояснил Рэндольф, заворошившись под одеялом. – Виски бы глоток… но ваш доктор запрещает. Поначалу-то мы ничего не замечали. Но когда капитана достала проклятая птица и мы, будто крысы, забились в щель среди прибрежных скал…

Из сбивчивого рассказа американца, постоянно соскальзывавшего в разговоре на какие-то посторонние воспоминания, геолог уловил одно: кличку – или титул «ведьмы» – филиппинка Тала заработала кровью. Чужой кровью. Потому что те, кто не следовал ее предупреждениям, умирали.

– Этипроклятыептицы… Поэртена звал их «экек», птицы-люди. Или «ханту» – бесы. Ханту сводят людей с ума, прежде чем убить. Пожирают души. Назовите меня скверным христианином, если хотите, но я видел, как матросы, которые не боялись ни Бога, ни черта, ни большой волны, бледнели и принимались молиться, заслышав крик птицы-демона. Они красиво кричат. Словно поют.

Филиппинская ведьма неким странным чутьем предсказывала поведение хищников. Кое-кто – Поертена в их числе – божился, будто она понимает язык лесных бесов, или что там сходит у них за наречие. Рэндольф не верил в птичий язык, но твари, несомненно, каким-то образом общались между собой. И Тале удавалось вклиниться в их общение: уловить смысл поданных сигналов, а порой – изобразить пронзительный щебет так убедительно, что тварей это сбивало с толку.

За проведенные в Геенне месяцы это умение не раз спасало выживших. Казалось естественным, учитывая человеческую природу, что друзей это филиппинке не добавило. Поэртена в разговоре со старпомом несколько раз упоминал, что с удовольствием отдал бы ведьму на растерзание «ее любимым бесам», если бы не боялся, что твари отомстят. Лагерь пережил одну осаду; вторая оказалась бы роковой.

Были у ведьмы и другие таланты. Она лучше всех остальных женщин ставила силки на мелкую дичь – колючих ящериц и странных, уродливых крыс. А однажды, перебудив вскоре после заката весь лагерь, заставила всех выйти из ущелья – незадолго до того, как встряхнулась и проворчала что-то беспокойная земля. К счастью, сотрясение не обрушило убежища команды «Фальконета», но после того случая даже самые болтливые борцы с нечистью прикусили языки. Мало ли что за несчастье сможет предсказать асванг Тала в следующий раз. Даже если кое-кто и нашептывал вполголоса, что ведьма не предугадывает беды, а притягивает их.

Рэндольф прервался внезапно: просто заснул на полуслове, нелепо запрокинув голову. Мушкетов несколько минут смотрел на американца, потом уложил спящего поудобнее и вышел из лазарета.

Тала стояла в одиночестве на том же месте, где геолог встретил ее несколькими часами раньше. Можно было подумать, что она не покидала палубы.

– Мисс Тала… – неловко начал молодой человек и запнулся, вспомнив, что даже не спросил у старпома, как ее фамилия. Уж, наверное, тот за месяцы невольного заключения в Геенне накрепко затвердил имена всех выживших. – Я говорил с мистером Рэндольфом…

– Кэп Рэндольп не верит в панку-кулам. – Филиппинка усмехнулась одними уголками губ. – Американцам не положено верить в колдовство.

– Он сказал, что вы много знаете о злых птицах. Которых Поертена зовет «экек».

– Не «знаю», – поправила Тала. – Чую.

– Расскажите мне о них, – попросил Мушкетов. – Мне надо знать.

– Мне кажется, – проговорил Никольский с сомнением, – или они притащили с собой пулемет?

Обручев прищурился.

– Не кажется. В некотором смысле это… подтверждает вчерашний рассказ капитана Нергера. С местной фауной господа германцы определенно знакомы.

– Вряд ли пулеметом можно остановить стимфалид, – усомнился зоолог. – Они, по вашему рассказу, слишком быстрые.

Обручев пожал плечами.

– Если выпустить достаточно пуль, хоть одна да найдет цель, – ответил он. – Англичане в Трансваале очень наглядно это доказали. Как там ваше подопечное?

– Катя? Катя изволит жрать, – сообщил Никольский. – Поразительно прожорливая скотина. Впрочем, при ее размерах…

Геолог подавился воздухом.

– Почему Катя?

– Потому что весьма напоминает мифического катоблепа. Так я ее и назвал.

– Вам не кажется, Александр Михайлович, что мы злоупотребляем мифологией? – спросил Обручев рассеянно. – Стимфалиды, катоблепасы…

Никольский пожал плечами.

– Традиция, – отозвался он. – Вас же не смущают жуки-голиафы и ящерицы-василиски? Не говоря уже о лемурах. Не то, – добавил он, – чтобы мы могли поинтересоваться у туземцев, как называют они то или иное животное.

Геолог отмахнулся.

– Собственно, я не об этом хотел поговорить. Нам с вами придется отправиться в экспедицию вместе.

Никольский молча поднял брови.

– Охотничью, – пояснил Обручев. – Павла Евграфовича придется оставить в лагере… хотя бы ради того, чтобы господин Злобин не вставал.

Зоолог поморщился. Вверенный его попечению пациент оказался несговорчив: порывался, наплевав на рекомендации врача-дилетанта, встать и мужественно исполнять служебные обязанности. Приходилось его укладывать силой – к счастью, от ран моряк сильно ослабел, и в попытках вылечить его не приходилось калечить.

– Кроме того, с немецким у него скверно, – дипломатично добавил геолог. – Из моряков я собираюсь взять с собой комендора Черникова… и, пожалуй, матроса Скрипко, он посмышленей будет.

– Уже не первый день собираюсь выбраться из лагеря, – отозвался Никольский, жадно вглядываясь в горизонт. – Стыдно будет сказать: я вскрывал динозавров двух разновидностей и не видел живого ни одного из них. Когда выходим? Мне надо собрать сумку…

– А вот когда наши гости выгрузятся. – Обручев махнул рукой в сторону немецкой шлюпки.

– А они тут при чем? – изумился зоолог.

Геолог подозрительно покосился на него. Ему не верилось, чтобы человек достаточно умный, чтобы стать профессором зоологии, мог сохранить подобную аполитичную наивность.

– Не хочу оставлять их без присмотра, – пояснил он. – Мы должны поддерживать иллюзию, будто берег сей принадлежит нам давно, прочно и правомочно. В частности – иллюзию, будто мы гораздо подробнее знакомы с местностью, чем на самом деле. Не уверен, что могу это кому-то поручить. Поэтому – Черников и Скрипко, которые не говорят по-немецки. И мы с вами. И, Александр Михайлович, если я начну говорить что-то, на ваш взгляд, несообразное… не удивляйтесь и подыгрывайте.

Двумя днями раньше

Случайно или нарочно было выбрано место для инструктажа десантной партии – Нергер знать не мог, но подозревал, что без умысла не обошлось. Очень уж отчетливо был слышен в капитанской каюте голос майора.

– …от прочих африканских зверей, на которых мне доводилось охотиться, крокодил отличался невероятной живучестью. Только попавшая в мозг пуля способна уложить его на месте. Попадание в любую другую точку приводит к тому, что животное скрывается в воде или, – говоривший сделал паузу, – бросается на охотника. Поэтому…

Нергер захлопнул иллюминатор и обернулся:

– А вы что скажете, Отто?

– Про крокодилов?

– Нет, конечно же. Про высадку.

Лейтенант цур зее ответил не сразу.

– Я не могу отрицать ее необходимость, – неохотно признался он. – Конечно же, любые сведения о происходящем на суше будут чрезвычайно ценны… и необходимы для подготовки следующих экспедиций. Однако меня в первую очередь волнуют проблемы «Ильтиса», господин капитан, а с этой точки зрения я не могу приветствовать идею отправить несколько десятков матросов на… столь рискованное предприятие.

Первоначально он хотел сказать «в пасть адским тварям», подумал Нергер, и это было бы весьма точное определение. На чудовищных обитателей здешних вод они уже нагляделись вдосталь, опыт же единственной стычки с обитателями суши свидетельствовал не в пользу людей. Из четверых матросов лишь один успел выстрелить, а затем… всякий раз при этом воспоминании у капитана появлялся горький привкус во рту. Неведомый хищник поработал не хуже снаряда, в считаные секунды разорвав четырех человек буквально в клочья. Зрелище, жуткое даже для привычных ко многому военных моряков.

– Откровенно говоря, Отто, – задумчиво произнес капитан, – идея этой вылазки меня также не вдохновляет. Но…

– У вас не нашлось достаточно веских возражений?

– Скорее на сей раз я считаю это неизбежным злом, – отозвался Нергер. – Поскольку мы все равно зашли в эту бухту за пресной водой. И потом, нам действительно не помешает пополнить запасы продовольствия.

– Ну, по этому поводу наш друг Пауль полон оптимизма, – заметил первый офицер. – Как и приват-доцент Беренс. Если его теория о связи этого мира с… прошлым верна, то по здешним равнинам должны бродить настоящие мясные горы.

– Паулю не терпится пополнить коллекцию охотничьих трофеев, – раздраженно буркнул капитан. – А мысль о том, что и сам он может стать очередным трофеем здешних чудовищ, его посещает явно реже, чем следовало бы. И поэтому рядом с ним должен находиться кто-то, способный… – при этих словах Нергер покосился на иллюминатор, – вовремя придержать нашего любителя африканских охот. Вот только…

– Если позволите, господин капитан, – лейтенант встал, – я бы хотел принять личное участие в этой экспедиции. Как вы сами только что сказали, господина майора, возможно, потребуется… сдерживать, а я все-таки после вас старший по званию офицер на этом корабле.

– Именно, – кивнул Нергер. – И заменить вас куда сложнее, чем кочегара.

– Значит, – спокойно произнес лейтенант цур зее, – я приложу максимум усилий, чтобы меня не потребовалось заменять.

– Вас подождать? – спросил Обручев, останавливаясь за огромной риолитовой глыбой, разделявшей надвое мелкий Жарковский ручей.

Немецкий лейтенант его заботу не оценил.

– Будьте так любезны, герр Обрушефф, – процедил он сквозь зубы.

Справедливости ради лейтенанту приходилось легко: на его долю досталась всего лишь коробка с патронами. Тяжело приходилось его подчиненным, вынужденным тащить на себе пулемет. Про себя геолог решил, что настроение лейтенанта значительно бы улучшилось, если бы тот мог прихватить с собой еще одного матроса и взвалить патроны на него, но как раз Обручев, поддержанный Горшениным, настоял, чтобы русских в маленькой экспедиции-экскурсии было больше, чем немцев. Выходило: четверо своих и трое гостей. Правда, зачем нужен пулемет, ученый так и не понял. Лейтенант, озлобившись, скупо отвечал, что «у него приказ». Возможно, рассуждал про себя геолог, немцы уже сталкивались при высадках с местной фауной… но тогда должны были понимать, что стимфалиду остановить пулеметом трудно. Разве что заранее ее приметив на открытой местности. И то – попробуй попади в нее!

До места, где не так давно разыгралась трагедия, оставалось недалеко. Впереди уже виднелась осыпь, которую с таким трудом преодолевали гигантские ящеры, прежде чем стать добычей стаи стимфалид. В стороне оставались валуны, за которыми тогда прятались охотники, вскоре превратившиеся в дичь. Геолог ощутил некоторое смятение. До сих пор отряд двигался по местности, хорошо ему знакомой и потому, вопреки доводам рассудка, воспринимавшейся как безопасная. Но за осыпью… там водились драконы. Самые настоящие. Ученый покосился на взмокших немецких матросов. Возможно, идея прихватить пулемет была не такой уж глупой…

– Владимир Афанасьевич, – сдавленным голосом промолвил Никольский, – я верно понимаю, что вы столкнулись со стимфалидами в этом самом месте?

Геолог кивнул.

– Ручей глубоко проточил рыхлые изверженные породы, – пояснил он. – Склоны долины обрывисты, спуститься к воде можно лишь в немногих местах. Если нас интересует только добыча, то возможно, разумней было бы остаться здесь и подстеречь ее у схода. Стоит подсказать эту мысль нашему лейтенанту.

– Но сами вы хотите подняться на равнину? – загорелся Никольский. – Я с вами.

– Безусловно. Хотя с точки зрения геологии было бы интересней подняться выше по течению этой речки. Ведь где-то же она размывает те минеральные жилы…

Геолог осекся, пробуравив взглядом спину матроса Черникова. Тот, по природной толстокожести, не обернулся. Открывать тайну самоцветных россыпей экипажу Обручев не хотел, но еще опасней было бы выдать ее немцам. Приват-доцент Беренс, единственный ученый на борту «Ильтиса», производил впечатление недалекого верхогляда, вдобавок полного профана в геологии. Вряд ли он сможет отговорить капитана Нергера, буде тому придет в голову, что перед ним на берегу – новый Кимберли или, верней, новая Голконда.

– Интересно, – с некоторым напряжением отозвался Никольский, которому в голову, очевидно, пришла схожая мысль. – Но, полагаю, с этим можно повременить.

– Да, – согласился Обручев. – Безусловно.

Он зашагал быстрей. Лужи плескались под башмаками, и взблескивали на солнце самоцветами мокрые камушки. Дымка, висевшая над головами почти все время, что исследователи пробыли в Новом Свете, рассеялась, небо приобрело непривычный оттенок – ярко-голубое, но с легкой прозеленью. Только солнце светило, будто прежде, нежаркое, но ослепительное. Геологу пришло в голову, что такой хорошей погоды еще не бывало с того дня, как «Манджур» вошел в Зеркальную бухту. Конечно, на широте Ванкувера не стоило ожидать в марте многих ясных дней, но, с другой стороны, климат здешний определенно отличался от старосветского в лучшую сторону. Или хотя бы в сторону умеренности.

– Поторопитесь, Александр Михайлович, – кинул он через плечо засмотревшемуся на переливы холодного, чистого ручья Никольскому. – Вон, смотрите, удобное место, чтобы взобраться на осыпь.

Размытая дождями изверженная масса просела полуворонкой, образуя естественную лестницу из обломков туфа. Кое-где ее ступени покосились, раздавленные тяжелой поступью ящеров.

– Герр лейтенант! – крикнул геолог немцу, нетерпеливо поджидавшему запарившихся матросов. – Я бы попросил вас организовать нам позицию для отступления. Сейчас, – пояснил он, – мы поднимемся на равнину за добычей. И если добыча решит поохотиться на нас, было бы лучше, чтобы ваш пулемет мог ее встретить огнем поверх наших голов, если мы, паче чаяния, поспешно ретируемся к ручью.

Немец неохотно кивнул.

– Мы займем позицию между этими камнями, – указал он на два удачно примостившихся на краю воды валуна. – Будем вас ждать. Не задерживайтесь.

Геолог поджал губы, но смолчал.

Матросам – Черникову и Скрипко – пришлось перевести суть короткого разговора. Если комендор был отличным стрелком и охотником, то его напарника Обручев выбрал именно за невежество в области языков.

– Александр Михайлович! – снова крикнул геолог, заметив, что зоолог по-прежнему отстает. – Ну что же вы?..

– Лес шумит, – с отрешенным видом промолвил Никольский, прибавляя шагу. Ему, по молодости лет, легче было перепрыгивать с камня на камень.

Геолог прислушался, не сбавляя ходу.

– Быстрей! – заорал он, переходя на бег и взмахами рук подгоняя товарищей. – Быстрей! Наверх!

В груди мучительно закололо. Шум все усиливался, накатывая волнами. Охотники карабкались вверх по осыпи, почти опускаясь на четвереньки. Камни, утоптанные тяжелой ящериной поступью, все же выскальзывали порой из-под ног. Обручеву уже казалось, что они успеют, что угроза миновала, когда из-за гребня осыпи, с ослепляюще ясного неба, бурлящей темной волной обрушилось на них стремительно мчащееся стадо динозавров.

Мгновение геологу казалось, что смерть пришла. Что его изуродованное тело упокоится в Земле Толля за многие миллионы лет до рождения.

Потом волна захлестнула их, и геолог осознал, что самый крупный из ящеров едва доходит ему до плеча.

Нельзя сказать, чтобы встреча со стадом оказалась безопасной или приятной. Твари мчались с поразительной быстротой, едва успевая отвернуть, когда на пути их вставали, словно рифы, застывшие в изумлении путешественники. Несколько раз чешуйчатые бока цепляли геолога за рукава, больно хлестали по ногам украшенные колючими гребнями хвосты, но ни один ящер не налетел на человека, не сбил с ног, не ударил сильной задней лапой под дых. Только пощелкивали попугаячьи клювы да слышался почти заглушенный топотом сотен ног жалобный пересвист. Резал горло острый, горький запах.

Обручев не смел шевельнуться, чтобы не попасть под ноги мчащимся тварям. Время растянулось, как это бывает в секунды наибольшей опасности: кажется, что прошли если не часы, то минуты, хотя последние ящеры миновали неожиданную преграду на пути к воде в тот же миг, как Черников вскинул винтовку к плечу.

Грянул выстрел. Отставший ящерик кувыркнулся через голову и замер, распялив голые лапы и стыдновато напоминая при этом ощипанную куру. Собратья его даже не обернулись на грохот. Стадо вломилось в ручей. Задние ряды скрылись в облаке брызг, в то время как вожаки уже взлетали длинными прыжками по скату на другом краю долины.

Снизу послышалась пулеметная очередь. Еще несколько динозавров упало. Остальные только прибавили ходу.

– Ф-фу!.. – Никольский утер пот со лба. – Чуть сердце не остановилось. Кажется, добычей мы обеспечены.

Обручев пересчитал окровавленные тушки.

– Федор, – обратился он к Скрипко, – помогите нашим гостям собрать добычу.

– Так, Владимир Афанасьич, я же по-ихнему… – развел руками матрос.

– Ничего страшного, – успокоительно промолвил ученый. – Вы, главное, присмотрите, чтобы они не начудили.

– Есть! – Чести Скрипко, само собой, не отдавал, но принял такой молодцеватый вид, что упущение это не замечалось.

Матрос запрыгал вниз по каменным ступеням.

– Ну, Александр Михайлович, последний рывок. – Геолог махнул рукой в направлении гребня. – Если нам никто больше не помешает. Ужасно хочется посмотреть – что же там, на равнине? Как заколдованный этот ручей, все от него отойти не можем – всякий раз мешает что-то…

Черников молча перезарядил винтовку.

Обручев сделал шаг и понял, что от пережитого потрясения подкашиваются колени. Стиснув зубы, он вскарабкался на бугристую глыбу игнимбрита, перепрыгнул на другую, пробежался по осыпающейся под ногами груде обломков… и взору его открылась равнина, поросшая редким прозрачным лесом. На равнине паслись динозавры.

Геологу уже приходило в голову, что гигантские ящеры, не нуждаясь в таком количестве пищи, как равных размеров млекопитающие, могли плотнее заселять ландшафты мезозойской эры.

Но он не представлял, насколько же их может оказаться много.

Владимир Обручев многое повидал в своей жизни. Он видел стада сайгаков в туркестанской степи и табуны оленей в ленской тундре. Он наблюдал птичьи базары на курильских берегах и взирал однажды, как плывут чередой в океане киты. Но никогда в прежней жизни не доводилось ему узреть большего сосредоточения разнообразной жизни, чем на равнинах Земли Толля. Быть может, саванны тропической Африки могли бы сравниться с ними, вытоптанные стадами антилоп, жирафов, носорогов и слонов, – но те саванны не лежали в камчатских широтах.

За годы путешествий геологу не приходилось видеть подобного ландшафта. Нет, подлежащие основы, пласты изверженных пород просматривались отчетливо для опытного взгляда, и не представляли интереса – разве что как подтверждения принципа актуализма. Но живой, зеленый полог Земли выглядел совершенно иначе, чем бессознательно предполагали пришельцы из Старого Света. То, что издалека казалось лесом, с трудом заслуживало этого имени. Деревья, похожие на высокие ивы с игольчато-тонкой плакучей листвой, росли редко, будто избегая общества друг друга. Кое-где между ними торчали и вовсе диковинные растения, более всего напоминавшие процветшие телеграфные столбы: покрытые кудрявой листвой, но напрочь лишенные веток, совершенно прямые. Зато на высоте, чуть большей человеческого роста, сплетались кроны невысоких деревьев или кустарника – трудно было подобрать определение. Такие же прозрачные, они казались намного темнее, и оттого редколесье виделось двуцветным, полосатым, точно хвосты-вымпелы гигантских ящеров. Третий ярус составляли папоротники и невысокие, по колено, кусты, заменявшие отсутствующую траву.

И сквозь прозрачный, просвеченный полуденным солнцем лес шествовали, покачиваясь на ходу, бесчисленные титаны.

Уже знакомые исследователям гигантские ящеры с полосатыми хвостами были самыми крупными в этой процессии, но лишь едва: ненамного уступали им другие, сложенные сходным образом, но передвигавшиеся на задних лапах и более подвижные. Двуногие великаны были окрашены менее ярко и держались не семейными группами, а стайками особей одного размера: Обручеву попались на глаза несмешивающиеся, точно вода и масло, стада одной породы существ, из которых одно уступало другому ростом вдвое.

Торжественно выступали тератавры, колыхая спинными рогами. Эти двигались поодиночке: им, должно быть, соображения не хватало держаться вместе с сородичами, решил геолог. Катя-катоблепа не произвела на него впечатления особенно умного существа.

Но если эти великаны были слонами и носорогами эпохи динозавров, то вокруг них сновали антилопы мезозоя. Стадо, едва не растоптавшее ученых на осыпи, было не единственным и даже не самым большим. Обручев в первые же минуты насчитал самое малое три разновидности мелких ящеров, отличавшихся не меньше, чем коза от коровы, и вовсе не был уверен, что при более внимательном рассмотрении разнообразие форм травоядных, кормившихся в прозрачном лесу, не увеличится.

И – Господи Всевышний – как же их было много!

Геолог попытался подсчитать хотя бы ящеров-гигантов и тут же сбился. Потом попробовал пересчитать хотя бы стада и сбился со счету снова. Сталкиваясь не с абстрактными числами, а с реальным, неторопливо бредущим, отхватывая пучки листьев, чешуйчатым множеством, рассудок отступал в первобытную простоту: одна, две… много. Быть может, непроглядные тьмы бизоньих стад, переполнявших до краев чашу великих прерий, могли произвести подобное же впечатление – но они были однородны, как и табуны сайгаков в степях Центральной Азии. А здесь живая материя являла себя в немыслимом, расточительнейшем многообразии. На ум приходил затертый оборот «плотские излишества»: тонны и тонны плоти вели свое незамысловатое существование на просторах вулканической равнины, и разум полагал их излишними.

Особенно когда осознаешь, что вся эта масса понемногу, шаг за шагом, надвигается на тебя.

Весна пришла в Землю Толля. Весна окрасила зеленью редколесье, весна развесила причудливые шишки на тонколистых ветвях и погнала с южных пастбищ на север стада динозавров, пережидавших зиму в теплых краях. Они ведь похожи на птиц, подумалось Обручеву мельком, неудивительно, что они мигрируют… Трудно было сказать, проходил ли через окрестности Зеркальной бухты основной путь этой миграции или волна переселения затронула эти места лишь краем, но сейчас стадо за стадом упиралось в крутые склоны долины и поневоле сворачивало к единственному месту в пределах досягаемости, где могли спуститься вниз, к воде: той самой осыпи, на вершине которой стояли трое первопроходцев.

– Александр Михайлович, – проговорил Обручев вполголоса, будто опасаясь спугнуть животных, – вам не кажется…

Никольский с трудом оторвался от созерцания пасущихся ящеров.

– Что?.. А-а! – Он обернулся, разглядывая медленно приближающегося черного великана. Ящер бдительно озирался, вскидывая узкую голову. Исследователи уже знали, в какое неистовство приводит гигантов все, хоть отдаленно напоминающее силуэт стимфалиды, в том числе очертания человеческого тела.

– Опасаетесь, затопчут? Не стоит.

Зоолог решительно двинулся в сторону пестрохвостых ящеров («Определенно, – мелькнуло в голове у Обручева, – надо дать им какое-то название»). Черников поднял ружье и застыл, опасаясь выстрелом спугнуть вожака.

Чудовище заметило человека и тоже застыло, наклонив голову. В глотке зверя заклокотал тяжелый, нарастающий гул. Никольский по инерции сделал еще пару шагов вперед, заложил руки за спину и отвесил ящеру поясной поклон. Да так и замер, не разгибаясь.

Великан тяжело вздохнул-застонал, колыхнув раздутыми боками, и медленно двинулся дальше, время от времени бросая косой взгляд на странное существо, больше не представляющее угрозы. Зоолог посеменил за ним, не меняя нелепой позы и высоко задирая колени. Ящер-самец все же ворчал, когда к нему подходили слишком близко, но самки позволили человеку похлопать себя по шершавым голеням, прежде чем предупреждающе клацнуть челюстями над головой наглеца.

Обручев дернул Черникова за рукав.

– Делайте, как он, – цыкнул геолог.

– Что?.. – комендор растерянно обернулся.

– Делайте, как он. – Обручев поморщился, сгибаясь в пояснице. – Или нас сейчас растопчут.

Вблизи от ящеров несло. Меньше, чем можно было ожидать от зверя столь огромного, и не то чтобы очень неприятно: пахло горько и резко смолой, дегтем и полынью. Геолог украдкой прикоснулся к ляжке неторопливо бредущей мимо самки: ее кожа была шершавой, сухой, неожиданно теплой. Зверь ощутил его касание: вытянутая башка качнулась вниз, едва не уткнувшись клювом в макушку человека. Мгновение Обручев смотрел прямо в темный, бездонный зрачок. Острые кромки челюстей маячили совсем рядом. Травоядные или нет, гиганты могли одним движением откусить голову ничтожной мелочи, потревожившей их покой.

Самка тяжело вздохнула и двинулась вниз по осыпи, осторожно переступая четырехпалыми лапами. Геолог вздохнул и очнулся от раздумий.

– Александр Михайлович, – прошептал он, перебегая к валуну, за которым скрылся зоолог. Бежать в позе атакующего гуся было неудобно, и от непривычной позы спина болела невыносимо. – Спускаемся!

– Погодите! – отмахнулся тот. – Мы еще ничего не…

– Внизу остались немцы, – прошипел геолог. – Как думаете, если лейтенанту придет в голову открыть огонь по ящерам, те нас не затопчут в панике?

Никольский вздрогнул.

– А если тут будет валяться туша убитого зверя… Мелких бегунков мы как-нибудь оттащим к устью, а там до лагеря недалеко, но большого ящера нашими силами не доволочь. А на падаль сбегутся стимфалиды.

Они побежали, вперевалку, неловко, опасаясь разжать сцепленные за спиной руки и приподняться хоть немного. Над головами разносились короткие, мелодичные гудки, словно готовился к выступлению духовой оркестр.

Опасения геолога оказались не напрасны: немецкий лейтенант командовал разворачивать станок, не обращая внимания на трубный рев ящера-вожака.

– Ложись! – в голос крикнул Обручев. – К земле!

Скрипко послушно согнулся за ближайшим камнем. Геолог, хлопнув себя по лбу, повторил на немецком. Только после этого лейтенант в некоторой растерянности присел на корточки. Видно было, что ощущает он себя теряющим офицерское достоинство.

– Не пугайте зверей! – просипел геолог, в последнем броске распластавшись перед станком.

– Это будет славная добыча, – отозвался лейтенант, прицельно выщурившись на динозавра-вожака.

Детеныши и самки склоняли головы к ручью, но великан стоял перед ними часовым, оглядывая бдительно долину.

– Которая привлечет хищников, – отрезал Обручев. – Вы сталкивались со здешними?

Лейтенант разом обмяк.

– Пришлось, – сухо признался он. – Впечатления остались… неприятные.

Никольский приподнялся, вглядываясь немцу в лицо.

– Сколько человек потеряли? – отрывисто спросил он.

– Тогда – нисколько, – отозвался лейтенант и больше ничего не добавил.

Двумя днями раньше

На палубе канонерки план майора выглядел очень логичным. Два отделения стрелков, два пулемета. Первое отделение идет вперед, устанавливает пулемет и прикрывает передвижение второго. Все просто и четко, как ход шатуна паровой машины.

Однако на практике все оказалось не так просто. Заросли папоротников, начинавшиеся буквально сразу за береговыми утесами, хоть и недотягивали до человеческого роста, но совсем немного. И если стрелки еще имели хоть малый шанс проявить себя – разумеется, при условии, что их мишень тоже захочет высунуться из переплетения зеленых вееров, – то пулеметчиков заросли скрывали полностью.

– Плохо дело, – констатировал майор, не выглядевший, впрочем, особо удрученным. – В Африке, во время войны с гереро, нам приходилось действовать среди тамошних кустарников, «пори». В подобного рода близком бою – несколько шагов! – столкновение разыгрывается накоротке и в несколько минут. Так в 1891 году погибла Целевская экспедиция у Иринги.

– Не хотелось бы пополнить этот список. Вернее, для этих земель – открыть его.

Лейтенант отломил верх папоротникового побега. Листья ожившего ископаемого были жесткие и неприятно шершавые на ощупь. Нергер вдруг подумал, что вполне возможно, этот же самый лист в виде угля сгорает сейчас в топке «Ильтиса», и эта мысль лишь усилила чувство глубокой неправильности происходящего. Если теория доктора Хеске верна…

Отто привык верить специалистам, но, бог мой, разве кто-то мог быть специалистом по Разлому?

– Пойдем вдоль реки. – Стек в руке майора указал на щель в утесах, пробитую водой. – Лучше промочить ноги, чем лишиться головы, не так ли?

– Не уверен, – тут же возразил ему Йозеф Беренс. – Мы пока не знаем, что водится в здешних реках…

Майор Пауль Эмиль фон Леттов-Форбек удивленно посмотрел на ученого.

– Не думаю, – сказал он, – что родственники добытого нами морского змея смогли бы подняться вверх по пятиметровому водопаду.

Один из стоявших поблизости матросов явственно фыркнул, да и сам Отто повернулся в сторону, пряча усмешку. Однако маленький приват-доцент не смутился.

– К вашему сведению, Пауль, – начал он хорошо поставленным «лекторским» тоном, – форель, идя на нерест, преодолевает пороги высотой примерно в пять раз больше собственных размеров. Так что теоретически можно предположить, что расстрелянный «Ильтисом» плезиозавр мог бы подняться на нерест и на куда большую высоту…

Лейтенант цур зее честно попытался представить себе прыгающее по водопаду морское чудовище. Это было воистину фантасмагорическое зрелище… но, с другой стороны, он лично видел прыжки китов, рассказы о которых до этого числил досужими байками.

– …Однако я больше опасаюсь не огромных зубастых чудищ, – продолжил тем временем Беренс, – а куда более мелких существ. Например, в Амазонии тамошние аборигены рассказали нам…

– Йозеф, – перебил его майор, – поверьте, я бы с огромным удовольствием расспросил здешних дикарей о том, кто водится в этой речке и в зарослях на ее берегах. Но боюсь, если теория этого британца Дарвина окажется верной, искать их здесь придется очень, очень долго. И я не думаю, что капитан Нергер согласится ждать нас десяток-другой миллионов лет.

– Но…

– Займите свое место, Йозеф, – улыбаясь, приказал майор. – Да-да, в середине колонны.

Первые минуты небольшой отряд двигался в тишине – матросы напряженно вглядывались в стену зарослей вдоль берега, из которой в любой миг могла выскочить неведомая тварь. Некоторые бросали опасливые взгляды и на воду, хотя на мелководье у берега вряд ли смогло бы укрыться что-то крупнее лягушки.

Впрочем, и самому лейтенанту было не так-то просто изобразить подобающее спокойствие. Военный моряк, он был готов к встрече со смертью – но среди волн, на морском просторе. А зеленая чащоба таила в себе неизвестность – и страх. Тот же страх, который испытывала перед чудовищными хищниками шныряющая в этих зарослях безвестная доисторическая мышь, впечатался в кровь и плоть ее потомков – и сейчас, когда колдовство Разлома разрушило миллионолетнюю стену, именно этот страх заставлял матросов до боли в пальцах сжимать винтовки, а лейтенанта…

Поймав краем глаза усмешку майора, Отто вдруг ощутил, как страх отходит, давая место смущению, – и, покраснев, словно юная фройляйн, принялся неловко засовывать «парабеллум» обратно в кобуру.

– Вряд ли, – задумчиво произнес Форбек, – в этих папоротниках нам встретится что-то по-настоящему крупное и опасное.

– Почему вы так решили?

– Лев ищет себе добычу не у мышиного водопоя, – майор указал на тонкую цепочку следов к воде и обратно. – Кроме того, даже самый ловкий хищник не проскользнет через эти заросли незаметно – шум и треск будут слышны даже на канонерке.

– Вы исходите из предположения, – тут же возразил приват-доцент, – что здешние хищники тождественны привычным для нас. Но мы в новом мире, мире, о котором почти ничего не известно… кроме того, что здесь водится кто-то чрезвычайно опасный.

– Разумеется, разумеется, – произнес Форбек. – Однако лично мне сложно поверить, что здешние крысы или бурундуки способны за несколько секунд разорвать четырех человек.

– А если они на это и впрямь способны?

– Йозеф, – майор перешел на вкрадчивый шепот, – вы не боитесь, что вот этот, к примеру, куст сейчас прыгнет на вас и задушит корнями?

– Куст?! Что за чушь?! – возмущенно фыркнул приват-доцент, одновременно делая шаг в сторону от указанного растения.

– Ну как же! Мы ведь в новом мире…

– Господин майор, – унтер-офицер кивком указал куда-то вперед, поверх винтовочного ствола. – Смотрите… вон там… впереди… метров двести… на берегу.

– Вижу.

Первый встреченный экспедицией крупный обитатель суши вовсе не состоял из одних лишь клыков и когтей. Он даже не выглядел особо необычным – лежавшая на узкой песчаной косе зеленая рептилия напоминала азиатского крокодила-гавиала. Да и размера она была такого же: верных три метра от головы до кончика хвоста.

На появившихся из-за изгиба речушки людей рептилия никак не среагировала, то ли не разглядев их вовсе, то ли сочтя разделявшую их дистанцию достаточной гарантией безопасности.

Рядом с лейтенантом лязгнула складная железная нога.

– Стрелять, господин майор? – прошептал пулеметчик.

– Нет, – быстро отозвался Форбек, – ленту побережем, – и, обернувшись к матросам, скомандовал: – Залпом… целься… огонь!

Слитный грохот десяти «маузеров» прокатился вдоль берегов ручья. Однако реакция крокодила была вовсе не той, которую ждал Отто. Вместо того чтобы свалиться замертво, «гавиал» подпрыгнул на метр-полтора и забился на месте, бешено молотя лапами воздух, воду и прибрежный песок.

– Стреляй!

Первая очередь – короткая, пуль на пять, – легла выше и левее «гавиала», выбив из взбаламученной воды ряд фонтанчиков. Вторая, более длинная, пришлась точно в цель – дрыгнувшись напоследок, громадная ящерица медленно завалилась на спину и замерла.

– Ну а что вы хотели от «джентльменской маузеровской пули»? – шепотом отозвался майор. – Рептилии – это вам не китаец и даже не черный дикарь с островов. Вы что, никогда не слышали про пули арсенала «дум-дум»?

– Слышал, – отозвался лейтенант, – что их запретили Гаагской конвенцией.

– Запретили к применению во время войны, – педантично уточнил майор. – Но мы-то здесь не с людьми воевать собрались.

Изрытый пулями берег позади дохлого крокодила подтверждал его слова со всей ясностью.

Форбек покачал головой.

– Идем прежним порядком! – скомандовал он.

Впрочем, на подходе к убитому ящеру порядок был нарушен, причем нарушителем стал не кто иной, как приват-доцент – не выдержав, он выскочил на береговую кромку и бегом преодолел оставшиеся до первого трофея экспедиции метры.

– Назад! – резкий окрик майора заставил Беренса не только затормозить, но и сжаться, испуганно втянув голову в плечи. Впрочем, он почти сразу же пришел в себя и с возмущением оглянулся назад:

– Позвольте…

– Не позволю.

Обойдя замершего на берегу ученого, Форбек взял у ближайшего матроса винтовку и, осторожно приблизившись к туше, несколько раз ткнул в нее штыком.

– Вот теперь можете подходить, – разрешил он. – И не смотрите на меня так злобно, господин ученый. Пара лишних дырок в шкуре этой зверюги, право же, не стоит какой-либо из ваших конечностей.

Беренс не обратил на его слова внимания. Ученый едва не приплясывал вокруг рептилии, то приседая на корточки, то наклоняясь, чтобы повнимательнее рассмотреть тушу.

– Невероятно, – бормотал при этом он.

– Что вас так смутило, Йозеф? – фамильярно поинтересовался майор.

– Это не гавиал, – отозвался Беренс, едва не зарываясь в тушу носом. – В зоологическом понимании, это вовсе не представитель crocodilia, и я не уверен даже, можно ли относить его к reptilia в узком понимании… хотя это уже слишком. Reptilia, конечно… но вы посмотрите только: у нее…

– Йозеф, – перебил майор. – Не время.

– Может, – ученый озабоченно глянул на заросли, – стоит оставить нескольких человек для его охраны? Чтобы не растащили хищники?

Судя по хмурым взглядам столпившихся вокруг матросов, идея остаться наедине с чьим-то потенциальным обедом особого энтузиазма у них не вызвала.

– Разделять отряд я не буду! – отрезал майор. – Нас и без того мало.

– В таком случае, – выпрямившись, заявил Беренс, – я настаиваю, чтобы мы взяли это… этот экземпляр с собой.

– Вы лично потащите эту тушу? – с иронией осведомился Форбек.

В принципе, одной из целей экспедиции было пополнение продовольственных запасов «Ильтиса», но упоминание об этом, решил Отто, сейчас вряд ли утешит приват-доцента.

– Думаю, – начал он, – достаточно будет стащить ваш… экземпляр в воду. До водопада на берегу он вряд ли доплывет, скорее, застрянет на одной из отмелей, а на обратном пути мы просто возьмем его «на буксир».

– И как скоро это случится? – с подозрением осведомился Беренс.

– Скоро, – успокоил его майор. – Видите во-он ту гряду? Право же, разве вам самому не интересно, что скрывается за этими холмами? Всего каких-то два десятка минут – и вы станете покорителем первой вершины этого Нового Света.

– Двадцать? – скептически уточнил приват-доцент, явно не прельщенный лаврами Бальмата и Паккара и, главное, не желавший оставлять последнее слово за майором. – А по-моему, никак не меньше часа.

– Двадцать минут ускоренного марша! – сухо уточнил майор. – Вперед!

Как вскоре выяснилось, в этом споре наука гражданская была ближе к истине, чем военная. Возможно, африканские подчиненные Форбека и могли уложиться в названный им срок, но служба на канлодке не располагала к получению опыта долгих маршей. Особенно маршей с таким тяжелым и неудобным грузом, как пулемет. Вдобавок лишенные травяного покрова склоны холмов оказались куда более крепким орешком для желающих взобраться, чем это казалось по виду издалека.

В итоге прошел даже не час, а добрых полтора, прежде чем небольшой отряд выбрался-таки на вершину одной из «этих чертовых куч» и…

– Мой бог… – выдохнул майор.

Кто-то из нижних чинов, не сдержавшись, выразил обуревавшие его чувства и более крепкими выражениями, но сейчас офицерам было не до нарушителей дисциплины. Как и матросы, они затаив дыхание смотрели вниз, в долину…

На динозавров.

Их было множество, самых разнообразных – от мелких суетливых двуногих ящеров, отчего-то напомнивших лейтенанту сусликов, до вальяжно-неторопливых гигантов с длинными хвостами. В первый момент Отто показалось, что эти неторопливо шествующие «мясные горы» по размеру сравнимы с их кораблем. Приглядевшись, он с облегчением осознал, что ящеры все же не настолько велики, но все равно – большие, очень большие…

– Невероятно! – Беренс дрожащими от волнения руками снял пенсне, протер и вновь водрузил его на переносицу. – Этого просто… не может быть. Невозможно. Их здесь… слишком уж много.

Невозможно, мысленно согласился с ним лейтенант. Долина перед ними выглядела не уголком дикой природы, а зоопарком местного Хагенбека. Или Ноевым ковчегом. А ведь и вправду, подумал Отто, с трудом сдерживая неуместное хихиканье, все эта толпа просто не успела на ковчег.

– Рассыпной строй! – Голос майора хлестнул по столпившимся, словно штормовая волна. – Пулеметы – на фланги!

– Что случилось?

– Видите этих… страусов? – Форбек указал на небольшую, в шесть-восемь особей, стаю ящеров примерно в полукилометре от их отряда.

– Сейчас… – лейтенант поднял бинокль.

Приближенные оптикой, ящеры… вернее, ящероптицы, больше напоминали сорок, чем знакомых Отто лишь по рисункам страусов. Длинный хвост, пестрое оперение… лейтенант подстроил резкость и неожиданно понял, что эти «сороки» по размерам вполне сравнимы с человеком, а то и превосходят его.

Ящеры, судя по всему, тоже заметили людей. Стая сжалась, несколько ящероптиц сошлись почти вплотную – и ожесточенно заспорили, по крайней мере, со стороны это выглядело именно так. До лейтенанта донеслось едва слышное стрекотание, сопровождавшееся, как разглядел он, взмахами оперенных лап или бесполезных крыльев, понять было трудно. Словно торговки на базаре бранятся, подумал Отто, глядя на «сорок». Долго, впрочем, спор не продлился.

– Мне, – задумчиво произнес майор, – не нравится поведение этих… птичек. Знаю, это прозвучит странно, но ведут они себя, словно стая гиен на охоте. Пулеметчик!

Окрик майора лишь на мгновение опередил хриплый клекот вожака «сорок», а в следующий миг ящероптицы атаковали. Они двигались очень быстро – лейтенант едва успел опустить бинокль, а твари уже были у подножия холма.

Затем раздалось ровное «так-так-так-так». Пулемет на левом фланге очертил стволом широкую дугу, одну за другой скосив четырех ящероптиц. Но справа дело не заладилось. Выплюнув короткую очередь, «максим» замолк, и, пока пулеметчик вместе со вторым номером отчаянно дергал перекосившую ленту, «сороки» стремительно приближались.

Медленно, словно во сне, лейтенант потащил из кобуры «люгер». Рядом с ним вразнобой хлопали винтовки матросов. Вот упала одна из оставшихся ящероптиц, затем еще две, но последняя, словно заколдованная, продолжала бежать.

– Спокойней! – В отличие от лейтенанта, Форбек даже не пытался воспользоваться своим оружием. – Не жгите зря пули. Подпустите ее ближе, цельтесь по ногам… Огонь!

Тварь была уже почти рядом, когда пули все-таки настигли ее, заставив с разбегу грохнуться оземь. Но даже это не остановило ее до конца – пронзительно шипя, «сорока» приподнялась на передних лапах-крыльях, и в этот момент ожил наконец-то пулемет, разразившись затяжной очередью. Шквал свинца отшвырнул хищника назад, разом превратив жуткую тварь в комок окровавленных перьев. И даже этот комок продолжал, царапая землю когтями, подтягиваться на перебитых лапах, пытаясь добраться до ненавистного врага, пока не уткнулся мордой в грязные сапоги застывшего от потрясения лейтенанта. Царапнул зубами кожаный мысок. И только тогда, наконец, умер.

В два захода удалось оттащить тушки убитых мелких ящеров с дороги. Долина на глазах превращалась в проходной двор: едва пестрохвостые титаны отошли достаточно, чтобы люди могли приблизиться к добыче, не сгибаясь, как с осыпи к ручью помчались некрупные, стремительные звери, пугливые, точно антилопы: их удалось отогнать, размахивая руками, под богатырское уханье Скрипко и вопли диких апачей в исполнении профессора Никольского. Обручев уже вздрагивал больше не от страха перед динозаврами, а при каждой мысли о том, что на спусковом крючке пулемета лежит палец немецкого лейтенанта. Тот явственно нервничал при виде чудовищ, и геолог про себя рассудил, что встреча немецкой экспедиции с доисторической фауной прошла неудачно.

Добыча невольных охотников напоминала крупных кенгуру с птичьими головами. Шкуры животных покрывала мелкая колючая чешуя – Скрипко заметил, что она похожа на акулью. Хвосты украшали странные пучки длинных плоских игл. Никольский вначале предположил, что это средство защиты, подобное иглам дикобраза, но заколоть такой иглой даже мышь было бы затруднительно, а уж пробить плотное оперение стимфалиды… Сошлись на том, что пестрыми флажками на хвостах звери подают друг другу сигналы на бегу. Хотя никто этого в суматохе, сам собой, не заметил, идея оказалась настолько убедительной, что Обручев к концу и сам почти поверил, будто наблюдал ящериный телеграф своими глазами.

Когда волокли к пулеметной позиции последние тушки, над ручьем уже кружились два певучих беса. Заметно было, что сухопутные стервятники отличаются от птероящеров-рыболовов – они были крупнее, имели гребни другой формы и окрашенные иначе, не в синий и белый, а в рыжий и белый цвета. В остальном твари были сходны, в том числе манерой передвигаться по земле паучьим манером, опираясь на то место, которое у человека соответствовало костяшкам пальцев. Геолог обратил внимание, что задние лапы животных опирались при ходьбе на всю стопу, как у медведя.

– Раньше мы таких не замечали, – указал Обручев.

Никольский прищурился.

– Должно быть, падальщики сопровождают стадо в его передвижениях, – предположил он. – Без крупных ящеров они умрут с голоду… Вы мне лучше скажите, Владимир Афанасьевич, вам не кажется все это странным?

– В последние дни мне уже ничего не кажется странным, – отозвался геолог. – Должно быть, чудометр зашкалило после пережитого. А вы о чем?

– Птероящеры передвигаются по земле не как летучие мыши, – рассеянно проговорил Никольский. – Казалось бы, анатомически они к ним ближе, чем к птицам… Но я не о том. Видите, над ящерами кружат мелкие птицы? Вроде скворцов?

Обручев кивнул, сбрасывая с плеч тушку флагохвоста.

– Мне кажется совершенно абсурдным, что птицы сосуществуют с птеродактилями, – признался зоолог. – Пока мы не повидали Новый Свет, казалось очевидным: птицы и млекопитающие, высшие, теплокровные формы жизни, вытеснили гигантских рептилий, оказавшись более приспособленными. Но я гляжу на живых динозавров и не могу найти в них неисправимого изъяна. В драке за добычу стаи стимфалид и львиного прайда я не рискнул бы поставить на львов. Я не понимаю, отчего птероящеры менее приспособлены, нежели птицы. И так ад инфинитум!

Геолог пожал плечами. В спине противно хрустнуло.

– Вы смотрите на срубленное дерево и пытаетесь понять, почему оно таким странным уродилось, – ответил он. – Откуда нам знать: быть может, в представлении ученых будущего наша зоология – такая же смесь нерожденного с отжившим? И большинству привычных нам форм жизни уготовано скорое и бесславное угасание, а какие-то мелкие твари, что путаются у нас под ногами, станут корнями обширного и развесистого генеалогического… то есть, простите, эволюционного дерева?

Никольский всплеснул руками.

– Ну что вы, право, как студенту… Это все самоочевидно! Я пытаюсь понять: почему?! Где тот признак, по которому зерна отделяются от плевел?

– А он есть? – Обручев бросил на коллегу косой взгляд. – Вот эти гигантские ящеры, динозавры, правили Землей миллионы лет, целую геологическую эру. И вдруг – вымерли. Так что же, по-вашему, жили они с этим отделительным признаком столько времени и вдруг разом устарели, точно коллекция дамских мод?

– Вы ведь повторяете мои слова, – Никольский развел руками.

– Нет, – геолог покачал головой. – Вы сказали «приспособленными» и спросили: «чем?» А надо было бы спрашивать «к чему?». Не живые твари соревнуются на арене эволюции, а условия существования меняются медлительно и неуклонно… или мгновенно и необратимо, судя по той стремительности, с какой исчезают из геологической летописи остатки динозавров в определенный ее момент.

– Это очень красивый образ, – хмыкнул Никольский, раздраженно ероша волосы под шляпой. – Но он не объясняет, откуда берутся конкуренты. Пока существуют птероящеры, птицам взяться вроде бы неоткуда. То есть появиться – могут, но как сумеют они выдержать соперничество с уже приспособившимися формами?

– Возможно, наблюдение за местной фауной поможет нам прояснить этот вопрос, – неопределенно высказался геолог, пытаясь не выказать, что для него этот вопрос – такая же загадка, как и для его собеседника. – Давайте лучше прикинем, как нам лучше будет доставить этих… флагохвостов к устью ручья. Оттуда, полагаю, можно будет вызвать подмогу из лагеря.

– А почему не сейчас? – предложил Никольский. – Вон, я смотрю, кто-то торопится…

Обручев пригляделся.

– Да, – согласился он. – Я его знаю. Матрос Карцев. Павел Евграфович о нем хорошо отзывался. Однако что же случилось в лагере, если за нами пришлось посылать? Готовьтесь, Александр Михайлович, не иначе как лейтенанту стало хуже, и ему нужен врач.

– Если так, то я вернусь в лагерь налегке, – отозвался зоолог, хмурясь. – А за дичью пришлем моряков. Вы, главное, не давайте падальщикам до нее добраться.

– Непременно, – уверил его Обручев, про себя уже твердо решив, что, если на добычу позарятся стимфалиды, он им ее оставит.

На бегу матрос опасливо пригибался, должно быть ожидая, что из-за валунов на него набросятся стаей «черные петухи» и заклюют.

– Что стряслось, любезный? – окликнул его Никольский.

– А, вашбродь! – обрадовался матрос. – Вот вы где! Палевграфыч за вами посылал. Просил возвращаться немедля. И… – Карцев глянул на немецкого лейтенанта, облокотившегося о пулемет. – И гостей прихватить.

– Что, Николаю Егоровичу стало хуже? – с беспокойством осведомился зоолог, примериваясь, как бы половчей взгромоздить на плечи дохлого флагохвоста.

– Да нет, господь с вами! – замахал руками матрос. – Бродит, ихбродь, по берегу. Хромает, ругается, а бродит, ложиться не хочет.

– Ну так что случилось? – перебил его Обручев. – Не тяните, рассказывайте толком.

Матрос запнулся, снова покосившись на немцев.

– Наши гости по-русски не разумеют, – напомнил геолог, – говорите смело.

– Тут вот что вышло… – Карцев подтянулся и заговорил четче: – В бухту входит корабль.

– Ну наконец-то! – вздохнул Никольский. – Я уже начал волноваться за «Манджура» и его команду. Воды неведомые, знаете…

Матрос затряс головой так отчаянно, что Обручеву показалось – отвалится.

– Это не «Манджур». Это английский крейсер.

Ученые молча переглянулись. Стоявший рядом молчун Черников крякнул. Скрипко пробормотал что-то неразборчивое.

– Александр Михайлович, – выразил общее мнение Обручев, – вам не кажется, что на этом необитаемом острове становится как-то слишком уж людно?

– Бухта, – промолвил Черников. Геолог до этого не обращал внимания, какой у моряка звучный голос – наверное, потому, что тот редко его подавал.

– Ну, конечно! – Никольский раздраженно хлопнул себя по бедру. – Единственная привлекательная гавань на многие мили вдоль берега… конечно, все экспедиции встречаются в этом месте. Как оазис посреди Сахары…

– И почему-то все караваны приходят в оазис одновременно, – хмуро заметил Обручев.

– Потому что всем участникам гонки за новыми землями нужно было время для подготовки экспедиций, – подсказал зоолог. – А время это – оно для всех примерно одинаковое. И то… как проговорился доцент Беренс, «Ильтис» вдоль берегов этого архипелага шел дольше, чем «Манджур», и двигался с юга. Мы – с севера. А британцы, вполне возможно, уткнулись по случайности в Зеркальную бухту с первого захода.

– Все это пустое, – подытожил геолог. – Сейчас нам пора немедля возвращаться в лагерь. Николай Егорович, должно быть, уже от волнения опять слег. С его ранами… Я, пожалуй, переведу для герра лейтенанта. А лишняя пара рук нам как раз очень пригодится – нести добычу.

– Погодите, – проговорил Обручев отстраненно. – Погодите. Вы, мил-человек, сказали: корабль входит в бухту.

– Ну да, вашбро…

– Один корабль, – с напором повторил геолог. – Крейсер. Не канонерка с парусным вооружением.

Он обвел взглядом товарищей. Черников, кажется, начинал понимать.

– Уголь, – промолвил Обручев. – Не построен еще крейсер, который на запасе в своих погребах может добраться до Нового Света и вернуться. Если англичане пригнали его сюда – рядом должен быть тендер. Где он? И почему мы его не видим?

Днем раньше

– Бам! Бам-бам!

Джон Гарланд зябко поежился. Прошел только первый из четырех часов его вахты, а штурман уже чувствовал себя продрогшим до самых костей.

– Отличная ночка, – неслышно подошедший сзади высокий моряк в штормовке усмехнулся, стряхивая капли росы с пышных рыжих бакенбард, – не правда ли, Джонни?

– М-м… да, сэр. Наверное, – уточнил штурман. Возражать старшему офицеру впрямую он все же не решился, хотя в глубине души счел, что капитан-лейтенант сам не очень-то верит в собственные слова.

– …если бы не этот чертов туман…

– Туман, да… – капитан-лейтенант посмотрел вперед – туда, где едва ли в сотне метров от носа корабля луч прожектора бессильно истаивал в белой мути. – Но зато море спокойно. Вспомни, как мы шли через Грань.

– Ох, – вздрогнув, жалобно попросил Джонни, – лучше не напоминайте, сэр.

Капитан-лейтенант Харлоу улыбнулся. Ему был симпатичен молодой штурман, чем-то напоминавший его самого лет десять назад.

– Откровенно говоря, сэр, – осмелев, добавил штурман, – я вообще не очень понимаю, почему в этот поход послали именно нас. Все же одно дело – вывести корабль из резерва… это понятно, учитывая, какие потери понес флот от цунами. Но посылать за Грань… при всем моем почтении, наш «Бенбоу» – далеко не самый новый корабль на флоте.

– Говорите уж прямо, – усмехнулся капитан-лейтенант, – старый ржавый сундук. К сожалению, Джонни, у меня нет прямой связи с Адмиралтейством, так что мы можем лишь гадать…

– Гадать, сэр?

– Например, в Адмиралтейство могли поступить сведения, что за Грань уже отправился кое-кто другой, – покосившись на сигнальщика, тихо произнес Харлоу. – Вряд ли для такой экспедиции рискнут первоклассным кораблем, гораздо более вероятно посылка какого-нибудь дряхлого корыта, по принципу: утонет – не жалко. Если так, то вполне логично, что наше корыто должно быть сильнее ихнего, а в этом смысле наш старикан, – Харлоу кивнул в сторону черной громады носового орудия, – вполне способен себя показать.

– Звучит логично, сэр, – согласился штурман. – Правда, на мой взгляд, броненосный крейсер, скажем, «Монмут», справился бы с этой задачей не хуже, но…

– Джонни… если бы все приказы из Лондона были логичны, наша жизнь была бы куда приятнее… и скучнее. И потом, – добавил капитан-лейтенант, – как я говорил, это всего лишь гипотеза. Ничуть не удивлюсь, если в итоге окажется, что нас выпихнули в этот поход лишь потому, что силуэт «адмирала» не нравился начальнику Китайской военно-морской станции. А может…

Не договорив, Харлоу обернулся в сторону трапа. Впрочем, штурман и сам уже услышал тяжелое «бух-бух-бух» – звуки, знакомые и понятные всему экипажу «Бенбоу». На мостик поднимался капитан броненосца, причем «Борода лопатой» – он же капитан первого ранга сэр Кристофер Джордж Фрэнсис Морис Крэдок – явно пребывал далеко не в лучшем расположении духа.

– Что у вас?

– Без происшествий, сэр, – доложил Харлоу. – Туман стал еще плотнее, так что я, как вы и приказывали, полчаса назад велел снизить скорость до шести узлов.

– Ясно.

Капитан подошел к ограждению и примерно полминуты, щурясь, вглядывался в туманную пелену перед кораблем.

– Чертов угольщик опять отстал, – раздраженно произнес он. – Сигнальщик говорит, что последний раз видел его носовой огонь десять минут назад.

– Десять минут, сэр… – озабоченно повторил Харлоу. – Прикажете подать звуковой сигнал?

Тревога старшего помощника была более чем объяснима – ржавый трамп, а точнее, лежащий в его трюмах кардифф, был для «Бенбоу» обратным билетом. Большая часть запаса угольных ям броненосца была истрачена в безумной мешанине водных и воздушных масс на стыке двух миров. Привычка «адмиралов» даже при умеренном волнении зарываться во встречную волну, теряя при этом значительную часть скорости, давно стала источником проклятий как для служивших на этих кораблях моряков, так и для бухгалтеров флота.

– Если он не появится в ближайшие пять минут, так и сделаем, – пообещал Крэдок. – А затем я выскажу этому старому попугаю Смиту все, что думаю о нем и о его китайско-индийском сброде. Сейчас нет никакой бури, так что если он опять…

– Скалы! – закричал сигнальщик. – Скалы прямо по курсу!

Подскочив к ограждению мостика, капитан и старший офицер одновременно увидели впереди, на самом краю освещенного прожектором участка, неровную цепь черных пятен. До них было чуть меньше сотни метров, и это расстояние быстро сокращалось, не оставляя времени на раздумья.

– Право руля!

Несколько мучительно долгих секунд не происходило, казалось, ничего – черные пятна становились все ближе. Затем наконец действие повернутого «до упора» руля стало заметно – зловещая цепочка начала смещаться влево. Увы – слишком медленно, хотя шанс пройти мимо, хоть и «впритирку», пока еще был…

Штурман растерянно моргнул. Этого не могло быть, но в какой-то момент ему показалось, что камни двигаются, словно разбегаясь с пути броненосца. Бред, безумие, но…

Внезапно из воды рядом с одним из «камней» показалась крокодилья башка на длинной тонкой шее, похожей на удилище, – и все сразу стало понятно.

– Это морские змеи, сэр! – выдохнул Джонни.

– Ч-черт-черт-черт…

То, что слова Харлоу относились вовсе не к удирающим из-под форштевня ящерам, штурман осознал несколькими секундами позже, когда из тумана по правому борту проступил силуэт парохода. Очевидно, отстав от броненосца, капитан угольщика приказал увеличить ход и теперь…

– Обе машины полный назад! Самый полный!

Стоявший рядом с капитаном Харлоу еще успел подумать, что этим приказом «Борода» лишь ухудшил ситуацию, но высказать эту мысль вслух времени у старшего офицера уже не осталось – грохот и визг раздираемого металла заглушил все прочие звуки. К тому же расстояние было слишком уж мало, чтобы инерцию десяти тысяч тонн «Бенбоу» могло преодолеть что-либо, кроме божественного вмешательства.

Таран броненосца распорол борт парохода под надстройкой. Прожектор сразу же погас, но ходовые огни пока еще горели. Затаив дыхание Харлоу смотрел, как нос их корабля все глубже и глубже уходит в «тело» угольщика. В какой-то миг он даже решил, что «Бенбоу» попросту разрежет его пополам, но для этого «адмиралу» все же не хватило скорости. Он двигался все медленней и медленней, наконец замер, а затем двинулся назад.

– Стоп машина! – Этот приказ должен был отдать капитан, но потрясенного случившимся Крэдока хватало лишь на шевеление губами – совершенно беззвучное. В схожем состоянии пребывал и матрос у машинного телеграфа. Выругавшись сквозь зубы, Харлоу оттолкнул его и рывком перекинул обе рукоятки на «стоп!».

Слишком поздно. Форштевень броненосца уже метра на два вылез из оставленной им в борту парохода чудовищной раны, а в освобожденное им место хлынула вода.

Утренний кофе в чашке давно уже остыл. Это был первосортный бразильский черный кофе, запросто способный одним лишь ароматом своим вырвать человека из объятий Морфея. Однако сидевший перед чашкой офицер по-прежнему не торопился браться за китайский фарфор – наоборот, он смотрел на чашку со всевозрастающим отвращением.

Несмотря на ранний час, капитану первого ранга сэру Кристоферу Крэдоку очень хотелось напиться.

Разумеется, топить проблемы в спиртном было бы поступком, совершенно недостойным Королевского флота. Но более разумного выхода из сложившейся ситуации каперанг Крэдок попросту не видел. И тот факт, что вряд ли кто-то смог бы обвинить в произошедшем лично его, мало помогал делу.

Строго говоря, вину за произошедшее вообще сложно было возложить на какую-то конкретную персону. Цепь случайностей, приведшая к трагическому исходу, – так обычно принято называть подобные случаи. При этом каждый отдельный шаг, будучи рассмотрен в отрыве от прочих, вовсе не выглядел ступенькой к пропасти. Королевский флот пострадал от серии цунами едва ли не больше всех прочих, разве что по японским союзникам стихия ударила сильнее и отправка на Дальний Восток дополнительных кораблей была вполне логичным шагом Их Лордств. А что среди этих кораблей оказался вытащенной из нафталина плимутской резервной стоянки старый «адмирал» – так не «дредноут» же отправлять из европейских вод в момент очередного «обострения отношений».

Чуть менее разумным казался выбор именно этого корабля для проверки слухов о загадочной линии посреди океана. Но и для этого решения можно было подыскать разумное или, по крайней мере, звучащее почти таковым объяснение – и Крэдок ничуть не сомневался, что командующий Азиатской эскадрой уже озаботился придумыванием такового.

Капитану же «Бенбоу» нужно было придумать нечто куда более значительное: способ достать несколько тысяч тонн угля в мире, где – если поверить этой безумной теории старшего штурмана – еще не выросли все деревья, впоследствии в этот уголь превратившиеся. Но даже не беря в расчет бредни о путешествии в доисторические времена… даже… на этом течение мыслей Крэдока прервалось, и даже выпитый наконец-то глоток уже остывшего кофе не помог исправить положение. Толку с него… после бессонной ночи, когда самые безумные варианты, вроде путешествия через полосу бурь на двух вельботах «Бенбоу», были уже раз по двадцать рассмотрены – и отброшены как негодный хлам. Самые безумные из разумных, – повернув голову, капитан посмотрел на кровать, где рядом с подушкой лежал открытый молитвенник. Просить чуда в ситуации, когда только чудо и может спасти, – не самая плохая идея, и наверняка многие на «Бенбоу» этой ночью занимались тем же. Но услышат ли эти мольбы небеса, под которыми еще не родился Иисус?

Торопливый стук в дверь каюты прервал размышления каперанга.

– Вахтенный офицер срочно просит вас подняться на мостик.

– Сейчас буду.

Залпом допив остатки кофе, Крэдок взял с полки фуражку и вышел.

– Что случилось, Харлоу?

– Есть две новости, сэр: хорошая и неизвестно какая.

– Начните с первой.

– Мы наконец нашли подходящую бухту, сэр. – Первый помощник отступил чуть назад, одновременно поворачиваясь. – Взгляните, сэр.

Открывшийся вид впечатлял даже без помощи бинокля. Круглый залив был настолько велик, что в нем без особого труда встал бы на якорь весь Флот Метрополии. И тем горше было видеть его именно сейчас. «Ну что стоило Провидению вывести нас к нему всего лишь на сутки раньше, – тоскливо подумал Крэдок. – Если бы мы успели перегрузить уголь, проклятый трамп мог бы проваливаться хоть на дно морское, хоть в саму преисподнюю!»

Впрочем, даже в их нынешнем положении обнаружение бухты являлось отменно хорошей новостью, тут Харлоу не ошибся. Возможность спокойно стать на якорь в здешних водах стоила немало – эту истину они уже успели усвоить за время своего путешествия вдоль побережья. Получить время… а затем…

– Вы сказали, две новости, – развернулся капитан к первому помощнику, – я же пока вижу лишь одну.

– Вторая видна только с марса, сэр. Точнее, – Харлоу оглянулся на окаймлявшую залив цепочку скал, – сейчас не видна вовсе, но сигнальщик клянется, что минуту назад видел там верхушки мачт. Похоже, мы не первые, кто нашел этот райский уголок, сэр.

– Мачт?! – радостно-возбужденно повторил Крэдок. – Так это же замечательно, просто потрясающе! Право же, Майкл, я не понимаю, почему вы назвали эту новость непонятно какой – на мой взгляд, в нашей нынешней ситуации она явно лучше первой. Если там и впрямь стоит какая-то парусная посудина, мы купим ее… в крайнем случае просто конфискуем – и отправим назад с донесением.

– Вижу людей на берегу! – не отрываясь от бинокля, доложил сигнальщик. – На полмили слева от устья реки шлюпка и пять, нет, семь человек.

Харлоу никак не отреагировал на это сообщение – мысли капитан-лейтенанта сейчас целиком занимала волна, ощутимо покачнувшая броненосец. Зато словами наблюдателя живо заинтересовался стоявший тут же, на мостике, майор Ричард Кармонди, командовавший морской пехотой «Бенбоу».

– Похоже, – с явным неудовольствием заметил он минутой позже, – колбасники уже считают этот берег своей собственностью. Уже разбили лагерь… странно даже, что посреди него еще нет конной статуи кайзера.

– В любом случае, – примирительно произнес Харлоу, – нам следует вознести хвалу Всевышнему за эту встречу. Теперь, по крайней мере, нам есть кого просить о помощи.

– По-вашему, нам следует говорить им о нашей проблеме?

До сегодняшнего дня Харлоу не замечал за Кармонди склонности к дурным шуткам. Но сейчас ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать: да, майор был совершенно серьезен.

– Они же не идиоты, – пожал плечами капитан-лейтенант, – и наверняка имеют глаза, справочник, и владеют простейшей арифметикой. Наш корабль не может нести запасы угля, достаточные для такого плаванья. А раз угольщика с нами нет… да и к тому же нам все равно придется просить их о помощи, а если так – какой смысл резать собачий хвост по частям?

– Какой еще хвост? – не понял майор.

– А вы не знаете эту притчу? – в свою очередь удивился Харлоу. – Это старая шотландская история… к тому же пристойная, в отличие от многих других. Шотландцы, как известно, экономны до скупости. Как-то раз один из них решил отрезать своей собаке хвост, чтобы зимой, выпуская ее на двор, быстрее закрывать дверь, сохраняя тепло в доме. Но поскольку он очень любил пса, то решил из жалости отрезать хвост не в один присест, а по дюйму зараз. Чтобы не было так больно.

– Теперь понятно, – кивнул майор с таким видом, словно Харлоу незаметно скормил ему лимонную дольку.

– Выбора у нас все равно нет, – помолчав, сказал капитан-лейтенант. – Мы не можем вернуться обратно… и не можем остаться здесь на сколь-нибудь значительное время. Нам и так придется урезать пайки в ожидании спасателей. И молиться, чтобы помощь пришла вовремя.

– Можно заняться охотой, – Кармонди, похоже, был рад увести разговор в сторону от ставшей тягостной для обоих офицеров темы, – думаю, многие на «Бенбоу» не откажутся размять ноги, заодно подстрелив десяток-другой оленей.

– Осталось узнать, водятся ли здесь олени, – усмехнулся Харлоу. – Вы ведь не были на палубе вчера, когда Додсон подстрелил-таки одну из местных чаек? К сожалению, мы не успели ее подцепить, но пока она барахталась в волнах, я успел навести бинокль. Зрелище, скажу вам, было не из приятных и уж точно не из тех, что пробуждают аппетит. К тому же, – добавил капитан-лейтенант, – здешние берега выглядят на редкость непривлекательно. Словно даже растения обходят их стороной.

– Мы уже встречали плавающие бревна, – возразил майор, – и не один раз. Здесь есть леса, ну а в них…

Договорить майору помешал вскрик сигнальщика. Буквально впечатавшись лицом в бинокль, тот указывал на берег к северу от броненосца, в противоположной стороне от немецкого лагеря.

Харлоу прищурился.

Нет, это были не олени. Определенно не олени.

Четыре… нет, пять буро-зеленых зверей шагали вереницей по буро-зеленой равнине, почти сливаясь по цвету с ползучим кустарником, будто чудовища нарядились в новомодную армейскую форму цвета хаки. Вряд ли это была маскировка: трудно на голой равнине не заметить существо ростом со слона.

Правда, и на слонов они не очень походили. Скорее на помесь крокодила с кенгуру, решил ошеломленный Харлоу, и то не слишком. Юношеские воспоминания всплыли в памяти: гипсовые фигуры среди зелени. Гибкие фигуры титанов не очень походили на изваяния в парке у Хрустального дворца, на что стоило бы попенять мистеру Хокинсу, но по берегу залива, на глазах у всего экипажа «Бенбоу», шли настоящие, ничуть не вымершие, живые, безо всякого сомнения…

– Это еще что за чертовня? – прохрипел Кармонди.

– Динозавры, – ответил Харлоу приглушенно. – Как живу и дышу – это динозавры, майор.

– Так что же… – Кармонди скрипнул зубами. Морские змеи и зубастые чайки не вызывали у офицера морской пехоты реакции столь бурной: должно быть, потому, что проходили по Нептунову ведомству, а у морского бога в рундуке какой только дряни не водится.

– Похоже, что Грань и правда ведет в прошлое, – промолвил Харлоу, не сводя глаз с удаляющихся чудовищ. – В допотопное прошлое, когда динозавры правили Землей. И теперь, после того как мы в этом убедились… здешние берега стали мне нравиться еще меньше.

Головной ящер приподнялся на задних лапах, отчего стал похож не на кенгуру даже, а на зеленого поджарого тушканчика, и затрубил. Над спокойными водами вулканической бухты пронесся гулкий вой, будто зверь взял ноту на трубе из собственных ноздрей. Остальные откликнулись по очереди, не сбиваясь с шага.

– И с охотой нам не повезло, – заключил капитан-лейтенант.

– Почему? – Кармонди тоже провожал взглядом уходящих динозавров.

– Мы же не французы какие-нибудь, чтобы питаться огромными лягушками.

Вот теперь майор обернулся к Харлоу. Возмущению на его лице позавидовала бы старая дева, получившая непристойное предложение от пьяного бродяги.

– И отказаться от такой добычи?!

С немецкой канлодки вползающую в залив бронированную тушу разглядывал почти весь экипаж. Причем если среди матросов преобладало удивление, отчасти разбавленное опасением – слишком уж грозно выглядел британец в сравнении с их кораблем, – то на мостике среди офицеров главной эмоцией являлось изумление.

– Я же говорил вам, что это «адмирал»! – обер-лейтенант Лотар фон Горен торжествующе взмахнул «Джейном». В этот момент щуплый офицер был очень похож на студента-первокурсника, зубами вырвавшего у экзаменатора высший бал. – Вот, смотрите!

– Приходится поверить, – вздохнул капитан. – И вам, и собственным глазам. Хотя, признаюсь, с большим трудом. Очень, знаете ли, трудно представить, как это оказалось здесь, а не у скупщика стального лома.

– Я слышал, что британцы вывели ряд кораблей из резерва, – заметил штурман «Ильтиса» лейтенант Хафнер, – чтобы восполнить потери от цунами.

– «Восполнять потери» этот горшок мог бы и на портсмутском рейде, – буркнул Нергер. – В крайнем случае в Сингапуре. Но здесь…

– Может, он случайно сюда попал, по ошибке? – неожиданно хихикнул фон Горен. – В конце концов, если один Разлом лег посреди Тихого океана, почему бы еще одному не пройти, скажем, точно по меридиану Гринвича?

Натужной шутке не улыбнулся никто из стоявших на мостике, да и сам артиллерист несколькими мгновениями позже осознал: если его предположение окажется правдой – это будет новость из разряда тех, которые лучше не получать никогда. Окажись, что за первым Разломом последовал второй… сколько их всего будет? Доколе неведомая рука будет нарезать планету на ломтики? На что станет похож мир, когда она наконец остановится?.. Если он вообще останется в целости, а не разлетится на части.

– Полагаю, этот корабль все же попал сюда обычным путем, – нарушил тишину штурман. – То есть, – тут же поправился он, – тем же, что и мы, – слово «обычный» тут вряд ли применимо. Вспомните появление Разлома и последовавшие за этим катаклизмы. Не думаю, что этот корабль, – Отто махнул перчаткой в сторону осторожно пробирающегося по проливу броненосца, – способен обогнать цунами. Скорее всего, это действительно экспедиция, аналогичная нашей.

– Но кто посылает в экспедицию броненосец? – изумился старший механик. – У него ведь расход угля, – с неподдельным возмущением, почти ужасом, добавил он, – впятеро больше нашего!

– Британцы! – Капитан «Ильтиса» произнес это насмешливо, хотя человеку, хорошо знающему Нергера, наверняка был бы слышен и отголосок зависти. – У короля угля много.

– Зато теперь этим новоявленным Кукам предстоит встать в очередь, – хихикнул фон Горен. – За нами и русскими. Наверняка это будет большим ударом для гордых сынов Альбиона – они-то не привыкли быть первыми с конца.

– Не привыкли, – подтвердил штурман. – К тому же… у них есть одно весьма подходящее к случаю выражение: последний по счету, но не по важности. А важности этим джентльменам не занимать – с их-то калибрами.

– В любом случае, – решительно произнес Нергер, – мы пришли сюда раньше их, и этот факт неоспорим. Особенно если майор Форбек поторопится с обустройством лагеря на суше.

…В отличие от капитана Нергера, майору Форбеку было не с кем устраивать совещания. Занятые сооружением лагеря матросы под командованием боцмана Штромма, – которые во главе с самим боцманом глазели на входящий в бухту корабль, – подходили для этого мало. Как и бродивший вокруг периметра – в сопровождении четырех моряков и со строжайшим приказом не удаляться более чем на пятьдесят метров – приват-доцент Беренс, который удостоил английский броненосец лишь мимолетного взгляда и вновь с головой ушел в изучение своих оживших окаменелостей. Впрочем, боцмана и доцента Форбек все же подозвал, но лишь после короткого раздумья и только затем, чтобы ознакомить с принятым решением.

– Мы сворачиваемся. Те палатки, что уже установили, бросаем здесь, а все остальное тащим дальше, за холмы.

– Герр майор, вы сказали «бросаем»? – Штромм явно не поверил услышанному.

– Да, именно так я и сказал. – подтвердил Форбек. – Оставляем их здесь.

– Но, герр майор… – Боцман, прослуживший на канонерке без малого пятнадцать лет, похоже, испытал шок – настолько сильный, что даже решился возразить офицеру. – Это же казенное имущество! А здесь кругом эти адские твари шныряют… и русские!

– Русский лагерь на другом берегу ручья, – отмахнулся от него майор. – И ваши палатки нужны им еще меньше, чем динозаврам. Давайте-давайте, действуйте – я хочу, чтобы мы убрались отсюда как можно быстрее. И вы тоже! – Последняя фраза относилась уже к приват-доценту.

– Но, – начал Беренс, – я не совсем понимаю. Вы же сами выбрали это место для лагеря!

– Совершенно верно, – кивнул майор. – Но в тот момент я не размышлял над тем, насколько хорошую мишень для корабельных пушек он будет представлять.

К чести приват-доцента, он хоть и не сразу, а после полуминутной задумчивости, самостоятельно, без подсказки догадался, для чьих пушек могут стать целью их палатки.

– Вы в самом деле считаете, – задушенным шепотом просипел он, – что англичане могут напасть на нас?

– Могут, – серьезно подтвердил Форбек. – Не скажу, что это произойдет обязательно… но если произойдет, я предпочту находиться вне досягаемости калибров этого чертового сундука из кладовки еще Ее покойного величества королевы Виктории.

– Но… мой бог, зачем им это?

– А вы не догадываетесь? Да вот за этим! – Майор вскинул руки, будто охватывая исполинский кратер. – Новая земля, огромный остров, а может, и целый континент, а эта прекрасная бухта – единственный приличный порт на несколько дней пути в обе стороны. Очень может быть, что на всем этом чертовом побережье нет другой столь же удобной бухты. И единственная помеха, которая сейчас мешает джентльменам под «Юнион Джеком» объявить все эти земли собственностью британской короны, – наш малыш «Ильтис»… да еще и русские, но на их лагерь и одного «чемодана» хватит.

– Однако… – растерянно пробормотал Беренс, – не могут же они, в самом деле…

– Англичане – и «не могут»? – рассмеялся Форбек. – Расскажите это датчанам, чей флот Нельсон утопил прямо посреди копенгагенской бухты. Или испанцам… вы ведь наверняка не знаете, как именно британцам достался Гибралтар? После неудавшегося штурма они потребовали у гарнизона крепости сдаться, угрожая в противном случае уничтожить всех жителей города… начиная с тех, кто укрылся в окрестных монастырях.

– Нет, конечно, я понимаю, что в прошлом происходили всякие… вещи. Но сейчас! Мы все-таки живем в двадцатом веке.

– Конкретно мы сейчас живем непонятно в каком веке, – сняв шлем, Форбек аккуратно промокнул платком вспотевший лоб. – Если теория вашего коллеги, доктора Хеске, и впрямь верна, – а все, что мы пока видели, говорит в ее пользу! – то мы сейчас в черт-те скольких миллионах лет от двадцатого века. Это во-первых. А во-вторых – разве в двадцатом веке у людей выросли нимбы над головами или хотя бы крылья?

– Значит, красная полоса вдоль крыла… – Дмитрий Мушкетов дописал строку, отставил непроливайку и только после этого позволил себе поднять голову. Ему очень неловко было пялить глаза на свою собеседницу, но пересилить себя до конца он никак не мог. С каждой новой беседой асванг Тала привлекала его все больше. Можно было даже сказать – привораживала.

«Асванг» означало «ведьма» – bruja, как говорил Поэртена, хотя, по мнению наслушавшегося самых диких баек геолога, правильнее было бы выражаться «ламия». К сожалению, кроме русских офицеров, никто на борту «Манджура» не был знаком с греческой мифологией. Даже довольно образованный для моряка Рэндольф. Асванг перекидывались в чудовищ по ночам, пожирали внутренности нерожденных детей и вообще служили для филиппинцев универсальным пугалом.

Геолог Мушкетов не верил в нечистую силу – ни в кобольдов, ни в горных духов, ни тем более в ламий. Но понять невежественных и суеверных азиатов, как ему казалось, мог. Тала и впрямь была очень странной.

Отчасти общение с нею подрывало мировоззренческие устои молодого ученого. Годы учебы в Горном институте сформировали в нем интеллигентское убеждение, будто образование отражает ум, и даже экспедиция по реке Лене, в которой он принимал участие студентом, лет пять тому назад, не столкнула его с людьми, которые могли бы это ложное мнение подорвать. Бесфамильная Тала стала для него живым, потрясающим примером того, как глубокий природный ум может сочетаться с ошеломляющим невежеством.

Рассудок филиппинки, жадный до всякого знания, впитывал все, до чего мог дотянуться, черпая сведения из подслушанных бесед, оговорок, обрывков. В отсутствие систематического образования усвоенное складывалось, как могло, в уже существующую картину мира: мира, где пароходы безо всякого труда сосуществовали с демонами, а формальная логика едва пробивалась из-под нагромождения нелепиц и суеверий. Результаты потрясали. В один момент Мушкетов едва не бросил затею расспросить Талу о повадках виденных ею доисторических существ, когда в процессе расспросов выяснилось, что слово «тикбаланг», которым филиппинцы называли гигантских травоядных ящеров, означало демона в виде человеко-коня. С длинными ногами, как наивно пояснила женщина.

– Но почему демона?! – не выдержал геолог.

– Если оно похоже на тикбаланг, – рассудительно ответила Тала, – и ведет себя как тикбаланг, оно и есть тикбаланг.

– Да, – не отставал Мушкетов, – но как можно знать, что зверь похож на демона, если ты демона никогда не видел?

Филиппинка пожала плечами: это вообще был ее любимый жест.

– Но я знаю, какой из себя тикбаланг. Это он и есть.

Идея «порочного круга» пока оставалась для нее недостижимой. Впрочем, Мушкетов не оставлял надежды: ему за день удалось втолковать Тале принцип исключенного третьего.

– Иногда нет полосы, – добавила филиппинка, будто очнувшись. – Одни есть, другие нет. – Она помолчала. – Разводят котлы.

Перед мысленным взором геолога предстала устрашающая картина огромных птиц – он так и не видел живьем загадочных птиц-бесов, и его воображению они представлялись чем-то вроде рукастых страусов – кидающих уголь в топку. Потом он сообразил, что хочет сказать Тала. В трюме «Манджура» заработали паровые машины.

Мушкетов уже собирался задать следующий вопрос, когда ему пришло в голову, что в решении капитана идти под парами есть что-то несуразное. Запасы угля в ямах невелики: их едва должно было хватить на то, чтобы пересечь на машинном ходу пояс бурь, протянувшийся вдоль Разлома. Если их приходится тратить до срока, рискуя отдаться на милость ветров в самый рискованный момент, значит, случилось нечто из ряда вон выходящее.

– Надо бы узнать почему, – проговорил он, поднимаясь на ноги.

Ему все еще было неловко, что расспрашивать филиппинку приходится в каюте, вдали от чужих глаз. Но отыскать на борту место удобное и в то же время не слишком уединенное, где можно побеседовать в пристойной обстановке, было невозможно. Не то чтобы молодого человека сковывали нормы приличия, но все же – что подумают люди?

– Я с тобой, – отозвалась Тала голосом, не терпящим возражений.

Мушкетов ничего не ответил.

Искать долго не пришлось: едва выбравшись на палубу, геолог едва не уткнулся носом в спину капитана, вполголоса распекавшего вахтенного офицера.

– …И чтобы впредь такого не повторялось! – Колчак стремительно обернулся: – Чего вы хотели, Дмитрий Иванович?

– Я вам не помешал, Александр Васильевич? – Геолог от волнения пригладил волосы. – Хотел спросить: отчего машины запущены?

– А вот об этом мы как раз с Александром Михайловичем спорили. – Капитан уголком губ указал на вахтенного. – Барометр падает.

Мушкетов машинально глянул в небо. Редкие облака почти сливались с сизой бездной над головами. Все время хотелось поежиться в ожидании дождя, будто вот-вот посыплются за шиворот мелкие холодные капли, хотя погода оставалась ясной.

– Это плохо? – спросил он, не вполне понимая, к чему клонит Колчак.

– Это очень странно, – ответил тот в своей обычной стремительной манере. – Все время, что мы находимся в Новом Свете, над океаном и Землей Толля стоял необычайно стойкий антициклон. Невзирая ни на какие изменения погоды. Казалось, что здесь нормальное атмосферное давление заметно выше, чем в Старом мире… но теперь оно уже опустилось практически до нормального: барометр показывает семьсот шестьдесят пять миллиметров. И продолжает падать.

Он перевел дыхание. Молодой геолог втянул соленый воздух, будто пытаясь запастись им, утекающим за горизонт, и ощутил, что впервые за много дней дышится прозрачно и легко. Словно из-за пазухи вынули камень.

– Будет буря, – вымолвил капитан, взглядом остановив пытавшегося заговорить вахтенного. – Будет такая буря, что черти утонут в небе. И я не рискну встретить ее у этих берегов. Нам придется или до ее прихода встать на якорь в бухте Зеркальной, или уходить в открытое море. И то и другое опасно… но все же не так рискованно, как пытаться идти на парусах в шторм вдоль здешних скал.

Мушкетов вспомнил насаженный на камни, разбитый бурями «Фальконет» и тут же живо представил себе «Манджур» в таком же беспомощном положении: у чужих, враждебных берегов, кишащих опасными тварями. Он обернулся к релингу: на горизонте сгущалась голубиная, сизая мгла, на глазах наливаясь опасной темнотой.

Филиппинка шумно принюхалась.

– Будет буря, – проговорила она по-английски. – Сильная.

Еще с полчаса канонерка, пачкая дымом небо, ползла вдоль угрюмого берега, мимо торчащих из воды черных скал. Потом резко отвернула, направляясь в открытое море. Очевидно, капитан потерял надежду добраться до Зеркальной до начала шторма.

Ветер, и без того слабый, стих, навалилась духота. Воздух, только что легкий и чистый, вдруг гипсом застыл в горле. Почти все паруса уже были зарифлены, стакселя обвисли. Даже мерное сердцебиение паровых машин казалось в этой давящей атмосфере натужным.

Окинув взглядом море, молодой геолог обратил внимание на то, что прежде не казалось ему странным. Насыщенная водорослями, морской ряской и планктоном вода совершенно не пенилась. С запада шла, набирая силу, безветренная мертвая зыбь, волны всплескивались накрест, сохраняя маслянистый блеск. Ребристое зеркало отражало стальную гладь небес, и казалось, что канонерка затерялась не в море, а среди чешуй мирового змея, величайшего из гигантских ящеров Нового мира, такого огромного, что весь океан не в силах был вместить его и сам поместился под неровной, спазматически подрагивающей шкурой.

Небо вздрогнуло. Темная занавесь, колыхавшаяся на горизонте, понеслась навстречу мучительно проламывающему водные гряды «Манджуру». Мушкетов вдруг осознал, что остался на палубе вдвоем с Талой. Филиппинка впилась в релинг с такой силой, что смуглые пальцы обрели цвет слоновой кости. Все затаило дыхание в ожидании шторма, и даже тучи замерли, цепляясь сизыми когтями за стеклянный потолок небес. Потом нос канонерки пробил темную стену, и штиль разбился тысячей осколков ветра.

Буря ударила по кораблю с такой силой, что стон металла перекрыл даже ее сокрушительный вопль. Воздух смешался с водой, накрыв ученого пластом непроглядной иззелена-белой пены. Геолог проклял себя, что вовремя не спустился в каюту, но было поздно – первым же шквалом его промочило до костей, а шторм только усиливался. Ветер сбивал с ног, пытаясь выворотить стоящих на палубе за борт. В вышине, на реях, что-то трепетало со струнным звоном и лопалось под сухой грохот коротких, как морзянка, молний.

Мушкетов попытался сделать шаг – и не смог. Руки приковала к релингу мучительная судорога, ноги не сходили с места. Он мог только смотреть в немом ошеломлении, как вокруг бушует стихия. Сине-белые разряды разбивали бурю на кадры, точно синематографическую ленту. Валы вздымались вокруг, обрушиваясь на палубу, окатывая ученого с головы до ног. Отдаленный уголок сознания молодого ученого не переставал изумляться тому, что ни его, ни филиппинку еще не смыло. А расчетливая, холодная рептилия, угнездившаяся в стволе мозга, непрерывно взвешивала шансы внезапно ставшего крошечным и хрупким корабля выжить в страшном тайфуне и находила их почти невесомыми.

…С берега британский корабль смотрелся впечатляюще. «Как двухголовый слон, – подумал Обручев, – чтобы не сказать хуже». Исполинские орудийные стволы, торчавшие из башен, наводили на мысли почти непристойные. Рядом с броненосцем немецкая канонерка разом показалась маленькой.

– Экий урод, – проворчал геолог себе под нос. – Федор, меня глаза подводят – там у него флаги сигнальные вывешены?

– Точно так, вашбродь, – подтвердил матрос. – Только отсюда не разобрать… хотя…

Обручев оборвал его взмахом руки.

– Лейтенант, – перешел геолог на немецкий, – не подскажете, что сигналит этот британец?

Германский моряк поднял к глазам бинокль.

– …Имею срочное сообщение… – проговорил он, вглядываясь. – …Остановиться и ждать моего сигнала… нуждаюсь в помощи. Вот ведь наглецы!

Обручев воздержался от упоминания о том, что первый сигнал с «Ильтиса» выглядел почти так же. Но только немецкая канонерка не нуждалась в помощи.

– Идемте, господа, – произнес он. – Нам еще долго ковылять вдоль берега… Холера бы взяла здешний стланик, из-за него невозможно выбраться из лагеря. Может, стоило бы перенести его… позже…

Геолога прервал низкий гул. Камни под ногами тяжело шевельнулись.

– Назад! – вскрикнул Обручев, отшатываясь от воды. – Прочь от берега!

Зеркало бухты колыхнулось, разглаживая морщинки на воде. Что-то огромное лениво приподнялось со дна и так же неспешно улеглось обратно. Невысокая волна пробежала от центрального рифа к берегам круглого залива, покачнув корабли и разбившись о щебенчатый пляж, по которому брели с добычей запыхавшиеся охотники. А следом за волной прикатился невыносимый смрад серы и тухлых яиц, быстро рассеявшийся под морским ветром.

– Опять землетрясение, – пробормотал бледный Никольский, приглаживая волосы под фуражкой. – Часто они здесь.

– Часто, – отстраненно подтвердил Обручев, не сводя взгляда с чего-то, видимого лишь ему одному во взбаламученной прибрежной воде.

Сделав несколько быстрых шагов, геолог запустил руку между камнями, не обращая внимания на следующую волну, накрывшую его с головой.

– Вот, – проговорил он с таким видом, словно вытащил по меньшей мере Экскалибур из озера Морганы. Третья волна ударила геолога под колени, но он устоял, пошатнувшись.

Камушек в его ладони сверкнул на солнце. Никольский протянул руку. Камень оказался скользким и неожиданно тяжелым. В черной массе искрились металлом гнойно-желтые чешуйки.

– Это… – Зоолог нервно сглотнул. – Это золото?

Промокший до костей Обручев решительно мотнул головой.

– Колчедан. Медный колчедан.

– Тогда… – Никольский осекся. – Это важно?

– Очень. – Геолог обернулся, окидывая взглядом вновь успокоившиеся воды и темные скалы за устьем Жарковского ручья. – Это значит, что на идее закладывать порт в этой бухте можно ставить крест. Да и лагерь стоило бы перенести подальше от берега. Иначе может выйти… нехорошо. Причем в самое ближайшее время.

Над головами проплыл, раскинув крылья, одинокий сордес. Ввинтился в уши пронзительный вопль проклятой души, горящей в вулканических глубинах ада. И Никольскому показалось, будто земля под его ногами дрогнула снова.

– Почему? – спросил зоолог, понизив голос.

Обручев вздохнул:

– Халькопирит не встречается в изверженных породах. Его образуют, просачиваясь из глубин, насыщенные минералами подземные воды. Гидротермальным процессам мы обязаны существованием многих рудных массивов: большая часть сульфидных минералов мира имеет подобное происхождение. Возможно, кратер, на краю которого мы стоим сейчас, в будущем, через миллионы лет, окажется заполнен такими рудами до краев и послужит источником сырья для канадских горняков, активно разрабатывающих никелевые, медные, свинцовые и цинковые месторождения… Но я отвлекся. Медный колчедан осаждается там, где термальные источники выходят на поверхность, сталкиваясь с холодными морскими водами. А теперь вдумайтесь – как его тяжелые осколки могли попасть на берег?

Никольский с сомнением глянул на камушек в своей ладони.

– Вынесло волнами?

– Какие волны взбаламутят дно этой чаши? – парировал геолог. – Нет, Александр Михайлович, боюсь, что все проще и страшней. Вулкан, в залитом водою жерле которого мы столь неосмотрительно обосновались, не заснул до конца. Об этом свидетельствуют и регулярные трясения земли, какие мы уже дважды наблюдали. Первое я мог бы списать на движения глубинных слоев, вызванные Разломом, но два подряд… тем более сопровождаемые извержением вулканических газов… Одним словом, я предполагаю, что в ближайшее время следует ожидать если не полномасштабного извержения, то прорыва раскаленных газов и лавы на поверхность, что в соприкосновении с морской водой породит грандиозный взрыв. Внимательно присмотревшись, можно найти достаточно свидетельств тому, что подобные события происходят в этой местности регулярно. Взрывная волна сносит и выжигает лес в окрестностях кратера, осколки тяжелых пород из глубины выносит на склоны, все живое погибает… – Обручев глянул на переменившегося в лице зоолога и уточнил: – Ближайшее время в данном случае следует понимать геологически. Это не вопрос часов или дней, хотя нельзя исключить и такого развития событий… Но скорее речь идет все же о годах.

– То есть порт в столь удобной бухте будет очень скоро сметен взрывом здешнего Кракатау, – заключил Никольский. – Очень утешительная перспектива. Знаете, Владимир Афанасьевич, я поддерживаю ваше предложение переместить куда-нибудь наш лагерь. Куда-нибудь подальше от вашего вулкана, и желательно – от здешних обреченных островов.

– Ну, «Кракатау» – это вы палку перегнули, – укорил его геолог. – Такие извержения регулярно не случаются, и между ними могут пройти тысячи, десятки тысяч лет, даже если вулкан не исчерпал себя в единственном пароксизме активности. А вот судьбу несчастного Сен-Пьера наш гипотетический порт вполне мог бы повторить. Вы, я думаю, слышали об этом несчастье?

– Трудно было не слышать, – Николький бледно усмехнулся, – хотя в тот год почти все мое внимание занимали «Пресмыкающиеся и земноводные Российской империи». Но ведь, если верить газетам, город был уничтожен облаком раскаленного пепла?

– Палящей тучей, как называли его очевидцы, – кивнул Обручев. – Намекаете, что из воды пепел не поднимется? Но при извержении вода обратится в пар, и его облако накроет окрестности с той же гибельностью. Верните мне образец, будьте добры.

Зоолог молча отдал товарищу тяжелый камень.

– Пойдемте, – предложил геолог, – а то мы успели изрядно отстать от наших спутников. Это может быть небезопасно… хотя животные почти не встречаются внутри кратера. Обратили внимание?

– Кроме «черных петухов», – напомнил Никольский. – И катоблепа. По сравнению с тем буйством жизни, что мы видели на равнине, это, конечно, ничтожно мало. Но если на нас бросится очень одинокий «петух»…

– Полагаю, одинокого мы вдвоем как-нибудь одолеем, – шутливо отозвался Обручев. – А поторопиться стоит. Чувствуете, как заштилело?

Зоолог поднял голову. Действительно, бриз утих. Сизое небо ложилось на землю свинцовой плитой, и под ее тяжестью все замирало. Сордесы тянулись к гнездовьям, ящерочайки носились над головами, тревожно вскрикивая. Над западным горизонтом, сквозь белую дымку, затянувшую даль, проглядывала темная полоса туч.

– Похоже, будет шторм, – заметил Никольский. – Англичанам повезло, что они нашли бухту до того, как попасть в него.

– Зато не повезло «Манджуру», – ответил геолог, прибавляя шаг. В сапогах у него явственно чавкало. – Я рассчитывал, что корабль вернется сегодня. Тогда бы мы, по крайней мере, могли свалить на капитана ответственность за переговоры с англичанами и немцами. А так получается, что канонерка рискует переждать бурю в открытом море. Куда ее может унести и когда «Манджур» найдет обратную дорогу – бог весть.

– Если буря выйдет сильная, всякие переговоры придется прервать. Даже в гавани, на якоре, кораблям придется несладко, – проговорил зоолог.

– Сильная – это весьма скромно сказано, – проворчал геолог. – Мне кажется, что после Разлома погода будто сошла с ума. Догадываюсь почему: если мы и впрямь попали в прошлое, то климат здесь намного теплее, чем в нашу эпоху. И теперь по одну сторону линии Разлома может идти снег, а по другую – цвести розы.

– Но ведь линия же проходит через океан, – усомнился зоолог.

– Фигурально выражаясь, – отмахнулся Обручев. – Хотя непременно есть континент, этой линией пересеченный. Мы забыли об Антарктиде.

– Действительно, – согласился Никольский. – Но тогда получается…

Он осекся.

– Получается… – повторил он, – что вековой ледник Южного полюса подмывают сейчас теплые меловые воды. Или обдувают теплые ветра. На Северном полюсе, кстати, та же картина.

– Ну вот, – согласился геолог. – А вы говорите – шторм. Таких бурь Земля не видывала, верно, с допотопных времен.

– Я не об этом! – Никольский нервным жестом пригладил усы. – Полярные ледники тают. Похоже, что здешняя бухта не годится для постоянного поселения не только из-за вулкана. Очень скоро… в геологическом смысле… она окажется под водой целиком.

– И Петроград, – мрачно заключил Обручев. – Вот ведь… проклятье. Умеете вы обнадежить, Александр Михайлович…

Буря настигла охотников на входе в лагерь. Возможно, Обручев успел бы добежать до палатки, но ноги отказали ему, когда он увидел летящую по воде тень. Черные тучи накатывали на берег исполинской волной, и между небом и землей не было видно прогала. В миг, когда завеса накрыла палатки, геологу показалось, будто он лицом натолкнулся на мокрую, холодную штукатурку. А потом пришел ветер.

Фуражку унесло первым же порывом. Какое-то мгновение Обручеву думалось, будто и его сейчас подхватит под полы шинели и поволочет прочь, по вскипевшей воде. Потом тяжелая простынь смешанного с дождем ветра с оттягом ударила его по лицу, повалив наземь. Потемнело так, что геолог с трудом разбирал очертания палаток и колючей баррикады. Небо осыпалось тысячей сверкающих осколков, расколотое непрерывно вспыхивающими молниями, но синеватое блистание ничего не освещало – мир погрузился в лютый, жадный мрак. Что-то цеплялось из темноты, тянуло когтистые лапы, а ветер хлестал в лицо, сбивал с ног, вынуждал жаться к земле, нашаривать руками единственную надежную опору в пространстве, наполненном колючей водной пылью. Каждый шаг давался с натугой, и с каждым шагом вместе с теплом тела уходила надежда добраться до ненадежного убежища. В трех вершках от палатки, посреди лагеря, опытный исследователь ощутил себя беспомощным и одиноким, заплутавшим в бескрайнем просторе.

Потом пальцы его нашарили клапан палатки, чьи-то руки втащили ученого внутрь, в слепящий блеск одинокой лампы и душный жар чужого дыхания, тут же выметенный студеной метлой ветра.

– Однако! – просипел Никольский, всем весом прижимая к земле попытавшийся улететь край полотнища.

– Держите, вашбродь! – Горшенин затянул клапан, и в палатке стало тихо.

– Николай Егорович, – выдавил геолог, пытаясь выпутаться из ремня наплечной сумки. – Кажется, мы вас надолго стесним. До нашей палатки нам, боюсь…

– Дай бог нам всем без крыши не остаться, – проговорил лейтенант, с трудом перекрывая ослабевшим после болезни голосом грохот ветра. – Снесет, как пить дать…

Злобин вздохнул. После ранения он сильно осунулся, но глаза его потеряли нехороший лихорадочный блеск, так тревоживший зоолога. Похоже было, что опасность заражения отступила, и оставалось ждать, пока заживут раны, оставленные зубами и когтями стимфалиды. Скорее всего, дети и кони будут шарахаться от Злобина до конца его дней, но, по крайней мере, жизнь моряка оказалась вне опасности.

– «Поднял меня и заставил меня носиться по ветру и сокрушаешь меня».

– По вам, так это просто кара небесная выходит, – проворчал Никольский.

– Не кара, – лейтенант поднял палец. – «Господь говорил Иову из бури». Нам он ниспосылает испытание. – Он поворочался под одеялом. – Возможно, ему будет угодно лишить нас палаток.

Обручев только хмыкнул, пытаясь выпрямить ноги. В тесноте сделать это было трудновато.

– Палатку мы как-нибудь вчетвером удержим, – отозвался он. – Трудней будет дождаться, пока буря стихнет. Если Всевышний и желает испытать что-то, то, очевидно, наше терпение.

Дмитрий Мушкетов проснулся оттого, что его перестало мотать по койке.

Он не мог сказать, какой час на улице, – за иллюминатором стояла непроглядная темень. Корабль швыряло с волны на волну, но демонический голос бури, проникавший сквозь броню и переборки, утих. Черноту наполняли звуки штормовой ночи: скрип и скрежет, неясный гул, мерное биение поршней в паровых машинах, мелодии дерева и металла. В иное время молодой геолог, возможно, испытывал бы страх при мысли о том, что «Манджур» отдан на волю стихии. Сейчас им овладело облегчение оттого, что стихия отвратила свой мрачный взор от затерянного в океане корабля, пройдя мимо, к лежащим на восходе островам.

С осторожностью, нашаривая в темноте потерявшие привычность вещи, ученый зажег лампу. В ее тусклом свете можно было различить стрелки на циферблате. За непроницаемым слоем облаков поднималось в небеса невидимое солнце. Получалось, что страшная буря не помешала молодому человеку проспать большую часть ночи, хотя, спустившись с захлестываемой ледяными волнами палубы, он думал, что до самого утра ему придется сидеть, скорчившись, под негреющим одеялом, прислушиваясь к реву шторма и стонам гнущихся шпангоутов. Одежда, намокшая от первого шквала, конечно, за ночь ничуть не просохла. Пришлось, поминутно ударяясь то плечами, то головой, добывать из багажа сухую, вполголоса ругая себя: надо же было выйти на палубу без непромокаемого плаща.

В коридорах было одновременно клаустрофобически тесно и пугающе пусто. В такой обстановке принято описывать разные романтические ужасы, но никого страшней мичмана Шульца геолог не встретил. Румяная физиономия моряка поблекла от усталости.

– Что, Дмитрий Иванович, не спится? – с неубедительным интересом спросил моряк, пробираясь мимо прижавшегося к переборке Мушкетова к люку.

– Да я уже, признаться, выспался, – ответил молодой геолог, пытаясь понять, зачем вообще выбирался из каюты. Конечно, там душно и тесно… но в кают-компании не лучше, а на палубу в шторм лучше не соваться.

Шульц одобрительно мотнул головой.

– Однако. Ночью штормило немного.

– А сейчас? – полюбопытствовал Мушкетов.

За бортом выл ветер, но с невозмутимого остзейца сталось бы ответить «штиль».

– Стихает, – отозвался тот. – К полудню, должно быть, сможем повернуть обратно.

Геолог нахмурился. Навигация в Новом Свете вернулась к состоянию искусства: по незнакомым звездам, в неведомых морях ориентироваться с прежней точностью было невозможно. И куда буря занесла корабль, определенно моряки смогут сказать лишь по возвращении к уже знакомым берегам Земли Толля. Если «Манджур» не отнесло намного южнее отголосками течения.

– Я тревожусь за коллег, – вполголоса пояснил он. – В лагере. Бурей могло… Да и вообще, после рассказов уцелевших с «Фальконета»…

– Страшные байки это все, – убежденно проговорил Шульц. – Ничего с ними не случится.

Беседовать, перекрикивая рев бури, было почти невозможно. Пошевелиться, не рискуя сорвать с места подрагивающую под ударами ветра палатку, – тем более. Оставалось молча ежиться, с отвращением втягивая спертый, смрадный, стынущий воздух, то впадая в сонное забытье, то вздрагивая и просыпаясь. Было холодно. Казалось, что струи дождя за тонкой стеной брезента вот-вот начнут сосульками замерзать на лету. Сквозь плотную палаточную ткань ветер проходил, как сквозь марлю, выдувая остатки тепла, но не принося свежести. Некоторое время Обручев развлекал себя, пытаясь представить, как отреагируют на перемену погоды местные ящеры. Если хищники были, подобно птицам, теплокровны, то тератавр Катя походил на очень большую ящерицу. Вряд ли катоблепа смоет в море штормом, но при попытке представить себе засыпанного снегом динозавра геолог почувствовал, что его картина мира дает трещины. Гигантские бронтозавры, бредущие сквозь пургу, выхватывая из-под сугробов клочья ягеля…

Что-то заскреблось под краем брезента. Только тогда Обручев осознал, что буря стихает. Возможно, еще немного, и ему удастся выбраться наружу, не рискуя жизнью, доползти до своей палатки и там кое-как уснуть… И тут его скрутил ужас.

Что могло бродить вокруг палаток в опустевшем лагере, между погасшими кострами? И зачем пытается проникнуть внутрь?

– Ружье, – прошептал Никольский.

– Нету, – выдавил Горшенин, пытаясь отодвинуться от угрожающей стенки, не снося при этом палатку целиком. – Снаружи.

– «Наган», – проговорил Злобин гулко. Шевелились только иссеченные губы лейтенанта; лицо и тело застыли уродливой статуей, раскрашенной плывущими тенями. – В изголовье.

Боцманмат запустил руку под сброшенное одеяло.

– Не могу нащупать.

Край брезента заколебался под чьими-то лапами. Скрип и шорох стали слышней.

– Стимфалиды? – одними губами спросил Обручев.

Никольский мотнул головой:

– Нет. Может, «петухи».

Зашевелилась галька под краем палатки.

– Копает, – прошептал Горшенин, целясь из «нагана» в колышущееся полотно. – Щ-щас я ему…

– Стойте! – одернул Никольский. – Оно какое-то… маленькое.

Галька брызнула в стороны. Вместе с порывом холодного ветра в палатку просочилось мохнатое, жирное тельце размером не больше крупной крысы, расчерченное по-бурундучьи яркими полосками.

– Гора родила мышь, – прокомментировал Никольский в некоторой растерянности. – А мы перетрусили, надо же…

– Замерзла, что ль, болезная? – осведомился Горшенин, опуская пистолет.

Животное окинуло людей подслеповатым взглядом глазок-бусинок, не шевелясь и как бы позволяя рассмотреть себя во всех подробностях: от куцего хвостика до рыже-черной мордочки, странным образом напоминавшей причудливо изрисованные клювастые челюсти флагохвостов.

И чем дольше Обручев приглядывался к нему, тем сильней охватывал его необъяснимый страх.

– Сухаря тебе подкинуть? – спросил Горшенин у зверя. – Ну ладно, коли хочешь…

– Стойте! – снова одернул моряка зоолог. – Оно совершенно нас не боится.

– С чего бы? Непуганая, – с трудом выговорил лейтенант, морщась от боли.

– Здесь водятся «черные петухи». И стимфалиды. На этом берегу даже динозаврам ростом со слона есть чего бояться. – Зоолог провел рукой по воздуху над животным. Существо не дрогнуло, только проследило взглядом и поплотнее прижалось к земле. – Почему не боится она?

Зверушка повернула голову на звук. Обручев заметил, что у нее нет ушей, по крайней мере, выступающих из-под гладкого меха. В остальном она напоминала строением и размером обыкновенного хомяка: такая же толстенькая, обманчиво неуклюжая.

– На шмеля похожа, – пробормотал он. – Предупреждающая окраска?

– Мгм. – Никольский осторожно кивнул, не сводя взгляда со зверушки. – Я с ходу вспоминаю только одно млекопитающее со схожей расцветкой и схожими повадками.

Он примолк. Существо пошевелилось, втягивая воздух, потом сделало несколько шагов к лампе: должно быть, искало тепла. На пути ему попалась складка одеяла. Зверушка ткнулась в него носом, чихнула, продемонстрировав множество мелких зубов, и решительно разлеглась в ногах у лейтенанта Злобина.

– Не шевелитесь! – посоветовал зоолог сквозь стиснутые челюсти.

– Почему? – шепотом переспросил подозрительный Горшенин.

– Есть такое животное… тоже пестрое и бесстрашное. Называется «американский скунс», – вполголоса объяснил Никольский.

– Кто-кто? – нахмурился боцманмат.

– Как хорьки воняют, знаете? Скунс вдесятеро хуже и вдобавок выбрызгивает свои выделения на несколько шагов. От него медведи шарахаются.

У моряка отвисла челюсть.

– Так это она, может… пальнуть?

Зверушке не понравились переговоры за ее спиной: она приподнялась с належанного места и зашипела, снова показав зубы.

– Ну-ка, ну-ка… – Никольский невольно подался вперед. – Как интересно!..

Зверек фыркнул и задними лапами попытался прокопать ямку в одеяле – надо полагать, выражал безграничное свое презрение к двуногим строителям брезентовых хаток. Потом снялся с места и неторопливо потопал обратно, к пролазу под стеной палатки, откуда невыносимо дуло. Несколько секунд видны были его отчаянно шевелящиеся задние лапки, потом животное скрылось. Обручев поспешно прикопал дыру галькой и накрыл краем брезента для верности.

– У нее поразительные зубы, – сообщил Никольский всем, кто готов был его слушать – то есть ровным счетом никому из замерзающих в палатке. – Владимир Афанасьевич, вы, кажется, говорили, что палеонтологам известны ископаемые зубы меловых млекопитающих? Непременно надо будет сравнить. Ничего похожего на ее зубную формулу мне не приходилось встречать. Хотя, может быть, у китообразных… нет, там другое… У нее четыре пары резцов, вы заметили? И позади клыков…

– Нет, – отрезал геолог. Ему очень хотелось спать. – Будет день, Александр Михайлович, поймаем вам экземпляр, и препарируйте его, пока душа не успокоится. Где-нибудь по ветру от лагеря. А пока попробуем подремать, что ли.

– Я становлюсь слишком стар для экспедиций, – вздохнул Обручев, с благодарностью принимая от матроса кружку с чернильно-крепким чаем.

– Да полно вам, Владимир Афанасьевич, – Никольский зажмурился, стискивая такую же кружку в окоченевших ладонях. – Вы еще нас всех переживете. Я, знаете ли, сам не в первый раз в поле, но чувствую себя после этой ночи скверно.

– Эта ночь еще не кончилась, – проворчал геолог, оглядываясь.

Порыв ледяного ветра хлестнул его по лицу, и плечи вновь свело от боли…

Солнце взошло давно – время подбиралось к полудню, – но свет его не проникал сквозь тяжелые, брюхатые дождем тучи. Буря унялась еще к утру, но с океана по-прежнему накатывали шквал за шквалом, перемежаясь мгновениями холодной тишины, и за кратерной грядой гремели валы, накатывая на оголенный берег, и стоял над бухтой сизый полумрак, который даже вспышкам далеких беззвучных молний не удавалось разогнать.

Береговой партии очень повезло: то ли пологий склон кратера все же заслонил лагерь от полной ярости шторма, то ли буря промчалась, не касаясь земли, но палатки уцелели почти все, кроме двух, унесенных ветром, и пострадавших не было, если не считать промерзших и промокших. Едва стало возможно выбраться наружу без того, чтобы затеряться в кромешной темноте, рассеченной дождем, за дело мигом взялся Горшенин. Под его руководством матросы сволокли оставшиеся в окрестностях лагеря «угольные пальмы» на кострище. Правда, поджечь их не удавалось долго: смолистая мякоть стволов не желала заниматься под ударами порывистого ветра. Пришлось извести на растопку изрядную порцию ценного керосина. В конце концов посреди лагеря заполыхал костер, настолько огромный и жаркий, что к нему не удавалось даже приблизиться, зато давший немного света и позволявший понемногу сушить промокшую одежду.

– Катя удрала, знаете? – проговорил зоолог, ополовинив кружку с чаем.

Обручев помотал головой.

– Выдрала с корнем хвощ, к которому был привязана веревка, и удрала, – продолжил Никольский. – Я думал, перекусит, нет, какое там… Вот же глупая скотина. Зацепится еще за что, застрянет, удавится.

– Интересно, что делают здешние животные в такую непогоду? – задумчиво проговорил геолог. – Те же «петухи». Где пережидают дождь, снег? Крупные ящеры, мы знаем, откочевывают на юг зимой. А мелкие? Они вроде птиц, значит, их не должен цепенить холод. Чем они питаются тогда?

– Меня больше занимает другое, – азартно продолжил Никольский, дохлебывая чай. – Если подумать: вы же сами говорите, что уже лет пятьдесят палеонтологи знают, что одновременно с динозаврами существовали мелкие млекопитающие. Но ведь рептилии избегают областей с арктическим климатом! Почему в полярных регионах не сложилась теплокровная фауна? И почему никому не пришло в голову, что динозавры – это не совсем рептилии?

– Потому что… – Обручев примолк. – А ведь мы, если вдуматься, не знаем толком мезозойских ископаемых полярного климата. Вот и все. Мы уже имели не один случай убедиться, что нам очень мало известно о животном мире этой эпохи.

– И о растительном, – поддержал зоолог. – Кстати, вы не видели Владимира Леонтьевича?

Обручев оглянулся, нашаривая взглядом палатку ботаника.

– Нет, – ответил он, – мне кажется, я с ним после бури вовсе не сталкивался. Может, он еще спит?

– Разве что ему буря не позволила глаз сомкнуть всю ночь, – отозвался Никольский. – Я бы и сам не отказался… но…

Обручев поморщился. В его палатке тоже промокло насквозь все, что не было упаковано в походный мешок. В том числе пострадали одеяла, одежда и, что особенно раздражало геолога, оставленный в спешке полевой дневник, из которого теперь можно было делать папье-маше.

– Надо бы его разбудить, – промолвил он. – Мне отчего-то кажется, что после того, как вокруг нашей стоянки не осталось смоляных пальм, Павлу Евграфовичу непросто будет обеспечить лагерь дровами. А этот животрепещущий вопрос – по ботанической части.

Он шагнул к палатке ботаника и отдернул клапан.

Словно сквозь вату геолог услышал тревожное «Владимир Афанасьевич, что с вами?» Никольского.

Обручеву не раз доводилось видеть покойников – в последний раз два дня тому назад. И то, что ботаник Комаров был мертв, поразило его, но не потрясло. В оцепенение геолога вогнало выражение иссиня-бледного лица. На нем застыли, смешавшись, адская мука и немыслимый ужас.

– С добры… – начал Никольский, заглядывая геологу через плечо, и осекся.

– Надо позвать лейтенанта, – проговорил Обручев, не сводя глаз с мертвеца. – Пусть… псалтирь почитает.

Он машинально перекрестился.

– И Павла Евграфовича, – добавил зоолог. – Вторую уже могилу придется кому-то долбить. Проклятое место, право слово.

– Сердце сдало, – решил Обручев. – В бурю…

– Нет, – Никольский покачал головой. – Смотрите.

– Куда? – не понял геолог.

– Рука. На запястье.

Теперь Обручев увидел: жирная запятая запекшейся крови.

– Он умер от яда, – уверенно произнес зоолог. – Что-то забралось к нему в палатку, как та зверушка. И ужалило.

– Укусило, – поправил геолог.

– Нет. Ранка только одна.

Оба замолкли. Обручев вернул клапан палатки на место, скрывая жуткую гримасу на лице покойника.

– С каждым часом этот берег становится все опаснее, – не выдержал напряжения Никольский.

– Ядовитые гады и хищные твари – еще не самая большая опасность, – мрачно посулил Обручев, покосившись на темнеющий вдали силуэт британского корабля, едва видимый во мгле над водой. – Когда же вернется «Манджур»?

– Не раньше завтрашнего дня, – уверенно ответил зоолог. – Я спрашивал у лейтенанта: в такую погоду к берегу приближаться – смерти подобно. Утихнет шторм, тогда можно будет войти в бухту. Если, конечно, «Манджур» ее отыщет к этому времени – мало ли куда его могло отнести.

О том, что корабль мог и не пережить бури, он не заговаривал.

– Вы, Владимир Афанасьевич, побудьте пока с усопшим, – проговорил Никольский. – Я позабочусь…

Он отошел, не договорив – о чем. Обручев остался. Несколько мгновений он смотрел на промокшую палатку.

– Проклятье, – с силой пробормотал он, пнув кучку щебня. Хотелось сорвать на чем-нибудь разочарование и злость, порожденные бессилием. Но ничего подходящего не нашлось. – Проклятье. Проклятье.

Открыв глаза, Майкл Харлоу с удивлением осознал, что пытается расстегнуть кобуру висевшего над койкой револьвера. Лишь затем он расслышал негромкое постукивание и понял, что именно этот звук заставил его протянуть руку за оружием. Стук в дверь каюты был непривычный – и вымотанный почти суточным бодрствованием рассудок определил его как опасность прежде, чем капитан-лейтенант проснулся до конца.

– Какого дьяв… Кто там?

– Это я, Майкл.

Голос «Бороды», пусть и странно искаженный, невозможно было не узнать, но лишь распахнув дверь, Харлоу окончательно поверил в реальность происходящего.

– Сэр? Что-то случилось?

– Случилось. Нет-нет, – быстро добавил Крэдок, увидев, как старший офицер напрягся, словно готовясь к прыжку, – не в этом смысле. Будь это еще одна буря или напади на нас огнедышащий ящер размером с броненосец, я бы послал за вами вестового. В этом смысле, хвала Господу, все в порядке.

– Тогда… – Харлоу с трудом сдержал зевок, – в чем дело, сэр?

– Может, – Крэдок оглянулся на коридор, причем взгляд его сложно было назвать иначе, чем «вороватый», – вы сначала позволите мне войти, Майкл?

– Да, сэр, конечно же, проходите. Прошу прощения.

На самом деле Харлоу с огромным удовольствием оставил бы Крэдока за порогом. И дело было даже не в том, что пронесшаяся над бухтой буря и устранение ее последствий выжали из капитан-лейтенанта силы буквально досуха, ничуть не хуже, чем валики в корабельной прачечной – воду из матросских форменок. Просто даже в нынешнем полусонном состоянии Майкл превосходно сознавал, что явиться – или, вернее, прокрасться – в каюту старшего офицера могла заставить капитана лишь очень веская причина. И узнавать эту причину Харлоу отчего-то совершенно не хотелось.

– Присаживайтесь, сэр.

– Благодарю вас, Майкл.

«А ведь он здорово сдал за последние дни», – подумал старший офицер. Дело даже не в седых волосах или морщинах – на пятом десятке редко кто из моряков обходится без этих знаков отличий. Нет, изменения не были настолько внешними – по крайней мере, пока. Но привычный Харлоу бравый каперанг исчез – на стуле перед ним сидел, сутулясь и понурив голову, сломленный непосильной ношей старик.

– Сэр…

– А… простите, Майкл. Я задумался… задумался, с чего начать наш разговор. Несколько непривычно… – Крэдок снова замолк.

– Мы и находимся в несколько непривычном плавании, сэр, – нарушил затянувшееся молчание Харлоу.

– Да, – слабо улыбнулся каперанг, – чертовски верно подмечено. Я как раз и думал… то есть хотел спросить: что вы, Майкл, думаете о сложившейся ситуации?

Харлоу потребовалось секунд двадцать, чтобы понять, вернее, попытаться угадать, которая из ситуаций интересует капитана «Бенбоу». Еще почти полминуты он потратил на размышления: стоит ли быть с Крэдоком откровенным и насколько далеко?

– Полагаю, нам все же больше повезло, чем нет, сэр. По крайней мере, мы теперь сможем спокойно ждать помощи, а не посылать людей, пусть даже и добровольцев, на скорлупках в этот адский котел на границе миров. При всем уважении к лейтенанту Додсону и его квалификации яхтсмена… это были бы далеко не шлюпочные гонки.

– Да-да, тут вы, разумеется, правы, идея юного Додсона была слишком рискованна, – рассеянно кивнул капитан. – И конечно же, хороший, крепкий корабль, вроде этого «Ильтиса», имеет намного большие шансы благополучно вернуться назад.

– Надеюсь на это, сэр. И чем быстрее, тем лучше. Нам и так придется урезать пайки, а если помощь задержится… – Харлоу замялся. – Сэр, я бы все-таки просил вас еще раз подумать над моим предложением…

– Передать на «Ильтис» и корабль русских часть команды «Бенбоу»? Я думал над ним и… знаете, наверно, в чем-то вы правы…

Это признание удивило Харлоу едва ли не больше, чем сам факт визита каперанга. Еще бы: вчера, на мостике Крэдок не просто высказался против идеи первого офицера – он разбил, разнес ее на мелкие кусочки, а затем сплясал на них победный танец.

– …На корабле, вроде этой германской канонерки, наши бравые парни… под командованием, разумеется, опытного, знающего свое дело офицера… да, они в два счета добрались бы назад. Особенно если, – запрокинув голову, Крэдок коротко-визгливо хохотнул, – всякие тевтоны не будут мешаться у них под ногами.

Харлоу тоже улыбнулся – одними губами, отчего улыбка выглядела словно приклеенной к лицу. На самом деле ничего смешного капитан-лейтенант в шутке Крэдока не нашел.

– Да, это было бы прекрасно. – Каперанг прекратил смеяться так же внезапно, как начал. – Увы, но вряд ли капитан Нергер согласится уступить нам свой корабль. Разве что, – голос Крэдока упал до едва слышного шепота, – мы его убедительнейшим образом попросим об этом. Что скажете, Майкл?

«Вы рехнулись, сэр!» – именно такой была первая мысль капитан-лейтенанта, и он едва не выпалил это вслух. Эмоционально… хотя в данном случае это была не эмоция, а чистой воды диагноз. «Бедный старик! – с жалостью подумал Харлоу. – Рассудок не выдержал. Слишком уж много на него свалилось последнее время – целый новый мир».

– Не совсем понимаю, что вы имеете в виду, сэр, – сказал он.

– Хотите, чтобы я говорил начистоту, – понимающе кивнул каперанг. – Ну что ж… капитан-лейтенант Харлоу, я считаю, что мы должны… мы обязаны захватить германскую канлодку! Этого требует наш долг перед нашей родиной и Его Величеством, и мы должны исполнить его! Англия ждет от нас этого!

«Господи, какая патетика! – тоскливо подумал Харлоу. – Какая блестящая демонстрация прославленной отваги капитана Крэдока! Жаль только, декорации неподходящие. На мостике, под аккомпанемент вражеских снарядов этот парафраз Нельсона выглядел бы уместнее, а здесь… ладно, я тоже доиграю свою роль».

– Наш долг требует без всякого повода напасть на военный корабль другой страны? – с деланым изумлением произнес он. – Даже двух стран… ведь русская канонерка может вернуться в любой момент. Я правильно понял ваши слова, сэр?

– Этого требуют интересы Империи. А повод, – Крэдок махнул ладонью, – при желании можно найти. Главное – иметь это желание, Майкл, проявить должное рвение… и будьте уверены, награда, заслуженная награда…

– Можете не продолжать! – перебил каперанга Харлоу. – Я понял вас, сэр… и считаю своим долгом, – первый офицер старательно выделил это слово, – заявить, что не разделяю ваше мнение. Я считаю, что наилучшим вариантом для нас было бы остаться в этой бухте и ждать, пока…

– Ждать… – Крэдок подался вперед, глаза его блестели, – ждать, пока кто-то из этих «флотов младшей лиги» протянет нам руку помощи… разумеется, после того, как урвет себе лучшие куски от Нового мира? А имеем ли мы на это право, Майкл? Сидеть сложа руки в то самое время, когда другие, более везучие, лишают Британскую империю будущего?

«Или кое-кто лишается шанса стать вторым Бобом Клайвом», – мысленно усмехнулся Харлоу.

– Прошу прощения, сэр, но к чему эти громкие слова? Если предположения насчет природы этого нового мира верны, то перед нами величайшее географическое открытие в истории человечества. Даже Колумбу не выпадал подобный шанс…

– Именно! – с жаром подхватил каперанг. – Именно, Майкл. И лишь от нас зависит, получит ли наша родина достойную ее величия часть этого нового мира. Сейчас, в самом начале гонки, решающими могут оказаться даже не дни – часы! Тот, кто первым… чья держава объявит эти земли своими… тот получит все, все богатства этого нового мира. Вспомните, как это было в Америке, Майкл, раз уж вы упомянили Колумба! Он, Кортес и другие в считаные годы превратили Испанию в самую могущественную державу тех времен. И нам, я имею в виду англичан, пришлось потом и кровью отвоевывать себе место под солнцем. А теперь эта история может повториться… – от волнения Крэдок даже чуть привстал, – уже повторяется!

– Сядьте, сэр, – мягко произнес Харлоу. – Признаюсь, я не был первым по истории, но, насколько я помню, испанцы со своими конкистадорами пришли на готовое. Им надо было только собрать урожай с индейских царств… как мы собрали его в Индии. Судя же по рассказу немецкого капитана, здешние «индейцы» готовы разве что разнообразить всякими Кортесами свое обеденное меню.

– Вы полагаете, я преувеличиваю?! Взять хотя бы эту бухту. Ничего похожего мы не видели на всем пути вдоль побережья! Ни-че-го, Майкл! А значит, этот залив может оказаться важнее Гибралтара и Мальты, вместе взятых!

– Мы плыли вдоль побережья всего несколько дней, – возразил первый офицер. – И в любом случае… сэр, то, что вы задумали, – это фактически повод к войне, большой войне. Возможно, эти земли в любом случае станут яблоком раздора, но я не считаю, что мы должны начинать войну здесь и сейчас. При всем моем к вам уважении, сэр! – с внезапно прорвавшейся горечью выдохнул Харлоу.

Крэдок медленно поднялся со стула. Еще миг назад он надеялся переубедить своего офицера, но последняя фраза поставила жирную точку над «i».

– Что ж… – с тяжелым вздохом произнес он. – Мне очень жаль.

– Мне тоже, сэр, – стеклянно глядя перед собой, негромко проронил Харлоу. – Очень, очень жаль.

– …Но атака, – докончил капитан, – начнется перед рассветом.

Отто Шнивинд оперся о переборку и потряс головой, пытаясь разогнать серый туман перед глазами. Усталость свинцовыми погонами легла на плечи.

В закрытой бухте, на якоре, «Ильтису» удалось пережить первый сокрушительный удар шторма. Лейтенант с содроганием думал о том, что могло бы случиться, застань непогода канонерку в море, по другую сторону клыкастых скал, обозначавших вход в заливчик. Но последующие сутки слились для офицеров и матросов корабля в непрерывный аврал, когда буря рвала снасти с голых рей, когда «Ильтис» мотало на якорных цепях, словно последний листок на березке, когда казалось, что с минуты на минуту из трюма донесется глухой удар и сквозь пропоротые донными камнями борта хлынут внутрь морские воды. Были минуты, когда лейтенант завидовал оставшимся на берегу с майором Форбеком. Потом сквозь мглу в голове пробивалась мысль, что там, на продутой ветрами пустоши, где не росли даже деревья и только хвощи и папоротники царапали горизонт, ничуть не лучше.

Но теперь буря утихла. Отто успел даже поспать в промежутке между вахтами, но усталости это не сняло.

– Ну… цып-цып-цып… – донеслось до лейтенанта сквозь полуоткрытую дверь. Отто невольно вслушался. Голос доктора Хеске звучал умоляюще, почти заглушая еле слышный посвист.

Лейтенант заглянул в кладовую, да так и замер.

При отплытии из Циньдао на борт канонерки погрузили, помимо галет, солонины и прочего осточертевшего любому военному моряку провианта, несколько десятков живых кур. Куры так и не увидели Нового Света, отправившись еще до Разлома в офицерский котел, а вот клетка от них осталась, занимая место в одной из кладовых. Перед ней и сидел на корточках корабельный медик, а по совместительству полигност и полиглот доктор Хеске. Только теперь клетка была туго заплетена проволокой поверх крупной сетки и деревянного каркаса. А главное – вовсе не пустовала.

Забившись в дальний угол, как можно дальше от доктора и почти в той же позе, нелепым отражением сидела, как показалось лейтенанту вначале, крупная черная птица.

– Цып-цып… – пробормотал Хеске, едва не уткнувшись носом в сетку.

Когти процарапали немузыкальный аккорд на железных струнах перед самыми его глазами. Врач шарахнулся, усевшись прямо на пол.

– Доктор, что это? – заинтересованно осведомился Отто, перешагнув через комингс.

– Это, герр лейтенант… – Хеске тяжело поднялся на ноги. – Не знаю что. Наш первый живой образец.

Он торопливо отряхнулся.

– Поймали перед самой бурей. У лагеря на берегу. Верите, нет – накрыли пустым мешком и так скрутили.

Существо в клетке беззвучно приоткрыло клюв… нет, пасть: в неярком свете лампы блеснули острые зубы, похожие на крошечные наконечники копий. Будто из темноты на людей собралась наступать лилипутская фаланга. Круглые глаза, взблескивающие зеленым огнем, следили за каждым движением.

– Да, русские говорили об этих тварях – «черных петухах». Но… – Отто взмахнул рукой, не в силах подобрать слов. – Что оно такое?!

– Птица. Ящер. Зверь. – Хеске небрежно махнул рукой. – Порождение первобытного хаоса. Дело в климате.

– Что? – Лейтенант с трудом оторвал взгляд от зеленых глаз чудовища.

– Моя теория. Жаркий климат древних эпох. Холодное дыхание севера кристаллизует! – Хеске многозначительно поднял палец. – Смешение черт – антагонизм нордической ясности. Допотопные твари Нового Света – прообразы будущего: неясные, смутные. Расплывчатые. Им предстоит ощутить на себе поступь ледникового периода. Холод приносит порядок. Холод придает жизненные силы! Германская раса была откована ледяными молотами в горниле севера! Холод закаляет!

– Да? – скептически поинтересовался Шнивинд. – Тогда почему на вас свитер, доктор?

Сбившись с мысли, Хеске растерянно оглядел собственное брюшко, будто обвиняя его в измене и предательстве расы.

– Не важно, – без особого убеждения пробормотал он.

– Чем вы его кормите? – перевел лейтенант разговор на менее скользкую тему.

– Пока ничем, – признался врач. – Нужно мясо. Свежее мясо. А свежего больше нет.

– Так, может, оно от голода на вас бросается? – предположил Отто.

– Может быть, – неожиданно легко согласился Хеске. – Но! Эти твари нападали на людей. Уже дважды. Первобытная злоба? Может быть. Или недостаток пищи на пустынном берегу.

Отто вспомнил непрерывную череду мигрирующих динозавров. Если «сороки», по словам русских, стаей легко добывали ящеров-титанов, то их меньшие сородичи, очевидно, могли бы справляться с флагохвостами. А тех было очень много.

– Вряд ли, – покачал он головой. – Отойди от берега на несколько километров, и добычи там хватит на легион таких «петухов».

Тварь издала мучительный, сдавленный писк, резавший уши, точно скрежет ножа по стеклу, и снова бросилась на сетку. Когти на передних лапах нашарили слабое место: проволока лопнула. Отто вскинулся было и тут же замер: сетка держалась. Хеске молча вскинул руку, требуя внимания.

Зверь ткнулся мордой в оборванную проволоку, отдернул голову. Приоткрыв пасть, он попробовал на зуб вначале крепкую часть сетки, потом пострадавшую. Попытался перекусить проволоку – не вышло. Задумался, склонив голову набок и еле слышно посвистывая.

Потом впился когтями крыльев в крышу клетки и заколотил по сетке жуткими когтями-кинжалами задних лап. Отто буквально слышал сквозь грохот и писк, как рвется тонкая проволока, стальная нить за нитью.

Доктор Хеске среагировал быстрей. Ухватив с полки жестяную коробку, он с размаху треснул зверя по торчащим сквозь крышку клетки пальцам. Тварь свалилась на дно и зашипела.

– Ц-цум доннерветтер, – просипел врач, роняя коробку.

– Я скажу боцману, пусть пришлет матросов укрепить клетку, – сказал Отто, глядя на бессильно буравящую людей взглядом черную тварь.

– Да, п-пожалуйста, – ответил Хеске. – Вы заметили… Да! Вы заметили какой-то шум?

Лейтенант прислушался.

– Идемте, доктор, – скомандовал он. – И заприте дверь. Нам сейчас будет не до зверья.

– Что случилось?

Нергер даже не пытался скрыть раздражение. Этим вечером он долго не мог заставить себя уснуть, но удалось ему это лишь час назад. Стук в дверь и просьба срочно подняться на мостик вырвали капитана из тягучей, без сновидений, дремоты, преподнеся взамен боль в висках и противный вкус в пересохшем рту.

– На «адмирале» какая-то суета, господин капитан, – доложил вахтенный офицер. – Все началось минуты четыре назад, со взрыва около их правого борта.

– Взрыва? – недоверчиво повторил Нергер. – Вы уверены, мичман?

– Я в тот момент находился за рубкой, господин капитан, – чуть смутившись, ответил мичман. – Вахтенный сигнальщик, матрос Бремер, сказал, что это было похоже именно на небольшой взрыв.

– Понятно.

Хмурясь, капитан «Ильтиса» взял бинокль и навел его на броненосец. Тот был затемнен – горели только штаговые и гакабортные огни, – но все же Нергер сумел разобрать, что британцы… спускают на воду шлюпки. Причем, похоже, все. Неужели броненосец тонет? Но тогда почему не дан сигнал «Терплю бедствие»? Что, черт побери, у них там произошло?

– Боевая тревога! – скомандовал Нергер. – Экипажу занять места. Сигнальщик – запрос на «Бенбоу»: «Что произошло? Нужна ли помошь?»

Ответа с броненосца пришлось ждать на удивление долго. Лишь когда переполненные людьми шлюпки отвалили от его борта и начали продвигаться к «Ильтису», на мостике британского корабля замигал сигнальный фонарь.

– «На наш корабль было совершено нападение, – вглядываясь в короткие вспышки ратьера, прочитал сигнальщик. – Приказываю принять на борт досмотровую партию».

– Мой бог, ну и наглецы! – не выдержал фон Горен. – «Приказываю»…

В этот момент «Бенбоу» направил прожектор на канлодку. После ночной темноты слепяще-белый свет был почти болезненно ярок. На крыше рубки «Ильтиса» дежурный унтер, в свою очередь, нацелил боевой прожектор канлодки сначала на броненосец, а затем – на лодки между кораблями.

– Эта досмотровая партия, – первый офицер, щурясь, пытался из-под ладони разглядеть силуэты британских шлюпок, – больше похожа на команду для абордажа.

– Еще как похожа! – буркнул Нергер и, развернувшись к сигнальщику, приказал: – Передавай: «В просьбе отказано! Для разбирательства готовы принять группу не более трех человек». И… лейтенант фон Горен!

– Да, господин капитан?

– Если они не ответят… – Нергер поправил фуражку, – а они, скорее всего, не ответят, пусть скорострелка даст очередь в воду перед шлюпками.

– Слушаюсь!

Первая очередь, поднявшая ряд пенных фонтанов метрах в тридцати перед шлюпками, не произвела на британцев ровно никакого впечатления. Убедившись в этом, Лотар – помянув сквозь зубы чертовых лайми – приказал «положить» следующую как можно ближе: «Чтобы здешняя водичка охладила их чокнутые головы!»

Его приказ был исполнен с истинно тевтонской аккуратностью – если не брать во внимание тот факт, что наводчик не решился стрелять перед шлюпками, побоявшись, что чугунная граната срикошетит от поверхности моря или, наоборот, пройдет лишний метр под водой. Короткая цепочка разрывов расшвыряла весла правого борта у вырвавшегося чуть вперед вельбота. Вместе с водой на доски брызнула кровь – сразу трое матросов «Бенбоу» оказались задеты осколками.

На этот раз британские шлюпки замедлились и…

– Всем укрыться! – крикнул Нергер, увидев, как матросы в шлюпках вскидывают карабины.

Капитан первого ранга Кристофер Крэдок увидел то же самое, только вблизи – он решил самолично возглавить первый отряд абордажников. Чего в этом решении было больше: желания разделить опасность со своими людьми, показной храбрости, а может, отчаянной надежды, что шальная немецкая пуля разом решит все проблемы, – об этом так никто никогда и не узнал. Как и того, что именно заставило каперанга в тот злосчастный миг вскочить и заорать: «Огонь! Бейте их, парни!», хотя планом столь раннее начало перестрелки вовсе не предусматривалось.

– Быстрее, быстрее! В рубку, живо! – последняя фраза Нергера адресовалась стоявшим на мостике.

Мигом позже над головой капитана «Ильтиса» прожужжала пуля – начался первый морской бой в Новом Свете.

Простое сравнение кораблей по справочнику «Джейн» – тому самому, которым размахивал фон Горен на мостике канлодки, – не оставляло «Ильтису» шансов с любой из мыслимых точек зрения. Одного лишь попадания из чудовищных шестнадцатидюймовок броненосца с избытком бы хватило для превращения канонерки в облако горящих щепок. Схожего, хотя и менее зрелищного, результата могли достичь и шестидюймовые орудия вспомогательной батареи.

Однако подобный исход боя Крэдока совершенно не устраивал. Каперангу нужны были не щепки, а «Ильтис», желательно – в как можно более целом виде. Поэтому всем канонирам броненосца, включая даже расчеты «гочкисов» противоминных батарей, было категорически запрещено стрелять в сторону немцев. По мнению каперанга, простого численного преимущества в сочетании с эффектом внезапности должно было более чем хватить для захвата «посудины колбасников». Мысль же о том, что при таком раскладе орудия «Ильтиса» могут оказаться весомее карабинов абордажной партии, Крэдока не то чтобы совсем не посещала, скорее, он старательно гнал ее прочь.

Немцы же пока были скорее удивлены наглостью нападавших, чем испуганы их количеством. Толпа туземцев с ружьями – это был как раз тот противник, для действий против которого и проектировались германские колониальные канонерки. Британские матросы в данный момент отличались от дикарей лишь тем, что вели огонь с весьма неустойчивой платформы – и не имели возможности разбежаться. Единственным их успехом пока стал разбитый боевой прожектор «Ильтиса», в который, собственно, и целилось подавляющее большинство стрелков. И хотя устроенный Леттов-Форбеком «грабеж средь бела дня» слегка ухудшил огневые возможности канлодки, оставшейся четверки скорострелок вполне могло хватить для «избиения младенцев» – даже без их старших сестричек калибра 88 миллиметров.

К счастью для британцев, командиру морской пехоты броненосца удалось отговорить капитана от его первоначального намерения атаки в стиле «броска легкой бригады». Майор Кармонди не был гением пехотной тактики, предпочитая ей физподготовку, благо сил у поджарого сорокалетнего джентльмена пока еще вполне хватало на утреннюю пробежку в пару миль и на два раунда бокса с друзьями по клубу. Но его знаний и опыта вполне хватило на то, чтобы не пытаться запрячь в одну телегу коня и лань, а также складывать все яйца в одну корзину. Полностью приняв и одобрив идею Крэдока «в общем», он сумел продавить свой план атаки. Пока гребные шлюпки «Бенбоу» изображали из себя большую и красивую мишень на кратчайшем пути к «Ильтису», спущенные с дальнего от канонерки борта два паровых катера по широкой дуге пытались осуществить заход во фланг и тыл немцев. Кармонди лично возглавил эту группу, отобрал для нее своих лучших людей, имел все основания надеяться на успех – и сейчас с ожесточением выкручивал свой правый ус, заодно припоминания все известные ругательства и молитвы.

Катера шли на малом ходу – чтобы не выдать себя снопами искр – и к моменту начала стрельбы находились примерно в сотне метров за кормой «Ильтиса». Еще бы пару минут и…

…и за это время чертовы тевтоны наверняка превратят основную десантную группу в кровавый фарш.

Окончательную черту под колебаниями майора подвел грохот кормовой 88-миллиметровки. Фонтан разрыва взметнулся перед шлюпками – Нергер еще не терял надежды закончить дело хотя бы малой кровью, – но следующий снаряд вполне мог разорваться в одной из них.

– Боже всемогущий! – выдохнул Джон Гарланд. – Их же сейчас всех утопят, как слепых котят. Сэр, – развернулся он к стоявшему рядом старшему офицеру, – неужели мы не можем… неужели мы ничего не предпримем?!

Капитан-лейтенант Харлоу ответил не сразу. При первых же выстрелах он вцепился в ограждение мостика, да так, что сейчас с трудом смог оторвать пальцы от леера. Усилия одной только воли было недостаточно – ладони будто судорогой скрутило.

– А что мы можем предпринять, Джонни? – с горечью произнес он. – У нас есть приказ… и он связывает нас по рукам и ногам.

– И нам остается лишь стоять и смотреть?

– И молиться за их души, – без всякого сарказма отозвался Харлоу. – Это наиболее полезное, что нам осталось, хотя… А ведь и в самом деле, – разом повеселев, добавил он, – нам запрещено стрелять, но сняться с якоря нам никто не запретил. Передайте в машинное, – обернувшись к рубке, скомандовал он, – развести пары!

Как ни странно, но поначалу крах плана Кармонди обернулся для британцев удачей. Подход катера, как это планировалось изначально, с правого борта, и расчеты кормовых орудий оказались бы защищены щитами. Но со стороны кормы длинная очередь картечницы жутким свинцовым вихрем прошлась по палубе юта до самой рубки.

Немцы отреагировали на новую угрозу почти сразу, перенацелив на катера две скорострелки на крыльях мостика. Проблема, однако, заключалась в том, что расчетам пушек пришлось выискивать свои цели в темноте, по вспышкам выстрелов и снопам искр из труб. Самих же канониров освещал – и слепил – прожектор «Бенбоу». Вдобавок стволы скорострелок имели довольно небольшой угол склонения. Катера, после начала стрельбы давшие «самый полный», очень скоро попали в «мертвую» зону под кормой. А еще спустя полминуты морские пехотинцы Кармонди – с кортиками в зубах и парой револьверов за поясом – начали карабкаться на борт канлодки.

Тем временем гребные шлюпки «Бенбоу», уходя из-под луча своего же прожектора, разделились на две неравные части. Большая часть их – а точнее, пять – стала забирать правее, смещаясь в сторону кормы канлодки. Но две – гребной катер и гичка, – с самого начала бывшие на левом фланге атакующей флотилии, попытались раствориться в спасительной темноте слева от луча. Матросы на веслах старались изо всех сил, но… им не повезло. После очереди с катеров Кармонди на канлодке ни осталось даже малейших сомнений относительно намерений англичан, приказ Нергера «Огонь на поражение!» лишь на долю секунды опередил грохочущий раскат носовой пушки. Первый же снаряд угодил точно в гичку, не оставив находившимся в ней и тени шанса. Старшина катера попытался спастись, резко перекладывая руль, но уже третьим выстрелом наводчик с «Ильтиса» уложил снаряд в паре метров от шлюпки. Взрыв тяжелого снаряда опрокинул катер набок, отправив большую часть британских моряков прямиком на рандеву со Всевышним, а меньшую – в холодную воду лагуны, быстро приобретавшую красноватый отблеск.

Следующий снаряд должен был поставить окончательную точку в этой короткой трагедии, но в этот момент у Лотара фон Горена появилась куда более важная цель для единственной действующей 88-миллиметровки. По «Ильтису» начала стрелять противоминная батарея английского броненосца.

Задача перед каждым из участников артиллерийской дуэли стояла довольно сложная. Расчетам британских «гочкисов» требовалось с почти километровой дистанции поразить цель размером с орудийный щит – и пробить его. Немцам же в одиночку – в машинном отделении только начали разводить пары, развернуться и ввести в действие второе носовое орудие «Ильтис» смог бы лишь через четверть часа – предстояла дуэль почти с десятком скорострельных орудий. Впрочем, уже вторым выстрелом загасив, а точнее, сметя за борт прожектор вместе с расчетом, подчиненные фон Горена заметно усложнили задачу для наводчиков броненосца.

Однако наибольшую опасность, с точки зрения Нергера, представляли уже высадившиеся на «Ильтис» британцы. Практически беспрепятственно заняв кормовую часть палубы – командовавший там мичман был сбит одной из первых очередей с катера, а заменивший его унтер приказал отступать к рубке, – абордажники Кармонди уже один раз попытались прорваться в носовую часть. Однако два оставшихся на борту «максима» почти сразу же убедительно доказали британцам, что наступать по узкому проходу навстречу потоку свинца – не самое лучшее занятие в любом из миров. Попытка использовать для поддержки картечницу катера тоже провалилась благодаря Отто – он просчитал этот ход и успел расставить стрелков на полубаке вдоль фальшборта. Даже в темноте стрелять по катеру длиной почти 20 метров было не очень сложной задачей – некоторые из матросов успели расстрелять по две обоймы, прежде чем изрешеченный «миноносец 2-го класса» отполз назад, под прикрытие кормы канлодки.

После этой неудачи Кармонди решил, что с дальнейшими атаками ему стоит обождать до подхода основных сил десанта. Сейчас при нем осталось чуть больше двадцати человек – из сорока высадившихся первоначально. Этого, по мнению майора, едва хватало, чтобы отбить возможную контратаку тевтонов. Когда же подойдут шлюпки…

– Когда подойдут шлюпки, нам конец. – На самом деле лейтенант цур зее выразился еще грубее. Вид его, впрочем, тоже мало соответствовал уставу: фуражки нет, мундир с правой стороны изорван осколками…

– Слишком уж нас мало.

– Знаю, – кивнул Нергер. – Черт! Надо было вернуть Форбека. Сейчас нам не хватает именно его людей…

– …и его пулеметов, – добавил фон Горен.

– Нам скорее пригодилась бы мортира, – задумчиво произнес Отто. – С пулеметами, будь их два или все шесть, нам все равно не прорваться мимо рубки.

– Мы пока еще контролируем подпалубные помещения, – напомнил артиллерист. – Если организовать через них отвлекающую атаку…

Фон Горен осекся – очередной британский снаряд задел мачту и, отлетев под углом, лопнул над водой, осыпав черные волны шипящим дождем осколков. Два следующих – как и большинство их предшественников – впустую рассекли воздух над канонеркой. Опасаясь повредить свой «обратный билет», британские артиллеристы брали слишком высокий прицел.

– Мортира, – повторил первый офицер. – Или хотя бы ручные бомбы. Помните, майор предлагал сделать такие… наподобие тех, что применяли русские в Порт-Артуре. Гильза от малокалиберного снаряда, огнепроводный шнур…

– Подрывные патроны! – Лотар картинно хлопнул себя по лбу. – Мой бог, как я мог забыть о них!

– А ведь это, пожалуй, шанс, – пробормотал Отто. – Дать им изготовиться к атаке… они при этом наверняка столпятся около надстройки. Если мы в этот момент накроем их взрывчаткой… – Лейтенант цур зее замолк, пережидая грохот 88-миллиметровки. – …И одновременно атакуем снизу, через люки…

– Насколько я помню, – произнес Нергер, глядя куда-то за плечо первого офицера, – эти подрывные патроны довольно слабы.

– Можно соединить их друг с другом, сделать связку! – горячо возразил фон Горен.

– Можно, – согласился капитан, и скользнувшая по его губам улыбка отчего-то заставила артиллериста вздрогнуть. – Но у меня появилась еще одна идея.

Для «черного петуха» последние сутки были далеко не лучшими в жизни. Сначала он всю ночь просидел в укрытии под камнями, прячась от бури. Покинув убежище на рассвете, он встретил не привычную добычу, а каких-то невиданных доселе двуногих существ. В другое время ящер, скорее всего, не рискнул бы нападать, но в этот раз чувство голода взяло верх над осторожностью падальщика. Затем был удар прикладом по голове, долгое беспамятство, тесная клетка, а вокруг – совершенно незнакомая обстановка, заставлявшая «петуха» то вжиматься в дальний угол клетки, то в порыве бешеной ярости вгрызаться в стальные прутья. Его тыкали палкой под ребра и били по пальцам жестянкой. Вдобавок он по-прежнему был голоден – опасаясь за сохранность ценнейшего экземпляра, доктор Хеске велел кормить пленника только свежатиной, а добытых Отто флагохвостов уже успели сварить.

Разгоревшийся вокруг бой, подъем на мостик и напутственный выстрел над самой головой, разумеется, не внесли успокоения в крохотные мозги «петуха». Вылетев из клетки, он в два прыжка достиг дальнего конца мостика, а третьим – махнул через ограждение…

…и приземлился прямо на спину одного из готовившихся к атаке британцев. Последовавший дикий вопль – пытаясь удержаться, «петух» располосовал матросу спину до костей – и, главное, запах крови стали последними соломинками. Пожалуй, даже бомба из мортиры, о которой так мечтал Отто Шнивинд, не смогла бы произвести в толпе британцев столь опустошительного эффекта, как этот обезумевший динозавр.

– Да проснитесь же!

Чья-то рука грубо трясла Обручева за плечо, вытаскивая из глубин тяжелого, кошмарного сна.

– Проснитесь!

Ученый с недоумением обнаружил, что будит его не легковозбудимый Никольский. Голос и рука принадлежали лейтенанту Злобину.

– Что случилось? – непослушными со сна губами прошлепал геолог, уже понимая – случилось нечто пугающее. На склоне над лагерем уже высились две пирамидки с крестами, и сколько их еще добавится, пока «Манджур» не вывезет выживших с берегов прекрасной Зеркальной бухты.

– Слушайте, – прошептал лейтенант, выволакивая Обручева из палатки.

Ветер стих. Чмокали по-старушечьи волны у берега. И доносились издалека выстрелы.

– Что… – начал было геолог и замолк.

Облачный полог поистрепался; сквозь прорехи в нем сочилось синюшное мерцание Зарева, бунзеновским факелом бившего из-за южного горизонта в зенит. С трудом удавалось отделить землю от моря в этом мертвенном свете, но там, где они сходились, вспыхивало и гасло пламя, отражаясь в воде. Было что-то месмерическое в виттовой пляске светлячков.

– Что это? – выдавил Обручев, уже зная ответ.

– Бой, – коротко ответил Злобин. – Боцманмат, полчаса на сборы. Все, что нельзя унести, – бросаем. Владимир Афанасьевич, вы больше всех нас бродили по окрестностям: в каком направлении нам двигаться?

– Но… зачем? – Мысли отказывались повиноваться. – Что там происходит?

– Англичане берут «Ильтис» на абордаж, – ответил Злобин. Кто-то из матросов зажег фонарь: рыжее пламя высветило пересеченное плохо зажившими, совершенно пиратского вида шрамами лицо лейтенанта и тут же погасло под сдержанную ругань боцманмата. Как всегда, обожженные светом глаза еще с минуту отказывались что бы то ни было видеть. – На месте капитана Нергера я бы открыл кингстоны прежде, чем сдать им корабль. У них это называется «сьюпримаси»: превосходство. Оставить претендентов на новые владения на берегу… или потопить. Взять на абордаж, отогнать на глубину и затопить там, чтобы канонерку никто и никогда не обнаружил. Хоть с водолазами ищи.

– А при чем тут мы? – Обручев понимал, что вопрос звучит глупо, но никак не мог уложить в голове происходящее.

– Мы свидетели. Этот капитан нарушил все законы если не человеческие, то божеские. А кроме того, если у англичан не выйдет их авантюра, то на берегу останутся уже две команды. И единственная их надежда на скорое избавление – это «Манджур». Если нас возьмут в заложники…

– Они не осмелятся, – прохрипел Обручев.

– В Трансваале им ничего не мешало, – серьезно проговорил Злобин. – И заложников брали, и показательные расстрелы устраивали. Я сам читал.

– Нужен лагерь на берегу, – вмешался Горшенин. – У входа в бухту. Чтобы «Манджуру» сигнал подать. Пока мы в море, а эта немчура – в луже, ничего они «Манджуру» не сделают.

– Во-первых, сделают, – напомнил лейтенант. – Это для океанского плавания у них угля не достанет. А так – раскочегарят машины, и вперед. Им даже орудия расчехлять не придется. Затянет наш «Манджур» под киль, как шлюпку. А во-вторых, чем мы будем питаться? На берегу нет дичи.

– А что с нашими запасами? – спросил Обручев, выходя из ступора.

– Плохо, – признался Горшенин. – Мы-то думали, что нас еще позавчера сменят. Хорошо, немного мяса добыли. Еще день-два протянем, а дальше только воду хлебать.

– Поэтому я и спрашиваю, Владимир Афанасьевич: где нам лучше разбить временный лагерь вдали от бухты?

Геолог задумался.

– С равнины у Жарковского ручья мы видели на горизонте возвышенность, – ответил он в конце концов. – Там должна быть вода, там может быть укрытие от хищников, и там определенно будет добыча. И это практически в виду берега: мы не можем позволить себе слишком от него удаляться. Но как же быть с «Манджуром»?

– Павел Евграфович, – громоздкая тень Злобина качнулась в сторону тощего и приземистого горшенинского силуэта, – возьмет пару человек и разобьет стоянку на скалах у входа в бухту. Главное, чтобы у них нашлось, из чего разжечь сигнальный костер. Здешнее дерево не горит толком.

В стороне, близ центра лагеря, откуда доносились команды и ругань вполголоса, послышался какой-то шум. Обручев машинально обернулся, только чтобы убедиться, что в предательском мерцании Зарева разобрать ничего невозможно даже за два шага. Геолог вздрогнул от холода. Что-то коснулось его щеки. Он поднял руку: под пальцами было мокро. В воздухе кружили, садясь на одежду и лица, одинокие, редкие снежинки.

– Хорошо, что застуднело! – жизнерадостно заметил Горшенин. – Вы скажите, ваше высокоблагородие, от холода здешние крокодилы, динозаврии то есть, в спячку не впадают?

Вероятно, Обручев бы изрядно опозорился, если бы из темноты не выступил дерганой тенью Никольский.

– Владимир Афанасьевич, Катя вернулась! – в полный голос заявил он.

– Что вы орете? – огрызнулся геолог. – Над водой голос далеко разносится.

– Особенно по ночам, – согласился зоолог, не понижая тона. – Да им не до нас, там такая стрельба, я вижу…

– Я бы на вашем месте опасался «черных петухов», – мстительно предупредил Обручев. – И стимфалид.

Рядом с Никольским показалась из темноты монументальная туша тератавра. Динозавр попытался отхватить у своего благодетеля полу шинели, но зоолог ловко вырвал обслюнявленное сукно из клюва жадной твари, сунув взамен ветку. Тварь захрустела, перемалывая сухой, волокнистый хвощ, точно укроп. Снежинки ложились на костяной панцирь и не таяли.

– Значит, не впадают, – заключил боцманмат. – А жалко. Так бы их, спящих, и на вертел. Зато мясо само пришло.

– Но ведь какая умница! – восхищенным шепотом продолжал Никольский. – Тупая-тупая, а поняла, что с людьми сытнее и безопаснее.

В голове у Обручева что-то щелкнуло, соединяясь, да так громко, что геолог не удивился бы, обернись кто на шум.

– Послания апостольские хорошо помните, Александр Михайлович? – спросил он, шагнув к меланхоличной зверюге. – К фессалоникийцам, например?

– Признаться, не наизусть, – ответил озадаченный зоолог. – А что?

Обручев поднял с земли брошенный кем-то матросский мешок и аккуратно повесил на торчащий из динозавровой спины шип. Катя даже не шевельнулась.

– Ибо сказано, – промолвил он, – «если кто не хочет трудиться, тот и не ешь». Лейтенант! – окликнул он Злобина. – Подойдите к нам, будьте любезны. У меня появилась одна мысль…

На палубу «Манджура» ложились редкие снежинки. После бури на море стояла тишина: не штиль, отяготевший предвестием близкого шторма, а упокоение обессилевшей природы. Синее мерцание Зарева смешивалось с предрассветным сиянием на востоке, отсеченным от ртутно блестящего моря черным иззубренным лезвием прибрежных скал. Темный воздух наливался бестеневым светом.

– Доплыли, – с удовлетворением заключил мичман Шульц, с которым судьба опять столкнула Мушкетова – на сей раз на палубе. – Смотрите, Ручка торчит.

Сам геолог не смог бы ради спасения бессмертной души отличить скалы на входе в бухту от плотного строя таких же риолитовых утесов, тянувшихся вдоль побережья, сколько хватало глаз и дальше.

– Что… – пробормотал он. – Да нет, померещилось.

– Огни, – внезапно сообщил Шульц, подобравшись. – Огни на берегу.

– Что-то случилось? – по привычке переспросил геолог и тут же перебил себя: – Извините. Но что могло случиться? Ведь это же нам сигналят?

– Сигналят нам, – согласился мичман. – Оставайтесь тут.

Он скрылся в полумгле. Мушкетов остался один.

Огни вдалеке колыхались, и спустя минуту-другую молодой ученый сообразил, что происходит это не оттого, что покачивается на волнах канонерка: кто-то на берегу семафорил факелами.

Что могло случиться за неделю в охотничьем лагере? На ум приходило только нападение местных хищников: по описаниям Талы и Рэндольфа, птицы-дьяволы были достаточно опасны, чтобы загнать уцелевших на прибрежные скалы ждать избавления.

Тишину наполнил тяжелый топот сапог, разорвали команды, пробили резкие хлопки. «Манджур» ложился в дрейф. За спиной прижавшегося к релингу Мушкетова пробегали матросы. В конце концов он не выдержал рабочей суеты, в которой не мог принять участия, и спустился в кают-компанию.

По дороге он столкнулся с капитаном Колчаком. Тот, не обратив на ученого внимания, продолжал выговаривать что-то лейтенанту Бутлерову:

– …Что значит – непонятно? «Немцы»! «Англичане»! Вам верить, так в бухте полный интернационал собрался…

Угол кают-компании, выделенный для ученых занятий, в отсутствие большей и лучшей части исследователей, как правило, пустовал, но не сейчас: под лампой сидела, сгорбившись, Тала. Перед ней Мушкетов с изумлением увидал не что иное, как книгу – собственно, единственную книгу на английском среди немецких и русских томов, загромождавших полку. Филиппинка пыталась осилить «Происхождение видов». Судя по немногочисленным перевернутым страницам, получалось у нее плохо.

– Что случиться? – спросила она, подняв голову, с обычной своей прямотой. – Беда?

– Не знаю, – ответил Дмитрий, усаживаясь рядом. Ему и не подумалось, что такое поведение может показаться кому-то излишне смелым: странным образом он воспринимал филиппинку как товарища, а не как представительницу слабого пола. – Слышал, капитан говорил что-то об англичанах. Возможно, британский корабль зашел в бухту.

– Лайми – значит, беда, – убежденно проговорила Тала. – Лучше экек в лесу, чем лайми на море.

В свои неполные двадцать мичман Гарланд успел, как сам он считал, повидать многое. Однако, едва ступив на палубу «Ильтиса», он понял, что этим утром совершил очень крупные ошибки, целых две. Во-первых, напросился в «досмотровую группу» к Харлоу, а во-вторых – позавтракал.

Наверное, была еще и третья: поднявшись на канлодку и увидев первые трупы, он пошел следом за остальными, а не спустился обратно в шлюпку. Там, на корме, убитые выглядели почти пристойно – немцы из орудийных расчетов 88-миллиметровок и навалившиеся сверху британские матросы. Бывшие враги в посмертии выглядели почти мирно, будто засиделись всей гурьбой в портовом кабаке, да и уснули где пришлось, так и не разняв объятий. Дальше было хуже – сбивший вторую дымовую трубу шестидюймовый снаряд осыпал палубу канлодки крупными осколками, не питавшими почтения к живым, а уж к мертвым – тем более.

Но хуже всего было у рубки – одного лишь взгляда на открывшуюся там картину хватило юному штурману, чтобы в следующий миг навалиться животом на фальшборт. Слишком резко – в какой-то миг он едва не улетел следом за овсянкой, но, к счастью для мичмана, его вовремя ухватили за ворот штормовки.

– Не стоит, – даже «слабой» рукой – правая, в гипсовом лубке, была примотана повязкой – майор Кармонди без всяких видимых усилий выдернул мичмана обратно на палубу. – Сегодня плохой день для купания… если вы не везунчик вроде меня.

При других обстоятельствах Гарланд вряд ли бы счел везучим человека, который сначала получил две пули, а затем почти час играл в смертельную игру с холодными волнами, пока один из уцелевших прожекторов «Бенбоу» не вытащил для него счастливый билет. Но сейчас одного взгляда на палубу возле рубки «Ильтиса» вполне хватало, чтобы понять – Кармонди действительно повезло…

…как очень и очень немногим.

– В-верю, сэр, – сквозь зубы выдохнул мичман. – П-полностью и б-безоговорочно.

– У вас, как я погляжу, нервы крепче, – обратился майор к стоявшему чуть дальше Харлоу. – Или уже приходилось видеть подобное?

– Подобное – приходилось, – чуть помедлив, сухо произнес капитан-лейтенант. – Но такого… – он покачал головой.

– Вот и мне… не приходилось, – забывшись, Кармонди попытался взмахнуть правой рукой и тут же скривился от боли. Бурое пятно на стянувшей его предплечье повязке стало заметно шире. – Всякое бывало, помню одно жаркое дело… но здесь – прямо как на скотобойне.

Капитан-лейтенант огляделся еще раз.

– Да, – согласился он. – Вы подобрали очень хорошее, правильное слово. Бойня.

– Большую часть всего этого кошмара сотворил он. – Кармонди уже было занес ногу, но в последний миг передумал и ограничился тем, что указал на черную птицеподобную ящерицу стволом «веблея». – Не знаю, что это за дьявольское отродье и в какой преисподней его изловили, но если другие здешние твари хотя бы вполовину так опасны, мы можем забыть о «колбасниках». Пара дней – и от них даже костей обглоданных не останется.

Сохранения боевого духа ради Кармонди не стал упоминать, что из пятерых убитых перед рубкой двое пострадали от огня своих же товарищей, в панике открывших огонь по ошалело метавшейся, словно огромная моль, когтистой твари.

– Сэр…

Харлоу обернулся – к ним торопливым шагом, почти припрыжку подбежал Китон, второй инженер-механик «Бенбоу», отправленный вниз для осмотра машинного отделения канонерки.

– Что с машинами? – быстро спросил Харлоу. – Сильно повреждены? Ремонт возможен?

– С виду машины в полном порядке, сэр. – Механик провел рукой по лбу, оставив взамен пота черно-угольную полосу. – Конечно, мы еще не пробовали разводить пары, но с виду – никаких повреждений. Я бы даже сказал, сэр, они в лучшем состоянии, чем наши собственные механизмы.

– Что-то вид у вас больно нерадостный для такой превосходной новости, – фыркнул Кармонди. – Ну же, выкладывайте.

– Проблема в артпогребах, сэр. Там на дверях кое-что прилеплено.

– Прилеплено? – недоуменно переспросил Харлоу.

– Сургучом, сэр. С оттиском корабельной печати. Вот этот был на двери носового, – механик протянул Харлоу тетрадный листок. – Думаю, это вам, сэр.

– Думаю, это всем нам, – мрачно буркнул Харлоу. Писавший явно торопился – буквы были разной величины и кренились в разные стороны, одно из двух слов было с ошибками, но при этом смысл надписи был совершенно однозначен: «Опасность, мины!»

– Погреба заперты, – дождавшись, пока Харлоу передаст записку майору, продолжил Китон. – Но… если приложить ухо к замочной скважине, слышно вполне отчетливое тиканье.

Стоявший позади капитан-лейтенанта матрос шумно выдохнул и попятился назад, бросая дикие взгляды то за борт, то на палубный настил.

– Думаете, чертовы «колбасники» установили в погребах адские машины? – недоверчиво уточнил Кармонди. – Но к чему такие сложности? Они могли взорвать его сразу же, как только сошли на берег.

– Могли, – задумчиво кивнул капитан-лейтенант. – Но проблема в том, что им, как и нам, этот корабль тоже нужен целым. И, похоже, герр Нергер нанял себе отличного сторожа.

– А если мы попытаемся взломать погреб? Что скажете, мех?

– Я – не возьмусь! – твердо сказал Китон. – Возможно, минер или хотя бы артиллерист… но по мне, так лучше сыграть в русскую рулетку. У них было довольно времени, чтобы соорудить бог знает какие ловушки. Удар кувалды может заставить сработать ударный взрыватель, попытка сунуть в замок стальную отмычку – замкнуть цепь электрического… и уж точно я бы не рискнул соваться в крюйт-камеру с газорезкой.

– И что вы нам предлагаете? – раздраженно бросил Кармонди. – Сидеть и ждать, пока у немецкого будильника не кончится завод? А после полюбоваться, как наш «обратный билет» превращается в китайский фейерверк?

– Я ничего не предлагаю… – окрысился механик.

– Вот именно – ничего конструктивного.

– …Конструктивное закончилось в тот момент, когда вы с Крэдоком устроили эту идиотскую атаку! – вспылил Китон. – А теперь еще и… мало вам этого?! – почти крикнул он, тыча рукой в тела на палубе.

– Ни слова больше! – оборвал его Харлоу. – И вы тоже, майор! – добавил он, видя, что побагровевший Кармонди начинает открывать рот. – Довольно!

Китон и майор замолкли, но по-прежнему буравили друг друга взглядами, пока капитан-лейтенант не встал между ними.

– Хватит, я сказал! Если начнем тратить силы еще и на взаимную грызню, нам точно конец! Я достаточно понятно выражаюсь?! – рявкнул он, глядя в лицо Китона.

– Да, сэр, – механик, словно устыдившись своей вспышки, опустил глаза. – Так точно, сэр.

– А вам, – развернулся Харлоу к раздраженно сопевшему майору, – это понятно?

– Да, – неохотно буркнул Кармонди.

– Так-то лучше, – произнес капитан-лейтенант, возвращаясь на свое прежнее место. – А теперь по делу. Китон, как вы считаете, на сколько может хватить этого… тикающего механизма?

Инженер-механик пожал плечами:

– От нескольких часов до нескольких дней. Или больше – звук четко слышен, значит, там явно не карманная модель.

– И что случится потом?

– Да все, что угодно! – Механик неожиданно рассмеялся, и в этом явственно слышались истерические нотки. – Может, все здесь взлетит на воздух. А может, наоборот, дверь в погреб откроется сама. Или запустится следующий часовой механизм. Все, что угодно. Сказать точно может разве что Господь…

– Или тот, – вставил мичман, – кто устанавливал мину.

В следующий момент Гарланд очень пожалел, что озвучил эту мысль, а не оставил ее за зубами. От взгляда Харлоу штурмана пробрала ледяная дрожь…

…пока он вдруг не понял, что капитан-лейтенант смотрит вовсе не на него, а за него – на берег, где сквозь утренний туман проступали окружавшие бухту холмы.

От усталости у Обручева двоилось в глазах. Мерещилось всякое: сквозь сугробы, волоча чешуйчатый хвост, брел окруженный матросами вьючный динозавр. Потом ученый тряхнул головой и в очередной раз понял, что это не галлюцинация.

Ночной заморозок припорошил землю неубедительным слоем осевшего с небес инея – снегом назвать язык не поворачивался. На этом белом листе следы тяжелой Катиной поступи пропечатывались особенно ясно. А поступь была тяжелая. На берегу не осталось ничего, кроме кострища и остатков баррикады: моряки все прибрали с собой, взгромоздив на спину безотказному тератавру. Животное плыло по стланику, как Ноев ковчег, груженное до бортов, валкое и упорное. Задержать его было так же невозможно, как подстрекнуть. Удавалось лишь направить его неотвратимую поступь, причем самым позорным способом: поддразнивая вкусной веткой, чем и занимался Никольский, по всеобщему умолчанию выдвинутый в укротители ящеров.

Геолог машинально потер грудь. Внутри, между левым плечом и сердцем, поселилась грудная жаба: ворочалась, давила, тянула жилы. Обручев на ходу оперся о шершавый крестец динозавра. Руку обожгло живым теплом. Под костяными пластинами брони ходили могучие мышцы.

Внезапно, как бывает в полусне – приходит озарение дивной ясности, чтобы растаять миг спустя, когда настает время просыпаться, – геолог понял, почему зверь не может остановиться. Мышечная работа согревает. Мороз заставлял ящера пошевеливаться и набивать брюхо, чтобы не замерзнуть вконец, как лягушка во льду.

Позади остались непроходимые просторы стланика. Заплетший землю тугими лозами вечнозеленый кустарник уступил место широким моховинам, перемежавшимся порослью мелких, приземистых хвощей и папоротников. Невысокие саговники торчали из зеленого ковра, как воткнутые в него неопрятные веники. Впечатление это только усиливалось от того, что молодые листья перемежались отсыхающими, грязно-бурыми. Буря потрепала их, но не слишком. Кое-где видны были даже оставшиеся со вчерашнего следы великого переселения ящеров: ободранные стволы, обкусанные листья, продавленный до камня мох. Но пока отряд не встретил на пути ни единого крупного зверя: только птицы щебетали в ветвях, приветствуя встающее солнце, да один раз что-то мелкое трусливо метнулось прочь из-под ног, так быстро, что никто не успел разглядеть, была то ящерица, зверь или крылорукая нептица вроде «черного петуха».

– Уже недолго, – проговорил вполголоса Злобин, как бы нечаянно поддержав оступившегося геолога. Обручев мог только подивиться запасу сил едва оправившегося от ран лейтенанта. – Вон, Владимир Афанасьевич, смотрите: холмы впереди.

Ученый поднял голову.

«Холмы», пожалуй, слишком сильное слово. Выступы изверженных пород, слишком прочных, чтобы поддаться выветриванию, когда вокруг них ветер и вода точили спрессованный пепел, унося остатки в море. Холмы возвышались на горизонте, пытаясь заслонить плечами предгорья, а те – безуспешно теснились, не в силах скрыть от взгляда далекие горы, черной стеной загородившие рассвет. Но на плоской равнине эти выступы служили любому путнику одновременно ориентиром и манком.

За ними колыхались верхушки деревьев, складывавших верхний ярус крон полупрозрачного редколесья. Обручев мельком обратил внимание на то, что здешний лес несколько отличается от того, что он видел близ Жарковского ручья. Здесь между зеленеющих квази-лиственниц встречались деревья иных пород: одни были покрыты, как дубы Старого Света, прошлогодней сухой листвой, другие только распустились рыхлыми почками. Третьи, лишь смутно видимые вдалеке, являли собою истинных лесных великанов: кряжистых, необыкновенно высоких, похожих на факелы, пламенеющие невозможно алой листвой. Зато «телеграфные деревья» почти не встречались. Не в первый раз Обручев пожалел о нелепой, трагической смерти ботаника Комарова. Тот, возможно, сумел бы подсказать какое-нибудь неожиданное применение богатству растительного мира, представшему перед экспедицией.

– Видите? – показал лейтенант уверенно. – Вон там подлесок плотно растет. Значит, должен быть ручей или родник. Над ним на высоте, даст бог, и устроимся. У самой воды опасно: могут явиться эти… динозавры.

Последнее слово он вымолвил со вкусом. Ученое и непривычное, оно, видимо, добавляло моряку веса в собственных глазах.

Обручев молча кивнул. Сейчас ему не хватало сил даже вымолвить слово.

Солнце выглянуло из-за горизонта впереди, брызнув огнем в глаза. Птичий хор встретил его новой песней. И откуда-то издалека донесся едва слышный гул – не стон, не вой, а словно бы голос ожившей пароходной сирены.

– Тш! – Никольский вскинул руку. – Что это?!

Первой сирене откликнулась другая, третья. Целая эскадра плыла, невидимая, в зеленом тумане над древней землей.

– Вы их видите? – пробасил Злобин, вглядываясь в редколесье.

Геолог покачал головой.

– Может, это ваши титаны? – предположил лейтенант.

– Мы же не знаем, как динозавры кричат, – отозвался Никольский. – Может, и они… Да стой ты, тупая скотина!

Тератавр пер вперед неодолимо.

– Трубят далеко, и ящер не боится, – заметил Злобин. – Значит, и нам не след. Бесы летучие тоже кричат страшно, а вреда никакого.

Про себя геолог подумал, что приземистая шипастая туша живого дредноута не боится ничего. Кроме разве что разломной бури. Во всяком случае, местные хищники, растерзавшие уже двоих участников экспедиции, ее не тревожили нимало.

И тут до ушей его долетел новый звук.

Если первый напоминал гул сирены, то этот – агональные корчи парового котла. В нем смешались пронзительный свист, и скрежет металла, и гулкий вой. Он будил атавистические инстинкты, оставшиеся человеку с той поры, когда его далекие предки сновали под ногами у чудовищных хозяев Земли.

Тератавр застыл. Секунду зверь поводил из стороны в сторону вытянутой клиновидной башкой, будто принюхиваясь, а затем, тяжело охнув, припал к земле раздутым брюхом.

– Что это с ней? – недоуменно спросил лейтенант.

– Это… защитная поза, – проговорил Никольский сдавленно, на миг опередив захлебывающегося холодным воздухом Обручева. – Она не может убежать от опасности. Слишком медлительна. Она прижимается к земле, защищая брюхо, и выставляет спинные шипы. А это значит…

– Что она напугана до смерти, – протолкнул геолог сквозь перехваченное горло.

– Все ко мне! – скомандовал Злобин, стряхивая винтовку с плеча. – Оружие к бою!

Обручев почти ожидал, что вот сейчас из чащи – хотя никакой чащи не было и лес просматривался насквозь на добрую сотню шагов – выломится чудовищный ящер, способный прокусить панцирь тератавра и разметать две дюжины матросов одним ударом хвоста. Но ничего подобного не произошло. Жуткий вой не повторялся больше, крики «пароходных сирен» тоже смолкли. Спустя четверть часа Катя осмелела настолько, чтобы подняться на ноги, и побрела дальше, привлекаемая вечно болтающейся перед клювом веткой. За ней двинулся и весь отряд.

…Кресло из адмиральского салона выглядело в рубке броненосца вполне уместно. Лейтенант Эшли, второй помощник капитана «Бенбоу», пришел к этому выводу довольно давно, но, к его величайшему сожалению, проверить эту идею на практике было весьма затруднительно. Каперанг Крэдок никогда бы не отдал подобного приказа.

Но этим утром капитан лежал в лазарете, заменивший его Харлоу отбыл осматривать выбросившуюся на берег немецкую канлодку, и Эшли не без оснований решил, что его час пробил. Мягкое кресло, чашка горячего кофе с ромом и полная власть на корабле – что еще нужно подзасидевшемуся в нынешнем чине лейтенанту, чтобы вообразить себя адмиралом? Уильям Эшли не считал себя писаным красавцем – он был достаточно умен, чтобы относить свою внешность к тому разряду, который принято именовать заурядным. Однако адмиральский мундир вполне способен с лихвой возместить все, что фортуна задолжала при рождении. Слава, деньги, внимание женщин, власть… право сидеть в рубке, когда другие стоят.

Пожалуй, ради одного лишь этого кресла стоило соглашаться на предложение Крэдока, подумал Эшли. Не говоря уж о прочих… перспективах.

Правда, текущее состояние здоровья каперанга делало эти перспективы несколько туманными, но, поразмыслив, Эшли неожиданно для себя пришел к выводу, что его в равной степени устраивают оба варианта развития событий. Если Крэдок оправится – что ж, посмотрим, чего стоят данные им обещания, а если раны окажутся слишком тяжелыми… жаль, но, с другой стороны, как ни крути, они с капитаном являются соучастниками преступления. И, соответственно, свидетелями. Если же капитан умрет, останется лишь он, Уильям Эшли… Тех двух унтеров, что бросали за борт «выпотрошенную» мину, в расчет можно не брать – их слова ничто против искреннего удивления «офицера и джентльмена». Да и двести пятьдесят фунтов для них – Эшли непроизвольно повел рукой, коснувшись кармана с капитанской распиской – целое состояние. Как, впрочем, и пятьсот – для живущего на одно лишь жалованье лейтенанта, подумал он и улыбнулся, вспомнив вытянувшееся лицо капитана. «Патриотизм – это великолепно, сэр, но меньше, чем за пятьсот каждому, они вряд ли согласятся, уж поверьте» – так, кажется, он тогда сказал? Что ж, эти деньги, считай, уже в кармане, а в остальном… да и в остальном каперанг не так уж обязателен. Если его план удастся, награды для живых воспоследуют непременно – зато свалить все грехи удобнее как раз на мертвеца. И тогда, тогда…

– Сообщение с наблюдательного поста, сэр.

– Наблюдательного поста? – удивился Эшли, с трудом возвращаясь из адмиральских грез в серую лейтенантскую реальность. – Какого еще поста?

– Сэр, первый офицер приказал, как только рассветет, отправить нескольких человек на островок посреди пролива.

– Понятно… – теперь и сам Уильям вспомнил об этом, как и о том, что Харлоу повторил это лично ему… а он и забыл, занятый наведением порядка на батарейной палубе. Ночной бой не стал для «Бенбоу» игрой в одни ворота – хотя толстая броня и выполнила свое предназначение, от прямого попадания в орудийный порт она спасти не могла. Равно как и тех, чьи боевые посты находились вне цитадели.

– Так что там за сообщение от наблюдательного поста?

– Они как раз передали второе, сэр. К берегу подходит корабль, сэр. Точно идентифицировать пока не удалось из-за дымки, но флаг похож на русский, сэр.

Блям!

Кофе в разбившейся чашке был уже остывший; впрочем, окажись он горячим, навряд ли Эшли заметил бы это. Мысли в голове лейтенанта вертелись, будто попавшие в водоворот щепки. Первая – любыми путями разбудить лежавшего в лазарете Крэдока – была первой же и отброшена в сторону. Что бы ни приказал сейчас каперанг, ответственность будет нести он, Уильям Эшли, потому что капитана «Бенбоу» в его нынешнем состоянии не признает дееспособным даже самый пристрастный трибунал. И Харлоу, как назло, на берегу…

Одно ясно – если русские сейчас уйдут, да еще взяв на борт хотя бы часть немцев, это будет настоящая катастрофа. Пытаясь отмыться от позора, лорды Адмиралтейства сделают все, чтобы выжившие члены экипажа «Бенбоу» искренне позавидовали мертвецам.

– Передайте в машинное – срочно развести пары, – скомандовал Эшли. – Затем – сигнальщикам: «Первому офицеру срочно вернуться на «Бенбоу». И, – Эшли на миг задумался, – лейтенанту Додсону немедленно явиться на мостик.

Ирония судьбы в данном случае выразилась в том, что в обычных обстоятельствах Уильям терпеть не мог «этого выскочку», ведь юный лейтенант в буквальном смысле был олицетворением всего, что не досталось третьему сыну мелкого эдинбургского торговца. Однако сейчас второй помощник и не вспомнил о своих воображаемых обидах – речь шла о спасении шкуры, а для исполнения возникшей у него идеи молодой аристократ подходил, как никто другой.

Додсон появился в рубке через две минуты. За это время второй помощник успел додумать пришедшую ему идею, поискать в ней изъян, не обнаружить оного и даже немного повосхищаться собственной гениальностью.

– Сэр?

– Для вас есть задание, очень простое, – начал Эшли. – Возьмите паровой катер… лучше миноносец, потому что вам нужно будет выйти из залива. Наблюдатели с острова сообщили, что к берегу подошел еще один корабль, скорее всего – русский. Вам следует подняться на борт этого корабля и изложить нашу версию произошедшего вчера инцидента. Взрыв около «Бенбоу», высылка досмотровой партии, ее обстрел и дальнейший бой. Постарайтесь обойтись минимумом подробностей, и… – Эшли сделал паузу. – Бога ради, никакой отсебятины. Вам понятно?

Две последние фразы этого монолога была лишними, точнее – очень лишними. Если до них юный лейтенант собирался задать один уточняющий вопрос, то после них ограничился дежурным «ай-ай, сэр» и, лихо развернувшись, зашагал прочь из рубки.

Между тем вопрос этот был бы совсем не лишним. При прочих равных для выхода в открытое море «миноносец второго класса» действительно подходил чуть лучше прочих катеров. Но три десятка пулевых пробоин, с точки зрения Додсона, были заметно весомей этого «чуть».

Бывает, что люди гибнут из-за того, что слишком уж много узнали. Но гораздо чаще люди погибают по той причине, что знали недостаточно много.

В случае с матросом второго класса Пембруком сложились обе причины. Шестерни совпадений цеплялись одна за другую криво и со скрипом, словно в дешевых часах.

Британцы на островке не могли знать, что «Манджуру» подавали сигналы с берега, потому что высокие скалы на мысу закрывали от них береговую линию. Эшли, в свою очередь, также не стал особо раздумывать над тем, почему русский корабль не вошел в бухту, а остановился у незакрытого берега, да еще спускает на воду шлюпки. Он даже не озаботился передать сообщение об этом лейтенанту Додсону.

Последнему, правда, в какой-то момент подумалось, что его катеру не помешал бы какой-то знак мирных намерений… вроде белого флага. Но задумался он об этом, когда катер уже был на воде и на дюжину кабельтовых отошел от борта «Бенбоу». Возвращаться на броненосец за белым флагом лейтенант не захотел, боясь оказаться мишенью для насмешек, на самом катере не имелось ничего мало-мальски подходящего, – и в итоге Додсон просто решил не забивать себе голову лишними опасениями – в конце концов, Англия не воюет с Россией.

К несчастью для него, лейтенант Бутлеров, после отбытия на берег Колчака оставшийся на «Манджуре» старшим по званию, придерживался как раз противоположного мнения. Убеждение, что «англичанка гадит», он воспринял еще в детстве, от отца, а бой в Чемульпо возвел это убеждение в ранг навязчивой идеи. Тогда, в 1904-м, мичман Бутлеров был на однотипном с «Манджуром» «Корейце» и навсегда запомнил, как построенный на заводе британца Армстронга японский броненосный крейсер расстреливал «Варяга»… и как потом ему пришлось руководить подрывом собственного корабля. А после сообщения от Горшенина о ночной перестрелке реакция этого достойного офицера на крик сигнальщика: «Вашбродь, английский минный катер из пролива вышел, к нам прет!» – была более чем предсказуемой.

Первый фонтан от шестидюймового снаряда взметнулся в двух кабельтовых перед катером, чуть правее курса. Почти сразу же к нему добавился второй, разом убедивший Додсона, что это был вовсе не ошибочный салют британскому флагу. Продолжать выполнять распоряжение Эшли в таких условиях лейтенант счел безумием, приказа вступать в бой у него не было – равно как торпед в бугельных аппаратах. Единственным разумным действием в этой ситуации, по мнению Додсона, был драп на всех парах. Именно так он и поступил – вернее, попытался, потому что едва катер лег в разворот, как рядом с бортом взорвался третий снаряд.

Стоявший у картечницы матрос второго класса Пембрук упал, даже не вскрикнув, – крупный осколок попал ему прямо в висок. Еще двое матросов были ранены, в корпусе злосчастного катера появилась россыпь новых дыр, но больше всего вреда принес – с точки зрения оставшихся в живых, разумеется, – осколок, пробивший паровой котел. Инерции хода едва хватило на то, чтобы катер выполз из облака пара. После чего Додсон, оценив скорость погружения катера и расстояние до берега, отдал свою последнюю в роли капитана команду: «Спасаться вплавь!» Русские по ним больше не стреляли, что было расценено как неожиданный жест гуманности, хотя на самом деле лейтенант Бутлеров, предчувствуя в скором будущем сражение с броненосцем, попросту решил экономить снаряды.

Грохот орудий за спиной застал Дмитрия Мушкетова врасплох. Стоя в намокших (прыжки через прибой хороши в исполнении кого-нибудь другого) брюках на скользком от водорослей камне, геолог с трудом удерживал равновесие, балансируя двумя увесистыми баулами. На втором выстреле удача ему изменила. Нога сорвалась, до лодыжки уйдя в ледяную воду. Хуже от этого, правда, не стало, потому что в сапогах у геолога уже хлюпала половина Тихого океана. Мушкетов застыл в нелепой позе: выбраться, не опуская баулов, у него не выходило, а пристроить багаж было некуда.

– Руку давайте, вашбродь, – предложил Горшенин.

– Да что же это такое! – воскликнул молодой ученый, пытаясь выкарабкаться из своего стесненного положения, но снова оскользнувшись на третьем выстреле.

– Сейчас им Александр Михайлыч-то покажет… – мстительно проговорил Горшенин, вглядываясь поверх плеча Мушкетова в бурное, искристое море. – Ага!

– Что? – Геолог наконец нашел точку опоры, выкарабкался обратно на камни и поковылял, с трудом нашаривая надежную опору, вверх по скальной осыпи.

– Не, не доплывут, – заключил боцманмат. – Накрыло, последним выстрелом-то. Туда и дорога.

– Да что тут вообще творится?! – возопил геолог. – Сначала вы с берега сигналите, потом вдруг, как гром с ясного неба, высадка, чуть не полкоманды на берег, теперь пальба… Что происходит?

– Ну, это вы лучше, ващбродь, у капитана спросите, – отговорился Горшенин. – Тут, пока вас не было, дивы дивные творились.

Молодой человек украдкой скрипнул зубами. Неизвестность тяготила особенно, когда всем вокруг, казалось, было совершенно понятно, что происходит и как в этом случае поступать, и только один Дмитрий Мушкетов болтался поплавком в проруби, бессмысленно озираясь и мешая матросам, перетаскивавшим от шлюпок тюки и ящики.

Капитан Колчак, естественно, занял наблюдательную позицию на вершине той самой скалы, откуда Горшенин сигналил подходящему «Манджуру». К тому времени, как геолог вскарабкался к нему, малодушно оставив багаж внизу, британский катер уже практически скрылся под волнами. Виднелся только выставленный из воды нос да головы плывущих матросов.

– Александр Васильевич! – воскликнул Мушкетов, высматривая среди бурунов плавники жутких ихтиозавров, которые, по его мнению, непременно должны были сплыться со всего океана на легкую добычу. О том, что грохот пушек распугал даже вездесущих сордесов, он как-то не подумал. – Что происходит?

– Происходит самоуправство, – ответил капитан тоном, каким могла бы разговаривать якорная цепь. – Или пиратство. Зависит от точки зрения.

С точки зрения Мушкетова, «пиратство» могло происходить где-нибудь у берегов Рифа или среди малайских островов, но никак не близ неведомой земли, с участием военных судов уважаемых держав.

– Кажется, англичане решили, что если свидетелей их беззаконному нападению не останется, то оно сойдет им с рук, – пояснил он. – Не сойдет. Или нам удастся обезвредить их броненосец и совершить правосудие, или «Манджур» отправится в обратный путь с известиями об этом возмутительном случае.

– Но провианта…

– Не хватит на всю команду, – прервал Колчак. – Знаю. Поэтому мы останемся здесь.

Геолог решил, что двух баулов, пожалуй, будет маловато. Следовало стряхнуть в пустой ящик все, что еще оставалось на борту из экспедиционных принадлежностей. И взвалить кому-нибудь на плечи, потому что перетащить такую гору багажа за пару десятков верст самому будет определенно не под силу.

– Но почему не отправить «Манджур» за подмогой сразу? – решился спросить он. – Две недели на плавание в одну сторону… месяца через полтора он вернется, а с ним и…

– И с ним – кто? – Колчак безрадостно усмехнулся. – Вы, молодой человек, совершенно в морских делах несведущи. «Манджуру» просто некого с собой приводить. Нет в составе Тихоокеанской эскадры корабля, способного справиться с завалящим британским броненосцем. Случись что, и флот снова, как в четвертом году, придется гнать с Балтики. Так что мы обязаны справиться своими силами.

– Справиться с чем?! – возопил совершенно запутавшийся Мушкетов.

– С задачей экспедиции, – жестко ответил капитан. – Найти новые земли. Обследовать. И закрепить за Российской империей. Невзирая на любое противодействие.

Геолог уставился на него, как на буйнопомешанного: с недоумением и опаской.

– Вы сами говорите, что у нас нет никакой возможности это сделать!

– Ну и что? – Колчак, в свою очередь, удивился непритворно. – Si c’est possible, c’est fait; impossible cela se fera.

– Не знаю, позавидовать ли вашей уверенности, – сдался Мушкетов. – Но не говорите, что для этого надо высадить половину команды на берег!

– Часть команды придется высаживать в любом случае. Провизия, – практично напомнил Колчак. – Если «Манджур» еще несколько дней продрейфует у берега, то на обратный путь ее на всех не хватит, как вы помните. И чем больше матросов останется, тем выше наши шансы уцелеть и тем дольше корабль сможет оказывать оставшимся поддержку.

– Какую? – уныло осведомился молодой человек, мысленно уже переживший несколько месяцев в лагере на необитаемом берегу.

– Огневую, – отрубил капитан. – Так что извольте взять себя в руки и подумать, чем вы можете быть полезны нашей экспедиции.

– Я геолог, – ответил Мушкетов. – Я могу найти рудную жилу, провести съемку местности и сделать каменный топор своими руками. Если вы ждете от меня чего-то еще, то будете разочарованы.

– В таком случае хотя бы не путайтесь под ногами, – холодно ответил Колчак.

Внизу послышался шум. Геолог опустил взгляд: под скалой топтался запыхавшийся матрос. Вскарабкаться наверх он не мог: на крошечной площадке ему не хватило бы места.

– Там! – выдохнул матрос, размахивая руками. – Там, за скалами! На берегу!

– Пойдемте, господин ученый. – Колчак с легкой насмешкой на губах уступил Мушкетову дорогу. – Посмотрим, что там вынес прилив.

Разумеется, не прилив: волны, поднятые титаническим штормом, обрушились на скалы, вынося плавник, водоросли и морских обитателей. Водоросли, несмотря на холод, начинали подгнивать. Обитатели моря, выброшенные из привычной среды, – тоже.

А когда такой обитатель превосходит размерами шлюпку, смердеть от него начинает просто невыносимо.

– Это не ящер, – без нужды отметил очевидное Колчак, стараясь дышать через рот.

Молодой геолог кивнул.

– Сколько в ней будет? – попробовал прикинуть он. – Аршин десять?

– Двенадцать, – поправил Колчак. – Развивайте глазомер. Но до чего несуразная рыбина…

Про себя Мушкетов решил, что «несуразная» – слишком мягкое слово. Тушу словно слепили наскоро из двух половин, причем голова решительно превосходила габаритами туловище. Огромные жаберные крышки топорщились, белесый глаз величиной с тарелку слепо таращился в небо. Покрытый полупрозрачной чешуей хвост уходил в воду.

– Пожалуй, белугу такую, царскую, можно на Каспии встретить, – заметил капитан, обходя полураззявленные челюсти. – Но чтобы на берегу… Кажется, нас занесло в страну великанов. Морские змеи, гигантские рыбы и прочая допотопная нечисть. Чем она, интересно, питается? Зубов не видно.

Геолог присмотрелся.

– А знаете что, Александр Васильевич… – Он шагнул к рыбине, переступив через неимоверно длинный, похожий на крыло грудной плавник, вцепился обеими руками в склизкую жаберную крышку, потянул. Изнутри понесло таким смрадом, что стошнило бы и вурдалака, но ученый решительно запустил руку в собравшуюся на жабрах гниющую буро-зеленую массу. – Да! – воскликнул он. – Конечно! Помогите мне… – Он осекся, решив, что капитан не станет пачкать руки. – Помогите мне кто-нибудь.

Молодой ученый попытался приоткрыть рыбе пасть. Получилось с трудом. Колчак молча встал рядом, налег.

– И что вы хотели там увидеть? – спросил он, морщась.

– Отпускайте, – скомандовал Мушкетов. – У нее глотка шириной в кулак. И жабры как мухобойки. Она питается планктоном, мельчайшей…

– Я знаю, что такое планктон, спасибо, – иронически заметил Колчак.

Геолог нервически хихикнул:

– Знаете, кого мы нашли? Это же чудо-юдо – рыба-кит!

– Вроде китовой акулы, – кивнул капитан. – Безобидное создание. Но вот что меня смущает: у китовой акулы глаза крошечные. Видит она плохо, врагов не имеет. А у этой…

– Вы гляньте с другой стороны, – посоветовал Мушкетов.

Капитан вопросительно посмотрел на него.

– Не на меня. На рыбу, – уточнил геолог.

Выброшенную на берег тушу естественным образом повалило. Поэтому разглядеть огромную рваную рану, полускрытую белесым скользким брюхом, можно было лишь под определенным углом. Чьи-то колоссальные зубы вырвали здоровенный кусок мяса вместе со шкурой и костями. В гниющей плоти копошились рачки.

– Потому ее и вынесло волнами, – добавил ученый. – Смотрите, какой сильный хвост, обтекаемая форма. Хороший пловец. Здоровая, она бы уплыла от берега. Как это сделал «Манджур». А подранку в здешнем море не жить.

– Да уж, – хмыкнул Колчак, мрачнея на глазах.

Дмитрий Мушкетов слишком поздно вспомнил, что его слова можно отнести и к той ситуации, в которой оказались русские моряки. Или английские. Или немецкие. Так или иначе, а Новый Свет возьмет свою дань.

Обручева разбудил стук топоров. Трещали ветки, кто-то молодецки хекал, взвизгивала пила, слышались голоса – новый лагерь жил своей жизнью, проходившей мимо дремлющего на груде мешков ученого. А за спиной этой жизни стояла жизнь иная: щебетали птицы, поскрипывали какие-то насекомые, с размеренностью метронома хрустела ветками прожорливая Катя.

Геолог открыл глаза. За то время, что он приходил в себя, матросы расчистили неширокую вырубку в подлеске: поменьше, чем был лагерь на берегу. Похоже было, что Злобин и не собирался ставить, как прежде, отдельные палатки, которым не хватило бы места: из обтесанных стволов уже соорудили каркас для общего шатра, упиравшийся в каменную стену утеса, что, возвышаясь над лагерем, заслонял его от наблюдателей со стороны бухты.

Потеплело. Солнце, размывчатое и белое, все же сумело вскарабкаться на полдороги к зениту и, обессилев, пошло на спуск. Землю прочертили растушеванные тени прозрачных деревьев.

Оглянувшись, геолог не увидал поблизости Никольского. Зато видно – и слышно – было Злобина, громогласно командовавшего лесорубами и строителями. К нему Обручев и направился. Подняться на ноги удалось с трудом, но в груди хотя бы больше не сидела злая жаба.

– Вы уже поднялись, Владимир Афанасьевич?

– Вашими молитвами, – вежливо ответил геолог, с беспокойством вглядываясь в лицо лейтенанта. Его серая блеклость ученому очень не понравилась. – Вы бы, право, отдохнули сами. Или Александр Михайлович отчаялся вас уложить? Кстати, я его не вижу нигде.

– Некогда отдыхать, – отмахнулся лейтенант. – Дел невпроворот. Что же до вашего товарища, он отправился к источнику – наблюдать за птичками, как он выразился.

– Один? – ужаснулся Обручев, не ожидавший от зоолога такого безрассудства.

– Нет, конечно! – возмутился Злобин. – Я отправил с ним Черникова. Комендор – человек надежный и отличный стрелок.

– Одного стрелка может оказаться мало, – проворчал геолог.

Лейтенант пожал плечами:

– Пару матросов я послал дозорными, на вершину холма: смотреть, не появятся ли наши товарищи. Или англичане. Или немцы. Или, не приведи господи, эти ваши допотопные твари. И кто останется работать? Дюжины человек не наберется. А вы говорите – отдыхать…

Он отвернулся, чтобы прикрикнуть на матросов, волочивших наспех ошкуренную жердину – кору и луб с жадностью дожевывал тератавр.

– Далеко ли до родника? – спросил геолог. – Стесняюсь спрашивать, не проводит ли меня кто-нибудь. Или без проводника можно обойтись?

– Только возьмите ружье, – посоветовал Злобин. – Тут недалеко, если справитесь с дорогой: лезть надо через расселину, она узкая и круто вниз уходит. Или в обход, но тут, боюсь, как бы вам не заблудиться.

– Как-нибудь пролезу, – отмахнулся Обручев. – Покажите только, в какую сторону идти.

– Вон там, – Злобин указал костлявым перстом. – Обойдете завал – мы повырубили эти заросли, но их жечь неможно, все зеленое, даже не тлеет – и дальше вдоль скалы, вниз через расселину и там напролом. Уже протоптали тропу, должно быть, я несколько раз посылал матросов за водой. Сам родник горячий, и вода чем-то гадостным отдает, но стекает в озерцо, а туда впадает ручей с гор. Вот у озерца и вашего товарища ищите. Не натолкнитесь только в зарослях, а то как бы конфуза со стрельбой у вас не вышло.

Под ногами хрустели ветки. Обручев пробирался сквозь чащу осторожно, стараясь не шуметь, и все равно чувствовал себя так, словно на спине у него прикручена корабельная сирена и кумачовый транспарант «Долой самодержавие!». И вроде бы не стояло в лесу зловещей тишины, когда даже сверчки опасливо умолкают с приближением хищника: пригретая северным солнцем живность голосила вовсю. Что-то щебетало над головой, колотило крошечными молоточками по стеклянной банке, скрипело на разные тона, перебирало невидимые четки, шуршало в корнях и металось среди ветвей. И все равно ощущение смутной угрозы не оставляло человека.

С приближением к берегу пруда заросли становились все гуще. Под ногами подчавкивало. От воды поднимался в неподвижном воздухе прозрачный пар, отдающий железом и тухлыми яйцами. Похоже было, что скальная глыба навалилась своим весом на древний гейзер, и теперь из-под нее сочились кипящие ювенильные воды. Сквозь чащу просвечивали ослепительно-желтые и рдяно-бурые наросты серы у родника.

– Александр Михайлович! – окликнул Обручев вполголоса, стискивая в руках винтовку. – Где вы?

– Идите к берегу, – донеслось над водой.

Геолог раздвинул обсыпанные колючими почками гибкие, зеленые побеги и оказался на самом берегу. Можно было ожидать, что вода окажется чистой: ручей тек с близких гор, родник бил из-под земли. Но пруд наполняла насыщенная бурая жижа. Запах гнили мешался с сероводородной вонью.

Горячая вода стекала в низину по ступенчатым уступам, обросшим соломенной серной бородой. На одном из этих уступов, более широком в сухой его части, и примостился зоолог вместе с охранявшим его комендором. С насеста пруд виден был как на ладони. Никольский приветственно помахал Обручеву рукой, потом прижал палец к губам – мол, не кричите – и поманил к себе. Черников только бросил беглый взгляд и вновь принялся осматривать берега в поисках возможной опасности.

– Караулите у водопоя? – спросил Обручев, добравшись до импровизированного наблюдательного поста.

Никольский мотнул головой.

– Здесь нет водопоя, – ответил он вполголоса. – За полдня мы не увидели ни одного животного крупней лисы. Если бы здесь водились лисы.

– Тогда что же вас держит? – с интересом осведомился геолог. – Я-то найду образцов под ногами, хотя бы в подтверждение принципу актуализма. А вам бы, может, стоило наверх подняться, оттуда равнина видна.

– За эти полдня, – отозвался Никольский, – я уже дважды переосмыслил свое понимание здешнего животного мира. Неохота останавливаться.

– Просветите тогда уж и меня, – предложил Обручев, присаживаясь на выломившийся из стены родникового колодца кусок рыжего кремнистого туфа.

– Осторожно! – вскрикнул Никольский. – Замрите!

– Что случилось? – встревожился геолог, застыв в неудобной позе.

Зоолог ловко смахнул веткой что-то, лежавшее совсем рядом с опиравшейся о камень рукой старого ученого.

– Эти твари очень больно кусаются, – объяснил он. – Вроде бы не ядовиты, но… было крайне неприятно.

– Мне, – веско промолвил Черников. – Она меня укусила.

Обручев вгляделся. За пол-аршина от свисавшей с камня полы шинели перебирало передними лапками насекомое невыносимо омерзительного вида.

– Экая пакость! – помимо воли вырвалось у геолога. – Таракан, что ли?

Для прусака существо определенно было крупновато: с большой палец. Приплюснутое, длинноногое, оно вполне уместно выглядело бы на бробдингнегской кухне, если бы не передние лапы – вытянутые и когтистые. Они не касались земли и хищно трепетали на весу на пару с длинными, хрупкими усами. Из-под жильчатых крыльев проглядывало блеклое жирное брюхо.

– Не совсем, – отозвался Никольский. – Похоже, что это общий предок тараканов и богомолов. Хватает добычу передними лапами и тащит в рот. Челюсти у него – дай боже.

– Переходная форма? – переспросил Обручев.

Зоолог с детской непосредственностью пошевелил насекомое палочкой. Тварь зашипела – Обручев дернулся от неожиданности – и цапнула палочку когтями.

– Или очередное природное меккано, – ответил он. – По всем признакам это новокрылое насекомое. При этом туловище и особенно проторакс у него совершенно тараканьи, передние ноги – почти богомольские, а сзади… видите?

– Жало? – предположил Обручев, близоруко прищурясь.

– Яйцеклад, – поправил Никольский. – Вообще-то у тараканов и богомолов нет яйцеклада. Примитивная черта? Или очередной кусочек головоломки, который природе некуда было пристроить?

– Природа, – ответил геолог, – расточительна. Лишние куски головоломки она выбрасывает. Так что вы хотели мне показать отсюда?

– Гляньте на берег, – предложил Никольский. – Нет, не в эту сторону. Вон туда, где родник впадает в пруд: там каменистая отмель.

В первый момент Обручеву показалось, что он и видит отмель. Потом камни пошевелились, и образ сложился.

– Я же сказал, что природа расточительна, – вполголоса ответил он. – Меня уже почти не удивляет это мотовство.

– Меня удивляет не то, какая их там уйма, – проговорил зоолог задумчиво. – Греются в теплой воде… хоть голыми руками их бери. Вы не узнаете этих ящериц?

На взгляд Обручева, ящерицы были совершенно непримечательные. Крупные – в руку длиной, покрытые крупной грубой чешуей кирпичного цвета, совершенно сливавшейся с прудовой грязью.

– На варанов похожи немного, – предположил он.

– Владимир Афанасьевич! Ну какие же вараны? На спину смотрите, на плечи.

– О черт!.. – выдохнул геолог.

– Вот-вот, – подтвердил Никольский с мрачным довольством. – Должно быть, прошлогодний выводок. Рептилии продолжают расти всю жизнь.

– И я буду удивлен, если хоть одна из этого множества достигнет размеров нашей Кати, – довершил его мысль Обручев. – Стратегия трески: оставить множество потомков – хоть один да доживет до зрелых лет.

– Иначе они не могут, – парировал зоолог. – Млекопитающие растут быстро. Птицы растут быстро. Рептилии – нет. Они не могут ухаживать за потомством, пока то не повзрослеет: на это уйдет не один год.

– Но динозавры – не вполне рептилии, – напомнил его старший товарищ. – Тератавр, очевидно, ближе к ящерам. А стимфалиды? Или «петухи». К птицам?

– Возможно, – с неохотой признал Никольский. – Или, как все в этом биологическом чистилище, совмещают черты тех и других.

– По крайней мере, – попытался сменить тему геолог, – мы не найдем того разнообразия животных видов, которого ожидали. Разные этапы роста одних и тех же существ – да хоть тератавров – отличаются, выходит, не меньше, чем гусеница и бабочка. Они питаются иначе и по-другому себя ведут, занимают разные… как бы это выразиться… ниши. Да, ниши в природном порядке.

– Может, «черные петухи» – это молодь стимфалид? – предположил Обручев и сам же ответил: – Да нет, глупость какая. Не может такого быть.

– Не может, – согласился зоолог. – Но мы видели стада титанов одного размера: надо предполагать, это возрастные группы. Мы видим массу молодых тератавров – и гораздо меньше взрослых особей. Все сходится. Они гибнут в нежном возрасте сотнями, и лишь единицы доживают до взрослых лет.

Он вздохнул.

– Начинаешь по-иному смотреть на мир, правда? Если не задумываться, то здесь очень красиво.

Обручев поднял взгляд. По другую сторону пруда высилось гигантское дерево уже виденной издалека породы – покрытое алой молодой листвой. Зрелище это навевало мысли об опиумных грезах, хотя на высоких ветвях виднелись старые листья более привычного оттенка. Ствол был непропорционально толст: спили лесного великана – и на пне можно было бы танцевать. На кончиках ветвей болтались тугие, иссиня-зеленые шишки. По гладкой, коричнево-серой коре вились глубокие трещины, отблескивающие смолой.

Великанские эти деревья росли поодиночке. Над родником склоняли ветви здешние почти-лиственницы, обрастающие нежно-зеленой широкой хвоей, похожей на серпантин. От них несло канифолью и чем-то еще – незнакомым, химическим. Не сразу геолог вспомнил: так пахло от динозавров.

– Птицы поют, – вздохнул он. – Как дома…

– Ну что вы! – усмехнулся зоолог. – Владимир Афанасьевич, какие же тут птицы? Вон, приглядитесь, экий красавец.

Он указал на низкую ветку. В развилке угнездилось невообразимое существо, поглядывавшее на людей живыми черными глазками. Пожалуй, если бы кому-то пришло в голову скрестить чихуа-хуа с вороной, а полученное извращение естества отдать на растерзание восторженной юнице с кружавчиками и флердоранжем в голове… нет, даже тогда не удалось бы добиться достаточной степени несуразного уродства. Расцветка у существа была абсолютно дикарская, начиная с ярко-оранжевых полос по щекам и вдоль крыльев и кончая грудью в черные по белому горохи. А вместо длинного хвоста-балансира на гузке у нее торчали шесть длинных… в первый момент Обручеву показалось, что перьев, но потом тварь шевельнулась, и видно стало, что нет – то были тонкие роговые пластины, наподобие тех, что росли у стимфалид вдоль крылапы. Полупрозрачные, они играли на солнце перламутром, то складываясь наподобие веера, то раскрываясь.

– Спой, светик, не стыдись, – вполголоса попросил Никольский.

Будто послушавшись, существо подняло голову и надуло горловой мешок. Из зубастого клюва исторглась протяжная трель, мелодичная, но отчего-то тревожная: будто дальние фанфары трубили отход.

Что-то стремительное, размывчато-пестрое вылетело из сплетения ветвей в вышине, ударило, отскочило в сторону, скрывшись за стволом. Песня оборвалась. Крошечное пестрое существо обмякло, но его тельце не успело свалиться с ветки, как его подхватила пасть стремительного убийцы. Тварь огромным прыжком преодолела расстояние до соседнего дерева, не уронив добычи, и пропала из виду.

– Мне показалось или… – медленно проговорил Обручев.

– Мне тоже показалось, – подтвердил Никольский. – У него было четыре крыла.

– Мистер Гарланд, подойдите сюда, будьте так любезны.

Мичман покорно обернулся. Когда тебя просит капитан, даже если это всего лишь капитан морской пехоты, простому мичману не стоит упираться.

Лейтенант Додсон, мнение которого для Гарланда стояло наравне с уставом и Библией, полагал капитана Фицроя надутым индюком. Хуже того, схожего мнения придерживался и майор Кармонди, оставивший Фицроя на «Бенбоу» в то время, как сам отправился брать на абордаж немецкую канонерку. В результате капитан Фицрой оказался самым свежим и бодрым из офицеров. Гарланд подозревал, что майор бы предпочел лично проследить за тем, как его подчиненные осматривают брошенный немецкий лагерь, но Кармонди не мог отлучиться с борта: звуки выстрелов от входа в бухту были слышны даже на берегу. Пришлось отправить взамен Фицроя, утешая себя тем, что никаких глупостей тот натворить не сможет. А вдогонку послали мичмана, потому что тот единственный мог подсказать дуболомам-морпехам, что именно следует искать… хотя никто на самом деле не верил, что немцы могли просто бросить снятые с паровой машины охладительные трубки.

Сейчас четверо морпехов деловито обыскивали лагерь, еще один копался в груде мусора – бог весть, что он собирался там отыскать, – зато еще с дюжину стояло в карауле вокруг расчищенной немцами площадки, не отходя от нее ни на шаг. Капитан Фицрой наблюдал за этим безобразием с таким видом, словно устроил парад в честь коронации. Пока что мичману удавалось избегать общения с ним, держась подальше и время от времени многозначительно окидывая взглядом бухту, – с кольцевого кратерного гребня, за которым притаился лагерь, открывался отличный вид на обездвиженного «Адмирала Бенбоу», изрядно потрепанный в ночной атаке «Ильтис» у берега и угрожающие скалы на острове в центре залива.

– Вы, мистер Гарланд, решили самолично перебить всех встречных гуннов? – с насмешкой поинтересовался Фицрой. – Вряд ли вам пригодится ваша винтовка.

– Лучше все немцы на свете, чем один динозавр, – ответил Гарланд.

– Динозавр! – Фицрой фыркнул. – Немцы скормили вам эту нелепицу, чтобы напугать и сбить с толку. Кажется, это им удалось.

Мичман поднял брови. Впрочем, Фицроя не было на палубе в те минуты, когда вдоль кромки кратерного вала проходило стадо чудовищ.

– Это нелепое создание, которое они натравили на наших парней ночью? Ответьте мне, мичман, что у него общего с доисторическими ящерами? Уродливая хищная птица, и только. Опасная, не спорю, но когда это британских исследователей останавливали дикие звери? Вы можете себе представить, чтобы Стэнли или Родс повернули назад, заслышав львиный рык?

Взгляд капитана затуманился.

– Хотя интересно было бы поохотиться на здешнюю дичь. Вы, мистер Гарланд, охотник?

Молодой человек покачал головой.

– Зря. Вот времяпровождение, достойное британского джентльмена.

«Так то джентльмена», – подумал Гарланд.

– Боюсь, что с этим придется подождать, – ответил он. – Пока что мы, как видите, не встретили вокруг лагеря ни одного зверя крупнее, чем вот этот.

– Где? – вскинулся Фицрой.

– Да прямо у вас под ногами, – с потаенным злорадством ответил мичман.

На брошенном впопыхах бежавшими немцами куске парусины устроилась толстенькая зверушка, похожая на полосатого хомяка. Рыже-черная мордочка смешно морщилась на солнце.

– Какая бесстрашная, – проговорил капитан, нагибаясь. – Никогда не видела людей.

Хомяк смерил его презрительным взглядом и тяжело приподнялся на лапках. Отвернувшись от Фицроя, зверушка несколько раз на собачий манер шваркнула коготками задних лап по парусине, будто закапывая капитана. Гарланд подавил смешок.

– Ах ты… – Фицрой оборвал себя, очевидно не желая позориться несдержанностью перед низшими формами жизни вроде мичманов. – Ну-ка…

Он протянул руку. Животное угрожающе зашипело, но с места не сдвинулось, лишь еще раз пнув воздух белыми острыми шпорами.

Фицрой ухватил ее за шкирку и ловко поднял, придерживая левой рукой под брюхо.

– Поймал! – воскликнул он торжествующе, выпрямляясь. – Отбивается…

Голос его оборвался.

Гарланд смотрел прямо на него, и последующий кошмар запечатлелся в его памяти до мельчайших подробностей. Но подробности эти дошли до сознания далеко не сразу. Впоследствии он еще не раз посреди белого дня вываливался из кошмарного сна наяву, еще удерживая перед внутренним взором очередную картину, будто память безжалостно нарезала считаные секунды на тысячу дагерротипических снимков. А тогда у него не хватило времени даже сойти с места или протянуть руку. Не хватило бы времени и крикнуть, даже если бы голос не изменил мичману.

Лицо Фицроя залила мраморная белизна. Казалось, что на капитана глянула легендарная Медуза: каждая мышца обратилась в камень, сведенная спазмом. Только глаза, миг назад серые, почернели, но остались живыми. Лишь живое чувствует боль.

Неуклюжей статуей Фицрой начал крениться набок, очень медленно. Тело его оставалось почти неподвижным, лишь вздрагивая местами оттого, что последние мышцы охватывала мучительная судорога. Казалось, что наступила полнейшая тишина; сознание Гарланда отсекло все прочие звуки, и оттого казалось, что пушечными залпами гремит хруст костей. Плечи, бедра, ключицы ломались под давлением сведенных мускулов. Руки, ноги шли уродливыми буграми, полными костяных обломков.

И только когда превратившееся в мешок боли тело рухнуло на пружинистый стланик, оно обмякло: мгновенно и бесповоротно.

Сведенные пальцы разжались. Полосатый хомяк завозился в мертвой руке, выбираясь на свободу.

– А-а… – просипел Гарланд.

Ветки стланика зашевелились. Из-под буро-зеленого ковра наружу выполз, переваливаясь и колыхая толстыми боками, еще один зверек. Понюхал бледное ухо мертвеца, чихнул, зашипел.

За ним, не успели сомкнуться ветки, выбрался на солнце еще один. И еще.

Первый зверек посмотрел на мичмана подслеповатыми глазками и деловито направился к нему, шурша по стланику шпорами на задних лапках.

И только тогда Гарланд закричал.

– По-моему, – сказал майор, глядя на бледное лицо вытянувшегося на носилках Нергера, – вы совершенно зря не прислушались к совету доктора.

Капитан «Ильтиса» сделал вялый жест рукой.

– Сейчас мне нужна ясная голова, а не бредовые сновидения. К тому же, – Нергер покосился на тент справа, – у меня далеко не самое тяжелое ранение, а запас морфия не бездонен. И сомневаюсь, что нам удастся пополнить его в ближайшее время.

Стоявший у входа в палатку Отто успел заметить скользнувшую по лицу майора тень. Конечно, вряд ли Леттов-Форбек настолько уж сильно волновался о самочувствии капитана. Скорее всего, майор не без оснований полагал, что лично для него спящий Карл Нергер будет намного полезнее бодрствующего и отдающего распоряжения.

Возможно, что-то подобное уловил и сам Нергер.

– Пауль, у меня не так много сил и времени, чтобы тратить их на дипломатию, поэтому я буду с вами откровенен. Мой опыт закончился там, – капитан качнул головой, – на «Ильтисе». А по части действий на суше у нас хоть и наличествует некоторый опыт, но ваши знания в этой области настолько превосходны, что было бы преступлением ими не воспользоваться. Поэтому, – повысил голос Нергер, – начиная с этого момента и до нашего возвращения на канлодку я передаю вам командование над экспедицией.

Леттов-Форбек встал с табурета и, картинно вытянувшись по стойке «смирно», щелкнул каблуками. Только сейчас Отто с легким изумлением обратил внимание, что майор – единственный из присутствующих – гладко выбрит и затянут в свежий, без единого пятнышка, мундир. Учитывая, что Форбек, как было доподлинно известно лейтенанту, весь вчерашний день и большую часть ночи провел на ногах, это выглядело почти как чудо.

– Благодарю вас, господин капитан. Считаю должным сказать, что восхищен вашим решением. Немногие способны…

– Пауль, – перебил майора Нергер, – я с большим удовольствием выслушаю ваши комплименты, но как-нибудь потом, на борту «Ильтиса» или, еще лучше, в одном из ресторанов Циндао. А сейчас давайте перейдем к более насущным проблемам. У вас ведь уже имеется план действий, не так ли?

– Да.

Стола в палатке, разумеется, не было – вместо него рядом с носилками был поставлен ящик от снарядов. Осторожно сдвинув ближе к краю стоявшие на нем чашки, Форбек выложил на освободившуюся поверхность лист бумаги.

– На нормальную карту это, конечно, мало похоже, – извиняющимся тоном добавил он. – Рисовать кроки местности я невзлюбил еще в училище, но, к сожалению, наш штатный картограф умудрился выбыть из строя… по части рисования.

– Он что, сунул руку в пасть динозавру? – спросил Отто, припоминая свою утреннюю встречу с приват-доцентом. Беренс выглядел бледнее собственного привидения, а бинтов на его руке хватило бы на простыню.

– Нет, – фыркнул майор, – он всего лишь рассек себе мякоть ладони, когда пытался сорвать местный хвощ.

– А-а, понятно.

– Наш лагерь сейчас… – карандаш в руке Форбека скользнул от полукруга береговой линии вдоль жирного червяка ручья, – …вот здесь.

– А где русские?

– Их старый лагерь был, как и наш, рядом с берегом. – Майор указал на перечеркнутый кружок по другую сторону ручья. – На рассвете я выслал туда двух человек. Согласно их докладу, русский лагерь пуст. По всей видимости, снялись они позже нас, скорее всего – после ночного боя. Следы еще свежие.

– Эти двое нашли новое местоположение их лагеря? – отрывисто спросил Нергер.

– Нет, – карандаш Форбека завис над листом, – это в их задачу не входило. Кроме того, наверняка они, как и мы, попытаются эти следы запутать.

– Плохо.

– Плохо было бы, останься русские на месте, – живо возразил майор. – Они могли бы слишком уж многое рассказать британцам – как-никак их отряд исследовал этот берег минимум на неделю дольше нас. Разумеется, нам надо будет установить с ними контакт… но это не первоочередная задача.

– А какова же первоочередная?

– Британцы! – тонкий грифель уперся в коробчатый силуэт посреди бухты. – Совершенно ясно, что в покое они нас не оставят… причем ждать их действий стоит в ближайшее же время.

– Согласен, – кивнул Нергер. – Им наверняка хочется покончить с нами как можно скорее – ведь в любой момент в эту бухту могут зайти другие корабли.

– Именно.

– Но им, – задумчиво произнес Нергер, – придется здорово потрудиться, чтобы найти нас. Благодаря вашей предусмотрительности, Пауль…

– Маскировка просто превосходна, – вставил лейтенант. – Лотар говорил мне, что, когда он утром возвращался от ручья, они едва не прошли мимо. К счастью, один из его унтеров узнал ветки, которые сам же и срезал. Если британцы начнут искать нас по всему берегу, работы у них хватит на до-олго.

– К сожалению, – вздохнул Форбек, – даже самая лучшая маскировка не поможет нам, если они всерьез начнут прочесывать местность. Они, может, и идиоты, но не дураки, а значит, скорее всего, поймут, что с грудой вещей, да еще обремененные ранеными, уйти далеко мы не могли. – Карандаш отчеркнул широкую дугу примерно в десяти километрах от берега. – И главное, мы не могли уйти от источника воды! – Следующий штрих отрубил часть берега по сторонам от ручья.

– Как видите, – продолжил майор, – это нехитрое логическое действие значительно сужает зону возможного поиска. Поэтому мы должны действовать активно. Просто сидеть и ждать, пока на нас наткнутся, – это тактика страуса.

– Ну а какие у нас еще могут быть варианты действий? – удивился Отто. – С винтовками наперевес атаковать стоящий посреди бухты броненосец?

– Лейтенант цур зее! – от волнения Нергер даже попытался приподняться с носилок. – Что вы себе…

– Я… – Голос у Отто сорвался. Он вдруг почувствовал, как накатившая усталость кладет ему свинцовые ладони на плечи, гнет к земле, заставляет огнем вспыхивать раны под бинтами…

– Все в порядке, не стоит так волноваться, право же! – успокаивающе произнес майор. – Я вполне понимаю чувства лейтенанта Шнивинда… в конце концов, он этой ночью уже побывал под огнем британских орудий… в отличие от меня. Но я также надеюсь, что, выслушав мой план, он изменит свое мнение.

– Мы слушаем вас, майор! – С этими словами Нергер бросил на лейтенанта взгляд, явно далекий от симпатии. – Мы очень внимательно слушаем вас.

– В первый момент я собирался навязать британцам ближний бой в кустарнике, – начал майор, – в стиле тех стычек, что нам приходилось выдерживать в Африке, во время войны с гереро. Но, во-первых, здешняя местность для этого не совсем подходящая, а во-вторых, что куда более важно, – у нас для этого совершенно нет подходящих людей. Конечно, ваши матросы имеют неплохую, по меркам флота, стрелковую подготовку, некоторые даже участвовали в стычках с китайцами или дикарями на островах. Но этого совершенно недостаточно. Противник имеет подавляющее численное превосходство, вдобавок он может использовать против нас корабельную артиллерию…

«Да и с подходящим кустарником здесь не очень», – подумал Отто, но вслух ничего говорить уже не стал.

– …поэтому просто вступать с британцами в перестрелку для нас явно невыгодно. Даже размениваясь три к одному, они с легкостью завалят нас трупами своих матросов. С учетом легкораненых мы можем выставить сейчас не более восьмидесяти активных штыков. Минус охрана лагеря… и их уже шестьдесят. Силы противника мне точно неизвестны…

– В экипаже «адмирала» от четырех до пяти сотен человек, – на этот раз Отто решил, что сказать не только можно, но и нужно. – Ночной бой стоил им дороже, чем нам, – я бы оценил их потери не меньше, чем в сорок убитых, и как минимум столько же раненых.

– В боях на суше соотношение раненых к убитым обычно составляет два или даже три к одному, – задумчиво произнес Форбек. – Но в любом случае их слишком много. Зато, – неожиданно улыбнулся он, – с нами Бог и целых шесть пулеметов.

– Пять, – уточнил Нергер. – Один был поврежден во время боя.

– Ваш механик обещал починить его не позднее чем к полудню, – майор, наклонившись вбок, выглянул через проем. – Как раз сейчас он этим очень усердно занимается. Но даже пять пулеметов – это очень много. Я планирую сделать их основой для кампфгрупп, их ядром. Это даст нашим людям преимущество над британцами. Кроме того, – добавил Форбек, – нам явно не стоит сбрасывать со счетов здешних пташек. Пулемет, как мы уже убедились, дает хорошие шансы отбить атаку… по крайней мере, тех тварей, с которыми мы встречались до сих пор.

– Атаку динозавров – да, – согласился Шнивинд. – Но против британцев одних пулеметов будет мало.

– Согласен, – невозмутимо кивнул Форбек. – Поэтому второй важный вопрос – насколько быстро ваши матросы умеют бегать?

Если утром в лагере царила рабочая суета, то к возвращению ученых ее сменили бедлам и столпотворение. Обручев не сразу понял, что народу стало гораздо больше. Расчищенная поляна захватила краями сходы с пологого уступа, обросла баррикадами из стволов, взбугрилась палатками в непривычном множестве.

За спинами матросов геолог высмотрел нескладную фигуру молодого Мушкетова. Юноша переминался с ноги на ногу, пытаясь не заступить никому дорогу, отчего вынужден был исполнять нечто вроде паваны.

– Дмитрий! – воскликнул Обручев, шагнув вперед.

– Владимир Афанасьевич! – От избытка чувств молодой геолог крепко обнял старшего товарища. – Однако и заставили вы нас поволноваться! После рассказов Павла Евграфовича…

– После, все после! – отмахнулся Обручев. – Расскажите лучше, что вы-то здесь делаете? Никак не ожидал увидеть вас на берегу.

– Долгая история. – Мушкетов замялся. – Пожалуй, ее в двух словах не перескажешь.

– Ну, – благодушно заметил старший геолог, – времени у нас будет достаточно. Лагерь, смотрю, расширяется… Разве с вами пришло много людей?

Стоявший за спиной молодого ученого тощенький паренек в матросской одежде не по росту обернулся. У Никольского отвисла челюсть. Обручев, в свои годы повидавший больше чудес, только брови поднял.

– И откуда вы взяли эту юную особу?

Азиатка низко поклонилась – каждому из ученых по отдельности. Когда она выпрямилась, Обручев со всевозрастающим изумлением отметил, что за пояс у нее заткнута книга, причем обложка показалась ему подозрительно знакомой.

– Садраствуйте, – проговорила девушка с трудом. – Гиноо… мистер… Po Dimitri, I speak Englis!

Обручев вспомнил наконец, что за книгу утащила из кают-компании азиатка.

– Я учить английский. Читать книгу, – пояснила женщина, поглаживая добычу по корешку.

Никольский хмыкнул. Ему, должно быть, тоже не доводилось слышать, чтобы язык Шекспира учили по Дарвину.

– Димитри говорить, вы таон-наалам, – продолжала она решительно. – Вы, – она указала на Обручева, – знать кулам-набато, волшебство камня, как Димитри. Вы, – ее палец уткнулся в грудь Никольскому, – знать кулам-набуай, волшебство зверя. Я учиться. Учить английский, учить русский, учить алам… знание. Стать сильной асванг, ведьмой. Сильной, как Димитри.

Филиппинка рухнула перед старшим геологом на колени, вскинув коротко и криво стриженную голову.

– Я служить вам! – зашептала она с яростью. – Много уметь. Я стирать, готовить, носить. Я спать с Димитри, с матросы, со все матросы, с ханту в лесу! Я делать все, что скажете! Только учите меня!

Обручев беспомощно глянул на младшего коллегу. Тот пожал плечами, покраснев. Старший геолог вспомнил, что в Петербурге у его товарища осталась молодая жена с маленькой дочкой. Предложение прямолинейной филиппинки пришлось совсем не к месту.

– Теперь вы понимаете, почему оставить Талу на борту было никак невозможно? – пояснил Мушкетов.

– Похоже, нам всем будет что рассказать друг другу, – хмыкнул геолог.

– А вот и вы, господа, – раздался сбоку голос капитана. – Уже познакомились с нашей гостьей?

Если Мушкетов болтался посреди лагеря маяком, возвышаясь над головами солдат, то низкорослый Колчак выдвинулся из суеты, словно раздвинув занавесь: только что не было его, и – оп! – полог раздвинулся. За спиной его маячил еще один незнакомец, азиат настолько зверского вида, что рядом с ним показался бы красавцем изуродованный Злобин. К этому моменту Обручев уже не удивился еще одному непривычному лицу.

– Капитан! – Обручев коротко кивнул. – Мой коллега успел намекнуть, что вам довелось пережить не меньше приключений, чем нам, оставшимся на берегу. Но я не ожидал увидеть здесь вас.

Колчак пожал плечами:

– Англичане, кажется, твердо решили не позволить вам покинуть этот берег. В таких условиях я не мог оставить на берегу людей меньше, чем нужно для обороны лагеря на протяжении хотя бы полугода. В худшем случае примерно столько времени уйдет на то, чтобы сюда добралась новая экспедиция. Опыт потерпевших кораблекрушение, – он кивком указал на Талу, – показывает, что выжить будет возможно, хотя и не без потерь.

– Владимир Афанасьевич хотел, должно быть, сказать, что не ожидал увидеть лично вас, – вежливо заметил Никольский. – А не кого-то из младших офицеров «Манджура».

Обручев прежде слышал о бешеном нраве Колчака, но списывал такие разговоры на обычное злословие. Теперь ему довелось увидеть капитана в ярости.

Казалось, не человек, а орудийная башня повернулась, взяв опешившего зоолога в прицел двух стволов. Колчак смотрел на Никольского свысока, попирая все законы геометрии.

– Мне, – отчеканил офицер, – уже пеняли в свое время, что бросил товарищей в беде. Больше такому не бывать.

С запозданием геолог вспомнил историю злосчастной экспедиции барона Толля. Тогда большая часть экспедиции, за вычетом двоих ученых и двоих каюров, была вынуждена вернуться из-за недостатка провизии после тяжелой зимовки. Никто вслух не обвинил тогда еще лейтенанта Колчака в трусости, но сплетни имеют обыкновение сгущаться из тишины. Даже отчаянные поиски Толля и Зеберга, предпринятые Колчаком, невзирая на болезнь, не отмыли его доброго имени до конца: если долго и усердно бросаться грязью, что-нибудь да прилипнет. Похоже было, что малые дозы хорошо разбавленной клеветы не привили Колчаку иммунитета к общественному мнению. Скорее наоборот: репутация была его больным местом. Возможно, капитану лучше было бы сейчас остаться на «Манджуре», чтобы вести его в родной порт, а на берег отрядить кого-то из младших командиров… но любой, предложивший такое, рисковал нажить смертельного врага. Да и кем бы мог заменить себя Колчак? Пускай опыт полярных экспедиций не слишком полезен на доисторических берегах – у остальных офицеров не было и такого.

– Не сердитесь, Александр Васильевич, – примирительно произнес Обручев. – Коллега оговорился, бывает. Николая Егоровича вы, верно, отправили отдохнуть? С его ранением…

– Да. – Колчак машинально потер щеку. – Боцманмат мне доложил, но я не думал, что все так скверно. Нашли что-нибудь интересное в окрестностях лагеря?

– Только с научной точки зрения, – коротко отозвался зоолог.

– Тогда не буду вас пока задерживать, – ответил капитан. – Дел по горло.

Развернувшись на каблуке, он сделал шаг и словно растворился в рабочей суете. Мрачный азиат задержался на миг, зыркнув из-под морщинистых век на Никольского, и последовал за капитаном.

Обручев бросил короткий взгляд на спутницу Мушкетова – Талу, кажется? Та пропустила беседу на еще плохо знакомом ей русском языке мимо ушей. Все ее внимание занимали желтоватые страницы «Происхождения видов».

– Пойдемте, что ли, в палатку, Дмитрий, – проговорил он. – Похоже, беседа будет долгой.

– Как думаете, герр лейтенант, далеко еще до русского лагеря?

На какой-то миг Отто ужасно захотелось ответить на этот вопрос коротким ударом в зубы – так, чтобы матрос кубарем покатился по устилавшим берег ручья булыжникам. Нет, унтер не скалился в ехидной усмешке, он был серьезен и задал вполне уместный вопрос – просто лейтенанту цур зее требовалось хоть как-то сбросить нервное напряжение.

Этот поход в никуда почти доконал его. Ночной бой, британские осколки, эвакуация с «Ильтиса», руководить которой выпало именно ему… Слишком уж много произошло всего за последние сутки, слишком уж много всего – но только не сна. Предложи сейчас Шнивинду разделить постель с первой красавицей мира, он бы, не удостоив даму и мимолетного взгляда, упал и прохрапел бы всю ночь, до последней минуты.

Увы, для оставшихся на ногах офицеров «Ильтиса» сон пока являл собой непозволительную роскошь. Контакт с исчезнувшими русскими надо было установить как можно скорее, а Отто в данной ситуации был вторым после лежащего в лазарете капитана – и, в отличие от Форбека или фон Горена, не очень-то нужным для организации засады на суше.

Понять бы еще, куда подевались эти чертовы русские?

– Уверен, что не очень, – произнес вслух лейтенант. – Те двое, что ходили на рассвете в их старый лагерь, Эрвин и этот, рыжий…

– Шальке, герр лейтенант, – подсказал унтер.

– …они сказали, что русские захватили почти все имущество. А значит, они не могли уйти далеко – и от берега, и от источника воды.

– А не может в таком случае выйти так, что мы пропустим нужное место? – озабоченно спросил унтер.

В глубине души лейтенант сам опасался именно этого. В передрягах последней ночи он попросту забыл, что представляет собой долина ручья. И лишь сейчас, глядя на скачущий меж валунов бурный поток, Шнивинд сообразил, что найти следы русских они смогут, если только в ком-то из его матросов проснутся таланты хитроумного Виннету. Но признаваться в этом унтеру Отто не собирался. Неуверенный, сомневающийся в своих действиях командир с точки зрения дисциплины хуже, чем командир, допустивший ошибку.

– Нам нужно быть внимательными, только и всего, – произнес он вслух. – Передайте дозорным, чтобы смотрели под ноги, а не по сторонам. Впрочем, – прищуриваясь, добавил Отто, – после очередного нагоняя эта парочка вроде бы взялась за ум.

К большому сожалению как лейтенанта, так и рядовых матросов, пулемета им не дали – в этом вопросе Форбек был категоричен. Взамен майор выдал рекомендацию по части порядка движения: меньшая часть группы выдвигается вперед, большая движется позади, готовая прикрыть товарищей винтовочными залпами. Совет был хорош, Шнивинд и сам понимал, что в ближнем бою «маузер» слишком нерасторопен для стремительных хищных тварей, однако все же предпочел бы получить вместо совета один из «максимов».

Разумеется, назначаемые в передовой дозор на роль «приманки» матросы в таких условиях большую часть внимания уделяли не поиску следов, а окрестным зарослям, откуда в любой миг на них мог выскочить «черный петух» или «сорока». По крайней мере, так было до последних минут.

Сейчас же дозорные, напрочь позабыв обо всех опасностях, напряженно разглядывали берег и каменистое дно речушки. Приземистого, с широким некрасивым лицом уроженца Гамбурга и нескладного, долговязого сына деревенского пастора из-под Регенсбурга до сегодняшнего дня не связывало даже подобие приязни. Однако случайная находка привязала их друг к другу крепче стального каната.

– Еще один, – тихо, словно боясь испугать неведомую добычу, произнес Шальке и с тревогой оглянулся назад. – Прикрой меня, лейтенант в нашу сторону смотрит.

– Давай! – Эрвин взмахнул руками, словно запнувшись на камнях, и шагнул вбок, заслоняя напарника. Тот быстро наклонился к воде и тут же разогнулся, судорожно сжимая кулак.

– Есть!

– Покажи! – потребовал Эрвин.

Вновь бросив тревожный взгляд на скучившуюся позади основную группу, Шальке развернулся боком и неохотно разжал пальцы. На темной от въевшейся угольной пыли ладони тускло блеснула кровавая капля.

– Во!

– Красота-то какая! – зачарованно выдохнул Эрвин. – Ганс, а эта… сколько такой вот камешек может стоить?

– Ну-у-у… – многозначительно протянул Шальке. Представление о ценах на драгоценные камни у него было весьма размыто и вполне укладывалось в понятие «дорого». Однако напарник явно жаждал конкретной цифры, и тут важно было не промахнуться: с одной стороны, сумма должна была быть достаточно велика, чтобы удержать боязливого Эрвина от порыва рассказать все офицерам, а с другой – не настолько громадна, чтобы жадность и нежелание делиться затмили все прочие доводы рассудка. Конечно, вряд ли этот деревенский губошлеп догадался захватить с собой нож, не говоря уж о том, чтобы суметь им воспользоваться… но Ганс Шальке слишком хорошо знал, как дешева порой бывает человеческая жизнь.

– Марок двести, а то и все триста, – решился наконец он. – Ну да, так и есть – как щас помню… одно дельце в Гамбурге, ну, еще до того, как на флот угодил. Влезли мы с парнями в один загородный дом, ну и в буфете пошарили, вилки-ложки, серебро, то-се. Ну и среди прочего досталась нам бархатная коробочка, с таким же камушком, только, понятное дело, в колечке. Полсотни марок у скупщика, а прикинь, если камешек «чистым» будет? – добавил он, благоразумно решив не пичкать сообщника мудреными ювелирными терминами вроде «огранки» и «полировки».

– Три сотни…

– Ну! Народ за такие деньги, бывало, месяцами на фабрике горбатится, не разгибаясь, а тут под ногами валяется, только и дела, нагнуться да в карман положить! – поддакнул Шальке. – Такую удачу надо за хвост ловить, второго раза не будет.

– Я… а-а, черт-черт-черт!

Ботинок Эрвина скользнул по камню, и матрос, уже без всякого притворства, выронил винтовку и, нелепо всплеснув руками, шлепнулся в воду. Воды, впрочем, было немного – крохотный приток, сливавшийся здесь с основным ручьем, едва покрывал гальку.

– Не утонул, напарник?! – со смехом осведомился Шальке и, спохватившись, изобразил глубокую озабоченность. – Сильно приложился? Давай руку.

– Зад отбил, к свиньям! – пожаловался Эрвин, вставая, но вместо того, чтобы выбраться на валун, остался стоять в ручейке. – Гляди! – выдохнул он, тыча пальцем вниз, где рядом с его «маузером» сквозь тонкий слой воды подмигивали желтые искорки. Одна, две, три…

Шальке быстро глянул назад – основная часть их отряда приближалась, но до них еще было добрых полсотни метров, затем перевел взгляд на край оврага. Ручеек, в котором они стояли, прогрыз в каменной стене глубокую, почти на треть высоты, промоину, из которой тянулся вниз желтый язык натека.

– Бери камни, быстро! – прошипел он, одновременно нащупывая в кармане сигаретную пачку. – Ну же, не стой столбом!

Сам он оперся рукой на валун, делая вид, что рассматривает что-то в его основании, а на деле щедро посыпая влажную гальку табачными крошками.

– Ты чего делаешь?

– Следы русских для лейтенанта, неужели не понял?

– Но зачем? – удивился Эрвин.

– Хочу посмотреть, откуда течет этот ручеек, – пояснил Шальке. – Проверить… не лежит ли там чего покрупнее…

– Лейтенант не согласится…

– Согласится, да еще как! – осклабился Ганс. – Думаешь, ему не хочется поскорее найти этот чертов русский лагерь?

Бывший гамбургский воришка оказался прав. Измученный сомнениями лейтенант цур зее заглотал наживку целиком, «подбодрив» усердного матроса обещанием унтерских лычек и целых двадцати марок награды. К счастью, Шальке сумел достаточно правдоподобно изобразить приличествующую случаю радость, а Эрвин – сдержать приступ хихиканья до тех пор, пока они не вскарабкались достаточно высоко.

– Двадцать марок, – выдавил он. – Какая неслыханная щедрость, а?! Ты ведь не забудешь об этом, а, Ганс?

– За кого ты меня принимаешь, за неблагодарную свинью?! – фыркнул Шальке. – Конечно, не забуду… я уже отложил для него один камешек… из тех, что помельче.

Поднявшись, они двинулись дальше вдоль узкой промоины, старательно вглядываясь в дно. Новых камней пока не попадалось, однако радостное возбуждение двух матросов и не думало угасать – наоборот, охватившая их самоцветная лихорадка сейчас вполне могла быть диагностирована врачами как лихорадка обычная. Жар, тремор, сухость во рту… на щеках Эрвина даже начали проступать красные пятна нервной сыпи. Но это мог заметить лишь сторонний наблюдатель, сами же матросы были целиком поглощены высматриванием камней – и мечтами о несметных богатствах.

– Дом построю в три этажа, – доверительно сообщил напарнику Ганс. – Ну и парк вокруг, кипарисы там всякие, кусты с розами. Карету, само собой… ну и автомобиль прикуплю, только с каретой, сам понимаешь, совсем другое дело получается. Кучер там в ливрее, лакеи… не ты едешь, а тебя везут, словно барона или графа какого. Автомобиль – это певичек с ветерком прокатить, а если для солидности, тут без кареты никак. А, и еще яхту прикуплю обязательно. Ты только представь, Эрвин: мы с тобой в смокингах, при цилиндрах, сидим на палубе в этих… ну как их… кресла плетеные которые…

– И с сигарами…

– А как же, непременно. Дымим, шнапсик прихлебываем, и тут сам штурман на полусогнутых подходит, под козырек берет и почтительно так докладывает: герр капитан, Датский пролив позади, какие будут дальнейшие приказания?

– Палубу выдраить до блеска! – неожиданно фальцетом выкрикнул Эрвин и зашелся дробным, блеющим смешочком. – Представляешь… палубу… драить…

– Угу, – кивнул Шальке, не видевший ничего смешного в том, что палуба яхты, его яхты, которую он уже вообразил себе во всех подробностях, от носового украшения до оконечника рулевого пера, будет выдраена до зеркальной чистоты.

– Слушай, а может, вернуться к реке, а? – прекратив хихикать, озабоченно спросил Эрвин. – А то идем, идем, а новых камней все нет.

– Должны быть! – Шальке взмахнул кулаком. – Тут они, родимые, я их нюхом чую. Попрятались, ну да ничего… Ага! – торжествующе выдохнул он, углядев между серыми плитками камней ярко-красное пятно и наклоняясь к нему. – Смотри, какой крупный… А-а-а!

Торжествующий тон разом сменился воплем боли. В щели между двумя камнями засел отнюдь не драгоценный камень, а насекомое – также более чем заслужившее эпитета «крупный». В первый миг Гансу Шальке показалось, что его ладонь насквозь пропороло раскаленным гвоздем. Потом стало гораздо больнее.

– Чертова тварь! – выдохнул он.

Существо уже выбралось из щели. Эрвин решил, что это просто огромная оса или шершень. Только здоровенный, с большой палец, и раскрашенный в цвета немецкого флага, за исключением белой полосы. Только черные и алые полосы, бьющие в глаза. Тварь растопырила крылья, собираясь взлететь, когда на нее опустился матросский ботинок. Под подошвой противно чавкнуло, но взбешенный немец продолжал топать снова и снова, пока на камне не осталось лишь влажно поблескивающее пятно с обломками хитина.

– Мой бог! – провыл Шальке, с ужасом глядя на свою ладонь – в считаные секунды она покраснела и распухла едва ли не вдвое.

– Да в ручей ее… – начал Эрвин и осекся, вслушиваясь в пока еще тихий, но с каждой секундой становящийся все более громким звук. Сердитое жужжание.

Похожее на обросший кружевными листьями телеграфный столб дерево, мимо которого проходили дозорные, зашевелилось, рассыпаясь черно-алыми искрами.

В семидесяти метрах позади Отто Шнивинд услышал отчаянный крик и увидел, как его дозорные яростно машут руками, словно исполняя дикий туземный танец, а затем падают на землю, катаются по ней, выгибаясь в жутких корчах… и затихают.

– Мой бог!

– Что это…

– Невидимый дьявол…

«Только бы не побежали!» – с тоскливым отчаянием подумал Шнивинд. Страх липким туманом окутал и его самого, даже давешняя атака «сорок» не вызывала такого ужаса. Тогда, по крайней мере, враг был виден, и в него можно было стрелять, а сейчас…

– Бинокль, герр лейтенант… – прошептал стоявший рядом унтер. – Посмотрите… там, на них…

…шевелилась жуткая своей непонятностью, сбрызнутая кровавым черная масса. Затем колесико резкости добавило картинке деталировки – и Отто наконец понял.

– Отступаем! – скомандовал он, опуская бинокль. – Медленно и осторожно, без резких движений и звуков.

– Герр лейтенант, что… что это было?

– Осы! – с нервным смешком ответил Шнивинд. – Просто большие осы… огромные, если их можно различить с такого расстояния. Эти двое бедолаг разворошили осиное гнездо.

Он вдруг отчетливо вспомнил, как в Чемульпо, на одном из «дипломатических» обедов, штурман японского стационера рассказывал о живущих в их лесах огромных, с воробья, шершнях. Тогда лейтенант не поверил полупьяным байкам японца, но… кто знает, возможно, в горах на Хоккайдо и впрямь сохранились потомки этих… ос-динозавров.

– По крайней мере, – вслух произнес он, – мы можем быть уверены, что русского лагеря поблизости нет.

Под ногами лейтенанта сверкнул на солнце среди мокрых камней кровавой капелькой яркий самоцвет. Но Шнивинд его не заметил.

Хруст стоял по всему лазарету.

Черно-рыжая смерть уплетала галету за обе мохнатые щеки. Это была уже четвертая галета, и можно было предположить, что вскоре животное лопнет.

Гарланд смотрел на нее, и его продолжало трясти.

– Посдержаннее с медицинским бренди, мичман. – Голос капитана Крэдока был слаб, но тверд.

– Это не бренди, – неразборчиво пробубнил хирург, придерживая левую руку на весу. Рукав его был закатан до самого плеча. – Шотландский виски – лучшее средство…

– А вы, доктор, не переусердствуйте с лауданумом. Мне кажется, вы собрались свести себя в могилу хоть так, хоть иначе.

– Опий не помогает, – пробормотал доктор Макдоннел и потряс головой, явно пытаясь собраться с разбегающимися мыслями. – Господи, как больно… Если бы я знал, то не извел бы столько. Вам он нужнее.

– Обойдусь, – отрезал капитан.

Мичман украдкой вновь приложился к бутылке. Возможно, если ему удастся влить в себя достаточно отвратительного пойла, которое в хозяйстве Макдоннела сходило за виски, он сможет забыться.

– Объясните мне, – проговорил подошедший только что Харлоу, – что учудил наш добрый доктор?

– Решил испытать на себе действие яда. – Крэдок кивком указал на пробирку, в которой сохло несколько капель безобидной на вид мутной жидкости.

– Я развел его почти по Ганеману! – возмутился шотландец, выходя из ступора.

– Одной царапины хватило, чтобы отправить на тот свет капитана Фицроя, при его молодости и крепком здоровье, – напомнил Харлоу. – На что вы рассчитывали, интересно? На разведение? Тогда вы его недостаточно разбавили. Берите пример с кабатчика в «Зеленом Джордже».

– Недостаточно, – согласился врач. – Опухоль уже почти сошла, но боль…

Он скрипнул зубами.

– Получается, что и Фицрой умер… от боли? – помедлив, спросил Харлоу.

– Нет! – Макдоннел мотнул головой. – Он умер оттого, что у него застыла кровь в жилах. Другой причины я не могу назвать.

– Остановилось сердце? – продолжал допытываться первый помощник.

– Да нет же! – Хирург в сердцах взмахнул рукой и тут же замер, облившись потом. Каждое движение давалось ему с болью. – Так умирают от артериального кровотечения. Только у бедняги Фицроя кровь осталась в теле. – Он покосился на свою бледную, опухшую левую руку. – Ушла в обширный внутренний отек.

– Милосердная смерть, – прошептал Крэдок. – Если он чувствовал такую же боль, как вы, всем телом…

– Намного сильнее, – мрачно заметил Макдоннел. – Думаю, он сошел от нее с ума быстрее, чем умер. Я бы сошел.

– Тогда кому пришло в голову приволочь эту… эту мохнатую гадюку на борт? – осведомился Харлоу, с омерзением глядя на догрызавшее галету животное в ящике из-под тех же галет. – И как ее вообще поймали?

– Пришло в голову сержанту Батлеру, – ответил Крэдок. – Мичман был… не в себе. А поймали легко – накрыли брезентом и в него же замотали. Людей эти твари, как видите, совершенно не боятся.

– Я бы на их месте тоже не боялся. – Врач хмыкнул. – Ччч…

Крэдок, не одобрявший богохульства на вверенном ему корабле, унял его взглядом.

– Ощущение такое, словно с руки содрали кожу и присыпали солью, – пожаловался врач в качестве объяснения.

– Жаль, меня уже на берегу не было. – Старпома передернуло. – Я бы не позволил тащить эту мерзость на борт. Живой.

– Она совершенно безопасна, – язвительно заметил Макдоннел. – Пока сидит в коробке. Кроме того, могло быть хуже.

– Да?

Зверушка покончила с галетой, потыкалась носом в стенки ящика и замерла, прикрыв глаза, маленьким пчелиным Буддой.

– Если бы наши доблестные морпехи поймали двух тварей, – ответил хирург. – Знаете, сейчас весна.

Многозначительной паузы всем присутствующим хватило, чтобы представить темные трюмы и кладовые «Бенбоу» ареной любовных схваток смертоносных хомяков.

– Да нет, не может быть, – неуверенно промолвил Харлоу. – Крысы их выживут.

– Представьте, что этот яд сделает с крысой, – предложил Макдоннел. – Ее же в куски разорвет.

– Хватит, – прервал их пикировку Крэдок. – Я верно понимаю, что поиски ваши были безрезультатны? Мичман? Мичман!

Гарленд поспешно убрал бутылку.

– Так точно! То есть никак нет! Ничего не нашли.

– Я понимаю, мистер Харлоу, что на вас свалилась большая ответственность, но меня не покидает чувство, что в мое отсутствие корабль превращается в плавучий цирк. Вам не удалось отыскать в брошенном немцами лагере недостающие детали к паровой машине. Русские потопили наш катер. Мы потеряли Фицроя, матроса Пембрука и двоих раненых матросов – Ханли и Гровера. Мы по-прежнему прикованы к этому негостеприимному берегу.

Крэдок вздохнул. Харлоу при его последних словах подумал, что идиотская авантюра с захватом немецкой канонерки стоила экипажу «Бенбоу» почти сотни человек убитыми и ранеными. Добавить к ним еще четверых – это уже статистика.

– Мне начинает казаться, что вы были правы, Майкл, – проговорил он вполголоса. – Надо было смириться с неудачей. Но… долг зовет.

Полосатый хомяк смерил его долгим презрительным взглядом сквозь щель в коробке.

– В таком случае, – продолжил Крэдок, немного оживляясь, – у нас не остается иного выхода, кроме как отыскать злосчастные трубки самим, или… кого-то, кто поможет их найти. Вряд ли немцы таскают их с собой, хотя всякое может случиться. Если и так, мы обнаружим их вместе с немецким лагерем. Если нет, в немецком лагере остались люди, которые знают тайник. Так что, Майкл, передайте майору Кармонди, что у него завтра будет много дел. Надо прочесать местность на десяток миль в глубину острова. Немцы не могли уйти далеко.

– А русские? – переспросил Харлоу.

– А что русские? – отмахнулся Крэдок. – Да, в их распоряжении вполне мореходный корабль. Но захватить его мы не можем. Только потопить. Если бы они хотели отправиться в обратный путь, они бы это уже сделали, ничем не рискуя. А они, наоборот, высадили часть команды на берег. Их что-то удерживает… и я полагаю, что это люди. Кроме немецкого, на берегу был и русский лагерь, и, пока их капитан не соберет всю команду на борту, канонерка останется поблизости. Нам достаточно лишь воспользоваться этим и не позволить русским уйти. Сообщите об этой задаче майору, Майкл, и проследите, чтобы «Бенбоу» перебазировался ближе к выходу из бухты. Мичман! Оставьте, наконец, в покое бутылку!

– Значит, говорите, почти полгода?

Никольский весело потер руки.

– Уж не знаю, много ли эти азиаты узнали о повадках местных животных, подозреваю, что не очень…

– И будете не правы, – хмуро перебил Мушкетов.

В палатке, рассчитанной на двоих, троим ученым было тесновато, но никто не жаловался. Молодого Мушкетова, к великому его смущению, поселили вместе с филиппинкой в соседней палатке, разделив последнюю напополам. Получилось неудобно, зато относительно прилично, и не пришлось выделять отдельную палатку даме неопределенных моральных устоев.

Длинный сбивчивый рассказ молодого геолога затянулся до заката и дольше. Посреди лагеря развели костер – его отсветы проникали сквозь небрежно задернутый полог. На огонек лампы налетали с протяжным гудением огромные прозрачные комары, но почему-то не кусались.

– Они бы не выжили, если бы не узнали все возможное о здешних опасностях, – продолжил он. – Знания крайне узкие, но весьма глубокие, если можно так выразиться. Вам будет интересно. Попросите Поэртену показать вам коготь птицы-демона… хотя вы же с ними столкнулись. Все время забываю: сам не видел, так кажется, что и не было ничего подобного.

– Непременно надо будет расспросить наших гостей, – заключил зоолог. – Очень удачно, что капитан позволил им сойти на берег… хотя причины такого решения от меня ускользают.

Мушкетов пожал плечами.

– Ну, какие причины у Талы – вы слышали сами. Не думаю, чтобы капитан сумел ее удержать. Никогда не сталкивался с подобной тягой к учению… помноженной на катастрофическое невежество и ослиное упрямство. Что же до Поертены, могу только гадать, но, похоже, капитан его не просто так выманил с «Манджура». Он высадил на берег чуть не половину команды. Шестеро матросов с «Фальконета» – почти десятая часть оставшихся, достаточно, чтобы причинить немало неприятностей, если им взбредет в голову. С одной стороны, хорошо, что их удалось привлечь для работ по кораблю, высвободив этим людей для береговой партии… а с другой – хорошо, что капитан удалил из их среды боцмана. Как организующий элемент. Мысль затеять небольшой мятеж могла бы прийти в голову лишь ему. Или еще Рэндольфу, но тот пока вовсе слаб и, кажется, к неблагодарности не склонен.

– Рассчитывать на человеческую благодарность – занятие, не побоюсь этого слова, сомнительное, – хмыкнул Никольский.

Обручева такой цинизм покоробил.

– Изумительно, коллеги, – проворчал он. – А вам не приходило в голову, что американцам попросту незачем устраивать саботаж и волнения на корабле? С какой стати?

Мушкетов удивленно глянул на него.

– Для того, чтобы сдать корабль англичанам, конечно, – ответил он. – Те спят и видят, как захватить «Манджур», раз уж с немецкой канонеркой у них не вышло. Тогда бы они отправили «Манджур» под своим флагом за подмогой, а нас бы оставили на берегу в лагере для пленных. Как буров в Трансваале. Лимонники, что вы хотите.

Обручев глянул на него кисло.

– Вы, Дмитрий, слишком много общались с господами офицерами в последнее время. Британцы – цивилизованная нация. Но… вынужден признать, что в ваших опасениях есть здравое зерно.

– Это, – поправил Мушкетов, – не мои опасения, а капитанские. Тем не…

Его прервал Горшенин, заглянув в палатку. На лице боцманмата застыло странное, стеснительное выражение.

– Ваше благородие, тут вот какое дело… Помочь бы надо.

– Говорите уж прямо, Павел Евграфович, – промолвил Никольский, отрываясь от блокнота. – Что случилось?

– Дохтур просят подойти, – пояснил боцманмат уклончиво. – К их благородию.

«Благородием» числился лейтенант Злобин. Из офицеров «Манджура» на берег вместе с капитаном сошли еще доктор Билич и второй артиллерийский офицер мичман Шульц, но последнему здоровье позволяло повторять подвиг Злобина: бороться со стимфалидами врукопашную.

– Что за притча? – проворчал Обручев, поднимаясь на ноги вместе с товарищем.

– Должно быть, по медицинской части, – предположил зоолог. – Странно, однако, что доктору понадобилась помощь… тем более – именно сейчас. Лейтенант уже почти поправился, хотя эти шрамы…

Он невольно вздрогнул.

В лазаретной палатке было тесно. Над единственной занятой койкой склонились доктор и лейтенант Злобин.

– А вот и вы, господа ученые! – Билич разогнул спину, приглушенно охнув. – Без вас не справиться. Вы, случаем, не подскажете, чем может отравиться в здешних краях человек?

Лежавший на койке матрос еле слышно постанывал, свернувшись клубком под грязным одеялом. От него исходила кислая поносная вонь.

– Отравиться? – переспросил Никольский. – Да вы, доктор, шутник. Кто же станет невесть что в рот тащить?

– Знаете, у нас народ такой – что в голову взбредет, с тем и похоронят, – отмахнулся Билич. – Я бы и спрашивать не стал, но мы с Николаем Егоровичем уже головы сломали, с чем таким слег наш матрос. Верней, почему только он один и слег. Была бы вода дрянная или консервы – так нет!

Злобин ловко прижал пальцами сизое запястье больного.

– Совсем плох, – пробормотал он. – До рассвета бы дотянуть.

– А что с ним? – растерянно поинтересовался Мушкетов.

Билич махнул рукой.

– Кровавый понос. Боли в животе. Рвота эпизодически. И все сопутствующее: вялость, частый слабый пульс, все признаки кровопотери… Ничего фантастического, но развитие болезни ураганно быстрое и совершенно необъяснимое. Можно ожидать, чтобы слегла с дизентерией добрая половина экспедиции, но один и только один больной? Очень странно.

– Что говорить этот человек? – послышалось у Обручева за плечом.

Геолог обернулся. Каким-то образом Тале удалось просочиться в лазарет так, что ее никто и не заметил, покуда филиппинка не подала голос.

– Может, вы подскажете, сударыня? – без особой надежды спросил он по-английски. – В вашем лагере не случалось такого?

Он коротко пересказал картину, описанную доктором Биличем.

Азиатка решительно отодвинула Никольского и, шагнув к койке, сдернула одеяло с больного. Тот застонал, задрожав, но не пошевелился. Сквозь тряпки, которыми обернуты были его бедра, сочилась буроватая склизкая жижица.

– Да, – ответила Тала уверенно. – Знать такую болезнь. От дурной вода. Надо пить вонючий вода, из горячие родники. Иначе плохо.

– Наливайко ходил за водой с утра, – выслушав перевод, проговорил Злобин хмуро. – С Гармашом.

– Нахлебался небось озерной! – вспылил Горшенин. – Хотя настрого запретили. Все жаловался, что родник чертями жареными пахнет. В холодную бы его… да какое теперь. Оклемался бы уж.

– Сударыня, а что сталось с вашими больными? – спросил Никольский с интересом, глядя на филиппинку сверху вниз.

Тала запрокинула голову, чтобы ответить:

– Кидлат умереть. Джо-Джо умереть. Ким Ын, корейская сука… – Азиатка сморщилась, будто собираясь плюнуть, но, видно, вспомнила, что белые люди не одобрят, – долго болеть, стать бледный, совсем плохой. Потом умереть от ваквак. Острые зубы, ядовитые: бить с налету. Кто сильный – два дня болеть от яда. Ким Ын слабый, умереть под вечер. Рауль болеть, жаловаться, потом снова сильный стать. – Она прикусила губу, собираясь с мыслями. – Четыре болеть. Два умереть. Половина.

– Дивный прогноз, – пробормотал Билич, когда Мушкетов пересказал печальную историю по-русски. – Даже не буду спрашивать, чем больных лечили: во-первых, ни врача, ни лекарств не было, а во-вторых, я совершенно не представляю, что можно сделать, кроме как дать несчастному опия. Тот, помимо снотворного и обезболивающего действия, отчасти парализует мускулатуру кишечника и облегчит мучительные спазмы. В остальном же придется положиться на волю провидения.

Наливайко застонал громче, пытаясь стянуться в тугой клубок. По лазарету распространилась кислая вонь испражнений. До этого Обручеву казалось, что он начинает привыкать к запаху.

– Надо бы чистой воды еще принести, – проговорил Билич озабоченно. – И кипятить. А то оглянуться не успеем, как весь лагерь с дизентерией валяться будет. Хотя…

Он пристально глянул на Талу.

– Спросите-ка ее, – указал он Мушкетову, – все ли больные пили нечистую воду? Друг от друга никто не мог заразу подхватить?

Филиппинка, услышав последний вопрос, решительно мотнула головой.

– Странно, – проговорил врач. – Обычно дизентерия очень заразна. Как и холера.

– Если бы у нас был микроскоп, – заметил Никольский, – можно было бы поискать возбудитель в… фекальных массах.

Доктор кивком указал на столик, где смердела в склянке бурая жижа.

– У нас нет микроскопа, – ответил он. – Могу предложить лупу. Впрочем, предметных стекол у меня тоже нет.

– Лупа есть у меня, – ответил зоолог, – но что с нее проку? Не искать же с нею микробов, в самом деле.

Зоолог внезапно прищурился.

– Давайте ее сюда, – распорядился он. – И образец. И что-нибудь плоское… да вон, кювету.

Горшенин уставился на него с подозрением, будто сомневаясь, что почтенные взрослые люди в самом деле намерены ковыряться с лупой в чужих испражнениях.

– Да, – проговорил Никольский уверенно, несколько минут поразглядывав размазанную коричневую лужицу под светом лампы. – Вот они.

– Мне кажется, я вижу, что вы… – Билича передернуло. – Господи! У вас острое зрение, профессор. Какая мерзость!

Обручеву трудно было представить, что за пакость вызвала у привычного ко многому медика явную тошноту, но нетерпеливый Мушкетов избавил его от необходимости задавать вопросы самому.

– Господа, – раздраженно поинтересовался молодой человек, – может быть, вы поделитесь своим открытием с нами?

– Смотрите внимательно, – проговорил Никольский, качнув кювету.

– Эти… зернышки? – неуверенно предположил молодой геолог.

– Нет, – раздраженно мотнул головой Билич. – Просто слизь. Мельче.

И тут Обручев понял, на что надо обращать внимание. Мельчайшие точки – буквально, им бы самое место на странице, хотя на запятые не тянули, – плыли, налипая на пузырьки пены.

– Они шевелятся? – недоверчиво переспросил он.

– Это иллюзия, – отозвался Никольский, передавая Биличу лупу. – Хаотическое движение, броуновское. Но под лупой видно – шевелятся и сами. Паразиты…

– Глисты? – деловито поинтересовался Горшенин.

Зоолог покосился на него.

– Нет. Хуже. Какие-то протисты… амебы. Одноклеточные животные. Очень крупные для саркодовых, если видны невооруженным глазом.

– Во всяком случае, это никак не известная нам энтамеба Леша, – ворчливо добавил Билич.

– Я не специалист по патогенным простейшим, – проговорил Злобин, – но мне кажется разумным, что в здешних водоемах водятся гигантские амебы. В Новом Свете, как мы заметили, все крупное. Чтобы паразитировать на огромных ящерах, и нахлебники нужны соответствующие.

– Это было бы правдой, – отозвался Никольский, – если бы все ящеры тут были великанами. Но даже наша Катя не так уж, в сущности, массивна. Корова коровой на самом-то деле. А как выживают мелкие зверушки наподобие того… скунсо-хомяка, что навещал нас в палатке? Не пьют?

– Они, скорее всего, приспособились к здешним болезням, – ответил врач. – А мы – нет. Впредь надо еще тщательней кипятить питьевую воду. Или пользоваться минеральной, благо ее здесь в достатке.

Он вздохнул.

– Я, признаться, надеялся, что здесь не будет опасных для человека инфекций. Откуда им взяться, если нет местных зверей, а только ящеры и птицы? Люди обычно не болеют птичьей инфлюэнцей, или что там у пернатых вместо чумы и холеры. Мысль о паразитах не пришла в голову, а зря: в тропических странах они губят народ толпами. Сударыня, – он повернулся к Тале, – может, вы сумеете все-таки что-то посоветовать для лечения? Из местных средств?

Когда Мушкетов перевел, филиппинка покачала головой.

– Кто сильный, тот выжить, – пояснила она. – Лекарство нет.

– Для нас это лишний повод быть очень осторожными, – заметил Злобин. – Дурная вода – угроза старинная, и все равно у нас появился пострадавший. Динозавры, опять же. А что говорить о неведомых угрозах?

Никольский прищелкнул пальцами.

– Вы сказали «ваквак», – обратился он к Тале. – Острые ядовитые зубы. Что это за зверь?

– Большая птица, – ответила филиппинка флегматично. – Весь в пестрых перьях. Летать плохо. Падать с ветки на шею, кусать больно. Опасно ходить в лес.

Обручев с зоологом переглянулись.

– Вот что, господа, – решил лейтенант. – Завтра поутру охотники пойдут за дичью: без мяса нам не прокормиться. А вы, Дмитрий Иванович, берите-ка свою ученицу и отправляйтесь с ними. Я бы лучше услал из лагеря этого скота Поэртену, но тот, кажется, прилепился к капитану, возомнив себя его вестовым. А нам, похоже, очень пригодятся ее познания в части здешних опасностей.

Геолог хотел было возразить, но, натолкнувшись на жесткий взгляд лейтенанта, стушевался.

Утро выдалось изумительное. Призрачная мгла, белившая небо, разошлась; в слепящей лазури купалось солнце, небо отражалось в водах залива, и зубастые чайки кричали торжествующе и звонко.

Мичман Гарленд стоял, почти намотавшись на релинг, и спиной впитывал лучи утренней зари. Он чувствовал себя древней, первобытной рептилией, с трудом выбравшейся из холодных глубин трюма. После вчерашнего его до сих пор трясло, а внушительная доза медицинского виски оставила по себе единственное последствие – мучительное похмелье. Застыв в неподвижности и зажмурившись на ярком солнце, мичман еще мог убедить себя, что головная боль прошла, но стоило дернуться или глянуть нечаянно на отблеск в волнах, как в темя заново вколачивался здоровенный занозистый нагель.

– Вам лучше? – Голос первого помощника непроизвольно заставил Гарленда обернуться, выпрямиться и даже кое-как отдать честь, невзирая на боль.

– Вижу, что немного, – отмахнулся Харлоу, прерывая попытки мичмана что-то промычать в ответ. – Вольно, мичман.

Гарленд обнаружил, что, если прищуриться, можно глядеть на мир почти безболезненно. Это его немного взбодрило.

– Пожалуй, на берег вам сегодня сходить не стоит, – продолжал первый помощник странным тоном: будто пытался высказать больше, чем могли вместить дозволенные ему речи. – После такого потрясения. Да и вообще…

Он мотнул головой. Мичман обернулся: с миделя взирал на берег в подзорную трубу майор Кармонди. Вид у него был грозный и внушительный.

– Я превосходный образец майора современного… – пропел тихонько Харлоу, поймав его взгляд.

Гарленд не удержался – фыркнул.

– Поймите меня правильно, мичман, я не предполагаю, будто мистер Кармонди не способен, как у Гилберта и Салливана, отличить «маузер» от жавелина. Но наши злоключения в последние дни сделали бы честь либретто любой оперетты, а чем дальше, тем сильней мне кажется, что мы попали не в водевиль, а в гран-гиньоль.

Он вздохнул.

– Мне очень хотелось бы ошибиться. Чтобы наш поисковый отряд отконвоировал покорно сдавшихся «колбасников» на гауптвахту «Бенбоу», паровые трубки нашлись сами собой, над Новым Светом взвился «Юнион Джек», а каждому из нас лично высказал свою благодарность Его Величество. Но отчего-то кажется, что этого не случится. Что наша сегодняшняя вылазка на берег окончится очередным провалом, как и вся авантюра. И к этому провалу надо быть готовыми. Иметь… план действий… на непредвиденный случай.

Он прервался, будто опасаясь сболтнуть лишнего. Но мичману Гарленду было не до того, чтобы выискивать в его словах опасный подтекст. Мичмана подташнивало.

– Чем так воняет? – пробормотал он с натугой. – Тухлятиной, что ли? Неужели от двух дохлых рыбин…

Гарленд принюхался, глядя в прозрачную синюю воду.

– Нет, похоже, вода пахнет сернистым водородом. Должно быть, вулканические газы просачиваются на поверхность со дна кратера. Оттого и дохнет рыба. Поднимитесь лучше на ют, мичман, а то как бы вам дурно не стало. Там ветер свежее.

– Сброд, не имеющий даже отдаленного представления о порядке и дисциплине! – торжественно заявил Уильям Эшли. – Да-да, джентльмены, других слов у меня просто нет. К вашим подчиненным, лейтенант Маклауд, это, разумеется, не относится.

Лейтенант морпехов едва заметно кивнул. Выражение лица у него при этом осталось таким же неизменным, как голые склоны его родных гор. Впрочем, два офицера, которым адресовалась первая часть высказывания Эшли, по мнению последнего, также не проявили положенных в данной ситуации эмоций. Мичман Райт принялся разглядывать носки собственных ботинок, инженер-механик ограничился пожатием плеч.

– Может быть, джентльмены, – повысил голос Эшли, – вы считаете, что подобное положение в чем-то нормально?!

– Простите, сэр, – с легким удивлением ответил Китон, – а разве вы ожидали чего-то иного?

– Иного?! – поразился Эшли. – Пресвятые небеса, да я просто желаю, чтобы ваши люди выглядели, как подобает матросам Королевского флота! Или, по-вашему, это несоразмерно высокие требования?!

– Подавляющее большинство моих людей, – инженер-механик оглянулся на песчаную кромку, где вытянулась нестройная шеренга, – стали матросами меньше года назад. Оставшаяся часть не намного лучше – «балласт», от которого с радостью избавились капитаны с кораблей флота Канала и резервисты из «века парусов», помнящие Джервиса с Нельсоном. Вам, сэр, не по нраву, что эти матросы держат винтовки, как лопаты? Так ведь им до сегодняшнего дня и не доверяли ничего сложнее лопат! Дай бог, чтобы в бою они вспомнили, каким концом правильно вставлять обойму! А вы…

– Достаточно! – прервал его Эшли. – Я вполне уяснил себе вашу точку зрения и по возвращении на «Бенбоу» не премину донести ее до капитана. Мистер Райт, – развернулся он к мичману, – возможно, у вас найдется, что добавить к этому, м-м-м, докладу?

– Никак нет, сэр, – по-прежнему не поднимая головы, отозвался мичман. – Не найдется.

– Что ж, – Эшли вновь обратил внимание на лейтенанта морпехов, – в таком случае, лейтенант, пусть ваши люди пойдут вперед и покажут этому сброду, как должен выглядеть и действовать настоящий моряк.

Маклауд ответил не сразу. Некоторое время он просто стоял, сверля Эшли тяжелым, немигающим взглядом, словно предоставляя тому шанс передумать.

– При всем уважении, сэр, – наконец выцедил он, – я не могу выполнить этот приказ.

– Что-о?!

– Вы, должно быть, забыли, сэр… – Уже первые слова Маклауда заставили Эшли судорожно стиснуть зубы. На этот раз тон шотландца был настолько приторно-любезен, что не заподозрить насмешку было попросту невозможно. – …но когда в кают-компании обсуждали план этой операции, то майор Кармонди предложил, чтобы мой отряд оставался вашим главным резервом, и капитан-лейтенант Харлоу с этим предложением согласился. Главный резерв, действующий в авангарде, – это немного не то, чему меня учили, сэр.

– В кают-компании я еще не знал, что представляют из себя эти, – Эшли обвиняюще указал на мичмана и Китона, – «стрелки». Будет сущим безумием посылать их в атаку против тевтонских пулеметов.

– Разумеется, сэр, – все с той же застывшей любезной улыбкой продолжил морпех, – но посылать на эти же пулеметы моих людей тоже не является очень хорошей идеей, сэр. И именно поэтому в наш отряд включен старшина Хэммел со своим гелиографом. Наша задача, как я ее понимаю, сэр, состоит лишь в том, чтобы обнаружить немецкий лагерь, а не штурмовать его. Главную же работу, – добавил он, – должны будут проделать пушки «Бенбоу»… если, конечно, немцы не предпочтут сдаться прежде.

Будь Уильям Эшли лет на десять старше и на пару карьерных ступенек выше, он бы наверняка заставил строптивого шотландца почувствовать, что такое подлинный начальственный гнев. Но пока еще у лейтенанта оставалось достаточно самоконтроля, чтобы выслушать наглеца с нарочито-спокойным видом, и достаточно ума, чтобы признать разумность его доводов. А самой главной гирей на чаше весов стал тот факт, что хотя конкретно в этой операции Маклауд подчинялся ему, на «Бенбоу» его командиром был Кармонди. Вступать в прямой конфликт с майором Эшли не хотел, точнее, не считал себя готовым к этому. Пока.

– Что ж, – выдавил он, – раз уж вы так успешно избежали чести оказаться первопроходцем – быть по тому. Мичман, разворачивайте ваших людей в цепь, начиная от берега ручья. Китон будет вашим правым флангом. И будем молиться, – Эшли все же не удержался от парфянской стрелы напоследок, – чтобы немецкий лагерь оказался в пределах досягаемости наших пушек.

Лейтенант промолчал. Ему, как и предсказывал несколько часов назад Леттов-Форбек, не составило особого труда догадаться, что немцы не могли уйти от бухты особо далеко. Но вступать в спор с Эшли еще и по этому поводу морпех не счел нужным. Своей цели он добился, а если кое-кому так уж хочется лишний раз показать, какой он дурак, пусть старается. Бой – а в том, что без него не обойдется, Маклауд не сомневался – расставит все по местам.

Однако даже и он не предполагал, насколько быстро этот бой начнется. Первая очередь – короткая, выстрела три-четыре, не больше, – сухо протрещала впереди, стоило лишь британцам спуститься с окаймлявших бухту холмов. Это было настолько неожиданно, что большинство англичан даже не поняли, что именно случилось, не говоря уж о том, чтобы засечь немецкий пулемет. Поскольку в числе упомянутого выше большинства оказался и лейтенант Эшли, дело могло бы обернуться для британских матросов довольно неприятно. К счастью, лейтенант Маклауд хоть и не успел заметить вспышки выстрелов, но, угадав по звуку прожужжавших над головой пуль примерное направление, сумел разглядеть не менее важную деталь – блеск стекла.

– Ложись! – заорал он что было сил. – Падайте, идиоты!

В следующую секунду налетевший ветер донес до британской цепи злобное татаканье «максима». Выучка подчиненных фон Горена ничуть не уступала качеству знаменитой немецкой оптики – верную дистанцию им удалось определить уже со второй попытки, и если бы не крик морпеха, жертвой этой очереди стал бы не один лишь замешкавшийся матрос, а пять-шесть.

На этот раз бледного мотылька на темном фоне разглядели достаточно многие – и вдоль залегшей цепи без всяких команд загрохотали сначала редкие, а потом все более частые выстрелы. В считаные секунды в сторону немцев было выпущено почти тысячу пуль… которые не произвели на них никакого сколь-нибудь заметного впечатления. Еще бы – на момент начала боя дистанция между противниками составляла почти восемь сотен метров, и если опытные немецкие пулеметчики вели огонь с надежного станка, то карабины британских матросов при стрельбе «стоя» или «с колена» выписывали стволами самые разнообразные фигуры. Впрочем, в данном случае это было скорее к лучшему – поскольку никто не догадался сообщить им о необходимости правильной установки прицела, подавляющее большинство пуль выбивало фонтанчики каменной крошки в двух-трех сотнях метров перед немецкой позицией. Чуть лучшие шансы имели только те, у кого ствол по каким-либо причинам в момент выстрела оказался направленным выше положенного, но и эти «чуть лучшие» были чертовски малы. Первым это сообразил мичман Райт.

– П-прекратить стрельбу! – закричал он, от волнения срываясь на фальцет. – Надо п-подобраться ближе к ним! П-перебежками вперед, справа налево п-по двое, п-пашел! В атаку!

Идея мичмана, в общем, была правильной, но в реалиях доисторической природы с ее выполнением возникли неожиданные проблемы. «Ковер» из жесткого мха и лиан, уже выслушавший немало проклятий от русских и немецких матросов, теперь ничуть не менее старательно цеплялся за ноги британских моряков. Бежать по нему было совершенно невозможно, равно как и ползать. Оставалось лишь брести: медленно, старательно выбирая место для каждого шага, – занятие весьма сложное само по себе, а уж под пулеметным огнем!

Как следствие, «неудержимая и яростная» атака в исполнении матросов «Бенбоу» выглядела трагикомично, причем с ударением скорее на комический момент. Британец вскакивал, в стиле очень пьяного страуса «пробегал» несколько шагов и падал снова. Немецкий пулеметчик тем временем пытался угадать, где именно поднимется очередная фигурка.

За четверть часа «ползучей атаки» английская цепь сумела передвинуться метров на пятьдесят. После этого терпение лейтенанта Эшли лопнуло, и он приказал сигнальщику связаться с броненосцем и «вызвать на головы проклятых «колбасников» все кары господни»!

Как и в случае с «бегом в атаку», это было куда проще приказать, чем выполнить. Наконец, первый шестидюймовый фугас с протяжным воем рухнул на равнину – в шести сотнях метров от позиции немецкого пулемета и всего лишь в двухстах – от залегших матросов. Подобная «меткость» собственных канониров испугала британцев куда больше, чем немцев, – массовое бегство не состоялось лишь благодаря залегшим позади цепи морпехам… и, как ни странно, немцам, поспешившим выпустить по первым вскочившим паникерам длинную очередь.

Следующий снаряд выметнул столб огня и дыма на полпути между пулеметом и цепью, третий лег с заметным перелетом, а четвертый…

– Бегут!

– Точно, бегут!

– Удирают!

Лейтенант Эшли тоже сумел разглядеть сквозь дым и пыль поспешно удаляющиеся черно-белые фигуры и, приподнявшись, картинно взмахнул биноклем.

– Вперед, быстрее! Не дайте им уйти!

Казалось, теперь удача окончательно перешла на британскую сторону – даже по проклятому «ковру» бежать с одним лишь карабином наперевес получалось все же быстрее, чем тащить, пусть и в несколько рук, тяжеленный пулемет. Расстояние между противниками пусть медленно, но неумолимо сокращалось… и тут по неровной цепочке англичан длинной свинцовой плетью хлестнул второй «максим».

На этот раз даже Эшли попытался «достать» артогнем отходящих немцев, но толку из этой затеи вышло немного. Даже после того, как мичман Райт подключился к процессу корректировки, перекидная стрельба в исполнении канониров «Бенбоу» больше всего походила на попытку прибить скачущую по полу блоху пудовой кувалдой. Вдобавок бой шел слишком близко к берегу – «шестидюймовкам» приходилось вести огонь почти на максимальном углу возвышения, а это, в свою очередь, приводило к тому, что снаряды падали почти отвесно, зарываясь в почву еще до того, как срабатывал взрыватель. В итоге разрывы новейших лиддитных фугасов очень эффектно смотрелись на расстоянии, но фактически единственным шансом для них было прямое попадание по скачущим «блохам».

Но, по крайней мере, снаряды с броненосца помогали британцам продвигаться вперед – медленно, неся потери, но при этом вцепившись в противника мертвой хваткой английского бульдога. Рано или поздно тевтонцы дойдут до рубежа своего лагеря и отступать уже не смогут. И тогда-то…

Лейтенант Маклауд не успел додумать эту мысль до конца. В грудь, прямо под сердце, вдруг словно кольнули шилом – короткая острая боль заставила здоровяка-шотландца вздрогнуть. Он вытянул шею, вглядываясь вперед. Немцы уже вошли в лес, черно-белая форма кайзеровского флота мелькала среди редких деревьев, преследующие их британские матросы, смешав строй, бежали по долине, слева был ручей, а справа, на холме… и тут лейтенант понял!

– Справа! – надсаживаясь, заорал он. – Справа!

Его крик растворился в захлебывающемся треске сразу трех пулеметов. Один из них мгновенно отсек морских пехотинцев, заставив их вжаться в землю. Два оставшихся ударили по британской цепи. Фланговый огонь с кинжальной дистанции был страшен – большая часть людей лейтенанта Эшли была выбита первыми же очередями. Оставшиеся в панике заметались под пулями. Пытаться залечь было нельзя, долина с холма простреливалась насквозь, пытаться убежать – столь же бессмысленно и бесполезно, как и бросать винтовку, поднимая руки. Бой, который куда лучше характеризовался словом «расстрел», продлился ровно двадцать две секунды – когда фон Лотар отпустил кнопку секундомера, земля перед замолкшими пулеметами была устлана телами.

Стук геологического молотка заглушал голоса птиц. Если в ветвях невысоких деревьев, усыпанных похожими на клочья тюля цветами, пели действительно птицы.

Обручев с тяжелым вздохом выпрямился.

– Нашли что-нибудь интересное, Владимир Афанасьевич? – спросил Никольский, отрываясь от своего занятия: он пристально вглядывался в редкий подлесок, пытаясь уловить движение.

Они с геологом нарочно двинулись от лагеря не в ту сторону, что охотничья экспедиция, но это не помогло: до сих пор ни одной живой твари длинней вершка им не встретилось, хотя над головами щебетало, пересвистывалось, хрипело и гукало немыслимое множество неведомых, но, к несчастью, и невидимых существ.

– Все, чего и можно было ожидать, – ответил геолог, отряхивая ладони. – Брекчия. Пемза. Туф. Риолиты и андезиты. Принцип актуализма во всей своей красе, если он, конечно, применим.

– Что значит «если»? – Зоолог поднял брови. – «Настоящее есть ключ к прошлому» – так, кажется, говорил Лайель?

– А можем ли мы быть уверены, что находимся в прошлом? – вздохнул Обручев. – Не поймите превратно: я сейчас выступаю адвокатом дьявола, но у нас нет ни единого, обратите внимание, безусловного свидетельства тому, что Разлом соединяет различные геологические эпохи. Именно благодаря принципу актуализма, кстати. С геологической точки зрения мы видим вполне современный вулканический ландшафт.

– Но как же динозавры?

– К несчастью, нам пока не попалось существо, которое нам было бы известно в ископаемом виде. Не сходно, не близко, а именно известно, так, чтобы можно было поставить рядом окаменевшую кость и свежую. Хотя бы не череп, не позвонок, а единственный зуб! Вы не хуже меня понимаете, Александр Михайлович, что сама идея допотопной древности многим поперек горла. Не только и не столько ученым. Любой довод, любая мелочь будет использована против очевидной трактовки.

– Хм, – проворчал зоолог. – В таком разрезе я проблему не рассматривал.

– А мне вот доводилось несколько раз дискутировать с ретивыми сотворенцами, – отозвался Обручев. – Крайне неприятное впечатление осталось. И если бы только это! Предположим, мы принимаем эволюцию как механизм смены фаун, но отказываемся от дарвиновской теории отбора, провозглашая волю Всевышнего причиной природных изменений. Знакомая теория?

Никольский кивнул.

– А теперь представьте, чем обернется для нее признание диахронической направленности Разлома!

Глаза зоолога на миг сошлись на переносице в попытке уследить за ходом мысли собеседника.

– Столкновение неоформленной, не до конца сформированной биосферы мезозоя с более совершенными формами голоцена не может не привести к победе второго. Рано или поздно этот великолепный мир исчезнет, вытесненный нашим. С точки зрения биолога, это всего лишь катастрофа. С точки зрения верующего – это богохульство. Мы попали в пятый день творения, когда сотворил Бог рыб больших, и всякую душу животных пресмыкающихся, и всякую птицу пернатую. Каждый наш шаг по древней Земле разрушает ее, противодействуя замыслу Господня!

Никольский подавленно молчал.

– Теперь вы понимаете, почему я говорю: очень многие готовы будут цепляться за любую соломинку, лишь бы не допустить мысли о том, что дорога на восход от Камчатки теперь приводит на миллионы лет назад.

– В таком случае мы зря тратим время на изучение мелких форм здешней живности, – подумав, заметил зоолог. – Обнаружить известные в ископаемом состоянии виды проще, когда речь идет о… крупных существах.

– Вот только мы уже видели этих существ и знакомых среди них не нашли, – ответил Обручев. – Конечно, без вскрытия судить сложно… Однако, боюсь, что для того, чтобы доказать совпадение фауны Нового Света с известной мезозойской, придется отправить не одну экспедицию. Неполнота геологической летописи…

Он прервался.

– Вам не кажется, что издалека доносится какой-то шум? – спросил он. – И птицы притихли…

Договорить ему не удалось. Со стороны лагеря, верней, из-за скалистого холма, на склоне которого тот притулился, там, куда направилась охотничья партия, донеслись уже знакомые ученым звуки живых «пароходных гудков», но теперь они раздавались намного ближе. С полдюжины голосов выводили нестройным хором что-то атональное. «В современном концертном зале, – с раздражением подумал Обручев, – им было бы самое место. Искусство, достойное динозавров…»

Потом хор оборвался. Его перекрыл далекий, но явственно слышимый, неимоверно жуткий полувой-полускрежет, днем раньше ввергший в панику невозмутимого тератавра. Невозможно было даже представить, что за тварь издает подобные звуки. Вподголосок дикой какофонии звучали панические голоса дребезжащих фанфар.

– Что за?!. – Никольский вскинулся, попытался встать, но поскользнулся на влажном мху и замахал руками, пытаясь устоять. Нога его ухнула в скрытую ползучим гнетовником яму. Дальнейшее произошло очень быстро.

Из-под зеленого полога стремительно выметнулось черное гибкое тело, разворачиваясь китайским зонтиком. Зоолог от испуга не удержался, неловко повалившись в живой матрас стланика, и замер, когда на груди его воздвигся, раскинув когтистые крылья-лапы, напуганный и злой «черный петух». Из раззявленной пасти исходило пронзительное шипение, уходившее в ультразвук.

Грохнул выстрел.

Комендор Черников, приставленный к двоим ученым для охраны, не стал даже подниматься с валуна, на котором сидел, ожидая, пока его подопечные соизволят закончить спор и двинуться дальше. Трудно было сказать, слушал ли он беседы естествоиспытателей, но его основательное, уютное молчание скрывало поразительную быстроту реакции. Пуля берданки снесла тварь на три шага назад. По всей видимости, «петухи» не отличались противоестественной живучестью стимфалид, а может, пуля задела жизненно важный орган. Так или иначе, но наземь тварь упала уже мертвой. Только подергивались задние лапы, украшенные жуткими когтями.

– Ох-х!.. – просипел Никольский, поднимаясь на карачки. – Спасибо. Спасибо.

– Вот же… – пробормотал Обручев, приминая растрепавшуюся бороду. – Откуда только…

– Смотрите, она обронила добычу, – указал зоолог, понемногу приходя в себя. – Куда-то несла? Или поймала здесь, а мы ее спугнули?

Геолог шагнул к мертвой полуптице. Что-то билось в глубине сознания, пытаясь достучаться до самодовольного, невнимательного рассудка. Что-то уже виденное, очевидное…

– Александр Михайлович, – проговорил он, вглядываясь в полуоткрытую пасть. – Кажется, мы нашли наш неоспоримый довод.

– Где? – Никольский присел рядом прямо на мох: ноги его не держали.

Геолог раздвинул челюсти птицеящера геологическим молотком.

– Вот. Надеюсь, вы еще не дали «петухам» видового наименования, потому что оно у них уже есть. Я уже видел эти зубы – точнее, один зуб. Его описал Лиди еще полвека назад и дал животному имя «троодон». Подходяще, правда?

– Ранящий зуб, – пробормотал Никольский. – Жалко, Лиди не видел его когтей.

– Мне не сразу пришло это в голову, потому что, кроме зубов, от троодона не сохранилось ничего, – пояснил геолог. – Вначале зуб приписывали особого рода ящерице, потом – мелкому мегалозавру…

– Мелкому, – проворчал его товарищ. – Едва меня не раздавил. Тяжелый он неожиданно. Ждешь, что он вроде птицы – легкие кости и пух, а как наступит… Тро-о-дон, – повторил он, перекатывая слово на языке. – Хорошо. Надо будет отнести животное в лагерь: будет очень интересно его вскрыть, сравнить с анатомией стимфалиды. Что-то мне подсказывает: они родственники, но не очень близкие. Как кошки с собаками. Кстати, вы мне заморочили голову, Владимир Афанасьевич. Как же это – не попалось нам существ, известных в ископаемом виде? А ихтиорнисы?

Геолог пожал плечами.

– Готов биться об заклад, что кто-нибудь их объявит особенным видом чаек. Или бакланов. Не отличая при том первых от вторых. А зубы – ну, что зубы? Атавизм. Я еще и про инокерамий забыл: двустворки с острова Николая Второго, помните? Тоже что-нибудь придумают.

– И про троодона придумают, если уж на то пошло, – заметил Никольский со вздохом. – Чтобы не верить в нежелаемое, человек себе что угодно напридумывает. Такая натура.

Его перебила донесшаяся издалека новая волна скрежещущего рева. И выстрелы. Неслаженная, паническая пальба, словно стрелки безуспешно пытались остановить простым свинцом что-то неудержимое, чудовищное. Или сверхъестественно живучее.

Черников одним движением поднялся на ноги. Винтовка в его руках не дрожала, но взгляд метался из стороны в сторону, выискивая движение в путанице перистых листьев.

– Пожалуй, – заметил зоолог, пытаясь поднять мертвого «петуха», – нам стоит вернуться в лагерь. Там может потребоваться наша помощь.

– Стойте! – Обручев вскинул руку. – Да стойте же на месте!

Припав почти к земле, геолог внимательно разглядывал испачканные сапоги товарища.

– Что там такое? – нервно спросил Никольский.

– Сейчас… – отмахнулся Обручев, ковырнув долотом пласток грязи. – Ваш троодон вылез оттуда?

Он едва не с головой залез в дыру, прорванную неосторожным зоологом в плотном моховом покрове. Что в норе-туннеле может оказаться не один хищник, ученому в тот момент в голову не пришло.

– Так… – бормотал он, – так…

– Да что случилось, Владимир Афанасьевич? – не выдержал зоолог, не отпуская разметавшего оперенные лапы троодона.

– А вот теперь… – проговорил Обручев, поднимаясь и машинально растирая в пальцах зернистый комочек почвы. Среди песчинок что-то блеснуло гнилым золотом. – Теперь и правда пора возвращаться в лагерь. И поскорее. Нужно будет проверить… но если я не ошибаюсь, надо уносить ноги из этих проклятых мест. Пока злосчастная гавань раздора не превратилась для нас в капкан.

– Не говорите загадками, – попросил Никольский.

– Вернемся, тогда Александру Васильевичу и объясню, – отрезал геолог. – И… слышите? Стрельба стихла. Идемте.

… – Не отставайте, – бросил Злобин, не оборачиваясь.

«Глаза у него, что ли, на затылке», – подумал Мушкетов кисло. Охотничья партия еще не выбралась из зарослей, окружавших подножие холма, а геолог уже успел пожалеть, что отправился с ней. Впрочем, у него не оставалось особого выбора, после того как капитан Колчак заметил, пристально глядя на молодого ученого, что нет смысла двоим геологам исследовать окрестности вместе. Лишних сторожей для беззащитных деятелей науки не было, и если с Обручевым и Никольским отправился опытный комендор Черников, то Мушкетова отправили с охотничьим отрядом, наказав дальше, чем на три шага, от людей с оружием не отдаляться, слушаться лейтенанта беспрекословно и в целом вести себя прилично. И даже это было бы унизительно, но терпимо, если бы геолога не отрывали поминутно от сбора образцов.

– Стоять! – Это русское слово Тала усвоила в числе первых, и его можно было не переводить. Но Мушкетов все равно протолкался вдоль замершей колонны вперед, потому что лейтенант непременно спросит – почему. За час, истекший с того времени, как отряд покинул лагерь, они останавливались трижды: один раз, потому что Тала заметила в ветвях над тропой ваквака – рыхлый комок перьев, из которого пристально смотрел вниз холодный черный глаз, – и два раза, потому что филиппинке померещилось что-то дурное впереди: то ли зверь, то ли бес, то ли порождение дикарской фантазии. Злобин не любил рисковать и при всяком признаке опасности обходил дурное место десятой дорогой, чем отчасти и объяснялось неторопливое продвижение партии.

– Что такое? – бросил лейтенант. Капитанский «винчестер» висел у него поперек груди, в расслабленных ладонях, готовый в любой миг вскинуться к плечу.

Тала махнула тонкой грязной рукой в сторону от тропы.

– Дерево, – проговорила она по-русски и, скривившись от умственного напряжения, перешла на английский: – Живут… огненные пчелы. Большие, злые.

– Может, осы? – предположил Мушкетов. – Или шершни?

– Да! – Филиппинка просияла. – Капитан говорить: огненные шершни.

– Говорит, – перевел геолог, – что на том телеграфном дереве – осиное гнездо.

– Ничего не вижу, – признался лейтенант, – но лучше пройти стороной. Мало ли какие тут осы…

Мушкетов вздохнул про себя. «Стороной» означало, что с тропы придется сойти. Конечно, тропа была весьма условным понятием. Трудно сказать, кто ее торил в густом подлеске и зачем, но неведомые звери были невелики и осторожны. Последнее и к лучшему: геолог не был уверен, что хочет с ними столкнуться. Особенно когда справа – колючие хвощи, слева – скользкий мох на крутом склоне, а позади десяток матросов с «берданками» и «мосинками», исходящих потом от нервного напряжения и готовых расстрелять все, что движется, прямо сквозь неосторожно заслонившего мишень ученого.

– Сюда, – указала филиппинка, ныряя в непролазную на вид зеленую стену. Та сомкнулась за ней, не оставив следа. Мушкетов шагнул вперед, подавив желание зажмуриться. Жесткие холодные листья хлестнули его по лицу.

К удивлению ученого, прорываться сквозь чащу не пришлось: стена оказалась иллюзорной. Через несколько шагов лес внезапно поредел, подлесок истончился, и перед охотниками открылся простор редколесья, дотоле скрытый за куртинами саговников и вечнозеленого кустарника, похожего на карликовый кипарис. Великанских деревьев-факелов, с их кумачовой молодой листвой, не было видно впереди, псевдолиственницы росли реже, перемежаясь с невысокими деревьями вроде магнолий.

Мушкетов замер, пораженный. Сзади на него налетел Злобин, отодвинул геолога в сторону, шагнул вперед – и замер сам, встав стеной на пути опасливо озирающихся матросов. А молодой ученый все смотрел, не в силах оторвать взгляда.

Волна миграции, затопившая равнины вокруг Зеркальной бухты стадами ящеров, отчасти схлынула. Уже не колыхались, куда ни брось взгляд, гребнистые спины великанов. Лишь стайки флагохвостов и мелких ящеров другой породы – пятнистых, приземистых – объедали кустарник кое-где. Одна стайка, вспугнутая приближением охотников, метнулась прочь чуть не из-под самых ног. Семейство черно-белых гигантов шествовало в отдалении, на ходу обдирая молодые листья с веток. Но ученый не был разочарован. Волна накатила и схлынула, унеся все легкое и мелкое. Пришла очередь великанов.

Когда Обручев пересказывал свои первые впечатления о встрече с динозаврами, Мушкетов не поверил, что зверя настолько огромного можно не заметить, – и теперь мысленно извинился перед старшим коллегой. Плывущие тени, колыхание стволов, россыпь цветных пятен… а потом калейдоскоп повернулся, и сложился узор.

Взгляд отказывался воспринимать их как живые существа. Подсознание сопротивлялось, настаивая, что подобная громада не может двигаться. Ей место в музее, на Лондонской Всемирной выставке, в бетоне, чугуне и гипсе. И все же они шли, шествовали сквозь редколесье – не одинокий урод, чудовище доисторической эпохи, а пять… нет, шесть четвероногих, длинношеих титанов гарцевали и пританцовывали на цыпочках, сдергивая пучки хвои с самых верхушек деревьев. Одно чудовище приподнялось, вскинув крошечную гребнистую голову высоко, к пушистым облакам, и над редколесьем разнеслась протяжная нота, взятая великаном на немыслимом тромбоне.

– Это еще кто такие? – пробормотал Злобин вроде бы вполголоса, но с его басом это было все равно что шептать в рупор.

– Кажется… это бронтозавры, – ответил Мушкетов, не отводя глаз.

Разумеется, молодой геолог внимательно слушал рассказы старших товарищей, но одно дело – понимать умом, насколько реальные динозавры отличались от реконструкций в палеонтологических журналах, и совсем другое – видеть своими глазами. Ничего похожего на приплюснутых, раскоряченных уродцев, царапающих жирное брюхо о камни и беспокойно выглядывающих, чем бы набить ненасытную утробу на пропитание неимоверной, ленивой и неподвижной туши. Бронтозавры – для простоты Мушкетов решил именовать их про себя так, покуда вскрытие не покажет, бронтозавры они, брахиозавры или еще какие-нибудь диплодоки, – скорее напоминали помесь жирафы со слоном. Только немного увеличенную.

Марш, описывая бронтозавра, давал ему пятнадцать-семнадцать метров длины. Пожалуй, такая оценка была даже немного преувеличенной, если представшие охотникам ящеры были взрослыми особями, за что Мушкетов не поручился бы. Но все виденные геологом реконструкции скелетов перекашивала одержимость «охотников за ископаемыми», гонявшихся за самым большим, самым длинным ящером. Живые чудовища тянулись вверх. Лапы не торчали врастопырку, словно у ящериц, а поддерживали массивное, но пропорциональное туловище. Передние были отчетливо длиннее задних и опирались не на плоскую стопу, а на… Геолог пригляделся и понял – на кончики сросшихся вместе пальцев, всех пяти. Гигантские звери, подобно балеринам, вышагивали на пуантах. Могучий плоский хвост, украшенный острыми иглами по верхней кромке, служил противовесом вздыбленной под небеса шее. Геолог попытался прикинуть, сколько же в них росту: если брюхо ящера колышется примерно на уровне человеческого роста… то голова смотрит на всякую мелочь под ногами с высоты метров десяти. Или двенадцати. Жирафа от зависти удавилась бы на собственной шее.

«Как же они в обморок не падают?» – мелькнуло в голове у геолога. Какое же сердце должно качать кровь к маленькой, уродливой голове – вовсе не ящеричьей по виду. Скорее бронтозавры напоминали с лица австралийских казуаров: между глаз, на верхней челюсти, торчал ослепительно-алый гребень, превосходивший размерами черепную коробку.

В остальном звери и расцветкой напоминали жирафов: песочного цвета шкуру рассекали рваные зеленовато-бурые полосы, идущие от хребта вниз. Только брюхо было светлей, и по могучей, зобатой шее полосы скатывались вниз, сливаясь на груди в невнятное пятно.

Геолог украдкой покосился на Талу. Сам он никогда бы в этом не признался, но практический опыт филиппинки сейчас был актуальней рафинированного научного знания. Мушкетов мог бы рассказать, где Марш откопал первый скелет бронтозавра и чем тот отличается от других видов гигантских травоядных мезозоя, но по вопросу о повадках и привычках великанов не мог сказать совершенно ничего. Однако азиатка смотрела на ящеров с тем же изумлением, что и матросы: должно быть, те проводили зиму в южной части Земли Толля и в окрестностях лагеря Геенна не попадались.

– Бронтозавры, – повторил Злобин, запоминая.

– Ящеры грома, – без нужды перевел Мушкетов, не упускавший случая показать образование.

Над равниной снова прокатился гул пароходной сирены.

– Зверь-гудок, – хмыкнул лейтенант.

Словно в трансе, наблюдал геолог, как шагают исполины. Вот один чуть склонил голову, отхватил с верхушки псевдолиственницы ветку вместе с хвоей и шишками, в два глотка отправил в зоб и – двинулся прочь, не обдирая дерево до голого ствола. Лишь с трудом удавалось различить в кронах следы кормежки стада, хотя трудно было даже представить, сколько растительности надо на прокорм их желудкам.

Мушкетов с трудом отвел взгляд. Матросы, заметил он, тоже разглядывали зверей, хотя старожилов лагеря и новоприбывших с «Манджура» разделить было легко – последние готовы были, когда б не присутствие лейтенанта, ломануться обратно прямо сквозь чащу, не разбирая тропы.

– Нет, – пробормотал Злобин, прикидывая что-то, – медленно идут. Надо бы подобраться поближе.

– Хотите на них поохотиться? – спросил Мушкетов глуповато.

На его взгляд, для охоты на бронто – или все же брахио-? – завров сошел бы главный калибр «Манджура».

– Не на них, – объяснил лейтенант, взмахом руки отправляя опасливо озирающихся матросов вперед. – На последышей.

Он указал в сторону от медленно бредущего стада великанов. Там шли, не торопясь, зеленые губастые звери, похожие на кенгуру-переростков. А вокруг них сновали, скрываясь в подлеске, мелкие пестрые ящеры неведомой породы.

– Это же каланча живая, – пояснил он. – Вот остальные и жмутся к ним поближе – вдруг те увидят опасность и затрубят. Смотрите, все столпились в одном месте, далеко не отходят. Чуют беду, что ли?

Геолог двинулся было за охотниками, но остановился.

– А разве эти ваши птицы, то есть стимфалиды, такие крупные? – спросил он. – Я по рассказам американцев представлял, что они с человека ростом. Так разве большим ящерам они опасны?

Злобин тоже застыл, измеряя взглядом длинные шеи исполинов.

– И верно, – проговорил он как бы про себя. – Но делать нечего: охотиться надо, иначе будем голодать. Завалим пару этих, которые покрупней… про них ваша геология ничего не говорит?

– На игуанодонов, может быть, похожи, – неуверенно предположил Мушкетов. – Но поручиться не могу.

– Надо же их как-то называть, – нахмурился Злобин. – А то ведь так и будем: «эти» да «те».

– Тикбаланг, – внезапно промолвила молчавшая до этого времени Тала и продолжила по-английски: – Мы говорить – «тикбаланг», бесовской конь.

Геолог никак не мог привыкнуть к мысли, что неграмотная филиппинка владеет, пускай скверно, тремя или четырьмя языками и стремительно осваивает русский. Да и английский ее за последние дни значительно улучшился, хотя глаголы по-прежнему ей не подчинялись.

– Ну, пускай будут чертовы кони, – пожал плечами лейтенант. – Лучше бы, конечно, жеребенка завалить: у взрослых, боюсь, мясо будет жестче подошвы. Но детенышей не видно.

На взгляд Мушкетова, звери меньше всего напоминали коней. С другой стороны, индейцы, впервые столкнувшись с лошадями, называли их «большими собаками» – другого домашнего животного для сравнения у них не было. Хоть конем назови…

– Надо подобраться к ним поближе, – рассуждал Злобин вслух. – Незаметно. И так, чтобы, если от выстрелов звери взбесятся, нас не затоптали.

– Вон там, – указала Тала, – черные деревья.

Черной была кора. Невысокие корявые деревца, сплошь усыпанные палевыми цветами, образовывали тугую купу чуть в стороне от пути титанического стада. Проломиться сквозь нее трудно было бы и жирафоподобным великанам, от мелких же ящеров она тем более могла послужить надежной защитой.

Но достичь убежища оказалось непросто. Зеленый ковер стланика на равнине уступал место густой поросли мелких кустарников и папоротников, достигавших пояса. Ломиться сквозь них было трудно, а землю под ними вдобавок прорезали неожиданно глубокие промоины. Мушкетов, едва не угодив в одну, долго гадал, куда же стекает из них дождевая вода: должно быть, какие-то ручьи впадали в океан, минуя Зеркальную бухту, потому что, кроме Жарковского ручья, кольцевой кратерный вал не рассекало ни одной речушки, хотя кое-где родники пробивались сквозь пористый туф. Кое-кому из матросов повезло меньше, чем геологу. Одного, Костю Бабочкина, вытаскивали из ямы, куда моряк ушел с головой, будто в омут, – только что брел человек, загребая ладонями зеленую пену листвы, и нету его. Искали по сдержанной, вполшепота, ругани: выкарабкаться сам матрос не мог, как ни старался.

В конце концов отряд вышел на позицию. К этому времени до бронтозавра-вожака оставалось едва с полсотни шагов, так что Мушкетов, почти отрешившийся от остального мира, мог рассмотреть зверя во всех подробностях. От чудовища лишь немного несло терпентином и птичьим двором. Дивно было наблюдать, как огромные в сравнении с человеком тикбаланги снуют под ногами у великанов, точно цыплята вокруг курицы. Даже приподнявшись на цыпочках, «бесовские кони» с трудом дотягивались до тех ветвей, к которым бронтозавру приходилось нагибаться, а мелкие ящеры, вроде флагохвостов, ощипывали подлесок, не конкурируя ни с теми, ни с другими. Время от времени то один, то другой гигант брал вполголоса ноту на невидимом тромбоне. Голоса у них были монотонные. Видимо, звери не очень полагались на зрение и подавали друг другу сигналы: все в порядке, все хорошо… все спокойно… «Вряд ли они слишком сообразительны, – подумал геолог. – Голова небольшая, мозг еще меньше. Приходится надеяться друг на друга. Страшно подумать, какая паника поднимется, стоит хотя бы одному зверю напугаться. Выстрелы едва ли будут слышны: ветки и стволы так трещат под ногами титанов, что хоть из пушки стреляй, никто не заметит».

Эту мысль сменила другая: что может напугать тварь ростом с трехэтажный дом?

На Земле Толля живут травоядные трех предельных размеров: мелкие динозавры вроде флагохвоста или чуть больше, крупные тикбаланги и черно-белые ящеры – и великаны-бронтозавры. Экспедиция сталкивалась с «черными петухами», которые способны убить человека или флагохвоста, и стимфалидами, которые охотятся на черно-белых. Кто питается великанами?

Внезапно вожак вскинул гребнистую голову. Ноги продолжали нести его вперед танцующей, абсурдно легкой походкой, а из глотки уже несся мучительный стон, от которого волосы дыбом вставали на голове и ноги превращались в вату.

А потом разверзся ад.

Только чуть позже Мушкетов осознал, что все это время смотрел на чудовище – и не видел, отвлеченный шествующими бронтозаврами. Даже когда оно взметнулось из ложбины, где пряталось до сих пор, и ринулось к разбегающемуся стаду, его бока сливались с пестрой растительностью.

Оно было огромно.

Вытянутое, сплющенное с боков тело метнулось вперед пушечным снарядом, под жуткий протяжный скрежет, исходящий из разверстой пасти. Бронтозавр-вожак поднялся на дыбы, готовясь обрушить на хищника удар могучих передних ног – не хвоста, для этого ему бы потребовалось развернуться, а инерция замедленных, плавных движений не давала зверю такой возможности. Но тварь в последний момент дернулась вбок. Внезапный изгиб тела, свист воздуха, рассеченного балансиром-хвостом, и невероятные челюсти сомкнулись на зеленой шее тикбаланга. Сомкнулись и перекусили с громовым хрустом. Чудовище замерло, приподняв добычу, добрых полторы тонны мяса и костей, в воздух, а потом швырнуло оземь, переламывая хребет для надежности. Молодой геолог слышал рассказы о необычайной живучести обитателей Земли Толля, но не до конца им верил, пока сам не увидал, как пятиметровый ящер с дважды перебитым позвоночником пытается уползти, беспомощно шевеля ослабевшими лапами.

А вокруг царил пандемоний. Уши закладывало от трубных воплей бронтозавров. Тикбаланги присоединились к ним хриплыми, визгливыми голосами. Мелкота разбегалась молча во все стороны сломя голову. Чудовище, застывшее над телом добычи, выхватило подвернувшегося флагохвоста из-под ног, перекусило пополам и сглотнуло вместе с колючим хвостом, не разжевывая. Потом вырвало кусок мяса из еще подергивающейся туши, тряхнуло башкой, разметав вокруг кровавые брызги, и окинуло произведенное им опустошение взглядом глубоко посаженных недобрых глаз.

Полюбоваться было на что. Только что неторопливо вышагивавшие титаны торопливо семенили прочь. Геолог краем сознания сообразил, что неправильно оценил соотношение размеров хищника и добычи. Чудовище могло, конечно, в прыжке перервать глотку бронтозавру, но зачем рисковать, когда рядом полно не столь крупной, зато вовсе безобидной пищи? Бросок из засады, и вот уже жертва растерзана, а уцелевшие разбегаются.

Прямо на рощицу черных деревьев, где прятались охотники.

Тала с неженской силой рванула геолога за руку. Миг спустя на то место, где он только что стоял, рухнул переломанный ударом исполинского хвоста ствол. От поступи бегущих титанов вздрагивала земля.

– А… – выговорил Мушкетов и умолк, задохнувшись. Филиппинка продолжала волочить его куда-то в сторону, и он повиновался, положившись на ее знание опасного, непривычного мезозойского мира. Слышался, будто сквозь грохот фабричных станков, голос Злобина, выкрикивавшего неразборчивые команды. Рыдал многоголосый духовой оркестр, и все перекрывал торжествующий, механический рев чудовища. Потом раздался выстрел, и на миг по контрасту стало тише.

«Не стреляйте!» – хотел крикнуть геолог, но голос не повиновался ему.

А потом очередной великан ворвался в рощу.

Стволы толщиной в руку ломались, как соломинки. Над головой у геолога просвистел, сметая ветви, огромный хвост. Мушкетова бросило вбок, в гущу саговников, он хватался руками за колючие черешки, обдирая ладони, и внутри у него холодело от ужаса. На глазах у него другому бронтозавру, промчавшемуся в стороне от рощи, подвернулся под ноги, замешкавшись, тикбаланг. Только хрустнули кости пушечным выстрелом, когда колонноподобная нога раздавила ящеру хвост. «Конь-демон» испустил мучительный полувой-полухрип, опускаясь на колени, и чудовище, замершее было при первом выстреле, сорвалось с места, не в силах справиться с кровожадностью. Жуткая пасть перекусила шею тикбаланга чисто, как садовые ножницы. Хищник вскинул голову и взревел жестяным голосом.

Преодолевая цепенящий, обессиливающий страх, Мушкетов поднялся на ноги. Казалось, что приплюснутая башка ящера смотрит прямо на него, сквозь заросли, кирпично-красным запавшим оком.

– Не стре…

И тут началась суматошная пальба.

Должно быть, кто-то выстрелил первым, отгоняя ужас, а остальные матросы последовали примеру. Грохот не смутил ящера: в какофонии ужаса, извергаемой глотками динозавров, терялись любые звуки. Но когда десять человек высаживают в белый свет по магазину каждый – хоть несколько пуль да найдут свою цель.

Даже слона трудно убить одной пулей, если не целиться метко и не знать в точности уязвимых мест зверя. Чудовище могло питаться слонами, как мифическая птица Рух, и вдобавок отличалось, наравне с большинством обитателей Земли Толля, сверхъестественной живучестью рептилии. Выстрелы охотников не причинили ему существенного вреда.

Они всего лишь привели зверя в ярость.

Несколько секунд тварь стояла неподвижно, покачиваясь из стороны в сторону. Замерший Мушкетов смог, наконец, сквозь дырчатый занавес подлеска рассмотреть ее подробнее.

Дракон. Пускай чудовище не изрыгало огня, не хлопало перепончатыми крыльями – геолог не обманывался. Перед ним стоял дракон в своем истинном обличье: не таинственное, мифическое создание, не образ и не аллегория, а уродливая, смертоносная реальность.

Сложением зверь напоминал тикбалангов: как и они, бегал на задних ногах, да и не сумел бы иначе – передние, коротенькие и слабые на вид, но украшенные огромными когтями, болтались под грудью и не могли дать опоры. Туловище балансировало параллельно земле, голова не поднималась высоко. Вдоль спины тянулся высокий узкий горб, а может, гребень, образованный сильными мышцами; это они давали зверю возможность совершать боковые броски. В пасти чудовища, как в гробу, мог поместиться человек. Кровь стекала с клыков, по кожистым складкам вдоль зоба, едва заметная среди темных пятен, испещрявших шкуру зверя. Геолог мог поклясться, что кожа чудовища понемногу меняет цвет, потому что невозможно было иначе понять, как могли не только охотники, но и добыча подпустить неподвижно сидящего в засаде хищника так близко.

И в то же время чем внимательнее вглядывался молодой ученый, тем яснее видел, что хищник не в лучшей форме. Кожа свисала складками на горбу, на боках, словно мышцы под ней съежились, осели весенними сугробами, обнажая костяк. Чудовище пережило голодную зиму и теперь, когда жизнь вернулась на северные окраины Земли Толля, дорвалось до вожделенной добычи. И никому не позволит отобрать ее.

Дракон взревел снова, раскалывая небеса.

Что-то кричал Злобин, пытаясь унять стреляющих, но поздно – хищник увидел людей. Красный глаз моргнул, выглядывая суетящиеся фигурки в зеленом хаосе. А потом чудовище ринулось на них.

Одна из пуль каким-то чудом попала твари над узкими ноздрями, почти между глаз. Дракона это не остановило – лишь задержало на долю мгновения. Еще одна рассекла сухую жесткую шкуру на горбу. С каждым новым выстрелом в душе геолога крепло иррациональное убеждение, что эта тварь вообще неуязвима для человеческого оружия, что можно палить в нее из пушек – а она будет стряхивать снаряды, точно дождевые капли, продолжая неумолимо надвигаться на жалких крыс, так потешно и убого мельтешащих под ногами.

Неумолимо и очень быстро. То, что для человека – марш-бросок по пересеченной местности, для исполинского зверя – пара шагов. Мушкетов еще упирался неосознанно, не в силах отвести глаз от приближающегося кошмара, в то время как воющая от натуги Тала волокла его прочь, в сторону, а чудовище уже врезалось в заросли невысокого кустарника, оплетавшие купу «черных деревьев». Матросы разбегались; кто-то от ужаса бросил ружье, кто-то, потеряв всякий рассудок, продолжал палить, не скрываясь, меняя обойму за обоймой. Тварь замерла на мгновение, озираясь и вздрагивая от каждой пули, потом с неясным рыком взмотнула плоской бровастой башкой, безошибочно выхватив добычу из каши переломанных ветвей и стволов.

Геолог не устоял: замер, наблюдая. Незнакомый ему матрос дернулся в зубах чудовища, и тут же челюсти сомкнулись, перерубая не уместившееся в пасти тело напополам. Ноги шлепнулись обратно, в густые папоротники. Тварь вскинула голову, подбрасывая оставшийся кусок, чтобы уместить его во рту, но руки бессильно разметались, и, когда зверь вновь стиснул челюсти, одна рука тоже упала на землю. Остальное отправилось в утробу: бледная глотка вздулась на миг и опала.

Только тогда Мушкетов понял, что стоит от жуткой твари в двадцати шагах, и, если та захочет, никакая сила на Земле не защитит его от желтоватых клыков.

Пальба стихла – само присутствие монстра будто парализовывало людей. Даже Злобин, вскинувший к плечу «винчестер», замер, запрокинув голову. Можно было подумать, что взгляд кровавого ока месмеризовал непривычных. «Димитри!» – кричала филиппинка, а Мушкетов будто прирос к земле. Его словно тянуло к верной погибели. Позабытое ружье осталось висеть за спиной.

Потом тварь сделала еще шаг. Кто-то закричал истошным голосом, послышался еще выстрел, и тогда пальба загремела снова. На грязно-зеленой шкуре появлялись все новые кровавые дыры. Чудовище заскрежетало нутром, припадая к земле перед очередным выплеском звериной ярости.

Тала ухватила геолога за плечо и с неженской, нечеловеческой силой тряхнула.

– Бежать! – заорала она.

И тогда Мушкетов побежал.

Листья саговников хлестали в лицо, плетистый гнетовник цеплялся за ноги. Геолог споткнулся обо что-то и, не успев обернуться, повалился в глубокую промоину, подло скрытую зеленым ковром. За спиной раздался оглушающий скрип ожившего металла. Дрогнула под тяжелым шагом земля. В затылок ударило жаркое дыхание.

Мгновение казалось, что драконья пасть перекусит неудачливого беглеца пополам. Мушкетов втискивался в туфовую крошку с такой силой, словно на манер червя собрался ее буравить. Но тварь в ярости бросила одну мелкую добычу, ускользнувшую в норе, ради другой. Под беспорядочную пальбу зеленый ковер качнулся еще дважды, и неразборчивые крики матросов заглушил чей-то предсмертный вопль.

Ученый дернулся встать, но Тала повисла у него на плече.

– Тихо! – просипела она. – Тихо!

Мушкетов попытался выползти из промоины, не обращая внимания на ее слова. Филиппинка рванула его обратно, едва не отодрав воротник шинели.

– Лежать! – едва слышно прохрипела она в самое ухо геологу. – Слушать!

За ревом беснующегося ящера с трудом различались даже выстрелы.

– Надо помочь, – выдавил Мушкетов, с трудом выволакивая из-за спины ружье.

– Молчи! – Грязная узкая ладонь заткнула ему рот. – Экек поет!

Железный лязг прервался на минуту. Наступила противоестественная почти-тишина, нарушаемая только щебетом певчих птах.

Нет, понял геолог. Все птицы давно разлетелись.

«Этипроклятыептицы» – так говорил Рэндольф. Красиво кричат. Словно поют.

Когда лев убивает антилопу – на запах добычи приходят гиены. Когда жертву убивает дракон – кто придет обглодать кровавые кости?

Экек, пернатые бесы суеверных филиппинцев. Божья кара с берегов Стимфалийского озера.

Сухие жесткие пальцы, что впились в лицо молодого ученого, дрожали.

Совсем рядом, над головами забившихся в проточенную дождевой водой щель людей, прозвучала соловьиная трель. Под тяжелой пятой прогнулся гнетовник. Стараясь не шевельнуться, не дышать, Мушкетов скосил глаза: сквозь просвеченный солнцем зеленый ковер торчали черные кривые когти.

Если бы тварь опустила голову, она бы заметила скорчившихся, беспомощных двуногих. Но сейчас перед ней маячили горы свежего мяса, две туши тикбалангов, и только присутствие озлобленного ранами дракона мешало ей набить утробу безо всяких усилий.

Стая гиен даже льва отгоняет от его добычи.

Механический рык чудовища стих, перейдя в спазматические трубные хрипы. Выстрелы звучали редко, перемежаясь паническими глохнущими криками. Что-то орал, надсаживаясь, Злобин: кажется, пытался превратить бегство в отступление. С точки зрения Мушкетова, никакой разницы не было. Людские голоса удалялись, сменяясь переливчатым хором стимфалид. Еще немного, и послышалось чавканье раздираемой плоти, лишь изредка прерываемое драконьими взрыками и коротким презрительным щебетом.

Тала отняла ладонь. Коротко прижала палец к губам геолога: молчи. Коснулась брови: смотри. Указала вперед, в темноту узкой промоины: ползи. Медленно. Неслышно. Стань червем, и зло не коснется тебя. И молись.

До лагеря было чуть больше трех верст. Геолог готов был проделать весь путь ползком, лишь бы не привлечь внимания тварей, что пиршествовали сейчас совсем рядом. И подозревал, что именно это ему и придется проделать.

– И все же я настаиваю, Александр Васильевич, – упорствовал Обручев, – что вы должны меня выслушать!

Капитан выпрямился, поправляя фуражку. На ученого он по-прежнему не глядел.

– Владимир Афанасьевич, при всем уважении – не до вас!

Его прервал стон раненого из лазаретной палатки. Из неполной дюжины охотников в лагерь вернулась едва половина, но только один получил ранение, да и то больше по случайности, подвернувшись плечом под рухнувший ствол дерева, свороченного гигантской рептилией на бегу. Остальные были невредимы – физически. Доктор Билич, едва глянув на них, распорядился выдать каждому по экстраординарной порции спиртного с горячим чаем и оставить в покое, а сам удалился зашивать матросу Наливайко распоротую острой щепой до кости руку.

– Да послушайте вы, упрямец! – вспылил геолог. Борода его встала дыбом от волнения. – Это важнее, чем какой-то мегалозавр! Тот может нас жрать только по одному.

Колчак развернулся:

– Хорошо. У вас минута. Излагайте.

– Медный колчедан. – Обручев продемонстрировал желто-блестящие камушки. – Мы стоим на внешнем склоне вулканического кратера, затопленного морем. Внутри его, под водой, выходят гидротермальные воды. Образуются минеральные россыпи. Но этот колчедан найден невдалеке от лагеря. Как он оказался здесь? Я собрал образцы: похоже, что вулкан регулярно пробуждается. Соприкасаясь с раскаленными породами, морская вода превращается в пар. Содержимое кратера выплескивается, и донные породы отлагаются слоями на внешних склонах. Мне удалось откопать самое малое три таких слоя. И все признаки указывают на то, что следующее извержение совсем близко. Надо переносить лагерь. Как можно дальше от кратера, на возвышенность. Этот холм нас не защитит.

– Спасибо, Владимир Афанасьевич, но ваш совет немного запоздал, – промолвил капитан, снова отворачиваясь. – Мы и так должны будем сегодня же свернуть лагерь. Здесь нам охоты не будет, а без охоты мы скоро начнем голодать. Лейтенант Злобин! Ваши соображения?

– Что? – Лейтенант потер ладонями бледное лицо, пересеченное жуткими шрамами от когтей стимфалиды. – Прошу прощения, задумался… Я не знаю, как нам быть. Эта тварь не даст покою. Может быть, снять с «Манджура» один «гочкис» – трехфунтовый снаряд ей не переварить. – Он прерывисто вздохнул. – Винтовочные пули в нее уходили, как в мешок с песком.

– Пятнадцать пудов без станка, – напомнил капитан. – И тащить придется далековато. Даже идея выдолбить ловчую яму для вашего чудовища кажется мне более разумной. Может, наш зоолог что-нибудь подскажет?

Никольский оторвался от блокнота, в котором судорожно набрасывал очертания распростертого на брезенте троодона. Но высказать свое мнение ему не удалось.

Из-за скалы, из лесной чащи донесся уже знакомый Обручеву непереносимый скрежещущий рев, точно мясорубка перемалывала мясорубку. Только совсем близкий. Тератавр Катя впервые на памяти геолога издал звук: писклявый хрип ужаса.

– Оно уже здесь, – просипел Злобин перехваченным горлом. – Господи, оно пришло по нашим следам…

Стоявший за спиной геолога комендор Черников вскинул ружье.

Если до сей минуты Обручев мог лишь предполагать, с каким неординарным человеком его свела прихотливая судьба, то сейчас он мог убедиться в этом воочию. Колчак лишь чуть больше ссутулился, отчего и без того приметное сходство с изготовившимся к полету ястребом стало еще более разительным. Должно быть, именно так он выглядел на мостике своего эсминца в те мгновения, когда море вокруг вскипало под градом японских снарядов.

– Без паники! – Голос капитана, как показалось Обручеву, пересилил даже рев чудовища, хотя на самом деле вряд ли это было так. – В две шеренги – стройся! Целиться твари в голову, стрелять залпом по команде!

В долю мгновения лагерь сделался похож… нет, пожалуй, не на муравейник, а на курятник, подумал Обручев. Именно так – всполошенный приближением лисы курятник, разве что испуганное кудахтанье заменялось руганью унтеров, а порядку было столь же немного. На корабле многочисленные учения уже за пару месяцев загоняли нужные рефлексы в подкорку, так что матрос, вскочив по тревоге, зачастую окончательно просыпался, лишь вскарабкавшись по вантам или заняв место у орудия. На суше у моряков дела шли заметно хуже. Одних матросов, с перепугу позабывших свое место в шеренге, загоняли на первое попавшееся. Другим, с еще большего испугу сунувшимся в строй без винтовок, крепким словом – а чаще кулаком – указывали направление к составленным в пирамиды стволам. Понемногу строй обретал нужные черты, но слишком уж медленно.

– Я не думаю, что голова в данном случае – лучший выбор, – торопливо произнес Никольский. – Мозг у нее довольно мал, а строение черепа таково, что шансов преодолеть все преграды даже у современных пуль немного. Возможно, лучшим выбором было бы бить сбоку, стараясь повредить коленный сустав. При таких размерах нагрузка на него должна быть огромной…

Колчак, оглянувшись, смерил зоолога взглядом, далеким от приязни.

– Весьма жаль, что вы не сообщили всего этого раньше, – выцедил он. – А сейчас уже поздно. Лишний приказ только запутает стрелков.

И, словно подтверждая слова капитана, над лесом вновь раздался жуткий рев – на таком близком расстоянии его действие, как заметил Обручев, было сродни гипнотическому. На несколько секунд в лагере прекратилась всяческая суета, люди застывали на месте, подобно ветхозаветным соляным столпам. Рев умолк, его сменил древесный треск и глухое, тяжелое тупанье, с каждым разом все сильнее сотрясавшее землю.

Чудовище приближалось.

Не успев переговорить с уцелевшими охотниками, Обручев мог лишь гадать, насколько велик хищник. Судя по земной дрожи, в приближающемся ящере было никак не меньше сотни пудов живого веса. И хотя геолог был уже знаком с гигантами Земли Толля, вид появившегося из-за скалы существа заставил его разинуть рот, словно уличного зеваку, узревшего в вышине медленно плывущий дирижабль.

– Целиться в голову! – крикнул, приподнимаясь на носках, Колчак. – Первая шеренга… залпом… пали!

Загрохотали выстрелы. Капитан зло поморщился – впрочем, даже далекий от военного дела геолог обратил внимание, что слитного залпа не получилось, винтовки хлопали вразнобой. На динозавра они также не произвели заметного впечатления – чудовище лишь мотнуло головой, словно бы отмахиваясь от назойливых жалящих насекомых, и вновь двинулось вперед, за пару шагов оказавшись у самой баррикады.

Откуда-то сбоку донесся придушенный вскрик. Скосив глаза, геолог увидел, как трое матросов, бросив оружие, бегут к высящейся над лагерем скале. Чуть ближе, за палаткой, еще один матрос сел прямо на землю и обхватил голову руками, раскачиваясь из сторону в сторону. Но все же большинство моряков остались в строю и сейчас отчаянно дергали рукоятки затворов, стараясь поскорее загнать в ствол новый патрон.

– Вторая шеренга… пали!

Этот залп прогремел слитнее, да и направлен был не в пример лучше – по нависшей над лагерем оскалившейся громадине сложно было бы промахнуться даже самому неумелому стрелку. Обручев заметил, как брызнули в стороны кровь и ошметки кожи, а затем что-то с силой ударило его по спине. Геолог даже не успел выставить руки, чтобы смягчить падение, и с маху приложился лицом об утоптанную землю.

– Лежите же! – услышал он за плечом голос Никольского. – Это наш единственный шанс.

Вставать Обручев и не думал, но голову все же попытался приподнять – и вновь вжался в землю, когда на палатку рядом с ним опустилась драконья лапа. Выстрелы гремели уже без всякого порядка, но все реже, затихая. Совсем рядом с учеными раздался дикий вопль и тут же замолк, обрезанный жутким хрустом. Геолог вновь попытался поднять голову – и замер, натолкнувшись на взгляд кроваво-красных глаз.

Глаза, мысленно поправился он, одного. Несколько десятков пуль – не считая тех, что выпустили еще охотники Злобина, – не могли пропасть бесследно даже для подобного монстра. Под зияющей правой глазницей твари виднелся темный потек, и похожими, только более мелкими, была обильно попятнана вся передняя часть туловища монстра.

Дракон был ужасен. Башка чудовища напоминала формой клин, вбитый в глаза оцепеневшему от ужаса геологу. Из-под жестких губ выглядывали неровные желтоватые зубы. Короткие передние лапы подергивались, царапая воздух огромными когтями. Смрад падали был почти нестерпим. Но больше всего пугала несоразмерная огромность чудовища. Сознание искало подобия в привычном и, не находя, отступало в дебри первобытного ужаса, к тем вернувшимся на землю доисторическим временам, когда предки человека сновали под ногами у гигантских хищников.

Ящер отвернулся от геолога, то ли не заметив его, то ли не сочтя достойной внимания целью. В нескольких шагах от него упавший на спину матрос, будучи не в силах отвести взгляд от чудовища, пытался отползти прочь спиной вперед, судорожно цепляя каблуками землю. Он даже не успел крикнуть, когда тварь, наклонившись, подхватила его, будто цапля – лягушонка.

– Да стреляйте же! – выкрикнул кто-то, срываясь на фальцет. – Стреляйте!

Обручеву подобный приказ в тот миг показался безумием. Слишком уж огромен был стоящий над ним хищник, и слишком ничтожными казались шансы причинить ему сколь-нибудь серьезный вред жалкими граммами свинца. Инстинкт требовал затаиться, в тщетной надежде, что истинный царь природы не заметит сжавшуюся от ужаса крысу. Однако инстинкту поддались далеко не все, разум же подсказывал, что единственный шанс выжить – сражаться и победить.

Чудовище снова взревело, задирая к небу сплющенную голову и раскачиваясь. Сквозь рвущий воздух и душу вой прорвался хлопок выстрела, затем еще и еще. Злобно взмахнув хвостом, ящер с ревом развернулся в поисках источника болезненно жалящих уколов.

Когда динозавр ворвался в лагерь, большая часть стоявших в строю бросилась врассыпную, но не все – группа из пяти человек, среди них комендор Черников, пятилась шагом, держа винтовки у плеча. За их спинами держался, отдавая неслышные в шуме команды, капитан Колчак со своим «винчестером».

Ближе всех к динозавру оказался высокий белобрысый матрос, из марсовых. Нервы у этого моряка, как решил пораженный Обручев, были сродни канатам – когда чудовищная пасть начала клониться к нему, он спокойно, словно на учениях, прицелился, выстрелил в упор, а затем, перехватив «трехлинейку», с силой вогнал штык в верхнюю часть неба.

Этот прием явно пришелся твари не по вкусу. Динозавр зарычал, вскидывая голову – матрос, так и не выпустивший винтовку из рук, сначала подлетел вверх, а после – в сторону, сумев, однако, перекрутиться в воздухе и, приземлившись на ноги, уйти в перекат. Выстрелы, примолкшие было из опасения задеть храбреца, загрохотали с удвоенной силой. Чудовище захлопнуло пасть, преломив, словно спичку, застрявшую винтовку, и, стремительно развернувшись, шатнулось вправо, но зацепило лапой палатку, снесло ее и… рухнуло наземь, едва не раздавив при этом с десяток стрелков. Кто-то крикнул «ура!», и этот победный крик тут же был подхвачен в разных концах лагеря – пока его не перекрыл зычный окрик лейтенанта Злобина:

– Продолжать стрельбу!

В самом деле, динозавр хоть и был повержен, но далеко еще не сражен окончательно и как раз пытался подняться. Однако сам факт его падения вдохнул в людей новые силы – из неуязвимого для пуль демона преисподней доисторический монстр превратился в большую, опасную, но все же смертную тварь. Вновь загремели выстрелы, направляемые уже более уверенной рукой. Осыпаемое пулями, лишенное уже обоих глаз, залитое хлещущей из бесчисленных ран кровью, чудовище все же сумело подняться на ноги. Вряд ли динозавр к этому моменту хоть как-то осознавал происходящее, однако его сил хватило еще на один рывок – прямо в гущу столпившихся у подножья скалы стрелков. Бросок этот оказался столь стремителен, что убраться с пути ящера успели далеко не все: часть угодила под лапы, многих раскидало взмахами чудовищного хвоста. По счастью, использовать свой успех тварь уже не могла – с разбегу врезавшись в скалу, она вновь упала и забилась в конвульсиях. А матросы всаживали в нее пулю за пулей, подходя все ближе и ближе.

И все-таки чудовище не умирало. Темная жидкая кровь пропитывала землю, точно губку, бока вздымались все медленней, но зверь продолжал жить и двигаться, пусть неслаженно и вяло, до той самой минуты, когда оскалившийся Горшенин подступил вплотную к титанической туше и всадил одну за другой пять пуль прямо в пустую глазницу, превращая в кашу крошечный мозг. И даже после этого по мертвому телу долго еще пробегали судороги, отпугивая любопытствующих и вселяя ужас в робких.

Дракон был повержен. Оставалось подсчитывать потери.

Душная промоина казалась бесконечной.

Для Дмитрия Мушкетова мир сузился до тесной щели, пропахшей гниющим деревом. Потянуться, нашарить опору ногой, медленно, беззвучно перетащить тело еще на полшага вперед, замереть, прислушиваясь, и снова потянуться… Геолог не мог бы сказать, сколько раз ему пришлось повторить этот набор действий. Поначалу он пытался отвлечься, рассчитывая в уме – сколько именно. Потом сбился, утонув в нулях, и начал снова. В конце концов им овладели безмыслие и безразличие. В первый раз в жизни молодой ученый ощутил себя не то монахом в пустыне, не то индийским йогом-аскетом. Монотонное, мучительное продвижение сквозь узкий туннель, где некуда свернуть, негде вздохнуть, где единственная возможность изменить свое положение – это продолжать ползти, а единственная альтернатива – лечь и умереть от усталости и жажды, заставляло рассудок истаять, порождая странное ощущение близости чего-то сверхъестественного, очень важного, словно ладонь ангела легла на затылок, вымораживая мысли.

Прояснение пришло внезапно – когда опора ушла из-под рук и геолог вывалился кубарем из расширившейся промоины на дно неглубокой лощины. Может быть, скорей следовало сказать – оврага: почву слагали облизанные текучей водой обломки туфа, под ними проглядывал голый риолит. Должно быть, во время дождей вода стекала в океан посредством этой природной канализации, не разрушая своими потоками жесткого, но нестойкого покрова из мхов и стланика, заменявшего мезозойской саванне траву.

Мотая головой, Мушкетов отполз на карачках в сторону. Минуту спустя к нему присоединилась Тала – такая же измученная, грязная и совершенно потерявшая направление.

Сил выбираться из оврага не было, а если бы и нашлись, на крутом склоне геолог бы скорей свернул себе шею. Дмитрий привалился спиной к холодному камню и замер, усилием воли подавляя спазмы мышц, все порывавшихся ползти вперед. Что-то мешало, не давало устроиться удобно: ружье. Странно, но в туннеле оно совершенно не цеплялось за стены. Или он просто забыл об этом? Геолог переложил «трехлинейку» на колени и снова замер, подобно ящеру, уставившись на невидимое солнце.

Что-то прошуршало над головой. Тала вскинулась, дернув Мушкетова за рукав. Ученый с неохотой открыл глаза: послужить пищей местным хищникам сейчас казалось ему менее утомительным, нежели отбиваться. Но сквозь редкий полог плетистого гнетовника лезла, шевеля лапками, зверушка вроде крысы, с мерзким выражением на узкой белесой морде.

Тварь уже совсем было протиснулась между жесткими стеблями, когда зубастый клюв вцепился ей в жирное гузно. Крыса пискнула коротко, скрываясь за лиственным тюлем. Потом в щель просунулась черная взъерошенная голова «петуха». Ящероптица моргнула зелеными умными глазами, глядя прямо в лицо обмякшему от ужаса геологу, и скрылась, унося с собой добычу.

– Надо идти, – проговорила Тала, глядя ей вслед. – Закат скоро.

Мушкетов осознал, что ухитрился потерять часы, просочившиеся сквозь внутренний карман и шинель, вместе с цепочкой. Но и так было понятно, что близился вечер, время «черных петухов», когда над равнинами Земли Толля безраздельно властвуют неведомые, злобные твари.

Выбраться из оврага оказалось нелегко. Поспорив немного, путники решили не штурмовать нависающий склон, а спуститься вдоль промоины к морю – лишняя верста-другая для бешеной собаки, как ведомо, не крюк, а где они находились по отношению к лагерю, и так было не очень понятно. Однако овраг все не кончался, стены его оставались все так же круты, и Мушкетов уже начал подумывать, что таким манером можно добрести до самого океана, когда промоина, упершись в выступ особенно прочного риолита, резко свернула, расширяясь.

Дождевая вода за годы выточила в мягких тефрах чашу с пологими краями, наклоненную и расколотую в направлении моря. Над чашей склонялись тонкой иглистой хвоей псевдолиственницы. Сквозь их ветви проглядывало бело-желтое закатное небо. За зиму в чаше накопилось изрядно мусора, не смытого даже недавней бурей с ливнем: то есть там, докуда дотянулся бешеный поток, не осталось ни веточки, зато выше листья и сучки громоздились холмами. Самый высокий венчала черная плоская макушка.

– Ну вот, – с преувеличенной бодростью проговорил геолог, – отсюда уже можно вскарабкаться наверх. Там осмотримся, и…

Черная груда мусора подняла голову и окинула пришельцев подозрительным взглядом. Из глотки «петуха» вырвался предупреждающий писк.

– Ч-черт! – Мушкетов попытался красиво стряхнуть с плеча винтовку и чуть не запутался в ремне.

Тала оказалась быстрее. Шагнув вперед, филиппинка чуть набычилась и зашипела. Тварь засвистела в ответ, не двигаясь с места.

Геологу удалось наконец приладить «трехлинейку» к плечу.

– Не стрелять, – уголком рта процедила Тала. – Тихо. Боком. Идем мимо.

Мушкетов послушно сделал шаг вбок. «Черный петух» провожал его пристальным, опасливым взором. Круглые глаза цвета оливина не моргали. Еще шаг. Еще.

И тут с края чаши-промоины ссыпалась, раскинув крылья, вторая тварь. А за ней – третья, сжимавшая в пасти дохлую крысу.

Филиппинка яростно заскрипела – ученый не поверил бы, что человеческие голосовые связки способны на такой подвиг. Та ящероптица, что держалась впереди, дернулась было, намечая бросок, но нападать не стала. Вблизи несколько отошедший от ужаса геолог мог видеть, что звери не так уж велики – с крупную собаку, хотя оперение и длинный хвост скрадывали их настоящие габариты. Если Злобин сумел устоять перед куда более страшным хищником – стимфалидой, то неподготовленный человек мог, наверное, выдержать нападение «петуха». Одного. Но три хищника, скорей всего, растерзали бы жертву.

– Я стреляю? – неуверенно спросил Мушкетов.

Винтовка оказалась очень тяжелой, и ствол водило из стороны в сторону чем дальше, тем размашистей.

– Нет! – прошептала Тала, не оборачиваясь. Звери наступали, агрессивно поклевывая воздух и пересвистываясь, людям оставалось только сдвигаться вдоль сухого русла, минуя загадочную гору мусора, на которой так и восседал языческим зверобожком первый «петух», лишь изредка расправляя когтистые крылья. – Могут броситься. От страха. Не пугай.

Геолог покосился вниз, на жуткие когти чешуйчатых лап. Природные кинжалы не касались земли при ходьбе – наверное, чтобы не затупиться.

Пока один «петух» бдительно следил за пришельцами, другой отступил к мусорной куче. Крыса шлепнулась на землю. Тот зверь, что сидел на вершине кучи, приподнялся немного, чтобы перехватить добычу.

– Гнездо. – Геолог даже не заметил, что произнес это вслух. – Она высиживает яйца.

– Он, – поправила Тала. – Петух стережет яйца. Куры приносят еду. Сторожат.

Мушкетову такой расклад показался противоестественным, но он сообразил, что в этом есть свой смысл: яйца были огромны для столь некрупного существа, и в ямке на вершине мусорной кучи их лежало с пару дюжин. Одна самка надорвалась бы, откладывая такую прорву. Говорят, что у страусов тоже на гнезде сидит отец семейства, пока эмансипированные дамы гуляют…

– За нами не погонятся?

Самка-сторожиха потянулась, раскинув крылья-лапы. Тала в ответ раскинула руки, прихватив за уголки полы шинели: получилось похоже на летучую мышь. «Черные петухи» шарахнулись.

– Нет, – бросила филиппинка. – Отходим.

Пятиться, не сводя взгляда с черных тварей, подгоняющих пришельцев выпадами зубастых клювов, было нелегко. Но «петухи» не стали далеко отходить от гнезда. Стоило филиппинке, по-прежнему размахивавшей полами шинели, переступить невидимую черту, как сторожиха замерла и начала отступать, не оставляя, впрочем, воинственной позы.

– Проклятие, – пробормотал геолог. – И опять нам не выбраться из этого оврага.

– Вон там лоза растет. – Тала взмахнула рукой. – И ветки низко свисают. Можно подняться.

– Лучше бы подальше уйти от этого логова, – проговорил Мушкетов озабоченно. – Смеркается. Если эти выйдут на охоту…

– Лезть на дерево, – посоветовала филиппинка.

Подняв голову, геолог с сомнением глянул на тонкие, корявые ветви и голые стволы псевдолиственниц.

– А за нами никто не заберется? – поинтересовался он.

Тала смерила его взглядом.

– Нам помогало.

Ответ застрял у Мушкетова в горле. Земля тошнотворно качнулась, словно палуба в бурю. Застонали, кренясь, вековые деревья. Трепет пробежал по верхушкам, взвились в еле видимое из оврага небо черными силуэтами длиннохвостые птицы. Из недр донесся едва уловимый рокот.

И все стихло.

– Ха! – негромко и довольно промолвила Тала. – Этипроклятыептицы умней, чем люди в моей стране. Они знают, что от трясения земли яйца не… бугок… не тухнут. Иначе не стали бы тут устраивать гнездо.

– Кэп Рэндольф говорил, что в вашем старом лагере тоже случались землетрясения, – проговорил Мушкетов, прислушиваясь к затухающим колебаниям.

– Один раз, – кивнула филиппинка. – Сильно. А здесь – слабо. Но часто. Второй раз уже с тех пор, как на берег сошли.

Она прищурилась:

– Кулам-набато говорит – это важно?

– Это скверно, – проворчал геолог. Ему не очень хотелось признавать, что современная наука не больше, чем суеверия дикарей-полуязычников, могла предугадывать колебания тверди, а тем более – предотвращать их. – Полезли.

Он ухватился за крепкую на вид чешуйчатую лозу, повис на ней… и плеть оборвалась. Мушкетов не устоял – уселся на пятую точку. На голову ему посыпались сухие мелкие листья.

Тала захихикала и тут же осеклась – из-за поворота донесся предупреждающий щебет «черных петухов». Где-то вдалеке солнце соскользнуло за край мира; небо еще горело прозрачным золотом, но овраг затопила синяя, глухая тень.

– Да вы, верно, ума лишились, – удивленно произнес дежурный по лагерю, разглядывая вытянувшихся перед ним матросов. – Идти за водой, вдвоем? В такой час? Да вас же в клочья разорвут, не успеете и ста саженей отойти…

– Ваше благородие, разрешите… – кондуктор на миг замялся, словно припоминая необычное слово, – аргументировать.

– Аргументировать? – повторил мичман. – Ну-с, попробуйте…

– Из двух револьверов, – унтер выразительно похлопал по длинной кобуре «смит-вессона», – я за пару секунд больше пуль выпущу, чем десяток человек из «трехлинейки», а уж тем паче с «берданок». От «петухов» отбиться этого хватит, а бог даст – и от большой «птицы». Ну а если встретится чудище вроде вчерашнего, тут уж, вашбродь, одно спасение – затихариться в траве да молиться Николе-угоднику, чтобы пронесло. Иначе никакого народа не хватит, разве что всем лагерем за водой ходить. А воды надо много…

Мичман задумался. С одной стороны, рисковать и принимать на себя ответственность за возможную гибель двух человек ему не хотелось. Но и в доводах кондуктора был явный резон: с мелким хищником справиться можно и вдвоем, благо «черные петухи», как заверяли старожилы, твари довольно трусливые и больше склонны к ночной жизни. В случае же встречи со стаей стимфалид или еще одним драконом в самом деле могла помочь разве что молитва – или пулемет. А запасы воды в лагере были на исходе. На то, чтобы промывать раны и поить пострадавших, ушло почти все, что притащили за вечер.

– Хорошо, – офицер сделал короткую паузу, – Павел Степаныч. Ступайте с богом.

Едва только кустарник скрыл уходивших моряков от взоров часовых за баррикадой, шедший первым водонос, размахнувшись, что было сил грохнул ведрами о землю.

– А-а, пропади оно все пропадом!

– Да вы, Николай, верно, – старательно копируя голос давешнего мичмана, процедил «доктор», – и впрямь ума лишились. А ну как в лагере услышат шум да на подмогу ринутся? Или еще кто-нибудь захочет посмотреть, отчего тут шум да веселье…

Он почти сразу же пожалел о сказанном – во взгляде оглянувшегося матроса явственно читался дичайший испуг, готовый в любой миг столкнуть остатки рассудка в пучину безумия.

– Я-я… п-простите…

«Доктор» слегка отстраненно – проявилась старая, еще со студенчества, привычка рассматривать ситуацию в третьем лице – констатировал, что с «товарищем Рыбаком» как с членом боевой организации фактически покончено. Перед ним стоял, кусая губы и ежесекундно бросая затравленные взгляды по сторонам, уже сломленный человек. Двойная встреча с ископаемым чудовищем за день проделала разрушительную работу, оказавшуюся не по силам царской охранке. Возможно, длительный отдых в одном из столь любимых руководством партии заграничных санаториев и сможет вернуть его к нормальной жизни, но к боевой работе Николая допускать больше нельзя. Однако до уютных санаториев старушки-Европы им обоим еще предстояло дожить. И срыв напарника отнюдь не способствовал этому. За свою карьеру в рядах боевиков «доктор» видел немало случаев, когда именно не вовремя сдавшие нервы напрочь губили, казалось бы, самые верные и надежные дела.

К сожалению, отстранить напарника сейчас можно было лишь одним-единственным способом.

– Ладно, будет вам, успокойтесь, – оглядевшись по сторонам, «доктор» взял одно из ведер, поставил днищем вверх и присел, аккуратно примостив револьверы на коленях. – Я понимаю, это не так-то легко… после того шока, что вам пришлось испытать вчера, но все-таки, Николай, постарайтесь взять себя в руки.

– А вы меня, товарищ Щукин, не лечите, не лечите! – вскинулся Николай. – В руки… ноги тут в руки надо брать, вот чего!

– Вот как? И что же, – скептически осведомился «доктор», – вы предлагаете по этому поводу?

– Как это «что»? – опешил Николай. – Ясное дело – бежать!

– Бежать?! – удивленно переспросил «доктор». – Простите, но куда? Здесь вокруг даже не дальневосточная тайга, а куда более дикие места. Даже временно забыв про бродящий вокруг паноптикум хищных тварей… пешком отсюда не выбраться, а оставшийся на «Манджуре» Бутаков не поведет корабль назад без прямого приказа капитана… и я очень сомневаюсь, что нам удалось бы его как-то переубедить даже ненавязчивым тыканьем ствола под ребра.

– Так, – горячо зашептал Николай, – я и не про «Манджур» толкую, Сергей Константинович. Леший с ней, с этой калошей… к британцам надо тикать. У них броненосец, силища, любая здешняя тварюка клыки пообломает.

– Возможно, и обломает, – задумчиво произнес «доктор». – Если, конечно, в здешних краях не отыщутся еще более чудовищные левиафаны. Но главный вопрос даже не в этом. Будь мы в Лондоне, за нас почти наверняка бы вступились представители либеральной оппозиции, пресса. В крайнем случае, – «доктор» желчно усмехнулся, – сыскалась бы экзальтированная барышня из числа суфражисток, всегда готовая поддержать борьбу за свободу, не важно чью и против кого. Но среди офицеров Королевского флота такие вряд ли найдутся. А значит, место на броненосце придется заслужить… какими-то иными способами.

– Ну вы меня совсем уж за дитятко не держите, товарищ Щукин, – обиженно произнес Николай. – Что в доверие им придется втираться, это дело понятное. Чай, оно не впервой… и с жандармами, бывало, в игры играли. Эх, – вздохнул он, – жаль, не вышло узнать, где у немцев лагерь поставлен.

Он хотел добавить еще что-то, но замолчал, удивленно глядя на «доктора» – тот сидел, закрыв глаза и даже чуть запрокинув голову. Словно беспечный грибник, присевший на пенек в насквозь знакомом и безопасном лесочке, где и волков крайний раз видели, дай бог памяти, при государе Александре – еще когда он Освободителем не стал. До сего дня подобное спокойно-расслабленное выражение лица «доктора» Николай замечал всего раза два, не больше, и оба раза, как и сейчас, в обстоятельствах, ничуть не способствующих безмятежному отдыху. Вероятно, и сейчас, решил Николай, «доктор» занят обдумыванием его предложения – вот только нынешние обстоятельства были куда как похлеще.

На самом деле «доктор» сейчас думал не о нем и даже не о его предложении. Сергея Константиновича, записанного в приходскую книгу совсем под иным именем – уже наполовину позабытым, затертым десятками фальшивых имен, как изначальная побелка стены под слоями дешевых обоев, – сейчас куда больше занимала собственная метаморфоза. С точки зрения продолжения борьбы, предложение напарника было, в общем, вполне логичным – переход к британцам сулил неплохие шансы выжить и вернуться за Разлом. Однако «доктор» вдруг осознал, что идея эта ему не просто не нравится – она противна ему, как любил говорить один из его учителей, на органическом уровне. Это было неожиданно, непонятно – и, следовательно, нуждалось в тщательном обдумывании.

Дело, конечно же, было не в самом факте предательства людей, с которыми пришлось долгое время делить хлеб, соль и опасности. Подобное давно уже стало частью жизни в подполье, порой вынуждавшей жертвовать даже своими – когда уж тут думать о чужих, да еще таких, что, случись иные обстоятельства, охотно сыграли бы роль расстрельной команды. Нет, противодействие определенно шло откуда-то глубже, дальше – и, пожалуй, масштабнее. За последнюю мысль/ощущение «доктор» зацепился, словно Тесей за нить, – и принялся сматывать клубочек.

Масштаб… да, масштаб у этого предательства был бы сродни злодейству Искариота. Здесь и сейчас, на берегах Зеркальной бухты, решалась не просто судьба нескольких сотен русских, немцев и англичан – первая война Нового мира должна была определить, чья страна получит фору в забеге с невиданной со времен Колумба ставкой. Шансы «владычицы морей» и без того высоки, если же «Манджур» не вернется, то Россия, скорее всего, и вовсе не будет допущена к разделу пирога.

«Прекрати, – мысленно приказал себе «доктор», – перестань. Ты уже давно не восторженный юнец, мечтавший нести свободу братским народам Балкан под знаменами Белого царя. С точки зрения грядущего – исторически неизбежного – царства всеобщей свободы, равенства и братства совершенно без разницы, кому достанутся эти земли здесь и сейчас. И уж точно никому не будет интересно, какого цвета мундиры были на полегшей здесь горсти оболваненных пешек. Да и поздновато становиться патриотом, разменяв пятый десяток лет, – особенно с твоей-то биографией…»

Но все-таки что-то мешало. Неясное, полузабытое чувство, до этого часа смутно маячившее где-то на задворках сознания – и тут нежданно пробудившееся, вылезшее на свет и вставшее неодолимой стеной.

«Что бы ни случалось, что бы ни происходило, – услышал он вдруг полузабытый сипловатый голос, как и тогда, мерно падающие в тишину слова привычно перемежались скрипом досок и тяжелым стуком трости, – помните – все, что вы сделаете, должно быть сделано для нашего народа. Для России».

«Так вправе ли он способствовать отнятию у своей страны величайшего за всю ее историю прибавления? Не земель, не вод, не ископаемых и даже не международного престижа: все это труха, тлен. Прибавления знаний, самого ценного капитала. Да или нет?»

– Что «нет», Сергей Константинович? – Слова доносились будто бы издалека. Лишь через пару секунд «доктор» очнулся окончательно и сообразил, что последнее слово в своем мысленном вопросе он, забывшись, произнес вслух.

Или же это было первое и единственное слово из ответа?

– Нет, – твердо произнес «доктор», – значит, нет. Не годится ваша идея, Николай.

– Это почему еще?!

«Истинную причину ему открывать нельзя, – быстро подумал «доктор», – не поймет, и это еще мягко говоря. Здесь нужны будут иные аргументы, более доступные, примитивные… Черт, как же все нескладно. Будь у меня хотя бы несколько часов…»

– Попробуйте понять одну очень простую вещь, – начал он, старательно затягивая паузы между словами, чтобы выгадать лишние мгновения для обдумывания следующей фразы. – Англичане, конечно, с превеликой охотой выслушают наши сведения. А что потом? Я скажу вам, Николай: в условиях, когда они делают все, чтобы мир узнал их и только их версию произошедшего здесь, мы станем опасными свидетелями.

– Свидетелями чего? – не понял Николай.

– Свидетелями их беззаконной расправы с потенциальными конкурентами! – объяснил «доктор». – Если верить немцам, их корабль атаковали ночью, внезапно и без всякого повода. А памятуя о минном катере, атаковавшем наш «Манджур», лично я склонен им верить.

Николай, побледнев, устало прислонился к древесному стволу. Он был похож на приговоренного, перед которым только что в клочья изодрали его прошение о помиловании. Но при этом, как с тревогой заметил «доктор», глаза его не потухли, а, наоборот, оживились, буквально заметавшись в стороны, словно бы Николай пытался одновременно рассматривать весь участок пролеска перед собой. На самом же деле это было лишь тенью, небольшим внешним проявлением куда более лихорадочных метаний мысли. Это длилось минуту, не больше, а затем лицо боевика словно бы осветилось изнутри.

– Так ведь мы и полезными в этом деле быть смогем! – выпалил он. – А, товарищ Щукин? Ну, в смысле свидетельства. Англичайникам ведь здорово будет, ежли кто со стороны их историю подтвердит. Ну и мы тут как тут: все, мол, истинно-верно, так и было – немцы сами первые начали, в подлом и коварном сговоре с Колчаком.

– Капитана, – перебил его «доктор», – вообще не было в бухте на момент прихода немецкой канонерки.

– Да кому это интересно! – взмахнул рукой Николай. – Чего было, чего не было… может, они заранее договорились, по радио, во!

– Это уже полный бред, – поморщился «доктор». – Как и вообще вся идея. Зная британцев, могу вполне уверенно сказать, что рисковать они вряд ли станут. Тот, кто предал единожды, предаст и впредь.

– Так мы ж это, лагерь им сдадим, – возразил его собеседник, – чего уж больше.

– Что им этот лагерь, – пренебрежительно махнул рукой «доктор», – когда речь идет о Новом мире. Несколько десятков нижних чинов да пара офицериков – ничтожная цена взамен за право рассказать миру Старому о том, кто на самом деле был первым у этих берегов. О таком аспекте вы, конечно же, не думали? Поймите, Николай, здесь на кону неслыханная в истории ставка. Новый материк, а возможно, и не один, это, – на миг «доктор» ощутил тревожный укол, но его уже несло, это был напор вдохновения, когда слова срываются с языка прежде, чем разум успевает их осознать, – не бриллиант, чтобы царь или столпившаяся вокруг трона жадная толпа смогла бы упрятать его в карман. Им неизбежно придется делиться – и кто знает, какими «бостонскими чаепитиями» закончится подобная дележка! Нет, совершенно ясно, что эта земля должна стать российской…

– Заткнись! – шипящим от злобы шепотом приказал Николай.

«Доктор» осекся, неотрывно глядя в черный зрачок пистолетного ствола, что на манер чертика из табакерки сам собой выпрыгнул из рукава матросской робы.

– Понял я, куда и к чему ты клонишь… с-сволочь! Славы захотелось?! Надеешься, что за новые земли Николка Кровавый тебе все грехи опустит? Ась? Или в довесочек всех товарищей ему поднесешь, на блюде?!

Самым странным и пугающим было то, что пока человечек по ту сторону пистолета дергался, кривлялся и брызгал слюной, сжимавшая карманный «браунинг» рука оставалась недвижима, словно зажатая в тиски. Только указательный палец медленно, едва заметно подрагивал, крохотными шажками сокращая и без того недлинный отрезок свободного хода спуска.

– То-то ты меня сюда завел, да еще револьверами своими в спину потыкался. Думал, не просеку, не догадаюсь, к чему дело-то идет?

Вообще-то разговора тет-а-тет потребовал именно Николай, а тот факт, что револьверы оказались у «доктора», был вполне просчитываемой неизбежностью, вытекавшей из их разницы в званиях. Однако Щукин отчетливо понимал: говорить об этом, равно как приводить любые разумные доводы, сейчас уже попросту бесполезно. Мозг стоящего напротив человека окончательно сосредоточился на одной-единственной идее – как можно скорее оказаться в безопасности за толстыми плитами английской брони. Все, что мешало этой idee fixe осуществиться, расценивалось как помеха, подлежащая немедленной ликвидации.

– Так я щас тебя сам осудю и приговорю. Именем партии социалистов-революционеров…

Дальше тянуть было бесполезно. И хотя «доктор» прекрасно понимал, что шансов у него практически нет – два старых несамовзводных револьвера могли бы с равным успехом находиться хоть за версту от него. Но погибать, даже не попытавшись, было бы попросту глупо.

– …приговариваю тебя…

– Немедленно прекратите этот фарс! – нарочито спокойно велел «доктор». Более громкая речь могла бы спровоцировать преждевременный выстрел, а вот прежний, знакомый бывшему напарнику приказной тон зацепил-таки нужные крючки – лицо Николая дрогнуло, в глазах промелькнула растерянность. В тот же миг «доктор» вскочил, словно подброшенный пружиной, ударил ребром ладони по курку, одновременно вскидывая тяжелый револьвер – и тут же повалился навзничь от несильного, казалось бы, тычка в грудь.

Северное солнце еще не выкарабкалось из-под горизонта, но заря уже высветлила небо прозрачной волной, смывшей пепельный полумрак весенней ночи. Дмитрий Мушкетов потянулся, просыпаясь, и едва не грохнулся с ветки, на которой провел несколько отнюдь не спокойных часов.

Они с Талой пытались брести по вечернему лесу, пока не стемнело, но затем пришлось все же искать место для ночлега в редких прозрачных кронах. К счастью, несколько молодых невысоких псевдолиственниц попалось им на дороге прежде, чем сквозь подлесок стало невозможно продраться в сгущающихся сумерках, а по неровным стволам удалось вскарабкаться без особого труда. Уверенности это, правда, геологу не добавило: на что способен человек, может сделать и зверь. Впечатляющие когти «черных петухов» могли при надобности служить скалолазными костылями.

Померкли последние лучи заката, стихли тоскливые вопли сордесов, и начался кошмар. Каждый звук, каждый шорох в темноте казался исполненным неясной угрозы. Даже если бы в ночном лесу стояла тишина, геолог бы опасался не меньше, а тишины не было: что-то мелкое, невидимое скрипело, цокало, квакало, шуршало, бряцало кимвалами. Время от времени темноту прорезал, накатывая волнами, дикий дребезжащий писк, словно кто-то пытался отжать в центрифуге живую крысу. Заслышав его в первый раз, Мушкетов едва не свалился с ветки. В лагере, где молодой геолог провел прошлую ночь, такой какофонии не было: возможно, присутствие толпы людей сдерживало голосистую фауну. Постепенно молодой ученый свыкся с шумом и, к своему изумлению, забылся тревожным сном, то всплывая из его глубин, когда бдительное подсознание улавливало новые нотки в лесных шорохах, то вновь соскальзывая в наведенный усталостью ступор.

Теперь у него очень болела затекшая спина. А до земли было метров пять. Мушкетов ощутил себя кошкой, которую загнал на дерево ретивый фокстерьер.

Геолог поерзал на ветке, прикидывая, как бы половчее спуститься. Перед глазами болтались среди широкой светлой хвои «сережки» соцветий псевдолиственницы. Рядом с ними торчали сухие остатки прошлогодних, кажется, стручков: разделявшихся пополам длинных пакетиков с семенами. Некоторые явно погрызла мезозойская белка. Возможно, даже саблезубая.

– Димитри! – окликнула с соседнего дерева Тала.

Филиппинка свернулась клубком в развилке мощной ветви. Ей, кажется, было намного удобнее.

– Спускаемся! – махнул рукой геолог.

Неуклюже соскользнув со своего насеста, он повис на руках, болтаясь над грудой палой хвои, и разжал пальцы. Упал он удачно, повалившись набок в мягкую, пахнущую прелью кучу. Поднялся на корточки, отряхивая вконец изгвазданную шинель: за ночь капельки проступающей сквозь трещины смолы пропитали ее, и всякий мусор клеился к ней от малейшего прикосновения.

И замер.

– Тала! – проговорил Мушкетов, не поднимая головы. – Не спускайся!

– Почему? – спросила филиппинка, спрыгивая с ветки на ветку, чтобы приземлиться в ту же груду бурой хвои.

Вместо ответа геолог указал на одно из ближайших деревьев. Разумеется, путники не могли заметить в темноте того, что увидели теперь – если только этот знак не появился за ночь.

Но кору псевдолиственницы пробороздили следы когтей. В этом не было ничего удивительного: многие лесные звери точат когти о подходящие стволы. Вот только следы эти были свежими: живица еще не застыла, в ней бились огромные сине-прозрачные бабочки. А когти, оставившие их, – огромными, не меньше медвежьих.

Филиппинка окинула внимательным взглядом полосы смоляных капель.

– Не экек, – определила она. – Не знаю, какой это ханту.

Мушкетов с ужасом осознал, что привыкает к ее вавилонскому говору. Ханту, демоны – так она называла всех без разбору динозавров Земли Толля.

– Почему? – спросил он.

Тала согнула пальцы на манер куриной лапы, но безымянный палец прижала к ладони.

– Экек бьет рукой так, – пояснила она. – Три пальца. И тут три. Но у экек рука меньше. Бьет ногой, убивает. Руки, чтобы держать. Этот…

Она пожала плечами – а может, ее передернуло.

– Словно три нож-когтя экек разом. На одной руке. Убивать взмахом?

«Слишком много хищников, – подумал Мушкетов. – «Черные петухи», стимфалиды, вчерашний дракон…» При одном воспоминании молодого человека скрутил ужас – и теперь вот неведомая тварь с ножами на передних лапах.

– Идем отсюда, – промолвил он. – Если зверь близко, надо торопиться. Если нет… хуже не будет.

Он покрепче стиснул в руках многострадальную винтовку, из которой так и не сделал ни одного выстрела. Запоздало мелькнула мысль, что патроны надо беречь. Кажется, где-то в кармане должна была оставаться запасная обойма, если только он ее не выронил вчера в промоине. Пять пуль в магазине, итого – десять. Немного.

Прозрачное редколесье разом сомкнулось непроглядной чащей вокруг заблудившихся путешественников. Даже утреннее солнце, казалось, немного померкло.

– Мне кажется, – прошептал Мушкетов, обшаривая испуганным взглядом ветви деревьев, – я вижу его следы.

– Где? – деловито спросила Тала.

– Вон заломаны ветви, – показал геолог. – А там – верхушка саговника. Словно кукурузный початок расковыряли…

– И выедена сердцевина, – добавила внимательная филиппинка. – В середине должен быть початок, большой, желтый. Сейчас нету.

– А там обглоданы кончики ветвей, где были семенные коробочки, – подметил Мушкетов. – Если оно обдирает деревья – может, оно и не хищное вовсе?

Только потом ему пришло в голову, что «травоядное» – вовсе не означает «безобидное». Тур, буйвол, носорог или слон готовы стоптать человека в кровавую кашу безо всякого стремления ею потом закусить, а просто так, от злобности натуры. С другой стороны, медведь с удовольствием лакомится ягодами и медом, оставаясь при этом лютым зверем.

– Лучше не проверить, – буркнула Тала. – Идем. Нет! Не туда: там дерево-столб.

Геолог как раз собирался посмотреть на телеграфное дерево вблизи.

– Могут быть огненные шершни. Живут всегда в дерево-столб.

– Тогда возьмем правее, – уступил Мушкетов. – Но несильно: нам надо в ту сторону.

– Ты знать дорогу, Димитри? – усомнилась Тала.

– Я знаю, что лагерь разбит за холмом по эту сторону кратерного вала, – объяснил геолог. – Пойдем по окружности, оставляя гребень по левую руку, и скоро увидим холм. А там уже разберемся.

Тала несколько секунд переваривала эту мысль.

– А! – заключила она. – Это такой простой кулам. Идем.

Мушкетов вскинул винтовку к плечу.

– Стой! – прошептал он. – Замри. Там шевелятся ветки.

Невысокие деревца, похожие на крымские магнолии, тряслись, будто в лихорадке. За их стеной ворочалось нечто бесформенное, неуклюжее, страшное.

– Надо отойти, – выдохнула Тала. – Ханту не любят, когда рядом люди.

Молодой ученый и сам рад был бы отступить. Но его удерживал на месте страх, что зверь, расхрабрившись, бросится на них, а пуще того – страх показаться трусом в глазах подопечной.

Тварь избавила его от колебаний. Сквозь сплетение ветвей ударили наискось, пробивая живую стену, саблеподобные когти. Чудовище выломилось на поляну и замерло, поводя маленькой головой.

Более нелепой твари Дмитрий Мушкетов не видывал в своей жизни. Все прочие насельники Земли Толля, встречавшиеся ему, обладали особой соразмерностью и даже изяществом, хотя и нимало не походили на зверей Старого Света. Лесная тварь на их фоне выделялась уродством, тем более поразительным, что сохраняла план строения, общий для тикбалангов, стимфалид и драконов: опорные задние ноги, хватательные передние и хвост-балансир, придающий животному отдаленное сходство с кенгуру. На этом подобие кончалось.

Самой выдающейся частью зверя было брюхо. Светлое и звонкое, оно колыхалось между широко расставленными задними лапами, как воздушный шар, раздутый непропорционально по сравнению с остальным телом. Рядом с этим брюхом лилипутскими казались массивные ляжки, и тяжелый, волочащийся позади хвост, и почти достающие до земли передние лапы с поджатыми когтями-шашками. Голова же и вовсе виделась приставленной от другого туловища: настолько крошечной болталась она на гибкой длинной шее. Все тело странного существа поросло перьями, но не покровными, а недалеко ушедшими от пуха; только на голове они переходили в некое подобие чешуи. Общее впечатление создавалось такое, словно неведомый карикатурист смешал гориллу с птенцом стервятника, а потом изображенный уродец ожил, вымахав ростом с хорошего медведя. Ничего подобного в трудах по палеонтологии геолог не встречал. Только крутилась в голове всплывшая неведомо откуда фраза: «Быстро исчезнувшие на Земле вследствие своей неуклюжей организации». Более подходящего ей применения Мушкетов не мог подыскать. Существо исчезло с лица планеты так быстро, что не оставило в осадочных слоях никаких следов своего бытия.

Зверь исподлобья уставился на двоих людей. Из приоткрытой пасти не донеслось ни звука. Геолог краем сознания отметил, что зубы у животного не слишком подходят хищнику: мелкие, листовидные, больше приспособленные, чтобы крошить молодые побеги и верхушки цикадовых.

– Что делаем? – спросил Мушкетов тихо, не отводя глаз от зверя. Существо двигалось небыстро: возможно, он успеет сделать несколько выстрелов, если тварь решит напасть.

– Не отворачиваться, – прошептала филиппинка.

Зверь раздраженно полоснул воздух когтями. Мушкетов заметил, что, когда животное стояло спокойно, его лапы оставались стиснуты, так что костяные ножи прилегали к предплечьям. Стоило зверю разжать пальцы, и когти раскрывались на манер опасной бритвы.

– Медленно, спиной вперед, отходим, – скомандовал геолог и сам сделал первый шаг.

Животное поначалу приняло отступление противника за слабость и сделало еще несколько угрожающих выпадов, но затем постепенно успокоилось и не пыталось преследовать людей. У геолога сложилось впечатление, что оно и не смогло бы: для быстрого бега массивное тело зверя не было приспособлено. По поляне оно передвигалось странным галопом, опираясь не только на цыплячьи задние, но и на передние лапы, причем не на ладонь, а на сгиб пальцев, чем еще больше походило на обезьяну.

Люди наблюдали с почтительного отдаления, как зверь цепляет гигантскими когтями ветки, подтягивая в пасть сухие стручки псевдолиственниц. Что-то напоминала эта картина Мушкетову: быть может, горилл, пасущихся в тумане… или…

Геолог прищелкнул пальцами.

– Что такое? – подозрительно спросила Тала.

– Вспомнил, – пробормотал Мушкетов. – Вспомнил, на что это похоже.

Можно было сравнивать походку странного зверя с животными современности, но палеонтология подсказывала другие ответы. Гигантские ленивцы Северной Америки передвигались схожим образом и, наверное, древние халикотерии. Форма следует функции: и те, и другие, и третьи питались растительностью, цепляя внушительными на вид когтями ветви деревьев. «Природа следует шаблонам», – будто наяву послышался голос Никольского. Одни и те же биологические решения всплывали в разных цепочках переходных форм… точно крапленые карты в шулерской колоде эволюции. Словно выбор, сделанный природой, когда первые комочки слизи затеяли игру в прогресс, каким-то образом отсек большую часть вариантов, заставив все живое довольствоваться скудным набором дозволенных обличий. Если разнообразие видов имеет своей причиной волю Творца, то придется признать, что его фантазия весьма ограничена.

– Ты знать такой зверь? – изумилась филиппинка.

– Нет, не такой, – попытался объяснить Мушкетов, – но…

К тому времени, когда ему удалось на словах и жестами объяснить Тале, что такое гигантский ленивец и каким образом палеонтологи восстанавливают облик вымерших зверей по костякам, нелепый зверь, которому геолог так и не дал про себя имени (курогорилла? Курилла?! Да нет, что за глупость) давно скрылся позади. Филиппинка отличалась острым умом и отличной памятью, но объяснять ей приходилось все от самых азов, к чему молодой ученый вовсе не привык. Вдобавок обнаружилось, что преподаватель из него посредственный: он поминутно отвлекался, выплетая из объяснений хрупкое кружево. Помянув Кювье, он через минуту уже против воли пересказывал бородатый анекдот про студента с накладными рогами, изрядно повеселивший самозваную ученицу.

– Это большой кулам, – серьезно заметила Тала, когда Мушкетов выговорился. – Гадать по камням на будущее сложнее, но на прошлое гадать тоже непросто. Теперь я верю, что камни подскажут тебе дорогу, если мы заблудимся. Идем.

Хотя сигнальщикам было строго приказано осматривать также и всю береговую линию залива, на практике более-менее тщательно контролировался лишь участок поблизости от сиротливо приткнувшегося к берегу «Ильтиса» и вход в залив. Поэтому прыгающую и размахивающую руками у кромки воды фигурку заметили только после того, как над водой прокатился треск винтовочного выстрела.

Еще несколько минут заняли споры на мостике. Основой для них явилось то, что капитан Крэдок по-прежнему не был способен вновь принять командование броненосцем. Со вчерашнего дня его состояние лишь ухудшилось, и главной причиной тому, по мнению доктора Макдоннела, была новость о расстреле отряда лейтенанта Эшли. «Считайте, что в него прилетела одна из этих чертовых пуль», – заявил он, без особого, впрочем, сочувствия, да и трудно было бы ждать его проявления от человека, которому второй раз за пару дней пришлось иметь дело с несколькими десятками раненых. Потери «Бенбоу» наводили на мысль о тяжелом и кровавом сражении, наподобие Трафальгара или «славного 1 июня», однако с победой дело обстояло значительно хуже, чем в упомянутых боях.

Формально в отсутствие капитана командование броненосцем ложилось на Харлоу. Но фактически майор Кармонди управлял наиболее боеспособной частью экипажа, имел больший опыт действий на суше… и не далее, как вчера вечером открытым текстом потребовал, чтобы дальнейшие действия на берегу были отнесены исключительно к его компетенции. Устроенная немцами ловушка произвела на майора очень сильное впечатление, и сейчас он был уверен, что перед ними очередная подлая выдумка тевтонов и лучший способ отреагировать на нее – выпустить по зарослям поблизости от махавшего три-четыре снаряда главного калибра «Бенбоу».

Напротив, выступавший обычно в роли пессимиста капитан-лейтенант на этот раз неожиданно для всех настаивал на высылке катера. В итоге на мостике было выработано компромиссное решение – паровой катер взял на буксир весельный ялик, который и преодолел последние сто ярдов до берега. На катере в это время напряженно рассматривали сквозь прорези прицелов окрестные заросли папоротников, и их же с не меньшим вниманием изучали в оптику артиллеристы с «Бенбоу».

Для разнообразия, на этот раз британская операция прошла без стрельбы и даже без особых сложностей – если не считать за таковую бессвязный поток ругани, который вконец издергавшийся «спасаемый» обрушил на головы сначала матросов ялика, а затем и катера. Как не без юмора отметил в своем рапорте командовавший катером гардемарин, уровень владения английским нецензурным у «спасенного» – оказавшегося русским – значительно превосходил его же знание английского «в общем».

Впрочем, оказавшись на борту броненосца – и залпом выпив полную кружку грога, – русский заметно успокоился и начал рассказывать значительно более интересные вещи, порой настолько фантастично звучащие, что не бывавшим толком на берегу британцам верилось в них с большим трудом. А некоторым не верилось вовсе.

В первую очередь в роли Фомы выступил майор Кармонди.

– Я по-прежнему не верю ни единому его слову! – заявил он в самом начале спешно устроенного капитан-лейтенантом совещания. – Наверняка это какая-то ловушка!

– Но каким образом? – удивился лейтенант Додсон, после ранения Эшли неожиданно для себя оказавшийся в шкуре первого помощника. – В чем она может заключаться?

– Ну, это же очевидно, – отозвался сидящий напротив него Маклауд. – Он готов показать нам путь к русскому лагерю… якобы. А на деле заведет нас под пулеметы, немецкие или русские, а то и просто в болото. У них, знаете ли, есть богатые традиции на этот счет.

– Неужели? И с каких это пор вы стали знатоком русских традиций?

– Еще гардемарином, – ответил шотландец, – когда в ходе визита в Кронштадт на корабль прислали пачку билетов в Мариинский театр.

– И вы в самом деле считаете, что этот как-там-его социалист тоже горит желанием отдать жизнь за царя?

– К сожалению, – фыркнул Маклауд, – мы не можем послать запрос в российскую охранку, чтобы выяснить, действительно ли он тот, за кого себя выдает.

– Зато…

– В любом случае у нас не так уж много времени, – оборвал Харлоу грозивший затянуться спор двух лейтенантов. – Если перебежчик действительно тот, за кого себя выдает, нам нужно действовать быстро, пока его информация не устарела.

– И что прикажете нам быстро делать с этой его информацией? – с нескрываемой иронией спросил майор. – Коптить или засаливать? В русском лагере теперь почти сотня человек, если поверить этому вашему перебежчику, и они уже сговорились с немцами. Мы же сейчас можем выслать на берег не более полутора сотен, да и то придется до предела ослабить все боевые посты.

Поднявшись из-за стола, капитан-лейтенант медленно прошелся вдоль стены кают-компании. Кто-то из его предшественников имел неплохой вкус по части живописи – традиционные портреты Роднея, Джервиса и, разумеется, Джона Бенбоу были представлены не застывшими «приложениями к парадным мундирам», а в динамичном стиле Антуана Гро: на палубах кораблей, в гуще сражения. Единственным исключением был портрет Нельсона, где бой еще не начался – накалом схватки художник пренебрег ради момента, когда над головой адмирала распустился по ветру знаменитый сигнал. «Англия ожидает…»

«Кто бы еще подсказал, в чем именно заключается сейчас мой долг перед Англией, – тоскливо подумал Харлоу. – Продолжать затеянную Крэдоком авантюру или отмежеваться от нее – воистину, это был выбор между Сциллой и Харибдой. Первое означало новые жертвы, которые теперь уже точно будут на его, Майкла Харлоу, совести. Второе – обессмысливало все предыдущие потери, а с обеих сторон уже пролилось достаточно крови, чтобы можно было просто перешагнуть через нее. К тому же, – капитан-лейтенант искоса глянул на Кармонди, сидевшего во главе стола с видом оголодавшего бульдога, – не факт, что у меня есть этот выбор. Майор завяз в этом деле почти так же глубоко, как сам Крэдок… и вряд ли он смирится со столь резкой переменой курса. К тому же в конце этого пути всех их будет ждать трибунал – и наверняка Их Лордствам потребуется не один козел отпущения. Нет, Кармонди, скорее всего, захочет довести эту войну до конца, каким бы он ни оказался».

Все эти размышления для Харлоу имели привкус дурного дежавю – почти теми же сомнениями он терзался всю прошлую ночь, лишь перед рассветом забывшись на неполный час. Тогда, под утро, он почти склонился к мысли попробовать все же договориться с немцами, а если Кармонди это не понравится, что ж… в крайнем случае он сможет честно сказать: «Я сделал все, что мог».

Но сейчас… выслушав сбивчивый рассказ русского перебежчика, капитан-лейтенант неожиданно для себя ощутил некое чувство, которое, пожалуй, лучше всего характеризовалось как «азарт».

В конце концов, он был боевым офицером. У него имелись знания и опыт, и он «видел», как можно использовать эти сведения… как поставить русским и немцам шах и мат в два хода. А вот Кармонди, угнетенный двумя подряд провалами, вознамерился уйти в глухую оборону. Майор явно забыл, что, во-первых, обороной войны обычно не выигрывают, а во-вторых, тающий запас пайков отсчитывает их тающее время столь же неумолимо, как германская адская машина в снарядном погребе канонерки. Действовать требовалось быстро и решительно!

– Хватит и половины этого числа, – уверенно произнес Харлоу, – если они не станут рваться вперед очертя голову, а будут грамотно использовать наше преимущество в артиллерийской силе. Что же касается так впечатливших вас тевтонских пулеметов, то для них у нас теперь тоже найдется сюрприз, не так ли, Бакстон?

– Совершенно верно, сэр, – подтвердил старший механик «Бенбоу».

– Таким образом, – продолжил Харлоу, – если предпринять атаку немедленно, шансы на успех… Что с вами, мичман? – недовольно хмурясь, спросил он. – У вас такое лицо, словно вы увидели призрак своего прадедушки.

– Простите, сэр, – мичман Гарланд, будучи младшим по званию из присутствовавших на совещании, не решился высказать свои мысли вслух, но и скрыть изумление было выше его сил, – но почему вы собираетесь атаковать русских? Мы ведь до сих пор не воевали с ними, так что, возможно, у нас есть шанс договориться…

– Не воевали? – зло прищурился лейтенант Додсон. – Вы согласитесь повторить эти слова матери матроса Пембрука, м-мичман?

– Возможно, я не совсем удачно выразился, – покраснев, отозвался Гарланд. – Но все-таки, если есть шанс договориться…

– К сожалению, такого шанса у нас уже нет! – твердо произнес капитан-лейтенант. – Поверьте, я бы и сам предпочел вести с ними переговоры, а не перестрелку. Ведь если бы удалось отколоть русских от немцев, хотя бы уговорить занять нейтральную позицию, это бы весьма облегчило наше положение. Увы, они уже сделали свой выбор и сообщили о нем пушечными залпами. Что ж… не я начал эту войну, но я приложу все усилия, чтобы закончить ее как можно скорее.

– Надеюсь, сэр, вам это удастся, – не сводя взгляда с лица Харлоу, тихо произнес мичман. – Молю Бога, чтобы вам это удалось.

…Очнувшись, человек, давно привыкший называть себя Сергеем Константиновичем Щукиным, увидел перед собой белизну. Чистый белый, без единого пятнышка свет заполнял собой все поле зрения. Слепящий свет и невнятные звуки – шум, словно бы от разговоров множества людей, сливающихся в одно громовое, неразборчивое «бу-бу-бу».

«Неужели все-таки рай?» – мелькнула мысль. Прожив большую часть сознательной жизни убежденным атеистом и закоренелым грешником, по меркам Церкви, эсер менее всего ожидал обнаружить себя в итоге на небесах. Или же, холодея, подумал он, его «дело» просто еще не рассмотрено здешним Судией. А ведь если есть рай, то и его противоположность вполне может оказаться реальностью.

Щукин вдруг ощутил себя ничтожно маленьким, микроскопической пылинкой по сравнению с чем-то неизмеримо большим, что сейчас приближалось к нему, готовясь произнести тот самый окончательный приговор, за которым…

– Очнулись, батенька?

Голос донесся словно бы издалека, но, вне всякого сомнения, это был обычный, человеческий голос, а не глас ангелов небесных. Впрочем, отчасти действие он оказал чудесное, разом сдернув с мозга пелену опиумного полусна-полубреда. Щукин ощутил тугую ноющую боль в груди, неровность земли под собой, шерстяную колючесть одеяла в стиснутом кулаке. Белое же сияние обернулось всего-навсего подсвеченным солнечными лучами пологом палатки.

– Должен заметить, – произнес доктор Билич, склоняясь над раненым, – вы, сударь, явно из числа тех счастливцев, про коих принято говорить: в рубашке родились. При выстреле в грудь отделаться лишь касательной раной и переломом ребра – шансы, я бы сказал, меньшие, чем сорвать банк в казино. Пройди этот кусочек свинца, – доктор извлек из кармашка для часов мятую пульку и продемонстрировал ее пациенту, – чуть левее, непременно задел бы сердце. Да и просто сквозная дыра в легких, что ни говори, в наших диких условиях, – Билич вздохнул, – практически верная смерть.

Эсер вдруг рассмеялся, хрипло и коротко, потому что смех тут же откатился в рану тугими комками боли.

– Услуга по дружбе – вот как это называется, – прошептал он так тихо, что сам едва себя слышал. Выдавливать из легких воздух было немыслимо мучительно. – Я слишком долго ходил под руку с этой мрачной дамой…

– Капитан просил немедленно уведомить его, что вы очнулись, – проговорил Билич. – Но если вы…

– Уведомляйте, чего уж там! – Щукин слабо повел рукой. – Лучше я себя навряд ли почувствую, по крайней мере, в ближайшие дни.

Билич с явным сомнением посмотрел на раненого, но все же вышел. Щукин обессиленно закрыл глаза. Рана не особо беспокоила, но вот разлившаяся по телу вялая слабость пугала всерьез – по-видимости, это являлось последствием большой кровопотери. «Ну да, – подумал он, – вряд ли в лагере расслышали тихий щелчок карманного «браунинга». Скорее, подняли тревогу, лишь когда водоносы явно запоздали с возвращением от ручья. Еще одно чудо в строку – что спасатели подоспели раньше, чем на запах крови приманился «черный петух» или еще какой-нибудь местный падальщик. Впрочем, по части запаха лежащая у подножья скалы туша наверняка не имеет себе равных верст на двадцать в округе. Можно даже…»

Ход мыслей эсера был прерван шорохом парусины и отрывистым «Останьтесь тут», адресованным попытавшемуся было сунуться следом за капитаном доктору. Сев рядом с раненым, Колчак снял фуражку и принялся вертеть ее, продергивая околыш между пальцами на манер четок. Предстоящий разговор был ему явно в тягость, но все же уклониться от него Колчак не мог. Щукин, однако, тоже не горел желанием начинать беседу первым. Воцарившаяся в палатке тишина становилась все более тягостной для обоих – пока наконец Колчак не выдержал.

– Должен сказать, – резко начал он, – что ваш провал, господин жандарм, ставит всех нас в крайне тяжелое положение.

– Провал? – удивленно повторил Щукин. – Ах, ну да… можно сказать и так.

Он только сейчас понял, что все окружающие по-прежнему числят его агентом охранки. И любезность доктора Билича явно адресовалась жандармскому офицеру, а не простому унтеру. Продолжать игру? Этот путь был привычнее… да и безопаснее, но только сил для него Щукин в себе не чувствовал совершенно – и физических, и в особенности душевных. Вряд ли он признался бы в этом, но бесконечное лицедейство утомило его бесконечно. Бросить карты или, стиснув зубы, поднять ставки? Когда на кону судьба целого континента и можно приложить к ней руку, начать свою игру… но для этого предыдущую партию надо сдать.

– Еще когда мы сходили на берег, – продолжал Колчак, игнорируя реплику мнимого жандарма, – у меня было намерение взять этого вашего революционера под арест. Но я отказался от этой мысли, понадеявшись, что вы контролируете ситуацию.

– А я и контролировал ее, – произнес Щукин, – до сегодняшнего утра.

– Да уж… да вы хоть понимаете, – неожиданно взорвался Колчак, – что этот ваш подпольщик наверняка бросился прямиком к англичанам?! И что с минуты на минуту им станут известны координаты нашего лагеря?!

– Еще бы я это не понимал! – усмехнулся Щукин. – Он, знаете ли, успел поведать о своих замыслах, прежде чем… прежде чем я попытался остановить его – к сожалению, неудачно.

– Конечно, я понимаю, что для вас приоритетной была собственная операция. – Судя по уже почти спокойному тону, капитан остыл столь же быстро, как вспыхнул. – Не знаю и, право, не хочу вдаваться в лишние подробности ваших подпольных игр… но считаю должным заметить, что последствия вашей самонадеянности могут быть намного бо́льшими.

– «Собственная операция», – повторил эсер, с трудом сдерживая рвущийся наружу смех. Как же болит бок! – Эх… господин капитан аж второго ранга. Главной и единственной целью нашей операции было сойти на берег в каком-нибудь иностранном порту, подальше от российской Фемиды.

– Но, позвольте, – удивленно начал Колчак, – по словам лейтенанта Бутлерова…

Смешок все-таки прорвался наружу, немедленно аукнувшись в груди очередным уколом боли.

– Лейтенант Бутлеров знает лишь то, что ему поведал некий явившийся на корабль жандармский поручик, – пояснил Щукин. – А уточнить какие-либо подробности, да и просто проверить его слова или хотя бы личность ни Бутлеров, ни вы сами не сочли нужным, верно? Армии, а уж тем более флоту всегда была свойственна некоторая брезгливость по части сношений с голубыми мундирами. Вот на эту брезгливость и была сделана ставка… почти удачная.

– Но… – Колчак уже понимал, к чему клонит Щукин, однако явно не мог заставить себя поверить до конца, – вы хотите сказать…

– …что я такой же член партии социалистов-революционеров, как и мой бывший «поднадзорный», – закончил фразу капитана Щукин. – Сразу скажу, никаких грандиозных планов относительно вашей, а также чьей бы то ни было особы мы в данном случае не вынашивали. Просто возникла необходимость срочно покинуть Владивосток, путь по суше был сочтен, – эсер слабо улыбнулся, – слишком рискованным, а тут как раз прошел слух, что ваш корабль собирается в дальний поход.

– Да, – после долгой паузы промолвил Колчак, – промашка у вас вышла изрядная. А скажите-ка, товарищ партиец… вы понимаете, что я могу прямо сейчас приказать вас расстрелять? Или нет, просто вздернуть на ближайшей пальме – патроны нам будут нужны для более важных дел.

– Воля ваша, – равнодушно произнес Щукин. – Хотите повесить – вешайте. Я, Александр Васильевич, – капитан дернулся, но смолчал, – за все эти годы чертовски устал играть со смертью… обманывать ее… и жить в постоянном ожидании. Вам этого не понять, даже и не пытайтесь… впрочем, вы ведь были в полярных экспедициях?

Колчак сморгнул.

– Тогда, возможно, и сможете представить, хотя бы отдаленно. Жить среди стужи, боясь лишний раз открыть рот, постоянно носить чужую шкуру – толстую, неудобную, давящую на плечи. Опасность кругом, под ногами – предательский лед, вокруг – равнодушная ледяная пустыня. И так – долгие годы. Кажется, из нашей группы… тех, с кем я начинал, осталось не больше половины, а может, и меньше – о многих просто не узнать, где они сейчас, живы ли. Я устал, господин капитан второго ранга. Сил держаться дальше не осталось.

– Предполагается, – холодно произнес Колчак, – что меня должна была растрогать сия пиеса?

– Предполагается, – в тон ему ответил эсер, – что мне наплевать.

Он даже приподнялся на локте, собираясь лечь на бок, но затем сообразил, что повернуться может лишь в одну сторону, к Колчаку, – и отвалился обратно, на спину, демонстративно закрыв глаза.

Палатку вновь заполнила вязкая, словно кисель, тишина – и снова нарушителем ее стал Колчак:

– Ваш… приятель…

– Он мне не приятель, – не открывая глаз, быстро поправил Щукин. – От товарищей, знаете ли, свинцовые подарки обычно не получают.

– Мне наплевать, – Колчак не удержался от возможности вернуть эсеру его же фразу, – кем он вам приходился: другом, сватом или братом. Сейчас имеет значение лишь одно – он действительно направился к англичанам?

– Собирался он именно туда, – ответил эсер. – И я буду сильно удивлен, если окажется, что его сожрали по дороге. Таких ничто не берет.

Капитан открыл было рот и тут же закрыл. Бросил на раненого короткий оценивающий взгляд. И стремительно вышел из палатки. До ушей Щукина донеслись торопливые, рубленые команды.

Подпольщик скосил глаза: не стоит ли кто у входа в палатку, не собирается ли войти? И только тогда позволил себе мимолетную улыбку.

Британские шлюпки подошли к берегу за пять минут до полудня. На этот раз в них было сто двенадцать человек – лишь немногим больше, чем в отряде Эшли. Однако если количественная разница была невелика, то качественное отличие, как не без оснований надеялись офицеры «Бенбоу», оказалось разительным. Сорок десантников являлись морскими пехотинцами, остальные же – результатом тщательного просеивания экипажа на предмет робингудов… или, по крайней мере, людей, знающих, как правильно вставлять обойму. Почти все они были добровольцами – за участие в десанте матросам и морпехам обещали по пять фунтов плюс «особые премиальные» по итогам боя. Не обошлось и без подчиненных Китона – дюжина кочегаров, «запрягшись» в стиле русских бурлаков, сволокла с плота на берег нечто на широких салазках, до поры закутанное в брезент.

Захват прибрежного плацдарма был выполнен четко и без сбоев – рассыпавшись в цепь, британцы широким полукольцом охватили место высадки, затем, по команде лейтенанта Маклауда, отделение морпехов начало выдвигаться вперед, к холмам, а сигнальщик просемафорил на броненосец об успешном начале. Лишь после этого сигнала от борта «Бенбоу» отошел паровой катер с главными действующими лицами будущей драмы – Харлоу, майором и перебежчиком. Капитан-лейтенант не собирался недооценивать противника, и, как почти сразу же стало ясно, не без оснований. Катер еще не успел войти в полосу прибоя, как на вершине холма в полумиле от места высадки тускло замерцали огоньки выстрелов.

Угадай командир высланного Колчаком дозора мичман Шульц место высадки британцев – и тогда история Нового мира могла свернуть в иное русло. Но с дистанции в полтысячи метров шансы попасть в качающуюся на волнах мишень были минимальны – большая часть пуль пришлась по воде, лишь одна расщепила доску на правом борту катера. К тому моменту как опомнившийся матрос резко переложил руль, подставляя под пули стальной щит над баком, русские успели расстрелять по обойме и пропасть так же внезапно, как появились. Ответная пальба, начатая с опозданием, – десантная партия все внимание уделяла, как водится, вершинам ближайших к месту высадки холмов, в сторону же почти никто не смотрел, – никакого результата не дала.

– Хорошенькое начало, – прокомментировал обстрел майор, – этот Колчак берет даже круче, чем «колбасники», те дали нам хоть отойти от воды.

Присевший за щит Харлоу с неудовольствием взглянул на майора снизу вверх, затем перевел взгляд на зажатого между двумя дюжими морпехами перебежчика.

– Когда причалим, пусть обменяется формой с парнем у руля, – приказал он, досадуя, что не подумал об этой простой вещи раньше, – и в следующий раз при первых же выстрелах падайте вместе с ним на землю, ясно?

– Так точно, сэр.

– Ну и как вам руководство сухопутной операцией? – подчеркнуто ровным тоном осведомился майор.

Капитан-лейтенант с трудом удержался от зубовного скрипа.

– По крайней мере, – заметил он, – в этот раз мы и учитывали в планах нечто подобное.

– Вот именно, что «нечто», – буркнул Кармонди. – Только, как видите, у русских тоже завелись какие-то планы. Хорошо еще, что нам попался только небольшой дозор. – Окажись у них побольше людей или пулемет, нашу операцию, – майор указал на берег впереди, – можно было бы уже сворачивать.

На этот раз Харлоу промолчал, ибо крыть ему было нечем: не далее как час назад, во время совещания в кают-компании, Кармонди предложил, чтобы в начальной стадии «Бенбоу» находился как можно ближе к месту высадки. Однако Харлоу счел, что необходимости в этом нет – русские наверняка понимают, что пытаться занять вершины окружающих бухту холмов будет для них форменным самоубийством. А раз так, то броненосец останется в месте, наиболее выгодном с точки зрения перекидной стрельбы.

От невеселых мыслей капитан-лейтенанта отвлек лишь зашуршавший под катером песок. Стоявшая наготове шестерка морпехов тут же бросилась подтаскивать суденышко к берегу, но Харлоу, не дожидаясь их, спрыгнул в воду и зашагал к берегу.

Кубарем скатившись вниз с холма, дозор мичмана Шульца проковылял сотню с небольшим саженей и скрылся в небольшой лощине. Лишь тогда мичман позволил себе перевести дух. Во время «пробежки» он, как и остальные, не оглядывался назад – все силы уходили на выпутывание ног из проклятого стланика. И чудо все же произошло: их не расстреляли в спины, хотя он почти уверил себя в обратном.

– Павел Евграфович, как думаете, – обратился он к присевшему рядом на корточки боцманмату, – удалось нам хоть кого-то ссадить с того катерка?

– Сумл… сомневаюсь, вашбродь, – честно сказал Горшенин. – Катер, он штука маленькая, качает его вверх-вниз. Опять же, рулевым у них толковый малый сидел, как мы палить начали, так сразу ворочать начал, щит этот свой под пули подставил.

– Жаль, – вздохнул мичман, – там ведь наверняка был кто-то из их начальства.

– Дострелим еще, вашбродь, – с напускной уверенностью заявил боцманмат, – не мы, так другие. Покуда все очень удачно складывается – они аккурат напротив господина лейтенанта высадились. Бог даст, на него и попрут, а там – пулемет! А уж если в нашу сторону развернутся, так вообще бока подставят, сущее загляденье выйдет.

«Если британцы развернутся в нашу сторону, – подумал мичман, – мы в этой лощинке и останемся – до следующего укрытия не меньше полусотни шагов, британцы будут стрелять сверху, с гребня кратера, так что даже уползти не удастся». Но мысль прошла и пропала, сменившись охотничьим азартом – в неполных двадцать два собственная смерть до последнего момента кажется чем-то далеким и почти невозможным.

– О, кажись, пошли, – Горшенин вытянул шею, прислушиваясь к звукам выстрелов. – По прямой все-таки пошли, знают путь, гады… Эх, рано! – досадливо скривился он, когда в треск винтовочной пальбы вплелась скороговорка пулемета. – Их бы подпустить.

– Нельзя их подпускать. – Мичман, привстав, попытался выглянуть из лощины, но заросли папоротника по краям перекрывали почти весь обзор. – Нельзя! – уверенно повторил он. – Англичане, как бульдоги, если вцепятся, оторвать их только с зубами. А нам… Тихо! – скомандовал он, когда звуки винтовочных выстрелов разом перекрыл резкий грохот.

– Кажись, из пушки лупят, – сказал сидевший у дальнего края лощины пожилой комендор, – «гочкис» или еще какая мелочь противоминная. То-то я все думал, чтой-то они за штукенцию на полозьях волочь удумали.

– Но зачем? – удивился мичман.

– А пулеметы сшибать, вашбродь, – пояснил матрос. – Под Артуром, земеля рассказывал, делали такое. Только сложно это – снарядик-то маленький, заряд слабый, пока прямо в точку не попадешь, считай, толку нету.

К схожим выводам наверняка пришел бы и наблюдавший с вершины холма за ходом «дуэли» Харлоу, если бы эта дуэль продлилась хотя бы несколько минут. Однако до этой стадии испытания не дошли – уже после четвертого выстрела наскоро сколоченный лафет не выдержал отдачи и попросту развалился. «Как и наш план боя», – промелькнуло в голове у капитан-лейтенанта. Вместо коварства тевтонского орла им на этот раз досталось упрямство медведя. Русские с самого начала действовали большими группами. Главный их отряд, числом не меньше тридцати человек при одном пулемете, сейчас располагался перед фронтом английской цепи, а еще один активно постреливал слева, вынуждая загибать фланг. Справа же пока была тишина, но и Харлоу и майор помнили о скрывшемся там дозоре, а значит, и с той стороны в любой миг могли засвистеть пули.

– Похоже, – капитан-лейтенант старался не смотреть в сторону раздосадованного Кармонди, идея мобильной «противопулеметной» пушки принадлежала именно ему, однако майор все же сдержался и не стал призывать кары небесные на головы нерадивых корабельных плотников, – пришла пора выкладывать на стол наш главный козырь.

– Надеюсь, – проворчал Кармонди, – ваша идея сработает лучше моей.

– Я тоже на это надеюсь, – кивнул Харлоу и, развернувшись к стоящему наготове мичману Райту, скомандовал: – Передайте на «Бенбоу», пусть начинают.

… – Справа опять побежали, вашбродь!

Резко крутанувшись, Колчак поймал в прорезь прицела темные фигурки. «Максим» задергался, торопливо пережевывая ленту… кажется, третью по счету? Отпустив гашетку, кавторанг глянул вниз, на усыпавшие стланик гильзы. Когда только успел? В памяти неожиданно всплыло, как в Артуре вернувшийся с сухопутного фронта приятель рассказывал про участие в отбитой атаке японцев: «Кажется, всего два раза пальнул, а начал хлопать по карманам – пяти обойм как не бывало!»

Английская пушка больше не стреляла. В первый момент Колчак отметил это лишь краем сознания – пропала лишняя помеха, – но когда британцы вновь залегли, он снова уцепился за эту мысль, уже на новом, более сознательном уровне. И, осознав окончательно, едва не выругался вслух. Дурак, мальчишка, опять полез делать все сам – а руководить боем кому?

– Давай обратно за пулемет, – скомандовал он подбежавшему с новой лентой матросу. – Зря патронов не трать… сейчас прикрывать нас будешь. Остальным, – Колчак повысил голос, одновременно нащупывая свисток, – приготовиться к отходу. По сигналу… ЛОЖИСЬ!

Новое действующее лицо, появившееся на сцене – а точнее, давно уже там бывшее, но доселе безмолвствовавшее, – было в чем-то сродни недавнему визитеру в русский лагерь. Как и ящер, оно было большим, невероятно прожорливым и обреченным на вымирание законами эволюционного развития. Правда, с момента создания шестнадцати-с-четвертьюдюймовых орудий прошло лишь немногим больше двух десятков лет, но в наступившую эпоху «дредноутов» они уже выглядели самыми настоящими динозаврами.

Однако и воистину чудовищной мощью орудия главного калибра «Бенбоу» тоже могли похвастаться с ничуть не меньшим основанием, чем громадные ящеры Земли Толля.

Первая бомба рухнула далеко позади русской позиции – помня о своем прошлом опыте корректировки, мичман Райт на этот раз решил, что перелет в данном деле значительно лучше недолета. К его удивлению, капитан-лейтенант при виде разбухающего посреди равнины облака довольно улыбнулся.

– Отлично, мичман! – Харлоу не играл, он и в самом деле был доволен. – Теперь попробуйте достать шестидюймовыми по русской позиции, а главный калибр пусть стреляет на прежнюю дистанцию, но уже шрапнелью. Затем…

– Русские отступают!

– Отлично! – воскликнул Кармонди. – Теперь осталось разобраться с группой на левом фланге и… – майор осекся.

– …и на правом, – договорил за него Харлоу, глядя, как под залпами проявившего себя наконец русского дозора вновь залегают поднявшиеся в атаку морпехи. – Райт, после шрапнели займитесь ими – справа их явно меньше, хватит и одного снаряда.

– Мы не заблудились? – спросила Тала с сомнением.

Мушкетов покачал головой.

– Нам просто деревья мешают, иначе уже был бы виден холм.

Они брели по редкому, светлому лесу пару часов, и геолог сам бы не признался себе, но ему начинала нравиться эта прогулка.

Идти под призрачной сенью псевдолиственниц оказалось легче, чем шагать по равнине: пружинистый цепкий стланик здесь уступал место слоям прошлогодней хвои и подушкам малахитового мха. Воздух был свеж и ароматен; ветер с близкого моря смешивался со смоляным запахом, с густым духом преющей зелени из-под ног, с кисловатым запахом белых цветов заслонявшего дорогу кустарника. Над цветами порхали бабочки, одни – прозрачно-синие, другие – белые с черным, вроде огромных капустниц. Гнуса не было: вернее сказать, мошкара кружилась среди ветвей, но ни один кровосос не позарился на людскую кровь. За мошкой охотились мелкие длиннохвостые птахи, выписывая пируэты среди ветвей. Временами казалось, что люди попали в парк, в филиал эдемского сада, где нет сторожей с огненными мечами.

Порой издалека доносился трубный зов тикбаланга, или приглушенный клекот, который путники привыкли уже связывать с мелкими травоядными, вроде флагохвостов, но без характерного иглистого гребня, или – того страшней – тихая мелодичная трель «черного петуха», и страх вновь накатывал на миг колючей волной. Но паралич воли уже не охватывал молодого геолога при этих звуках. Близкие встречи с несколькими видами чудовищ подряд вселили в него фаталистическое бесстрашие. Он только покрепче сжимал в руках винтовку и продолжал шагать сквозь поющий, щебечущий, благоухающий мезозойский лес.

Впрочем, за все время пути им встретился единственный зверь из тех самых травоядных – чтобы как-то отличать, Мушкетов про себя обозвал их «клюворылами» – и тот напугался больше людей, сломя голову бросившись прочь сквозь кусты. Крупные ящеры старались не заходить туда, где деревья росли гуще, а хищники следовали за ними.

– Что скажет тебе кулам-набато? – поинтересовалась филиппинка.

Геолог уже собирался ответить, когда его сбил с мысли далекий раскат грома. Молодой человек поднял голову в недоумении: небо сияло весенней голубизной. Погода в Новом Свете не отличалась устойчивостью, но сейчас ничто не предвещало грозы.

Он открыл было рот и осекся.

Раскат не стих. Он надвигался, набухал соловей-разбойницким посвистом – и быстрей, чем геолог успел осознать происходящее, лопнул.

Мушкетову показалось, что это барабанные перепонки у него лопнули и земля качнулась от изумления. Сквозь деревья, далеко впереди, завиднелся черный дым.

– Что же это такое? – с изумлением прошептал геолог. В голове у него метались идеи одна другой завиральней: извержение вулкана? шальной метеорит? предвестие еще одного Разлома?

– Пушка, – отрезала помрачневшая Тала. – Большая пушка лайми. С моря.

– Но… зачем они стреляют? – вслух поразился Мушкетов. – По кому?

И тут он понял.

В лесу стало очень тихо. Дальний разрыв погрузил в мимолетный страх все живое.

– Они… – пробормотал геолог, вглядываясь зачем-то в слепящее небо.

Гром грянул снова: иным, слабым голосом. Снаряд лег все там же, впереди, куда направлялись двое путников.

– Они обстреливают наш лагерь.

– Вашбродь! Вашбродь, да очнитесь же!

Шульц потряс головой, пытаясь избавиться от засевшей в ушах пробки. Все кругом словно бы плыло, и, чтобы подняться, ему пришлось буквально вцепиться в руку стоящего рядом матроса.

– Вашбродь, не ранены? Возьмите, – унтер протянул ему платок, – с правой ноздри у вас кровит изрядно.

– Все живы?

– Ага! – радостно скалясь, отозвался унтер. – Поконтузило всех, да у матроса Терещенко, кажись, перепонную барабанку высвистнуло. А так бог миловал, отвел дуру-бонбу.

– Отходить надо бы, вашбродь! – выдохнул стоящий рядом пожилой комендор. – А то ведь они щас прицел поправят и разнесут нас калибром своим. Уж на что я на японской шимоз навидался, но такого… Как вдарило, аж земля спод ног кувыркнулась.

Мичман снова мотнул головой. Звенело уже меньше, и кровь из носа вроде бы удалось остановить.

– Еще пару минут. – Это прозвучало скорее как просьба, чем как приказ, но мичман счел, что приказывать было бы сейчас… неправильно.

Горшенин тяжело вздохнул:

– Вашбродь, воля ваша… да только ляжем сейчас зазря. Патронов осталось по две обоймы.

– Хорошо, – после недолгого раздумья сказал мичман, – еще по пять выстрелов, и отступаем.

Сам он тоже попытался поднять винтовку, но сдавленно охнул, едва не выронив ставший неожиданно тяжелым ствол. Рядом грохнул выстрел, за ним еще и еще, и мичман с затаенной гордостью подумал, что никто из нижних чинов не пытался высадить обойму поскорее, целя в белый свет как в копейку. «Георгия всем, – мысленно поклялся он, – до кого угодно дойду, а выбью, ведь заслужили…»

Свиста падающей бомбы он так и не услышал. Просто земля вдруг встала на дыбы, а потом стало темно и покойно.

– С мичманом, похоже, все, вашбродь! – проорал почти в ухо Колчаку вернувшийся с левого фланга цепи сигнальщик. – После большой фугаски еще стреляли, а как шестидюймовым их накрыло, так и все.

– Плохо.

На иную эпитафию мичману Шульцу и погибшим вместе с ним у капитана сейчас не было сил. Его люди, как загнанные волки, молча брели по иссеченному шрапнелью подлеску, падая, когда грохот выстрела и нарастающий свист предупреждали об очередной бомбе, а затем вновь поднимаясь. В километре позади них шла цепь загонщиков.

Бой был проигран вчистую – у Александра Васильевича хватило ума и совести это признать. Попытка навязать британцам бой в пределах досягаемости пушек броненосца с самого начала являлась авантюрой. Следовало прислушаться к советам ученых, еще утром предлагавших бросить все, что нельзя унести в одну ходку, и уводить людей в новый лагерь. Но тогда он решил иначе, понадеявшись, что убежавшие от пары немецких пулеметов британцы струхнут и сейчас, если натолкнутся на серьезное сопротивление. Ставка, которую английский капитан хладнокровно перебил джокером главного калибра.

За холмами вновь громыхнул орудийный выстрел. Большинство моряков привычно легли наземь, однако Колчак с удивлением обнаружил, что в этот раз некоторые остались стоять, напряженно вслушиваясь в свист приближающегося снаряда… которого не было. Вместо него парой секунд позже докатился грохот разрыва.

– Что за… – выдохнул капитан. Это было скорее ругательство, чем вопрос, однако ближайший оставшийся на ногах матрос все же ответил на него.

– «Манджур» это, вашбродь…

– Сэр! Там…

Поначалу лейтенант Додсон просто не понял, что хочет сообщить ему матрос. Акцент уроженца Суонси, помноженный на волнение и отдышку после гребли, сделал речь сигнальщика почти не воспринимаемой на слух выпускника привилегированной частной школы. К тому же матрос все время сбивался на оправдания: «Мы сигналили-сигналили». Истинная правда, просто два оставшихся на броненосце сигнальщика были заняты исключительно разбором сообщений от мичмана Райта. «Стреляли-стреляли» – это тоже было правдой, но на фоне пальбы с берега несколько выстрелов с противоположной стороны были совершенно неразличимы. «Гребли уж так быстро, так быстро».

Лишь с третьей попытки Додсон смог наконец разобрать ключевые слова: «русский», «корабль», «полным ходом идет сюда». Однако к этому моменту у него почти не оставалось времени что-либо предпринять – меньше чем через минуту нос «Манджура» показался из-за скалы, и почти сразу грохнул выстрел из носового орудия канонерки.

Завязка второго морского боя в Новом мире в чем-то напоминала первый – особенно в части разности весовых категорий противников. Единственным пунктом, по которому корабли были хоть как-то равны, был их почтенный возраст, в остальном же «Манджур» безнадежно проигрывал пусть и древнему, но все же полноценному броненосцу. Но лейтенанту Бутлерову в какой-то момент просто стало не до сравнения «боевых коэффициентов» – оставаться в стороне от боя в тот момент, когда британские снаряды перемалывали его товарищей, было выше его сил. Лейтенанта не остановил даже тот факт, что комендоров на «Манджуре» сейчас хватало лишь на один орудийный расчет. Бутлерова удержал бы от вступления в безнадежную схватку прямой приказ Колчака, но как раз его-то Александр Васильевич и не отдал – просто потому, что не мог представить подобную ситуацию.

Правда, принимая свое решение, Бутлеров не знал, что возможности его визави тоже были не столь велики, как могло бы показаться. Потери в предыдущих боях и высадка очередного десанта оставили в распоряжении временного командира «Бенбоу» не так уж много возможностей. В частности, оставшихся кочегаров хватало лишь на одну кочегарку из четырех, и производимого котлами пара едва хватало на обеспечение работы вспомогательных механизмов главного калибра. Примерно та же картина наблюдалась и с комендорами: на корабле остался один полный расчет для орудия главного калибра, три расчета шестидюймовок и обслуга погребов для этих пушек. Разумеется, все эти орудия были направлены в сторону материка. После недолгого колебания Додсон все же решил не устраивать забеги по коридорам, а попытаться развернуть в нужную сторону весь броненосец.

Это был последний отданный им в этот день приказ – через пару секунд над бортом «Бенбоу» разорвался снаряд уже «знакомой» лейтенанту русской шестидюймовки. В эту «встречу» с Бутлеровым отделаться легким испугом у Додсона не получилось. Из находившихся на мостике в момент разрыва на ногах остались только один из матросов и мичман Гарланд, неожиданно для себя оказавшийся в роли капитана «Бенбоу» во время боя – роли, к которой он был готов, пожалуй, менее всего.

Впрочем, капитанство мичмана было недолгим, а отданные приказы свелись к отсылке санитаров к раненым и к вызову следующего по старшинству офицера. Ничего большего мичман сделать не успел, да и не мог. На «самом малом» управляемость «Бенбоу», мягко говоря, оставляла желать лучшего – он разворачивался почти две минуты, и все это время канлодка вела огонь. А промахнуться на дистанции в двадцать кабельтовых для русских комендоров послецусимской выучки было делом почти невозможным. Особенно в условиях, когда им не мешал ответный огонь.

Первый снаряд лопнул в угольной яме точно под кормовым орудием главного калибра. Второй прошил насквозь дымовую трубу, запоздало громыхнув уже над волнами, в сотне метров за целью. Третий эффектно, но бестолково расцвел огненно-дымным цветком на броне цитадели, зато четвертый…

На мостике броненосца мичман Гарланд как раз передал командование поднявшемуся на мостик лейтенанту Томпсону. Но едва тот, оценив положение броненосца, собрался отдать приказ переложить руль, как огромный корабль содрогнулся от страшного удара. Снаряд с «Манджура» влетел в открытую амбразуру батареи правого борта, угодив прямиком в готовую к выстрелу шестидюймовку. От взрыва на лафете сдетонировал и снаряд в самой пушке, разнеся ее буквально в клочья. Тяжелые осколки, без особого труда проломив дюймовый экран, добрались и до расчета соседнего орудия, разом уполовинив его. Те же, кого стальная коса миновала, с полным основанием считали себя двойными везунчиками – ведь палуба вокруг их орудия оказалась буквально усыпана порохом из вспоротых осколками картузов. Окажись один из осколков достаточно горячим или просто высеки сноп искр – и оставшиеся в живых позавидовали бы мертвецам. Но здесь британцам повезло, а вернее, все оставшееся после «платы» за попадание в амбразуру русское везение оказалось сконцентрировано в одном-единственном куске зазубренного металла, который рассек переговорную трубу между мостиком и рубкой. В итоге броненосец по-прежнему продолжал разворачиваться. В следующую минуту последняя пушка батареи правого борта успела выпустить в русскую канлодку два снаряда, легших с недолетом, а затем инерция пяти тысяч длинных тонн вывела «Манджур» из ее сектора обстрела. Настало время главной дуэли боя.

Очередной снаряд русских разорвался уже на барбете орудия главного калибра. Легкое сотрясение ничуть не повлияло на готовность чудовищной пушки к выстрелу – ей просто нужно было еще немного подождать, пока «Манджур» вползет в перекрестие прицела. Этих секунд матросам канонерки хватило, чтобы зарядить еще один снаряд, а затем оба противника выстрелили практически одновременно.

Бутлерову показалось, что он успел разглядеть, как сквозь вспышку вражеского выстрела пробивается пламя разрыва. В следующий миг он был сбит с ног, а у борта «Манджура» взметнулся выше мачт столб воды и дыма.

– Лексан Михайлыч! Лексан Михайлыч!

Первой мыслью пришедшего в сознание лейтенанта было: «Вот вы какие, черти!» Лишь спустя пару секунд он осознал, что подняться на ноги ему помогают прислужники не адских котлов, а обычных – двое с ног до головы перемазанных угольной пылью трюмных.

– Вашбродь, в носовом трюме воды уже по колено, – зачастил матрос, – помпы пока справляются, да в кочегарке паропровод прорвало.

– Хватит! – оборвал его Бутлеров, уже и сам почувствовавший легкий крен палубы. – Передай в машину – полный назад.

– А… слушаюсь, вашбродь!

Матрос убежал. Его товарищ остался, продолжая бережно поддерживать лейтенанта под руку. Отстранив его, Бутлеров похромал к борту и взглянул на британский броненосец. Из дыры на месте орудийного каземата по-прежнему валил дым, но в остальном «Бенбоу» выглядел неповрежденным. Сколько займет у его экипажа перезарядка адской пушки? Две минуты, три, пять? Если они успеют справиться с ней, прежде чем канлодка отойдет за скалу, пиши пропало – «Манджуру» не пережить даже второго близкого разрыва, не говоря уж о прямом попадании.

Лейтенант смотрел на броненосец так, словно пытался одной лишь силой взгляда замедлить работу вражеского расчета; и когда угловатый силуэт наконец заслонило каменной громадой, он закрыл глаза и, покачнувшись, едва не упал за борт, лишь в последний момент подхваченный давешним кочегаром.

К концу пути прогулка Мушкетову перестала нравиться. Усталость, жажда и голод брали свое. За время пути им с Талой лишь раз попалось приземистое деревце с разлапистым веером жестких листьев, каждое с палатку размером: в глубоких карманах между черешками скопилась дождевая вода, почти чистая, хотя и отдающая смолой. Ею и напились, когда стало невмоготу. Но ничего съедобного в весеннем лесу не нашлось, а ноги, даже привычные к долгим переходам в экспедициях, болели от напряжения. Вроде бы и не так далеко забрели первопроходцы, но приходилось постоянно петлять, уклоняясь от взбудораженного зверья. А потом звери пропали – все, разом, даже когтистые птицы, которых не уняла и близкая канонада, стихли и попрятались. И это было страшнее. Каждый шаг теперь делали с опаской, озираясь, цепляясь за одинокую «трехлинейку», как за соломинку. В какой-то момент молодой геолог осознал, что филиппинка держится за ремень винтовки, будто ребенок, и кровь у него в жилах застыла при мысли, что эта хрупкая женщина пережила добрых полгода в Геенне, без надежды на спасение, не согнувшись и не сломавшись, но теперь – в эту секунду – боится. Боится и машинально ищет защиты.

– Уже совсем рядом, – пробормотал он, успокаивая то ли ее, то ли себя. – Вон сквозь деревья холм маячит. С этой стороны не обойдем…

Действительно, каменная громада выпирала в лес массивным черным коленом. Деревья в той стороне были повалены: должно быть, шальным снарядом.

– Идем туда, – посоветовала Тала, махнув рукой вправо.

Геолог пожевал губами. Неестественная тишина давила на сердце. Даже солнце, мнилось, по временам меркло, хотя облака не могли бежать так быстро по небосводу.

– Идем, – согласился он.

Перебравшись через затопленную лощинку, путники неожиданно обнаружили себя в знакомом месте: близ озера с горячим источником, откуда днем раньше выходили на злосчастную охоту. Пейзаж, правда, изменился: деревья на берегу были кое-где повалены, вода взбаламучена до самого дна, молодые тератавры разбежались. Только сернистые струи родника дымили и воняли по-прежнему.

Тала потянула Мушкетова за рукав, указывая вверх, куда уводила тропа, но геолог застыл.

– Тихо, – прошептал он, вслушиваясь. – Слишком тихо.

Над лагерем висел постоянный гул человеческой деятельности. Сейчас у озера было мертвенно-тихо.

– Надо идти, – отозвалась филиппинка. – Иначе не узнать. Держи ружье. Я не слышу ханту, но экек хитры. В засаде они молчат.

Ветер донес до геолога новый запах: смрад гниющего мяса. Мушкетову стало немного стыдно за те мысли, что промелькнули у него в голове прежде, чем он сообразил: нежарким весенним днем за два-три часа тела убитых не разложатся до такой степени.

– Держись за мной, – проговорил он, поудобнее перехватив винтовку. – Мне не нравится эта тишина.

Шаг за шагом поднимались они по тропе, отмечая каждую перемену: каждый выломанный камень, каждую обломанную ветку над головой. Баррикады на границе лагеря не было: ветки и метелки древовидного хвоща разметала неведомая сила.

Мушкетов поднял голову – и наткнулся взглядом на растерзанное, окровавленное тело мертвого дракона.

Геолог не удержался – спустил курок. Выстрел встревожил примостившихся на туше сордесов-падальщиков. Те подняли уродливые гребнистые головы; один зашипел, поднял крыло, увенчанное на сгибе когтистыми пальцами, но, не заметив громогласного врага, вновь принялся рвать куски темного мяса.

– П-проклятье… – прошептал Мушкетов, озираясь.

Лагерь был пуст. Собственно, и лагеря-то никакого не осталось: палатки свернуты и унесены, ограда наспех развалена, кострище залито. Видно было, что место покидали в спешке, кое-что впопыхах бросив. Но у тех, кто уходил, хватило времени навалить груду камней над свежими могилами и поставить крест.

Молодому геологу не сразу пришло в голову сопоставить этот скромный курган со вскрытым брюхом чудовища. Видно было, что живот дракону не вспороли одним ударом: кто-то прошелся топором по усеянной костяными бляшками шкуре. Вокруг были разбросаны вспоротые кишки.

К горлу Дмитрия кислым комком подкатила тошнота.

– Они… – пробормотал он. – Они похоронили съеденных.

– Хорошо, что ваши моряки-люди его убили, – убежденно проговорила Тала, оглядывая поляну. – Когда зверь распробует человечину, он уже не станет есть ничего другого. Дуреет, будто курильщик опиума. А такой большой зверь… – Она шагнула к смердящей пасти, почти коснувшись рукой желтых острых зубов. – Бойся страшных когтей и зубов…

– Что? – переспросил геолог. Последняя фраза прозвучала неуместно.

– Так говорить кэп Рэндольп, – пояснила филиппинка. – Когда видеть ханту. Часто говорить, не знаю – почему.

– Но где же все?.. – растерянно спросил Мушкетов. – По лагерю стреляли… нет. Здесь почти нет следов. Получается, что еще до того, как начали стрелять, наши товарищи собрались и ушли. Но куда? И зачем?

– Найдем и спросим, – пожала плечами филиппинка.

– Да как же мы их найдем? – развел руками геолог.

Тала жалостливо глянула на него.

– Много людей идет. Следы найдутся, – объяснила она. – Надо идти. Гнилое мясо, нет людей рядом – придут трупоеды. Опасно.

– Погоди! – остановил ее Мушкетов. – Глянем, может, наши товарищи забыли что-нибудь полезное.

Например, еду, подсказал заурчавший живот.

Но в лагере не нашлось даже завалящего сухаря. Должно быть, если его и обронил кто в спешке, давно подобрали местные крысы. Зато нашелся длинный кусок веревки, который путники забрали, рваный мешок и – настоящее чудо – брошенный коробок, в котором завалялись две шведских спички. Глядя на эти сокровища, геолог ощутил себя героем нравоучительной книги для мальчиков, которому за неделю полагалось при помощи веревочной петли и палки построить дом, добыть еды и принести свет цивилизации унылым берегам. Спасибо еще, что не надо огонь трением добывать, иначе от жюльверновщины впору было бы удавиться.

– Идем, – вновь позвала нетерпеливо и опасливо озиравшаяся Тала. Сордесы глядели на нее свысока. – Надо догнать отряд.

Поначалу следовать за покинувшими лагерь «манджурцами» было несложно – колонна на марше оставляла за собой след, явственно видный даже городскому жителю Мушкетову. Но затем тропа, петляя по уступам, обогнула холм и вывела на равнину.

Редколесья между холмом и кратерной грядой больше не было. И пустоши, поросшей стлаником, – тоже.

Снаряды с английского броненосца выкосили лес, словно траву, перепахали землю и камень, оставили за собой бурую пустошь, какую, верно, Язон засеял драконьими зубами. Валялись изжеванные стволы, пласты точенного дождевой водой туфа торчали надолбами, и над хаосом плыл запах тления, опилок и гари. Хаос не простирался до горизонта – английские канониры сработали четко, и снаряды с «Бенбоу» легли эллипсом, вытянутым на пару верст по длинной оси. Но в границах этого пятна не уцелело ни одно дерево.

Под обстрел попали не только люди – или вовсе не люди, потому что Дмитрий понятия не имел, как проходило сражение за лагерь. Жертвами бомбардировки стали местные ящеры. Небольшое стадо тикбалангов накрыл разрыв, прежде чем те успели скрыться от гнева небес. Сколько их там было, сосчитать мог только терпеливый анатом, потому что часть стада просто размазало по взбаламученной земле. Остальные полегли рядом, в кровавую кашу. И на их тела слетелись теперь стервятники.

Стимфалид, к счастью, не было. К сордесам Мушкетов успел притерпеться, хотя зрелище доброго десятка птероящеров, рвущих зубастыми клювами падаль, рождало в нем тошноту. Певучие бесы и сами по себе были уродливы, но в массе вызывали непреодолимое омерзение, сродни тому, какое чувствует человек при виде облепивших хлебную корку прусаков. Возможно, причиной тому была странная манера птероящеров передвигаться по земле, придававшая им сходство с гигантскими насекомыми. Твари вздорили между собой, орали пронзительно и гулко, вскидывая оранжевые гребни, в предзакатном свете похожие на окровавленные секиры.

Но над этим базаром возвышалось колодезным журавлем создание не менее гротескное, чем встреченная путниками в лесу курогорилла.

И это был птероящер, но какой! Сордесы имели в размахе крыльев не больше пяти метров. Этот же был почти вдвое крупней и по-иному сложен. Крылья его были не столь велики в сравнении с туловищем, задние лапы – длинней, а плечи – гораздо более массивны. Пропорции животного что-то приводили на память так же упорно, как сложение курогориллы влекло к мысли о сходстве с халикотериями.

– Да это жирафа! – воскликнул Мушкетов, забыв, что говорит вслух.

И действительно, если заслонить огромную клювастую башку и забыть о крыльях, существо очертаниями напоминало африканское травоядное. Правда, думать об этом было странно, глядя, как ныряет оно беззубым клювом в растерзанные остатки динозавровой туши. По земле чудовище передвигалось тем же пугающим аллюром, что и мелкие его собратья, но уверенно и легко, словно более приспособленное к пешему ходу. «А вот летает оно, должно быть, медленно и неловко, – подумал Мушкетов. – Если вообще летает. Оно же крупней, чем планеры Лилиенталя или Сантос-Дюмона, что его будет держать в воздухе?»

Внезапно сордесы засуетились, гомоня. Что-то двигалось мимо места их кровавого пиршества, невидимое в хаосе камней, ветвей и стволов. И оно приближалось к замершим путникам.

Мушкетову показалось, что он раздавит в кулаке до боли стиснутый приклад «трехлинейки». Если бы сейчас из зеленой каши выглянула мышь, он всадил бы в нее всю обойму.

Тала налегла ему на руку, уводя ствол вниз.

– Не стреляй! – прошипела она. – Видишь – манананггал не боятся. Всякая тварь боится экек.

Стервятники постепенно успокаивались, и только жирафовидный великан сделал несколько шагов в сторону людей, поглядывая блестящим черным глазом. Потом он, словно аист, резким движением вонзил клюв в путаницу сломанных ветвей и выдернул оттуда крупную рыжую ящерицу с колючками на плечах.

«Теперь я видел все, – подумал Мушкетов. – Даже птицу Рух, которая питается слонами… то есть тератаврами. Пускай даже маленькими».

Птеродактиль подбросил добычу в воздух и проглотил целиком.

– Надо обойти это место, – проговорил геолог. – Мы застрянем в этом месиве не хуже, чем в болоте. И неизвестно, кто еще соберется на падаль.

– А куда дальше? – спросила Тала.

Геолог застыл. Ему в голову не пришло, что обстрел стер всякие следы, оставленные матросами с «Манджура». Разве что обойти пустошь по краю и там, по другую ее сторону, искать тропу… если только уходящие не свернули раньше. Куда они вообще направились? Куда могли пойти в бездорожных просторах Земли Толля? И как долго придется искать их?

– А-а-ах…

В первый миг Дмитрий не поверил ушам. А в следующий, сунув винтовку в руки Тале, бросился, не разбирая дороги, через огнелом и смолистое зеленое крошево.

Горшенин поднял к нему лицо, похожее на весенний сугроб: снежная белизна под коркой грязи.

– Помогите, – прохрипел боцманмат, последним усилием выталкиваясь из драного стланика, поднимая на усталых плечах бездвижное тело в разодранном кителе.

Мушкетов подхватил раненого под мышки, выволок на твердую землю. Пострадавший – Шульц, вспомнил геолог, мичман Шульц, второй минный офицер, которого на «Манджуре» за неимением других дел назначили делать съемку побережья – не пришел в себя, даже когда у Дмитрия соскользнули пальцы, стиснув раненое плечо.

Горшенин выкарабкался сам, с трудом переводя дыхание и мотая головой, чтобы стряхнуть слезы облегчения. Мундир его тоже был порван в нескольких местах, измочаленная брючина потемнела от засыхающей крови.

Тала выжидающе смотрела на геолога, и тот, растерянно глядя на раненых моряков, понял, что должен принять решение. Вот прямо сейчас.

– Надо вернуться, – проговорил он. – К источнику. С мичманом мы быстро не доберемся до нового лагеря, где бы он ни был. А скоро уже ночь.

Горшенин кивнул, не поднимая взгляда. Мушкетов, запоздало спохватившись, сунул ему флягу, недавно наполненную из горячего родника.

– К немцам, – с трудом пробормотал боцманмат между глотками. – К немцам в лагерь ушли. Не дойдем до заката.

Сордесы засуетились внезапно. Гигантский птероящер, дрыгнув задними короткими лапами, вдруг оттолкнулся от земли передними, словно собрался прыгать с двумя шестами сразу, раскинул перепончатые крылья и в два взмаха ушел в полет. Мушкетов, невольно пригнувшись, проводил его взглядом: чудовище парило тяжело, с трудом ложась мохнатым брюхом на свежий морской ветер. Чувствовалось, что лишь острая необходимость может оторвать его от земли. Чудовище пронеслось над головами, и солнце, как давеча в лесу, на миг померкло, закрытое полупрозрачными патагиями.

Геолог машинально прислушался. Ветер принес негромкий, мелодичный щебет, от которого кровь застывала в жилах.

– Надо согнать манананггал, – проговорила Тала озабоченно. – Взять мяса. Скоро придут экек.

– В лагерь нельзя идти, – пробормотал геолог. – Там воняет падалью до небес, кто-нибудь обязательно явится. На дерево мы мичмана не затащим. Как бы нам устроиться на ночь…

– Твое ведьмовство найдет, – уверенно заявила филиппинка. – Я знаю, что искать. Ты найдешь. Все просто.

Геолог пощупал пульс раненого Шульца – слабый, почти нитевидный – и покачал головой.

– Поразительно, – проговорил Никольский не своим голосом, будто зачарованный, – просто поразительно…

– Поразительно, что вы после всего случившегося способны любоваться бабочками, Александр Михайлович, – с иронией заметил эсер.

Зоолог обернулся к нему всем телом, бессознательно копируя манеру Колчака простреливать подчиненных крупнокалиберным взглядом, но то, что со стороны боевого офицера выглядело грозно, не произвело никакого впечатления, будучи исполнено немолодым герпетологом. Щукин даже не моргнул, наблюдая со своего ложа за профессорскими метаниями.

– Вы, сударь, злоупотребляете моей снисходительностью, – промолвил ученый, враждебно глядя на «доктора». – Если бы не ваш товарищ…

– Нам все равно пришлось бы покинуть старый лагерь, пока дохлая ящерица-переросток не завоняла, – фыркнул эсер. – Могу представить, каково бы нам пришлось, если бы англичане нас застали врасплох по дороге сюда.

Никольский пожевал губами, ничего не ответив.

– Я понимаю, что у вас нет оснований питать ко мне нежные чувства, Александр Михайлович, – продолжал Щукин, – но… кажется, нам надо держаться друг друга.

– Кому именно – «нам»? – поинтересовался зоолог.

Эсер пожал плечами:

– Людям. Нас слишком мало на этом берегу, чтобы проводить более тонкие различия.

– Вашему товарищу так не казалось, – не упустил случая съязвить Никольский.

– Да какой он товарищ?! – внезапно вспылил Щукин, попытался взмахнуть рукой и тут же скривился. Рана беспокоила его, хотя эсер и старался этого не выдать. – С-с… скотина. Извините, Александр Михайлович. Хотя… в его понимании люди тоже должны держаться друг друга. Просто от страха круг этих людей внезапно сжимается, пока не ограничивается единственной персоной – его собственной.

Никольский не удержался, хмыкнул:

– Эк вы его… любовно.

Щукин пожал одним, здоровым плечом:

– Обычное дело. Понятие «ближнего» весьма расплывчато. Очень легко говорить «все люди – братья», когда за людей считаешь только чистую публику…

– А вас все на пропаганду тянет, – парировал зоолог.

– Какая же это пропаганда, когда правда? – возразил эсер. – Вон тот офицерик британский, что командовал «Пли!» – он, думаете, вас за ближнего считал? Когда стоишь с пистолетом в руках, тоже о любви братской забываешь. Мишени вокруг: буржуи, враги, сатрапы…

– Вам ранение заметно рассудок прочистило, – скривился Никольский. – Жаль, поздновато.

– Никогда не поздно переоценить сделанное, – философски заметил Щукин. – Исправить, правда, не всегда удается.

– Как вы собираетесь «исправлять»? – зоолог хмуро глянул на него. – Вы же людей убивали, милейший. Не знаю, много ли. Но вряд ли вам их удастся поднять из гробов.

– Не удастся, – согласился эсер. – Но я могу приложить свои старания к тому, чтобы мы все не легли в безымянные могилы на этом берегу.

– Предлагаете вам довериться? – Никольский поднял брови. – Не слишком ли смело?

– Кто говорит о доверии? – Щукин снова двинул плечом, глядя поверх профессорской макушки в темнеющее небо. – Но здешние ящеры мне точно не ближние и не дальние. Никакой классовой близости. Так что если вам надо чем-то помочь – скажите. Я как-никак человек грамотный, наук по университетам нахватался…

– Не очень, судя по тому, что называете здешних красавиц «бабочками». – Никольский пригладил ус. – Я, правда, вначале сам ошибся, но, если приглядеться…

– Ну, от химика особых знаний зоологии не ждите, – коротко усмехнулся Щукин. – Эфира на коленке сварить или там динамиту – пожалуйста. А чем они вам не бабочки? Похожи очень на наших… как их… белянок.

– Капустниц, – уточнил Никольский. – Похожи, только побольше. Это если не приглядываться. А поймаешь одну – и за голову хватаешься. Это не бабочки вовсе. Те к отряду чешуекрылых относятся. А у этих красавиц крылья не напудрены. Они сетчатокрылые. Вроде наших златоглазок: знаете, такие безобидные, прозрачно-зеленые? Так вот здешняя природа вылепила из них точное подобие настоящих бабочек, вплоть до формы и расцветки крыльев, не говоря о сосущих ротовых придатках.

В голосе его прорезался энтузиазм, с которым может говорить о сосущих придатках только настоящий ученый.

– Но крылья у них, при всем сходстве, жильчатые, лишенные характерных чешуек. Фантастическая конвергенция и совершенно невероятная.

– Почему именно «невероятная»? – поинтересовался Щукин. – В конце концов, если есть цветы…

– Но почему – бабочки? – с мукой спросил, непонятно у кого, зоолог. – Почему не мухи, не пчелы, не какие-нибудь… термиты, не знаю? Ведь цветы – новшество для здешней эпохи эволюционной истории. Еще в начале мела флора целиком состояла из папоротников, голосеменных и промежуточных между ними форм. К середине мела их начинают вытеснять цветковые, и тут же, как из шляпы волшебника, – нате вам, бабочки, которые вовсе не бабочки!

– Форма следует функции, – заметил эсер.

– Это вам кто – Маркс сказал? – огрызнулся зоолог. – Или Бакунин? В том и чудо, что в природе одни и те же функции может исполнять разная форма! Это сходство нам представляется странным, а различий мы не замечаем. Да гляньте вокруг: сколько разновидностей динозавров мы встретили? Они выполняют знакомые нам функции слонов, жирафов, антилоп, львов и гиен, но разве есть хоть малейшее сходство с ними?

– Хм.

Щукин примолк.

– Но не это меня смущает, – продолжал Никольский, уже забыв, с кем ведет беседу: ему сейчас важней было выговориться. – Я бы понял, если бы сетчатокрылые заняли пустующую нишу поедателей нектара в отсутствие ее природных хозяев. Так мне и казалось, пока я считал, что чешуекрылые не успели появиться в эту геологическую эпоху. Но они есть! Вот, – он ткнул пальцем в закупоренную банку, где над эфиром бальзамировалась едва приметная мошка, – несомненное, хотя и очень примитивное, чешуекрылое, настолько древнее, что у него нет даже характерного хоботка: его заменяют жующие мандибулы, не знаю, правда, что оно тут жует… Я поймал его близ факельного дерева, их там целый рой. Так вот этого я не в силах понять вовсе! Как, каким образом чешуекрылым удастся вытеснить нынешних квази-бабочек, если те заведомо более приспособлены к нынешнему своему образу жизни?

– Вы так говорите, словно живые существа борются друг с другом, – хмыкнул Щукин. – Но ведь это не совсем так. Или совсем не так. Вы читали Кропоткина?

– «Взаимную помощь»? – Никольский кивнул довольно. – Приходилось. Но ваш князь-анархист писал о взаимной помощи в пределах вида, так что не вполне понимаю, к чему вы клоните.

– В пределах… – Эсер запнулся на секунду, как бы подыскивая слова. – Я бы не сказал, что разные виды животных и растений друг другу помогают, но их взаимное приспособление настолько велико, что закрадывается мысль, а не является ли оно закономерным. Если не объяснять его вмешательством божественной силы, остается думать, что тут работает природный принцип. Не взаимного сотрудничества, может быть, но, несомненно, взаимной зависимости.

Он перевел дыхание, собираясь с мыслями.

– Вы говорите: появились цветы, и тут же, словно Афина из головы Зевса, явились бабочки, чтобы собирать с них нектар. Но ведь и цветы не взялись из ниоткуда – это преобразованные органы размножения более примитивной флоры, и бабочки, которые не бабочки, тоже имели своих предков. Получается, что их эволюция протекала одновременно и совместно! Возможно ли, чтобы одна подстегивала другую и наоборот?

Никольский пристально уставился на псевдобабочку.

– Но ведь вы правы в одном, – проговорил он, не отводя взгляда. – Бабочка приспособлена не к тому, чтобы пить нектар, а к тому, чтобы пить его из цветов определенного вида. Меняется одно и тянет за собой другое. Никакого противоречия нет. Но почему происходит смена классов и отрядов? Ведь этот спор о курице и яйце может быть бесконечным!

– Сколько пород собак вы знаете? – Щукин позволил себе улыбнуться. – А сколько – кошек? Возможно, каждая группа живых существ обладает определенным запасом… изменчивости, выразился бы я. И когда он иссякает, группу отодвигает на обочину эволюции следующая, менее…

Он пощелкал пальцами в поисках слова.

– Специализированная! – возбужденно подсказал Никольский. – Да, неспециализированные формы часто дают вдруг радиацию узко приспособленных. Но что же движет этим процессом?

– Совершенство, – ответил Щукин.

Зоолог удивленно воззрился на него.

– Вы сами говорили: здешние звери выполняют функции жирафов, слонов, гиен. Каждый занимает свое место. Эти места могут немного перекрываться: одну и ту же ветку может сожрать и слон, и жираф. Одно место могут поделить два вида, разделив пополам. Но в мозаике нет свободных мест. И если границы мест… границы ячеек меняются со временем, эволюция подгоняет формы живых существ к ним. Или наоборот. Тут, по-моему, опять курица спорит с яйцом. Все живое стремится максимально полно использовать ресурсы окружающей среды.

– В вашем изложении получается какая-то политэкономия от биологии, – заметил Никольский. – Какой же валютой мерить ваше экономическое совершенство?

– Пищей… нет, это слишком узко: жизненное пространство, плодовитость остаются за гранью. Нужно более широкое понятие. – Щукин вновь прищелкнул пальцами. – Энергия. Вот валюта живого. Солнце дает энергию растениям. Растения преобразуют ее, накапливают ее, передают животным, по цепочке. И чем больше живых существ может поддержать энергия солнца, чем выше их разнообразие, тем больше мера эволюционного совершенства. Эволюция движет не индивидом и не видом – она возникает в системе видов, в их переплетении.

Он поднял взгляд к медленно темнеющему небу, располовиненому на бледный запад и хмурый восток.

– Представьте себе… – промолвил он медленно, будто захваченный пророческим видением, – представьте себе льющийся с небес поток, водопад света. Его струи гремят неслышно, низвергаясь в бездну энтропии, вращают невидимые колеса жизни, и те проворачиваются с натугой, передавая свое движение мириадам сцепленных шестеренок, выточенных из драгоценных камней, – ведь живая материя не что иное, как приведенный в движение углерод, жидкий алмаз. Одновременно часовой механизм и калейдоскоп, охватывающий всю поверхность земного шара, от верхушек гор до морского дна, бесконечно изменчивая оболочка, биосфера – вот что такое мир живого: непередаваемый в своей сложности, совершенный в своей неустойчивости. Стоит движению остановиться хоть на миг, и стабильность, распад, смерть берут свое. Совершенство в бесконечном поиске совершенства…

– Доктор Фауст был бы доволен, – промолвил Никольский, вслед за эсером глядя в прозрачную глубину заката. – Это настоящая поэзия… но, увы, не наука. Как выражается Владимир Афанасьевич – телеологический подход.

– Почему? – Щукин поднял брови.

– Ваша экономическая модель, – пояснил зоолог, – включает неявный принцип уменьшения расточительства, столь свойственного матери-природе. Натурфилософы старых времен постулировали horror vacui, боязнь пустоты, якобы присущую естеству, а у вас получается… как это будет… horror comesii, пожалуй. Боязнь мотовства. Всякая частица, всякий… раз уж мы взялись за латынь – всякий квантум энергии должен у вас быть непременно в дело пущен, в оборот заведен, употреблен к вящей пользе и славе живой материи. Но ведь такой подход приписывает той самой материи волю и цель, которые вы, да и всякий порядочный материалист, должны отрицать! Что заставит биологию скаредничать?

Эсер поднял брови еще выше, так что непримечательное лицо его приобрело совершенно клоунское выражение.

– Ну, Александр Михайлович! От вас – не ожидал. Никакой воли и стремления тут не требуется. А требуется неукоснительное следование законам природы. Называется – принцип наименьшего действия. Почему угол падения равен углу отражения? Почему яблоко Ньютона падает на землю? Мы ведь не считаем, что световой луч следует линии наикратчайшего пути, потому что стремится уменьшить затраченное время. И у яблока нет воли сократить свою потенциальную энергию. Принцип Мопертюи действует во всяких областях физики и химии, а биология, в конце концов, есть лишь продолжение этих наук, как химия продолжает физику. Вы ломитесь в открытую дверь, профессор.

– Мне это уже говорили недавно, – буркнул зоолог, посмурнев.

– Можете сказать, – продолжал Щукин, – что у этого принципа должен быть автор. Создатель. Творец. Вот это будет телеологический подход. Но с тем же успехом мы могли бы обсуждать кристаллизацию. Совершенные формы снежинок многим застили разум, убеждая в том, что к их созданию причастна чья-то воля, не прямо, так косвенно. А формирование кристалла ничем, в сущности, не отличается от эволюции в том плане, что им движет тот же horror comesii, стремление невидимых молекул уложиться наиболее плотно…

– Я… могу представить вашу картину мира, – промолвил Никольский неспешно и тяжело. – Но она мне не нравится. В вашем представлении Вселенная из первородного хаоса постепенно и безостановочно кристаллизуется. Ну, развивается, мы бы сказали, целенаправленно, потому что направление ее развития задано законами природы. Мало того, что этот тезис никак не объясняет происхождения этих законов – существования, если хотите, законодателя: есть он, или оно так само собой получилось, как мыши из грязного белья. Но ваша кристаллизация цветущей сложности распространяется. Если вы правы – здесь, в Новом Свете, должны отсутствовать некоторые формы бытия, которые для нас обычны. Способы существования, которые мы привыкли считать всеобщими, для здешних обитателей должны быть смешаны с другими или непривычны вовсе. Думаю, мы найдем такие: пока что мы лишь по верхам пробежались.

Зоолог осекся.

– Хотя уже нашли, – поправился он. – Трава. Здесь нет травы. А значит, нет лугов и прерий, нет почвенного покрова, сформированного однолетними растениями, нет всего многообразия животных, связанного с этими растениями, почвами, местами обитания! Как жаль, что Владимир Леонтьевич не может нам подсказать – это больше по его части… Но я отвлекся. Эволюция произведет на свет траву – и еще одна тессера вашей вселенской мозаики встанет на место. Так вот, что случится, когда мозаика будет сложена? Вселенная исчерпаема; в ней нет места бесконечному поиску совершенства в усложнении.

Эсер пристально глянул на собеседника.

– У меня нет ответа на ваш вопрос, – признался он. – Возможно, что его и не существует. Если бы я верил во Всевышнего – а он свидетель, что я уже давно в него не верю, – я бы сказал, что со сложенной мозаики на нас глянет его лик. А так подумайте вот о чем: мы тоже продукт эволюции. Мы первые ее дети, наделенные разумом. Если отвлечься от телеологии и не говорить, что наш разум для чего-то нужен природе, – как же она отреагирует на очередной поворот эволюционных шестеренок? Эта машина работает все быстрее с каждым прошедшим эоном. Примитивные трилобиты ползали по морскому дну дольше, чем длятся мезозой и кайнозой, вместе взятые. Возможно, разум – это очередной этап, каким стал для животного мира выход из воды на сушу. Выход из скотского безмыслия на опасные, притягательные, полные возможностей берега рассудка. Дальше пойдет быстрее.

Он вздохнул.

– Мы примитивные твари. Полурыбы-полужабы, неспособные представить судьбу своих далеких потомков. Стоит ли спорить о том, чего мы не в силах вообразить?

Зоолога ощутимо передернуло.

– Всякий раз, – пожаловался он, – когда я бываю готов согласиться с вашими словами, вы тут же выдаете что-то такое, от чего волосы дыбом встают.

– Почему? – изумился Щукин.

– Я, знаете ли, ученый. Мы привыкли гордиться своим разумом, – ответил Никольский. – А вы этак походя утвердили, что наш интеллект – не столь уж совершенная штука.

– Недостаточно совершенная, чтобы строить из себя невесть что, – подтвердил Щукин с ухмылкой. – Я больше горжусь умением делать адские машины. Разум мне дала природа, а делать бомбы я научился сам.

Зоолога передернуло снова.

– Все время забываю… – пробормотал он вполголоса. – Вы производите впечатление образованного человека.

– Я и есть образованный, – напомнил эсер. – Недоучка, правда. Университет я так и не закончил…

– Могу понять ваши убеждения, – продолжал Никольский, не сбиваясь с мысли. – В конце концов, все мы студентами… а кое-кто и до седых волос… хм. Но что может заставить образованного человека бросаться адскими машинами? Никогда не понимал.

– Принцип наименьшего действия, – отрубил эсер серьезно. – Мне это только сейчас пришло в голову, но ведь правда: все, о чем мы сейчас говорили, можно приложить и к политэкономии. Все то же самое – horror comesii. Общество во всяком положении должно наиболее полно использовать свои производительные силы. И если этого не происходит – вступает в действие эволюция, переламывая через колено расточительных и отсеивая недостаточно изменчивых. А наше нынешнее общество, особенно российское, чудовищно расточительно. Его суть составляет бессмысленное натужное мотовство, оформленное в виде общественных рудиментов. Что такое наше дворянство, наша религия, наша нелепо переусложненная экономическая система, как не реликты прошлого, растрачивающие попусту энергию людского труда? Мы, революционеры, – агенты социальной эволюции, профессор. Природа на нашей стороне.

– И поэтому вы считаете себя вправе быть зверски жестоким и зоологически безжалостным, – дополнил Никольский. – Знаете, я верну вам ваши же слова. Мы примитивные твари. Стоит ли лезть лапами в процессы, которых до конца не понимаем? Лично мне было бы спокойнее, если бы эволюция делала свою работу сама, не полагаясь на таких агентов.

Щукин пожал плечами.

– Не зарекайтесь, Александр Михайлович, – предупредил он. – Эволюция лишена сострадания. Даже социальная. Не стоит полагаться на ее милость. Может получиться… кроваво.

Он потянулся и тут же сморщился, прикоснувшись к повязке на боку.

– Однако почти стемнело, – сменил он тему. – А наш ареопаг общественных рудиментов, то есть, простите, офицерское собрание, все не завершит работу. Бдят над картами…

Никольский потер усталые глаза.

– Да, затянулось собрание. Ну ничего, Владимир Афанасьевич нам все расскажет, когда закончится. Мне, человеку штатскому, положение представляется весьма серьезным, но, возможно, капитану Колчаку или капитану Нергеру…

– …оно, скорей всего, покажется совершенно безвыходным, – заключил эсер. – Впрочем, могу ошибаться. В конце концов, если тебя приперли к стене… – Он ухмыльнулся, блеснув зубом в сумерках. – Стену всегда можно взорвать.

Глядя на собравшихся в кают-компании офицеров «Бенбоу», мичман Гарланд неожиданно подумал, что «совещание» – не совсем походящее определение для происходящего действа. «Траурная церемония» отразила бы суть намного лучше.

Сходства добавляла нависшая над столом тягостная, как обвисшие паруса, тишина. Капитан-лейтенант Харлоу стеклянно глядел куда-то на стену, майор с преувеличенным вниманием изучал петли скатерти перед собой, а лейтенанты Томпсон, Маклауд и бледный, под цвет перетянувшей голову повязки, Додсон старательно изображали авгуров, стараясь не встречаться друг с другом взглядами.

– Итак, джентльмены, – не выдержал наконец майор, – нас можно поздравить с очередным провалом?!

– Почему же, – быстро, словно только и ждал именно этой реплики, возразил Харлоу, – конечно, всех поставленных целей наше наступление не достигло, но все же оно прошло значительно успешнее… чем предыдущие акции.

«Затеянные вами с Крэдоком», – мысленно добавил он. Главного виновника произошедшего не было за этим столом, и, судя по словам врача, вряд ли ему доведется отвечать перед иным судом, кроме Вышнего.

– Не знаю, в чем вы видите успешность, – недовольно бросил Кармонди. – Лично я считаю, что мы потеряли почти тридцать человек, не добившись никакого результата. При всем уважении, сэр, вспашка здешних лужаек фугасами за таковой не считается. Вот если бы мы дошли до русского лагеря и приставили штык к их глоткам – вот это был бы результат, сэр!

– Продолжать наступление без поддержки с «Бенбоу»? – с сомнением произнес Харлоу. – В условиях, когда мы лишь незначительно превосходили по силе русский отряд… а если бы им на подмогу явились немцы?! Нет, это было бы авантюрой, сэр. И, позволю напомнить, на берегу вы согласились, что атаку следует прекратить.

– Да, согласился, – майор вздохнул, – и теперь думаю, не было ли это решение одной из самых больших моих ошибок. Возможно, все-таки надо было рискнуть…

– Мы не могли позволить себе этот риск, – с нажимом произнес капитан-лейтенант. Пожалуй, даже с большим нажимом, чем требовалось, – Джон Гарланд уловил в его тоне странную нотку и неожиданно понял, что Харлоу пытается убедить не майора и остальных. В первую очередь капитан-лейтенант боролся с собственными мыслями о том, что его приказ об отступлении вырвал поражение из пасти победы.

– Если мы продолжим разменивать людей на людей, – добавил он, – это будет пиррова победа. И настоящими победителями в итоге станут здешние ящеры.

– Если мы продолжим торчать в этой луже, – проворчал Кармонди, – ничего хорошего из этого тоже не выйдет. У нас кончается продовольствие – если вы не забыли, большую часть запасов волок на себе так удачно утопленный нами же тендер. А выхода из ловушки по-прежнему не видно.

Харлоу очень захотелось напомнить, что майор, поддержав безумную идею Кэрдока, сам позаботился о том, чтобы лишить их единственного разумного выхода из ловушки. Но устраивать склоку на тему «кто виноват больше» сейчас было бы глупо.

– Кажется, – обратился Харлоу к Додсону, – я просил вас подготовить сводку по нашим запасам. Вы успели составить ее?

– Да, сэр, – лейтенант здоровой рукой вытащил из кармана мундира бумагу и протянул ее Харлоу, но тот отрицательно мотнул головой:

– Зачитайте сами. Если, – спохватился капитан-лейтенант, – вам не мешает рана.

– Ничуть, сэр! – Додсон развернул сложенный вдвое лист. – Итак… запасов продовольствия хватит на две недели при сохранении нынешних норм выдачи, – начал он. – Это уже с учетом, хм, выбывших и уменьшенных пайков для раненых. На более долгий срок можно растянуть при условии, что люди не будут заняты на тяжелых работах. Снарядов главного калибра в сегодняшнем бою израсходовано девятнадцать, из них восемь стальных бомб, остальные – шрапнель, все из носового погреба. Средний калибр истратил тридцать четыре шестидюймовых фугаса, считая уничтоженные при взрыве. На маневрирование было потрачено четыре тонны угля, правда, – добавил лейтенант, – заодно удалось пополнить запасы пресной воды, теперь у нас есть почти двадцать тонн.

– Можно вопрос? – поднял руку Маклауд и, дождавшись кивка Харлоу, спросил: – А почему мы должны расходовать уголь на опреснители? На берегу полная речка пресной воды!

– Доктор Макдоннел категорически не рекомендовал использовать для питья воду из местных источников, – ответил вместо капитан-лейтенанта Гарланд. – Мы пока не знаем, насколько эффективны здесь привычные меры обеззараживания. А по словам русского перебежчика, в их лагере уже появились больные чем-то похожим на дизентерию, но в очень тяжелой форме.

– То есть нам опасно пить здешнюю воду, добывать мясо чертовых ящеров и жрать местные ананасы, если мы их найдем, – желчно резюмировал Кармонди. – Превосходно. Насчет вредности вдыхания доисторического воздуха док ничего не говорил?

– Н-нет.

– И на том спасибо! – фыркнул майор. – По крайней мере, мы можем продолжать сидеть на броненосце и надеяться, что немцам и русским надоест воевать с ящерами раньше, чем у нас кончатся мука и галеты. Не самая хорошая стратегия, но, – опершись на кулаки, майор навис над столом, разом став похожим на недовольного бульдога, – как я понимаю, лучшего варианта у нас нет?

Последняя фраза майора прозвучала как вопрос, но, оставшись без ответа, этот вопрос понемногу стал утверждением. Веским и неумолимым, как падающий нож гильотины.

«Безнадежность, – подумал Харлоу, – вот наш главный враг. Не русские или немцы, и уж точно не безмозглые ящеры. Люди могут совершать чудеса и выбираться из самых безнадежных ситуаций, если четко указать им путь к спасению, пусть и со сколь угодно призрачными шансами. В противном случае приходит апатия, а вслед за ней – старуха с косой».

Сейчас капитан-лейтенант почти физически ощущал, как в кают-компании сгущается тяжелое облако, заставляя глаза офицеров тускнеть, а плечи – опускаться. Сидеть и ждать неизвестно чего – это совершенно не в традициях Королевского флота, всегда предпочитавшего активные действия пассивному ожиданию. «Увы, – с горечью подумал Харлоу, – здесь нет вражеского флота, который можно было бы найти и уничтожить…»

Хотя… капитан-лейтенант замер, словно пришедшая ему в голову мысль была дикой птицей, могущей упорхнуть прочь от неосторожного движения охотника.

– Лейтенант, – обратился он к сидевшему справа от него Томпсону, – скажите… тот выстрел из главного калибра, который вы успели сделать по русской канонерке… как вы считаете, насколько близко к борту лег снаряд?

По иронии судьбы, которую, впрочем, можно было бы объяснить рядом вполне объективных обстоятельств, в объединенном русско-немецком лагере как раз в эти минуты происходило аналогичное совещание. Аналогичным оно являлось еще и потому, что его участники также не видели в ближайшем будущем поводов для оптимизма.

– …итого: не считая тех, кто после оказания первой помощи вернулся в строй, на сегодняшний день в лагере имеется шестьдесят пять раненых и больных, – подытожил свой рапорт Билич, – из них большая часть – тяжелые. Мы с доктором Хеске, разумеется, делаем все возможное, но, – врач вздохнул, – возможностей у нас не так уж много.

Последнюю фразу Билич произнес довольно тихо, но сидевший рядом Обручев вполне отчетливо уловил выделенное доктором слово.

– Может быть, – подал голос Отто Шнивинд, – следует эвакуировать их на ваш корабль.

– А смысл? – горько усмехнулся Билич. – «Манджур» – не госпитальное судно. К тому же многие раненые могут попросту не вынести тягот подобного похода.

– Не говоря уж о том, – добавил Леттов-Форбек, – что у нас попросту не хватит здоровых людей организовать подобный… конвой.

– Да, согласен, – быстро сказал Колчак. Ему, несмотря на задетое пулей плечо, явно не сиделось на месте. – Вы закончили, доктор? Тогда я…

– Одну минуту, – неожиданно произнес Нергер, – возможно, мне показалось, но… герр доктор, вы ведь хотели сказать еще что-то, не так ли?

– Хотел, – кивнул Билич, – однако не уверен, есть ли в этом хоть какой-то смысл.

– Вы скажите, – раздраженно велел Колчак, – а уж мы решим, есть он или нет.

– Раз вы настаиваете, – с видимой неохотой произнес Билич, – то я скажу. Единственное место по эту сторону Разлома, где раненые могут рассчитывать получить помощь, – это английский броненосец.

– То есть, – повысил голос Колчак, – вы предлагаете сдаться?

– Я, – доктор вздернул подбородок, сверкнув при этом стеклами пенсне, – ничего не предлагаю. Вообще. Мне задали вопрос, и я дал на него ответ в меру моей скромной компетенции. На борту корабля первого ранга должен иметься лазарет, медикаменты в большем, чем у нас, количестве и номенклатуре. Возможно, там есть даже операционная. Если наши раненые окажутся там в течение ближайших дней, а вернее, часов, большая часть из них получит шансы остаться в живых. Если нет – они, скорее всего, умрут.

– А если они попадут в руки к британцам, их, скорее всего, расстреляют, – резко произнес Колчак, – или бросят на корм ящерам. Вы еще не поняли, доктор, что англичане здесь ведут войну на уничтожение? Ни попытки переговоров, ни даже требований капитуляции мы от них не видели. Только снаряды и пули, только смерть – вот единственный разговор, который они готовы вести.

– Но… – начал было доктор, затем скривился, словно от сильной боли, и с безнадежным видом взмахнул рукой. – Да, конечно… скорее всего, вы правы. Наверняка правы. Просто я не могу спокойно смотреть… – Доктор снял пенсне, нервным движением протер стекла о рукав и, водрузив обратно на нос, оглядел собравшихся. Встретиться с ним взглядом не решился никто – бесстрашно шедшие в бой люди отводили глаза, словно нашкодившие мальчишки.

– Не могу, – шепотом закончил Билич, – спокойно думать, что люди, которых еще можно было бы спасти, умрут.

– На самом деле это довольно простая задача. – Леттов-Форбек держал голову опущенной, так что его лица не было видно, но лейтенант цур зее был готов поклясться, что, несмотря на спокойно-рассудительный тон, майор сейчас улыбается. – Первое: если не доставить раненых на борт броненосца, они умрут. Второе: передать раненых британцам, тем или иным способом, также бесполезно. Вывод напрашивается сам собой, господа, – нам нужен броненосец, но без английского экипажа.

– Замечательный вывод, – фыркнул Колчак. – И что же вы предлагаете делать? Подплыть к «Бенбоу» на лодке и, вежливо постучавшись, предложить экипажу прогуляться на берег в полном составе? Или взять броненосец… на абордаж? – неожиданно севшим голосом закончил он.

– Совершенно верно, герр капитан! – подтвердил Леттов-Форбек.

Эффект от подобных заявлений обычно принято сравнивать с разорвавшейся бомбой. На несколько секунд в палатке воцарилась изумленная тишина, затем немецкие и русские офицеры заговорили хором, перебивая друг друга:

– Это же безумие…

– А почему бы и нет…

– У нас нет ни единого шанса…

– Тише, господа, тише, – повысил голос Нергер, – успокойтесь! Полагаю, майор, – обратился он к Форбеку, – вам стоит подробнее изложить свое предложение.

– Полагаю, да, – майор, вскинув голову, с вызовом глянул на собравшихся. – Все, как я уже сказал, просто. Даже не беря в расчет раненых… отсиживаясь в лагере, мы просто продлеваем агонию, господа. У нас не хватает воды и продовольствия. С добычей последнего я предвижу большие трудности, ведь сейчас канонада наверняка распугала большую часть потенциальной дичи, зато погибшие при обстреле ящеры вскоре привлекут хищников. К тому же, как я понял со слов герра Колчака, он считает, что его корабль вступал в бой броненосцем.

– Я еще не получил от лейтенанта Бутлерова полный рапорт, – Колчак мотнул головой, – но мы совершенно точно слышали залпы орудий «Манджура», и после этого британцы прекратили атаку.

– В любом случае, – вновь перехватил инициативу майор, – сейчас мы даже не можем быть уверены, что ваш корабль выдержит обратный путь через Грань. Остается «Ильтис»… но путь к нему лежит через английский броненосец. Это наш единственный шанс, господа, и мы должны воспользоваться им как можно скорее.

Сквозь колючие ветви проглядывала одинокая золотая звезда. Когда Мушкетов на миг скашивал глаза, чтобы бросить взгляд на жмущихся у костра товарищей, звезда пропадала, смытая рдяным пламенем над углями, но потом всегда возвращалась, мерцая и маня с непроглядно синего неба.

Найти подходящую расселину оказалось несложно; трудней было загородить все подходы к ней наспех обрубленными ветками – не столько для того, чтобы преградить путь хищникам, сколько чтобы насторожить часового шумом. Хотя костерок тлел, не угасая, и запах дыма пропитывал все вокруг, за шипастой баррикадой уже несколько раз что-то подозрительно шуршало.

Мичман Шварц ворочался во сне, жалобно поскуливая по-щенячьи. На закате Тале удалось привести его в сознание ненадолго: хватило только, чтобы напоить раненого тепловатой сладкой водой из железистого родника. Потом бедолага забылся снова; по крайней мере, так его не терзали мучительные головные боли после контузии.

Горшенин еще держался, с трудом сохраняя бдительность.

– Павел Евграфович, – не поворачивая головы, проговорил Мушкетов, – ложитесь уж. Я покараулю до полуночи, а потом вас разбужу. Так и будем меняться.

– Хорошо, – невнятно пробормотал боцманмат.

Он сполз по стене расселины, вжавшись в камень, чтобы не влезть случайно рукою в костер, отвернулся от углей, подложив под голову фуражку, и, кажется, тут же заснул. Тала давно свернулась в комочек, накрыв голову обеими руками, но геологу отчего-то казалось, что она не спит: смотрит из тени внимательным глазом, блестящим и черным, будто у вороны.

Мушкетов притянул за ремень поближе «трехлинейку», и приготовился к долгому ожиданию. Жесткое, едва прожаренное мясо тикбаланга тяжело лежало на желудке: ворочалось, скулило и, кажется, собиралось ожить. Во рту стоял привкус живицы. Говорят, греки, по примеру древних своих предков, сдабривают смолой вино, но, наверное, даже им не пришло бы в голову добавлять ее к мясу…

Сквозь скалу под ногами, сквозь сплошной камень докатилась, пронизывая кости до самого мозга, тошнотворная дрожь. Недра земли прогремели великанским бубном: «Р-рок!» И снова: «Р-рок! Р-рок!» Сверху, сквозь наваленные ветки, просыпалась горсть осколков. Мгновение казалось, что твердь содрогнется сильней, что стены расселины сомкнутся, размазав людей по камню, но все успокоилось так же быстро, как затрепетало. Моряки даже не проснулись.

Тала подняла голову. В глазах ее не было ни тени сна.

– Земля тревожится, – проговорила она вполголоса. – Димитри, ты говорил – это скверно?

– Скверно, что земля дрожит все чаще, – отозвался геолог. – Она может успокоиться сама… а может, и нет.

«Как же мне объяснить тебе, – подумал он, – что мы сидим на краю затопленного вулканического кратера? Там, на дне Зеркальной бухты, морская вода остужает подземный жар… пока. Но что случится, когда из-под каменной пробки прорвется раскаленная лава? Когда-то на месте бухты высилась гора, подобная камчатским сопкам. Давнее извержение срезало ее до самых корней, оставив только невысокий кратерный вал. Каким будет следующее? И не придется ли палеонтологам будущего извлекать из окаменевшего пепла вместе с костями динозавров человеческие скелеты?»

Коса слева от прохода в Зеркальную бухту собственного названия пока не имела. Ни один из штурманов трех кораблей, нанося ее на карту, не счел нужным удостаивать узкую полоску камней отдельного именования. Даже динозавры не слишком интересовались ею – в безумном хаосе изрезанных ветром и водой прибрежных скал ютились лишь сордесы да более мелкие ящерочайки.

Впрочем, обосновавшихся в этих скалах на рассвете двух русских моряков такое скудное соседство более чем устраивало. Рассказов спасенных с «Фальконета» – а их матросы вдосталь наслушались за последнюю неделю – было вполне достаточно для осознания простой истины: человек, пусть даже вооруженный, на этом берегу всего лишь добыча. Это понимал и лейтенант Бутлеров, однако доисторические чудовища сейчас волновали его куда меньше чудовищ эпохи пара и электричества. Уводить корабль прочь от Зеркальной было нельзя, это бы оборвало и без того донельзя проблемную ниточку связи с обосновавшимися на берегу. Но и по-прежнему дрейфовать в прямой видимости выхода из бухты стало слишком рискованным делом. Как явствовало из найденного лейтенантом в кают-компании справочника Фреда Джейна, когда-то в далекой корабельной юности «Бенбоу», «поддав жару» форсированным дутьем, разогнался на мерной миле аж до семнадцати с половиной узлов. Конечно, сейчас он вряд ли смог бы развить больше пятнадцати, однако для «Манджура» и этот результат был совершенно недосягаем даже в лучшие годы. Сейчас же, с наскоро заделанной пробоиной, старая канонерка и вовсе напоминала прикованного к ядру каторжника. Решись англичане устроить гонку, спасением для «Манджура» могли бы стать только рифы на мелководье… и солидная фора на старте, чтобы не оказаться от этого самого мелководья отрезанной. Именно эту фору и должны были обеспечить высланные на край бухты матросы: марсовый Глушко и комендор Каас.

Посылая их на берег, Бутлеров руководствовался исключительно практическими соображениями: для несения дозора нужны были люди с хорошим «цепким» зрением, чтобы, подменяя друг друга, вовремя заметить подготовку «Бенбоу» к выходу. Впрочем, если бы он задался целью подобрать из оставшейся на канлодке части экипажа двух наиболее несхожих меж собой матросов, результат вряд ли был бы иным. Пошедший на флот «в охотку» и оставшийся на сверхсрочную, Мартин Каас вырос в прибрежной деревушке и в море с отцом вышел первый раз едва ли не раньше, чем научился твердо стоять на суше. Ну а уроженец полтавского села Степка Глушко до восемнадцати лет и не задумывался, что где-то на свете бывает больше воды, чем в их речушке во время весеннего половодья. Даже внешне эти двое были полной противоположностью друг другу – невысокий плотный эстляндец и широкоплечий хохол. За неполных пять часов до мысли о смертоубийстве они дойти не успели, но антипатией друг к другу напитались доверху. И если Каасу достаточно было просто терпеть назойливость напарника, то для Степана невозможность «покалякать по душам» была сродни особо изысканной китайской пытке.

– А все ж таки я полагаю, Мартин Оттович, – в очередной раз попытался он завязать разговор, – зря нам топоры не выдали. Карабин, он против человека хорош, спору нет, а от зверя отбиться топором али багром сподручнее вышло бы? Как полагаете?

Поглощенный наблюдением за «Бенбоу», комендор ответил после паузы – настолько длинной, что Глушко уже почти решил, что эта попытка закончилась так же, как три предыдущих.

– Полагаю, что карабином все-таки убить проще, – сказал он. – Просто надо уметь попадать.

– Вот-вот, золотые ваши слова, – поторопился закрепить успех первой реплики Степка. – Если попасть. А если эти твари впрямь такие верткие, как сказывают азиаты, ты ж поди, попади. Опять же, ходят они стаями – пока одного стрельнешь да затвор начнешь дергать, трое других уже глотку тебе драть поналезут. То ли дело багор – им, если замахнешься удачно, сразу троих по хребтам огреть можно.

– Можно, – задумчиво подтвердил Каас, не отрываясь от бинокля, – однажды я видел в Шанхае китайского монаха с шестом. Он вращал его очень быстро, как… – Эстляндец замолк, подыскивая подходящее сравнение, и наконец нашел: – Спицы велосипедного колеса.

– Та шестом и я могу крутануть, – пренебрежительно бросил Глушко, – а вот дядька мой Онисим, дай ему бог здоровьичка, бывало, как возьмет оглоблю да как вжарит. Помню, сцепились они по пьяной лавочке с кузнецом, а тот и сам не хлипкого десятка, подковы рукой гнет на раз…

– Но карабин, – словно не слыша последней фразы напарника, упрямо продолжил комендор, – все равно лучше. Из него можно стрелять.

– Тю! – разочарованно сплюнул Степка. – Толкуешь-толкуешь, а все без толку. Чем же он лучше выходит, а? Ну да, стрельнуть можно, да попасть сложно. Да и потом, если звери здешние и впрямь навроде птиц, так им и голову снести мало. У нас, помню, курицы безголовые аж до конца огорода через все грядки доскакивали…

– Лучше, чтобы стрелять по людям, – заявил Каас и, пока марсовый, разинув рот, переваривал услышанное, пояснил: – Британцы плывут сюда. Шлюпка и катер.

– Ну-ка, – подскочив к эстлянцу, Степка выхватил бинокль. Паровой катер со шлюпкой на буксире и впрямь держал курс точно на их косу. На миг Глушко поймал встречный взгляд рыжего британца, стоявшего за митральезой, – и немедленно сполз вниз, испугавшись, что и тот, другой, тоже разглядит среди камней предательский блеск оптики.

– И точно, сюда курс держат, – прошептал он. – С дюжину, не меньше. И пулемет у них…

– Девять человек, – педантично уточнил Каас, забирая назад бинокль. – Шестеро в шлюпке и трое на катере. Я посчитал.

– Что ж делать-то, а? – От возбуждения Глушко вскочил и принялся бегать на пятачке между валунами. – Сигналить или как? Приказ-то был – жечь фальшфейер, только если броненосец пары разведет.

– Совершенно верно, – подтвердил эстляндец. – Жечь нельзя.

Марсовый уже и сам сообразил, что зажженный сигнальный огонь им не поможет – завидев его, «Манджур» начнет уходить прочь.

– А как же быть-то, Мартин Оттович? Вплавь до «Манджура» навряд ли сдюжим, а в лагерь к капитану топать дороги не знаем. Разве что вдоль берега отойти, да оттуда нашим хоть как-то знак подать, чтобы шлюпку выслали.

– Для этого придется уйти с косы, – возразил комендор. – И наблюдение за броненосцем сделается невозможным. Мы должны оставаться здесь.

В глубине души Степка подозревал, что ему ответят именно так. Как сознавал и то, что лучшей альтернативы у них попросту нет. Шансов уйти по узкой полоске скал почти не было – прежде чем они дойдут хотя бы до середины косы, британцы успеют высадиться, наверняка заметят их и преспокойно расстреляют в спину. По всему выходило, что здесь и сейчас им придется дать бой.

– Англичанам про это сказать не забудьте, – хмуро произнес он вслух. – Может, они нам остаться разрешат, да еще кофием поделятся.

Каас не ответил – осторожно высунувшись из-за камня, он разглядывал приближающихся британцев.

– Их десять, – после минутного молчания сообщил он. – На катере не трое, а четверо. Десять, это не так уж много, Степан.

– Может, кому и немного, – отозвался Глушко, – да нас-то всего двое…

– Попробуйте считать по-другому, – эстляндец едва заметно улыбнулся. – Каждому из нас надо всего лишь отстрелять одну обойму. Когда они подплывут на сто метров, мы начнем стрелять, из-за укрытия, – Каас похлопал рукой по скале, – а они будут в шлюпках как на ладони. Здесь хорошее место, Степан. Просто найдите себе подходящий камень и не жгите патроны зря.

Нехитрый план комендора был хорош всем, кроме качества исполнителей. Едва британцы оказались в кабельтове от берега, как нервы Глушко, и без того издерганные долгой «вахтой» в обществе молчаливого эстляндца, попросту не выдержали остроты момента. Выпрямившись во весь рост, он с бессвязным ревом принялся стрелять в сторону катера.

Ответный залп последовал незамедлительно – наученные опытом прошлых высадок, морпехи заранее взяли на прицел скалы по курсу. Еще секундой позже сухие щелчки энфильдов перекрыло злое татаканье митральезы. Первая же очередь перечеркнула Степку от плеча до плеча – отброшенный пулями, он упал навзничь, удивленно глядя на плывущие в вышине перья облаков.

Убивший его британец ненадолго задержался на этом свете – пуля в плечо заставила его выпустить рукоятки митральезы как раз в тот момент, когда рулевой катера до упора зажал румпель, уводя катер из-под обстрела. Всплеск, соскользнувшие с досок борта пальцы и отчаянный, почти мгновенно захлебнувшийся крик – оглянувшийся назад рулевой увидел только качнувшуюся на волне бескозырку.

Мартин Каас успел выстрелить пять раз, прежде чем катер оттащил шлюпку прочь от берега. Затем он подошел к убитому Глушко и, встав на колени, принялся читать молитву – лютеранскую, но, как посчитал комендор, в данном случае это не имело ровно никакого значения. Господь примет всех.

Закончив, он выгреб из карабина и карманов покойника оставшиеся патроны и поднялся выше, почти на гребень. Британцы тем временем разделились – катер на малом ходу заходил со стороны пролива, готовясь осыпать враждебные скалы свинцовым градом, а отцепившаяся шлюпка по широкой дуге выгребала к середине косы.

Это был подарок, на который комендор почти не надеялся, – возможность принять последний бой с врагом почти на равных. Сыграла ли тут роль жажда мести, британская спесь или, наоборот, холодное осознание того, что забившийся между камней одинокий стрелок почти неуязвим для артиллерии, – Каас не знал, да и ему это было неинтересно. Его вселенная сжалась до узкой расщелины между камнями, планки прицела и нескольких шагов голой скалы, которых – он был твердо уверен в этом – британцам не миновать.

Он успел снять двоих и упустить одного, когда, забивая очередную обойму, расслышал скрежет металла справа, из-за спины. Те, с катера, оказались хитрее, чем он думал, – не видя вспышек выстрелов, они поняли, что стрелок закрыт от них, и тоже полезли на скалы. Развернувшись, Мартин пальнул в упор, и почти сразу же на него сзади навалилось что-то большое, тяжелое, хрипящее. Удар в спину бросил комендора вперед, на скалу, он попытался приподняться – и обмяк, уже окончательно, не чувствуя ударов ножа, которыми его добивали.

Первое действие следующего акта разыгравшейся на берегах Нового Света драмы закончилось. В активе у русских были четверо сраженных пулями эстляндца британских матросов, англичане же записали себе в плюс очищенную от вражеских наблюдателей косу.

К утру мичман Шульц так и не пришел в себя. По крайней мере, до той степени, чтобы подняться на ноги. Дмитрий Мушкетов решил считать хорошим признаком уже то, что контуженый время от времени открывает глаза и даже узнает – правда, почему-то одного Горшенина. Филиппинку Шульц упорно считал китайской прачкой, а на самого геолога только подслеповато щурился разноцветными глазами, левым – нормального серого цвета, а правым – красно-черным: красный от лопнувших сосудов белок и огромный неподвижный зрак. Выглядело жутковато. Попытки объяснить, что случилось и почему пострадавшего не слушаются руки-ноги, кончались ничем: мичман кивал, кривясь от боли, и тут же забывал все и заново принимался бормотать что-то жалобное и невнятное.

– Однако же надо идти, – повторил Горшенин грустно.

– Понесем по очереди? – предположил Мушкетов, с сомнением поглядывая на рослого молодого офицера. Как его смог дотащить от места боя невысокий худой боцманмат – оставалось загадкой, потому что вчера они вдвоем замучились волочить раненого до расселины каких-то двести шагов. – Один несет, второй с винтовкой охраняет?

– Пожалуй… – неуверенно отозвался моряк. Кажется, и ему вчерашний подвиг представился неповторимым.

Геолог вдруг замер, пристально глядя на Шульца.

– А знаете что, Павел Евграфович, мы с вами два… хм… умника. Нам бы сейчас что пригодилось?

– Лошадь бы пригодилась, – хмуро ответил боцманмат. – Привязать к седлу…

– А не пасется ли поблизости какой-нибудь тератавр? – риторически поинтересовался Мушкетов. – Вашу Катю без особого труда удалось подвести под вьюки. Так, может, они все настолько смирные?

Моряк потер шею.

– Да, – признал он, – Катю бы сюда – за полдня, пожалуй, добрели бы до лагеря. Однако ж ловить ее… кабы не дольше провозимся.

– Ну, – рассудительно заметил геолог, – если не увидим поблизости тератавров – сразу станет понятно, что ловить долго и проще на руках нашего подопечного отнести.

– Так и порешим.

Горшенин подхватил раненого за плечи и с трудом, не без помощи Мушкетова, взгромоздил себе на спину. Ноги Шульца при этом волочились по земле.

Однако, когда путники выбрались из расселины, где провели ночь, вначале показалось, что затея геолога кончится пшиком. Там, где еще вчера ящеры паслись стадами, наутро простерлось загадочно опустевшее редколесье. Птицы голосили по-прежнему, и стрекотали насекомые, но ни одного зверя крупней кролика вокруг не было видно, за исключением сордесов, по-прежнему набивавших утробы падалью.

– Однако, – в растерянности проговорил Горшенин, опуская свою ношу наземь. – Куда они все подевались?

– Я, кажется, знаю, – мрачно ответил Мушкетов. – Землетрясение было ночью.

– Не может такого быть, – уверенно заявил моряк. – Пока мы на берегу прохлаждались, трясло раза три. И никто не разбежался.

– То просто трясло, – убежденно проговорил геолог. – Звери чутко распознают опасность. Настоящую. Скоро случится извержение.

Он обернулся в сторону невидимого за кратерной грядой залива, прикрывавшего зеркальной гладью темную хтоническую глубину.

– И нам к этому часу лучше бы оказаться подальше от этого проклятого места.

Мушкетов с трудом поднял голову. Плечо мичмана врезалось ему в скулу.

Какое там «полдня», думал он, пытаясь стряхнуть заливавший глаза пот. Это поутру казалось, что до нового лагеря они доползут через пару часов после полудня. По мере того как маленький отряд огибал перепаханную британскими снарядами пустошь, перспектива растянуться в палатке и заснуть, не чувствуя за спиной угрозы, отдалялась все быстрей. Идти по редколесью налегке было нелегко; волочить на спине бессильного Шульца – почти невозможно. А уж когда мичман приходил в себя ненадолго, приходилось, бросив все, останавливаться и вдвоем удерживать бьющегося в бреду моряка: один хватал его за руки, второй зажимал ему рот, чтобы крики не привлекли ящеров.

Хотя ящеров как раз и не было видно поблизости. Даже сордесы разлетелись, терзая небеса воплями мучимых душ. Странная тишина накрыла редколесье.

Поэтому, когда буро-зеленое бревно перед Мушкетовым открыло желтый козлиный глаз, геолог совершил отважнейший поступок.

Он не заорал.

Возможно, ему бы удалось заметить зверя прежде, чем он едва не наступил тому на голову, но, когда волочишь на спине шесть пудов русского офицера, вокруг себя не видишь ничего. Горшенин и Тала, должно быть, увидали ящера раньше, и геолог обогнал их на несколько шагов, но предупредить товарища окриком не могли – а ну как тварь испугается?

– Тикбаланг, – почти беззвучно прошептала филиппинка, медленно поднимая ружье к плечу.

Молодой, судя по размерам, динозавр заметно уступал ростом взрослым особям. И, кажется, раненный. Зверь лежал, подтянув под себя передние лапы и прижав к бокам задние, будто огромная собака, в узкой провалинке, почти скрытый кустарником, отчего путешественники и не приметили его прежде. Аршинная плоскогубая башка колыхалась над стлаником, будто на пружинке – вверх-вниз, вправо-влево, поглядывая на людей то желтым, то черным глазом.

Да он контужен! – понял геолог. Как Шульц. Зрачки разного размера. Все стадо накрыло разрывом, посекло осколками, а этот уцелел, отполз в сторону и отлеживался, пока его не спугнули.

Вслед за этой мыслью пришла другая: у Мушкетова не было оружия. С винтовкой на спине тащить раненого было очень неудобно, и свое ружье он отдал Горшенину. И даже если открыть стрельбу, зверь успеет затоптать близко стоящих охотников. Вся надежда на то, что чудовище не станет нападать. В конце концов, оно травоядное…

С тяжелым вздохом динозавр приоткрыл пасть. Из-под жестких губ виднелись зубы: острые, мелкие для такого крупного зверя, предназначенные не для того, чтобы жевать. Эти зубы, как видел геолог двумя днями раньше, легко перекусывали ветки псевдолиственниц. Такому палец в рот не клади.

И тут зверь начал подниматься. Зашуршал, заскрипел стланик, разлетелись по сторонам веточки и хвоинки, а ящер все лез и лез наверх, пошатываясь на непослушных лапах.

«Может, оно нас боится, – без особой надежды подумал Мушкетов. – Может, оно выберется из ямы и убредет?»

Чудовище поднялось во весь рост, оторвав от земли передние лапы. Зелено-бурые бока ящера надулись на вздохе, но из пасти не донеслось ни звука. От зверя несло смолой и куриным пометом.

«Только не стрелять!» – взмолился мысленно геолог. Он помнил, как живучи жители Земли Толля, как пытался ползти такой же тикбаланг с дважды переломанным позвоночником. Если тварь взбесится, она успеет размазать неудачливых людишек в промокашку, прежде чем те уложат ее огнем из винтовок. Если уложат.

Пригнувшись, молодой ученый осторожно свалил бессознательное тело мичмана Шульца с плеча на мягкий, прогнувшийся стланик.

Внезапным движением ящер опустился обратно на все четыре лапы. Хрустнул под тяжестью копыт стланик. Башка, и правда напоминавшая в таком ракурсе голову гигантской лошади, боднула геолога в грудь с такой силой, что тот едва не повалился с ног.

Мы ему мешаем, понял Мушкетов. Мешаем затаиться и прийти в себя. Как же его отогнать, чтобы проклятая тварь не сочла людей угрозой, вроде стимфалиды, и не набросилась? Отойти самим не получится – зверь выйдет из себя раньше.

– Пошла прочь, – неуверенно проговорил геолог. – Кыш.

Голоса его не испугался бы и заяц.

Широкие ноздри раздулись. Ящер трубно выдохнул-всхрипнул, приоткрыв пасть и обдав человека канифольным духом.

– Сейчас я ей… – Горшенин клацнул затвором.

– Не надо! – Мушкетов вскинул руку и застыл, вспомнив, что ящеры пугаются всего, что может напомнить о стимфалидах. – Затопчет.

Зверь вновь попытался боднуть назойливое двуногое, но промахнулся. Ящеру было дурно, ящера пошатывало.

– Пошла прочь! – уже увереннее прикрикнул геолог.

Ему пришло в голову врезать ящеру, точно корове, по чувствительному носу, но о грубую шкуру запросто можно было рассадить пальцы, а зверь бы ничего не почувствовал. Зато на поясе у Мушкетова висел, сложенный вчетверо, длинный кусок веревки, который они с Талой подобрали в лагере, да так и не нашли применения. Вот теперь ей нашлось дело.

Наскоро накинув одну из веревочных петель вокруг запястья для верности, геолог покрепче стиснул импровизированную плетку и со всех сил протянул ею динозавра по тупому рылу.

Вот этого делать не следовало категорически.

Огромный зверь приоткрыл пасть, и одна из петель веревки насадилась по всей длине на мелкие острые зубы-гвозди. От боли и неожиданности ящер поднялся на дыбы вместе с зацепившейся плеткой, но вырвать ее из рук геолога не сумел – веревка намертво охватывала тому запястье.

Вместо этого оторвался от земли сам Мушкетов, оторвался и повис на одной руке, врезавшись боком в шершавое плечо динозавра, не в силах ни вывернуться, ни отцепиться.

Ящер не был очень крупным – метров семь вместе с хвостом. Это значило, что, когда чудовище встало на цыпочки, пятки геолога оторвались от земли на высоту человеческого роста. Свободной рукой Мушкетов уцепился за спинной гребень ящера, потому что иначе его возило бы лицом по усыпанной костяными бляшками шкуре.

Это спасло ему жизнь.

Вновь грохнувшись окарачь, зверь решил, что с него довольно. Непонятные, опасные твари выгоняли его из логова, одна из них набросилась, вцепилась в спину, точно стимфалида, и все инстинкты требовали бежать куда глаза глядят, спасаться, пытаться сбросить хищника. Длинным прыжком сорвавшись с места, ящер перешел на стремительную, валкую иноходь, встряхиваясь время от времени всем телом.

Вжавшись в колючий жесткий бок, геолог до крови на пальцах стискивал торчащие под грубой кожей костяные наросты. Он понимал, что, если отпустит сейчас дрожащую под рукой опору, его сбросит под ноги мчащемуся чудовищу, а проклятая веревка не даст ни откатиться, ни отбежать, и даже если тварь не раздавит в паническом бегстве, то разметет по кустам и кочкам, не в силах оторваться от источника своего ужаса, как котенок бежит от привязанной к хвосту консервной банки…

Дюйм за дюймом Мушкетов подтягивался, упираясь коленом в кривые, острые ребра ящера, пытаясь вскарабкаться на гребнистый загривок, а мимо пролетали ветви, что-то трещало и ломалось по сторонам. Тварь подпрыгнула на бегу, геолог рванулся вперед и вверх, забросил ногу и разом оказался на вершине. Позвоночный гребень тупой пилой прошелся по бедру изнутри, Мушкетов задохнулся от боли, но теперь ему оставалось только держаться, стиснув коленями тощую спину динозавра.

Проклятая скотина летела, не разбирая дороги, сквозь подлесок, поперек оврагов и промоин, казалось, что она вот-вот переломает себе лапы, но нелепый ее аллюр оказался очень устойчивым. Передние ноги едва касались земли кончиками копытец на каждом шаге: опора приходилась на задние.

Вот теперь геолог в полной мере ощутил на себе суть поговорки «оседлать тигра». Забраться на спину несущейся твари удалось, хотя и чудом, но как оттуда слезть? Особенно пока проклятая веревка держится у ящера в пасти, точно приклеенная! И даже отпустить ее нельзя, потому что захлестнувшая запястье петля при сильном рывке может запросто оторвать кисть руки напрочь.

Мушкетов дернул посильнее, рассчитывая, что веревка или слетит с острых скользких зубов, или в конце концов порвется. Ничего подобного не случилось. Ящер только вскинул плоскую голову и замотал ею на бегу, едва не сдернув геолога с насеста.

На спине у ящера приходилось лежать, припав к острым зубьям гребня, иначе седока вмиг бы смахнули бьющие по затылку ветви. Перед глазами вздымались ходящие под шкурой бугры мышц. Сама шкура казалась странным произведением искусства: будто орды безумных гномов набили на нее мириад костяных заклепок размером с самую мелкую горошину. Каждая бляшка в отдельности едва выступала над кожей, но вместе они работали не хуже наждака. Ладонь, щека, колени и бедра геолога уже были рассажены в кровь, и Мушкетов отгонял от себя мысль о том, что случится, если хищники Земли Толля чувствительны к ее запаху. Впрочем… на падаль у старого лагеря слетелись только стервятники, остальные или не учуяли добычи, или, что скорей, разбежались.

«Да когда же ты выдохнешься, проклятая? – мысленно обратился ученый к своему скакуну. – Чтоб ты замертво пала. Чтоб ты ногу сломала. Чтоб тебе дракон голову откусил».

Эту мысль сменила другая: даже если все желания сбудутся прямо сейчас – что потом? Он окажется посреди враждебной равнины, без оружия, неведомо где…

Геолог чуть приподнял голову. Солнце светило в правую щеку. Получалось, что бешеная скотина несет его почти туда, куда бы и хотелось, – в сторону нового лагеря, лишь немного забирая южнее.

И тут его озарило.

Иногда бывает так, что две проблемы в сумме решают одна другую. Да, он не может спрыгнуть с несущегося динозавра и не сумеет выбраться живым с просторов Земли Толля… но если проклятая ящерица добежит до русско-немецкого лагеря, ее пристрелят часовые. А оттуда уже можно будет выслать на подмогу оставшимся на месте вчерашнего боя Горшенину и Тале охотников и носильщиков.

Осталось только придумать, как сбить тупоголовое животное с курса.

Единственным инструментом для этого оставалась веревка.

Уздечка.

Упираясь всем телом в спинной гребень ящера, геолог изо всех сил потянул за веревку, оттаскивая морду ящера налево. Тварь уперлась, замотав уродливой башкой, но для этого ей пришлось сбавить ход и – о чудо! – немного податься в сторону, чтобы избавиться от назойливого давления. И еще немного. И еще.

– Вперед! – прохрипел Мушкетов пересохшим горлом, чувствуя, что скакун начинает уставать. – Вперед, тварь! Н-но!

Тикбаланг заверещал пронзительно и хрипло, прибавляя ходу.

Деревья расступились, выпуская зверя и его наездника на равнину. Солнце плеснуло в глаза текучим золотом, брызгаясь под напором ветра. Мимо проносились приземистые кусты, увешанные тяжелыми гроздьями невзрачных ржавых шишек. Над горизонтом, в сказочной дали, маячили голые вершины срединного хребта островной гряды.

Геологу уже начинало казаться, что его безумный план увенчается успехом. До лагеря не могло оставаться больше пары-тройки верст – в моменты, когда валкая иноходь ящера прерывалась особенно длинным прыжком, Мушкетову мерещилось вдалеке что-то, чему не было места на мезозойском просторе, смутное пятно на зеленом фоне. Он еще раз дернул за веревку, поправляя курс невиданного скакуна.

И тут ящер закричал снова, мотая на ходу головой. К зверю словно вернулись свежие силы: чудовище прибавило скорости, припадая к земле грудью и загребая мох передними лапами.

Из зарослей по правую руку вынеслись, раскинув крылья, три стимфалиды.

До этого Мушкетову казалось, что его скакун мчится с предельно возможной для динозавра скоростью, сравнимой с несущейся галопом лошадью, – и даже это достижение казалось ему фантастическим для тяжеловесных зверей мелового периода. Ящеры были огромны, ужасны, могучи… но не слишком быстры. Обручев на его месте не совершил бы такого просчета. Только теперь геолог понял, насколько ошибался. Тикбаланг несся из последних сил, задние ноги ходили, точно паровозные шатуны, а стимфалиды нагоняли.

Раскинув передние лапы, хищники парили над равниной, едва не отрываясь от земли в стремительном броске. Вряд ли им под силу было бы поддерживать такой темп долго, но сейчас расстояние между ними и добычей сокращалось на глазах.

Все исчезло для геолога, кроме бьющего в лицо ветра и хриплого скрежета за спиной. Стимфалиды перекликивались немецкими голосами, обходя потерявшего соображение тикбаланга с обеих сторон – две справа, третья слева, две отвлекают внимание, третья готовится к броску. Так гонят измученного лося волки в заснеженном лесу. Вот только добыча пернатых тварей была гораздо крупней какого-то сохатого. Царапающий душу скрип разбился какофонией многоголосого щебета. Полуобернувшись, Мушкетов увидел, как взвивается перед стремительным броском вожак маленькой стаи, раскинув когтистые лапы.

На размышления не было времени. Геолог действовал инстинктивно, повинуясь велению казацкой крови, и, хотя в руках у него не было шашки – да и не учился он рубить лозу, – удача оставалась на его стороне. Опершись одним коленом о жесткую холку, он встретил стимфалиду пинком прямо в ощеренную пасть. Крыльные когти полоснули по лодыжке, располосовав штанину и кожу под ней, но тварь не удержалась, отлетела назад под удар плоского, негнущегося хвоста.

Оставшиеся две стимфалиды взвизгнули хором. Мушкетов ожидал, что твари отстанут, раз охота не задалась, но те продолжали мчаться рядом, не отставая. Неужели у них хватит выносливости не догнать, так загнать ящера? Или просто они не в силах быстро сменить тактику?

Одна из хищниц повернула голову, встретилась взглядом с притулившимся на холке у великана человеком. Зрачки полыхали расплавленным золотом. Нет, понял геолог. Их ведет мстительная злоба. Они не отступятся, пока не добьются своего – или не лягут, обессилев вконец.

И в этом есть своя польза, понял геолог. Потому что твари гонят тикбаланга туда, куда направил его сам Мушкетов, – в направлении лагеря. А там их встретят пулями.

Мощные лапы тикбаланга на бегу отбивали рваный ритм цыганской пляски. Соскальзывали с чешуйчатого гребня окровавленные руки, и одна мысль билась в голове геолога: только бы продержаться, только бы не повиснуть на проклятой веревке приманкой для кровожадных тварей.

Лагерь виднелся впереди – высокая баррикада из вывороченных кустов, рассеченная узкими проходами, похожими на бойницы. Мушкетов дернул за узду, пытаясь отвернуть своего скакуна, но тот, обезумев от ужаса, несся прямо на стену. Геолог не знал, что хуже – если тварь попытается перепрыгнуть преграду, сбросив седока, или попытается протаранить ее. Но ему не оставалось ничего иного, как держаться крепче. Стимфалиды, начавшие было отставать, рванулись вперед.

До тикбаланга дошло, что вперед дороги нет, лишь когда до баррикады оставалось с полсотни метров. Ящер резко взял влево, едва не затоптав упорхнувшую с пути стимфалиду. Вторая поднырнула под великанский хвост. Их мерзкий щебет звучал у самых пяток геолога. Вот-вот одна из тварей соберется с духом для решительного прыжка, и тогда Мушкетову останется лишь уповать на фортуну. Или приготовиться к рукопашной схватке, зубами и когтями, с тварью, намного лучше наделенной и тем и другим, на спине бегущего динозавра.

А потом загремели выстрелы, сливаясь в очередь.

– Что вы там высматриваете так внимательно, Александр Михайлович? – спросил Обручев, поднимая голову.

Геолог так увлекся разбором и каталогизацией образцов, что лишь через полчаса заметил, что его товарищ сидит в одной позе, не сводя взгляда с нависающих над палаткой ветвей местной магнолии.

– Тш, – цыкнул Никольский, не оборачиваясь. – Спугнете.

– Кого? – вполголоса поинтересовался Обручев, пытаясь рассмотреть, о ком идет речь.

– Козодоя, – ответил зоолог коротко.

– Да вы шутите!

От фауны Нового Света можно было ожидать всяких чудес, но пока что настоящих птиц ученые здесь не видели. Как, впрочем, и настоящих млекопитающих – похожее на крысу существо, покусившееся на немецкие запасы провизии и убитое бдительным поваром, оказалось сумчатым, а в брюхе пухлобокой землеройки, точившей корни под одной из палаток, обнаружились при вскрытии неотложенные яйца.

– Меня вчера смутил наш революционер, – пояснил Никольский. – Говорил: матросы несколько раз видели мельком козодоев. Я начал приглядываться, и вот… смотрите.

– Ничего не вижу, – признался Обручев, придвигаясь поближе.

– На вон той толстой ветке, у самого ствола, – показал зоолог. – Почти сливается с корой.

– Все равно не… Подождите!

Приплюснутый нарост на ветке пошевелился.

– Сейчас я его… – пробормотал Никольский, напрягаясь. – Есть!

Обручев заметил в руках товарища сачок для ловли бабочек, только когда белый муслиновый мешочек поймал в полете сорвавшееся с ветки существо. Послышался сдавленный писк, но зоолог уже накрыл бьющуюся в складках добычу для надежности еще куском ткани.

– Вот теперь ты от меня никуда не денешься, – с удовлетворением промолвил Никольский.

– А что вас так привлекло в этом… козодое? – поинтересовался геолог. – Мы уже немало видели здешних не вполне птиц… как бы их наречь, не думали еще? Ornithoides? Paraves?

– Последнее будет получше, но по-русски звучит неудачно. Что за слово такое – «параптицы»?

– Нептахи, – хмыкнул Обручев. – Но вы не ответили.

– Ну, если вы не заметили, перед нами вовсе не птица. И даже не, э, нептаха. – Никольский лихо щелкнул пальцем по шевелящемуся комку ткани. – Не трепыхайся! Да, о чем это я? Сейчас распутаю нашего пленника, и сами увидите, какая нам интересная добыча попалась.

Он осторожно запустил руку под складки.

– А главное, – продолжал он, – она живая, и я надеюсь сохранить ее в таком виде до самого возвращения. Понимаете ли, Владимир Афанасьевич: рисунки, кости, заспиртованные образцы – это прекрасно, но разве не лучше ли было бы доставить в Петербург живое подтверждение нашим словам? Если, – добавил он справедливости ради, – мы найдем, чем кормить это существо. Насекомоядные обычно хорошо переносят неволю… Как думаете, что со мной сделают господа офицеры, если я начну выращивать мясных червей?

Геолог поморщился.

– Как бы в таком случае нашему «Манджуру» не повторить судьбу одного броненосца с Черноморского флота, – ответил он. – Ну, показывайте ваше чудо… в перьях. Или без перьев.

– Как бы оно меня за палец… – озабоченно пробормотал Никольский. – Ну, смотрите.

Жестом фокусника он сдернул муслиновый сачок. На тыльной стороне его ладони трепыхалось, пытаясь вырвать из человеческих пальцев заднюю лапку, престранное животное.

Конечно, это была не птица. В первый момент Обручеву показалось, что перед ним летучая мышь. Только попавшая под паровой каток. Потом он понял свою ошибку. Это существо и к млекопитающим не могло иметь отношения, невзирая на мягкую серо-бурую шерсть, покрывавшую все его тельце, за исключением самых краев кожистых перепонок. Вдоль хребта тянулись две темные полосы, сливаясь вместе черной кисточкой хвоста.

– И впрямь чудо, – довольно заметил зоолог. – Какой красавец, гляньте только.

– Но ведь это птерозавр, – осторожно промолвил Обручев.

– Именно! – Никольский сиял, как начищенный пятак. – Крылатый ящер. Хотите сказать, что мы уже наблюдали сордесов вблизи и даже вскрывали?

Геолог кивнул, не сводя взгляда со зверюшки. Существо упорно стремилось вырваться из рук, но не дергалось отчаянно, как можно было бы ожидать, а потягивалось всем телом размеренно, как живой метроном.

– И тем не менее это крохотное создание гораздо интереснее огромных сордесов, – заключил Никольский. – Вот оно как раз представляет собой эволюцию в действии.

Обручев молча поднял брови.

– Судите сами, – пояснил зоолог. – Мы видели множество разнообразных… нептах, помилуй меня боже, привязалось слово! И все они были небольшого размера: самым крупным, пожалуй, можно считать ихтиорниса. Встречали также птерозавров нескольких видов. Все они были огромны и весьма схожи обликом и образом жизни. Объяснение такой картине я вижу только одно: птицы, еще не развив свои преимущства полностью, уже начали вытеснять птероящеров в те ниши, откуда выбить их будет не так легко – например, крупных крылатых охотников и падальщиков. Существо, которое мы так своевременно поймали, должно быть, реликт тех времен, когда птиц еще не существовало и за насекомыми охотились хищники другого рода. Смотрите, как здорово оно приспособлено к воздушной охоте!

На взгляд Обручева, мохнатое создание было приспособлено к тому, чтобы пугать впечатлительных барышень, хотя было в нем и своеобразное очарование, свойственное мелким пушистым зверюшкам. Огромные темные глаза смотрели жалобно – пока не замечаешь, что в них нет ни единого проблеска мысли. А уж когда существо приоткрывало широкую жабью пасть, шевеля перистыми усиками и обнажались мелкие острые зубы, всякая симпатия умирала напрочь.

– Насчет отсутствия крупных птиц вы не совсем правы, – заметил геолог. – В канзасских отложениях сантонского яруса – середины верхнего мела, – исследованных Маршем, найдены остатки гесперорниса, своеобразного мелового пингвина: нелетающий рыбоядный… хм. А ведь вы правы. С трудом могу представить себе ныряющего птерозавра. Птицам проще эволюционировать в плавающие формы, в то время как летательная перепонка не годится для ныряния и с трудом позволит оторваться от воды. Мы же видели, что сордесы хотя и выхватывают добычу из моря, но волн при этом крыльями не задевают.

– Вот вам и срез эволюционного процесса, – отозвался Никольский. – Когда более гибкая группа начала вытеснять менее гибкую, но процесс еще не завершился. Эти милейшие создания будут существовать до тех пор, пока существует их добыча – крупные сетчатокрылые, и пока… – он сбился, формулируя мысль, – пока неспециализированные птицы не станут более эффективными охотниками на эту добычу, чем достигшие предела приспособления птероящеры.

Он помолчал.

– Совершенство в эволюции – это не вершина. Это глубина падения.

– Тогда почему все живое тянется к нему? – спросил Обручев, вглядываясь в черные капельки звериных глаз.

– А почему все на свете падает вниз? – ответил зоолог вопросом на вопрос. – То, о чем мы говорили с товарищем Щукиным, – принцип наименьшего действия в применении к биологии.

Он рассеянно погладил птероящера по мохнатой спинке. Животное не обратило на это внимания, поглощенное попытками вырваться.

– А тебя, – ласково проговорил зоолог, обращаясь к своему пленнику, – мы с почетом доставим в столицу. Такой обширной аудитории, как будет у тебя, не знала ни одна дива. Тебя будут изучать выдающиеся биологи, тобой станут восхищаться монархи и аристократы. Спой, светик, не стыдись…

Тварь пискнула, будто по заказу.

– Ах ты моя прелесть! – восхитился Никольский.

– Ей бы клетку подыскать, – напомнил практичный геолог. – Или ящик. Вы же не собираетесь пригреть это существо на груди?

– Пригревать его не надо, – отозвался зоолог, – оно теплокровное. Но запереть стоит непременно. А то до сих пор нам, Владимир Афанасьевич, фатально не везло с живыми образцами. Ихтиорнису свернул шею наш… товарищ.

Обручев сглотнул. Он до сих пор отказывался верить, что Мушкетов погиб, потерявшись на просторах Земли Толля, хотя шансов на то, что юноше удастся выжить посреди равнины, кишащей смертельно опасными хищниками, почти не было.

– Сордеса оглоушил лейтенант Злобин. Крысожабу я, хм, упустил сам. Скунса-полосатика мы ловить побоялись. Теперь бы это чудо-чудище довезти в целости.

– Нам бы самим в целости до дому добраться, – проворчал Обручев. – Пока что статистика не на нашей стороне. А затею со взятием на абордаж вражеского корабля я иначе, как безумием, и назвать не могу.

Коротко вскрикнул немец-часовой, один из немногих: вместе с Колчаком и Леттов-Форбеком к заливу ушли почти все боеспособные моряки из обоих лагерей. Остались в основном раненые. А потом над лагерем прогремела пулеметная очередь.

Никольский от неожиданности разжал пальцы, и тварь в его руке увидала свой шанс. Отчаянным рывком она взмыла в воздух, совершила издевательский пируэт над головою опешившего зоолога и с яростным писком унеслась.

– Положительно не везет вам с живыми образцами, – немилосердно заключил Обручев, поднимаясь на ноги. – Однако стоит глянуть, что там творится. Не иначе стимфалиды опять напали. Вот же упрямые твари!

– Я упрямей, – пообещал Никольский, с ненавистью глядя вслед упорхнувшему «козодою». – Господом Богом клянусь, я доставлю в Россию хотя бы одного живого динозавра.

Очередь смела первую стимфалиду, словно метлой, разметав фонтаном крови и перьев. Вторая шарахнулась, потом бросилась обратно, к добыче, и в этот момент напуганный выстрелами тикбаланг оступился.

Казалось, будто все происходит очень медленно. Нелепо вскинув мощную заднюю лапу, зверь повалился набок, еще продолжая стремительный бег, одновременно проскальзывая по мягкому стланику и мучительно выворачивая жесткую горбатую шею… и Дмитрий Мушкетов падал вместе с ним, не в силах вырвать руку из веревочной петли.

Геолога сорвало со спины ящера, швырнуло кувырком через голову, спиной в колючий зеленый ковер. Мушкетов попытался вскочить, но проклятая уздечка тянула к земле. Ему удалось перевернуться на колени, опершись о жесткий загривок тикбаланга, – несчастное животное даже не пыталось встать, тяжело вздымая бока. Дернул за веревочную петлю, но нет, проклятая манила намертво застряла у ящера в зубах. Ученый поднял голову – и натолкнулся взглядом на дикий взгляд стимфалиды.

Тварь стояла в четырех шагах от него. Пестрые лапы-крылья были раскинуты, обнажая алые полосы по внутреннему краю маховых перьев. Желтые глаза смотрели пронзительно и безжалостно. Подергивались когтистые пальцы, задние лапы рвали подушки мха. Жесткий длинный хвост сек воздух, сбивал высоко торчащие бурые стробилы каких-то споровых. Сквозь острые зубы сочилось сдавленное гудение осатаневшего кларнета.

Пулемет замолк – должно быть, стрелок боялся задеть человека или его загнанного скакуна. Мушкетов ждал, что вот сейчас грянет гром и проклятая тварь повалится с пулей в брюхе на зеленый ковер, но шли мгновения, а выстрела не было. Стимфалида перевела взгляд на открытое, беззащитное горло тикбаланга.

– Пошла прочь! – заорал Мушкетов, надсаживаясь.

Он подался вперед, раскинув полы рваной шинели.

– Прочь! Вон! Убирайся!

Это моя добыча.

Хищник вытянул вперед длинную шею, почти упираясь чешуйчатым рылом в лицо человеку. Золотые глаза моргнули. Геолог краем сознания понимал, что твари стоит поднять лапу, ударить, и внутренности вывалятся из его распоротого живота на поживу стервятнику. И в то же время зверь-птица разом потеряла ореол сверхъестественной жути. Всего лишь хищник – смертельно опасный, необыкновенный, лютый. «Она может убить меня, – мелькнуло в голове. – Но опозориться страхом я могу только сам».

– Пошла прочь! – повторил он сквозь зубы.

Стимфалида отшатнулась, занося для удара костяной нож-коготь.

Четыре выстрела прозвучали в унисон. Пули дырявили жилистое, тощее тело насквозь, кровь текла из ран, но стимфалида устояла на ногах. Тварь обернулась к своим убийцам, и в глазах ее вновь заполыхала такая жгучая, сверхъестественная ненависть, что Мушкетов на миг устыдился своей отваги. Невозможно было не разделить столь сильное чувство, даже когда ненависть зверя-людоеда направлена на тебя самого.

Потом выстрелы зазвучали снова, вразнобой. Расплавленное золото померкло. Тварь пошатнулась и медленно осела в обагренный мох.

Уходящий вдаль тератавр походил на валкую баржу. Впечатление усиливалось тем, что над спиной ящера белели паруса: зацепленный за рога кусок парусины, на котором, вместо носилок, собирались доставить в лагерь мичмана Шульца. Если того, конечно, еще не загрызли звери.

– А вам, молодой человек, я категорически советую не геройствовать, а все же отдохнуть, – хмуро заметил доктор Билич, затягивая бинт. – Одиссея вроде вашей и более привычного к авантюрам человека могла потрясти до нервного истощения.

Мушкетов пожал плечом – вторым, ушибленным при падении, он старался не шевелить.

– С Катей отправились, как я понимаю, почти все здоровые матросы, – ответил он. – Остались раненые. На часах кому-то стоять все равно придется, а я не так пострадал, чтобы не удержать винтовку в руках.

– Вам бы еще попасть из нее, куда целитесь, если уж придет нужда стрелять, – хмыкнул Билич. – Нажалуюсь на вас коменданту, вот что. Товарищи ваши к бойницам не лезут, и правильно, на мой взгляд, делают.

– С капитаном Нергером я уже поговорил, – отозвался молодой геолог. – Он… посчитал мои доводы убедительными.

На самом деле капитан, еще слабый после ранения, просто отмахнулся со словами: «Не подстрелите никого из моих людей ненароком».

– Когда только успели, – проворчал Билич. – Не переживайте так. К закату, самое позднее, вернутся наши спасатели со спасенными вместе. А к утру так или иначе наше положение разрешится.

– К закату – это вы, доктор, оптимистично высказались. – Мушкетов неловко подхватил перевязанной рукой ремень «трехлинейки». – Катя бредет небыстро… Я боюсь, что хищники могут напасть на лагерь, если тут совсем обезлюдеет. Привязанный Горбунок – легкая добыча.

Врач машинально обернулся.

Загнать тикбаланга в лагерь оказалось не так трудно – обессилевшее животное почти не сопротивлялось. Трудней было не позволить ему убежать, когда придет в себя. Сейчас ящера надежно привязывали к вековой псевдолиственнице два самых крепких каната, какие нашлись. Катя не пыталась перекусить привязь, даже когда та ей мешала, и оставалось надеяться, что тикбалангу это тоже не придет в голову. Двое легкораненых подтаскивали ящеру ведрами воду из родника; к груде нарубленных веток Горбунок и не притронулся. Мушкетову было, конечно, жалко зверя – в конце концов, тот в каком-то смысле спас ему жизнь; вряд ли бредущие по редколесью путники с двумя винтовками на четверых уцелели бы, столкнувшись по дороге со стаей стимфалид. Но тонна живого мяса есть тонна мяса… А сохранять ее лучше в живом виде, пока превратить тушу в мясо, копченое, вяленое и соленое, попросту некому.

– Александр Михайлович вне себя, – по секрету сообщил Билич. – Он твердо намерился притащить с собой в Россию какое-нибудь здешнее чудо живым. И, как назло, живыми ему попадаются такие твари, что на «Манджуре» их не повезешь.

Мушкетов представил себе Горбунка на палубе канонерки. И рядом – гору зелени, которую такая туша сожрет за месяц плавания. Воображаемый «Манджур» накренился и пошел ко дну.

– У вас воды не найдется? – попросил он. – Вроде бы и напился, но после этой скачки во рту до сих пор сухо.

Врач сунул ему флягу.

– Держите, – отозвался он. – Не смотрите, что запах дрянной: это минеральная вода, не хуже пятигорских. Нам еще повезло, что только один человек слег с кровавым поносом, – у немцев двое вовсе в могилу сошли, хотя у них с дисциплиной строго и воду кипятить догадались сразу же. Лучше пить минеральную. Благо источник тут совсем рядом.

Теплая вода во фляге отдавала тухлыми яйцами, но на вкус оказалась приятной, чуть сладковатой от железистых солей. Мушкетов с ходу выпил почти все.

– Флягу себе возьмите, – отмахнулся Билич, – сходите к источнику, прежде чем заступать на караул, наберете еще. Только опивки обязательно выплесните: там на дне осадок ржавчины понемногу образуется.

– Не вижу, чтобы источник парил, – заметил Мушкетов, вешая флягу на пояс.

– Вода не горячая, – ответил врач. – Так, тепловатая слегка. Жалко, течет небыстро. На питье и готовку хватает, а для помывки уже приходится издалека таскать.

– Что ж, не буду вам мешать. – Геолог наклонил голову. – Последую вашему совету.

Он тоскливо вздохнул:

– Как же мучительно ждать!

– Мучительно будет ждать вызволения, – педантично заметил врач, – если нашим товарищам не удастся одолеть британцев. Тогда мы застрянем на этом берегу по меньшей мере на год, словно полярники на зимовке, с той только разницей, что полярники к испытаниям готовятся. Мы же оказались брошены, словно кур в ощип.

И даже подготовка не всегда помогает, докончил Мушкетов невысказанное. Третья экспедиция Толля, несмотря на все меры предосторожности, закончилась катастрофой… да мало ли погибло путешественников в негостеприимных и суровых краях?

– Даже если случится худшее, – с напускной уверенностью промолвил он, – мы дождемся спасения. Команда «Фальконета» провела на берегу Геенны почти полгода – а ведь у них не было ни оружия в достаточном количестве, ни опыта, ни знаний, ни, что самое главное, дисциплины и сплоченности русских моряков.

– У нас тут, если вы не слышали, революционеры обнаружились на борту, – хмыкнул Билич. – До стрельбы дошло. Это говоря о сплоченности. Да и оружие… винтовок в достатке, а патронов? Месяц-другой, и дойдем до того, чтобы, как троглодиты, копать ловчие ямы для динозавров и отбивать стимфалид копьями.

– Надо будет – возьмем на копья, – ответил Мушкетов приглушенно.

Врач бросил на него короткий острый взгляд.

– Сегодня умер матрос Кошкин, – промолвил он. – Тот… дракон… что напал на наш лагерь, ударил его хвостом – уже в агонических корчах, сослепу. Множественные переломы, разрывы внутренних органов… удивительно, что несчастный протянул так долго. Вместе с ним мы потеряли девять человек. Несмотря на все наше хваленое оружие. Если разменивать по девять человек на одно чудовище, арифметика получается невеселая.

– Но выхода у нас нет, – заключил геолог.

– «Терпение нужно вам, – процитировал врач, – чтобы, исполнив волю Божию, получить обещанное».

Он помолчал немного и добавил:

– «Праведный верою жив будет; мы же не из колеблющихся на погибель».

Вокруг родника громоздились бурые скользкие валуны. Вода вытекала из косой трещины, полузаросшей ржавым осадком, сбегала по камням, оставляя потеки цвета жженой умбры, скапливалась в мелкой луже над слоем пушистого ила, и сепией стекала под зеленый полог гнетовника, в невидимый ручеек.

Немец-пулеметчик со своей позиции помахал Мушкетову рукой. Должно быть, с этой стороны к лагерю часто подходили на водопой звери, раз в столь неудобном месте решили устроить пулеметное гнездо. Присутствие его странным образом успокаивало геолога, хотя, если какая-нибудь хищная тварь набросится из кустов, пулемет не поможет – ну, разве что избавит от лишних мучений.

От воды тянуло сложносоставным смрадом вулканического источника: сероводород, сернистый газ, горячая ржавчина и преющая в луже хвоя. Солдаты уже протоптали тропу к роднику, изломав сапогами хрупкие наросты минеральных отложений вокруг трещины. Геолог тоже не стал набирать отстоявшуюся воду из лужи, лишь отметив для себя, что засохшие следы каких-то ящеров на бережку неплохо бы зарисовать, пока есть свет, а лучше – снять отпечатки. Он пристроился на коленях у скалы и замер, уловив краем глаза движение в деревьях.

Что-то мелкое скользило по стволу псевдолиственницы. Мушкетов всмотрелся, усилием воли разделяя серо-бурую кору и серо-бурые перья.

Существо было скроено по привычному уже лекалу: не то птица размером с ворону, не то ящерица, покрытая невнятной расцветки перьями. Желтый гребешок на узкой голове торчал лихо и нагло, напоминая… да, понял геолог, бабочку, вернее, крупных сетчатокрылок, заменявших здесь бабочек. Длинный жесткий хвост на конце украшен был ромбовидным вымпелом или опахалом из тех же перьев. Трудно было сказать, до какой степени пригодны к полету когтистые крылья, однако по стволу тварь ползала быстро и ловко, несмотря на неуклюже растопыренные передние лапы. Мушкетову доводилось читать, что у южноамериканских гоацинов птенцы сохраняют рудиментарные когти на конце крыла и умело лазают по ветвям – должно быть, схожим образом.

Но если у хищников и мелких не-совсем-птиц в крылья, практичные или нет, превращались лишь передние лапы, то это существо отрастило маховые перья и на задних.

– Эй! – вполголоса бросил геолог, ожидая реакции.

Существо глянуло на него бисерным черным глазом. Потом взбежало на нижнюю ветку, повисшую над источником, и – прыгнуло.

Крылья развернулись в полете, все четыре. Силуэт странной твари обрел юркую стремительность. Почти не взмахивая лапами, только за счет подъемной силы едва заметного ветерка существо исполнило несколько причудливых пируэтов между ветками, пастью подхватывая в полете что-то незаметное взгляду, и так же внезапно скрылось из виду.

– Надо же… – сам себе пробормотал Мушкетов, подставляя флягу горловиной под слабые струйки минеральной воды.

Фляга полетела в лужу. Детским, первобытным движением геолог сунул в рот ошпаренные пальцы.

Вода была кипящая.

– Семьдесят два, – объявил Обручев, вытаскивая из воды термометр Реомюра. – Три градуса в час… может, чуть больше. Если так пойдет и дальше, то еще до темноты источник закипит.

– Это сходится с наблюдениями доктора, – заметил Мушкетов, пошевелив губами. – Он при мне упомянул, что утром вода была тепловатая. Предположим, двенадцать часов… такими темпами – тридцать шесть градусов. Ну да, это сорок пять по Цельсию: можно сунуть руку без опаски.

– Ну уж и без опаски, – хмыкнул Никольский. – Сорок пять – это уже горячая. Или нагревание ускоряется…

– Если ускоряется, это тем более тревожный признак, – проворчал Обручев.

Зоолог повернулся к нему.

– Извержение? – Голос его дрогнул.

– Возможно. – Обручев тяжело поднялся с колен, опираясь на влажные, теплые камни. – Кажется, я становлюсь стар для полевой работы. Спина меня доконает… Возможно, что близится извержение. А может, вулкан поворчит день-другой, да и задремлет снова. Заранее никогда нельзя сказать.

– Даже если извержения не будет… – напряженным голосом проговорил Мушкетов, глядя на закат, в сторону не видного из лагеря кратерного вала. – Подземные воды закипают.

Старший геолог нахмурился.

– Источники пробиваются на дне кратера, – продолжал его младший товарищ, как бы намечая путь мысли. – Глубины Зеркальной бухты насыщены вулканическими газами… Донные воды постепенно нагреваются…

– О проклятье, – выдохнул Обручев, тоже оборачиваясь в сторону кратера.

Воцарилось зловещее, но, к счастью, краткое молчание.

– Может, теперь объясните мне, профану, в чем дело? – с некоторым раздражением проговорил Никольский, щурясь в закатных бестеневых сумерках.

– Мы, кажется, неверно оценили происхождение осадков, которые я вам показывал, Александр Михайлович, – пояснил Обручев. – Морские воды на дне бухты насыщаются ядовитыми газами под давлением. Но растворимость газов с нагреванием падает. Возможно, газированная вода как бы вскипает разом под давлением, а может, действительно начинает испаряться, и газы смешиваются с водяным паром, но кратерное озеро может буквально вскипеть в любую секунду и выплеснуться за края чаши безо всякого извержения, обрушив на окружающую равнину вал горячей воды и донных осадков. Такой механизм даже лучше подходит к тем следам, что мы обнаружили.

– То есть нас в любой момент может накрыть, – с неестественным спокойствием заключил Никольский. – Ну, это мы и раньше знали… хотя и не так ясно.

– Нас, может, и пронесет, – поправил Мушкетов. – Мы относительно далеко от вулкана, и холм заслонит лагерь от волны. Но наши товарищи на берегу…

– И мы ничем не можем им помочь, – вытолкнул Обручев с трудом. – Ни предупредить, ни отозвать.

Молодой геолог стиснул кулаки. Обручев вдруг заметил, что его легкомысленный и восторженный в начале экспедиции товарищ повзрослел.

– Это мы еще посмотрим, – проговорил Мушкетов. – Отозвать – не знаю… но предупредить их мы обязаны.

– До берега не меньше трех часов пути, – напомнил Никольский. – Днем.

Он кивнул в направлении закатного зарева, подпалившего горизонт.

– Я помню, – тем же звонким голосом ответил молодой геолог. – Я… справлюсь.

– Герр майор, – скатившийся с холма матрос был не на шутку встревожен, – похоже, броненосец разводит пары!

– Готовится к выходу? – изумленно переспросил Форбек. – Проклятье, как же не вовремя. Мы еще не готовы, к тому же слишком светло…

– После всего, что случилось, просто взять и уйти?! – Отто Шнивинд недоверчиво покачал головой. – Не верю. Лайми командует безумец, но до сих пор в их действиях все же присутствовала некая логика. Они ведь не снимали людей с «Ильтиса»? – развернувшись, спросил он у наблюдателя.

– Никак нет, герр лейтенант. За последний час между кораблем и берегом прошел только ялик.

– Значит, – возбужденно продолжил Отто, – уходить они собираются ненадолго. Но зачем?

– Понятия не имею! – признался майор. – И это плохо. Если противник делает что-то, чего мы понять не можем…

Не договорив, он замолк, видя, как закаменело лицо стоявшего напротив русского капитана.

– «Манджур»! – выдохнул сквозь стиснутые зубы Колчак. – Он держится в прямой видимости берега, чтобы иметь возможность видеть наши сигналы. Если броненосец на полном ходу выйдет из бухты, он сможет отрезать «Манджур» от прибрежного мелководья, а затем – догнать и абордировать.

– Или попросту расстрелять! – согласно кивнул Форбек. – А значит, нашу атаку придется начинать как можно быстрее…

– Но, – попытался возразить Отто, – если мы нападем в тот момент, когда броненосец будет вне бухты, это существенно упростит нашу задачу.

– Только ее первый этап, – ответил вместо майора Колчак. – «Ильтис» мы захватим, а дальше? Ваша канлодка прочно сидит на мели, стащить ее без посторонней помощи невозможно. А когда броненосец вернется… во-первых, это может случиться засветло – уже достаточно, чтобы пустить ко дну все нашли планы. Или у них будет какой-то условный сигнал. Нет, я согласен с герром Форбеком, промедление сейчас подобно смерти.

– Но по плану мы должны были идти на абордаж ночью, когда большая часть экипажа спит, – напомнил Отто. – Если же в самом деле собираются выйти для атаки вашего корабля, то экипаж будет на своих местах, готовый к бою.

– Значит, – невозмутимо, словно все случившееся было еще вчера задумано лично им, заявил Форбек, – мы слегка изменим наш план. Сделаем, – он перешел на полушепот, заставляя офицеров наклониться ближе к нему, – так…

Десятью минутами позже на песчаный берег в полуверсте от канлодки выскочила группа людей, тащивших за собой нечто длинное. Добежав до воды, они поспешно выпустили свою ношу, оказавшуюся небольшим плотом, после чего часть носильщиков бегом устремились обратно к зарослям. Оставшиеся шестеро принялись споро – насколько это было возможно с досками вместо весел – выгребать подальше от берега.

Если бы эту сцену увидел «товарищ Рыбак», он, должно быть, изрядно бы удивился, узнав среди гребцов своего бывшего напарника. Однако перебежчик в данный момент был надежно заперт в карцере броненосца и никак не мог помешать Щукину клясть сквозь зубы холодную воду, ноющий бок и собственную дурость, дернувшую его не просто вызваться в командиры «охотников», но и перебороть яростное сопротивление Колчака. Впрочем, помимо декларированного желания «искупить вину» – которого эсер на деле особо и не ощущал – у бывшего боевика имелся и куда более веский довод: его специфический опыт. Матросы, что русские, что немецкие, и пехотинцами-то в массе своей были неважными, а уж рассчитывать, что среди них окажется сразу несколько прирожденных «ночных охотников», вроде легендарного Кошки, было бы просто нелепо.

Последние метры до нелепо скособочившейся при отливе кормы «охотники» гребли особенно сторожко, буквально по вершку. Пока что надежды Леттов-Форбека оправдывались: навстречу темной бесформенной груде жмущихся к доскам людей не раздалось ни окрика, ни тем более выстрела. Британский призовой экипаж был куда более озабочен вползшей на берег носовой частью, чем оставшейся в «безопасной» воде кормой.

Вытянув руку, Щукин коснулся обшивки, заставляя плот развернуться вдоль борта. Двое средних гребцов аккуратно положили весла, встали на колени – на шаткой платформе наскоро сколоченного плота это действие требовало немалой ловкости, – согнулись и, оттопырив полы шинелей, образовали нечто вроде закрытой с трех сторон палатки. Еще полминуты, и под шинельным пологом вспыхнул огонек спички, тут же весело перепрыгнувший на крохотный факел из пропитанной керосином ветоши. Умом Щукин понимал, что риск этот был минимален – выпуклость борта сейчас надежно предохраняла их от взгляда с палубы – и необходим. Однако у сжавшегося в ожидании выстрела сердца были свои резоны. Оно словно бы замерло в груди на долгие секунды, пока с окаймлявших бухту холмов не раздался ответный сигнал – вопль неведомой твари, похожий на уже привычные вопли сордесов, но еще более резкий, пронзительный. Крик не успел затихнуть, как в ответ ему подала голос другая тварь, третья подхватила – и вот уже целый доисторический хор принялся выводить свой тоскливый напев.

– Действуйте, Покитько! – велел Щукин, окуная уже ненужный факел в волны.

Матрос кивнул и, выпроставшись из шинели, замер наготове, заранее отведя для броска руку с тускло поблескивающей крючьями «кошкой». Сидевший концевым немец Ганс – фамилию его эсер не запомнил, – наклонившись, отпихнул плот в сторону от борта. Вопли на берегу стали еще громче, короткий лязг уцепившейся за стойку леера абордажной снасти едва различили даже сами «охотники». Выждав еще минуту и убедившись, что никто на борту не спешит на звук, Щукин скомандовал: «Подниматься». Сам он полез третьим – вернее, повис на веревке, а двое поднявшихся прежде него моряков бережно втянули его на палубу «Ильтиса».

– На корме чисто, – шепнул ему Покитько. – Ближе к надстройке по левому борту часовой шастает. Свезло – когда взбирались, он от нас шел.

Эсер за миг задумался. В принципе, щит кормовой пушки прикрывал их от британца. Но если тот присмотрится…

– Я беру его на себя! – тихо шепнул он. – Вы пока оставайтесь здесь, вытаскивайте остальных.

Матрос второго класса Этвуд уже к середине вахты устал и замерз. Тяжелая винтовка, которую он поначалу держал наперевес, как приказал унтер, была слишком тяжела для худосочного выходца из рабочих бараков Шеффилда. Уже через час Этвуд повесил ее за плечо, не сняв, даже когда на берегу разразился адский концерт.

Когда же из-за орудийного щита навстречу ему двинулась высокая темная фигура, он лишь попытался выпрямиться, дабы отдать честь офицеру… непонятно откуда взявшемуся. Уверенная походка Щукина сбила матроса с толку. Он хоть и почувствовал несообразность ситуации, но понять, что именно неладно, уже не успел. Идущий ему навстречу человек резко выбросил руку вперед, сухо треснул карманный «браунинг». Часовой начал оседать на палубу, эсер быстро подскочил к нему, пытаясь перехватить винтовку, прежде чем та загремит, и тут на крыле мостика вспыхнула звезда. Ослепительно-белая, она была прекраснее всего, что Щукин видел за всю свою бурную жизнь, и, уже падая на тело убитого им часового, он из последних сил вытянул руку, пытаясь коснуться ее холодного пламени.

– Что у них там, черт побери, происходит?! – раздраженно произнес капитан-лейтенант, опустив бинокль.

Вопрос был риторический – Харлоу прекрасно понимал, что стоящие на мостике офицеры знают не больше, чем он сам. Все они видели, как на темном остове германской канлодки мелькают красные огоньки выстрелов, а пару раз над водой прокатилось даже гулкое «у-у-ух!» взрыва.

– Запросите ратьером, – посоветовал Кармонди. – Если, конечно, там еще осталось кому отвечать. Видите – больше не стреляют.

Огоньки выстрелов и впрямь уже не вспыхивали, но капитан-лейтенанту показалось, что со стороны канонерки еще слышны приглушенные звуки пальбы. Должно быть, схватка переместилась во внутренние помещения корабля, где в теснинах коридоров атакующим было сложнее реализовать численное преимущество.

Но для чего была затеяна атака? Как ни старался Харлоу, найти разумный ответ на этот вопрос у капитан-лейтенанта не получалось. Полтора десятка стороживших канлодку моряков явно не могли быть достойной целью. Но что же тогда? Зачем немцам именно сейчас понадобилось отбивать свой корабль?

– Да все очень просто! – буркнул майор, и Харлоу осознал, что последнюю мелькнувшую в голове фразу он еще и озвучил. – Они наверняка узнали, что мы готовимся к выходу, и решили, что другого шанса смыться у них не будет!

– Но как, сэр?! – От удивления мичман Гарланд позабыл про субординацию. – Мы начали разводить пары всего полчаса назад, за это время невозможно даже просто дойти до берега, не говоря уж о том, чтобы подготовить нападение. И потом, их корабль прочно сидит на мели…

– Значит, они подготовились заранее, только и всего.

– Не понимаю, к чему вы клоните, майор! – холодно произнес Харлоу.

На самом деле он если не понимал, то, по крайней мере, догадывался, на какую возможность намекает Кармонди. Догадка эта казалась ему в равной степени невероятной – и гнусной.

– Не понимаете?! – повторил майор. – А ведь это же элементарно. Кто-то дал знать «колбасникам», что «Бенбоу» ночью выйдет из бухты. Иначе они бы никогда не решились на атаку. Не надо быть гением, чтобы понять: мы в любой миг превратим их в облако пепла, с кораблем или без. А каким образом они узнали… – Кармонди пренебрежительно махнул рукой, – это уже детали, которые можно будет выяснить у пленных. О предстоящем выходе на корабле было известно еще с полудня, просигналить же на берег зеркальцем… да что там, даже послать сигнал из радиорубки мог почти каждый.

«Господь Всемогущий, да он спятил!», – понял Харлоу. Ему однажды приходилось уже сталкиваться с подобным: из отдельных логичных вроде бы кирпичиков выстраивается безумно-скособоченная теория, а все мешающие факты попросту игнорируются, будь они даже размером с гору имени сэра Джорджа Эвереста.

А безумие бывает заразным. Если Кармонди начнет на броненосце «охоту на ведьм», он их обязательно поймает. Немецких шпионов, предателей или даже наводящих порчу колдунов. Такова уж природа людского стада – в своих неудачах ему нужно кого-то винить. И внутренний враг для этого подходит даже лучше, чем внешний, – последний, как правило, силен и недосягаем, зато назначаемый на роль первого всегда под рукой.

– Детали мы можем выяснить потом, согласен, – произнес он вслух. – А что вы предлагаете делать сейчас?

– Разумеется, атаковать! – воскликнул майор. – Их план провалился с первым же выстрелом часового, и сейчас у нас все козыри на руках. Мы уже разводим пары, через несколько минут сможем дать ход, подойти к тевтонской посудине так близко, как только позволит глубина, и смести с ее палуб все живое. Сам Всевышний отдал их в наши руки, второго такого шанса прихлопнуть этих сволочей у нас не будет!

Харлоу молча кивнул и, перейдя на левое крыло мостика, вновь посмотрел на канонерку. Ему пришлось напрячь глаза – с каждой минутой уходящий день все больше растворялся в сумерках. Даже в бинокль скорее угадывалось, чем виделось, как на палубе немецкого корабля мельтешат крохотные фигурки. Майор, черти б его взяли, был прав, момент для контратаки просто идеален – «Бенбоу» готов к бою, все только и ждут его приказа. Однако Харлоу молчал, спиной чувствуя недоуменные взгляды собравшихся на мостике, медлил, понимая, что каждая секунда этого промедления может стоить жизни тем, кто еще держал оборону в отсеках канлодки. Увы, у него не было ничего, кроме смутных ощущений, а действовать, основываясь лишь на интуиции, капитан-лейтенант сейчас не мог.

– Поднять якоря! – наконец решился он. – Малый вперед. Расчетам противоминной артиллерии занять места, десантной партии приготовиться к спуску шлюпок.

На фоне темно-серого закатного неба остров в центре залива выделялся черным шипом. Различить в этой черноте очертания британского крейсера казалось почти невозможно, но лейтенант Шнивинд тешил себя мыслью, что ему это удается. Там, где мигает огонек ратьера…

– Ни черта не видать, – проворчал менее склонный к самообману Беккер.

Стоял тот краткий вечерний миг, когда темнота сгустилась еще недостаточно, чтобы зрение приспособилось к звездному свету – или, как это уже стало привычным для пленников Земли фон Толля, неясному газовому мерцанию Зарева. Непроглядная мгла казалась жидкой, как воды Зеркальной бухты, а поверхность воды – чернотой в пересохшем колодце. Всякая попытка всмотреться во мрак отзывалась головокружением. Чувства обманывали мозг, и рассудок, послушный своему исполнительному механизму, шарахался от всякой попытки сориентироваться во враждебном пространстве.

Пройдет несколько минут, знал лейтенант, и темнота сгустится еще немного. Небо потеряет последний намек на сияние дня, проступит среди звезд синеватая дымка, бросив едва уловимые тени на ландшафт, и тогда, быть может, удастся различить, куда движется «Бенбоу». И движется ли. На борту крейсера не могли не заметить, что на «Ильтисе» творится неладное. Но если британцы собирались атаковать «Манджур», то каковы будут их действия? Оставить планы ночной атаки, отбить немецкую канонерку у абордажников – или потопить ее вовсе? Продолжить движение в сторону выхода из бухты, рассчитывая на то, что «Ильтис» никуда не денется, поскольку его паровую машину так быстро в рабочее состояние не приведешь?

По крайней мере, на берегу огни не горели, и обжигать привычные к темноте глаза было нечему. Вздыхал ветер, ворочались солдаты, и поминутно Отто вздрагивал от мысли, что любая тварь может подкрасться незамеченной к столпившимся на берегу абордажникам. Конечно, не дракон – русские матросы украдкой показывали немецким товарищам зубы-ножи в четыре дюйма длиной, а то бы Отто вовсе не поверил в существование чудовища таких размеров. Такую громаду не скроет даже штормовая ночь: при ее приближении земля вздрогнет. Но пестрые «сороки» были ничуть не менее опасны. Даже черные птицеящеры с легкостью убивали неосторожных людей – и они-то чувствовали себя в ночи, как дома. Разве что их отпугнет такое многочисленное людское стадо…

– Скорей бы, – проворчал Беккер, высматривая в темноте «Ильтис».

Но пока отряд, захвативший канонерку, не подавал сигнала.

Отто скорее почуял неладное, чем увидел или услышал. Обостренные до предела волнением чувства подали сигнал не медлительному рассудку, а куда-то сразу в двигательные нервы, так что лейтенант обернулся прежде, чем осознал, что побудило его к этому.

Что-то надвигалось со стороны кратерного вала, что-то огромное и тяжелое… как дракон.

– Свет, – приказал Отто, испытав нелепую гордость от того, как твердо прозвучало слово. – Свет!

Кто-то поспешно снял затворку с фонаря. Ослепляющий после вечерней мглы луч плеснул в темноту, вырвав из нее оплетенную тросами уродливую узкорылую голову. Ящер остановился у самой воды, тяжело дыша и пошатываясь. С шеи его, цепляясь за упряжь, неуклюже скатился молодой человек, которого Отто еще не встречал, хотя лейтенанту казалось, что он перезнакомился со всеми обитателями русской части лагеря.

– Где… капитан? – прохрипел парень, с трудом поднимая голову, и повторил по-немецки: – Где капитан Колчак?

Колчак выслушал сбивчивую речь Мушкетова до конца, не перебивая.

– Все, что вы рассказали, Дмитрий Иванович, – произнес он после долгой паузы, – весьма интересно и познавательно. Но меня… да и всех нас сейчас волнует ответ на один-единственный вопрос. Насколько твердо вы уверены, что извержение начнется в ближайшее время?

– Я – не Господь Всемогущий! – резко произнес геолог. – Известные науке признаки указывают на скорый катаклизм. Речь идет о часах, возможно, даже и минутах. Увы, Александр Васильевич, прибора наподобие барометра, способного висеть на стенке и при этом предсказывать время и силу бедствия с точностью до секунды и сотой балла, пока не изобретено, поэтому твердо сказать вам может разве что Всевышний или его, не к ночи будь помянут, оппонент.

– Похоже, кто-то его уже помянул! – раздраженно буркнул Колчак. – Ну что за напасть! – повысил он голос, явно выплескивая скопившееся волнение. – Будто мало нам допотопных тварей и британцев с их сундуком! А теперь еще и вулкан! Жюльверновщина какая-то…

И тут же, словно в ответ на слова капитана, из-под земли донесся глухой рокот. Земля содрогнулась, заставив Мушкетова взмахнуть руками, чтобы удержать равновесие. На сей раз подземный рык был иным, слитный звук распадался на отдельные фрагменты, чем-то похожие на чужую речь, когда не разобрать слов, а можно уловить лишь общий тон – гневные проклятья, вдруг подумал геолог, которому живо представился озаренный багровым пламенем великан.

– Слышите?! – Мушкетов топнул ногой. – Титан рвется на свободу.

– Титан? – недоумевающе переспросил Колчак, мысли которого в этот момент были весьма далеки от древнегреческой мифологии.

– Бог, низвергнутый Зевсом в Тартар.

– А… – Колчак махнул рукой. – Уж кто совершенно точно провалился в Тартар, так это наш план боя.

Геолог скрипнул зубами.

– Вы меня не слышите? Немедленно уводите людей с берега! На «Ильтис»!

– И «Бенбоу» отправит канонерскую лодку на дно этой проклятой бухты одним выстрелом! – вспылил капитан. – Вместе со всеми, кого вы набьете на палубу! По крайней мере, шлюпки не так легко потопить в темноте!

– Хоть шлюпки, хоть плоты, хоть круг спасательный, но уводите людей с берега! – заорал Мушкетов. – Сейчас же!

Покачнувшись, динозавр за его спиной испустил пронзительный, жуткий стон. Зверь попытался бежать прочь, но от слабости запнулся о собственные ноги и рухнул наземь, вскрикивая от боли.

– Немедленно! – заорал геолог в лицо Колчаку, слабея от собственной дерзости.

Мгновение капитан смотрел ему в лицо. Тени от фонаря плясали на ветру, и невозможно было понять, о чем думает Колчак.

Наконец – прошло не более пары секунд, но для геолога они растянулись в часы, – капитан резко кивнул.

– Слушай мою команду! – крикнул он, и голос далеко разнесся по берегу, не утонув в темноте, не улетев на крыльях шквала: этому умению морских офицеров Мушкетов всегда завидовал. – Все на борт!..

На мостике «Бенбоу» британские офицеры продолжали вглядываться в черноту. Броненосец медленно шел, точнее, крался к берегу – на промеры глубин времени не было. Харлоу оставалось лишь надеяться, что дно бухты на этом участке схоже с местом их прошлого десанта – там тридцатифутовая изобата подходила почти вплотную к берегу.

– Абордажная партия готова, сэр!

– Отлично! – пробасил майор, разворачиваясь к Харлоу. Но капитан-лейтенант упорно молчал, словно прислушиваясь к чему-то.

– Сэр?

– Подождите, майор…

Харлоу выдавил эти слова с трудом, через силу. Сейчас у него было только смутное ощущение неправильности происходящего. Глупое, иррациональное, насквозь нелогичное, однако за последние минуты усилившееся настолько, что игнорировать его моряк не посмел.

– Сигнальные ракеты! – неожиданно проговорил кто-то рядом с Харлоу. По голосу он был похож на мичмана Гарланда… и, обернувшись, капитан-лейтенант с удивлением обнаружил, что говорил действительно мичман. Вроде бы… потому что Харлоу готов был поклясться, что и голос, и тяжелый, неприятно жгущий даже сквозь полумрак взгляд принадлежат человеку лет на десять старше Джонни. Офицеру, привыкшему командовать в бою.

– Сигнальные ракеты! – повторил штурман. – С обоих бортов. Как можно быстрее.

Формально этот приказ мичмана должен был подтвердить кто-то из находящихся на мостике старших офицеров. Но уверенный тон Гарланда заставил сигнальщиков позабыть о правилах субординации.

– Да вы рехнулись, это раскроет нас ко всем ч…

Выкрик опомнившегося майора перекрыло шипение стартующих ракет. Но еще прежде, чем их свет залил пространство вокруг броненосца, озарение мичмана Гардланда дошло наконец и до капитан-лейтенанта.

– Не нас, – прошептал он, – а их.

Сейчас, поняв и осознав, Харлоу мог позволить себе искренне восхититься красотой и смелостью замысла – Колчака? Нергера? Еще кого-то из русских или немецких офицеров? – почти увенчавшегося успехом. Конечно же, нападение на «Ильтис» было всего лишь отвлекающим ударом, приманкой в капкане. Русским и немцам оставалось лишь дождаться, пока на помощь караульным с «Бенбоу» отправят подмогу, а затем челюсти капкана захлопываются, основные силы врага атакуют и абордируют оставшийся почти без экипажа броненосец! Да, у них могло бы получиться, если бы не мичман…

Последнюю фразу Харлоу додумал уже по инерции – человеческому разуму это явление свойственно ничуть не в меньшей степени, чем огромному кораблю. Две сияющих в небе огненных шара медленно опускались вниз, и зеркальная гладь воды под ними была… пуста?! Никто не приближался к броненосцу, а значит… это значит… Взгляд британца скользнул дальше, к берегу, – и Майкл Харлоу окончательно перестал что-либо понимать!

Там, на берегу, примерно в десяти кабельтовых от накренившегося корпуса германской канлодки, бежали – точнее, пытались бежать, увязая в сыром прибрежном песке, – люди. Темные фигуры на белом фоне – с холмов белой стеной наползал туман, через пару минут он должен был скрыть бегущих, но сейчас, сейчас они были как на ладони. И их было много, несколько сотен, как решил Харлоу и тут же сообразил, что такого количества у противника не могло набраться, даже решись русские забрать со своей посудины весь экипаж. Впрочем, сейчас капитан-лейтенант уже не был уверен ни в чем, в первую очередь в сохранности собственного рассудка. Миг назад ему казалось – он понял план врага, его логику, но все оказалось лишь иллюзией, а реальностью была толпа на берегу. Причем стремящаяся к «Ильтису», а не от него.

«Есть лишь один разумный выход из этого бедлама», – с неожиданно нахлынувшим спокойствием подумал Харлоу и, развернувшись к рулевому, скомандовал:

– Полный назад!

– Огонь из всех орудий! – одновременно с ним азартно выкрикнул Кармонди.

– Отставить!

Унтер у машинного телеграфа замер, испуганно глядя на ставших лицом к лицу офицеров.

– Какого дьявола, Майкл?! – Кармонди первым пошел в атаку, размахивая биноклем, словно кавалерийским палашом. – Это же превосходный шанс, сам Господь лишил их разума и предал в наши руки.

– И лично поведал вам об этом? – усмехнулся капитан-лейтенант. – Нет, я не богохульствую… но и не разделяю вашего протестантского пыла. До сих пор наши враги действовали вполне разумно…

Огненные звезды коснулись воды и погасли, береговая линия вновь растворилась в сумраке, сквозь который вдруг прорезалась на миг цепочка неярких огоньков, мгновением позже обернувшихся звонким «цвик-цвик-цвик» по броне «Бенбоу».

– Разумно?! – брызгая слюной, завопил майор. – Тогда придумайте разумное объяснение, – Кармонди картинно вытянул руку в сторону берега, – этому?!

– В том-то и дело, что мы не понимаем! – сорвался на встречный крик Харлоу. – Проклятье, майор… Дик… мы уже потеряли столько людей лишь потому, что всякий раз недооценивали врага. Я не знаю, что придумали они в этот раз, но в одном уверен твердо: от нас ждут естественных действий. Черт, да вы же сами недавно были уверены, что русский перебежчик заведет нас в засаду, а теперь готовы очертя голову…

– Я понял вас, Харлоу, – речь майора волшебным образом переменилась, перейдя со злобно-яростного крика на почти ласковый шепот. – Я все понял. Лейтенант Маклауд! – не поворачивая головы, окликнул он стоящего у трапа офицера. – Сопроводите капитан-лейтенанта Харлоу в его каюту. Он переутомился и нуждается в отдыхе. Я принимаю на себя командование «Бенбоу».

«Ну вот и все, – тоскливо подумал Майкл. – Надо было все-таки бить раньше, бить первым, наплевав на риск. Сейчас же все козыри на руках у Кармонди, это его действия выглядят логично, а у меня…»

– Сэр… – с какой-то надрывной тоской выдохнул Маклауд, обращаясь непонятно к кому.

– Выполняйте приказ, лейтенант! – рявкнул майор.

Маклауд сделал шаг и вновь замер, не в силах решиться окончательно. Кармонди был его непосредственным начальником… но по «букве закона» именно Харлоу был сейчас капитаном броненосца. Вряд ли шотландцу хотелось стать персонажем новой байронической поэмы про мятежных моряков, да и берег перед ними мало походил на рай земной.

– Ты ведь уже совершил одну такую ошибку, Дик, – воспользовавшись замешательством морпеха, торопливо заговорил Харлоу, – поддавшись на уговоры Крэдока.

Майкл шел ва-банк, понимая, что после этой фразы его и без того невеликие шансы дожить до возвращения в Англию сведутся почти к нулю при любом раскладе. Но сейчас его волновала уже не столько собственная участь, сколько судьба экипажа «Бенбоу». Все-таки это был его корабль, и для капитан-лейтенанта Харлоу эти слова были отнюдь не пустым звуком.

– Теперь вновь собираешься повторить ее? Опомнись, Дик, во имя всех святых!

– Лейтенант Маклауд!

– Да, сэр, – выдавил шотландец. – Я…

– Отмените ваш приказ, сэр! – Тон был просящий, почти умоляющий, но последовавший за фразой звонкий лязг передернутого затвора сразу перевел ее в иную весовую категорию. Маклауд вновь застыл на месте, а обернувшийся майор с изумлением уставился на дуло карабина, «позаимствованного» мичманом Гарландом у сигнальщика.

– Что?! Да это же… мичман, вы хоть понимаете, что творите?! – Кармонди, побагровев от ярости, отшвырнул в сторону бинокль и схватился за револьверную кобуру. – Угрожать оружием старшему офицеру…

– Сэр! – Теперь в голосе мичмана явственно звучало отчаянье. – Отмените ваш приказ, прошу вас. Или…

Харлоу с отчаяньем подумал, что сейчас мичман повторяет его собственную ошибку. Кармонди твердо решил идти до конца, и это была слепая решимость взбешенного носорога. Джонни же потребуется слишком большое усилие, чтобы нажать…

На фоне грохота карабина револьверный выстрел показался едва слышным хлопком. Выронив разом потяжелевший карабин, мичман качнулся назад, заваливаясь на спину. Харлоу, подскочив к нему, подхватил падающее тело и, упав на колено, бережно опустил раненого на доски настила.

– П-простите меня, сэр…

– Молчи, Джонни, молчи… – умоляюще прошептал Харлоу, видя, как вскипает на губах юноши темная пена. – Сейчас мы отнесем тебя в лазарет, к доку…

– Я… промахнулся… – Штурман, выгнувшись, зашелся в приступе жуткого хрипящего кашля – и обмяк, стеклянно уставясь на безымянную алую звезду в зените.

Майкл осторожно закрыл глаза мертвеца. На веках остались темные пятна, руки Харлоу были в крови, обжигающей, словно кислота. «Это я убил его, – подумал Харлоу, – пусть стрелял другой, но именно я убил Джона и всех остальных – тем, что просто стоял и смотрел. Хотя мне следовало начать действовать еще в тот момент, когда Кэрдок явился ко мне со своей безумной идеей. Тогда я предпочел умыть руки – и сейчас на них кровь…»

Он медленно поднялся на ноги, огляделся… Кармонди, кривясь и тихо шипя от боли, стоял напротив и пытался, не выпуская из руки «веблей», зажать рану в предплечье. Встретившись взглядом с Харлоу, майор побледнел и начал пятиться назад, пока не уперся спиной в ограждение мостика.

– Он выстрелил первым! Черт побери, он едва не убил меня!

– Пойдемте, сэр, – лейтенант Маклауд осторожно коснулся плеча Харлоу. – Я провожу вас вниз…

«…пока вы не наделали каких-нибудь глупостей», – мысленно закончил его фразу капитан-лейтенант и горько усмехнулся.

– Не волнуйтесь, лейтенант, – ответил он, – я уже сделал все глупости, какие только мог.

– Сэр, вы меня слышите? Сэр…

Назойливо зудевший где-то за гранью сознания голос игнорировать было можно. А вот резкий запах – нет. Уже вывалившись из глубин беспамятства, майор Кармонди рефлекторно махнул рукой, едва не выбив из руки корабельного доктора склянку с нашатырем, и принялся озираться по сторонам. Последнее, что запомнилось ему, была спина уходящего вслед за Харлоу морпеха. Затем он хотел приказать сигнальщикам запустить новую партию ракет, и… на этом воспоминания майора обрывались.

– Что здесь происходит?!

– Этот вопрос должен был задать я, а не вы, – ворчливо заметил Макдоннел, поднимаясь и пряча лекарство. – Что касается медицинской части, то могу сказать, что вы, сэр, просто-напросто потеряли сознание от болевого шока. И немудрено, если учесть, что это уже вторая пуля за последние дни, которую вы умудрились поймать собственным плечом. Вам еще повезло, – бесхитростно добавил врач, – что это была «джентльменская маузеровская пуля» кого-то из немцев, а не творение наших доморощенных последователей капитана Клэя.

Кармонди при этих словах зло скривился, но все же сдержал готовую сорваться с языка тираду.

– Помогите мне встать! – потребовал он и тут же охнул, когда один из подскочивших матросов схватил его за простреленное плечо. – Не за рану же, болван! Лейтенант… черт побери, где лейтенант Маклауд?!

– Как мне сообщили матросы, – отозвался кто-то из-за плеча майора, – он отправился выполнять ваше приказание, сэр.

– Китон?! – майор попытался обернуться, но едва он дернул шеей, как вверх от раны ударило разрядом боли. – А вы тут какого черта делаете?!

– Пытаюсь командовать кораблем, сэр! – нарочито бодро сообщил инженер-механик. – Как следующий по званию офицер…

– Пытаетесь, о Всемогущий… ЗАПУСТИТЬ РАКЕТЫ! – надсаживаясь, заорал Кармонди. – Орудия к бою, заряды шрапнельные! И найдите мне Маклауда, срочно! Ты… – майор обернулся к перепуганному до полусмерти сигнальщику, – сколько времени я был без сознания?

– Н-не знаю, сэр, – едва слышно пробормотал матрос, – не имею часов, сэр.

Снова зашипели ракеты, алыми полосками перечеркивая звездное сияние. Но подсвеченный ими берег оказался пуст, и майор едва не взвыл от разочарования. Если бы не этот слюнтяй Харлоу! Дело ведь можно было бы решить одним-единственным удачным залпом! А теперь… Кармонди тяжело качнулся вперед, заставляя поддерживавших его подойти к краю мостика, и вглядывался в изрытый множеством ног песок до тех пор, пока догоравшие ракеты не коснулись воды.

Третий сын викария из крохотного городка в Девоншире, Ричард Кармонди, в общем-то, не был глупцом – тот же Харлоу, доведись ему неделю назад характеризовать своего сослуживца, вряд ли нашел бы иные слова, кроме как «честный служака». Кровью, потом и бульдожьим упорством вырвав у судьбы к сорокалетию майорский чин, Кармонди вполне отчетливо понимал, что у него не так уж много шансов уйти в отставку хотя бы со следующей ступеньки карьерной лестницы. В этом смысле предложение Кэрдока было для него воистину манной небесной, сулящей перспективы, о которых он доселе и помыслить не мог. К чести майора стоит отметить, что согласился он далеко не сразу, но, согласившись, бросился по кривой дороге со всем присущим ему напором, не обращая внимания на барьеры. Боль от полученной при абордаже раны и морфий, призванный ее заглушить, лишь подстегивали его, заставляя душевный настрой шарахаться из стороны в сторону, но не оглянуться назад и подумать об уже содеянном. Уйти с однажды избранного пути Ричарда Кармонди могла вынудить только старуха с косой наперевес. Тем более сейчас, когда майор наконец-то убрал со своей дороги одну из главных помех, а с теми, что еще остались, выпал шанс покончить в одном решительном бою.

Противник и в самом деле укрылся на «Ильтисе». Точнее, внутри его – когда броненосец подошел еще ближе и навел на канонерку свой последний уцелевший прожектор, на палубе немца было пусто. «Колбасники» даже не удосужились развернуть орудия в сторону залива.

– Попрятались, словно крысы по норам! – злорадно резюмировал майор. – Просто превосходно.

Основания для злорадства у майора были весьма веские – если противник оказался глуп настолько, что надеется отсидеться внутри своего кораблика… что ж, его абордажники сейчас их в этом разубедят. В этот раз они хорошо подготовились – правда, к захвату русской, а не германской канонерки, но разница в данном случае не принципиальна.

– Лейтенант Маклауд! – позвал он. – Готовьте своих людей к высадке! Пришло время закончить эту чертову игру в кошки-мышки.

– Есть, сэр! – отозвался шотландец, но, к удивлению Кармонди, не бросился исполнять приказание, а остался стоять на месте, сосредоточенно впялившись в настил перед собой.

– Лейтенант… в чем дело?!

– Сэр, – настойчиво произнес Маклауд, – я просил бы вас еще раз обдумать ситуацию, прежде чем отдавать этот приказ. Тут что-то не так, сэр… слишком явная глупость от противника.

– Вы что, заразились трусостью от Харлоу?! – насмешливо спросил Кармонди.

– Никак нет, сэр, но я и сам сомневаюсь…

– Довольно! – оборвал шотландца майор. – За сегодняшний вечер я уже выслушал более чем достаточно… сомневающихся. С меня хватит! Я сам, лично, возглавлю абордажников!

– Но, сэр, ваша рана…

– К черту! – выдохнул майор, и обиженная столь пренебрежительным отношением рана тут же напомнила о себе – охнув, Кармонди привалился к морпеху слева. – Спускайте шлюпки на воду!

– Сейчас англичане спустят шлюпки, – проговорил Колчак, глядя на отражения гаснущих осветительных ракет в черных волнах. – Высадят на «Ильтис» абордажную команду. И передавят нас тут, как лиса – цыплят. Зря вы нас переполошили, Дмитрий Иванович. А я зря вам поддался. Хотя после того, как с «Бенбоу» нас увидели, сделать уже ничего нельзя было.

– Не зря. – Мушкетова трясло.

В меркнущем свете он видел, как за бортом гипнотически колышется темное зеркало, как бегут волны, волны в бухте, прозванной Зеркальной. Что-то тревожило огромную массу воды, что-то подталкивало ее из глубин. Ощущение неумолимой угрозы висело, разлитое, в воздухе, и геолог не мог понять – отчего остальные не чувствуют этого, не стискивают зубы, сдерживая крик?

– Не зря.

– Всем очистить палубу! – скомандовал капитан негромко, но четко и обернулся к Леттов-Форбеку: не возражает ли тот?

Немец решительно кивнул:

– Если эти мерзавцы хоть ногой ступят на «Ильтис», я заставлю их платить за каждый шаг.

– Да, – кивнул своим мыслям геолог. – Надо закрыться в помещениях. И сняться с якоря. Иначе… как поплавок…

Поплавок на леске, привязанной ко дну. На якоре «Ильтис» уйдет под воду в мгновение ока.

Колчак кивнул:

– Уже снялись. Или вы не слышали лязга цепи?

Мушкетов мотнул головой. Он прислушивался совсем к другому. Переговаривались вполголоса матросы, клацали затворы винтовок, плескалась вода… а в недрах зрел адский нарыв, раздвигая каменные пласты.

– Пахнет серой, – прошептал он. – Жженой серой и сероводородом. Уже скоро.

Взломать заклиненную изнутри дверь оказалось не так-то просто, но все же через несколько минут она поддалась ломам и кувалдам в руках морпехов. Конечно, соваться в черный проем рискнул бы разве что самоубийца. И среди британцев нашелся один такой – низенький, закутанный в шинель, с надвинутой на лицо бескозыркой, он осторожно высунулся из-за косяка, пытаясь разглядеть хоть что-то в глубине коридора. Итог был предсказуем: вспышки, грохот, нелепый человечек задергался и упал – в тот миг, когда пули перешибли черенок лопаты, послужившей основой для чучела.

– Отлично, парни! – одобрил работу «кукловодов» майор. – А теперь поджарьте этих крыс.

На борту броненосца не нашлось динамитных шашек наподобие тех, что использовали немцы в первом бою за «Ильтис», но увесистая вязанка пороховых картузов в замкнутом пространстве коридора сработала ничуть не хуже. Морпехи едва успели отпрянуть в стороны – из двери вырвался длинный огненный язык, рев пламени заглушил даже дикие вопли заживо сгорающих людей.

– А теперь – щиты!

Два щита изготовили вчера в мастерской «Бенбоу». Из всего экипажа лишь несколько кочегаров могли приподнять их, но дело того стоило – полосы закаленной стали надежно защищали даже от винтовочных выстрелов в упор. Под их прикрытием британский авангард продвинулся метров на пять в глубь канонерки. Затем щиты уперлись в перегородившую коридор баррикаду.

– Надо перебраться за нее! – Сержант Льюис говорил быстро, словно выплевывая слова, – здесь, у баррикады, запах горелого мяса был особенно силен и уже не перекрывался кислой пороховой гарью. – На счет «три» Билл и Мэтью наклоняют щиты, мы даем залп и лезем вперед. Раз, два…

Дикий рев заглушил последние слова сержанта. Огромный русский матрос буквально перелетел через баррикаду и рухнул вниз, повалив обоих щитоносцев. Льюис тоже не удержался на ногах и, как оказалось, спас этим свою жизнь – поверх баррикады грохнули встречные залпы, разом скосив передние ряды защитников и атакующих. Но уже миг спустя по телам живых и мертвых, скользя и падая на залитом кровью настиле, навстречу друг другу ринулись новые бойцы. Во мраке и тесноте коридора даже револьверы почти сразу же стали столь же бесполезны, как и винтовки, – страшно кричащие на немецком, русском и английском люди дрались кортиками, матросскими ножами и просто голыми руками, даже не разбирая толком, убивают они врага или друга. Ирония судьбы: будущее двух миров сейчас решалось не в битве миллионных армий или залпах дредноутов – право на Новый мир оспаривали несколько десятков человек, стиснутых в узости коридора.

Сержант Льюис, поднявшись на колени, несколько раз наугад ткнул кортиком в месиво перед собой, затем его принялись душить – из-за спины, где врагов не могло быть. С трудом высвободив руку, он полоснул по сжавшим горло пальцам, но державший его лишь захрипел, не ослабив смертельной хватки. Затем спереди на сержанта навалился еще кто-то и несколько раз ударил чем-то длинным, льдисто блеснувшим в темноту мимо сержанта. Хрип сзади разом прервался, сменившись бульканьем, пальцы на горле Льюиса наконец разжались, он мотнул головой, при этом щека коснулась чего-то горячего, липкого… с узкими гранями… Русский штык, понял сержант и, не задумываясь, вонзил кортик в живот своего спасителя, дернул вверх. В этот момент на них навалился какой-то немец, беспрерывно бормочущий: «Майн готт, майн готт, майн-готт-майн-готт-майн-готт!» Удара Льюис не почувствовал, просто внезапно стало холодно, и все тело вдруг охватила вялая слабость. Вновь загремели выстрелы, пули пробивали клубок тел насквозь, и они упали, все вместе, сплетясь в смертельных объятиях. Сержант еще успел почувствовать, как по его голове скользят подошвы сапог тех, кто упрямо карабкался через мертвых, пытаясь добраться до еще живых, – и больше не было ничего.

– Там каша, сэр, кровавая каша, сущий ад! – Стоявший перед Кармонди морской пехотинец и впрямь напоминал выходца из преисподней: мундир изодран, волосы на голове слиплись в жутковатые сосульки. – Кто с кем дерется, не разобрать, сверху жмут наши, снизу ихние… Коридор уже завален трупами так, что и не протиснешься.

– Ясно.

Кармонди уже и сам понял, что атака захлебнулась. Что ж… время в любом случае работает на них, главное – не дать загнанным под палубу врагам скрыться. А когда станет посветлее, можно будет пустить в ход и главный козырь: пушки «Бенбоу». Пара-тройка выстрелов – аккуратных, так, чтобы после было несложно залатать пробоины, – и засевшие внизу крысы сами полезут сдаваться. А пока…

Майор не успел додумать мысль – его внимание отвлек донесшийся со стороны моря звук. Странный, глухой то ли взрыв, то ли всплеск, не похожий на привычные слуху военного моряка грохочущие раскаты. Палуба тошнотворно качнулась под ногами. Оглянувшись на «Бенбоу», майор успел заметить, как прожектор дернулся вверх, бестолково резанув лучом по небу… и погас. Сразу несколько человек развернули в ту сторону свои ручные фонари, но их слабые лучики растворились в тумане, возникшем словно бы ниоткуда. Белесая завеса надежно скрыла корабль, но «Бенбоу» должен находиться за ней, подумал потрясенный майор, ведь он же не мог утонуть в мгновение ока…

– Жжется! – Стоявший около бакового орудия высокий ирландец неожиданно принялся исполнять что-то вроде танца маори – подпрыгивая, хлопая себя по телу и все громче повторяя: – Жжется, черт, жжется…

Другой матрос, выронив на палубу винтовку, согнулся в приступе неукротимой рвоты.

– Сэр! – подскочил к майору мичман Аткинс. – Происходит что-то странное!

– Неужели?! – удивился Кармонди. – А по-моему, все идет просто превосходно. С дороги, прочь!

Он и в самом деле так считал, точнее, чувствовал себя – все напряжение последних часов неожиданно пропало, ушла даже терзающая боль в плече, ушла тяжесть, пригибающая к палубе. А может, это палуба уходила из-под ног… Плевать! Плевать на внезапно обрушившийся с небес темный дождь! Сейчас Кармонди чувствовал себя лучше, чем в любой момент с тех пор, как вышли они в это проклятое плаванье, он был полон сил, готов смести любую преграду. И неважно, что поддерживавшие его матросы вдруг рухнули, словно подрубленные, – слабаки, ничтожества, с ними он разберется, но после, а сначала надо покончить с чертовыми «колбасниками»!

Кармонди шагнул вперед, изумленный мичман отшатнулся, отступая перед командиром, но майор, словно пьяный, качнулся в сторону, на фальшборт – и, прежде чем Аткинс опомнился, Ричард Кармонди, последний командир «Бенбоу», тяжело перевалился через леер и скрылся под волнами.

Вода оказалась ледяной, намного холоднее, чем помнилась майору по прошлому злосчастному «купанию». И повсюду к поверхности тянулись цепочки пузырьков… «Будто в бокале с шампанским, – подумал майор и сам поразился ослепительной ясности своей догадки. – Ну конечно же! Вся эта проклятая бухта, с ее неестественно круглыми очертаниями и глубинами сразу от берега, просто гигантский бокал с черным шампанским. И принадлежит он Ему: тому, кто рассек сотворенный Господом людской мир, открыв для безумцев дорогу в свои гибельные владения». Кармонди понял это, увы, слишком поздно. Сатанинский хохот уже гремел в ушах, сопровождая майора в его последний путь – до самого дна.

– Не спится, Владимир Афанасьевич?

В темноте не было видно лица. Поэтому Обручев сначала протер слипающиеся глаза и лишь затем ответил:

– Какой тут сон… Земля дрожит, чувствуете?

Черное пятно на месте Никольского мотнуло головой.

– Еще бы нет!

Они помолчали. Свистел ветер в верхушках псевдолиственниц, одиноко вскрикивала ночная нептаха. И тянулся на грани слышимости неясный подземный рокот. Дребезжала кружка с недопитым чаем, оставленная геологом у изголовья.

– Что-то будет… – пробормотал Никольский. – Владимир Афанасьевич, что, если извержением накроет наших товарищей?

– Они погибнут, – коротко молвил Обручев. – Если только не случится чуда.

– Тогда нам стоит помолиться о чуде, – произнес в стороне Билич. – Позвольте присоединиться к вашему клубу полуночников?

– Конечно, доктор. – Геолог машинально обернулся в сторону говорящего, хотя темень стояла непроглядная. По звездному небу плыли редкие клочья облаков, но сияние Зарева обжигало сетчатку, не позволяя приспособиться к темноте полностью. – Хотя я бы скорее надеялся на то, что катастрофы не случится. Бывает, что вулкан засыпает на самом рубеже извержения…

– Смотрите! – Никольский вскочил на ноги, и геолог увидал силуэт товарища на фоне неба.

Из чаши кратера, заслоняемой холмами, выплескивался в небо неровный, трепещущий белесый свет.

– Осветительные ракеты, – вымолвил Билич глухо. – Там идет бой… но почему не слышно стрельбы?

Магнезиевое пламя за горизонтом то вспыхивало, то разгоралось, а потом погасло вовсе, и стало еще темней, чем прежде. Ветер усиливался. По редким, стремительно несущимся тучам проскальзывало светлое пятно прожекторного луча. Обручеву показалось, что он слышит вдалеке выстрелы, но, скорее всего, это был лишь обман слуха.

Внезапно подземный рокот оборвался так внезапно, что наступившая тишина показалась грохотом. А затем земля неслышно качнулась.

Заскрипели корни деревьев, мертвой хваткой вцепившись в скалу. Налетел пробирающий до костей гул. Прожекторный луч метнулся по небу и погас.

– Смотрите! – вскрикнул Никольский.

За кратерным валом на фоне ночного неба вздымалось что-то огромное, немыслимое – черно-белый столп, то ли фонтан, то ли пузырь, то ли маска Пьеро: будто древнее чудовище поднялось со дна бухты, обратив богохульный лик к звездам. Это продлилось считаные секунды и пропало, едва успел геолог подняться на ноги, а потом второй толчок заставил Обручева пошатнуться.

В лицо ударил ветер, насыщенный смрадом подземных газов. Геолог вновь осел на одеяло: мышцы разом ослабли, тело отказывалось повиноваться, и перехватывало в горле. Перед глазами плыла черная текучая завеса. Обручев хватал ртом холодный вонючий воздух, внезапно переставший утолять дыхание, и коленями, ладонями, лбом чувствовал, как трепещет, успокаиваясь, земля.

Потом над лагерем зашумел свежий шквал с моря, и черная жуть отпустила горло. Гудели ветви в вышине, и рокотала вода внизу, за оградой, где еще вечером не было никакой реки. Это воды кратерного озера, понял Обручев. Вода выплеснулась из чаши и теперь стекает по ее внешним склонам.

Где-то далеко застонал-завыл гигантский ящер. Земля молчала.

Оставалось сидеть и ждать рассвета.

Утро разгоралось над бухтой, медлительное и больное, и Дмитрий Мушкетов чувствовал себя так же. Ночь не отложилась в памяти геолога: он твердо был уверен, что в какой-то момент лишился чувств, но не мог определить, долго ли пролежал без сознания. Должно быть, не очень, потому что дожил до утра. Пока рассудок оставался при нем, молодой ученый мог заставлять себя совершать вздох за вздохом, преодолевая сопротивление тела, но он видел, как задыхались во сне те, кого скрутила отрава.

Извержения не случилось. Всколыхнувшись единожды, воды Зеркальной бухты выплеснулись на берег черной пеной, омочив гребень кратерной гряды, и вернулись в прежние берега. Волны еще плескались тревожно, когда солнце зацепилось огненными пальцами за горные вершины на востоке, но то были отголоски первого и последнего удара. Ощущение незримой, неотвратимой угрозы рассеялось. Можно было бы сказать, что предвиденная катастрофа обернулась пшиком, если бы не опустошение, открывшееся под первыми утренними лучами.

Вместе с зародившейся в глубине кратера волной на поверхность выплеснулось облако удушающих газов, накрывшее кратер тяжелым пологом. Ветер с океана вскоре рассеял ядовитую тучу, и только это позволило скрывшимся в трюмах «Ильтиса» пережить ночь.

Но не всем.

Палубу усыпали тела мертвецов. Тем, кто в момент извержения оказался накрыт удушливой волной, ветер не помог: они задохнулись прежде, чем шквал унес отравленный воздух прочь, в сторону холмов. Бледные, синюшные лица искажены были смертной мукой. Кто-то в последние минуты раздирал себе горло, пытаясь добыть воздуха, кто-то словно бы заснул на месте и упал, как стоял – с винтовкой ли в руках или с багром. Английские бушлаты были в большинстве, но попадались и немецкие, и русские. «Интернационал смерти», – подумал Мушкетов, вздрогнув. В воздухе по-прежнему стоял запах серы и тлена.

А за бортом плескалась вода. Не масляно-черная, как миновавшей жуткой ночью, и не лазурно-синяя, как прежде, – этим утром вода Зеркальной бухты приобрела, посредством неведомого химического процесса, цвет темной крови.

Залитый черным влажным илом берег. Серое небо. Кровавое море. И белые лица мертвецов.

Мушкетов понял, что сейчас его стошнит.

– Придите в себя! – Геолог обнаружил, что стоит у фальшборта, а Колчак трясет его за плечи. – Не раскисайте! Держаться, я вам приказываю!

– В-все. Уже все. – Губы повиновались с трудом. – Я в порядке.

– Да? – Капитан с сомнением заглянул в глаза ученому. – Ну хорошо. Держитесь. Все кончилось. Все уже кончилось.

Мушкетов покачал головой:

– Еще нет. Надо… похоронить мертвых, что ли. И… где броненосец?

Колчак молча протянул руку.

Если легкую канонерку ночная волна вскинула к небу и закружила по бухте, каким-то чудом не оставив на берегу, то «Бенбоу» не так повезло, а может, просто у него осадка была больше. Броненосец зацепился килем и остался выброшенным на берег, подобно дохлому киту. Трубы, словно стволы диковинных орудий, грозили кратерному валу. Днище осталось целым, но спустить корабль на воду теперь можно было только при помощи мощного буксира.

– Все кончено, – повторил Колчак с затаенным удовлетворением человека, видевшего, как свершается правосудие.

– Там, наверное, тоже остались живые, – проговорил Мушкетов и закашлялся.

– Да… – отозвался Колчак. – Но они подождут наших мертвых.

Преисподняя.

Именно такой была первая мысль Майкла Харлоу. Все приметы были в наличии: темнота неприятно-багрового цвета, отчетливый запах серы, дикая боль во всем теле… Теле? Капитан-лейтенант попытался шевельнуть рукой. Под пальцами ощутилось что-то комковатое, мокрое… Одеяло с койки? Медленно, словно боясь поверить в его материальность, Харлоу вцепился в ткань и потянул ее на себя. Несколько секунд одеяло не поддавалось, цепляясь за что-то, затем со звучным хлюпом упало вниз – и в освобожденный иллюминатор хлынул беспощадно-яркий поток света, заставив капитана зажмуриться. Правда, ослепительным этот луч казался лишь первые мгновения. Когда же Харлоу вновь решился разжать веки, белое сияние небес почти погасло, волшебным образом превратившись в тусклую серость сумрачного дня.

По крайней мере, этого света Харлоу вполне хватило, чтобы разглядеть: он по-прежнему находится в своей каюте на борту «Бенбоу», а не среди адских сковородок. Что само по себе удивительно. Харлоу потряс головой и тут же застонал от боли – ведь последним запомнившимся капитан-лейтенанту событием был чудовищный удар. Это Харлоу помнил отчетливо, такое не забывается: страшная сила буквально выдернула броненосец из воды, опрокинув его при этом набок. Последняя затухающая мысль была о взрыве артпогребов главного калибра – но как в таком случае «Бенбоу» остался на плаву… да на плаву ли? Судя по крену и отсутствию качки, броненосец сумел-таки приткнуться к берегу.

Капитан-лейтенант попытался встать – задача не из простых, при первом же движении левой рукой та заныла, словно собираясь отвалиться. Впрочем, с ней вроде обошлось без перелома. А вот проявляющиеся при каждом вздохе острые уколы в боку явственно намекали – ребрам повезло значительно меньше. И голова… Попытка ощупать лоб оставила у Харлоу ощущение, что верхняя часть лица у него сейчас являет собой маску из слипшихся волос и спекшейся крови.

Все же он сумел подняться и, цепляясь за стены, дошел, а вернее, сполз к двери.

– Часовой?

Ответом стала тишина. Харлоу был уверен, что майор не оставил бы его без присмотра в любых обстоятельствах. А если он погиб при взрыве, почему никто не пришел за бывшим капитаном? Сочли мертвым? Или просто было не до него.

И почему на корабле так тихо?

Прокашлявшись, Харлоу крикнул вновь, громче – и, вновь не получив отклика, налег на ручку двери.

Часового с поста не снимали. Точнее, он пытался уйти с него сам: бросив «энфилд» и добежав почти до самой лестницы в конце короткого прохода. Там он и остался, скорчившись, подогнув колени. Вдоль борта тускло поблескивала вода. Подхромав, Харлоу опустился рядом с мертвецом, пытаясь понять, что стало причиной смерти матроса, но так и не преуспел в этом. На теле покойника не было видно следов пуль, ножевых ран или хотя бы серьезных травм. Он… просто умер, и Харлоу вдруг с ужасом сообразил, что причина его смерти, вполне возможно, по-прежнему рыщет по «Бенбоу». На этом проклятом берегу могли найтись любые твари – и даже такие, что пожирают не плоть, а душу, оставляя после себя лишь трупы, да воистину дьявольскую метку – запах серы. Запах… что-то эхом отозвалось при этой мысли в израненной голове Харлоу, но ухватиться за кончик путеводной нити не хватило сил. Его затрясло, капитан-лейтенант словно перенесся на десять лет и тысячи миль назад, на борт идущей мимо Гренландии шхуны. Ледяные зубы холода впились в тело сквозь мокрую рубашку, и Харлоу, дрожа, принялся негнущимися пальцами сдирать с мертвеца шинель. Заодно он подобрал и карабин – мало шансов, что тот окажется способным защитить, но на роль костыля сгодится, – и начал подниматься по лестнице, заранее страшась того, что явится взгляду на верхних палубах.

Броненосец «Бенбоу» больше не принадлежал королю Эдуарду. На корабле отныне царствовала смерть.

Подняться наверх самым коротким путем капитан-лейтенант не сумел. Как раз прошлым вечером доктор Макдоннел добился-таки разрешения устроить в офицерской кают-компании дополнительный лазарет для части раненых, оставив у себя самых тяжелых. И когда броненосец, словно подстреленный насмерть слон, начал заваливаться на борт, те несчастные, что были в состоянии подняться на ноги, бросились в коридор, отчетливо понимая: шансов спастись с тонущего корабля не так уж много даже у здорового человека.

Здесь, в коридоре, они все и остались, образовав жуткую баррикаду, перебраться через которую у Харлоу не хватило сил, а главное, решимости. Он повернул назад, хотя и знал, что шансов пройти через второй коридор у него еще меньше. После взрыва артпогребов кормовая часть броненосца – вернее, то, что осталось от нее, – должна была являть собой первозданный хаос из железа и брони. Скорее всего – прямо за этой дверью… или за этой…

Мысли о взрыве окончательно покинули Харлоу, когда он добрался до батарейной палубы, уже едва ли не привычно перешагивая через мертвецов. Нет, корабль был цел, вернее, почти цел – лежащая на боку туша шестидюймовки и оставленный ею пролом в переборке были очень весомым доказательством: ночной «полет» броненосца не пригрезился капитан-лейтенанту в горячечном бреду. Но это был не внутренний взрыв и даже не внешний, торпеда подобной мощности разорвала бы корабль напополам. Тогда что же? Что здесь, черт возьми, произошло?! Какая доисторическая тварь могла перебить несколько сотен человек, не оставив при этом на телах и царапины?! Что за сила могла подбросить «Бенбоу», словно детскую игрушку?

Сила… что стирает границы между прошлым и будущим. Что ей стоило покарать глупцов, которые в слепой гордыне преступили не только человеческие законы, но и иные.

За спиной Харлоу вдруг раздался странный глухой звук, то ли кашель, то ли хрип. Осмыслить его Майкл не успел – инстинкты сработали раньше, заставив тело в животном ужасе шарахнуться в сторону. Почти сразу же он запнулся, упал и скатился по накренившейся палубе к левому борту, в самую гущу жуткой мешанины трупов и всего, что не было намертво закреплено. Сломанные ребра тут же напомнили о себе ослепительной вспышкой боли, заставив капитан-лейтенанта выгнуться в беззвучном вопле. Лишь полминуты спустя Харлоу, отдышавшись, смог осторожно выглянуть из-за орудийной станины.

Перед ним на комингсе сидел, судя по куртке, один из морпехов Кармонди. Харлоу почти собрался окликнуть его, но что-то смутило его, что-то неправильное было в ссутулившейся у прохода фигуре. И лишь когда «морпех» заговорил – быстро, бессвязно, то повышая голос до крика, то переходя на шепот, – на незнакомом капитан-лейтенанту языке, Харлоу наконец узнал его. Это был давешний русский перебежчик, сам же Харлоу и приказал ему надеть британскую куртку поверх своей формы. На время боя его должны были запереть в карцер, и можно лишь догадываться, что почувствовал этот несчастный, когда броненосец завалился набок, а сквозь решетку в двери хлынула вода. Все же русский сумел как-то выбраться из камеры, однако, глядя на его жаркий спор с невидимым собеседником, Харлоу понял, что перебежчик сохранил жизнь – но не рассудок.

Дождавшись, пока бормотание русского стихнет в глубине прохода, Харлоу отложил карабин и принялся карабкаться вверх по палубе, к распахнутой настежь амбразуре левого борта. Кое-как, шипя от боли, он перетащил себя через край амбразуры, встал и огляделся по сторонам.

В первый миг капитан-лейтенант решил, что ночью «Бенбоу» перенесло куда-то за тридевять земель. Но нет – это была все та же круглая бухта, очертания скал у прохода остались неизменными. А вот берег, к которому приткнулся броненосец, изменился весьма разительно. От зелени не осталось и следа, прибрежный песок и дальше, ковер стланика до самых вершин холмов был скрыт темной массой донных отложений, водорослей и тому подобным хламом – следом прокатившегося по нему цунами. Масштаб разразившейся катастрофы внушал трепет и почтение, но Майкл Харлоу был, наверное, единственным человеком в двух мирах, который при виде подобного зрелища едва не начал отплясывать джигу от радости.

Он видел следы природного катаклизма – могучих, но слепых сил, без приставки «сверх». А это, в свою очередь, означало, что у человека оставалась надежда на победу.

Эпилог

Берег проплывал вдали, оскаленный черными клыками утесов. «Манджур» тяжело переваливался с волны на волну, преодолевая напор течения. Паруса звенели, надутые ветром, и стоило обернуться в сторону юта, как начинало гореть лицо, будто от нескончаемых пощечин.

Поэтому Обручев старался смотреть вперед, туда, где небо сливалось с морем. На север.

Капитан Нергер предлагал экспедиции возвращаться по прямой через океан, от берегов Земли Толля двинувшись сразу на запад, но Колчак наложил вето на его предложение. Двигаясь вдоль пятьдесят третьей параллели, «Манджур» бы, конечно, вышел прямо к Петропавловску, но не кратчайшим путем: несколько градусов широты могли существенно срезать путь через Разлом. Однако, не доходя пролива, отделяющего остров от континентальной массы, канонерка должна была отвернуть на северо-запад, в направлении островов Николая Второго и лежащих за ними уже по другую сторону Разлома Алеутов и Командор.

Никольский стоял рядом, кутаясь в продранную шинель. Глаза зоолога были закрыты, и казалось, будто он спит.

– Странно как-то, – проговорил Никольский, не дожидаясь, пока его старший товарищ нарушит молчание. – Вроде бы все кончилось… ну, осталось привести «Манджур» к родному причалу, не потопив напоследок, но это уже мелочи. Словно мы побывали в бульварном романе. Жюльверновщина.

– Хм? – невыразительно буркнул Обручев, понукая собеседника продолжать.

– Мы открыли новый континент, новый мир, новую геологическую эпоху! И что? Трах, бах, пальба во все стороны, международный инцидент, извержение вулкана. Все. Выжившие попадают в эпилог. Ничего, в сущности, – он развел руками, будто обнимая корабль, – не изменилось!

– Это, – медленно промолвил геолог, – искажение зрения. Оптическая иллюзия масштаба. Настоящие перемены еще впереди, и они пройдут мимо нас, будьте покойны. Пройдут, сметая с дороги… и горе тому, кто заступит им путь! А мы останемся глядеть им вслед разинув рты.

Он промедлил, собираясь с мыслями.

– Открыть – мало. Мало увидеть, как вы сами однажды сказали, – важно понять увиденное. Последствия Разлома будут отзываться годами, столетиями, и не факт, что мы сможем их предсказать. Мы еще не видели, как поднимается уровень океана. Скоро начнут таять полярные льды, и море подступит к домам. Сажень, две сажени, десять саженей, и вот уже старые портовые города окажутся под водой. Красоты Венеции придется осматривать из водолазного колокола, на полях Голландии процветут водоросли, Медного Всадника переплавят в Медного Матроса. Изменится климат, и, согнанные с земли недородом, неприкаянные массы крестьян столкнутся с обездоленными жителями затопленных земель. И вся эта голодная толпа хлынет неукротимо – в Новый мир, занимая лишенные государственной власти земли, стихийно, бурно, анархично!

Он вздохнул.

– Вот тогда – попомните мои слова, Александр Михайлович! – мы с тоской вспомним пальбу, хищных ящеров и извержение вулкана.

– Предвидите новое переселение народов? – скептически поинтересовался Никольский.

– Предвижу новое переселение родов, – отозвался Обручев. – Мы видели древнюю землю – хороша ли она для человека? Нет. Ее нельзя распахать, нельзя собрать с нее урожай, на ней не растет ничто из того, что потребно нам для пропитания. Я не уверен, что в здешнем редколесье можно выпасать хотя бы коз. Человек принесет сюда пшеницу и рожь, корову и кролика, и курицу – а еще крысу, и подорожник, и лебеду, и одичавших собак. Не знаю, как примут Новый мир первые, но вторые, без сомнения, распространятся в нем, как лесной пожар. Козы, если их не изведут к нолям стимфалиды, могут за считаные годы превратить цветущий берег в пустыню. Кролики… ну, про кроликов в Австралии вы наслышаны.

– По-вашему, Владимир Афанасьевич, – скептически хмыкнул зоолог, – выходит, будто этот мир надо поместить под стекло. Верно, мы – наша цивилизация, я хочу сказать, – обходимся с природой бесцеремонно. Мы используем ее для своих нужд, а если не удается – отодвигаем в сторону. Природа страдает. Но она никуда не денется, как и мы никуда не денемся от нее. Мы меняем ее, мы средство, инструмент эволюции, мы кувалда в руках слепого часовщика. Мы ускоряем перемены, мы отсекаем непригодных и плодим приспособленных. Жаль, что Сергея Константиновича нет с нами – он бы выразился ясней, красноречив был, агитатор… Помните ли, мы с вами вели спор о природе Разлома? Если и впрямь наша Вселенная стала ареной эксперимента неведомой могущественной расы – не в этом ли его цель? И все же мы в силах воздействовать на природу, но не отвергнуть ее, не уничтожить окончательно. Этот мир… – он обвел руками горизонт, будто пытаясь замкнуть в объятьях планету, – слишком велик. Не стоит за него так переживать.

Обручев горько расхохотался.

– Да не за него я переживаю! – воскликнул он. – За нас, за нас с вами и нашу хваленую цивилизацию я боюсь! Крысы и лебеда… а что мы принесем обратно из Нового мира, об этом вы не подумали? Арена эксперимента, чашка Петри – а на ком был поставлен опыт? На безответных динозаврах или все же на нас, самозваных царях природы? Это мы будем подчинять себе Новый мир – или все же он навяжет нам новые правила поведения? Новую эволюционную стратегию? Крысы…

Он перевел дыхание, потирая грудь там, где невидимая злая рука прошла сквозь ребра, чтобы стиснуть железными пальцами стариковское сердце.

– Крысы могут вытеснить в Новом мире нелепых аллотериев, которых мы с вами видели, но они не помешают существованию гигантских ящеров, – проговорил Никольский медленно. – Только в цирковых анекдотах мыши загрызают слонов. Конечно, такая перемена не может повлиять на все остальные виды, связанные взаимозависимостью… но эта перемена будет быстрой только в геологических масштабах.

– Вот именно, – прохрипел Обручев. Боль вроде бы начинала отпускать. – Для всех, кроме аллотериев.

Никольский покачал головой.

– Не понимаю, – проговорил он.

Его прервали торопливые шаги за спиной.

– Манга таон-наалам по! – воскликнула Тала. – Димитри просить вас спускаться в каюту! Скоро! Яйцо трескаться!

Яйца лежали в гнезде из старой фланелевой рубашки, покрывающей грелку с горячей водой – воду регулярно меняли, дежуря по очереди у импровизированного инкубатора. Три узких желто-зеленых яйца длиной чуть меньше ладони – все, что удалось отбить матросам с «Манджура» у стаи разъяренных троодонов.

«Черные петухи» сражались за свое гнездо с обреченным бесстрашием. Возглавившему поход за яйцами Мушкетову с трудом удалось достичь цели и увести людей, никого не потеряв убитым, хотя раненые имелись – когти-ножи рвали толстое сукно шинелей, как марлю. Из полутора десятков яиц удалось собрать в мешок половину, а донести целыми до лагеря – только четыре. Одно начало подозрительно пованивать вскоре после того, как инкубатор со всеми предосторожностями перенесли на борт «Манджура». Получилось – три.

А теперь – два.

От третьего остались только осколки шершавой скорлупы. Дмитрий Мушкетов растерянно подсовывал птенцу кусочки свежей рыбы, которые тот выхватывал из пальцев, казалось, вместе с пальцами, восторженно попискивая набитым клювом.

Обручев ожидал почему-то, что маленькие троодоны окажутся точным подобием родителей. На самом деле они походили на ужасных «черных петухов» не больше, чем цыплята – на кур. Ну, может, немного сильней: ни следа птенческого пушка не было видно, троодона покрывали измазанные слизью перья, но не черные, а коричнево-пестренькие, напоминавшие оперение певчего дрозда. Покровительственная окраска, решил геолог. Пока они такие крошечные, их может обидеть любой хищник, даже мезозойская крыса. Приходится прятаться, скрываться в подлеске, держаться поблизости от родителей – вот как этот жмется к рукам, дающим вкусную рыбу…

Он опомнился. Маленькие большеглазые птенцы угрожали вырасти в опасных хищников. Легко играть с тигрятами, пока те не больше таксы.

Но птенец не проявлял к людям враждебности. Некоторые твари с младенчества злобны или слишком глупы, чтобы отличить врага от соплеменника. Других можно вырастить в подчинении человеку, если никого, кроме человека, они не видят рядом с собой от самого рождения. Похоже было, что троодоны относятся ко второму племени.

– Ах ты славный… – бормотал Мушкетов неловко. – Ах ты хороший… прожорливый ты мой…

Молодой геолог поднял голову.

– А, Владимир Афанасьевич! Александр Михайлович! – воскликнул он. – Наконец-то!

Второе яйцо качнулось. Птенец чирикнул тревожно и забил когтистыми лапками.

– Ну что ты, что ты… – успокаивающе заворчал Мушкетов. – Слава богу, вы пришли. Я уже извелся тут.

– Смотрю, у вас и самого неплохо получается, – заметил Никольский, присаживаясь на корточки напротив инкубатора.

– Но страху я натерпелся, – признался Мушкетов. – Они выбираются из яйца очень быстро… О, смотрите, второй проклевывается. Сами увидите. Тала, держи рыбу наготове! У меня руки заняты… Так вот, я совсем один, этот паршивец смотрит на меня в оба, а я думаю только – укусит или нет? А теперь, видите, клянчит, словно вороненок… и не боится совершенно.

– Это для выводковых птиц обычное дело, – проговорил зоолог, не сводя глаз с трещинки на зеленой скорлупе. – У Хейнрота показано было на гусеобразных, но он отмечал, что еще Сполдинг описывал такой эффект на курах: птенцы выводковых птиц часто считают родителем то, что видят сразу после вылупления. Так что вы, Дмитрий, для этого малыша теперь мама или папа, или кто у них там занимается воспитанием и прокормом потомства.

Обручев на всякий случай отступил подальше. Ему вовсе не хотелось, чтобы его считал папой птенец динозавра.

Второе яйцо качнулось снова. Геолог по привычке ждал, что оно начнет трескаться сверху, там, где птенец проклевывает его. Но у «черных петухов» не было яйцевого зуба. У них были когти.

Скорлупа лопнула в двух местах сразу. Изнутри выглянули остренькие черные когти, даже у такого крошечного существа – довольно внушительные. Они, как два микроскопических ледокола, взломали зеленые торосы. Яйцо разлетелось на куски, и на свет появился еще один птенец, такой же мокрый, взъерошенный и бодрый.

Троодон обвел людей взглядом. Глазки у него были, как и у взрослых особей, зеленые, бесстрашные, насмешливые.

– Тала, – прошипел Мушкетов, – рыбу!

Филиппинка бесстрашно сунула птенцу под нос кусочек сырой рыбы, чирикая что-то на своем языке. Динозаврик встряхнулся, сбрасывая остатки слизистой пленки, чирикнул в ответ – голоса у них были похожие – и жадно выхватил еду из рук женщины.

Мушкетов, засмотревшись, перестал кормить своего питомца, и тот засвистел, осторожно царапая руку коготками на передних лапах.

– Сколько же в тебя, проглота, лезет? – проворчал геолог.

Но птенец уже и сам, кажется, насытился: брюшко его раздулось, словно воздушный шарик. Еще несколько бледных ломтиков отправилось в зубастый клюв, и «черный цыпленок» замер на коленях у Мушкетова, распластавшись крылапками по сторонам. Можно было подумать, что он спит, если бы не глаза, с хищным вниманием продолжавшие следить за столпившимися в каюте двуногими великанами. Для Талы, не успевавшей подкладывать своему подопечному куски рыбы, работа только начиналась.

Третье яйцо оставалось неподвижным; можно было предположить, что оно и не проклюнется.

– Совершенно ручные, – пробормотал Никольский восхищенно. – Если поначалу брать яйца из гнезд… посмотреть, как эти малютки поддаются дрессировке… Общественные животные в этом отношении податливее, а троодоны живут стаями. Но даже если не слишком хорошо – достаточно приучить их не бросаться на людей…

Он осторожно протянул руку, пощекотал старшего птенца между лопаток. Динозаврик бдительно следил за его движениями, но, покорный мягкому шепоту Мушкетова, лежал спокойно.

В голове у Обручева что-то щелкнуло.

– Аллотерии, – проговорил он неживым голосом.

– Что? – Никольский вскинул голову.

– Если вам удастся сделать из этих тварей домашних животных, кого они вытеснят? – поинтересовался Обручев. – Собак? Возможно, они умнее собак. Кем они станут: охотниками? Следопытами? Спасателями или ассасинами?

– Главное, чтобы никто не вытеснил нас, – попытался обратить спор в шутку Никольский. – Но, кажется, конкурентов у нас в Новом мире нет. Иначе вы бы откопали их города.

Обручев нахмурился:

– Города, или, скорее, рудники, выработанные горные жилы… Но вы говорите о разумных конкурентах.

– Полагаете, что стимфалиды или драконы могут представлять для нас угрозу? – скептически нахмурился Мушкетов, не переставая гладить довольно попискивающего птенца. – Для людей, вооруженных ружьями и пулеметами?

Обручев раздраженно хлопнул ладонью по переборке. Младший птенец тревожно вскинул голову и тут же опять уткнулся клювом в ладони Тале.

– Нет же! Нет! Не они! Ну вспомните ваш тезис о мозаике жизни, о ее калейдоскопе! Два набора стекляшек всыпали в один калейдоскоп и хорошенько встряхнули. Теперь половина высыпется, потому что места в одном калейдоскопе для них не хватит, а оставшиеся сложат причудливый узор, не похожий на те, что им предшествовали. Так кто вам, оптимистам, – слово прозвучало как ругательство, – обещал, что нам найдется в этом калейдоскопе место? Что нас не вытеснит из узора жизни другая, лучше подогнанная стекляшка, а вот так сложится узор, что нам в нем не будет прибежища, сколько ни ищи?

Никольский поднял на него твердый взгляд.

– Я полагаю, что Разлом – это научный опыт, – ответил он. – Не важно, кто его ставил. Но я полагаю, что ради опыта эти… экспериментаторы не стали бы обрекать на погибель род людской.

– А если это не опыт? – ответил Обручев так же твердо. – Если те, кто создал Разлом, точно знали, чего хотят добиться? Если прошлое возможно совмещать с настоящим, менять ход веков – не те ли, кто будет жить после нас, управляют этим течением? Не станут ли они направлять реку времени туда, куда нужно им? Обеспечивать собственное существование, переписывая историю набело?

– Ну, если нам придется потерпеть ради потомков, – философски заметил Мушкетов, – так тому и быть.

Старший геолог глянул на него с жалостью.

– Да кто вам сказал, что это наши потомки? – спросил он хрипло. – А не их?

Он указал на птенца. Троодон смотрел на него зелеными, немигающими, очень умными глазами.

Небо по-прежнему было затянуто пеленой туч. Лишь далеко впереди сквозь прорехи в облаках к океану тянулись белые полоски солнечных лучей, словно ряд мраморных колонн, подпирающих серо-свинцовую крышу мира. Но даже такое небо все равно было родным и привычным, сияние чужих звезд осталось за Гранью, за «ураганной полосой», и осознание этого заставляло матросов «Ильтиса» улыбаться невпопад.

Однако склонившийся над столом в кают-компании капитан Нергер поводов для веселья не видел.

– Мы где-то здесь. – Капитанская ладонь накрыла океанскую карту, причудливым континентом вытянувшись от Японии до Гаваев. – И пока небо не очистится, я даже не могу решить, в какую сторону нам плыть: то ли пытаться достичь Циндао, то ли продолжать спускаться к югу, к Марианнам.

– Юг… тепло… – мечтательно прогнусавили от входа.

Нергер обернулся, собираясь осадить вошедшего, но вид Леттов-Форбека заставил мрачного капитана сменить гнев на усмешку. Майор, умудрявшийся выглядеть опрятным до щегольства даже среди динозавров, сейчас был похож на карикатурного алкоголика. На нем было два свитера, горло майор закутал цветастым шарфом, поверх которого торчал лишь ярко-красный нос, а венчавший голову Форбека пробковый шлем лишь усиливал впечатление гротескности. Окончательную же точку в образе ставила бутылка красного вина, бережно прижимаемая к груди.

– Циндао тоже находится не за полярным кругом. И кстати, – добавил Шнивинд, – я знаю там одного лекаря-китайца, который избавит вас от насморка за пять минут.

– Воткнув десяток иголок? – фыркнул майор, падая на диван. – Я ведь тоже воевал в Китае, Отто, не забывайте. Мой бог, кажется, это было вечность назад, а на самом деле прошло меньше десяти лет.

– Возможно, так и есть… в каком-то смысле. – Нергер посмотрел на календарь. Пробитый в трех местах пулями, слипшийся от крови, он так и остался раскрытым на мартовской странице. – Не знаю, станет ли день Разлома началом нового летоисчисления, но уж очередную эпоху точно откроет.

– В любом случае, Карл, мы уже почти дома, не так ли? И возвращаемся cum scuto, а вы при этом отчего-то мрачны. Неужели вы не испытываете никакой радости?

– Я испытываю двойственные чувства, – после долгой паузы произнес капитан. – Мы открыли шкатулку Пандоры, нашли там целый мир – но к добру ли этот дар? Не успели мы толком ступить на новую землю, а уже хороним в ней своих мертвецов, и ладно бы, – возвысил голос Нергер, – эту дань взяли с нас одни ящеры, но нет! Если три корабля не смогли мирно ужиться в бухте, где хватило бы места сотне, что будет, когда по нашим следам двинутся эскадры дредноутов?!

«Эскадры… дредноутов…» – эхом отозвалось в голове лейтенанта Шнивинда. Стены кают-компании вдруг сдвинулись, зажимая лейтенанта цур зее в тесную коробочку… пропали китайские гравюры, шелковая роспись, череп «сороки» – и осталась только некрашеная броня дальномерного поста, далеко внизу – палуба огромного корабля, низкие серые тучи и серое море, а на горизонте, приближенный цейсовской оптикой, вытянулся дымной колонной строй таких же угловато-приземистых силуэтов. Вот чудовищные орудия внизу жарко дыхнули кордитом, черточки снарядов просверлили воздух – и там, вдали, на краю неба и воды, вспух чудовищный гриб. Скорчившийся рядом с Отто матрос радостно заорал «Хох!» и тут же осекся, увидев, как горизонт – весь, сколько хватало глаз, – затягивает багровой зарницей ответного залпа. Залпа, который – отчего-то Шнивинд знал это совершенно точно – им не суждено пережить.

Это длилось пару секунд, не больше, затем видение пропало, и он снова оказался в кают-компании «Ильтиса».

– Старый Свет, – голос Форбека звучал спокойно и гладко, словно майор читал давно составленную и выверенную по слогам лекцию с университетской кафедры, – давно уже беременный войной. Колониальный пирог поделен, однако многие опоздали к разделу и не успели урвать себе лучшие куски, а кому-то и вовсе достались крохи с чужой тарелки. За примером далеко ходить не надо, достаточно взглянуть на Китай, в который ринулись все, кто только мог, пихаясь и оттаптывая друг другу ноги. Но теперь весь этот скопившийся в котле пар будет выпущен в сторону Нового Света – как и четыре века назад, когда испанцы спустили на открытые Колумбом земли свору оголодавших после окончания реконкисты идальго.

– Послушать вас, – хмыкнул Отто, – так случившийся катаклизм прямо-таки манна небесная.

– А почему бы и нет? – парировал майор. – Один катаклизм нам недавно весьма помог, припоминаете? Мы даже отдаленно не представляем, кто и с какой целью распахнул двери в прошлые эпохи… если это вообще «кто-то», а не слепая игра природных сил.

– Скорее все же «кто-то». – Вновь склонившись над картой, Нергер провел пальцем вдоль жирной черты, разрубившей океан пополам. – Мне довелось перед отплытием беседовать с герром Обрутшеффым. То, как были состыкованы два мира, и впрямь больше напоминает работу опытного хирурга.

– А что герр Обрутшефф может знать о природе этих сил? – возразил Форбек. – Он ведь геолог, а здесь нужен скорее физик… хотя сомневаюсь, что кто-то из нынешних физиков пытался постичь сущность времени. Теперь-то, разумеется, они этим займутся – и кто знает, что из этого выйдет. Быть может, уже через десять-пятнадцать лет управлять своим возрастом будет не сложнее, чем нам сейчас завести карманные часы.

– Если только этих физиков не отправят на край света стрелять друг в друга.

– Опять вы за свое, – вздохнул Форбек, – Конечно, процесс освоения не будет исключительно мирным, такова уж человеческая природа, однако и больших войн ждать не стоит. Или, говоря на языке африканской саванны, – майор постучал по краю шлема, – гиены не пытаются отнять добычу льва, если видят рядом бесхозную слоновью тушу.

– Если бы речь шла о хищниках, – мрачно произнес Нергер, – я бы с вами согласился. Однако человек устроен так, что глаза у него больше желудка. За примером, – капитан мастерски воспроизвел насморочную гнусавость Форбека, – далеко ходить не надо. Достаточно взглянуть на тот же Китай, куда британцы и русские ломятся в первых рядах, а им на пятки наступают американцы, едва начавшие осваивать свой Дикий Запад.

– Это говорит лишь о том, что человек иной раз глупее животных, – уверенно заявил майор. – Природу не обманешь, господа, и огромные империи обречены точно так же, как динозавры, с которыми нам довелось повстречаться. Пал Рим, закатилась Испанская звезда… а упомянутые вами британцы и русские тоже идут по этой кривой дорожке – достаточно вспомнить отделение Штатов и продажу Аляски. Если они попытаются откусить кусок за Гранью, он встанет им поперек горла. Эти земли не купишь у дикарей за пригоршню бус. Нет, я верю, их ждет иная судьба, чем стать очередной жемчужиной в британской короне. Собственно, – Форбек выразительно махнул бутылкой, – как раз по этому поводу я и заглянул к вам с этим превосходным рейнским вином, которое берег для особого случая. Отто, можно попросить вас позвать вестового?

– Вестовой кают-компании сейчас отсыпается после вахты, – произнес лейтенант цур зее, открывая шкафчик с бокалами. – Но, полагаю, мы сумеем обойтись наличными силами. Однако, Пауль, что же за случай приключился с вами? Не считая простуды, разумеется.

– О, не волнуйтесь, – заверил его майор, передавая вино капитану, – случай более чем подходящий.

Шнивинд покосился на капитана, однако Нергер лишь приподнял бровь, давая понять, что и сам удивлен очередным сюрпризом Форбека.

– Пауль?

– Сначала вино.

Пауль фон Леттов-Форбек дождался, пока лейтенант цур зее наполнит бокалы, встал, прокашлялся и торжественно провозгласил:

– Итак, я придумал… замечательный тост. За ту, что непременно возникнет на открытых нами берегах. За Новую Германию!

Наверху отзвенел последний удар колокола – восемь склянок, или, по-сухопутному, полночь, и теперь из-за приоткрытого иллюминатора вновь доносились скрип снастей да шипение волн под форштевнем. Большая часть экипажа и «гостей» спала вповалку, досуха выжатая от остатков сил трехсуточной бурей Разлома, однако геолог все никак не мог толком уснуть. Максимум, что удавалось Обручеву, – забыться в нервном, тревожном полусне, из которого его выбивал почти любой звук.

Вот и сейчас он едва начал задремывать вновь, как в дверь каюты постучали.

– Войдите! – крикнул ученый, заранее досадуя на столь несвоевременно явившегося посетителя.

Впрочем, досада его почти сразу же затенилась недоумением. Ночным гостем оказался английский матрос, один из горстки уцелевших на броненосце после катаклизма.

– Что вам угодно, мистер… – Обручев замялся, пытаясь припомнить фамилию британца. – Перкинс, если не ошибаюсь.

– Ошибаетесь, – спокойно произнес моряк, опускаясь на койку напротив. – Но вашей вины в этом нет. На этом корабле меня и в самом деле знают как Сэма Перкинса. Однако моя настоящая фамилия – Харлоу. Я имел звание капитан-лейтенанта Королевского флота и был первым помощником капитана на корабле Его Величества «Бенбоу».

На миг Обручеву показалось, что ему все-таки удалось уснуть и странный визитер – всего-навсего персонаж нелепого, фантасмагорического сна. Но нет, все это было реальностью: душная полутьма крохотной каюты, усталость, качка – и сидящий перед ним человек, точнее, смутный силуэт с белой чалмой бинтов. Обручев тряхнул головой, отгоняя наваждение, но чувство неправильности происходящего лишь усилилось. Полуночный визит, признание… Сцена выглядела сошедшей со страниц пятикопеечных брошюрок, когда третьеразрядный персонаж неожиданно делает признание в том, что является главным злодеем, – поступок, продиктованный сюжетной необходимостью, а никак не здравым рассудком. Неужели перед ним еще один безумец?

– Я слышал, – осторожно начал он, – что все офицеры броненосца погибли.

– В каком-то смысле так оно и случилось. Я не планировал этого маскарада заранее, все вышло само собой. На мне была шинель мертвеца, одного из морских пехотинцев Кармонди, ну а рана, – британец коснулся бинтов, – на голове побудила вашего доктора замотать меня на манер египетской мумии. Кроме меня, из экипажа в живых остались лишь несколько кочегаров да прислуга одного из артпогребов. Узнать прежнего блестящего офицера в новом облике они вряд ли могли, а если кто и сумел, то, видимо, предпочел держать язык за зубами. К тому же, – добавил Харлоу, – большую часть времени я провалялся в лазарете, жалуясь на головную боль и слабость, что было отнесено на счет последствий ранения, ну и отравления вулканическим газом заодно.

– Да, теперь припоминаю, – кивнул Обручев, успокаиваясь.

Он по-прежнему не понимал мотивов гостя, но, по крайней мере, данное им объяснение прозвучало достаточно связно и к тому же соответствовало прочим известным профессору фактам.

– Доктор Билич рассказывал о вас. Вы весьма убедительно… симулировали последствия сотрясения. Он даже опасался, что вы не перенесете обратной дороги.

– В какой-то момент я мог оправдать его опасения, – признался британец. – Кроме физических ран, есть и душевные, а у меня, как понимаете, было много времени на раздумья. В какой-то момент я почти решился шагнуть за борт…

– И что же вас остановило?

– Вы верите в Бога, профессор? – задал встречный вопрос Харлоу. Обручев, не ожидавший подобного поворота беседы, задержался с ответом, и британец, усмехнувшись, продолжил: – Так я и думал. Среди ученых принято верить в науку, в окончательное знание, мы же на море куда более набожны… или, вернее сказать, суеверны. Не знаю, был наш броненосец кем-то проклят или, может, высшие силы ниспослали нам искушение. А то и впрямь не было ничего, кроме стечения обстоятельств, усугубленного гордыней. В любом случае взять на себя еще и грех самоубийства у меня не хватило решимости. Можете счесть меня жалким трусом, профессор.

– Я геолог, а не судья! – раздраженно произнес Обручев. – Если вам, любезнейший, угодно, чтобы кто-то дал оценку вашим делам, то вы ошиблись каютой. Уверен, капитан Колчак с удовольствием окажет вам подобную услугу.

– О да, в этом я не сомневаюсь, – отозвался Харлоу. – Насколько я успел узнать, ваш капитан тоже склонен к быстрым решениям. Но мне сейчас нужен слушатель, а не судья-адвокат.

Некоторое время Обручев молчал, размышляя. Усталость и злость советовали отправить британца ко всем чертям, но в итоге любопытство исследователя взяло верх.

– Что ж, – медленно процедил он, – я согласен выслушать вас. Но предупреждаю, что веры вашим словам…

– Просто выслушайте, ничего больше, – торопливо попросил Харлоу. – Я не собираюсь оправдываться, клянусь вам. Мы стали жертвами несчастливого стечения обстоятельств… но решения, ставшие роковыми, были приняты по нашему собственному выбору. Все началось в то злосчастную ночь, когда наш угольщик пропал в тумане…

Когда капитан-лейтенант закончил свой рассказ, чернильный мрак ночи за иллюминатором сменился рассветными сумерками.

– Скажите… – после долгого молчания нарушил тишину Обручев, – а почему вы решили рассказать мне все это?

Британец пожал плечами:

– Трудно сказать. Наверное, все же хотелось, чтобы хоть кто-то, кроме меня, знал правду. Хотя, учитывая обстоятельства… вряд ли она когда-нибудь станет официальной версией.

– А что предпримете дальше вы?

– Исчезну, – решительно сказал Харлоу. – Как только ваш кораблик причалит в порту Владивостока, я сойду на берег и… На первое время деньги у меня есть, – он выразительно хлопнул себя по предплечью форменки, – в конце концов, на фоне всех прочих преступлений, что мне припишут, взлом корабельной кассы – сущие мелочи. Потом, когда шум поутихнет… Океан велик, затеряться в нем не так уж сложно. А сейчас, когда мир захлестнет новая «географическая лихорадка», и вовсе легко. Я не могу исправить того, что мы натворили. Даже искупить. Но я попробую сделать в жизни что-нибудь толковое… ну и остаться в живых, конечно.

– Что ж… – Профессор вновь замолчал, собираясь с мыслями. – Не могу сказать, что проникся к вам симпатией, мистер…

– Я и не рассчитывал на это, профессор.

– Да, – согласился Обручев, – себя вы не щадили, не выгораживали.

– Правда, только правда и ничего, кроме правды, – процитировал Харлоу знаменитую судебную формулу. – Взамен я прошу лишь об одном: сохраните мою тайну до Владивостока.

– На этот счет можете быть спокойны, – устало вздохнул геолог. – Выдавать вас я не собираюсь. Однако у меня к вам будет встречная просьба: постарайтесь больше не попадаться мне на глаза!

Пасха в году от Рождества Христова 1909-м пришлась на двадцать девятое марта – тот самый день, когда канонерская лодка «Манджур» вошла в бухту Золотой Рог после пяти месяцев похода.

Бурные волны Босфора-Восточного сменились спокойными водами бухты, слева проплывал Эгершельд, а впереди, под Алексеевской горой, рыжели подвыцветшие за зиму шишаки Успенского собора, и далеко разносился колокольный звон над торопливо сгоняющим с лица постную мину городом.

Весна выдалась жаркая: снег уже сошел с сопок, земля подернулась зеленью. Пронзительное голубое небо пачкал дым из труб: в топках «Манджура» дожигали остатки взятого в Петропавловске угля. Вздрагивала под ногами палуба. Кричали настоящие, белые, беззубые чайки.

Дмитрий Мушкетов смотрел вокруг и не мог наглядеться. Самые обычные вещи представлялись упоительными истосковавшемуся взгляду. Вот пыхтит катер, вот бегут по берегу мальчишки, тыча пальцами в сторону проплывающего корабля, вот колышут ветвями липы – все это вымылось из памяти за время пути и переживалось теперь, как в первый раз, ярко и сладко. А опасные приключения на Земле Толля, наоборот, тускнели, приобретая взамен гибельного близкого блеска романтическую патину. «Еще немного, – подумал молодой геолог, – и я смогу заставить себя смеяться над пережитым. А то и написать об этом книгу. Мемуары. Пожалуй, смог бы поспорить с господином Буссенаром, если только добьюсь достаточной бойкости пера».

От раздумий о будущей литературной карьере его оторвало приглушенное «чвирр?».

– Нечем мне тебя угостить, Чик, – вздохнул Мушкетов. – Поклянчи у Талы лучше.

– Чвирр, – обиженно отозвался троодон, но не ушел: пристроился на теплой от солнца палубе рядом с хозяином, вытянувшись пестрой пернатой каплей.

За время пути оба троодона – Чик и Чирика – подросли, хотя и не так сильно, как можно было ожидать. По крайней мере, теперь у Мушкетова уже не екало сердце всякий раз, как шустрые звери выбегали на палубу, при мысли, что те могут выпасть за борт или подвернуться под ноги матросам: динозаврики не раз доказали свою смышленость и ловкость.

А еще геолог перестал опасаться, что кому-нибудь из нижних чинов придет в голову придушить бесценных зверей в отместку за пережитой ужас или гибель товарищей. Птенцы выглядели не просто безобидными: они пробуждали в людях атавистическое умиление, точно котята. Несмотря даже на то, что их стараниями с «Манджура» совершенно пропали крысы. Миленькое зеленоглазое создание одним ударом черного когтя вспарывало брюхо грызуну ростом с себя самого – и минуту спустя ластилось к людям. А люди отвечали им взаимностью. Обручев оказался прав, сам того не предполагая: пока что троодоны выказывали все задатки великолепных домашних животных. Если только с наступлением зрелости у них не испортится характер, как это бывает с хищниками.

– Ну что ты там улегся? – хмыкнул геолог, отшагнув от релинга. – Полезай на руки, баловень.

– Чвир!

Птенец взмыл по брючине вверх, как по древесному стволу, цепляясь тем же когтем-кинжалом. Обе уцелевшие пары штанов у геолога уже были издырявлены до неприличия, но восхитительное чувство тепла под тонким оперением, когда причудливо распростершееся на плече создание касалось крылом хозяйской шеи… пожалуй, стоило изодранных брюк.

– Кхм.

– Доброе утро, Владимир Афанасьевич, – промолвил Мушкетов, полуоборачиваясь.

Троодон недовольно чирикнул над ухом.

– Все нянчитесь со своим маленьким чудовищем, – проворчал старший геолог, опираясь о поручень.

В свободной руке он перекатывал на манер четок пару зализанных водой желтых камушков с грецкий орех величиной: топазы, понял Мушкетов, топазы из Жарковского ручья.

– Чик не чудовище, – полуобиженно отозвался он. – Чик хороший, Чик славный… Правда, малыш?

За время обратного пути характер Обручева испортился стремительно, радикально и необъяснимо. Ученый стал мрачен, сторонился людей и с неприкрытой враждебностью относился к птенцам троодона. Мушкетов же никак не мог убедить себя, что такая перемена связана с неприятным разговором, случившимся вскоре после отплытия, над головами только что вылупившихся динозавриков.

– А где ваша… – Обручев замялся, – ассистентка?

– Тала? В каюте, сражается с «Физической геологией». Я предлагал ей выйти на палубу, но… – Мушкетов почесал троодону тонкую шею. – Никогда не встречал студентки настолько целеустремленной. Да и студента тоже.

Немногие уцелевшие с «Фальконета» по-разному вписались в команду «Манджура». Из матросов кое-кто собирался сойти с корабля при первой же возможности и обустраивать свою судьбу как придется. Кто-то заполнил зияющие пустоты в штатном расписании, как бывший боцман Поэртена, вполне обжившийся в роли русского моряка. С языком у новоиспеченного кондуктора, правда, еще возникали проблемы, а располосованная шрамами смуглая физиономия смотрелась диковато, но дисциплина под его началом поддерживалась железная. Бывшие «невесты» тоже нашли себе занятие на борту. Что с ними будет, когда корабль вернется в порт, Мушкетов не очень представлял, но был отчего-то уверен, что выжившие в Геенне не пропадут уже нигде.

– Хм. – Обручев ожесточенно взъерошил пальцами бороду. – Студентки. А вы подумали, что с ней станет, когда мы сойдем на землю?

– В каком смысле? – Младший геолог глянул на него с удивлением. – Ну… я прослежу, конечно, чтобы она сдала экстерном экзамены в Горном институте. То есть сначала, конечно, по курсу реального училища… или гимназии? – Он развел руками. – Не знаю еще. Конечно, ей еще учиться и учиться – она до сих пор называет про себя геологию «кулам-набато», волшебством камня. И ее русский чуточку хромает. Но у девушки огромные задатки.

– А дальше что? Подобрали, значит, котенка, – проскрипел Обручев ожесточенно. – Куда она подастся с вашим образованием? На какую судьбу вы ее вытащили в свет? Покрутится на волне внимания, попадет, может, в газеты, а дальше? Болтаться, никуда не приткнувшись, экспонатом из кунсткамеры – ах, гляньте, говорящая дикарка, ученая мартышка! А она ведь живой человек, под шарманку не пляшет. Александр Михайлович тоже со своей idee fixe – тащить в Старый Свет динозавров! Притащили, нате. Гоняют крыс. Скоро вместо кошек начнут по подвалам плодиться. А то, что им живот человеку распороть, как крылом махнуть, – не подумали. Ни о чем не думаете. После вас хоть потоп.

Он мотнул головой.

– А потоп – вот он! Видите, как высоко вода стоит: никаким приливам не снилось. Все лоцманские карты устарели. Уровень моря поднимается. Что будет дальше? Надо думать о будущем. О будущем надо заботиться. Ступать осторожно, как по стланику над промоиной. Планировать, заглядывая далеко. А вы все чудите, не задумываясь о последствиях. Глядеть на вас больно.

Старик перевел дыхание, потирая грудь и левое плечо, будто и впрямь мысли причиняли ему физическую боль.

– Знаете, Дима, – проговорил он со внезапным спокойствием. – Я прожил на свете сорок пять лет и никогда не задумывался о том, что говорю вам сейчас. Всегда меня захватывал этот нынешний… бессмысленный позитивизм. Представьте, если бы Европа завтра ввергла себя в бессмысленную всеобщую войну, смывающую кровью всякие остатки надежды на лучшее в человеческой натуре, – какими глазами смотрели бы выжившие по ее окончании на старые фотографии с военных парадов, на офицерские мундиры, на флаги и плакаты, следы патриотического экстаза? Мы жили в философском угаре, убедив себя, будто мир подвластен нашей воле и представлению. А теперь мираж рассеялся. Уже нельзя не задумываться о будущем, единожды решив, что оно будет прекрасно.

Мы столкнулись с последствиями чьих-то действий: неосторожных, а может – сознательных, но создатели Разлома уж точно не заботились о нашем благополучии, когда затеяли свой опыт. И пока мы плыли от Земли Толля домой, меня не оставляла мысль: ведь наша неосторожность может вызвать последствия столь же катастрофические. Для кого-то… а может, и для нас самих. Мы сами в силах расколоть под собой землю. Осторожнее надо ступать.

Обручев закашлялся и отвернулся, глядя на подтопленный берег.

– Я… кажется… понимаю, о чем вы, Владимир Афанасьевич, – медленно промолвил Мушкетов. – Но вы не правы.

Молодой геолог потихоньку, чтобы не спугнуть троодона на плече, выпрямился.

– Не задумываться о последствиях, конечно, глупо, – проговорил он. – Но застывать в нерешительности глупо вдвойне. Пытаться предвидеть все последствия, предотвратить все беды – нелепая попытка приблизиться ко всеведению.

– На каждый чих не наздравствуешься? – саркастически уточнил Обручев. – Так и стараться не стоит?

– Стоит. – Мушкетов мотнул головой. – Только нельзя забывать, что у бездействия тоже есть последствия. Вот как с той же Талой. Да, я не знаю, как примет ее Россия, общество, как ее примет Горный институт… но я точно могу сказать, что, останься она со своими товарками, ее бы в лучшем случае ожидала участь матросской женки. И ее живой ум, ее талант, ее потрясающие способности остались бы похоронены. Вот этого я никак не мог допустить.

– А станет ли ей от этого лучше? – глухо переспросил Обручев, не оборачиваясь. – Не вам – ей?

– Кто рассуждает о вреде знания, тому следует пребывать в невежестве, – жестко ответил Мушкетов. – Все беды, которыми может обернуться мое решение помочь ей, – мнимые. Возможные. Вероятные. Не исключенные. А неграмотность, нищета, бессилие – вот они, руку протяни. Уж извините, я не могу бояться придуманного зла больше, чем настоящего.

Он помолчал мгновение.

– Знаете, Владимир Афанасьевич, – проговорил он, – тот британский капитан… как его – Крэдок? Он ведь тоже, наверное, задумывался о страшном – для него – будущем. Прикидывал, как его избежать. Строил планы. А потом, когда не получилось, – другие. И третьи. И снова. А ради этих планов шаг за шагом нарушил все законы божеские и человеческие. И как – сильно помогло ему?

Обручев тяжело, прерывисто вздохнул, перекатывая в пальцах блестящие камушки.

– Уели вы меня, Дима, – признался он.

– Я не хотел, – виновато проговорил младший геолог. – Но в страхе жить нельзя. Крэдок вон попытался. Нельзя шарахаться от грядущего только потому, что оно нас тревожит. Оно все равно нас настигнет – или, вернее сказать, мы окажемся в нем. Страх убивает разум.

– Что толку нам от разума? – с тоской промолвил Обручев. – Зачем он? Вот мы столкнулись с необыкновенным, неизведанным – и что нам пользы от разума? Поможет он найти в случившемся смысл?

– Мы ученые, Владимир Афанасьевич, – отозвался Мушкетов. – Разум – наше орудие. Мы не просто философские муравьи, громоздящие мусор фактов слой за слоем в своем муравейнике. Наше дело – находить неизменности и постоянства в хаосе мелочей, принципы, закономерности, по которым устроен мир. Да, все изменилось со времени Разлома. Но… – Он развел руками. – Солнце по-прежнему светит. Вода утоляет жажду. Лава поднимается из глубин. Разве до того, как побывать в Новом Свете, мы не знали, что будущее неопределенно, а настоящее – обманчиво? Что лучшие планы может опрокинуть случайность, а претензии на всеведение смешны? Знали, конечно. Все осталось как прежде. Только закрывать глаза на это уже не получится. В конечном итоге это главный урок, который мы получили.

– Урок борьбы с самообманом, – пробормотал Обручев. – Или просто пощечина?

– Не знаю, – Мушкетов пожал плечами. – Да это и не важно. Важно – не бояться. Пускай впереди у нас тяжелые годы, пускай все, к чему мы привыкли, изменится неузнаваемо, – не бояться! Если мы испугаемся, если мы опустим руки – это значит, что экспериментаторы, создатели Разлома, были в своем праве. Что на нас можно и нужно ставить опыты, потому что ни на что другое мы, черт побери, не годимся! Да, сейчас нам кажется божественным их могущество. Но когда-нибудь…

Он умолк.

– Дима, – вполголоса проговорил Обручев, – вы правда считаете, что мы сможем сравняться с ними?

– Когда-нибудь, – повторил младший геолог. – Кто-нибудь из нас. Обязательно. Возьмет этих экспериментаторов за галстук, нежно, и задаст пару не очень лестных вопросов об этике научного исследования.

Обручев содрогнулся. Карие глаза товарища на миг показались ему холодными, внимательными и совершенно нечеловеческими – словно у сидящего на плече у Мушкетова маленького троодона.

Протрубил над головой корабельный гудок. «Манджур» подходил к пристани, и с берега уже доносились приветственные голоса.

– Пойдемте, Дима, – проговорил старый геолог, положив руку на плечо товарища. Мягкие перышки Чика мазнули Обручева по пальцам. – Пойдемте. У нас впереди…

В самом деле – что? Он запнулся, окидывая свежим взглядом синее небо, и облака, и зелень ветвей, и белую пену волн, и пеструю толпу встречающих на берегу.

– У нас впереди все, – решительно ответил Мушкетов. – У нас, Владимир Афанасьевич, все еще впереди!

Приложение

Кажется, книг о динозаврах издано уже немало. Но большинство наших читателей свое представление об ископаемых ящерах составило не по таким книгам, как «Краснокожая хищница» известного палеонтолога Роберта Бэккера или прославленный беззубой экранизацией «Парк Юрского периода» Майкла Крайтона, а по классическим образцам подростковой литературы – «Путешествие к центру Земли» Жюль Верна, «Затерянный мир» Артура Конан Дойля или – ближе к родным осинам – «Плутония» Владимира Афанасьевича Обручева. Между тем даже последняя из этой тройки – «Плутония» – написана почти сто лет назад. Уровень наших знаний о динозаврах, их эпохе во всем ее многообразии за это время стал значительно выше, но знания эти просачиваются в сознание общества с такой задержкой, что образы медлительных холоднокровных чудовищ и поныне ближе нашим современникам.

Авторы попытались отчасти исправить это положение, столкнув в этой книге людей, для которых подобный образ еще был единственно возможным, с динозаврами, какими мы представляем их сейчас, вооружась накопленным за век багажом знаний по палеонтологии, экологии и палеоклиматологии. Мы старались сделать описания природы сеноманского периода по возможности более точными и подробными, но не в ущерб повествованию. Большая часть живых существ, с которыми сталкиваются герои, стала известна палеонтологам уже после 1908 года, когда происходит действие романа, и опознать их тогдашние палеонтологи не могли, поэтому тем читателям, кому будет интересно, что за ящеров встретили русские исследователи, стоит заглянуть в это приложение.

Не следует черпать сведения о современном состоянии теории эволюции из монологов Никольского и Обручева – герои всего лишь пытаются на ходу привести свои представления о ней в соответствие с новыми данными. Прекрасная книга Александра Маркова «Рождение сложности» даст вам в этом отношении гораздо больше.

Немного о географии. И геологии

Остров или архипелаг, названный в романе «Землей Эдуарда Толля», не вымышлен, но на современной географической карте Земли вы его не найдете. Геологи называют его сложным террейном Врангеллия, и отмечен он на геологических картах западного побережья Северной Америки, протянувшись от Южной Аляски до острова Ванкувер. Этот участок суши существует самое позднее с пермского периода, когда он располагался южнее экватора в Тихом океане. В середине триаса, примерно 230 млн лет назад, он значительно расширился за счет извержений вулканов: за пять миллионов лет изверженные ими базальтовые лавы сложили остров или архипелаг протяженностью в две с половиной тысячи километров, который вместе с прилежащими к нему плитами Кула и Фараллон продолжал движение на северо-восток, отчасти подминая под себя океаническую кору, отчасти выламывая из нее более легкие участки, нарастив так называемый террейн Чугаш. Отчасти геологическим аналогом тогдашней Врангеллии можно считать нынешнюю Исландию или Гавайи, с той разницей, что и та, и другие расположены над мантийным плюмом – медленно бьющим из глубин мантии восходящим потоком расплавленного камня, а Врангеллия, смещаясь под давлением соседних плит, свою горячую точку миновала.

А в первой половине мелового периода Врангеллия столкнулась с надвигающимся с востока континентом, который в будущем станет западной частью Северной Америки. Зона субдукции к нашему времени перемолола океанические плиты Кула и Фараллон – их следы еще можно обнаружить на южном побережье Аляски, но в целом процесс завершился со счетом «Лаврентийский кратон – 1, океаническая кора – 0». Врангеллию, понемногу смещавшуюся на север вдоль края континента, размазало по орогенной зоне Скалистых гор, как пену по краю айсберга. Выветривание и горообразование исказили формы изверженных пластов до такой степени, что восстановить прежнюю форму древнего острова практически невозможно.

Владимир Обручев был прав, утверждая, что современная ему геологическая наука не знает способов точного измерения времени. Так называемая геохронологическая шкала, разделяющая прошлое Земли на эры, периоды и эпохи, создавалась как относительная и соотносилась с периодами накопления осадков, составляющих слои горных пород. Только с появлением радиоизотопного анализа стало возможно соотнести эту относительную шкалу с абсолютными датировками, причем не всегда однозначно и точно. Поэтому герои повести верно определяют период и эпоху – граница альба и сеномана, самая середина мелового периода – но почти вдвое промахиваются, пытаясь «на глазок» измерить разделяющий обе стороны Разлома промежуток времени годами. На самом деле этот промежуток составляет 99,6 млн лет (в границах точности датировки).

Для стройности повествования авторы рассматривают Врангеллию сеноманской эпохи как архипелаг общим размером примерно с Японию, вытянутый вдоль берегов Западной Америки с северо-востока на юго-запад и отделенный от нее нешироким проливом, образовавшимся в результате подъема уровня океана, находившегося в ту эпоху на рекордно высоком уровне. Таким образом, незадолго до этого архипелаг находился в контакте с материком, и реликтовая фауна пермского периода, если ее остатки и сохранились, была полностью вытеснена меловой. Отсутствие современных осадочных пород для этой местности означает, что ее экосистемы приходится восстанавливать по аналогии с ближайшими. В качестве базовой авторами выбрана была фауна из осадочных пород пачки Массентачит свиты Седар-Маунтин, датируемой верхним альбом – приблизительно 98 млн лет до настоящего времени. К сожалению, полностью реконструировать экосистемы Врангеллии на этом основании невозможно: хотя бы потому, что свита Седар-Маунтин возникла в условиях осадконакопления, у берегов мелкого и теплого Внутреннего моря, в то время как Врангеллия примыкала к противоположному побережью, которое омывали течения великого и бурного океана Панталласса. Некоторые группы позвоночных не прослеживаются в ископаемых свиты Седар-Маунтин, хотя по всем признакам должны были существовать в Западной Америке того периода. Некоторые группы – или их признаки – авторы включили в повествование просто потому, что не удержались… И они действительно могли присутствовать в данном месте, в данное время и у данных живых существ, просто мы не имеем этому никаких свидетельств.

Растительный мир

Флора Земли Толля, описанная в романе, имеет свои прототипы – не только ископаемые, но и ныне существующие. Однако даже для сеноманской эпохи эта флора является архаичной: в ней гораздо меньше цветковых растений, чем можно было бы ожидать. К концу альба перестройка экосистем шла полным ходом: появившиеся за сорок миллионов лет до того цветковые растения (первые следы пыльцы цветковых в ископаемых отложениях имеют возраст 136 млн лет) постепенно вытесняли состоявшую в основном из голосеменных флору более раннего времени. Процесс этот шел неровно, с разной скоростью для разных местообитаний и регионов, но неумолимо.

В сравнении с голосеменными цветковые растут быстро и легко занимают экологические ниши пионерной растительности – прорастают там, где прежний покров был по какой-то причине нарушен. Но в конце альба из ниши мелколистных кустарников, которую занимали до того на протяжении двадцати миллионов лет, цветковые вырвались в размерный класс деревьев, почти мгновенно по геологическим меркам вытеснив, например, древовидные папоротники. Однако геологическая летопись рисует нам несколько искаженную картину: дело в том, что цветковые растения доминировали именно в тех экосистемах, где их остатки лучше всего сохранялись в ископаемом виде, – в заболоченных поймах теплых рек. Места более холодные и засушливые (по меркам жаркого и влажного среднего мела) оставались вотчиной голосеменных, а цветковые там играли в лучшем случае роль подлеска.

Собственно, так и выглядит «прозрачный лес» Земли Толля. Верхний ярус его составляют «псевдолиственницы» – голосеменные порядка чекановскиевых. Эти листопадные деревья с характерными узкими игловидными листьями и двустворчатыми «стручками» (на самом деле видоизмененными шишками) образовывали большую часть лесных массивов Северной Лавразии на протяжении почти всего мезозоя. Систематическое положение чекановскиевых не совсем ясно: их причисляют к так называемым семенным папоротникам, сводной группе, куда свалены порядки голосеменных, не принадлежащие к четырем основным отделам: хвойным, гинкговидным, саговниковидным и гнетовидным. А средний и нижний ярусы того же леса занимают уже цветковые растения, родственные современным магнолиям: одной из самых (но не самой!) древних групп цветковых. Отчасти такую реконструкцию подтверждают находки ископаемой древесины в свите Седар-Маунтин: если окаменевшие стволы хвойных деревьев в ней имеют более метра в поперечнике, то остатки древесины цветковых растений невелики по размерам.

И другие описанные растения имеют свои аналоги. «Телеграфное дерево» на самом деле папоротник Tempskya. Можно было бы назвать его «древовидным», если бы не то, что на дерево темпския похожа лишь внешне, и не слишком. Ствола у нее нет: «телеграфный столб» сплетен из множества стеблей толщиной не больше сантиметра, опушенных в нижней части тонкими корешками. Этот ложный ствол обрастал листьями, торчащими во все стороны, но как выглядели эти листья, мы не знаем – еще не найден ни один их отпечаток. Зато сами «телеграфные деревья» находят часто: в американских штатах Айдахо и Вайоминг порой обнаруживают идеально окаменевшие стволы темпский высотой до 6 метров и толщиной около полуметра.

«Факельное дерево» – это даммар, или каури: молодые листья у большинства видов этого вечнозеленого дерева семейства араукариевых имеют, в противоположность взрослым, медно-красный цвет. Нынешние даммары растут в Австралазии и северней Филиппин не встречаются, но в древности араукариевые были распространены гораздо шире. Это дерево интересно еще и тем, что на двух видах каури паразитируют гусеницы крайне примитивных чешуекрылых семейства Agathiphagidae – именно это насекомое обнаружил неожиданно для себя зоолог Никольский. Какому-то из видов араукарии принадлежат и крупные шаровидные шишки, семенами которых пытались кормиться потерпевшие кораблекрушение на «Фальконете».

Приземистые деревца с древесиной, похожей на застывшую смолу, – это вымышленные родственники «живого ископаемого»: причудливого африканского растения вельвичия из класса гнетовых. «Живой ковер» стланика относится к тому же классу, но больше похож на эфедру или ископаемый меловой кустарник Drewria. Поскольку палеоботанические данные по гнетовым скудны, а систематическое их положение не совсем ясно (данные генетических исследований наводят на мысль, что это вообще сводная группа из трех родов, не связанных общим происхождением), простор для фантазии открывается широкий.

Бестиарий, в порядке появления на сцене

Владелец этого черепа месяц тому назад напал на шлюпку с канонерской лодки «Манджур».

Владелец этого черепа по современной таксономии называется Kronosaurus queenslandicus. Этот плиозавр достигал в длину, по разным оценкам, от 10 до 13 метров, а один из сохранившихся черепов имеет в длину 2,7 метра – вполне достаточно, чтобы принять его за особо затейливой формы гроб. Хватило ли бы этому титану глупости напасть на шлюпку – вопрос спорный, но палеонтологам известны остатки восьмиметрового плезиозавра Tuarangisaurus со следами зубов кронозавра, так что одно понятно – размер добычи хищника не смутил бы. Это морское чудовище вымерло примерно в описываемый период, на рубеже альба и сеномана.

Следует напомнить прогулявшим школьный курс биологии, что плиозавры и плезиозавры не являются динозаврами, хотя тоже относятся к рептилиям и вымерли на исходе мелового периода. Вместе с нотозаврами и пахиплеврозаврами они относятся к надотряду завроптеригий: весьма успешной группе, объединенной строением плечевого сустава, позволявшего совершать мощные гребки передними лапами-плавниками. Настоящие динозавры, как ни странно, при всем видимом разнообразии так и не дали ни одной успешной водной формы (если не считать за таковую пингвинов: в конце концов, птицы – это всего лишь очень своеобразная ветвь динозавров). Царями океана в разные эпохи становились разные виды завроптеригий, ихтиозавры, мозазавры – специализированные потомки ящериц, крокодилы-великаны… но только не архозавры.

…Какая странная чайка…

Ихтиорнис – Ichthyornis dispar – относится к числу немногих обитателей мелового периода, знакомых Обручеву: он был описан еще в 1870 году, за тридцать восемь лет до событий романа, и послужил материалом для монографии Отниэля Чарльза Марша «Odontornithes», ныне благополучно устаревшей: Марш счел значимым признаком наличие настоящих зубов в челюсти примитивных птиц – ихтиорнисов и гесперорнисов. Теперь мы знаем, что разные линии птицеподобных унаследовали зубы от своих предков-архозавров и теряли их независимо. Степень родства ихтиорнисов и настоящих птиц точно не установлена, но первые стоят весьма близко к основанию эволюционного древа последних.

Строго говоря, наиболее древние из обнаруженных скелетов ихтиорниса датируются более поздним временем – 94 млн лет до н. э., – но, учитывая, что эти древние птицы возникают в палеонтологической летописи неожиданно и присутствуют в ней на протяжении последующих 20 млн лет, авторы предполагают, что некие предки известного нам ихтиорниса могли существовать в описанный период. (Следует заметить, что отнесение всех остатков ихтиорниса к одному виду – до некоторой степени условность; если бы современных чаек описывали, как ихтиорнисов, по костякам, все их разнообразие тоже можно было бы свести к считаным разновидностям. Вполне возможно, что за миллионы лет сменились десятки видов ихтиорнисов, но достоверно мы об этом никогда не узнаем.)

Бревно открыло темный, мутный глаз.

Как ни странно, Обручев ошибается, утверждая, что такой разновидности плезиозавров современная ему наука не знает. Подобный ящер был описан Джозефом Лиди еще в 1865 году под названием Cimoliasaurus magnus (впоследствии палеонтологи выделили еще несколько видов, и в данный момент внутреннее подразделение рода находится под сомнением). Ошибку ученого можно объяснить отчасти тем, что он столкнулся не с очищенным костяком, а с живой и опасной тварью, а отчасти тем, что именно этот экземпляр не очень заслуживает наименования magnus. Цимолиазавры имели в длину от трех до восьми метров, и данная особь ближе к нижней границе этого интервала. Остатки плезиозавров этого рода обнаруживались от Англии до Австралии, так что в присутствии молодого цимолиазавра у северо-западных берегов Америки нет ничего удивительного.

…еще одного плезиозавра, гораздо больших размеров…

Встретившееся «Манджуру» чудовище называется Thalassomedon haningtoni и являлось одним из самых крупных – верней, самых длинных – плезиозавров. В длину талассомедон имел 12 метров, из которых половину составляла шея о 63 позвонках (далеко не рекорд: у более позднего элазмозавра их было 76).

Во времена Обручева распространена была ошибочная реконструкция плезиозавров, которая приписывала этим рептилиям способность едва ли не завязывать шеи узлом или хотя бы поднимать высоко над поверхностью подобно лебедям (подобную сцену мы видим в «Плутонии»). В действительности шеи у них, как и у жирафов, были негибкие. Как плезиозавры охотились – мы в точности не знаем, но, судя по особенностям строения, подобные талассомедону ящеры семейства элазмозаврид держались недалеко от поверхности и, подплывая к стае рыб или головоногих, совершали резкие движения прямой шеей вверх-вниз, на манер подъемного крана, или в стороны, как бы выдергивая добычу из общей массы. Во всяком случае, неимоверно длинная шея и небольшие плавники делали их плохими пловцами, и трудно предположить другой механизм, кроме засадной охоты, который позволял бы прокормиться подобной неповоротливой туше.

…силуэт, распростерший полупрозрачные кожистые крылья.

Этот вид ящеров не имеет строгого соответствия в ископаемых остатках, и по очень простой причине: мы знаем более ранние и более поздние формы в географически отдаленных областях от Бразилии до Китая, но Врангеллия и близлежащие области Западной Америки не сохранили следов их присутствия. Очевидно, что какие-то их родственники должны были существовать в это время и в этом месте. Основой для сордесов послужили птерозавры семейства тапейярид, в основном Tupuxuara longicristatus, жившие на 6–8 млн лет раньше в будущей Бразилии. Предполагается, что эти ящеры ловили рыбу у берегов. Для чего им был нужен впечатляющий гребень на затылке – не совсем понятно; Матрилл и Нейш высказывают предположение, основываясь на находке молодого экземпляра с недоразвитым гребнем, что украшение представляло собой признак половой зрелости. Впоследствии родственные тапейяридам птеродактили-аждархиды будут распространены по всему земному шару, породив крупнейших летающих существ в истории планеты: хацегоптериксов, имевших в размахе крыльев до 12 метров (более известные кетцалькоатли вырастали едва до десяти; впрочем, пальму первенства оспаривает ливанская арамбургания, к сожалению очень плохо сохранившаяся), но сами тупухуары были не так велики – до 5 метров в размахе крыльев (судя по длине черепа, достигавшей 130 см). Способ передвижения птерозавров по земле описан по недавним работам Нейша. Что касается их волосяного покрова, то первые свидетельства его наличия (причем не только на теле, но и на перепонках) у летающих рептилий были описаны Александром Шаровым еще в 1960-е годы на примере небольшого, очень примитивного триасского птероящера, которого так и назвали – Sordes pilosus – «нечисть волосатая». С тех пор схожий покров обнаруживали еще у нескольких видов птерозавров, включая близких родственников тупухуар из рода Tupandactylus. Надо заметить, что «волосы» – правильно говорить «пикноволоконца» – птерозавров имеют мало общего с шерстью млекопитающих: они развились независимо из кератиновых чешуек, как и перья динозавров-манирапторов (к которым относятся птицы). Эволюция трижды выработала многофункциональный покров из выростов эпидермиса у совершенно различных групп амниот, с конвергентно схожими результатами.

Они действительно были большими.

Хотя и не такими большими, как показалось от неожиданности героям книги. Как ни странно, один из самых известных и распространенных травоядных динозавров североамериканского сеномана был описан только в 1970 году. Это Tenontosaurus tilletti, и сейчас мы знаем почти три десятка скелетов этого примечательного ящера: от полутораметровых детенышей до восьмиметровых патриархов.

Удивительно, но, невзирая на относительное богатство ископаемых остатков, ученые до сих пор не могут определиться, к какой из эволюционных ветвей причислить тенонтозавра. Преобладает мнение, что это весьма примитивный родич игуанодона, но положение осложняется тем, что самих игуанодонтид сейчас предлагается считать парафилетической группой, то есть выделенной на основе анатомического сходства, без учета эволюционного происхождения. Некоторые ученые полагают, что тенонтозавры ближе к гипсилофодонтам – еще одной парафилетической группе. Одним словом, единственное, что можно утверждать с уверенностью, – речь идет о довольно примитивном представителе орнитопод (группы динозавров, включающих, помимо перечисленных, камптозавров, дриозавров и – самая успешная группа – утконосых гадрозавров) и примитивные черты не помешали этим ящерам просуществовать более 20 млн лет.

Отличительной чертой тенонтозавра является весьма длинный, сжатый с боков хвост, составлявший почти половину длины тела и укрепленный прочными сухожилиями, давшими ящеру родовое имя. Высказывалось предположение, что такое строение тела делало их хорошими пловцами. Если так, то эти динозавры могли появиться на архипелаге еще до того, как тот полностью соприкоснулся с континентом.

Для животного, вымершего 100 млн лет назад, мы на удивление много знаем о тенонтозаврах, но это «много» оказывается совершенно незначительным в сравнении с тем, что нам известно о современных животных. Нам известно, что взрослый ящер весил от тонны до двух – в два с лишним раза меньше, чем индийский слон. Мы знаем, что тенонтозавры достигали половой зрелости в восемь лет – гораздо раньше, чем максимального размера. У них, словно у птиц, имелась так называемая медуллярная костная ткань: резерв кальция в костях, который самка накапливает перед кладкой. Они росли медленнее, чем птицы, но быстрее, чем рептилии. Размножение у не вполне зрелых особей свидетельствует о том, что динозавры эти, скорее всего, рождались достаточно самостоятельными, но часто гибли во взрослом состоянии. Последнее неудивительно: кости тенонтозавров находили обглоданными. Мы знаем, что они жили небольшими, возможно – семейными группами: несколько раз костяки ящеров находили совместно, а в одном случае одновременно погибли три ящера-подростка и одна взрослая особь.

А вот чего мы, конечно, не знаем, так это их расцветки. Мягкие ткани вообще плохо сохраняются в ископаемом виде, а случаи, когда можно восстановить хотя бы приблизительно их пигментацию, можно пересчитать по пальцам. Одной руки. Однако обнаруженная недавно окаменевшая мумия гадрозавра может кое-что подсказать. Кожа ящера сохранилась настолько хорошо, что подсчет пигментных гранул в ней позволяет восстановить хотя бы интенсивность окраски разных частей тела. Ящер имел темную спину, более светлое брюхо, цветные (темные? светлые?) полосы на голове и… хвост в вертикальную полоску контрастных тонов. Той же схемы авторы придерживались и в описании тенонтозавров, несмотря на то что их с обнаруженной мумией разделяют тридцать миллионов лет геологической истории.

Черный петух его ударил!

Под этим зловещим именем в книге выведен динозавр настолько известный, что он, подобно ти-рексу, птеранодону и некоторым другим, вошел в ограниченный набор видов, знакомых среднему журналисту. Виноват в этом, скорее всего, профессор Дейл Расселл, предположивший, что, не случись великого вымирания, потомками этого существа могли бы стать разумные ящеры, и даже соорудивший из папье-маше подозрительно человекообразную статую «динозавроида»: зеленую и чешуйчатую, разумеется. Журналисты были в восторге. Эволюционные биологи – не очень.

Этот небольшой динозавр оказался проименован раньше, чем описан полностью. Уже упоминавшийся Лиди в 1856 году обнаружил его зубы и впечатлился ими настолько, что назвал новый вид Troodon – «ранящий зуб». Кости тела были найдены гораздо позднее, в 1932-м, и отнесены к другому виду, названному стенонихозавр. Соотнести зубы со скелетом удалось лишь спустя полвека, и стенонихозавр отправился на свалку «закрытых» видов. Возможно, впрочем, что он еще вернется: многие остатки были определены исходя из предположения, что форма зубов является характерной для рода Troodon, а это вовсе не обязательно. Сейчас всех троодонов считают принадлежащими к одному виду: Troodon formosus, но трудно сказать, насколько это обоснованно – некоторые палеонтологи предлагают разделить род на три или четыре вида. Остатки этих ящеров обнаруживаются на большей части Северного полушария и в промежутке от сеномана до маастрихта. Правда, более ранние ископаемые ограничиваются зубами и, возможно, принадлежат не самому троодону, а его более примитивным родственникам.

Троодон оказался существом далеко не столь жутким, как можно было решить, глядя на его зубы. Для начала он не слишком велик: около двух метров в длину, метр в высоту и 30–40 килограммов весом. Одним словом, по размерам он был ненамного крупнее велоцираптора – настоящего велоцираптора, а не чудовищных порождений голливудской фабрики спецэффектов из «Юрского периода». Тот, как известно, был ростом с крупную индейку. Но, как и «рапторы» (никогда не употребляйте этого слова в присутствии палеонтологов во избежание тяжких телесных повреждений; говорите «дромеозавриды», даже если вы очень пьяны), троодоны обладали длинным кривым когтем на втором пальце задней лапы. И, похоже, не стеснялись его использовать.

Троодоны отличались весьма нехарактерным для динозавров набором признаков. Во-первых, это одни из немногих ящеров, остатки которых попадаются тем чаще, чем холодней был климат в местах отложения окаменелостей. Во-вторых, у них необычно крупные для динозавров глаза, причем глазницы направлены вперед, а не в стороны. Очевидно, что эти ящеры обладали бинокулярным зрением. Кроме того, у них весьма хорошо развит слуховой аппарат, и слуховые отверстия расположены несимметрично: одно выше другого – признак, общий с некоторыми видами сов. И, наконец, отношение массы мозга к массе тела у них было необычно высоким для динозавров. В целом этот набор признаков выдает в троодоне ночного охотника, полагающегося не только на зрение, но и на слух, хотя форма зубов и особенности их стачивания подсказывают, что троодон, в отличие от некоторых своих родственников, мог питаться и растительной пищей.

Не сохранилось остатков, позволяющих с точностью сказать, был ли у этого ящера перьевой покров, но таковой имелся у многих видов семейства троодонтид, и вряд ли сам троодон стал бы исключением. Последние данные позволяют предположить, что все группы птицеобразных вместе с троодонтидами и еще несколькими группами динозавров следует относить к имеющей единое происхождение кладе манирапторов и что все ее представители обладали в той или иной степени развитым перьевым покровом (но не только они!). Есть даже теория, что упомянутые группы динозавров являются вторичнобескрылыми – то есть происходят от способных к планирующему полету предков, сходных с прославленным археоптериксом. Дилетантам она очень нравится, но профессиональные палеонтологи относятся к ней крайне скептически: основным доводом в ее пользу было отсутствие в геологической летописи нелетающих манирапторов более древних, нежели птицеобразные, а как раз в недавнее время остатков таких птицеящеров обнаружено было более чем достаточно, чтобы теорию ниспровергнуть. О расцветке их оперения мы не можем сказать совершенно ничего, но, если животное ведет ночной образ жизни, трудно ожидать от него яркой окраски.

Еще кое-что мы знаем о повадках и привычках троодонов. Они откладывали яйца меньшие по размерам, чем у птиц, но более крупные, нежели у крокодилов: одно яйцо весило около полукилограмма. Гнездо троодона представляло собой кучу земли поперечником в метр, и в нем покоилось два – два с половиной десятка яиц с твердой, а не пергаментной, как у змей или ящериц, скорлупой, отложенных на протяжении нескольких дней. Потом ящер начинал высиживать кладку в позе банальной курицы, причем, судя по косвенным признакам, делал это самец, что характерно для примитивных птиц-палеогнатов (страусиных и тинаму). Спустя полтора-два месяца из яиц вылуплялись вполне самостоятельные птенцы: по крайней мере, в гнезде они не оставались.

Пока на краю обрыва с другой стороны долины не показалась – силуэтом на фоне бледного неба – первая стимфалида.

На вершине пищевой пирамиды на Земле Толля стоит существо, хорошо знакомое палеонтологам. Во всяком случае, как и большая часть упомянутых в этом бестиарии ящеров, оно просуществовало несколько миллионов лет – с альба по апт (остатки сеноманского времени неизвестны, но в уже упоминавшихся породах пачки Массентачит находили плохо сохранившиеся зубы и кости, принадлежавшие ящерам того же семейства). Открытие его остатков в 1969 году многое сделало для того, чтобы изменить восприятие динозавров общественным сознанием и, что важнее, коллективным сознанием научного сообщества – изменить настолько фундаментально, что перелом этот получил неофициально название «динозавровый ренессанс».

Существо это носит научное наименование Deinonychus antirrhopus.

Позднее Обручев совершенно верно подметит, что с «черными петухами»-троодонами этих хищников связывает лишь отдаленное родство: на уровне инфраотряда (для тех, кто лишь смутно помнит школьный курс биологии, – раздел выше семейства или надсемейства). В качестве живого примера можно привести родство между медведем и хорьком или росомахой: с точки зрения зоолога, оно того же уровня. Если троодоны принадлежат к семейству троодонтид, то дейнонихи – к… нет, вы не угадали: к дромеозавридам. (А вместе с еще одним семейством они составляют, против всякого разумения, инфраотряд дейнонихозаврий, принадлежащий к кладе птицеподобных.)

Дромеозавриды уже упоминались мельком в этом бестиарии: это те самые «рапторы». Если дейноних как вид просуществовал относительно недолго, то сама группа, появившись в середине юрского периода, дотянула аж до маастрихтского вымирания. Название ее означает «ящеры-бегуны» и неплохо отражает действительность: многие рапторы были прекрасно приспособлены к бегу, хотя к дейнониху это относится меньше – он определенно бегал медленнее нынешних страусов, хотя прекрасно маневрировал и прыгал. Самые мелкие из обнаруженных представителей дромеозаврид имели в длину чуть больше полуметра (считая с хвостом), самый впечатляющий – ютараптор, выведенный под именем оклеветанного велоцираптора в «Парке Юрского периода», – мог вымахать до шести. Дейноних в этом интервале находится строго посередине: наиболее крупные из найденных экземпляров в жизни были длиной чуть более трех метров, из которых изрядную долю составлял жесткий хвост-балансир. В высоту ящер немного уступал человеку, стоя на месте, – на бегу они, видимо, вытягивали шеи параллельно земле. Весом взрослый зверь тоже был под стать человеку: примерно 50–70 килограммов (такой разброс ничего не говорит об упитанности ящеров: просто разные палеонтологи по-разному подсчитывают объем и плотность мягких тканей). В вытянутых челюстях сидело шесть десятков острейших зубов, а на втором пальце задней лапы красовался отогнутый кривой коготь длиной 12–14 сантиметров.

Касательно функций этого впечатляющего органа возникали самые разнообразные теории. Дело осложняется тем, что дромеозавры – существа довольно разнообразные. Похоже, что возник и эволюционировал этот коготь вовсе не как охотничье приспособление: он идеально приспособлен для того, чтобы цепляться и карабкаться, что для мелких лесных тварей очень полезно. Но, если и так, крупные равнинные дромеозавры не утеряли его, а приспособили для новых нужд, хотя есть предположения, что они не использовали коготь, чтобы убивать добычу, а карабкались с его помощью по бокам и спинам гигантских травоядных динозавров, подбираясь к незащищенному мягкому горлу.

Ни один из дошедших до нас скелетов дейнониха не сохранил остатков покровных тканей, но сомнений в том, что эти ящеры обладали перьевым покровом, остается мало. За последние годы накопилось достаточно свидетельств наличия перьев у различных видов дромеозавров, и не только их – признак этот, кажется, являлся общим для всей клады птицеобразных. Трудно представить, чтоб дейноних стал исключением из правила. Даже перья-ножи имеют свой аналог, хотя принадлежит он дальним родственникам дейнониха, мелким манирапторам Epidexipteryx hui: эти оперенные ящеры размером с галку несли на хвосте четыре длинных протопера, лишенных бородок и представлявших собой сплошные ленты кератина. Восстановить их окраску мы, разумеется, не можем, и авторы выдумали ее, руководствуясь исключительно собственным здравым смыслом. Как и троодон, дейноних откладывал небольшие (около семи сантиметров в длину) яйца и насиживал, накрывая собственным телом, так что можно предположить, что тело это было теплым.

О повадках и образе жизни ящеров мы можем сказать меньше. Зубы их часто находили совместно с костями тенонтозавров, а в двух случаях рядом были захоронены почти целые костяки: в одном из карьеров тушу тенонтозавра окружали четыре взрослых дейнониха и одна молодая особь, в другом целых шесть частично уцелевших скелетов тенонтозавра оказались погребены вместе с плохо сохранившимся дейнонихом и многочисленными зубами его сородичей, причем часть костей травоядного ящера была обглодана хищниками. Ясно, что тенонтозавры служили дейнонихам пищей… но далеко не очевидно, что те сами убивали свою добычу. Возможно, дейноних был падальщиком, объедавшим туши мертвых животных и трусовато рвавшим добычу из-под носа хозяев мелового периода – крупных теропод, набрасываясь на собственных же более слабых и мелких сородичей, подобно нынешним комодским варанам. И все же более вероятным представляется, что эти звери были хищниками. А поскольку одинокому дейнониху трудно справиться со взрослым тенонтозавром (хотя бы из-за разницы в весе), весьма вероятно, что охотились они стаей. По крайней мере, параллельно идущие следы группы дромеозавров палеонтологам приходилось обнаруживать. Такая охота подразумевает сложное социальное поведение… и довольно высокий уровень интеллекта.

Животное просто скрывалось за барьером, но какие оно для этого должно было иметь пропорции – оставалось загадкой.

Как ни странно, этот ящер не является плодом больной авторской фантазии.

Речь идет о ящере Sauropelta edwardsorum из семейства нодозаврид, входящего, в свою очередь, в подотряд щитоносных динозавров – Thyreophora. Подотряд этот объединяет стегозавров, у которых костяные щитки торчали гребнем вдоль позвоночника, а костяные шипы – на хвосте, и анкилозавров, покрытых пластинчатой броней. Последние включали в себя нодозавров и собственно анкилозавров: последние отличались наличием на хвосте увесистой костяной булавы, в то время как первые компенсировали ее отсутствие впечатляющими шипами, торчавшими в самых неожиданных местах.

Завропельта относилась к числу нодозавров среднего размера – в длину она достигала пяти метров, хотя почти половину составлял длинный хвост, – и весила, как черный носорог, полторы тонны, но не столько за счет размеров, сколько из-за тяжести костной брони. Ее близкий родственник и современник пелороплит был крупнее: около шести метров и весил примерно четыре тонны, а среди анкилозавров попадались настоящие гиганты – до десяти метров в длину (в более ранних слоях той же свиты Седар-Маунтин найдены остатки нодозавра сходных габаритов, но пока этот ящер не описан подробно и даже не получил систематического наименования).

О поведении и образе жизни нодозавров вообще и завропельты в частности мы знаем крайне мало, и знание это носит, если можно так выразиться, отрицательный характер. Мы не имеем никаких свидетельств того, что эти ящеры вели стадный образ жизни: их разрозненные остатки находят поодиночке. Мы знаем, что они откладывали яйца, но единственное, кажется, яйцо, определенно принадлежащее нодозавру, старше описанного вида на 40 млн лет; мы понятия не имеем, сколько яиц составляла кладка и насколько самостоятельными вылуплялись детеныши. Точно можно сказать одно: нодозавры были травоядными. (Существует теория, что броненосные динозавры вели полуводный образ жизни и питались соответственно водорослями в полосе прибоя, но подтверждений ей – кот наплакал.)

Единственная вольность, которую позволили себе авторы, – переместить динозавра в эпоху, когда ему полагалось бы уже вымереть. Эволюция американских нодозавров в первой половине мелового периода шла быстро, и буквально каждая пачка в свите Седар-Маунтин может похвастаться характерными их разновидностями. К сеноману завропельт сменили ящеры рода Animantarx, очень похожие на них, но более мелкие – до 4,5 метра – и не столь шипастые. Впоследствии разнообразие нодозавров и анкилозавров упадет: их отчасти вытеснят характерные для второй половины мела рогатые цератопсы, но сама группа просуществует до самого Великого вымирания.

Вас заинтересовала крыса?

Разумеется, это была не крыса.

Вопрос о том, когда появились первые млекопитающие, остается дискуссионным во многом потому, что не вполне понятно, кого считать млекопитающим, а кто, простите, рылом не вышел. То есть, конечно, не рылом, а репродуктивной системой, а также строением среднего уха и прочими анатомическими особенностями. Где-то к концу триасского периода предки млекопитающих, цинодонты, приобрели в целом тот комплекс черт, который мы привыкли приписывать зверям: теплую кровь, мягкую шерсть и, вероятно, собственно млекопитание. Но количество различных групп животных, наделенных этим комплексом, в ископаемых остатках настолько велико, а сохранность их настолько скверна, что, несмотря на большой прогресс в этой области за последние годы, выстроить достоверно эволюционное дерево и развесить на его ветвях уже известные виды пока не удается.

В эпоху Владимира Афанасьевича Обручева все известные тогда остатки мезозойских млекопитающих можно было в буквальном смысле слова уместить в обувной коробке. Одной. И остатками этими были по преимуществу зубы: в отличие от хрупких костей, они неплохо сохраняются в ископаемом виде. К счастью, именно форма зубов для млекопитающих и их близкой родни является надежным признаком родства. Но определить только по зубам внешний вид и повадки их владельца невозможно. Известно было, что мезозойские аллотерии (группа, в которую, как в мусорную корзину, сметали все отряды почти-млекопитающих и не-совсем-млекопитающих) представляли собой мелких существ – от мыши до крысы ростом. Питались чем придется. Путались под ногами у хозяев жизни – динозавров. И все.

Сейчас мы знаем немного больше. Мы имеем хотя бы частичное представление о том, насколько разнообразны были мезозойские млекопитающие. И к середине мелового периода почти все это разнообразие сосуществовало одновременно. Одни группы готовились вымирать, другие – идти на подъем… но до их звездного часа оставалось еще 30 млн лет.

О том, к какой именно группе «аллотериев» относится жабокрыса, легко судить по ее характерной позе. Это мультитуберкулята, а представителей этой группы временами описывали как «мышей-сумоистов». Задние конечности их не просто сохранили рептильное положение по бокам тела – они сделали его своей характерной чертой. Предполагается, что эта анатомическая особенность помогала мультитуберкулятам хорошо прыгать: не «крысы мезозоя», как их называют иногда, а кролики или тушканчики. Самый большой представитель этой группы – Taeniolabis – достигал размеров бобра. Как ни странно, к описываемому моменту и он, и самая известная мультитуберкулята – Ptilodus – уже были описаны, но… не в меловых слоях, да вдобавок птилодуса первооткрыватель отнес к сумчатым.

На примере мультитуберкулят хорошо видно, как обманчива бывает внешность. Реконструкции этих существ больше похожи на млекопитающих, чем скелеты. Строение черепа мультитуберкулят таково, что ни одно уважающее себя плацентарное подобным не опозорится – больше всего они похожи на коробкообразные черепа звероящеров-пеликозавров. Они даже жевали не так, как привычные нам звери: нижняя челюсть ходила не по кругу, из стороны в сторону, а вперед-назад. Насколько близки они были плацентарным млекопитающим по внутреннему строению – в точности неизвестно, но предполагается, что мультитуберкуляты стоят ближе к однопроходным. (И, разумеется, стоит лишний раз повторить, что однопроходные, сумчатые и плацентарные не происходят друг от друга: не побеги на одной ветви, а ветви одного ствола, и ближайший их общий предок, судя по всему, млекопитающим вообще не был.)

А самым поразительным качеством мультитуберкулят следует признать то, что они наравне с тремя уже упомянутыми группами ныне живущих млекопитающих – и в отличие от всех остальных – пережили Великое вымирание на границе мелового периода. Упомянутые тениолябис и птилодус динозавров уже не застали. А потом, 35 млн лет спустя и столько же лет назад, мультитуберкуляты быстро и бесславно вымерли. Почему – никто не знает.

К какому именно виду относится жабокрыса, сказать трудно, но в сеноманских отложениях Северной Америки находят зубы доброй дюжины различных мультитуберкулят с дивной нелепости именами вроде Ameribaatar. Выбирайте любую.

Потом волна захлестнула их, и геолог осознал, что самый крупный из ящеров едва доходит ему до плеча.

Эти ящеры науке известны очень хорошо. Настолько хорошо, что в их описании допущена только одна вольность: мы не имеем никаких свидетельств тому, что в сеномане они обитали в западной части Американского континента.

Речь идет о динозаврах рода Psittacosaurus, «попугайских ящерах», получивших свое имя по форме челюстей. Палеонтологи изучили остатки более четырех сотен представителей этого рода, разделяемого на одиннадцать (или даже больше) видов – от мелкого P. ordosensis до относительно самого крупного P. sibiricus (только не вздумайте шутить о суровых сибирских динозаврах). Скелеты пситтакозавров находят по всей Азии. Самые поздние датируются как раз началом сеноманской эпохи.

В этом месте следует сделать небольшое отступление. Группе ящеров, к которой принадлежат пситтакозавры, суждено великое и славное будущее. Ее представители станут доминантной группой травоядных Северной Америки, и «доминантной» в данном случае значит, что пять шестых всех остатков динозавров в некоторых отложениях будет принадлежать им. В Азии их черепа породят легенду о грифонах, которая переживет века. Речь идет о цератопсах, рогатых динозаврах, из которых самым известным, наверное, является трицератопс. Однако в сеномане это будущее еще впереди: истинного расцвета цератопсы достигнут лишь незадолго до вымирания.

Пситтакозавры не слишком напоминали своих будущих дальних родичей. Дальних – потому что они принадлежат к боковой ветви основного эволюционного ствола. А найти сходство между увенчанным костяными гребнями и рогами великаном и пугливыми быстроногими зверями весьма скромных (для динозавра) размеров может только биолог.

Если поздние цератопсы были носорогами и быками своей эпохи, то пситтакозавры – скорее газелями. Самые крупные особи пситтакозавра сибирского едва превышали длиной два метра, а весом – 20–25 килограммов. Рогов и гребней у них тоже не было: некоторые виды могли похвастаться костяными наростами на щеках и над глазницами, у остальных и того не имелось. Передвигались животные на задних лапах, лишь время от времени опускаясь на все четыре, в отличие от своих приземистых потомков. Шкуру их покрывала чешуя: крупные чешуйки были разбросаны несимметричными узорами, мелкие заполняли пространство между ними. А по верхнему краю уплощенного с боков хвоста росли длинные – около 15 см – полые иглы. Для чего им было это хрупкое украшение – не совсем понятно. В качестве оружия оно совершенно непригодно. Считается, что с помощью таких флажков ящеры подавали друг другу сигналы в подлеске.

Мы довольно много знаем об их поведении и экологии. Пситтакозавры питались жесткой растительностью, но не жевали: вместо этого пища измельчалась у них в желудке при помощи зобных камней. Рождались они совсем крошечными – длиной буквально в ладонь – и росли, по сравнению с птицами или млекопитающими, медленно: лишь в три года они достигали веса в один килограмм. Максимального размера они достигали лишь к восьми-девяти годам, а жили немногим дольше: лет двенадцать. Детеныши пситтакозавров были вполне самостоятельны, однако малые размеры делали их беспомощными даже перед мезозойскими млекопитающими: известен скелет триконодонта Repenomamus с остатками маленького пситтакозавра в брюшной полости. Поэтому детенышей у ящеров рождалось много – прекрасно сохранившийся образец пситтакозавра в гнезде вместе с родительницей включает остатки тридцати четырех потомков, – и на протяжении долгого времени они находились под присмотром родителей, в норе, где вылуплялись из яиц, и позднее: семейные группы этих ящеров включают детенышей из нескольких последовательных кладок.

Однако все остатки пситтакозавров находят исключительно в Азии. И это приводит нас к парадоксу эволюции цератопсов вообще. Дело в том, что первый ее этап проходил, судя по ископаемым, на Азиатском континенте. Приблизительно в альбскую эпоху цератопсы проникли через Берингов перешеек в Западную Америку (отделенную тогда от Восточной – так называемой Лаврентии мелким и широким Внутренним морем). И дальнейшая их эволюция шла там, лишь временами выплескивая пену в направлении исторической родины. Зубы каких-то примитивных цератопсов находят в верхних слоях свиты Седар-Маунтин, но это не родичи пситтакозавра, а некие предки более продвинутых представителей группы. Тем не менее, если они сумели мигрировать из Азии в Америку, можно предположить, что это удалось и самым распространенным из современных цератопсов. Или – с той же вероятностью – что отличить одних от других можно, только пересчитав пальцы на передних лапах.

И сквозь прозрачный, просвеченный полуденным солнцем лес шествовали, покачиваясь на ходу, бесчисленные титаны.

Динозавровая фауна Земли Толля сходна с уже многократно упомянутой пачкой Массентачит, а там одновременно и в одном и том же ландшафте обитали: три или четыре вида нодозавров (Sauropelta, Animantarx, Peloroplites и, кажется, Cedarpelta), протогадрозавр Eolambia caroljonesa, некий игуанодонтид, авторами замененный ясности ради на тенонтозавра, гипсилофодонт Zephyrosaurus, завропод Abydosaurus, некие, только по зубам известные, разновидности пахицефалозавров, примитивных цератопсов и мелких завропод – и все это только травоядные! На самом деле ничего экстраординарного в подобном биологическом разнообразии нет: это становится ясно, стоит окинуть непредвзятым взглядом фауну заповедника Серенгети. Можно даже предположить, что оно было куда большим. Мы еще очень и очень многого не знаем о палеоэкологии мезозоя.

Он даже не выглядел особо необычным – лежавшая на узкой песчаной косе зеленая рептилия напоминала азиатского крокодила-гавиала.

Это существо немецкая экспедиция могла бы и не встретить, если бы авторам не захотелось упомянуть о его сородичах в бестиарии: из них получится хороший пример.

Доцент Беренс сильно преувеличил, говоря, что подстреленное животное с трудом можно отнести к рептилиям. Наоборот: с точки зрения систематики оно расположено близ самого корня эволюционного дерева диапсид – группы, объединяющей динозавров/ птиц, крокодилов, ящериц/змей и еще несколько вымерших групп, в том числе ихтиозавров, плезиозавров и птерозавров. Проще сказать, какие рептилии не относятся к диапсидам: это звероящеры, предки млекопитающих, и, как ни странно, черепахи, хотя некоторые палеонтологи считают черепах сильно измененными диапсидами. (Классификация эта связана с устройством черепа: у диапсид в нем имеются два отверстия и две скуловых дуги, у синапсид – млекопитающих, в том числе нас с вами, и их предков – одно отверстие и одна скуловая дуга, а у анапсид-черепах таких отверстий нет вовсе, их череп – просто массивная костяная коробка.)

Мезозойский псевдогавиал, с которым столкнулась немецкая экспедиция, в действительности принадлежит к отряду Choristodera. Систематики не до конца определились, куда его приткнуть: то ли хористодеры ближе к очень примитивным ящерицам, то ли к еще более примитивным архозаврам. В последнее время вторая точка зрения доминирует. Слово «примитивный» тут следует понимать исключительно в смысле систематики: хористодеры появились в триасском периоде и вымерли окончательно лишь в начале миоцена, пережив динозавров на многие миллионы лет.

Все хористодеры – водные животные. Они не дали гигантских форм, подобно плезиозаврам или крокодилам: самый крупный их вид едва достигал в длину трех метров. Однако они были отлично приспособлены к водной среде, прекрасно плавали, могли выползать на берег, а главное – жили по преимуществу в пресной воде, занимая нишу речных и озерных хищников. Внешне они напоминали маленьких крокодильчиков, а хампсозавры, с одним из которых столкнулись исследователи, – скорее гавиалов, с их вытянутыми челюстями, предназначенными для того, чтобы резким боковым движением ухватить скользкую рыбу. Крокодилы способны в броске вперед преодолеть полторы длины своего тела; хампсозаврам строение конечностей не позволяло проделывать такие трюки, и засадными охотниками они не стали, зато рыбная ловля была в пределах их возможностей.

Здесь следует вспомнить слово «конвергенция». На протяжении геологической истории несколько лишь отдаленно родственных групп рептилий в ходе эволюции приобретали поразительно схожую внешность и, что еще интереснее, схожие черты строения. Внешне хампсозавров можно принять за небольших гавиалов (или фитозавров, триасовых архозавров неясной принадлежности), хотя специалист сразу же найдет различия: у хампсозавров отсутствуют костяные щитки на коже, ноздри соединились в дыхало на конце морды, череп имеет своеобразную форму, чтобы дать место для крепления мощных челюстных мышц… В конечном итоге функция определяет форму.

И еще одно умное слово следует упомянуть, говоря о хористодерах. Слово это – «таксон-лазарь». Считалось, что эта группа рептилий появилась в середине юрского периода, благополучно пережила вымирание на границе мезозоя и кайнозоя и в эоцене тихо угасла. Потом в триасовых отложениях свиты Вестбери в Англии обнаружили остатки мелкой водной рептилии Pachystropheus rhaeticus, и с ней начало истории хористодер отодвинулось в прошлое на 45 млн лет. А еще позднее в раннемиоценовых отложениях Франции и Чехии нашелся крохотный – всего четыре с половиной сантиметра – череп последней из хористодер: лазарусзуха. И оказалось, что на протяжении 20 млн лет маленькие, хрупкие хористодеры существовали, не оставляя по себе никаких следов в геологической летописи. Хуже того: лазарусзух ближе к самым примитивным представителям группы, чем к хорошо известным меловым и палеоценовым видам, так что его невидимое генеалогическое древо растет от самых корней, откуда-то из триаса – а мы понятия не имеем, какие плоды оно давало и как выглядело. Время стерло все.

Таких видов довольно много. Раньше их называли «живыми ископаемыми», но к хористодерам, например, неприменимо слово «живой», поэтому теперь их политкорректно именуют лазарями. Про целаканта слышали все, но многие ли знают о крошечном моллюске неопилине, чей класс неоплакофор просуществовал невидимым 380 млн лет? Между эпохой динозавров и нашим временем нет никаких ископаемых свидетельств существованию метасеквойи. 11 млн лет назад должны были вымереть лаосская скальная крыса и чилийский опоссум монито-дель-монте. Колпачный дуб, воллемия, муравей грациллидрис, горный карликовый поссум – все они напоминают нам, что геологическая летопись неполна. Она может сообщить нам о том, что было, но не стоит полагаться лишь на нее, определяя, чего не было и не могло быть.

Вместе с порывом холодного ветра в палатку просочилось мохнатое жирное тельце размером не больше крупной крысы, расчерченное по-бурундучьи яркими полосками.

По мере того как экспедиция сталкивается со все более и более мелкими созданиями, авторам приходится все активней и активней использовать фантазию. Существо, заползшее в палатку к Злобину, вымышлено, однако не целиком. Его предполагаемые родственники населяли Северную Америку на протяжении с середины юрского периода до середины мелового, и последние известные их остатки (Sibirotherium) датируются альбской эпохой.

Речь идет о докодонтах. Это еще одна группа протомлекопитающих, известных нам большей частью по зубам. Почти все известные нам докодонты – ночные насекомоядные. Однако к этой группе относится интереснейшее юрское ископаемое Castorocauda lutrasimilis – «боброхвост выдровидный», – демонстрирующее высокую степень приспособления к полуводному образу жизни подобно современным утконосам. То, что у животного отсутствуют наружные уши, весьма показательно: эволюция челюстного сустава и внутреннего уха у протомлекопитающих шла таким образом, что уши торчали бы у несчастной зверюшки прямо на челюсти.

Ядовитые шпоры на задних лапах животного тоже не вполне выдумка. Эту деталь анатомии авторы позаимствовали у утконоса, вместе с механизмом действия яда. Кажется странным, что млекопитающее способно вырабатывать яд, но в действительности это не самая редкая черта: ядовиты не только утконосы, но также землеройки-куторы, щелезубы и даже обыкновенные кроты. Следы ядоносных протоков находят на зубах ископаемых животных, а на задних лапах докодонта Castorocauda имелись шпоры, очень похожие на шпоры самцов утконоса. (Такие же имелись у симметродонта Zhangheotherium, и можно предполагать, что эта черта была общей для многих протомлекопитающих.)

Яд утконоса вызывает нестерпимую боль, которую пострадавшие описывают как «парализующую», «невыносимую» и «жесточайшую»; она сохраняется, постепенно ослабевая, на протяжении нескольких суток. Помножьте это описание на необходимость защищаться от рептилий, намного превосходящих человека массой, и легко станет возможным предположить, что такой яд может вызвать смерть от болевого шока.

Но до чего несуразная рыбина…

А этот эпизод невозможно было бы написать еще год тому назад. «Несуразная рыбина» носит имя Bonnerichthys, и, хотя ее саму описали лишь недавно, ее родственники – пахикормиды – известны давно для ископаемых слоев с конца триаса и до самого рубежа мезозоя и палеозоя. К этой группе лучеперых костистых рыб относится самая большая известная науке лучеперая костистая рыба: Leedsichthys, достигавший в длину, по некоторым оценкам, 22 метров. В таком случае лидсихт был вдвое длиннее китовой акулы и приближался по размерам к голубому киту, хотя эта оценка, кажется, завышена. Но с ним экспедиции столкнуться никак не удастся: этот вид существовал на 50 млн лет раньше, в середине юрского периода. Боннерихт был существенно мельче: 6–7 метров в длину, зато и жил гораздо позднее: примерно 85 млн лет назад, или через 15 млн лет после описываемого периода. Во всяком случае, если выброшенная на берег особь и не относится конкретно к этому роду, исследователи имеют дело с пахикормидой.

Остатки пахикормид, в том числе лидсихта, были известны уже в XIX веке. Однако лишь с открытием боннерихта ученым стало ясно, с чем они имеют дело. До этого образ жизни пахикормид оставался загадкой. Предполагали, что жесткий ростр помогал им охотиться на манер рыбы-меч или марлина. Все оказалось проще. Великаны мезозойского моря, как и великаны нынешнего – усатые киты, – питались планктоном, фильтруя его сквозь жабры. Неудивительно, что при такой манере питания голова была непропорционально крупной в сравнении с туловищем, а жаберные кости – огромными в сравнении с костями тела. Раскрытая пасть рыбы образовывала жесткую воронку, процеживая морскую воду. Отброшенный на жаберное сито планктон отправлялся в глотку. Безобидные гиганты не конкурировали за добычу с многочисленными океанскими хищниками, но, кажется, сами служили им добычей: на костях и плавниках лидсихта находили следы зубов, в том числе довольно мелких морских крокодилов. Похоже, что те отрывали куски мяса у живой добычи и оставляли ее заращивать раны, хотя это лишь предположение.

За пол-аршина от свисавшей с камня полы шинели перебирало передними лапками насекомое невыносимо омерзительного вида.

Не все знают, что богомолы произошли от тараканов. В янтаре мелового периода из Мьянмы сохранился причудливый полутаракан-полубогомол Raphidiomimula burmitica, будто составленный из частей разных насекомых: почти богомольи передние лапы приросли к тараканьему телу. Это существо очень похоже на то, с которым столкнулись Обручев и Никольский, хотя бирманский янтарь несколько старше (он датируется альбской эпохой) и откладывался на другом континенте.

В развилке угнездилось невообразимое существо, поглядывая на людей живыми черными глазками.

Это существо будет съедено слишком быстро, чтобы ученые смогли подробнее его разглядеть, поэтому авторы решили, что в этом месте им сойдет с рук изрядный анахронизм. Птицеподобная рептилия списана с жившего задолго до сеноманского периода Epidexipteryx hui – одного из самых мелких известных науке динозавров. Мы уже упоминали о них, когда речь шла о перьях стимфалид. Семейство скансориоптеригид, к которому принадлежал эпидексиптерикс, находится по систематике где-то между рапторами и птицами и, как обе эти группы, имело перьевой покров. Настоящими маховыми перьями эти существа не обзавелись, зато на коротком хвосте эпидексиптерикса красовались четыре пера, аналогов которым в нынешнем животном мире нет: их опахала состояли не из отдельных бородок, а являли собой сплошные кератиновые ленты, идущие вдоль стержня.

Возраст формации Даохугоу, в которой обнаружены все три известных вида скансориоптеригид, остается неопределенным, но, по всей видимости, она непосредственно предшествует формациям, сохранившим цзихольскую биоту, о которой речь еще пойдет впереди. В таком случае ее возраст – несколько более 120 млн лет.

Размерами эпидексиптерикс не мог похвастаться: в длину он имел 25 сантиметров и весил чуть более 150 граммов. Строение скелета подсказывает, что этот динозаврик приспособлен был к жизни в древесных кронах – возможно, хорошо прыгал с ветки на ветку, но летать не мог. А судя по тому, что из всего семейства эпидексиптерикс – единственный вид, известный по взрослой особи, в то время как остальные описаны исключительно по окаменелостям детенышей, можно предположить, что большинство его сородичей кончали жизнь примерно так, как описано в этой сцене…

У него было четыре крыла.

Позднее Мушкетов познакомится с этим существом гораздо ближе. Речь идет о мелком динозавре Microraptor zhaoianus.

В нашем бестиарии авторы уже несколько раз напоминали, что представления палеонтологов о фаунах прошлых эпох сильно зависят от того, насколько доступны ученым соответствующие остатки. До того как началось внимательное изучение китайских меловых отложений (история раскопок в Китае по справедливости заслуживает отдельного рассказа), мало кто догадывался, насколько прихотлива и разнообразна эволюционная история птиц и насколько странные формы возникали в ее ходе.

Кажется, будто все важнейшие изменения в ходе эволюции позвоночных совершались под внешним давлением, будто неведомая сила заставляла не один вид, а целые группы родственных существ вырабатывать элемент за элементом целый комплекс признаков, который мы привыкли считать определяющим для группы более совершенной. Так происходил переход от рыб к амфибиям («тетраподизация»), от амфибий к рептилиям («амниотизация»), от звероящеров к млекопитающим («тероподизация»). Тем же способом динозавры по капле выдавили из себя пернатых. Но прежде чем сформировалась клада настоящих птиц, их признаки вырабатывались постепенно у целой группы теропод, причем подчас параллельно и независимо. На протяжении всего мелового периода существовали одновременно две группы – настоящие птицы и энантиорнитиды, – развившие сходный набор признаков разными способами, вплоть до того, что у них, с одной стороны, кардинально отличается устройство плечевого сустава, критически важного для полета, а с другой – независимо появился такой важный элемент, как алула или крылышко, пучок перьев на большом пальце крыла, который служит для маневрирования. И в то же самое время продолжали существовать более примитивные протоптицы, и боковые ветви эволюционного дерева вроде гесперорнисов, и существа, вообще не относящиеся к птицам, но уже наделенные определенными их чертами. К последним и относится микрораптор.

Теперь мы знаем, что появление перьев у некоторой группы хищных динозавров предшествовало полету. Известно несколько видов динозавров, без сомнения наделенных перьевым покровом, но лишенных даже намека на крылья. У микрораптора, однако, дело обстоит противоположным образом: крыльев у него даже слишком много. Кроме маховых перьев на передних лапах-крыльях, это странное существо обладало подобным же оперением на задних. Между тем это некрупное существо (самый большой известный скелет микрораптора имеет 83 сантиметра в длину, включая длинный хвост; вес ящера не превышал килограмма, а размах передних крыльев – одного метра) не только не относилось к протоптицам – это был несомненный дромеозавр, родственник дейнонихов и велоцирапторов.

Для своего времени и места микрораптор был, очевидно, весьма распространенным существом: ему принадлежит первое место среди всех дромеозаврид по количеству найденных остатков – более трехсот особей. Это очень много, если вспомнить, что многие виды динозавров были описаны буквально по единичным костям. Такой эволюционный успех, хотя и кратковременный (все находки микрорапторов ограничиваются геологической формацией Цзюфотан), остается не вполне понятным, пока мы не разберемся, каким качествам был он обязан.

Среди палеонтологов до сих пор продолжаются споры о том, как именно летал микрораптор. Первоначально ему приписывали «схему биплана» – когда две пары крыльев находятся в разных плоскостях, но недавние работы Александера и соавторов показали, что такая конфигурация неустойчива и в планировании ящер заваливался бы назад. Более вероятно, что задние лапы ящера в полете были широко расставлены, как бы продолжая плоскость передних крыльев. Такое положение конечностей для дромеозавров нехарактерно, но есть данные, что именно подсемейство микрорапторин способно было разводить задние конечности в стороны. Во всяком случае, площадь маховых перьев этого птицезверя позволяла ему планировать и совершать в планировании маневры. Был ли микрораптор способен к активному полету – вопрос спорный, но похоже, что мог.

А вот на что он был точно неспособен, так это на взлет с горизонтальной поверхности. По земле ему и ходить-то было неудобно – волочились длинные маховые перья на передней паре крыльев. Строение плечевых суставов, общее для всех дромеозаврид, не позволяло зверю повернуть конечности так, как это делают настоящие птицы. Поэтому микрораптора считают жителем древесных крон, и взлетал он, видимо, просто спрыгивая с высокой ветки. Примерно так поступают нынешние ящерицы-драконы.

Микрораптор был хищником, но при его размерах опасность он мог представлять только для мелких животных, таких, как мезозойские предки человека. В желудке одного из образцов нашли кости мелкой зверюшки, подозрительно похожие на остатки Eomaia, примитивного зверя, из всех известных наиболее близко стоящего к основанию родословного древа настоящих млекопитающих.

Хотя микрораптор обитал существенно раньше описанного времени и на другом континенте, его сородичи известны из гораздо более поздних североамериканских отложений. Зато между реальной средой обитания микрораптора и Врангеллией имеется неожиданное сходство: так называемая цзихольская биота складывалась в условиях холодного климата – среднегодовая температура в местах ее отложения не превышала +10 градусов по Цельсию. Так что его появление на сцене хотя и не подтверждается палеонтологией, но и не вполне фантастично.

…углядев между серыми плитками камней ярко-красное пятно…

«Огненные шершни» Земли Толля – не совсем выдумка, но аналог их известен не по ископаемым остаткам. Это азиатский гигантский шершень Vespa mandarinia – самая большая в мире оса, обитающая по всей Юго-Восточной Азии, от Индии до Приморья. В длину это насекомое достигает 5 см, и в Японии его именуют «осой-воробьем». Насекомые эти социальны, живут гнездами, как обычные осы. Укус гигантского шершня не только чрезвычайно болезнен: яд насекомого не отличается особенной силой, но впрыскивается в таком количестве, что несколько шершней могут закусать человека насмерть. К счастью, гигантские шершни не слишком агрессивны к людям, и японцы даже употребляют их в пищу.

Однако существует надежный способ раздразнить гигантских шершней: потревожить их гнездо или раздавить одного шершня. Яд этих насекомых содержит вещества, приводящие в ярость других представителей того же вида. Там, где ужалит один шершень, через минуту будет весь рой. Скорость полета этих насекомых достигает 40 км/ч, и убежать от них невозможно. От их укусов в Японии ежегодно умирает в среднем сорок человек: больше, чем от нападения и/или укусов всех прочих животных, вместе взятых.

Симбиоз «огненных шершней» с «телеграфными деревьями» (папоротниками Tempskya) – выдумка авторов. Гнезда насекомых в стволах темпский не обнаружены, а гигантские шершни строят гнезда из жеваной древесины, как другие виды ос.

Героев обручевской «Плутонии» донимали гигантские муравьи, но, не говоря о том, что насекомые размером с собаку неправдоподобны по соображениям элементарной физиологии, в нашем романе они были бы анахронизмом. Муравьи – относительно позднее создание эволюции. Появились они примерно за 30 млн лет до описываемого периода (по данным генетического анализа – значительно раньше, но никаких палеонтологических свидетельств этому мы не имеем), а эволюционного успеха достигли лишь вместе с цветковыми растениями. В середине мелового периода муравьи (такие, как Sphecomyrma freyi и Gerontoformica cretacica) были еще малочисленны, не слишком разнообразны и в целом недалеко ушли от своих предков, сохраняя многие их черты.

А предками муравьев были колониальные осы.

Кажется… это бронтозавры.

Мушкетов ошибается – вторая его догадка окажется ближе к истине, но и она не вполне точна. Животные, встреченные охотничьей партией, ближе к брахиозаврам, чем к бронтозаврам, которых, к слову сказать, современная палеонтология и не признает: описанный под этим именем ящер был открыт двумя годами прежде и назван апатозавром, каковое название и сохранилось в анналах науки. Но речь не о нем.

Описанное животное ученые открыли в пачке Массентачит буквально на днях – этот ящер лишь в 2010 году получил имя: Abydosaurus mcintoshi. До этого остатки завроподов в формации Седар-Маунтин обнаруживались лишь в более глубоких слоях. Остатки четырех особей абидозавра не просто намного моложе: они принадлежат к совершенно иному виду, чем уже описанные из этой формации, а кроме того, включают часть тела, которая у гигантских травоядных сохраняется хуже всего. Это, разумеется, череп. Голова многометрового великана не больше лошадиной, кости черепа хрупки и легки в сравнении с могучими колоннами ног и столешницами позвонков, поэтому известны они обычно крайне плохо. Из ста двадцати описанных видов завропод лишь восемь описаны с черепом. Абидозавра же начали в буквальном смысле слова откапывать и описывать с головы.

Ящер этот принадлежит к семейству брахиозаврид. Более того, сохранившиеся его кости практически идентичны костям другого представителя этого семейства – жирафатитана (или брахиозавра; среди палеонтологов вопрос о том, один это род с двумя видами или два отдельных рода, вызывает яростные споры), так что их можно было бы отнести к одному роду, если бы не то, что Giraffatitan brancai обитал в Африке на рубеже юры и мела, в то время как абидозавры жили в Северной Америке на 45 млн лет позже. В остальном оба вида схожи: оба, как это свойственно всему семейству, высоко держали крошечные головы на длинных шеях, питались жесткой растительностью – надо полагать, обдирали верхушки деревьев – глотали, не пережевывая, быстро росли в первые годы жизни и продолжали расти, уже медленнее, до самой смерти, хотя в отношении абидозавра мы не можем утверждать этого с уверенностью – все четыре обнаруженные особи не достигли зрелости. Если абидозавр достигал тех же размеров, что и его старший родич, это был устрашающий монстр: жирафатитан относится к числу крупнейших известных нам завропод, по крайней мере – крупнейшим известным по более-менее целому скелету (с головой; она у брахиозавров, в том числе абидозавра, была украшена характерным выдающимся гребнем между ноздрями). В длину этот великан достигал 26 метров и мог поднимать голову на высоту 18 метров. Расчетный вес сильно колеблется в зависимости от методики расчета мышечной массы, но в среднем составляет 25–35 тонн. Особи абидозавра, с которыми столкнулись охотники, явно не достигли подобных размеров: они почти в полтора раза меньше. Взрослому ящеру человек был бы по колено.

Что касается социального поведения, то мы не знаем, как именно вели себя абидозавры, но другие виды завропод определенно жили стадами, причем состоящими из особей одного размера, а значит, и поколения. А статистика подсказывает, что большая часть будущих великанов гибла в первые три года жизни. Вероятно, вымахавшему до предельных размеров брахиозавру не были страшны уже никакие хищники, даже самые крупные… но до этого еще надо было дожить.

Мы говорить – «тикбаланг», бесовской конь.

В заметке о разнообразии меловой фауны Западной Америки уже упоминался протогадрозавр Eolambia caroljonesa. Подробнее о нем можно рассказать немногое: это весьма дальний родственник тенонтозавра, принадлежащий к подотряду игуанодонтовых и близкий к предкам весьма обширного и успешного семейства гадрозавров, которое во второй половине мелового периода даст с полсотни только известных нам видов. Несмотря на родовое имя, эти ящеры не являются предками ламбеозавров – подсемейства гадрозавров, обладавших полыми черепными гребнями.

Эоламбии известны нам только по остаткам из верхних слоев формации Седар-Маунтин, и в основном эти остатки принадлежат молодым особям. Поэтому максимальный размер этих ящеров нам неведом; судя по росту детенышей, взрослые особи по размерам были сходны с тенонтозаврами. О диете их мы тоже ничего не можем сказать, однако более поздние гадрозавры питались листвой деревьев и ветками (в противоположность траве и низко растущему кустарнику). Впрочем, этот вопрос среди палеонтологов считается спорным; данные анализа жевательных поверхностей зубов противоречат окаменевшему содержимому желудков. (К слову, жевали гадрозавры совершенно уникальным образом: у них при этом двигалась верхняя челюсть.) Поэтому в вымышленной экосистеме Земли Толля эоламбии сосуществуют с тенонтозаврами и анкилозаврами, поделив с ними кормовую базу по высоте: своего рода стенофагия.

И да – гадрозавры действительно бегали иноходью.

Оно было огромно.

Обычно при словах «гигантский хищный динозавр» у людей несведущих наблюдается однообразная реакция: «Знаем-знаем, ти-рекс!» В действительности тираннозавр стал, если так можно выразиться, лицом этой пестрой и не то чтобы близкородственной группы по стечению обстоятельств, а никак не вследствие особенных достоинств. Собственно, достоинство у него одно: он жил в самом конце мелового периода, в маастрихтскую эпоху. Поэтому ископаемых остатков ти-рекса довольно много, изучены они хорошо, внешний вид и отчасти повадки его восстанавливаются более-менее уверенно, а слава самого жуткого хищника всех эпох и отрядов обеспечена ему впечатлительными журналистами еще со времен Генри Осборна, описавшего первый более-менее полный скелет в 1905 году (журналистов директор Американского музея естественной истории впечатлял лично – сам себя не похвалишь…). В действительности ти-рекс не был ни самым крупным хищным динозавром, ни самым опасным.

Все хищные динозавры относятся к отряду ящеротазовых (вместе с, как ни странно, завроподами вроде брахиозавра), подотряду теропод, но с этого момента их генеалогическое древо ветвится неудержимо. Тероподы давали хищные формы всех размерных групп: от крошечных (самый мелкий известный нам ископаемый динозавр имел в длину чуть больше тридцати сантиметров) до гигантских, причем хищники, невзирая на систематическую принадлежность, выглядели, на взгляд дилетанта, очень похоже. Тираннозавр в этом смысле находится на обочине эволюции – его предки на протяжении многих миллионов лет занимали нишу мелких и средних хищников и лишь в самом конце мела вскарабкались на вершину пищевой пирамиды, вытолкав оттуда дальних родственников.

Существо, с которым, на свою беду, столкнулся отряд охотников, носит имя акрокантозавра – Acrocanthosaurus atokensis, если быть точным, описанный впервые в 1950 году. При всем обманчивом сходстве он находится лишь в отдаленном родстве с ти-рексом. Если тираннозавр – вершина развития ветви целурозавров, близкой к уже поминавшимся манирапторам (группе, объединяющей птиц, птицеподобных ящеров, «рапторов» и все, что между ними), то акро (будем считать, что зверь не обидится на фамильярность) принадлежат к иной группе: аллозавридам. Имя ей дал аллозавр, тот самый, что гонял героев Конан Дойла в «Затерянном мире». Не вполне, правда, ясно, считать ли акро представителем базовых аллозаврид или уже более развитых – кархародонтозавров, наводивших ужас на южный суперконтинент Гондвану до середины мелового периода. Сравнительно скоро – десять миллионов лет спустя, к концу туронской эпохи, – и те и другие вымрут, уступив место абелизаврам на юге и тираннозавроидам – на севере, среди осколков Лавразии. Но в сеномане аллозавриды и их родичи еще доминируют в большинстве экосистем Земли.

Акро относится к числу крупнейших хищных динозавров. Длина тела этого ящера доходила до 12 метров, а весило животное более 6 тонн. Это далеко не рекорд – его африканский современник спинозавр был почти в полтора раза крупнее, и даже тираннозавр был немного больше (почти на метр и полтонны соответственно). Но если поставить рядом акро и ти-рекса, разница бросится в глаза.

Прежде всего внимание на себя обращает гребень вдоль позвоночника, давший акро родовое имя. Многие ископаемые рептилии выделяются подобными гребнями; обычно считается, что натянутая на них кожа наподобие навеса от солнца регулировала им теплообмен. Но температура тела у акро была довольно высокая и примерно постоянная, а выступы позвонков – слишком прочны и коротки, чтобы поддержать эту гипотезу. Похоже, что к ним крепились сухожилия и мышцы, идущие вдоль позвоночника. Они позволяли ящеру со всей силы изогнуться, дернуть, рвануть вбок, выдрать из тела добычи кусок – или переломить шею…

Зато голова у него не такая большая. В длину черепа обоих ящеров почти одинаковы – самый большой череп тираннозавра достигает полутора метров, череп акро немного недотягивает. Но зубы ти-рекса приспособлены дробить кости, и череп у него прочный, тяжелый, массивный. Не случайно споры о том, какую экологическую нишу занимал тираннозавр, не стихают до сих пор, и великана порой записывают в падальщики, гиены мелового периода. Акро не питался тухлятиной: его зубы в буквальном смысле заточены под то, чтобы резать, рвать и откусывать мясо. Надо полагать – свежее. А кости – легкие, пронизанные пневматическими полостями, да и тело стройнее и приземистей.

И передние лапы у ти-рекса почти атрофированы, а у акро – вполне функциональны и украшены внушительными когтями. Зато задние лапы у более древнего ящера, наоборот, короче и еще хуже приспособлены к бегу. Короткий бросок вытянутого, сплющенного с боков тела… и челюсти впиваются в плоть. Долго преследовать удирающую жертву ящер не сумел бы, да и не очень он приспособлен к тому, чтобы гнать мелкую юркую добычу.

Что мы имеем в итоге? Охотника на крупную дичь. Для сеноманского времени это значит – охотника на гигантских завропод и не столь внушительных тенонтозавров и протогадрозавров. Изотопный анализ показывает, что акрокантозавр поддерживал температуру почти постоянной и более того – сбрасывал лишнее тепло испарением через слизистую рта, как собака (при этом охлаждается небная кость, и это можно измерить спустя 100 млн лет), в то время как температура мозга держалась на уровне 37–38 градусов. И пускай это был небольшой мозг, работал он на полную мощность в рамках своих несложных целей: питать кормом огромное тело. Для поддержания постоянной температуры внутренней печке зверя требуется немало пищи. И травоядные гиганты являли собой обильный ее источник.

Не стоит вставать между акрокантозавром и его добычей.

…лезла, шевеля лапками, зверушка вроде крысы, с мерзким выражением на узкой белесой морде.

Мерзкое выражение узкой белесой морды знакомо любому, кто хотя бы на фотографии видел опоссума. Между тем именно в описанных слоях пачки Массентачит найдены остатки бесспорно сумчатого млекопитающего Kokopellia juddi, которое предположительно относят к америдельфидам – надотряду, объединяющему опоссумов и ценолестов.

Более нелепой твари Дмитрий Мушкетов не видывал в своей жизни.

Когда дальних родственников этой твари обнаружили палеонтологи, у них была примерно такая же реакция. Когда они сообразили, что именно откопали, конечно. Потому что речь идет о теризинозаврах.

История их открытия начинается с конца сороковых годов ХХ века, когда в ходе советской палеонтологической экспедиции в Монголию, так красочно описанной Иваном Антоновичем Ефремовым в «Дороге ветров», были обнаружены, в числе прочих диковин, когти неизвестного чудовища. Длиной когти были около метра. Руководитель экспедиции, Евгений Александрович Малеев, описал их как принадлежащие неведомой черепахоподобной рептилии теризинозавру – «ящеру-косарю». Впоследствии удалось собрать частичный скелет зверя, и кое-что прояснилось: к черепахам он никакого отношения не имел. Но легче от этого не стало. Теризинозавр оставался диковиной, которую не удавалось приткнуть ни к одной известной группе динозавров. Полного скелета мы не имеем и по сей день.

Только сорок лет спустя часть загадки разрешилась. Оказалось, что теризинозавр – родственник открытым на рубеже 80-х сегнозаврам, после чего вся группа получила новое имя. А новые виды родственных ящеров, обнаруженные в Китае и Северной Америке, прояснили многое об их виде, повадках и родственных связях.

Теризинозавры – создания нелепые во многих отношениях. Поначалу их отнесли в дальние родичи всяческих брахиозавров и диплодоков, не только по внешнему сходству и манере питания, но и по строению тазовых костей. Оказалось, что сходство это мнимое. Теризинозавры – не птицетазовые завроподы, а ящеротазовые тероподы, просто сильно покореженные эволюцией. Не совсем понятно, какое давление среды заставило некрупных хищников из клады манирапторов, родичей птиц и дромеозавров, перейти вначале на всеядность, а затем и на полноценное питание растительностью. Аналогом среди млекопитающих можно считать, пожалуй, большую панду, стопроцентно травоядного медведя (если вам скажут, что большая панда – енот, не верьте, ДНК не врет). Но результат в применении к динозаврам выглядел еще более нелепо.

Если хотите представить себе теризинозавра, начните с курицы. Теперь увеличьте ее до размеров некрупного тираннозавра – 8–9 метров. Приставьте длинный хвост, похожий на хвост археоптерикса. Замените крылья длинными – почти три метра – ручищами, с метровым когтем на каждом из трех пальцев. Огромное, раздутое брюхо болтается между ног. Перья не ощипывайте: у теризинозавров имелся перьевой покров, хотя сами перья скорее походили на пуховые.

Это были медлительные травоядные животные, весьма отдаленно похожие на своих быстрых, мелких, хищных предков. Не совсем понятно, зачем им внушительные когти на передних лапах: то ли для обороны от хищников, то ли этими костяными саблями звери подтягивали ветки к пасти.

История их открытия как бы разматывалась из менее отдаленного прошлого в более отдаленное. Сам теризинозавр, обнаруженный первым, был одним из самых поздних представителей надсемейства. А относительно недавно найдены были примитивные его родичи, китайский бейпяозавр и американский фалькарий, более похожие с виду на других манирапторов. В формации Седар-Маунтин найдены скелеты фалькария, небольшого (до 4 метров в длину и метр двадцать ростом) всеядного ящера, однако они существенно старше сеномана, а более молодые остатки другого американского терезинозавра, нотрониха, датируются всего лишь 90 млн лет тому обратно. Очевидно, что в промежутке между ними существовали какие-то другие виды, однако в геологической летописи на этом месте зияет провал. Встреченное Мушкетовым и его спутницей существо вымышлено, однако по своим признакам должно этот провал заполнять – своего рода «пропущенное звено» в эволюционной цепи. Впоследствии американская ветвь семейства вымрет, а вот азиатская продолжит развитие до самого конца мелового периода.

И это был птероящер, но какой!

Этот птерозавр, как и его меньшие собратья-«сордесы», тоже является продуктом авторской экстраполяции. Именно такой разновидности палеонтологи не знают, но на всех континентах Северного полушария начиная самое позднее с альбской эпохи (более ранние находки на рубеже юры и мела являются сомнительными) обнаруживаются остатки птероящеров семейства аждархид.

«Аждархо» по-узбекски значит «дракон». Так назвали ящера, чьи остатки – шейные позвонки, отдельные кости крыла и задней лапы и кусок челюсти – обнаружены были Львом Александровичем Несовым при раскопках в пустыне Кызыл-Кум в 70-х годах прошлого века. Судя по размерам этих разрозненных костей, зверь и впрямь был велик: почти пять метров в размахе крыльев. Но он ни в какое сравнение не шел с более крупными своими родственниками, найденными позднее. К семейству аждархид относились самые крупные существа на Земле, способные к полету.

А они могли парить. На первый взгляд это кажется невероятным: крупнейшие из аждархид – хацегоптерикс и арамбургания – достигали в размахе крыльев 12 метров, в полтора раза превосходя размерами самую большую из летающих птиц, миоценового аргентависа. Да и телосложение у них было… скажем так – далекого от биологии зрителя оно наводит на мысль, что палеонтологи где-то ошиблись при реконструкции. Огромная, непропорционально длинная голова с беззубым клювом на еще более длинной жесткой шее кажется крупнее туловища, мохнатая перепонка-патагий держится на тонких косточках вытянутых пальцев (в отличие от летучей мыши, у которой кожная складка равномерно натянута между всеми пятью пальцами, у птерозавров она начинается от удлиненного четвертого пальца передней лапы, а первые три остаются свободны). В действительности именно такая конструкция только и могла удержаться в воздухе, учитывая конструкционные ограничения, наложенные природой. У птерозавров отсутствует киль, вырост грудины, который у птиц служит для крепления мощных грудных мышц. Это налагает ограничения на их биомеханику: птероящеры неспособны достаточно сильно махать крыльями, чтобы подняться в воздух, и вообще не очень приспособлены к активному полету (вот планеры из них превосходные). Но ведь как-то они взлетали!

Палеонтологи по этому поводу высказывали самые разные предположения. Самым популярным было выставить крупных птерозавров обитателями прибрежной полосы, где более-менее постоянно дуют сильные ветра. Однако, в отличие от остатков многих видов птероящеров, находки аждархид не тяготеют к приморским обиталищам. Уж скорее наоборот – их находят в местах, удаленных от побережий.

По нынешним представлениям, аждархиды поднимались в воздух самым простым способом: подпрыгивали, точней, упирались в землю крыльями, потом отталкивались сильными задними лапами на манер прыгунов с шестом (где в роли двух шестов – кости плеч) и… расправляли крылья. Примерно так взлетают в наше время летучие мыши-вампиры.

Оценки веса гигантских птерозавров различаются очень сильно, но по нынешним представлениям, самые крупные аждархиды весили не более 250 кг, причем пятую часть массы тела составляли мышцы крыла. А изучение мозга птероящеров показало, что существенную его часть составляет так называемый клочок мозжечка: структура, связывающая проприоцепцию (ощущение тела) и чувство равновесия. По этому показателю птерозавры в пять-шесть раз превосходили нынешних рекордсменов-птиц. Похоже, у них этот отдел мозга отвечал за сокращения отдельных мышечных волоконец перепонки, которая представляла собой аэродинамическую поверхность с непрерывно изменяющимися свойствами.

Хотя биомеханика собственно полета птерозавров изучена недостаточно (никакие аналогии, даже с крылом летучей мыши, тут не работают просто в силу масштабов), ничто в принципе не мешало им сохранять способность удерживаться в воздухе. Но энергии на это уходило немало, и хищным аждархидам с увеличением размеров все выгоднее было переходить на наземный образ жизни – или, наоборот, переход в экологическую нишу марабу или аиста позволил расти без оглядки. Так или иначе, самые крупные из летающих животных летали неохотно и питались на земле. Жесткая шея и внушительный клюв делали из них подобие цапли ростом с жирафу, а размер позволял охотиться даже на детенышей крупных динозавров.

«…Живут удивительные птицы, именуемые Рух; они так громадны и могучи, что питаются слонами…»

На тыльной стороне его ладони трепыхалось, пытаясь вырвать из человеческих пальцев заднюю лапку, престранное животное.

Престранное животное в нынешней номенклатуре именуется Dendrorhynchoides. На самом деле его не могло быть на Земле Толля или Врангеллии – остатки птероящеров этого семейства находили только в Европе и Азии, и самые поздние датируются барремской эпохой, за 20 млн лет до описываемого времени. Судя по тому, что почти в то же время начинает стремительно увеличиваться разнообразие протоптиц, пернатые просто вытеснили птерозавров из ниши мелких летающих хищников и насекомоядных. Поэтому будем считать этот вид островным реликтом, чудом сохранившимся следом массовых миграций, объединявших фауны лавразийского региона.

Это существо, в противоположность колоссальным аждархидам, являлось одним из самых маленьких птероящеров. Размах его крыльев составлял всего сорок сантиметров. Впрочем, все его сородичи по семейству анурогнатид не отличались размерами. Смешное название – «бесхвосточелюстные» – означает попросту «лягушкоротые»: эти птероящеры, маленькие и правда бесхвостые, выделялись широкими приплюснутыми черепами и такой же широкой пастью. Вероятно, они ловили насекомых на лету подобно козодоям или летучим мышам, на которых отчасти походили.

Наличие у этих существ «волосяного» покрова не установлено, но им обладали ближайшие родственники из того же семейства, Jeholopterus, чей прекрасно сохранившийся отпечаток изучен вдоль и поперек. Кавычки при слове «волосяной» не случайны – так называемы пикноволоконца, волосовидные нити кератина, не гомологичны шерсти млекопитающих, а независимо развились из кожного покрова птерозавров. Изучение того же цзихолоптеруса показало, что эти козодои юрского периода могли быстро и точно варьировать натяжение разных частей летательной перепонки, увеличивая таким образом свою маневренность. Были они теплокровными или нет, сказать мы не можем, но в пользу этой гипотезы говорит наличие у них сохраняющей тепло псевдошерсти.

И о людях

Судьбы участников трех экспедиций за линию Разлома в реальности сложились совершенно иначе, чем можно предположить из нашей истории. Конечно, в нашем мире 17 (30) июня 1908 года было отмечено всего лишь взрывом Тунгусского метеорита, а не экспериментом Космических Летучих Мышей, соединивших сквозь время две геологические эпохи.

Поэтому в нашем мире приват-доцент Владимир Леонтьевич Комаров не погибнет на Земле Толля от докодонтового яда, а проживет долгую, плодотворную жизнь, станет вначале член-корреспондентом Императорской академии наук, а потом – академиком Российской академии наук, почетным президентом Географического общества СССР, получит две Сталинские премии, звание Героя Социалистического Труда, множество других наград. Жизнь его оборвется в 1945 году.

Профессор Харьковского университета, выдающийся герпетолог Александр Михайлович Никольский после революции станет членом Академии наук Украины, заведующим научно-исследовательской кафедрой зоологии Харьковского университета, напишет добрых два десятка научно-популярных книг и доживет до 84 лет, скончавшись в 1942 году.

Дмитрий Иванович Мушкетов станет одним из основоположников систематического картографирования Средней Азии, профессором, директором Института прикладной геофизики, три года прослужит директором Геологического комитета, по приглашению В. А. Обручева будет работать в Геологическом институте АН СССР. В 1937 году этот ученый с мировым именем будет арестован по обвинению в организации контрреволюционной террористической группы, а полгода спустя – приговорен к расстрелу. Приговор приведут в исполнение незамедлительно, а имя Дмитрия Мушкетова надолго окажется вычеркнутым из учебников.

Следует заметить, что реальный Дмитрий Иванович Мушкетов был дальтоником – по этой причине он был признан негодным к военной службе, хотя мечтал стать морским офицером. Однако, чтобы не переносить центр тяжести повествования с того, как выглядят динозавры, на то, каким видится мир человеку с нарушенным цветовосприятием, авторы сознательно допустили неточность.

Декан горного отделения Томского технологического института Владимир Афанасьевич Обручев из участников фантастической экспедиции за грань Разлома проживет дольше всех – до 92 лет – и скончается в 1956 году. А до того проживет и переживет столько, что хватило бы на три полноценные жизни. Побывает профессором Московской горной академии, председателем Комиссии по изучению вечной мерзлоты, директором Института мерзлотоведения, академиком-секретарем Отделения геолого-географических наук АН СССР. После профессора Королева займет пост почетного президента Географического общества СССР. Им будет основан Геологический институт. Список его наград начнется орденом Св. Владимира, а закончится второй Сталинской премией, между которыми придется втиснуть добрую страницу мелким шрифтом. Он напишет несколько фундаментальных научных трудов, среди которых – трехтомная монография «Геология Сибири» и пятитомная «История геологических исследований Сибири», два учебника, множество научно-популярных работ и несколько научно-фантастических романов популяризаторского свойства, из которых первой и самой известной станет опубликованная в 1926 году «Плутония»: история отряда ученых-путешественников, проникших внутрь полой Земли, где сохранились обитатели прошедших геологических эпох. Сам Обручев будет признаваться, что на эту идею его навел роман Жюль Верна «Путешествие к центру Земли», раздражавший геолога своей несуразностью с научной точки зрения.

Мичман Александр Михайлович Бутлеров дослужится до старшего лейтенанта и будет убит на дуэли 27 марта 1913 года со штабс-капитаном Виктор-Берченко в Севастополе, которого оскорбил из-за нервного срыва, какие с Бутлеровым случались после боя на «Корейце».

Капитан второго ранга Александр Васильевич Колчак примет участие в картографической экспедиции к Берингову проливу на ледоколах «Таймыр» и «Вайгач» в 1910 году. С 1910 года в Морском генштабе займется разработкой судостроительной программы России. В 1912 году Колчак перейдет служить на Балтийский флот на должность флаг-капитана по оперативной части штаба командующего флотом. Во время Первой мировой будет произведен в вице-адмиралы и назначен командующим Черноморским флотом.

4 ноября 1918 года Колчака, как популярную среди офицеров фигуру, пригласят на должность военного и морского министра в состав Совета министров так называемой «Директории» – находившегося в Омске объединенного антибольшевистского правительства. В ночь на 18 ноября Совет министров – исполнительный орган Директории – передаст всю полноту власти одному лицу, присвоив ему титул Верховного Правителя Российского государства. Тайным голосованием на данный пост будет избран Колчак.

5 января 1920 года в Иркутске произойдет переворот. Город будет захвачен эсеро-меньшевистским Политическим центром. 15 января Верховный Правитель, прибывший в Иркутск на чехословацком эшелоне, был выдан Политцентру, а неделю спустя власть в городе перейдет к большевистскому ревкому. В ночь на 7 февраля Александр Васильевич Колчак будет расстрелян по постановлению Иркутского военно-революционного комитета.

Карл-Август Нергер к началу Первой мировой войны успеет получить звание капитана третьего ранга и будет командовать легким крейсером «Штеттин». В 1916-м он получит звание капитана второго ранга и примет командование вспомогательным крейсером «Вольф». Под командованием Нергера бывший сухогруз совершит один из самых впечатляющих походов германских рейдеров: четыреста пятьдесят один день без заходов в порт, шестьдесят четыре тысячи миль – и двадцать семь уничтоженных судов противника общим водоизмещением 112 000 тонн. За этот рейд после возвращения в Германию капитан уже 1-го ранга Карл Нергер будет награжден высшими наградами за военную доблесть пяти основных германских государств – прусским орденом «Pour le Mérite», саксонским Военным орденом Св. Генриха, баварским Военным орденом Макса-Йозефа, вюрттембергским орденом «За боевые заслуги» и баденским Военным орденом Карла-Фридриха «За заслуги». Умрет он 12 января 1947 года в советском лагере для интернированных.

Подполковник Пауль Эмиль фон Леттов-Форбек в апреле 1914 года будет назначен командующим немецкими войсками в Германской Восточной Африке, которые к началу Первой мировой войны состояли из 261 германских офицеров, унтер-офицеров и солдат и 4680 туземцев-аскери. Германская Восточная Африка граничила с бельгийским Конго, португальским Мозамбиком, британскими Кенией и Северной Родезией – колониями, в которых находились войска Антанты, численно значительно превосходящие германский отряд. Понимая, что Восточная Африка является второстепенным театром военных действий и не имеет особой стратегической важности, он все же попытается сковать боевыми действиями в ней как можно большее число британских солдат, тем самым облегчая положение германской армии на Западном фронте. Это ему более чем удастся – к лету 1918 года по всей Восточной Африке за войсками Форбека будет охотиться около 350 000 человек: англичане, индусы, южноафриканцы, родезийцы, бельгийцы, португальцы и африканцы в составе колониальных сил. Несмотря на столь широкомасштабные действия, Антанте не удастся победить неуловимого противника – армия Леттов-Форбека капитулирует лишь в ноябре 1918-го, уже после заключения перемирия между Германией и Антантой.

После поражения он станет некоторое время заниматься политикой, потом уйдет в бизнес, с презрением откажется от всякого сотрудничества с нацистским режимом, потеряет обоих сыновей на Второй мировой и скончается 9 марта 1964 года в Гамбурге. За гробом его будут идти двое чернокожих солдат-аскари.

Забавно, но Леттов-Форбек – единственный из героев нашего повествования, чьим именем назван динозавр: позднеюрский игуанодонт Dysalotosaurus lettowvorbecki.

Сэр Кристофер Джордж Фрэнсис Морис Крэдок к началу Первой мировой войны станет контр-адмиралом и будет командовать Североамериканской и Вест-Индской станциями британского флота. 1 ноября 1914 года находившийся под его командованием легкий крейсер «Глазго» обнаружит германскую эскадру фон Шпее. Крэдок решит принять бой, хотя в тот момент кроме «Глазго» в его распоряжении будут только броненосные крейсера «Монмут» и «Гуд Хоуп», укомплектованные резервистами, и вспомогательный крейсер «Оранто». Это решение будет стоить Королевскому флоту двух броненосных крейсеров и 1654 убитых моряков, одним из которых станет и сам героический адмирал. Потери противника в этом сражении ограничатся двумя ранеными.

Content

Владимир Серебряков, Андрей Уланов
Найденный мир

Пролог

Месяц спустя

Два месяца спустя

Двумя днями раньше

Двумя месяцами раньше

Двумя днями раньше

Двумя днями раньше

Днем раньше

Эпилог

Приложение

Немного о географии. И геологии

Растительный мир

Бестиарий, в порядке появления на сцене

И о людях