Евгений Сухов

Аферист Его Высочества

Часть I. «Портрет Карла V»

Глава 1. «Хомбург», или Команда Долгорукова

Шляпа была превосходной. Темно-коричневый фетр, узкие, немного загнутые поля, продольная вмятина на маковке и шелковая лента над полями придавали барышне столь элегантный вид, что глаза Ленчика невольно загорелись. Недолго думая, он зашел в магазин, и дверной колокольчик, дважды тренькнув, вызвал к нему приказчика.

– Очень, очень рады, что вы к нам зашли, – пролепетал приказчик, оглядев новый, с иголочки, визитный костюм Ленчика и почтительно склонив прилизанную голову. – Чего изволите, ваше благородие?

«Ваше благородие» приятно поразило слух. Леонид невольно улыбнулся: вот оно как!

Давно ли он плутовал, играя в «горку» или «фараона»? Или на пару с колченогим Митяем промышлял в трактире «Гробы» тем, что облапошивал подгулявших купчиков и прочих простоватых обывателей нехитрой игрой в «скорлупки»? Ну, это когда под одну из скорлупок кладется (или чаще всего не кладется) хлебный шарик, скорлупки перемешиваются и играющий должен угадать, под какой именно скорлупкой спрятан шарик. Ленчик был подсадным – брал на глазах публики хороший куш, провоцируя тем самым на игру зевак и намеченных жертв. Иногда он едва ли не напрямую подбивал выбранную жертву сыграть с Митяем в скорлупки. Была отработанная нехитрая метода, которая практически не давала сбоев. Видя удачливость Ленчика, лох сам предлагал поставить за него и всякий раз проигрывал. А вышибала – могутный татарин Бабай – прикрывал их с Митяем, ежели одураченная жертва начинала вдруг бузить. Словом, полное кидалово!

А давно ли он, робея, стучался в восемнадцатый нумер гостиницы «Европейская», где на то время проживал вернувшийся из мест не столь отдаленных лучший из «Червонных валетов» Всеволод Долгоруков, и буквально просился взять его в свою «команду»? Имея поначалу с ним весьма нелицеприятный разговор?

А вот теперь, вишь: гнутая спина приказчика, «ваше благородие», фетровая шляпа с загнутыми полями на шелковом подкладе. Поистине, неисповедимы пути человеков в этом сложном мире. И непредсказуемы.

– Мне понравилась вон та ваша шляпа, – указал Ленчик на витрину. – Ну, та, фетровая, с загнутыми полями.

– Вы имеете в виду шляпу «хомбург»? – посмотрел приказчик туда, куда указал клиент.

– Ну… Да…

– У вас потрясающий вкус, – искренне и с совсем небольшой примесью лести заметил приказчик.

– Вы находите? – улыбнулся Ленчик.

– Именно так, – подтвердил приказчик. – Это любимая шляпа принца Уэльского… А он, как известно, славится по всей Европе как величайший знаток тонкого стиля.

– Что ж, – усмехнулся Ленчик, вот и от принца недалеко отошел, – значит, я тоже буду носить такую шляпу, какую носит принц Уэльский.

С сотенной он получил сдачу семьдесят девять рублей. Когда приказчик уже убирал радужную бумажку, Ленчик спохватился:

– Прошу меня извинить, но у меня, оказывается, была с собой мелочь. Давайте я вам дам еще рубль, а вы мне вместо семидесяти девяти рублей – восемь червонцев. Хорошо?

– Извольте, – охотно отозвался приказчик и, взяв у него девять рублей, протянул десятку. Ленчик принял ее.

Теперь оставалось запудрить приказчику мозги несколькими мелкими расчетами, предлагая поменять рубль на гривенники, а трешку на рубли. В конечном итоге Ленчик вышел из магазина со шляпой и сдачей в восемьдесят один рубль. То есть модная шляпа стоимостью в двадцать один рубль обошлась ему в девятнадцать. И это была лишь сотая часть разного рода мелких афер и махинаций, каковыми он научился владеть, войдя в команду Долгорукова. Деньги невелики, но терять навык не следовало.

Как московский аферист и исключительный мошенник Всеволод Долгоруков оказался в Казани? Да очень просто: после того показательного процесса по делу клуба «Червонные валеты» в Московском окружном суде в феврале 1877 года Сева Долгоруков получил три с половиной года «крытки». Отсидев в Бутырском централе от звонка до звонка, Всеволод Аркадьевич был освобожден из него со следующей протокольной рекомендацией, имеющей силу приказа:

«…Освободить из заключения в Бутырском тюремном замке Долгорукова Всеволода Аркадьевича за истечением срока наказания с запрещением проезда, остановки и проживания в столице Российской империи городе Санкт-Петербург, а также губернских городах Москва, Киев, Минск, Харьков, Одесса, Смоленск, Варшава и Рига. Также запрещены остановка и проживание в губернских городах Лодзь, Вильна, Тула, Баку, Кишинев, Ростов-на-Дону. Помимо вышеуказанного, запрещено проживание в губернских городах Российской империи Николаев, Ташкент, Ростов, Саратов, Рязань, Пермь, Екатеринбург, Нижний Новгород, Самара…»

Что же оставалось? Да то, что из губернских городов проезжать, останавливаться и жить можно было только в Томске, Тобольске, Енисейске, Вологде, Казани и Астрахани.

Какой город избрать для проживания? Вологда отпала сразу – само слово вызывало у Долгорукова тоску и скуку. Помимо этого, Вологда издавна была местом каторги и ссылки государственных преступников, разбойников и прочих уголовных элементов. С какой же стати избирать сей каторжный город местом добровольного проживания?

Томск, Тобольск, Енисейск… Все сибирские места. А тяги к Сибири у Севы Долгорукова не наблюдалось с детства. Даже к Западной. Так что Сибирь тоже не рассматривалась.

Ежели взять город Астрахань, то Долгоруков в нем никогда не бывал. И слышал о нем много нелестного: жара, пыль, духота, таборы цыган… Всего этого, особенно духоты, Всеволод Аркадьевич не выносил. А потому выбрал Казань. К тому же Севе уже приходилось бывать в ней, и первая его афера была совершена именно в этом городе. А воспоминания, милостивые государи, вещь немаловажная…

А что за команда была у Всеволода Аркадьевича! Творить разные дела с такими людьми – уже честь для любого махинатора и афериста.

Взять того же Африканыча. То бишь Самсона Африкановича Неофитова. На первый взгляд сей статный, обаятельный красавец и покоритель женщин смотрелся просто напыщенным бонвиваном, прожигающим жизнь в череде непрекращающихся удовольствий. Но то было лишь на первый взгляд. На самом деле Самсон Неофитов, бывший гвардейский корнет (правда, надо признать, очень недолго) и дворянин невесть в каком поколении, ум имел чрезвычайно изощренный и на разного рода мошенничества и аферы весьма и весьма острый. Да, Неофитов очень любил жизнь. Однако не только разгульную и полную всяческих удовольствий и наслаждений, но и насыщенную разными опасностями и риском. А еще он любил женщин. Без них он не мог обойтись и нескольких дней. Причем – без разных, что ни в коей мере не ставится ему в упрек. Ведь без женщин жизнь – просто неинтересная и пресная штука.

Африканыч был в числе тех семерых «валетов», которых осудили на ссылку в Тобольск. А когда срок ссылки закончился, он подался в Казань, к своему другу и тоже бывшему «валету» Севе Долгорукову. Потому как проживание в обеих столицах Африканычу также было заказано всерьез и надолго.

Еще в группу Долгорукова входили столбовой дворянин Алексей Васильевич Огонь-Догановский, что держал общую казну клуба «Червонных валетов» и был их старейшиной, и «граф» Давыдовский. Правда, титул графа Павел Иванович Давыдовский присвоил себе самолично, но ежели кто и походил на графа – статью, осанкой и манерами, – так это единственно Давыдовский. Похоже, в этом сыграло свою роль воспитание и образование, ведь он приходился сыном тайному советнику, вот-вот готовящемуся получить чин «действительного» тайного советника.

В бытность в Тобольске «граф» Давыдовский, и прежде в охотку или по необходимости (ради дела) пописывающий в газетки и журналы, занялся сочинительством и сделал на этом поприще значительные успехи. Он написал три пьесы, одна из которых, под названием «В края сибирские», была поставлена на сцене Тобольского театра и имела оглушительный успех. Такой, что Пушкинский театр в Москве выбрал ее для своей постановки в сезон восемьдесят второго – восемьдесят третьего года с Андреевым-Бурлаком и Южиным в главных ролях. А затем Павел Иванович занялся сочинительством романа, описывающего как свои собственные похождения, так и его друзей из клуба «Червонные валеты», – деятельная натура «графа» и в ссылке требовала выхода.

Что же касается Огонь-Догановского, то Алексей Васильевич был известным в Москве карточным игроком. Какое-то время даже самым известным! А кем еще быть сыну знаменитого в свое время держателя игорного дома Василия Огонь-Догановского, обыгравшего как-то на двадцать пять тысяч первого пиита Российской империи Александра Пушкина?! И членом какого клуба, кроме Англицкого, быть такому человеку? Конечно, только клуба «Червонных валетов»! Это он, Алексей Васильевич Огонь-Догановский, позволил себе громогласно и открыто не согласиться с главным обвинителем Муравьевым на том достопамятном судебном следствии 8 февраля 1877 года в здании Московского окружного суда, что «Червонные валеты» – не только махинаторы и аферисты, но и «банальные грабители».

– Ты ври, да не завирайся, – негодующе перебил речь обвинителя Муравьева Алексей Васильевич, рывком привстав со своего места. – Когда это мы кого грабили?!

Получив ссылку в Тобольск, Огонь-Догановский и там не выпускал карт из рук. Более того, он сумел организовать в городе небольшое коммерческое предприятие, опять-таки касаемое его главного пристрастия, спросив на то разрешение-лицензию у местных властей. Сие предприятие Огонь-Догановского состояло в том, что Алексей Васильевич обучал всяким премудростям карточной игры богатеньких купеческих сынков, тоскующих по острым ощущениям домовладельцев-мещан и юных студиозусов, мечтающих, по молодости и глупости, разом разбогатеть, не прикладывая к этому никаких особых усилий. Еще его обучение проходила одна миловидная и явно скучающая вдовица первой гильдии купца Родиона Степановича Крашенинникова по имени Евдокия Мансуровна, которая станет впоследствии супругой «валета» – Эдмонда де Массари. Обучение происходило сугубо по пятницам и стоило ученикам по четвертному билету ежемесячно. Суммы эти платились не зря – у Алексея Васильевича Огонь-Догановского было чему поучиться…

После окончания срока ссылки Алексей Васильевич подался в городок Поречье, где у него было имение. «Граф» Давыдовский был приглашен Огонь-Догановским ехать вместе и после недолгого раздумья согласился, поскольку проживание в столицах империи было запрещено и ему.

Конечно, можно было довольствоваться имеющимся – а имелось, и прилично. Кроме того, имение приносило доход, позволявший жить спокойно и безбедно.

Алексей Васильевич ничего не имел против безбедного существования, собственно, как и «граф» Давыдовский. Однако оба они категорически протестовали против безмятежного существования. На них наводило немилосердную тоску только одно это слово. Ну, скажите на милость, как существовать бездеятельно двум авантюрным натурам, привыкшим к риску и напряженной работе мыслей?

Зиму 1882 года они скоротали в Поречье на Каспле, городке, где у смоленского помещика Алексея Васильевича Огонь-Догановского и было имение. Огонь-Догановский пробавлялся тем, что обучал разным карточным играм юнцов, но все это было скучно, совершенно неазартно и малодоходно. Деятельная натура «старика», хоть ему и стукнуло нынче уже пятьдесят пять годочков, требовала серьезного дела.

Павел Иванович писал роман, но дело шло туговато. Ему, как и «старику», хотелось чего-то большего и деятельного, нежели вождение скрипучим пером по листам бумаги.

Когда открылась навигация, бывшие «валеты» составили пару и стали играть на пароходах в баккара, вист и фараона, за сезон обчистили пару десятков простофиль из купцов и мещан, любивших перекинуться в картишки, чтобы скрасить долгий путь, но вскоре стали узнаваемы, едва не были биты и с пароходами связываться перестали (снова загреметь за мошенничество в края сибирские не было никакого желания).

Осенью и в начале следующей зимы приятели затеяли игру в штос и банк в поездах, однако плутоватую парочку довольно скоро вычислили, и после посещения полицейской управы в Смоленске и разговора с полицеймейстером и вице-губернатором с игрой в поездах также пришлось «завязать». Впрочем, все это была мелочь, чтобы хоть как-то дотянуть до чего-то более масштабного. Их азартные натуры требовали настоящего «дела». Аферы, которая бы захватила их полностью и отняла все время и все мысли. И, конечно, принесла бы ощутимый доход, поскольку оба были уже далеко не юнцами, особенно Огонь-Догановский, и попусту рисковать не хотелось.

Вскоре таковое дело нашлось. Ведь кто ищет – находит. Они организовали частное акционерное общество «Друг коннозаводства», где сумели нажить сорок тысяч рублей. Возможно, что их афера осталась бы безнаказанной, если бы не пострадал родной брат губернатора, вложивший в предприятие все свои накопления. Генерал-губернатор отдал распоряжение полицмейстеру, а тот пригласил Огонь-Догановского на беседу и прямым текстом объявил:

– Я советую вам и вашему приятелю господину Давыдовскому покинуть Смоленскую губернию. И чем скорее, тем лучше.

– Вот как?

– В противном случае мои люди будут ходить за вами по пятам. Каждый день. Днем и ночью. Ни часу, ни минуты вы не будете оставаться без присмотра. Это я вам обещаю. И через четверть часа после того, как вы совершите какое-нибудь новое противозаконное деяние, я буду об этом знать. И приду к вам уже более подготовленный, чем сегодня. Я буду для вас Всевидящим Оком, поверьте мне на слово, господин Огонь-Догановский.

Алексей Васильевич поверил.

Потом он переговорил с «графом», в результате чего они решили последовать совету полицмейстера Данзаса.

– Значит, едем? – весело посмотрел на Алексея Васильевича «граф».

– Едем, – коротко ответил Огонь-Догановский.

– И куда?

– В Казань, разумеется!

Так Алексей Васильевич Огонь-Догановский и Павел Иванович Давыдовский оказались в Казани. То есть в группе Всеволода Аркадьевича Долгорукова.

Глава 2. Указующий перст Севы Долгорукова, или Ловцы и зверь

Шляпа и правда была великолепной. Это заметили все, а самый старый из бывших «валетов», Огонь-Догановский, даже уважительно поцокал языком, выражая таким образом высшую степень восхищения.

– Знатная шляпа, – сказал Неофитов, подойдя к Ленчику и оглядев его. – Где обзавелся?

– На Гостином дворе, – не без гордости ответил Ленчик.

– Я бы тоже желал иметь такую, – заявил Неофитов.

– К такой шляпе нужна трость, – подал голос «граф» Давыдовский. – И ты станешь просто неотразим.

– Ты думаешь? – повернулся к нему Ленчик.

– Уверен, – ответил «граф».

– Да он и так уже настоящий денди, – хмыкнул Африканыч. – А вот трости и правда не хватает.

– А вы что думаете, Всеволод Аркадьевич? – спросил Ленчик Долгорукова.

Давно перейдя со всеми на «ты», даже со «стариком», Ленчик никак не мог позволить себе так же обращаться и к Долгорукову, хотя тот абсолютно не был бы против. Наверное, помимо степени уважения сказывалось еще и то, что Всеволод Аркадьевич был в их группе старшим. То есть в некотором смысле шефом. А к начальникам всегда следует обращаться на «вы», и никак иначе. Уж так его, Ленчика, воспитала жизнь…

– Что я думаю? – оторвался от газеты Сева. – Я думаю, – он задумчивым взглядом обвел всех присутствующих, – что Их Императорское Высочество обязательно посетит Казань. Не в первый путь, так по возвращении с выставки.

– Ты это о чем? – внимательно посмотрел на Долгорукова Огонь-Догановский, и взоры оставшихся троих членов команды обратились к патрону.

– Я о Сибирско-Уральской научно-промышленной выставке в Екатеринбурге, – ответил Сева. – А вы о чем?

– А мы о новой шляпе Ленчика, – ответил Самсон Неофитов. – Тебе она нравится?

– Нравится, – мельком взглянул на Ленчика Долгоруков.

– Так что это ты там говорил о выставке? – не спускал взора с Севы Алексей Васильевич, чуявший, что разговор Долгоруков завел не зря…

– А вот, послушайте, – Всеволод Аркадьевич пошуршал газетой и принялся читать вслух:

«На днях Высочайше был утвержден Устав Сибирско-Уральской научно-промышленной выставки, открытие которой предварительно намечено на июнь месяц последующего, 1887 года. Почетным Президентом выставки единодушно был избран председатель Государственного Совета великий князь Михаил Николаевич, на что Их Императорское Высочество изъявил радушное согласие вчерашней телеграммой на имя губернатора Пермской губернии, действительного статского советника В. В. Лукошкова. Таким образом, инициатива Уральского общества любителей естествознания в организации сей выставки, возникшая еще в 1884 году, не осталась лишь предложением и на данный момент вступила в свою завершающую фазу. Сибирско-Уральская научно-промышленная выставка в Екатеринбурге имеет целью ознакомить всех интересующихся процветанием восточных окраин Российской империи с результатами научных исследований Сибири и Урала в естественно-историческом отношении. Вместе с утверждением Устава выставки последовало Высочайшее повеление об отпуске суммы на расходы, и стало поступать много пожертвований от частных лиц и земских учреждений…»

Сева неторопливо отложил газету.

– Мне не совсем понятно, к чему ты клонишь, – буркнул Огонь-Догановский.

– И мне, – посмотрел на Севу Африканыч.

– Я тоже покудова не пойму, к чему ты это нам прочитал, – сказал «граф» Давыдовский. – А что это была за газета?

– «Пермские губернские ведомости», – торжественно ответил Долгоруков.

– Ты их читаешь? – не то чтобы сильно удивился Огонь-Догановский.

– Да, читаю, – ответил ему Сева. – Как и нижегородские, вятские, саратовские и прочие «Ведомости». Иногда очень полезно знать, что происходит в соседних губерниях.

– Это верно, – без особого энтузиазма заметил Африканыч.

– А ты тоже ничего не понял? – перевел взгляд на Ленчика Всеволод Аркадьевич.

– Ну-у, – протянул Ленчик, – возможно, вы правы, и великий князь поедет на открытие этой выставки, потому как он ее президент. А поскольку ему не миновать Казани, то он, может быть, остановится в ней на денек.

– Та-ак, – сразу оживился Долгоруков. – Что еще ты думаешь по этому поводу?

– Он, стало быть, посетит в городе несколько мест… Кафедральный собор, Богородицкий монастырь. Примет участие в обеде в его честь, куда можно заполучить приглашение, ежели очень постараться, ну и чего-нибудь провернуть…

Долгоруков поднял кверху указующий перст:

– Во-от… Вот! Провернуть! Учитесь, господа! Учитесь у молодых, и тогда вы никогда не станете старыми. Я имею в виду ваши мозги.

– Ты намерен затеять аферу с великим князем? – Брови Огонь-Догановского взлетели на лоб. – Облапошить особу из царственного дома, великого князя, председателя Государственного Совета империи?!

– А почему бы и нет? – весело посмотрел на «старика» Долгоруков. – Говорят, что Их Высочество человек недалекий.

– Он военный, – заметил «граф» Давыдовский.

– И что? – посмотрел на него Сева.

– Это значит, будет рубить с плеча, если что, – продолжил свою мысль «граф».

Сева нахмурил брови:

– А вот этого «если что» быть не должно…

* * *

Разговор происходил в гостиной зале милого двухэтажного особняка, усадьба какового заканчивалась на задах крутым каменистым склоном. Так что ежели вдруг случись какая напасть, то подобраться к особняку можно будет только с фасада, то бишь заметно для хозяина.

Усадьба эта на Старогоршечной, тихой зеленой улочке близ сада Ворожцова, принадлежала ранее поповой дочке Аграфене Покровской. Известное дело, каково житье у детей человека духовного звания: туда нельзя, да и сюда невозможно. Но вот поди ж ты, – влюбилась Аграфена Пафнутьевна в прапорщика Гервазия Захарова, роду дворянского и весьма древнего, что доказано справками Разрядного архива и Вотчинного департамента, представленными в шестой части Дворянской родословной книги. Влюбилась да и сбежала от своего батюшки с поселка Высокая Гора в губернский город Казань, заслужив тем самым отцово проклятие, каковое им в ее адрес и было троекратно произнесено.

В Казани же, стало быть, она и повенчалась с прапорщиком. Случилось это событие в 1811 году, а в двенадцатом «враг рода человеческого» Наполеон Буонапарте пошел на Россию войною, дабы подчинить себе русский народ и погубить православную веру.

Ушел тогда прапорщик Гервазий Захаров на войну. Воевал честно и храбро, брал вражеский город Дрезден, в коем деле лишился всех своих нижних телесных членов. Вернулся он в чине капитана, но без ног и без детородного органа, который ему оторвало вместе с ногами и руками.

Прожил затем отставной пехотный капитан Захаров недолго. Пил горькую, сильно и каждодневно, затем плакал и проклинал судьбу. А потом случился с ним сердечный удар, после которого осталась Аграфена Пафнутьевна вдовицей на весь свой оставшийся век. Жила она тихонько, почти не выходила из дома, а в восемьдесят первом году отдала Богу душу. Дом на Старогоршечной за неимением родственников перешел во владение городской управы, и его купил Сева Долгоруков в собственное частное владение.

Тихая была улица Старогоршечная, спокойная. Посторонних здесь и не бывало. Да и свои, рядышные жители старались без надобности из дому не выходить. А все потому, что находился близ нее небезызвестный в городе сад Ворожцова, странный, загадочный и печально знаменитый. Ну, есть же в далекой Англии замки с привидениями. Так вот, сад Ворожцова был чем-то наподобие этих пугающих замков.

Все началось с того, что некто Николай Порфирьевич Ворожцов, потомственный дворянин, служивший по горному ведомству, выйдя в отставку, приобрел по правую руку Старогоршечной улицы усадьбу с рощей. Роща была весьма запущена, а посему разбил он в ней, где не было оврагов, кое-какие аллейки да установил на них с пяток скульптур, стилизованных под античность. И стала рощица зваться садом. То есть местом культурным, предназначенным для отдохновения и неспешных прогулок. После этого привез отставной горный инженер в усадьбу жену с детьми и зажил жизнью казанского обывателя, такого же, как и все прочие. Но только на первый взгляд. И вовсе не потому, что дворянские собрания и разные рауты, балы и званые обеды он не посещал и не терпел к себе визитеров. Не оттого, что был крайне замкнут и весьма необходителен. А в силу того, что творил он в своей усадьбе непотребные и решительно богопротивные дела…

А что такое град Казанский?

К слову сказать, большая деревня, впрочем, как и прочие губернские города, не исключая и белокаменной Москвы. Слухи и домыслы в таких городах распространяются с быстротой езды экипажа Ваньки-лихача с биржи на Театральной, ежели не быстрее. И пополз по городу слух, будто бьет Ворожцов своих дворовых людей немилосердно, а сам при этом испытывает некую паскудственную радость.

В общем, слух был довольно правдив. Отставной горный инженер Николай Порфирьевич Ворожцов вполне мог засечь дворового человека до смерти за самую ничтожнейшую провинность. А уж ежели провинность была велика в его глазах, то смертельного наказания провинившемуся было не миновать совершенно. Запоротых и зарезанных им до смерти людей господин Ворожцов, без всякого отпевания и прочих православных покойницких обрядов, самолично закапывал в своем саду. Говаривали, что таковым манером Николай Порфирьевич загубил около четырех десятков человек, превратив свой сад в кладбище. Правда, без крестов и могильных надгробий.

Его воле попытался воспротивиться сын. Он собрался донести на безобразия отца городским властям, но Ворожцов, прознав о том, уже не выпустил его из усадьбы, оставив в ней навек: засек сына кнутом до смерти и закопал там же, в страшном саду.

Дочь Ворожцова, не выдержав душевных мук, сбежала из дому. Опять же поговаривали, что видели ее в одном развеселом доме, какие по полицейскому жаргону стали зваться в народе притонами. Кончила она плохо: померла в сифилитической клинике профессора Артура Генриховича Ге.

Сам Николай Порфирьевич скончался ранним майским утром 1857 года. Врачи констатировали сильнейший апоплексический удар. Схоронив Ворожцова, его супруга тотчас подалась в Свияжский женский монастырь – верно, отмаливать у Бога тяжкие мужнины грехи. А в опустевшем доме вскоре поселились привидения.

Многие обыватели были свидетелями того, как по дому и саду бродят ночами тени, чернее ночи. Изредка можно было узреть привидения и вечером. В белых одеяниях, похожих на исподнее, они неприкаянно слонялись по саду, проходя через деревья и кусты. То души убиенных барином дворовых людей не могли найти себе покоя, поскольку не были захоронены положенным церковным обрядом и не отпеты. Сад Ворожцова со временем запустел, а дом сгорел. То ли его подожгли, то ли дом воспламенился сам. Так иногда бывает, когда в доме нечисто…

С тех пор сад Ворожцова казанские обыватели обходили стороной. Даже если он лежал им по дороге. Ну его к лешему, этот сад! Еще повстречается какой-нибудь дворовый Степка с дырами вместо глаз и облезлой кожей на лице и руках. Страху потом не оберешься. Да и портки, опять же, стирать…

Сию легенду, а вернее, правдивую историю честно рассказали Севе Долгорукову в городской управе, когда он пришел торговать усадьбу. Еще ему поведали о том, что усадьба давно в торгах, да вот никто ее не берет, поскольку все опасаются этой близости со зловещим садом Ворожцова, по которому бродят привидения. Однако Всеволод Аркадьевич не смутился услышанного и усадьбу приобрел. Благо продавалась она в связи с поведанными ему обстоятельствами задешево, а место и вправду было покойным и безлюдным. Чего Севе Долгорукову и надобно было. Не век же в гостинице проживать, пусть и с названием «Европейская». Да и глаз за ним в усадьбе будет меньше, нежели в гостинице…

* * *

– И как ты думаешь использовать приезд в Казань великого князя? – посмотрел на Долгорукова не без оттенка иронии Огонь-Догановский.

– Покудова не знаю, – честно признался Сева. – Вот, хочу послушать ваши предложения.

– Я, – быстро произнес Африканыч. – У меня есть предложение.

– Говори.

– Марокканские железные рудники…

– Опять? Ты еще не оставил эту свою затею? – недовольно спросил Всеволод Аркадьевич.

– А что? Вполне приличная афера. И главное – масштаб! Мировой! – буквально вылетел из своего кресла Неофитов.

– А что за рудники? Почему мы не знаем? – посмотрел на Огонь-Догановского «граф».

– Да я просто не хотел звонить вам раньше времени… – сказал Неофитов.

– Ну вот, время пришло. Говори, – насмешливо произнес Долгоруков.

– В общем, идея такова: мы заполучаем акции Марокканских железных рудников и вовлекаем в состав акционеров известных личностей. Великий князь Михаил Николаевич нам как нельзя кстати будет. Когда он станет акционером – а это как раз можно будет решить на обеде по приезде его в Казань, – мы сообщаем об этом всему миру. Стоимость акций взлетает вдвое, а потом мы продаем контрольный пакет английскому правительству…

– Англичане будут год проверять, затем еще год думать и торговаться, – попытался умерить пыл Африканыча Долгоруков.

– Ну, тогда мы продадим акции французскому парламенту, – быстро нашелся Неофитов. – Лягушатники прибыль чуют с ходу…

– А вот этого тебе не позволят сделать испанцы, – заметил Всеволод Аркадьевич.

– Это как так? – не собирался сдаваться Африканыч.

– Они не дадут французам владеть рудниками, ведь Франция – первый враг Испании в африканском вопросе. Ты забыл, что испанцы почти полностью контролируют султанат?

– Ну-у, не все так мрачно, Сева…

– Да мрачно, Самсон, все очень мрачно. Тут надо придумать что-нибудь поинтереснее. Время покуда есть…

– А акции, конечно, тебе должен был бы рисовать тот самый человек, что подделывал ценные бумаги, сидючи в губернском тюремном замке? – усмехнулся Давыдовский.

– Он самый, – улыбнулся в ответ Африканыч. – А кто же еще? Уж не думал ли ты, что я и впрямь буду выкладывать собственные денежки за эти марокканские бумажки?

– Нет, не думал, – вполне серьезно ответил «граф».

– И на том спасибо, – так же серьезно ответил Неофитов, слегка разочарованный тем, что Долгоруков отказался от его предложения. Но шеф на то и шеф, чтобы его слушать и поступать так, как он велит…

– Значит, так, – Всеволод Аркадьевич посмотрел на Ленчика: – Твоя задача: где хочешь, но найди мне свежие екатеринбургские газеты. У них выходят «Екатеринбургская неделя» и, с недавнего времени, еще «Деловой корреспондент». Каждый день свежие номера этих газет должны лежать у меня на столе. Понял?

– Ага, – тотчас ответил Ленчик, соображая, как лучше исполнить распоряжение.

– Касательно великого князя… – раздумчиво произнес Сева. – Что нам известно о нем?

– Он по матери Гогенцоллерн, как и все его братья, – сказал Огонь-Догановский. – Еще он усмиритель Кавказа.

– Еще?

– Ему немногим за пятьдесят, – добавил Давыдовский.

– Еще? – повторил свой вопрос Долгоруков.

– Службу начал кадетом в Первом кадетском корпусе. В восемнадцать неполных лет был уже полковником, – добавил «граф». – Участвовал в Крымской кампании.

– Это все общеизвестно, – заметил Всеволод Аркадьевич. – Меня интересуют его привычки, сильные пристрастия…

– Он ретроград, – выпалил Ленчик.

Все взоры устремились на самого младшего из команды.

– Откуда это тебе известно? – спросил Сева.

– Слышал, – ответил Ленчик. – От безногого Митяя, своего бывшего подельника.

– Что ж, пожалуй, что и так, – согласился Долгоруков. – Что нам еще известно?

– У него много детей, – произнес молчавший до того Неофитов.

– Еще?

В гостиной зале стало тихо.

– Что, и все? – спросил Сева. – А где привычки, пристрастия, слабости? Ведь это самое главное в нашем деле.

Молчание не прервалось.

– Хорошо. Ты, – Сева посмотрел на Давыдовского, – собери мне полную информацию по великому князю. Включая сплетни, слухи, домыслы. Особое внимание обрати на привычки и пристрастия.

– Понял, шеф. Но для этого мне придется съездить в Петербург, – сказал «граф».

– Поезжай. Только не попадись полиции. Ты, – повернулся Всеволод Аркадьевич к Неофитову, – сведи нужные знакомства и выясни, какую культурную программу готовит губернская и городская администрации к визиту Его Императорского Высочества. Куда его поведут, кого ему будут представлять, будет ли торжественный обед и что надобно, чтобы на этот обед попасть.

– Ясно, – ответил Африканыч.

– Что делать мне, Сева? – спросил Огонь-Догановский.

– Корректировать наши действия, – ответил Долгоруков. – Ты – наш начальник штаба.

– А вы что будете делать? – неожиданно для остальных спросил Ленчик.

– Наблюдать. Думать. Слушать, – не удивившись вопросу Ленчика, ответил Сева. – Ну, и на мне заключительный аккорд всей нашей… кантаты. Финальный выход, так сказать. Правда, еще не знаю, в чем он будет заключаться…

На этом разговор покуда и закончился. Ловец для команды Долгорукова уже выискался. Зверь – Его Императорское Высочество великий князь Михаил Николаевич – наметился. Оставалось соорудить крепкий капкан.

Глава 3. Гадский отступник, или Царь всех армян

Каждый индивид рождается особенным. В чем-либо. Павлик Давыдовский родился сильным. Как в плане здоровья, так и в смысле принятия решений. То есть самостоятельным, с твердым внутренним стержнем, не умеющим ни ломаться, ни гнуться.

После первого же посещения цирка вместе с отцом, тогда еще статским советником, насмотревшись на атлетов, жонглирующих двухпудовыми гирями и пушечными ядрами, Паша Давыдовский загорелся гиревым спортом. Он упросил отца купить ему гири и гантели и совершеннолетие встретил не томным юношей с изнеженной позитурой, а весьма крепким молодым человеком с развитой мускулатурой и крепкой грудью, о которую запросто можно было разбить в кровь костяшки пальцев.

Вообще, с ним было лучше не связываться. Однажды заскучавшие было «валеты» вспомнили выходку небезызвестного корнета Савина, короля российских мошенников. Савин, проживая в Париже, поспорил с одним знакомым банкиром, что ежели его высадят из экипажа на одной из центральных парижских улиц в одном исподнем и оставят так одного, то он через три часа вернется туда, откуда его увезли, одетым и с тремя тысячами франков в кармане. И вернулся в означенное время во фраке, пошитом словно на него, дорогущем цилиндре и с новеньким портмоне, в коем находилось четыре тысячи франков. Недолго думая и дабы развеять тоску и разогнать застоявшуюся кровь, «валеты» решили повторить опыт знаменитого афериста и в одно прекрасное утро высадились в разных частях города в одном исподнем. Их задача заключалась в том, чтобы вернуться к двум часам пополудни с добычей. Победителем будет считаться тот, кто вернется в гостиницу наиболее обеспеченным в денежном выражении…

Давыдовского в одних портках высадили на Черноозерской улице. Ему повезло. Рядом оказался цирковой балаган братьев Домбровских, куда он и направил свои стопы. А потом ему повезло еще раз: подставной артист, якобы из публики, что должен был бороться с атлетом по прозвищу Железная Маска, впал в русскую болезнь, то бишь запой, и на представление не явился. И Давыдовского сделали подставным, ведь позитура у него была что надо. Ему надлежало лишь продержаться какое-то время против Железной Маски и получить за это червонец. «Графа» приодели цеховым, посадили на второй ряд и велели выйти тогда, когда Железная Маска в конце своего номера бросит вызов собравшейся на представление публике. Мол, выходи любой, кто желает померяться со мной силою. А потом Железная Маска совершил ошибку (как это выяснится позже), заявив:

– Кто продержится против меня минуту – плачу четвертную. Кто две минуты – получит половину сотни. Кто выстоит против меня три минуты – получит семьдесят пять рублей. Ну, а кто собьет меня с ног, – обвел взором Железная Маска публику, – тому плачу сотенную.

Уж слишком Железная Маска был уверен в собственных силах…

Давыдовский, окрыленный быстрым заработком, вышел против атлета. «Красненькая» в его положении – это было уже что-то! Но он не только продержался против Железной Маски три минуты и не дал ему положить себя на лопатки, хотя и находился пару раз в «партере» и был бросаем атлетом «перегибом» и «разворотом», но и сбил его с ног, уронив прямо в опилки! Казалось, сотенная у Давыдовского в кармане. Ан нет! На его победу никто не рассчитывал, и Павлу Ивановичу силой пришлось выбивать свою сотню. А когда он покидал балаган, то был встречен тремя цирковыми акробатами не робкого десятка. Раскидав их по сторонам, Давыдовский вернулся к двум часам победителем – правда, с крупным синяком под глазом. Так что с Павлом Ивановичем и вправду лучше было не связываться…

Под стать был и характер «графа». Решения он принимал быстро и шел к ним бесповоротно, пока, наконец, не выполнял поставленной задачи. К примеру, не закончив Императорского училища правоведения, куда был определен отцом, он захотел стать известным авантюристом и мошенником. И стал им. Ну не по нраву ему была размеренная и известная наперед жизнь. Как, скажем, у отца. Ведь тоска же, господа хорошие, просиживать штаны в Департаменте или даже Министерстве юстиции, куда Павел Давыдовский должен был попасть служить после окончания училища правоведения, дожидаясь очередного чина, повышения по службе или орденка в петличку. Да и воли, собственно, никакой. А тут – свобода, напор, риск. Словом, все, что ему было надобно. Да и товарищи его – не чинуши напыщенные, как у отца или бывших его знакомых по училищу, а веселые и умные люди, так же, как и он, любящие свободу, предприимчивость и риск…

* * *

Санкт-Петербург встретил Павла Ивановича нескончаемым моросящим дождем и мелкими лужами на мостовых. Николаевский вокзал был сер и мрачен. Ему, верно, не нравился дождь и мокрые люди, тоже серые и невеселые. Ванька с привокзальной биржи в негнущемся дождевике с капюшоном и жестяным нумером на спине быстрехонько домчал его от Знаменской площади до Сангальского сада на Лиговке, близ какового, поодаль от улицы, стоял небольшой двухэтажный особнячок с деревянным верхом и каменным низом. Здесь, по возвращении из Сибири, проживал один из бывших «валетов» – Константин Валентинович Плеханов.

Их было девять человек, коих по решению суда отправили в Западную Сибирь, в ссылку. Помимо Огонь-Догановского, Африканыча и самого «графа» – Павла Ивановича Давыдовского, на поселение были сосланы Верещагин и Эдмонд Массари – тот самый, что по собственному хотению женился на вдове-купчихе и предпочел сытую и спокойную жизнь неведению, ухарству и риску. А еще в Сибирь не по своей воле поехали разжалованный гусарский поручик Дмитриев; «переговорщик» Протопопов, способный уговорить любого и любую; один из основателей клуба «Червонные валеты», молодчик и женский баловень Каустов, про коих говорят «из молодых, да ранних», и Константин Плеханов. Было Константину Валентиновичу тогда двадцать восемь лет, и в Москве он, до ареста, служил помощником столоначальника Московского Сиротского суда и имел чин восьмого класса, то есть коллежского асессора. По суду помощник столоначальника был разжалован, лишен чинов и состояния, но за него сильно хлопотали его влиятельные дяди, и ему после окончания ссылки было разрешено проживание в обеих столицах. В Москву возвращаться было не резон, и Плеханов осел в Санкт-Петербурге. Один из дядей устроил его в Гербовое отделение Департамента герольдии Правительствующего Сената чиновником тринадцатого класса. Константин Валентинович снимал копии с дворянских родословных, писал дворянские акты и дипломы и сочинял гербы для новых дворян. Место было теплое и хлебное, потому как человек, получивший дворянство или проясняющий его, само собой разумеется, желал иметь дворянский диплом с гербом, доказывающий его права и привилегии. Причем диплом, составленный с его личными пожеланиями, равно как и герб. К примеру, герб с изображением рыцарских лат и шлема был более желаемым, нежели без оных; ну, а ежели ко всему прочему имелся бы и меч, то большего и желать было трудно. Посему за латы и шлем на гербе нужно было доплатить исполнителю герба весьма немалую сумму. Ну, а ежели на герб требовалась корона – речь уже могла идти о тысячах и тысячах рублей! Ведь корона на гербе означала то, что в роду имеющего таковой дворянина водились представители коронованных особ, то бишь короли, императоры, герцоги и великие князья. Что давало обладателю такого герба и диплома особые привилегии и немалые права.

Словом, помимо жалованья – надо сказать, весьма и весьма скромного, – Константин Валентинович имел довольно приличный побочный доход, складываемый из благодарственных сумм новоиспеченных дворян, проясняющих свою родословную. Таких чиновников, как Плеханов, в Гербовом отделении Департамента герольдии Сената было всего двое. Были в отделении еще, конечно, управляющий, секретарь отделения, два художника, библиотекарь и архивариус. Вот, собственно, и вся братия.

Управляющему, после того как прошение дворянина об изготовлении диплома и герба удовлетворялось общим собранием Департамента герольдии, предписывалось изготовление диплома и техническая разработка герба. Для чего Плеханов или второй чиновник, по фамилии Костливцев, собирали все необходимые сведения о дворянском роде просителя и характере его бывших и настоящих занятий. Тут от них зависело многое: сочтут ли они нужным учесть то-то и то-то или что-нибудь добавить. Зачастую по желанию просителя. За что и шла в их карманы благодарственная доплата.

Затем на основании собранных чиновниками материалов ими же составлялось описание герба, после чего художники Гербового отделения рисовали герб. Тот утверждался вначале на общем собрании Гербового отделения, затем герольдмейстером и уходил к министру юстиции. После чего попадал на стол к государю императору для высочайшего утверждения. Получивший утверждение герб передавался обратно министру юстиции, а тот передавал его герольдмейстеру для выдачи просителю. Дворянский диплом с гербом стоил просителю очень дорого, и не надо, очевидно, даже говорить, что по выдаче диплома с гербом, в котором были учтены пожелания просителя, чиновникам Гербового отделения снова перепадали внушительные благодарственные суммы.

Помимо непосредственных деяний по изготовлению дипломов, грамот, гербов и копий с родословных, на отделение возлагалась и обязанность разработки геральдической науки с желательной публикацией полученных исследований. А поскольку управляющий Гербовым отделением, статский советник Бернгард Карлович Кене, будучи сыном бременских музыкантов, был страстным нумизматом, но ни на грош не смыслил в геральдике, то наукой, по мере возможности, ума и знаний, занимались секретарь отделения и, опять-таки, Плеханов с Костливцевым.

За четыре с половиной года службы Константин Валентинович столь поднаторел в геральдических вопросах, что написал и опубликовал в журнале «Северное сияние» аналитическую статью на двухтомное издание «История родов русского дворянства» писателя и генеалога Петра Николаевича Петрова. Более того, он подверг критическому замечанию некий довольно сомнительный постулат Петрова касательно одной из ветвей князей Рюриковичей, в чем оказался прав и был поддержан учеными-историками Григоровичем и Виленским.

За это время Константин Валентинович перебрался из тринадцатого класса в девятый и не был намерен останавливаться на достигнутом. Ему вот-вот светило место секретаря и восьмой класс, то есть утраченный ранее чин коллежского асессора.

А еще в качестве приза Константин Валентинович прикупил симпатичный особнячок на Лиговке близ Сангальского сада и владел ценными бумагами, приносящими ему годовой доход в сумме семи тысяч рубликов, что было весьма недурственно, ежели учесть, что сам господин управляющий Гербовым отделением его высокородие Бернгард Карлович Кене имел годовое жалованье всего-то около трех тысяч рублей. Спрашивается: зачем ему, Константину Валентиновичу Плеханову, заниматься разного рода аферами и махинациями и подставлять свою лысеющую голову под плаху правосудия, то есть рисковать, когда он и так имеет все, что желает, причем без особых проблем? И денежки текут к нему хоть и не рекой, но зато никогда не ослабевающим ручейком.

Риск? Все очень просто: он надобен для натур юных и страстных. Или тех, кто душою не повзрослел, хотя телом давно не юн. А у него душа соответствует возрасту: тридцать шесть годочков с гаком. Возраст далеко уже не нежный, так сказать. И к риску и всяким резким телодвижениям, как в прямом, так и в переносном смыслах, не очень и склонный.

Так, ну или примерно так Константин Валентинович и высказался «графу» Давыдовскому, когда тот прибыл в особняк на Лиговке.

Поначалу они, конечно, пожали друг другу руки и даже обнялись – как-никак вместе кантовались в Сибири пять годочков, а до того, в бытность «Червонными валетами», проводили кое-какие совместные дела, – но после, в процессе разговора, стали отдаляться друг от друга с быстротой пущенной сильной рукой стрелы. Или пули. А еще лучше – молнии. И в конце беседы, еще до того, как Давыдовский ушел, громко хлопнув на прощание дверью, отдалились настолько, что стали совершенно чужими. Хуже того: они сделались врагами. Потому как друг, отказавший в помощи, не просто чужой человек, он становится врагом. Именно так думал Павел Иванович Давыдовский, топающий по набережной Лиговского канала неизвестно куда.

После такого разговора ноги топают в одном им известном направлении, голова бывает занята мыслями о состоявшемся разговоре с обидчиком. Потом вы вдруг приходите в себя и обнаруживаете, что стоите посередь какой-нибудь площади. Ноги гудят, голова тяжелая, и вы не знаете, что делать далее и куда идти.

С Давыдовским случилось несколько иначе. Вначале его понесло по Лиговке просто прочь от дома этого мерзавца Плеханова, отказавшегося помочь ему собрать сведения про великого князя Михаила Николаевича. А ведь что он, Давыдовский, попросил у этого отступника? Принять участие в какой-нибудь хитроумной махинации? Нет. Быть наводчиком в новом деле? Тоже нет. Может, Павел Иванович попросил у него околпачить подвыпившего купчика? Увольте, господа! А-а, Давыдовский, верно, велел Плеханову продать тупому кабатчику дворового пса, выдав его за какого-нибудь бернского зенненхунда или чепрачного бладхаунда? Да ничего подобного! Павел Иванович только и всего, что попросил бывшего «валета» побольше разузнать про Его Императорское Высочество Михаила Николаевича. Не бросить в него бомбу, не стрельнуть в живот из револьвера – только собрать кое-какие сведения. И получил от ворот поворот!

Вначале Давыдовский даже не сообразил, что ему отказывают. И повторил свой вопрос:

– Мне и надо всего-то, что знать его слабые стороны. Ты в Сенате, как-никак, служишь, и сам небось кое-что про Его Высочество знаешь. А потом, поспрашивай у своих сослуживцев, знакомых. Надо полагать, кто-нибудь что-нибудь да знает…

– Не могу, – ответил гадский отступник. И прибавил: – Не могу и не желаю в этом участвовать.

– Да в чем участвовать-то? – недоуменно спросил Павел Иванович.

– В вашей афере против великого князя. Я теперь – законопослушный гражданин, а ввязываться в ваши сомнительные предприятия мне нет никакого резону.

Вот после этих слов у Давыдовского и открылись глаза. И он понял, кто сейчас находится перед ним. И имя ему – отступник и мерзавец, а еще – враг на веки вечные…

– А домик этот, – Павел Иванович окинул взглядом стены гостиной залы, – он что, твой собственный?

– Собственный, – не без гордости ответил Плеханов, довольный, что разговор перешел в иное русло.

– Видать, дорого стоит? – простецки спросил Давыдовский, глядя поверх головы отступника.

– Разумеется, – подтвердил мерзавец.

– И что? – вперил в Константина Валентиновича прокурорский взгляд «граф» Давыдовский. – Ты хочешь сказать, что приобрел его на свое мизерное жалованье?

– Я копил-с…

– Что-о-о?

– Я копил и во многом себе отказывал, – неубедительно произнес мерзавец и отступник.

– Копи-ил он, – язвительно перебил Плеханова Павел Иванович. – Во многом отка-а-азывал… У тебя, верно, и восьми червонцев в месяц не выходит в твоей ничтожной должности. Так что, сударь мой, тебе лет пятьдесят-шестьдесят копить на такой вот домик надобно, не меньше! С условием, чтобы ничего не кушать и ходить нагишом. А особнячок этот твой, собственный, как ты говоришь, на какие такие средства прикупил? – Давыдовский брезгливо посмотрел на бывшего товарища: – Так я тебе отвечу, на какие… Мздоимствуешь, законопослушный ты наш. А может, и казнокрадствуешь…

– Я бы попросил вас, сударь, не забываться, ибо…

– У прокурора будешь снисхождения просить. А также и преуменьшения сроку… – опять не дал договорить Плеханову Давыдовский. – А у меня тебе просить нечего. Прощай!

И вышел, громко хлопнув дверью, и потопал невесть куда…

С Лиговки он свернул на Невский проспект. Потом оказалось, что Павел Иванович уже за Фонтанкой, близ Гостиного двора. А потом кто-то схватил его за рукав.

– Это еще что такое?! – выдернул свою руку Давыдовский, вперив тяжелый и недобрый взгляд в остановившего его мужчину. И ахнул:

– Шах?!

– Я-а, – ответил импозантный господин в модном котелке, отличном твидовом костюме-тройке и тростью с янтарным набалдашником стоимостью по меньшей мере двести рублей. Англицкий костюм, верно, стоил еще больше. От господина буквально веяло успехом и немалым достатком, и его толстое щекастое лицо с горбатым, как Комаровский мост, носом и густыми черными усами расплылось в благожелательной улыбке.

– Здравствуй, «Царь всех армян», – улыбнулся Давыдовский.

С пожатием пухлой руки старого доброго товарища Павлу Ивановичу немного полегчало: будто он нес на спине какой-то тяжеленный груз, а теперь свалил его на землю и поднимать уже не собирался.

Давыдовский выпрямился, выдохнул и взглянул в хитрые глаза Шаха:

– Ты-то как здесь?

* * *

Да, это был Шах. Вернее, Султан Эрганьянц, нахичеванский купец, делающий в столице коммерцию, как и множество выходцев из Армении. Один из самых деятельных некогда членов клуба «Червонные валеты», также попавший под колеса судебной колесницы февраля 1877 года, но сумевший избежать и «крытки», и Тобольска, и лишения всех прав и состояния.

Как?

Да очень просто. Вначале он вел себя, как и прочие «валеты». На вопросы судьи и обвинителя отвечал внятно, спокойно и даже с некоторым вызовом. А затем, еще до оглашения судебного приговора, Эрганьянц вдруг пустил изо рта обильную пену и громогласно и всенародно, на весь зал заседаний, объявил себя «царем всех армян». После чего начал приставать к судье с требованием вернуть ему корону и скипетр.

– Я прашу вас сделать эта немэдленна, – приняв величественную позу и вздернув кверху двойной подбородок, заявил судье нахичеванский купец. – Иначе маи подданные паднимут против вас мятеж, и вам не паз-да-ровится.

– Успокойтесь, прошу вас, – слегка растерялся судья и посмотрел на приставов.

– Как жи я магу успа-коиться? – вскидывая на судью темные глаза, вопрошал «царь всех армян». – Ви атабрали у меня ка-ро-ону, атабрали скипэтр и типер хатите, чтоби я биль спакойным?! Любая власть – ат Бога, а ви, пративящиэся этаму свящэннаму пастуляту, идете тем самым против самаво Господа. Падобное павэдение нэдастойно служителя закона! Вэрните мне ка-рону и скипэтр. Нэмедленно! Вэрните! Вэрните!!!

В подтверждение серьезности своих намерений в деле возврата непременных атрибутов царской власти Шах затопал ногами и подпустил пены изо рта. Публика в зале зашумела. Таковое зрелище вполне было достойно театральных подмостков императорских театров. Прямо король Лир какой-то. Серьезный настрой процесса был сбит. Кое-где нахичеванскому купцу уже рукоплескали и даже кричали «браво» и «бис»!

Судья, попытавшийся утихомирить разволновавшуюся публику, казался статистом в большом театральном представлении. Главным действующим лицом спектакля, его героем, королем, оказался Шах, который продолжал топать ногами и властно требовать корону и скипетр. Более ничего не оставалось делать, как вывести его из зала. «Червонные валеты», вполне понимающие, что Шах симулирует сумасшествие, тем не менее хмурились, осуждающе смотрели на судью и обвинителя и скорбно качали головами. Дескать, вот ведь до чего довели человека безжалостные судебные сатрапы. Ни чести у них-де, ни совести… А Огонь-Догановский, словно бы проникшись к Шаху неизбывным сочувствием и переполненной душу жалостью, крикнул судье:

– Да отдайте же вы ему, ваша честь, корону и скипетр!

После этой реплики Алексея Васильевича, самого почтенного из «валетов», зал судебных заседаний взорвался хохотом. Масла в огонь подлило новое появление Шаха в зале заседаний. Вырвавшись, очевидно, на время из цепких лап судебных приставов, он сумел просунуть голову в дверной проем судебной залы и возопить:

– Армянский и русский народы – братья навек!

Через совсем небольшое время Шах был свезен в смирительный дом – желтое здание Преображенского дома умалишенных, по одну руку от которого находились остатки Екатерининской богадельни, а по другую – Московская исправительная тюрьма. Словом, соседство было еще то. Проведя в «желтом доме» три месяца, Эрганьянц малость присмирел и перестал требовать себе скипетр, настаивая вернуть только царскую корону. Помимо этого, он ежедневно просил главного врача дома скорби помочь ему составить петицию на имя государя императора с просьбой, чтобы тот непременно даровал всем армянам право беспошлинной торговли во всех частях обширнейшей Российской империи. У своего санитара же он требовал зернистой икры, фруктов, шоколадных конфект и коньяку – естественно, армянского разлива. Султан Эрганьянц был настоящим патриотом своего народа.

Еще через месяц врачебный консилиум признал Шаха психически больным в форме прогрессивного паралича и в стадии «общей нервности с бредом величия». Сия стадия, по мнению собравшихся светил психической науки, грозила перерасти в слабоумие и вызвать распад психики. Было решено применить к нему «специальные» методы лечения. А именно: коловращающую машину Дарвина и «напольные часы».

О, если бы Шах знал раньше, что в медицинской природе существуют таковые методы лечения душевнобольных, он тотчас бы перестал, по крайней мере, требовать себе корону и заявлять себя «царем всех армян». Но он о сем не ведал, и в ответ на решение консилиума только хмыкнул и свел глаза к переносице, отчего сделался на время совершенно косоглазым. Подобное поведение больного было воспринято медиками как подтверждение поставленного ими диагноза – прогрессивного паралича, – и этим же днем, ближе к вечеру, двое дюжих служителей-санитаров повели его долгим, темным коридором больницы в некий закуток с темной каморкой безо всякого намека на окно. В этом каменном мешке размером две сажени на полторы под потолком висело не совсем обычное кресло. К ножкам его были привязаны веревки, которые были связаны вверху узлом, крепящимся на крюке. Крюк намертво был вбит в потолок. Подлокотники и две передние ножки кресла имели кожаные ремни, к которым пристегивались руки и ноги сидящего. Такое устройство гордо именовалось коловращающей машиной, или Коксовой качелью. «Царя всех армян» усадили в кресло и пристегнули к подлокотникам ремнями. Затем забили в рот кляп и стали крутить шаха по часовой стрелке. Закрутив донельзя, санитары отпустили кресло, и оно стало раскручиваться в обратную сторону, все время увеличивая скорость.

Ощущения, надо полагать, были непередаваемы настолько, что после сорокаминутного сеанса на Коксовых качелях Шах не мог соображать, не мог двигаться, у него отваливался язык. В течение всего последующего часа он беспрестанно блевал и мычал нечто нечленораздельное.

Результаты сеанса на коловращающей машине не замедлили сказаться. Больной Султан Эрганьянц неожиданно перестал называть себя «царем всех армян» и прекратил требовать вернуть себе царскую корону.

Сеансы с Коксовой качелью повторились еще три раза. После чего лечащий врач нахичеванского купца Семен Васильевич Кончаловский констатировал в «Книге больного С. Эрганьянца» «несомненное улучшение касательно общей нервности и мании величия, ибо последняя никак не проявляется в течение уже нескольких дней».

Для закрепления столь положительного результата было решено провести несколько «специальных успокоительных» сеансов на приспособлении, именуемом в обиходе «напольные часы».

– Ну, прэдставьте сэбе… – рассказывал любопытствующим сам Султан Эрганьянц. – Вас сажают в дэревянный футляр, сдэланный в человеческий рост и падобный футляру балших наполных часов. Только вместа часавого механизма в футляр памещают вас, а отвэрстие, где должен находиться цифэрблат, занимаэтся вашей галавой. Патом футляр закрываэтся на замок, и ви ас-стаетесь стаять вот так стоймя нэсколько часов. Стыдоба и конфуз, которыэ ви испытываете, в счет нэ идут. Да-а… – вздыхал он; очевидно, подобные воспоминания не доставляли Шаху особой радости. – Вас кормят стоя, ви, прашу прастить меня за стол нэлицеприятные вещи, писаэте, а бывает, и какаэте стоя, патаму как сэсть в таком футляре нэ палучаэтся. А патом ви виходите из этава футляра, вес унижэнный и аскарбленый, и эдинственной мэчтой становится жэлание никагда болше нэ пападат в этат футляр. Но вас сажают в нэго эще раз, и эще… Нэпередаваэмые ащущения…

После проведения сеансов с «напольными часами» положительные результаты в деле излечения Султана Эрганьянца не замедлили сказаться и стали столь явными, что Кончаловский вскоре перевел его в палату для выздоравливающих.

Помимо того, что Шах давно уже перестал требовать вернуть себе корону и считать себя «царем всех армян», Эрганьянц наотрез отказался составлять петицию на имя государя императора с просьбой, чтобы тот непременно даровал всем армянам право беспошлинной торговли во всех частях обширнейшей Российской империи, проявив в сем вопросе настоящее и полноценное здравомыслие. Перестал он требовать у служителя-санитара и зернистой икры, фруктов, шоколадных конфект и коньяку. И вообще стал вести себя вполне рассудительно и разумно.

Еще через три месяца его выписали. Врачи жали друг другу руки и поздравляли сами себя с замечательной и несомненной победой. Так скоро поставить на ноги прогрессирующего душевнобольного и вернуть его обществу – это была бесспорная удача. Доктор Кончаловский даже написал в еженедельный столичный журнал «Врач» большую статью «К вопросу о полном излечении прогрессивного паралича в стадии общей нервности с бредом величия», где на примере истории душевной болезни нахичеванского купца Султана Эрганьянца высказывал мнение о полезности более широкого применения так называемой Коксовой качели и «напольных часов». А Шах, несказанно счастливый тем, что вырвался наконец из «желтого дома», без всякого сожаления покинул Москву и обосновался в Санкт-Петербурге, где его никто не знал и о его прошлом не ведал. За восемь же лет проживания в столице Шах весьма преуспел в коммерческих делах, выцарапал себе раньше положенного срока почетный титул советника коммерции (что приравнивалось к чину коллежского асессора статской службы) и теперь писал прошения, в которых ходатайствовал о причислении его, а равно и его будущих детей к потомственному почетному гражданству.

А что? Быть почетным гражданином Санкт-Петербурга, равно как и любого другого города, означало свободу от рекрутской повинности, подушного оклада и телесного наказания. Еще это давало право именоваться во всех актах с почетным гражданством, а также участвовать в выборах по недвижимой собственности и быть избираемыми в городские общественные должности вплоть до мирового судьи или городского головы. Помимо прочего, Шах не совсем чисто поигрывал на бирже, однако ловим за руку не был, да, собственно, никто и не собирался этого делать. Ну, а кто из биржевых игроков чист, как младенец? Таковых нет. Кроме того, Шах был в Санкт-Петербурге личностью известной и весьма уважаемой, и в его знакомцах имелись с пяток гласных городской думы, парочка действительных тайных советников, с десяток статских и военных генералов и сам столичный градоначальник генерал-лейтенант Петр Аполлонович Грессер.

Ну, и чего ему было бояться?

* * *

Итак, пожав руку Давыдовскому и выслушав его вопрос, каким это образом он, Шах, пребывает в Санкт-Петербурге и, похоже, весьма неплохо пребывает, Султан Эрганьянц улыбнулся еще шире и произнес:

– А я здэс живу.

– Давно? – спросил Павел Иванович.

– Восем лэт, – гордо ответил Шах. – С тэх самых пор, как вышел из Преабраженского дома.

– Ну, значит, ты здесь многих знаешь? – решил сразу брать быка за рога Давыдовский.

– Знаю коэ-каво, – согласился Шах.

– И из царствующего дома кое-кого знаешь? – продолжал допытываться Давыдовский.

– Нэт, из царствующего дома нэ знаю, – задержав на лице старого товарища долгий любопытный взгляд, ответил Шах. – Но знаком с тэми, кто знаэт коэ-каво иэ этаво дома. А кто тэбя интересуэт?

– Его Высочество великий князь Михаил Николаевич, – просто ответил Павел Иванович.

Бывший «царь всех армян» снова долго и пристально смотрел на Давыдовского. А потом сказал:

– Слющай, может, зайдем-ка мне, э? Пасидим, випьем. Атметим нашу встрэчу… Там и пагаварим…

Как выяснилось в процессе разговора, у Шаха на Гостином дворе имелось несколько лавок. Он торговал заморским англицким сукном, мехами, фруктами и восточными сладостями. А поскольку входил в Комитет по управлению Гостиным двором, то в доме Комитета имел собственный кабинет с комнатой отдыха, – дверь которой была закамуфлирована под шкаф с книгами. В этой комнате и обосновались старые приятели. На столе появились коньяк, икорка, фрукты и все остальное, что положено иметь на столе солидным мужчинам, давно не видевшим друг друга и расположенным к приятным воспоминаниям и последующему за ними деловому разговору.

– А ты помнишь, как Шпейер загнал губернаторский дворец английскому лорду? – спросил после первой рюмки Давыдовский. – Его сиятельство князь Долгоруков возвращается с семьей с дачи, а у него в кабинете хозяйничает этот лорд… И повсюду чужие вещи. Представляешь выражение лица генерал-губернатора?

– Нэт, нэ прэдставляю, – захохотал Шах. – Я бы, навэрнаэ, умер ат вазмущения. А где сэйчас Паша Шпейер?

– Сказывают, в Париже, – раздумчиво ответил Давыдовский.

– А ты помниш, как Валдемар вместе с Африканычем надули этава, как ево, барона Гур… Гур…

– Гурфинкеля? – подсказал старому товарищу Павел Иванович.

– Ага, ево, – снова захохотал Шах. – Всучить прайдохе-барону в фалшивой натариалной канторе купчую на адин из Маркизавых астравов с нэсуществующими плантациями этава чудадэйственнава фрукта нони, где нэт ничево, кроме скал, – эта был висший класс!

– Это точно, – соглашаясь, кивнул Давыдовский. – Я тогда еще за пару недель до этой аферы подготовил статью о тропических плодах нони. Ну, будто бы сок их очень полезен в медицинском плане: снимает боль и чувство тревоги, придает бодрость и силу и вообще оказывает весьма благотворное воздействие на весь организм человека. А потом опубликовал этот материал во всех московских газетах, чтобы барон Гурфинкель мог это самостоятельно прочесть.

– Помню, помню, сам читал эти газэты, – ухмыльнулся Шах. – Патом за эту тваю идэю пра сок нони ухватилис ученые и будта бы и впрям нашли в них чудадействэнную силу. Вах! Ты был самым лучшим мистификатаром срэди нас, граф.

– Ты мне льстишь, Шах.

– Нэт, дарагой, нэ лщу. Все имэнна так и было… – Шах немного помолчал. А потом спросил: – Ты давно видел Валдемара?

– Третьего дня, – ответил Павел Иванович. – Равно как и Африканыча, и «старика».

– Агонь-Дагановский тоже с вами? – удивленно поднял брови Шах.

– С нами, – подтвердил Давыдовский.

– Значит, у вас опят каманда?

– Да, – просто ответил Павел Иванович.

– Ну, что ж… – только и промолвил догадливый Шах.

Он налил еще по рюмке. Выпили. Закусили. И с удовольствием посмотрели друг другу в глаза.

– А помниш… – снова начал Шах.

Они предавались воспоминаниям еще не менее получаса, после чего Шах спросил:

– Что тэбе нужна знат пра великава князя Михаила Никалаевича, дарагой?

– А все, – ответил Давыдовский. – Склонности, привычки, слабости, отношения в семье… – начал перечислять он. – Чего он любит, чего ненавидит… Словом, все.

– Ясно, – подытожил Шах. – Тэбе нужна паднаготная великава князя.

– Именно, – подтвердил Давыдовский.

– Харашо, будет тэбе ево паднаготная.

– Я тебе буду очень благодарен, Шах…

– Да ладна… Чево нэ сдэлаеш для старава друга?

Больше Шах ничего не спрашивал. Только когда они прощались, уговорившись встретиться через два дня, Шах попросил:

– Патом как-нибуд расскажэш, э?

– Обязательно, Шах, – твердо пообещал Давыдовский.

Глава 4. Секрет монаха Теофила, или Лазурные запонки

За четыре года проживания в Казани Африканыч приобрел массу знакомств. Особенно с женским полом, до коего был шибко охоч. Кроме того, открытость в общении (конечно, до известных пределов) делала его желанным гостем во многих светских гостиных города, и приятелей со стороны губернской и городской знати у него было также предостаточно.

Начал он с того, что встретился на одной из благотворительных лотерей-аллегри, проводимых в здании городской Думы на Воскресенской улице в пользу детского сиротского приюта, с городским секретарем Николаем Николаевичем Постниковым, одним из четырех главных членов городской управы. Не встретиться с секретарем было просто невозможно, так как Постников был одним из организаторов лотереи. Так что эта встреча, конечно, со стороны Неофитова, ничуть не была случайной.

Самсон Африканыч – человек везучий; прикупив лотерейный билетик, он выиграл, под возгласы присутствующих, великолепные золотые запонки с богемским стеклом лазурного цвета, изготовленным в Нюрнберге в прошлом веке. Запонки эти были произведены с использованием специального рецепта монаха Теофила, почившего еще лет четыреста назад. Так гласила лицензия, прилагаемая к запонкам. История же рецепта, с применением которого были изготовлены эти замечательные запонки, весьма и весьма занимательна. Этот рецепт монах Теофил держал в строжайшей тайне и только на смертном одре поделился им со своим учеником Иоакимом, предпочитавшим варить пиво, нежели выдувать стекло. Отчего Иоаким сей рецепт не использовал и уже на своем смертном одре рассказал о нем своему младшему брату Готвальду, тоже монаху. Готвальд, в отличие от Иоакима, пиво хоть и употреблял в значительных количествах, но сам не варил и был довольно средней руки стеклодувом. То есть мастерством особым не блистал. Но однажды, используя рецепт монаха Теофила, Готвальд выдул вполне приличное дымчатое стекло с нежной лазурью и изготовил из него браслет, который приобрел нюрнбергский купец Эрих Мария Адольф Кюнке. Перепродав браслет в своем Нюрнберге и взяв за него тройную цену, Эрих Кюнке решил выведать рецепт производства такого удивительного стекла и приехал в Чехию. Он поселился в гостинице старейшего монастыря бенедиктинцев в Кладрубах близ собора Вознесения Девы Марии и стал досаждать Готвальду просьбами открыть ему секрет рецепта монаха Теофила. Готвальд ни в какую не соглашался и вскоре изготовил еще один браслет, лучше прежнего во сто крат, опять-таки используя секретный рецепт монаха-стеклодува. Эрих Мария Адольф купил браслет за огромную сумму и был доволен приобретением до крайности. Но еще больше он был бы доволен, ежели бы все-таки узнал тайный рецепт монаха Теофила, так как это желание превратилось в навязчивую идею.

Полтора года нюрнбергский негоциант обхаживал Готвальда, понуждая его открыть секрет. Наконец, Готвальд сдался и сказал, что расскажет секрет выдувания стекла по рецепту монаха Теофила, ежели он, Эрих Мария Адольф Кюнке, согласится на интимную связь с ним. Причем не единожды, а трижды.

Нюрнбергский купец-негоциант поначалу было возмутился, а затем стал раздумывать. Собственно, чего он теряет? Мужскую честь? Но сие понятие – «честь» – относится скорее к области интимно-женской. Честь же мужская – в частности купеческая – состоит в том, чтобы держать слова и служить своему фамильному делу неотступно и со все возрастающим рвением.

Нарушит ли Эрих Кюнке твердое купеческое слово, ежели позволит монаху Готвальду поиметь с ним интимную связь? Нет. Нанесет ли он вред своему купеческому делу, начатому еще прадедом? Ни в коем случае. Напротив, он приумножит благосостояние семьи и усилит свое купеческое предприятие, ежели узнает секрет рецепта монаха Теофила. Стало быть, надлежит согласиться на условия Готвальда и вызнать наконец сей секретный рецепт.

Монах Готвальд был мужчиной весьма плотным и росту едва ли не саженного. Соответственно, и члены он имел весьма внушительные. Посему Эрих Кюнке едва не закричал своим нюрнбергским благим матом, когда бенедиктинец в своей келье предавался с ним содомии. Когда все закончилось и нюрнбергский негоциант, не могущий не то что ходить, но и сидеть, спросил про секретный рецепт, монах спрятал естество под подолом туники, оправил от складок скапулярий и сказал:

– Секрет рецепта монаха Теофила заключается в том, что надо взять две части букового пепла…

После этих слов он замолчал и приготовился выйти из кельи.

– А дальше? – спросил купец-негоциант.

– А дальше – завтра, – ответил Готвальд и покинул келью. Через три четверти часа из нее вышел и Эрих Мария Адольф, получивший к тому времени некоторую возможность передвигаться.

Второе соитие между ними состоялось на следующий день после повечерия, то есть короткого чтения из Священного Писания, респонсория, исполнения одной из песен Симеона, заключительной молитвы и краткого благословения. А когда все закончилось и нюрнбергский негоциант выпрямился, то Готвальд сказал:

– Итак, надо взять две части букового пепла и смешать их с одной частью кремниевого песка…

После этих слов монах замолчал. Эрих Кюнке не стал допытываться, что еще надо смешать с двумя частями букового пепла и одной частью кремниевого песка, дабы получить небесно-лазурное богемское стекло монаха Теофила. Ведь ответ, который бы он услышал, звучал бы следующим образом:

«Завтра».

Поэтому купец-негоциант оделся и вслед за Готвальдом вышел из кельи. На сей раз ходить он мог, хотя немного и враскоряку, как всадник, только что слезший с лошади, на которой он проскакал несколько десятков миль без отдыху и остановок.

Надлежит сказать, что купец едва дождался наступления следующего дня. Мысль о скором получении того, что он так долго ждал и что в настоящее время составляло цель всей его жизни, не давала ему покоя. Ведь скоро, очень скоро он будет знать секрет получения стекла цвета небес!

Третий день служил почти буквальным повторением дня второго. После повечерия и последней на дню молитвы Кюнке прошел вместе с Готвальдом в его келью, после чего состоялось истовое четырехминутное соитие, считающееся в Книге Мертвых двадцать седьмым из сорока двух грехов, а в Ветхом Завете «мерзостью». Новый же Завет трактовал коитус между мужчиной и мужчиной деянием крайне «неправедным» и загодя отлучал мужеложников от Царства Божия. Зато после сего неправедного и мерзкого деяния нюрнбергский негоциант узнал наконец тайну рецепта монаха Теофила.

– Итак, смешав две части букового пепла с одной частью кремниевого песка, следует еще добавить не горсть, но щепоть медного купороса, – сказал Готвальд. А через мгновение добавил, будто торговец, который к основному товару прибавляет в качестве подарка товар мелкий и ему сопутствующий: – И тогда цвет выдуваемого стекла будет небесно-лазурным…

Эрих Кюнке ликовал. Свершилось! О-о, теперь он откроет у себя в Нюрнберге стеклодувную мануфактуру, и его изделия из богемского стекла с неповторимым цветом небесной лазури будут продаваться по всему миру, а имя Эриха Кюнке станет самой знаменитой торговой маркой в Европе! И денежки, главное – денежки потекут рекой в его карман. И остальные купцы станут завидовать ему и гордиться знакомством с ним, ибо ничего так не приветствуется среди торговых людей, как предприимчивость и везение.

Эрих Мария Адольф Кюнке и в правду открыл стекольную мануфактуру. На ней из стекла естественных цветов производились поначалу сосуды для питья, большие кубки в форме перевернутого колокола на массивных ножках с крылатыми фигурками на них и стаканы для вина. Чуть позже Кюнке открыл при мануфактуре гравировальный цех, а привлеченный к его производству известный химик Иоганн Функель изобрел рубиновое стекло, получаемое путем добавления к буковому пеплу и кремниевому песку еще и золота.

Дальнейшее развитие нюрнбергская мануфактура Кюнке получила при его сыне Готтлибе. Тот стал создавать тончайшее стекло, украшенное живописными пейзажами из полупрозрачных цветных эмалей. Еще дальше пошел сын Готтлиба, Зигмунд, усовершенствовавший технику декора стекла и начавший производство богемских бокалов в форме античных сосудов и стеклянной бижутерии и прочих украшений. Фирма «Готтлиб Кюнке и сыновья» стала пользоваться в Европе большой популярностью. Ее изделия шли нарасхват и считались престижными и высокохудожественными.

Запонки, выигранные в лотерею-аллегри Африканычем, были именно этой фирмы и стоили много дороже, нежели билет лотереи-аллегри. Так что, когда Неофитов получил свой выигрыш, к нему подошел один из главных организаторов лотереи – городской секретарь Николай Николаевич Постников, и сказал:

– Поздравляю вас, Самсон Африканыч. Славный выигрыш. По секрету скажу вам, что эти запонки есть одна из самых дорогих вещей, что разыгрывались нашей лотереей.

– Благодарю вас, – удовлетворенно произнес Неофитов. Ведь каждому, верно, приятно подтверждение того, что он и правда является по жизни везунчиком.

– Ну, а как ваши дела в остальном? – поинтересовался Николай Николаевич. Он знал Неофитова как торговца недвижимостью, а такое занятие требовало определенных финансовых вложений и являлось далеко не простым и не легким. – Если вам везет в них так же, как сегодня в лотерею, то не возьмете ли вы меня в компаньоны?

– Да все слава богу, Николай Николаевич, – с улыбкой ответил Самсон Африканыч. – Грех жаловаться. А что касается компаньонства – с нашим превеликим удовольствием!

– Шучу я, – с непонятной Африканычу печалью сказал Постников. – Но рад за вас, – добавил он. – Искренне рад.

Новый возглас возле барабана с лотерейными билетами привлек их внимание. Оказалось, что еще один участник лотереи выиграл ценный приз – золотой портсигар с эмалевой гравировкой. Счастливчиком оказался исполняющий обязанности председателя правления Купеческого банка и почетный член Казанского губернского попечительства детских приютов Николай Васильевич Унженин, первой гильдии купец и почетный гражданин города.

– Что, Николай Васильевич, денежки к денежкам? – так приветствовал его выигрыш Николай Николаевич Постников.

– Так я же… ненарочно, – только и нашелся, что ответить почетный гражданин Унженин. – Господин Неофитов, – он посмотрел на Африканыча, – выиграл более ценный приз.

Самсон Африканыч немного знал Унженина. Их познакомил Алексей Васильевич Огонь-Догановский, изредка бывающий в «Купеческом клубе» на Большой Проломной и поигрывающий там в карты по маленькой – так, всего-то для удовольствия. Они виделись несколько раз, но короткого знакомства покуда не получилось: Николай Васильевич, несмотря на свои сорок лет и весьма значительные занимаемые им посты, был человеком малообщительным и скромным.

– Так, может, отметим мой ценный выигрыш? – предложил Неофитов. – В каком-нибудь уютном местечке с хорошей кухней.

– Что ж, я не буду против, – с ходу заявил Постников. – Как только закончится лотерея, я к вашим услугам.

– А вы? – повернулся к Унженину Африканыч.

– Прошу прощения, но я не могу сейчас сказать ничего определенного, поскольку сегодня должен буду еще… – замялся Николай Васильевич, но Постников не дал ему возможности отказаться:

– Да перестаньте вы, – заявил он Унженину, хитро посмеиваясь в тонкие, аккуратно подстриженные усики. – Вы просто обязаны отметить свой выигрыш. Иначе в дальнейшем не будет удачи. К тому же тратиться нам не придется: нас угощает наш друг Самсон Африканыч. Ведь так?

– Точно так, – улыбнулся Неофитов. – За вами остается только выбор места…

Постников выбрал «Славянский базар» Антона Чернецкого, что стоял против извозчичьей биржи на Большой Проломной улице. Почетный гражданин города Унженин тоже не был против: ресторан Чернецкого весьма и весьма приличный в плане добропорядочности и пользовался в городе заслуженной славой, потому как господин Чернецкий сам был известнейшим в Казани кулинаром и не допускал некачественности подаваемых там блюд. К тому же именно в этот ресторан приходили крупнейшие представители казанского купечества, чтобы потолковать о делах или вспрыснуть состоявшуюся сделку. Отнюдь не брезговали «Славянским базаром» и городские дворяне. Да и, к слову сказать, приличных заведений с хорошей кухней в городе было не так уж и много: ресторан Ожегова на Черном озере против здания Государственного банка; ресторан Панаевского сада – правда, только летний; ну, еще ресторан Грошева в здании Александровского пассажа. Вот, пожалуй, и все. Остальные заведения, именуемые ресторанами, называть таковыми можно с большой натяжкой…

Раковая ушица была превосходной! А что делается с человеком, когда он похлебает вкусного и горячего? Он добреет. Окружающие его люди становятся для подобревшего от обеда человека если уж не короткими знакомыми, то, несомненно, весьма приятными людьми и милыми собеседниками, с которыми можно задушевно поговорить на самые различные темы. Причем вполне искренне.

Касательно приезда в Казань великого князя Михаила Николаевича Африканыч завел разговор после жареного поросенка, молочных рябчиков и второй рюмки «Вдовьей слезы», – лучшей из русских водок московской фирмы «Вдова М.А. Попова». Причем начал как бы издалека, с Сибирско-Уральской научно-промышленной выставки в Екатеринбурге. Мол, прочел недавно в губернских газетах, что такая выставка откроется в июне следующего года и не будет ли кто из казанского купечества в ней-де участвовать.

– А нас на нее никто и не приглашает, – неожиданно заметил почетный гражданин Унженин. Очевидно, хороший обед повлиял и на него, поэтому он и разговорился.

– Почему? – наивно спросил Африканыч.

– Потому что мы не Урал и не Сибирь, – ответил ему на это Николай Николаевич Постников. – Мы – Средняя Волга. Хотя нашему известному собирателю старины Андрею Федоровичу и было предложение поучаствовать со своими картинами в этой выставке. По программе, в Екатеринбург должна приехать передвижная художественная выставка русских мастеров живописи. Вот у него устроители выставки и попросили дать напрокат Шишкина и Айвазовского…

– А он? – поинтересовался Унженин.

– А он отказался, – ответил с непонятной ухмылкой Постников.

– Чего и следовало ожидать, – Николай Васильевич и правда стал весьма словоохотлив.

– А про какого Андрея Федоровича идет речь? – осторожно спросил Африканыч.

Оба собеседника повернули к нему недоуменные лица.

– Как, вы не знаете Андрея Федоровича Лихачева? – искренне удивился Постников.

– Не знаю, – ответил Неофитов. – То есть слышал о нем, конечно, но лично не знаком, – тотчас поправился Самсон Африканыч.

– Познакомьтесь, – Николай Николаевич снова неопределенно усмехнулся в свои аккуратные усики. – У него очень богатые коллекции древностей. Она у вас непременно вызовет большой интерес.

– И коллекция картин, – добавил почетный гражданин Унженин.

– И картин, – легко согласился Постников. – А еще гравюр, графики и старинных монет.

Под жаркое из оленины и окуньков, жаренных в сметане, сдобренных еще одной рюмкой «Вдовьей слезы», разговор зашел об устроителях выставки. И наконец, прозвучала ожидаемая для Африканыча фраза. Ее произнес Николай Николаевич Постников:

– А вы знаете, кого избрали почетным президентом этой выставки?

– Нет, – ответил Унженин.

– Даже не представляю, – соврал Африканыч.

– Так знайте! – Захмелевший Постников обвел собеседников немного помутневшим взглядом: – Председателя Государственного Совета Его Императорское Высочество великого князя Михаила Николаевича! О как!

– И что? – равнодушно спросил Унженин.

– А то, что великий князь непременно посетит нашу Казань, – с гордостью сказал Постников.

– Вот и славно, – так отреагировал на последнюю реплику городского секретаря исправляющий обязанности председателя правления Купеческого банка и почетный член Казанского губернского попечительства детских приютов Николай Васильевич Унженин. – Пусть полюбуется на наши выбитые мостовые, грязные улицы и загаженные площади. Пусть понюхает наш Сенной базар, пропахший навозом! И даст городскому голове хорошую взбучку.

– Голова и так делает, что может, – обиделся за своего патрона Постников. – Просто у него денег на все не хватает…. А кроме того, великого князя по городским улицам и площадям возить не будут…

– Ну, еще бы, – с заметной долей сарказма произнес почетный гражданин Унженин. – Конечно, не будут.

– А куда будут? – осторожно поинтересовался Самсон Африканыч, щедро разливая по рюмкам водку и пододвигая партнерам по столу в качестве закуски копченого омуля и белые грибы, жаренные в тесте.

– Ну, в первый путь, надо полагать, никуда не заглянет, – сказал городской секретарь. – Визит великого князя будет весьма непродолжительный по времени. А вот когда он станет возвращаться с екатеринбургской выставки, то, возможно, даже останется в Казани ночевать. По крайней мере, все мы будем рассчитывать на это, – добавил Постников.

– Естественно, после праздничного ужина, устроенного в его честь, – заметил на это Унженин.

– Ну, а как вы думали? – почти обиделся за великого князя Николай Николаевич. – Конечно! Ведь не каждый же год к нам приезжают председатели Государственных Советов.

– Небось вы уже загодя знаете, куда его поведете? Готовитесь небось уже, – иронически произнес Унженин.

– Конечно, – парировал его замечание городской секретарь. – Программа нахождения в нашем городе великого князя Михаила Николаевича будет довольно обширной и плотной. Вначале планируется отслужить в честь столь высокой особы молебен в Благовещенском соборе. Затем мы намереваемся устроить Его Высочеству посещение Казанского Богородицкого монастыря, где покажем великому князю нашу священную реликвию – явленную чудотворную икону Казанской Божьей Матери, без чего не обходится ни один визит в Казань царственных и иных высокопоставленных особ, – горделиво подметил Николай Николаевич. – После чего на монастырском дворе состоится представление Его Императорскому Высочеству лучших воспитанников наших учебных заведений. Далее великий князь Михаил Николаевич последует либо в его имени Михайловское училище для осмотру оного, либо в Дворянское собрание, где Его Высочеству во время чаепития будут представлены лучшие губернские и городские служащие, и выборные из всех сословий. Потом, конечно, знатный обед в честь высокого гостя на полторы сотни кувертов и, если еще не будет поздно, посещение Порохового завода и смотр войск нашего округа. Вот такая намечается программа, – закончил свою речь Николай Николаевич.

– И правда, весьма обширная программа, – задумчиво заметил Самсон Африканыч.

– Конечно, – согласился Постников. – Поэтому и начали готовиться уже сейчас.

На десерт кушали куличи и малиновые пряники (Унженин ел черничные, сказывал – полезно для зрения), запивая их квасом (Унженин запивал горячим сбитнем с мятой, сказывал – полезно для кишечника). Потом, уже на европейский манер, точку на обеде поставили кофеем (Унженин пил чай, потому как чай – известное дело – способствует долголетию). И разошлись, весьма довольные друг другом.

Глава 5. Беда и счастье Павла Давыдовского, или Месть мужчины

Она жила в Петербурге. Первая любовь Павла Давыдовского. С ней он провел самые восхитительные минуты в своей жизни. И самые мучительные. Она была его бедой – и его счастьем. Его большой болью – и несказанной радостью. Она являлась его мукой – и его наслаждением… К тому же тогда он был неопытен и еще не знал, что все беды мужчин от них – девиц и женщин.

Когда Павлу исполнилось пятнадцать, отец отдал его в Санкт-Петербургское Императорское училище правоведения – заведение закрытое, перворазрядное и только для потомственных дворян, отцы которых что-то значили в Российской империи. Сдал, так сказать, с рук на руки попечителю училища – принцу Александру Петровичу Ольденбургскому. Училище правоведения было одним из самых престижных во всей империи, по статусу приравнено к Царскосельскому лицею и состояло в ведомстве Министерства юстиции. По окончании Императорского училища правоведения можно было выйти из его стен с чином десятого или даже девятого класса и тотчас приступить к службе в канцелярии Министерства юстиции или Правительствующего Сената. Ну где еще у юноши могут открыться столь лестные перспективы?

Учился Павел Давыдовский преотлично. И вовсе не потому, что хотел, как иные прочие, служить в канцелярии Сената или Минюста и как можно быстрее двигаться по служебной лестнице. Просто ему нравился курс права и его история. А когда Давыдовский, окончив общеобразовательный курс, перешел на специальный и получил право носить шпагу, – тут-то с ним и приключилось несчастье. Или счастье, что применительно к любви, согласитесь, есть два совершенно равнозначных понятия.

Барышню звали Глаша. Впрочем, почему звали? Ее и поныне зовут Глаша. Впрочем, ежели быть точнее, то теперь она Глафира Ивановна Краникфельд.

Давыдовскому тогда исполнилось восемнадцать лет, а Глафире – семнадцать. Она только-только стала выезжать в свет. Их представил друг другу его приятель и товарищ по училищу барон Роман Розен, приходившийся Глаше кузеном. Случилось это на ежегодном традиционном балу, проводимом в училище пятого декабря. Каждый из его воспитанников имел в этот день право пригласить на бал знакомую даму или барышню, что не преминул сделать и барон Розен.

С первой же минуты знакомства мир для Давыдовского стал совершенно другим. Он вдруг приобрел новые цвета и краски, более яркие и сочные, нежели прежде, и в жизни юноши появился высший смысл. Ведь все мы рождены для чего-нибудь особенного. Самого главного, что должно непременно произойти и без чего жизнь наша будет несостоявшейся, а то и пустой. Для Павла этим особенным, для чего, как ему тогда представлялось, он и был рожден, была встреча с Глашей.

В тот вечер он не заговорил с ней на балу о своих чувствах, вспыхнувших в его сердце, хотя и заангажировал ее на полонез и затем на вальс, а стало быть, имел возможность высказаться, – он просто любовался ее красотой.

Во время променада, не говоря уж о прочих фигурах, когда они были практически разлучены, Павел молчал, пораженный тем, что будет танцевать с девушкой-богиней. Держать ее за пальцы рук, преклонять пред ней колено – это являлось для него верхом блаженства. А говорить… нет, он не мог говорить, ибо еще не придуманы были те слова, которые раскрыли бы всю гамму чувств, уже бушевавших или только зарождающихся в его груди. Казалось, что и его божественная партнерша испытывает нечто подобное, и более старшие и опытные в сердечных делах воспитанники училища могли это заметить. И, к слову сказать, заметили, произнеся Давыдовскому после бала слова, что «Глафира Ивановна бросала на вас, сударь, загадочные взгляды; если не влюбленные, то весьма и весьма томные». Сам Павел тоже несколько раз ловил на себе ее взгляды, но свой поспешно отводил в сторону, словно чего-то опасался, хотя мог смотреть на нее сколько угодно времени – до того она была удивительно прекрасна.

Вальс… Этот чарующий танец пришел не столь давно из Вены и вырос из весьма популярных в Чехии танцев матеник и фуриантэ. На балу они танцевали медленный вальс – ну, тот, в котором на один такт приходится три шага. Они были столь близко друг от друга, что у Давыдовского весьма некстати проснулось естество, и дабы не коснуться им живота Глаши, он был вынужден несколько отстраниться от нее. Такое увеличение расстояния между ними вызвало у партнерши Павла удивление. Она даже недоуменно посмотрела на него: как так, она же видит, что нравится ему, так почему же он держит максимальное расстояние между ними, когда можно более полно и близко ощущать тела друг друга и наслаждаться этим?

Ну что ж. Она была еще молода и не совсем знала физиологию мужчин. Вернее, не знала совсем. Иначе бы все поняла и не стала бы мысленно его осуждать. Впрочем, она и не осуждала воспитанника Императорского училища правоведения Павла Давыдовского. Так, была слегка удивлена его невольной отстраненностью. А ему просто было неловко…

Их встреча на балу закончилась тем, что он довел ее до места и срывающимся голосом поблагодарил за танец:

– Je vous remercie[1].

Глафира в ответ смущенно опустила хорошенькую головку и сделала неглубокий реверанс.

В эту ночь он не мог заснуть. Ворочался в своей постели, вспоминал бал и ее, Глашу. Как держал ее прохладные пальцы в своей ладони, как смотрел в ее лицо и вдыхал запах ее чудных волос. И как она посмотрела на него, и в ее взгляде была симпатия – и, ей-богу, ему не почудилось, нежность.

Несколько дней Павел ходил как полоумный. В классах отвечал невпопад, был задумчив и рассеян. Почти ничего не ел. И еще стал писать стихи, что, несомненно, указывало если уж не на поэтический дар, так на состояние крайней влюбленности…

На балу Судьбы богиней

ты явилась, как во сне…

Глаша, Глашенька, Глафира —

сильно нравишься ты мне.

Я в тоске любовной маюсь:

то ли радость, то ль чума, —

Глаша, Глашенька, Глафира

не выходит из ума.

Ранен я стрелой Амура

и иду в последний бой:

Глаша, Глашенька, Глафира,

как бы свидеться с тобой?!

То есть налицо имелись все признаки любовной горячки – заболевания тяжелейшего, ежели не сказать смертельного.

Свои стихи он переписывал восемь раз. В конце концов, оставшись удовлетворенным рифмой и почерком, он нашел после занятий своего приятеля Рому Розена.

– Вот, – сказал Давыдовский, протягивая ему листок со стихами и краснея, верно, от макушки до пят. – Прошу вас, барон, передайте это ей…

– А что это? – спросил Розен.

– Стихи, – едва слышно промолвил Павел, и его щеки и шея из розовеющих превратились в алые.

– А кому отдать? – задал новый вопрос Розен.

– Ей, – почти шепотом произнес Давыдовский.

– Да кому – ей-то? – едва удержался от восклицания ничего не понимающий приятель. Он только что проигрался в штос и был нервически возбужден. – Выражайтесь яснее, Павел Иванович.

Давыдовский уронил голову на грудь и уже одними губами вымолвил:

– Вашей кузине, Глафире Ивановне…

Розен услышал. И все понял. Он сам с полгода назад пребывал в подобной любовной горячке – пылал страстью к начинающей актрисе Императорского Александринского театра неприступной красавице Марии Савиной. Она была замужем, ее супруг был ленив, невероятно глуп и любил выпить. Затеянное ею бракоразводное дело тянулось уже год, но не двигалось с мертвой точки. Вокруг Савиной уже начинал складываться круг поклонников, превратившийся в сонм после ее блистательного выступления в роли Елены в пьесе Потехина «Злоба дня». А после ее бенефиса в едкой комедии Потехина «Мишура» к этому сонму присоединился и Розен.

Его положение было почти безнадежно. В окружение Савиной входили блистательный флотский офицер князь Евгений Голицын, граф Степан Головкин, поэты Полонский и Майков, хоть ловеласы и стареющие, но еще могущие дать фору ловеласам молодым; известный критик Стасов и даже парочка влиятельнейших великих князей, имена которых произносились шепотом. Ну куда юноше-студиозусу было тягаться с таковыми?

Он все же попробовал. Заваливал прихожую Марии Гавриловны цветами. Писал любовные записки. Часами выстаивал под окнами ее дома, когда сбегал из училища в самовольные отлучки. Назначал свидания, на которые она не приходила. В конце концов Савина обратила на него внимание. Ибо не существует в мире крепостей, которых нельзя было бы взять. Хотя бы и долговременной осадой. И нет женщин, которых нельзя было бы добиться. Ну, или почти нет…. Необходимы лишь терпение и настойчивость, что весьма несвойственно молодым людям. Но у барона Розена терпение и настойчивость имелись. И он победил. Взял казавшуюся неприступной крепость…

Оказалось, овчинка выделки не стоила. Впрочем, приз был, конечно, весьма значительным, и Роман Розен вполне потешил собственное самолюбие. Но – не более того. Страстная и романтическая на сцене, способная всецело отдаваться роли, падать в обморок во время самого представления, в постели Мария Гавриловна оказалась холодна, как кусок мрамора, и абсолютно не проявляла никакой инициативы. В постели с ней было скучно до такой степени, что Розен, по молодости лет весьма неискушенный в женщинах, совершив одно соитие, не смог произвести второго. Хотя прежде восстанавливался буквально через четверть часа. Поласкав актрису руками и уяснив несостоятельность процедур, Роман сослался на занятость и покинул ее квартиру с облегчением, чтобы больше никогда в нее не вернуться. Подевалась куда-то и былая страсть, а вместе с ней – влюбленность. Как это, собственно, зачастую происходит после соития с женщиной, после которого ореол богини куда-то исчезает, а на его место приходит понимание того, что, по сути, все женщины одинаковы, а при отсутствии темперамента – так и вовсе не так уж прекрасны и загадочны.

Словом, Роман Розен вполне понимал состояние Павла Давыдовского.

– Хм… Ну, хорошо, я передам, – мягко улыбнулся барон. – А что передать на словах?

– Передайте ей, что я… Что она…. Нет, передайте, что я ее… Черт возьми, я не могу это сказать вам… – совсем смутился Давыдовский. – Только ей. Послушайте, – Павел умоляющим взглядом посмотрел на приятеля: – Вы не могли бы устроить… мне… ну… чтобы встретиться с ней?

– То есть вы просите с ней свидания? – поднял брови барон.

– Да, – шумно выдохнул Давыдовский.

– Но это невозможно, – недоумевающе произнес барон. – Ни одна порядочная девица не выйдет из дому без сопровождения, ведь это может скомпрометировать ее. – Он снова с недоумением посмотрел на Давыдовского. – Ты что, будешь разговаривать с ней в присутствии мамки или лакея?

– Ты будешь присутствовать, – с надеждой произнес Давыдовский, не заметив, что они перешли на доверительное товарищеское «ты». Впрочем, тема разговора была такая, что без доверительности обойтись было просто невозможно. – Только отойдешь на время в сторонку.

– Хм, – ответил на это Розен. Он снова вспомнил свое состояние, когда пылал любовью и страстью к Марии Савиной, понимающе улыбнулся и решил помочь товарищу. Потому как чувство, которым тот пылал, было совершенно не шутейным. – Хорошо, я попробую…

* * *

От любви мужчины теряют разум. Иные из них – тупеют. Те, которые и так были не столь умны, становятся совершеннейшими глупцами. Даже весьма умные, подпав под чары женщин и впав в любовную горячку, становятся малосообразительными и напрочь теряют остроту ума. Их спрашивают, сколько будет дважды два, а они надолго задумываются, как если бы у них хотели выведать смысл бытия, и лишь потом, завершив какую-то свою личную мысль, отвечают:

– Четыре.

А бывает, что отвечают невпопад («не знаю», «кажется, восемь») или вовсе не отвечают, погруженные в собственные раздумья. И мысленно ведут нескончаемый разговор с предметом своей любви, где присутствуют споры, уговоры, упреки и обвинения во всяческих грехах, чаще всего надуманных. А по сути – этот разговор с самим собой, который может завести столь далеко, что вы и сами не заметите, как окажетесь в «желтом доме», как это случилось с одним из воспитанников Императорского училища правоведения Григорием Аполлоновичем Лопухиным. Сей юноша, воспитывавшийся в училище еще во времена попечительства племянником государя-императора Николая Первого принцем Петром Георгиевичем Ольденбургским, влюбился без памяти в Александрину-Анну Францевну Маснер, дочь австрийского подданного, статского советника Франца Иоганновича Маснера, служившего тогда чиновником особых поручений при Санкт-Петербургском почтамте.

Несколько раз они встречались в построенном после наводнения 1824 года Чайном домике Летнего сада, поскольку училище правоведения располагается в точности напротив знаменитого места, либо гуляли по аллеям сада, наслаждаясь друг другом. А потом Лопухин признался в любви.

– Я не могу жить без вас, – добавил он, пребывая в чрезвычайном восторге и благоговении от своей спутницы.

– Я тоже, – услышал он в ответ тихие слова.

Ежели бы у воспитанника Императорского училища правоведения Гриши Лопухина были бы крылья, то он непременно взмыл бы в небеса. Впрочем, крылья у него после слов его возлюбленной, несомненно, заимелись. Только вот взлетать в небо не было никакого резону: любимая находилась здесь, на земле, рядом с ним, и покидать ее в такой момент было бы безграничной глупостью.

А потом они украдкой поцеловались. Вкус поцелуя нес запах весны и надежды на блаженство и, в конечном итоге, на нескончаемое и всеобъемлющее счастье. Ибо настоящее счастье – это не имение в полторы тысячи душ, не кипа доходных бумаг; не чин действительного тайного советника и не короткое знакомство с самим государем-императором, а нахождение вблизи себя человека, который тебя понимает и для которого лучше, чем вы, нет никого на целом свете.

Что приключилось затем между ними – никто не ведает. Умалчивает об этом и училищная легенда, равно как и местный фольклор. Известно только, что между возлюбленными произошла крупная размолвка, после которой Александрина-Анна прекратила с Лопухиным всяческие сношения. Она не отвечала на его полные отчаяния записки, не выходила из дому, когда Григорий, с большим трудом добыв увольнительную из училища либо пребывая в самовольной отлучке, проводил целые часы под ее окнами. И, конечно же, не принимала его у себя.

– Лопухина и на порог не пускать, – таково было ее нерушимое распоряжение лакеям.

Это был конец всему. Конец мечтаниям о блаженстве и счастье, конец взаимной любви, конец всяческого смысла и всей жизни.

Гриша Лопухин ходил мрачнее тучи. Ни с кем не разговаривал, ничего не ел и совершенно перестал заниматься по предметам. Инспекторы классов, профессора и воспитатели и даже сам директор училища статский советник Семен Антонович Пошман, зная его печальную любовную историю, относились к Лопухину благосклонно и даже где-то жалеючи. Ведь у каждого мужчины в жизни случалась подобная история, а возможно, и не одна; а память – такая злая штука, что разочарование и боль хранит долго, ежели не вечно.

Лопухин чах и таял буквально на глазах. Затем начали проявляться и некоторые душевные отклонения. К примеру, он мог часами, тупо уставившись в одну точку, неподвижно сидеть, словно будущий бронзовый монумент скульптора барона фон Клодта баснописцу Крылову. (Сей памятник талантливому ленивцу откроют менее чем через десять лет близ центральной аллеи того же Летнего сада, в котором некогда Гриша прогуливался под руку с Александриной-Анной.) По прошествии малого времени воспитанники и воспитатели училища стали замечать за ним, что он лихорадочно мечется из угла в угол и словно ищет какую-то пропавшую вещь, которой у него никогда не было. А когда его спрашивали, чего же он ищет, то он отвечал:

– Двуручный меч. Не могу только вспомнить, куда я его положил.

– А зачем тебе меч? – дивясь, спрашивали приятели.

– Ну, как зачем? – искренне удивлялся тот. – Чтобы дать отпор врагам… Вон их сколько, – добавлял Лопухин и смотрел вдаль, очевидно, пытаясь сосчитать своих несуществующих врагов. – Сонмы…

И снова бросался искать свой меч. Под столом, креслом, постелью, даже за печью…

Такая «непоседуха» указывала на очевидное нарушение его психического состояния. Бывало, на вопросы своих товарищей или воспитателей он отвечал просто невпопад.

– Какое сегодня число, не подскажете? – спрашивали его.

– Благодарю, я сыт, – отвечал Гриша Лопухин.

– А сколько сейчас времени? – спрашивали его.

– Конечно, – некстати отвечал он. – Я с вами полностью согласен…

Он никого не слушал и не слышал. Он был весь в себе. Его внутренний диалог, очевидно, звучащий в его голове каждую минуту, понемногу разъедал его мозг хуже азотной кислоты или едкой щелочи.

– Пойдем погуляем в училищном парке? – предлагали ему приятели.

– Я уже отписал матушке на предыдущей неделе, – отвечал юноша.

Наконец директор училища, не на шутку обеспокоенный физическим и, главное, душевным состоянием Лопухина, пригласил к нему психиатра Павла Петровича Малиновского. Тот, осмотрев Гришу и поговорив с ним, вынес вердикт:

– Скоротечный тип душевного заболевания, вызванного тяжелейшим нервным потрясением. Необходима срочная госпитализация.

И Гришу отвезли. На Петергофскую дорогу, в Дом умалишенных, не столь давно отделившийся от Обуховской больницы в самостоятельную лечебницу, помещавшуюся ныне в особняке князя Петра Щербатова. О нем заботились. Старались, как гласил устав лечебницы, «обеспечить индивидуальный образ жизни в соответствии с психическим состоянием». Водили в церковь с хорами, устроенную в парадной зале, дабы просить помощи исцеления у Вседержителя, давали даже позвонить в церковные колокольца над главным входом в церковь и кормили по особой диете. Но… все тщетно, ничего не помогало. Гриша Лопухин буквально таял на глазах.

Однажды, позвонив с разрешения настоятеля в церковные колокольца, он горько, по-детски расплакался, что врачи лечебницы посчитали благоприятным признаком. И верно, Гриша стал спокойнее, перестал искать везде и всюду свой меч, чтобы было чем отражать «супостата», стал нормально питаться и даже прибавил в весе. Все говорило о начавшемся исцелении. Очевидно, вследствие этого служители лечебницы ослабили контроль за ним, что явилось впоследствии непоправимой ошибкой. И в одно прекрасное утро Гриша был найден прислоненным к стволу яблоньки Щербатовского сада с перерезанными запястьями рук. Причем он порезал их так, чтобы, в случае, если его найдут еще живым, порезанные вены невозможно было бы сшить: он резал одну вену в двух местах и вырывал ее кусок между порезами.

Из него вытекла почти вся кровь, когда его нашли. Спасти Гришу было невозможно, – он уже умирал. И всех, кто видел его в тот момент, поразило выражение его лица: оно было светло, спокойно, благостно и даже радостно. Очевидно, боль и мука отпустили его еще в последние мгновения жизни. И он увидел то, что простым смертным видеть не суждено. По крайней мере, в обычной жизни.

Его похоронили при часовенке, поставленной на погосте. Без креста, ибо самоубиение есть тяжкий грех, крепко противный Господу. Со временем могилка заросла травой и ромашками. Теми самыми, на которых, отрывая лепесток за лепестком, можно гадать: любит-не любит…

* * *

Свидание Давыдовского с Глафирой состоялось в Летнем саду. Барон Розен свел их вместе и теперь прогуливался поодаль, на достаточном расстоянии, чтобы видеть их, но не слышать душевной беседы.

Павел Давыдовский долго не мог начать разговор. Наконец, собравшись с духом, произнес:

– Вы прочли мое письмо к вам?

– Стихи? – потупила взор Глаша.

– Да…

– Прочла, – не сразу ответила она.

– Ну… и… как они вам? – неопределенно спросил Павел.

– У вас весьма своеобразный слог, – так же неопределенно ответила девушка.

– Я не про слог, Глафира Ивановна, – все более смелел Давыдовский. – Я касательно содержания стихов.

– Мне понравилось.

– Правда?

– Да. – Глаша подняла глаза и посмотрела на Павла. – И даже очень…

– Господи, как я счастлив! – снова вырвалось у Давыдовского.

Он едва сдержался, чтобы не броситься обнимать богиню Судьбы. И заметил, что Глашенька, осознав его состояние, даже не предприняла попытку отстраниться, чтобы не попасть в его объятия. Значит…. Значит, она тоже… То есть он ей не безразличен!

– Я все время вспоминаю нашу встречу на балу, – зачарованно произнес Павел. – Как мы с вами танцевали полонез. И вальс…

– И вальс, – эхом повторила Глаша и снова опустила прелестную головку: – Я тоже это вспоминаю…

Что значили эти последние слова Глашеньки, если не признание?

Как иначе их следовало понимать? И был ли в них какой иной смысл, кроме одного: Павел ей тоже нравится…

– Не смею спросить вас…

– Спрашивайте.

– Хорошо, – Павел тоже потупил взор. – Прошу заметить, что вы сами потребовали этого от меня.

– Говорите же! – В ее голосе послышались требовательные и в то же время умоляющие нотки.

– Значат ли ваши последние слова, что вы… тоже… – какое-то время Павел подбирал слова, хотел сказать «относитесь ко мне так же, как и я к вам?», но потом нашел в себе силы и выпалил: – любите меня?

Она так резко подняла голову, что Роман Розен, дефилирующий в конце аллеи, остановился и стал впрямую на них смотреть. Он, очевидно, понимал, что сейчас между ними совершается объяснение, – самое главное на первоначальном этапе любовных отношений.

– Вы слишком скоры, – не сразу ответила Глафира. – И слишком большое значение придаете словам. Я же словам предпочитаю поступки, которые для меня говорят больше слов…

– И что я должен сделать, чтобы доказать свою любовь к вам? – быстро спросил Павел. – Хотите, я сейчас залезу во-он на то дерево и без раздумий спрыгну с него? Или заберусь на памятник Крылову и закричу на весь мир, что люблю вас?

– Нет, не хочу, – засмеялась Глаша. – Не стоит лазать по деревьям и взбираться на памятники, тем более что вам за это может не поздоровиться. Я имела в виду совершенно иные поступки…

– Выходит, вы мне не верите? – сделал обиженное лицо Давыдовский. Юноша и правда вот-вот готов был обидеться.

Не верить ему? Не верить тому, что творится в его сердце? Да неужели она не видит, что он… что его…

– Я верю вам, – успокоила его Глаша и коснулась белоснежными пальчиками его ладони. Это ее прикосновение вызвало в душе Павла столь огромный и мощный вихрь самых разнообразных чувств, что он мгновенно забыл, что хотел обидеться на нее. – Я только сказала свое отношение к словам. Согласитесь, – девушка более чем нежно посмотрела на Павла, – что слова, не подкрепленные поступками, ровно ничего не значат…

В училище, в своей комнате он много думал над словами Глашеньки. Конечно, его отношение к словам было иным, нежели у нее: он им верил. И считал, что слова и без поступков, подкрепляющих их, все же значат немало.

Сам он словами никогда не разбрасывался и отвечал за каждое из них. Павел всегда держал слово. Если же кто-нибудь обвинил бы его во лжи, то Давыдовский тотчас расквасил бы ему лицо. И это в лучшем случае… С другой стороны, он понимал, что Глаша отчасти права. Девушкам, наверное, не стоит верить словам всяких мужчин. Ведь неизвестно, что у этих мужчин на уме. Но ведь он, Павел Давыдовский – не всякий?!

С того самого времени они стали встречаться; правда, встречи эти были редки. Ведь Училище правоведения было заведением закрытого типа, и выйти из него, пусть даже при острой личной надобности, не разрешалось. Павел выходил. Иногда на это у него имелась увольнительная бумага, иногда это была самовольная отлучка. Кстати, чем последняя – не подтверждающий любовь поступок? Ведь Давыдовский, сбегая из училища на свой страх и риск, подвергал себя опасности быть пойманным, после чего непременно последовало бы наказание, вплоть до отчисления из стен училища.

Кажется, Глаша понимала, на что идет Павел, самовольно отлучаясь. Она даже отговаривала его, чтобы он не делал этого. Правда, не очень настойчиво…

– А вдруг в училище хватятся вас? – спрашивала девушка, выказывая неподдельный испуг. – Станут искать, а вас и нет. Тогда, надо полагать, вас ожидают неприятности?

– Ожидают, – весело соглашался Павел. – Но по сравнению с тем, что я вижу вас и говорю с вами, эти возможные неприятности меня совершенно не волнуют. Они для меня ничего не значат. Абсолютно! А вот даже минута с вами значит для меня очень многое.

Конечно, его товарищи, при надобности, могли бы прикрыть его. Сказать, к примеру, что он занимается гимнастическими упражнениями, что штудирует курс в библиотеке, что у него заболел, наконец, живот, и он не выходит из ватер-клозета. Бесконечно это, естественно, продолжаться не могло, но какое-то время – вполне…

Глаша смотрела в его глаза и замолкала. О чем она думала в тот момент, оставалось только догадываться. Но в том, что ей нравились слова Давыдовского, можно было не сомневаться.

Первый раз они поцеловались у Карпиева пруда возле Порфировой вазы, подаренной шведским королем Карлом XIV императору Николаю I «в знак доброй воли». Поцелуй со стороны Давыдовского был неловким: он просто коснулся своими пересохшими губами губ Глашеньки, и она не успела ему ответить.

Были еще поцелуи. Самым сладким оказался оный возле скульптуры Амура и Психеи, в тени вековых деревьев и шпалер аккуратно подстриженных кустов выше человеческого роста, – идеальное место, где можно спрятаться от любопытных взоров. Тогда же Павел отважился назвать Глашу своей, на что она ответила ему благожелательным взором. Словом, воспитанник старших классов Императорского училища правоведения Павел Давыдовский был вполне счастлив.

Приезжал отец, тайный советник Иван Васильевич Давыдовский. Он был в Санкт-Петербурге по делам службы и не преминул зайти к сыну в училище, дабы увидеться и поговорить. Павел признался ему, что влюблен, но когда заговорил о возможной своей женитьбе на Глашеньке, отец прервал его восторженные разглагольствования строгими словами:

– До окончания училища о женитьбе не смей и думать.

Как и все родители, в данной ситуации папенька Павла, был, несомненно, прав. Ну какая на милость, женитьба, ежели еще не окончен курс училища, не определено место службы и вообще ничего наперед не известно? Жениться надлежит тогда, когда вы крепко стоите на ногах и ваше будущее светло и безоблачно…

Примерно такие же слова услышала Глаша от своих маменьки и папеньки. Дескать, замуж следует выходить за человека определившегося, степенного, со связями и средствами. А какие средства и связи у студиозуса? Да никаких! И будущее его довольно туманно. Правда, папенька у Давыдовского – тайный советник, что для Павла несомненный плюс, однако он тайный советник в Москве. И даже по выходе из Императорского училища правоведения Павлу ничего особенного не светит, что для него несомненный минус. В Москве да, возможно, тайный советник и сможет устроить сына, однако Глашеньку из Петербурга никуда не отпустят. Дочка она единственная у родителей, и за ее счастье и благополучие они ответственны перед Богом. И подходящую для нее партию они отыщут сами здесь, в столице…

Глашенька, следует признать, внутри себя стержня не имела, каковой наличествовал у Давыдовского, и родительской воле особо не противилась. В глубине души она даже признавала правоту родителей. Помимо прочего, она не собиралась жить, в чем-либо нуждаясь, чего Давыдовский, естественно, сразу дать ей не смог бы при всем своем желании. А ждать ей не хотелось. Ей хотелось блистать в свете, и чтобы все ей завидовали. Причем не через десять или пусть даже пять лет, а немедленно, сейчас.

И еще… Ее любовь к Павлу была другой. Она любила его иначе, нежели он ее. Когда он был рядом, барышня не могла им надышаться и наговориться с ним. Готова была отдать ему все, чего бы он ни попросил. А когда рядом Павла не было, Глашенька о нем забывала. Она не ожидала с трепетом их встречи, не считала часы и минуты до их свидания, с чем не мог справиться Давыдовский, – ведь его только от мысли о предстоящем свидании бросало в дрожь. В ее любви не было ярости и страсти, не было боли и муки, равно как и наивысшего наслаждения. Ее любовь даже не была похожа на весенний ручеек, журчащий меж травы и камней. Ее любовь была спокойной и рассудительной, больше смахивающей на уголья, присыпанные золой, – подует ветерок, и из под серого праха пробиваются язычки робкого пламени.

А может, это была вовсе и не любовь?

Однажды Павел, самовольно отлучившись из стен училища и едва не столкнувшись в Летнем саду с инспекторами, буквально пробрался на тайное место их свиданий, но барышни там не оказалось.

Он прождал полчаса. Потом час. Глаша не появилась. Еще час он стоял уже просто так, не надеясь уже, что она появится. Вернувшись в училище, он написал ей записку. Она не была укоряющей или обидной. Ведь с Глашей могло случиться всякое: она могла заболеть, вывихнуть ногу, ее могли задержать, или обстоятельства неожиданно сложились так, что ей просто не удалось прийти на их место.

На свою записку Давыдовский ответа не получил. Он писал ей еще, а потом еще – ответа не было. Пытаясь выяснить причину молчания, Павел в одно из воскресений добился получения увольнительной и прямиком направился к дому Глаши.

– Барышни дома нет, – так ответил ему лакей, когда он попросил доложить о его приходе.

– А когда будет? – машинально спросил Давыдовский, уже зная ответ. И он прозвучал:

– Не могу знать, ваше благородие…

Вернувшись в училище, Павел долго выпытывал у Романа Розена, что такое происходит с Глашей. Барон отмалчивался, смотрел в сторону и все время порывался уйти, ссылаясь на занятость. Наконец, то ли пожалев Давыдовского, то ли желая, чтобы он скорее от него отстал, признался:

– Сожалею, брат, но у вас с ней ничего не получится.

– Почему? – воскликнул Павел.

– Потому, что третьего дня она обручилась.

– Врешь!

– Вы забываетесь, Павел Иванович, – нахмурил брови Розен.

– Ну прости, вырвалось…

– Я, конечно, понимаю твое состояние, однако подобает держать себя в руках…

– Прости, прости… – произнес Давыдовский с дрожью в голосе. – Просто то, что ты сказал… Этого не может быть!

– Но это так, к сожалению.

– А я… Как же я? – беспомощно посмотрел в глаза барона Павел.

– А ты, – Розен отвел от Давыдовского взгляд. – Ты постарайся взять себя в руки и прими все, как есть…

– Нет, она не могла так поступить со мной, не могла…

– Ошибаешься, – уже холодно произнес барон. – Могла. Барышни, они такие… они все могут…

Подобного удара Павел никогда еще не испытывал. Да и не было у него опыта общения с женщинами. Отдаваясь любовному чувству, все же следует оставлять в душе незанятый кусочек – как некоторый плацдарм, на который можно будет опереться в случае несчастной любви, чтобы потом постепенно освобождаться от сердечной зависимости. Впоследствии Давыдовский и будет поступать, уже имея за спиной печальный опыт.

Сейчас же, после слов Розена, мир зашатался перед глазами и вот-вот готов был рухнуть.

С барышней надлежало объясниться и услышать от самой Глаши то, что он узнал от ее кузена. Павел ушел в самовольную отлучку с утра, чтобы занять позицию возле ее дома и не пропустить ее выхода. До одиннадцати, часа, с коего начинаются визиты, из ее дома никто не выходил. А ровно в одиннадцать он ступил на крыльцо ее дома и позвонил.

– Барышня сегодня не принимают-с, – услышал он холодный ответ лакея.

– Но вы сказали, что ее спрашивает Павел Иванович Давыдовский? – продолжал настаивать он.

– Сказал.

– И что она ответила?

– Барышня ответили, что не принимают…

Добиться приема было делом бесполезным. Павел это понял и занял позицию прямо под окнами дома, в надежде, что Глаша увидит его.

Во втором часу пополудни ему показалось, что кто-то смотрит на него из-за раздвинутых портьер. В пятом часу к нему вышел старикан с длинной седой бородой и ливрее комнатного лакея.

– Вас, мил человек, зовут Павел Иванович? – спросил старикан дребезжащим голосом.

– Да, я Павел Иванович, – резко ответил Давыдовский.

– Барышня, Глафира Ивановна, просят вас уйти…

– Передайте Глафире Ивановне, что я желаю с ней объясниться, – ответил лакею Давыдовский. – В противном случае я буду здесь стоять до ночи. А возможно, и до утра… А может, и всю жизнь!

– Э-эх, – посмотрел на Павла старикан и покачал головой.

В его взгляде Давыдовский прочел сочувствие. Надо же! Какой-то старый болван, каковому до встречи с Богом осталось всего ничего, – и тот жалеет его. Он, Павел Давыдовский, что, и вправду так плачевен? Черт побери, а не отправиться ли в веселый дом мадам Жозефины на Сенной? Выпить водки как следует и забыться в нумере с какой-нибудь очаровашкой-мамзелькой? С такой, по крайней мере, все будет по-честному: он ей деньги, она ему – любовь. Ну, скажем, не любовь, но ласку и понимание. И никаких полутонов и недоговоренностей…

Вновь появился прежний старикан в ливрее. Он поманил Павла из-за забора пальцем.

– Чего тебе? – подошел к нему Давыдовский.

– Барышня желают вас видеть, – шепотом произнес старикан, выкатив на Павла бесцветные слезящиеся глаза. – Да не туда! – удержал за рукав Павла ливрейный лакей, когда Давыдовский ринулся на крыльцо дома. – В сад ступайте…

Он нашел Глафиру в беседке. Барышня сидела, опустив миленькую ухоженную головку, и когда он вошел, подняла ее и решительно произнесла:

– Неужели вы не понимаете, что компрометируете меня?

– Чем? – задал вопрос Павел.

– А тем, что стоите под моими окнами часами.

– Поклонники хорошеньких девушек всегда стоят под их окнами, и это лишь значит, что они надеются на встречу, пусть и мимолетную, – как можно нелицеприятнее и обиднее хотел произнести Давыдовский, но это у него плохо получилось. Голос сорвался в самом начале. – Где же вы видите здесь компрометаж, мадемуазель? Напротив, долгое выстаивание возле дома девицы только подчеркивает ее недоступность и тем самым ее исключительную порядочность.

– Но вы ведь знаете… – начала Глаша и смолкла.

– Знаете – что? – не сразу спросил Павел.

– Что я… обручена, – тихо ответила девушка. – Поэтому нахождение вас возле моего дома не может не компрометировать меня.

– Вы обручены? – сделал круглые глаза Давыдовский.

– Да.

– Но вы же говорили, что любите меня?

– Я не говорила…

– Однако всем своим поведением вы давали мне понять, что любите! – не унимался Павел. – А поцелуи?

– Они были случайны…

– Как?! И наши встречи, выходит, были случайны?

– Поймите, Павел Иванович…

– То есть вы, Глафира Ивановна, хотите сказать, что приходили на наши свидания случайно? – не дал договорить Глаше Давыдовский. – То есть шли в какое-то иное место – а приходили в Летний сад, где вас ждал я, тайно убегая из училища? Мне так вас понимать? – добавил Павел не без нотки язвительности.

– Нет, на свидания с вами я приходила не случайно, – Глафира подняла глаза и посмотрела на Павла. – Признаюсь, я была сильно увлечена вами. Но это прошло…

– Прошло, – эхом отозвался Давыдовский.

– Да, – подтвердила Глаша. – И теперь я полюбила другого.

– Другого, – снова эхом отозвался Павел. – И кто этот… другой? Наверное, какой-нибудь статный молодец?

– Это касается только меня и его, – жестко произнесла девушка. – И я прошу вас не преследовать меня. И больше никогда не приходить в этот дом…

Павел едва смог проглотить комок, подкативший к горлу. Не глядя на Глафиру, он боком, как побитая собака, выскользнул из усадьбы и пришел в себя уже на Сенной. А потом он сидел за столом в заведении мадам Жозефины, и на коленях у него ерзала аккуратной попкой и хохотала девица годов восемнадцати, называвшая себя зизи.

Они пили шампанское, много шампанского. А потом, в нумере с огромной кроватью под балдахином, он рассказывал зизи о своей несчастной любви и плакал пьяными слезами.

– Она меня бросила, – шмыгал он носом и тыкался в большую и мягкую грудь зизи. – Как ненужную вещь.

– Милый мальчик мой, как тебе больно, – нежно гладила его по волосам доступная зизи. – Бедненький мой…

Мамзельке было жалко Давыдовского. Она гладила его по голове, плечам, груди и говорила, что у него еще будет много женщин. У такого молодого и сильного юноши, который вот-вот станет мужчиной, и не может быть иначе. Конечно, иногда он будет вспоминать о Глаше, с печалью и грустью, но уже не станет мучиться и страдать. И эти воспоминания не будут непосильной тяжестью лежать на его сердце. Ведь первая любовь, когда она всецело захватывает, редко бывает взаимной…

А Павел неудержимо рыдал, тыкаясь лицом в грудь блудницы, надеясь отыскать у нее в сердце тепло и сострадание. И находил, понемногу успокаиваясь.

Это были последние слезы в его жизни. Вслед за тем они пили, любились, снова пили. Зизи была отчаянной хохотушкой, и через какое-то время и Павел стал улыбаться ее незатейливым шуткам. А что, собственно, произошло? Ну, влюбился. Ну, отвергли. Такое случается с каждым вторым мужчиной, не считая каждого первого. Надо просто пройти через это и постараться жить дальше.

Павел безвылазно пробыл в заведении мадам Жозефины два дня и две ночи. Вторую ночь он провел аж с двумя девицами: зизи и Дюймовочкой. Последняя была миниатюрная, ладненькая и необычайно живенькая; девица была столь ненасытной и охочей до любовных утех, что казалось заведенной. Ну, как механическая кукла, которая может беспрерывно открывать рот и двигать руками и ногами, покуда у нее не кончится завод. У Дюймовочки завод не кончался (оно и славно!). Только-только завершив совокупление, она снова загоралась, как пересохшая солома, после чего начинала всяко воздействовать на Давыдовского – вернее, на его задремавшее естество. Отставать Павел не желал и беспрестанно лобызал ароматные перси зизи. А потом они опять пили шампанское, и Павел с улыбкой слушал веселый щебет подвыпивших блудниц. С ними было просто и понятно. И никакого предательства не предвиделось…

Павел Давыдовский вернулся в училище не как раскаявшийся грешник, просящий снисхождения, а как стоик, готовый понести надлежащее наказание. Собственно, после предательства Глафиры его уже мало что могло сбить с ног или больно ударить. Вследствие этого вызов к директору и полный разнос по всем правилам он воспринял спокойно. Как позже довольно хладнокровно воспринял приказ по училищу о своем отчислении…

Павел вернулся в Москву. Поссорился с отцом. Оно и понятно: какой отец с радостью воспримет отчисление сына из престижного учебного заведения, в которое удалось устроить отпрыска с невероятным трудом и поклонами, ломая собственную гордыню? Младшим Давыдовским овладело отчаяние, но какое-то веселое, какое случается, когда полностью свободен от всяческих обязательств и нечего более терять. Потому что все уже потеряно.

Начались кутежи с друзьями и сговорчивыми девицами. Вскоре состоялось знакомство с известными на Москве юными прожигателями жизни альфонсом Каустовым, пользующимся особой благосклонностью у вдовствующих (и нередко замужних) дам, застенчивым, на первый взгляд, фобласом и умницей Протопоповым, мгновенно вызывающим у людей полное доверие и могущим уговорить практически любую девицу. Свел знакомство с многоженцем Эдмондом де Массари, приехавшим из Нижнего Новгорода и надолго застрявшим в Москве. Через них Давыдовский познакомился с денежным мешком Илюхой Брюхатовым, инициатором самых шумных и скандальных в древней столице попоек, непревзойденным ловеласом и красавцем Неофитовым, коего все приятели звали Африканычем, и Всеволодом Долгоруковым, аферистом, выдававшим себя за князя и племянника московского генерал-губернатора князя Владимира Андреевича Долгорукова.

Все они были мошенниками и авантюристами. И с ними было радостно и невероятно свободно!

День начинался с того, что они собирались в «веселом доме» на Маросейке, принадлежащем купеческому сыну Иннокентию Симонову. Он тоже был из их компании и водил знакомство с известным в Москве карточным игроком Огонь-Догановским, сыном того самого Догановского, который некогда обыграл первого пиита России Александра Пушкина аж на двадцать пять тысяч. Попивая кофей и покуривая сигары, члены этой компании, или клуба, как они себя иногда называли, начинали думать, что бы им провернуть такого, чтобы было весело и принесло бы прибыль. А надумав, приводили в исполнение родившийся план, что приносило им прибыль от нескольких сотен до нескольких тысяч рублей.

Еще в доме Симонова на Маросейке дневал и ночевал известный в городе авантюрист и мошенник Паша Шпейер, генеральский сын, умеющий придумать аферу на несколько десятков тысяч – иначе говоря, на целое состояние. Это в его остроумную голову придет план продать губернаторский дом на Тверской (естественно, в отсутствие самого генерал-губернатора) заезжему английскому лорду за сто тысяч рублей. Последняя афера переполнит чашу терпения его сиятельства князя Владимира Андреевича Долгорукова и, в конечном итоге, приведет к суду над всеми друзьями-мошенниками.

Но это будет позже, значительно позже…

Помимо борделя с лучшими на Москве девицами, в доме Кеши Симонова имелось игорное заведение, в котором зачастую шла игра по-крупному. В этом заведении царствовал Алексей Васильевич Огонь-Догановский, самый взрослый из их компании. Потихоньку в игру втянулись все приятели Кеши, в том числе и Давыдовский. Он овладел несколькими трюками и мог запросто обыграть какого-нибудь простофилю, случайно забредшего в дом на Маросейке «перевести дух» и развлечься. Чем иногда и промышлял, когда выходили наличные деньги. Словом, жилось – не тужилось.

Однажды, во время игры от нечего делать между собой, на руках Огонь-Догановского оказалось враз четыре червонных валета. После того как смолк хохот участников игры, Шпейер вдруг предложил:

– Червонные валеты… А ведь это совсем неплохое название нашего клуба. А, господа?

Девять человек, бывших в то время за игорным столом, приняли предложение генеральского сына на «ура». Так появился клуб «Червонные валеты». Бессменным его председателем был единогласно избран Паша Шпейер.

Поначалу члены клуба промышляли разовыми аферами и махинациями. Позже, со вступлением в ряды «валетов» таких махинаторов и аферистов, как фальшивомонетчик Яков Верещагин, дважды судимый за финансовые махинации Голумбиевский, бухгалтер Учетного банка Щукин, судебный нотариус Подковщиков и чиновники различных ведомств Плеханов и Мазурин, – клуб нашел наконец способы проведения крупномасштабных махинаций и надувательств. И пошло веселье! Именно тогда Павел Давыдовский принял на себя титул «графа», решив стать известным авантюристом. И стал им.

* * *

Первая любовь Павла Давыдовского по-прежнему жила в Петербурге. И ее все так же звали Глашей…. Только уже пятнадцать лет она носила другую фамилию: баронесса Краникфельд. До Павла доходили о ней кое-какие вести, но все более простые и обыденные: жива, здорова, живет в Петербурге. Впрочем, большего знать и не желалось…

Боль ее предательства притупилась, и место отчаяния и гнева заступили тихая печаль и легкая грусть по несбывшейся мечте и возможному счастью, которое, увы, так и не состоялось. Осталась и обида. Не лежащая на его душе тяжким бременем, мешающим дышать, но все же… Ведь его променяли на какого-то старца с баронским титулом и полуторамиллионным капиталом. Променяли не глядя. И, похоже, не особо и раздумывая.

Как известно, первая любовь не проходит. В смысле, не исчезает бесследно. Остаются неразрешенные вопросы, какие-то желания… К примеру, желание спросить, счастлива ли она, Глаша? То бишь баронесса Глафира Ивановна Краникфельд.

Хотя постойте, а почему бы и не спросить? Когда у него еще появится такая оказия? Он знает, где она живет, так почему бы не нанести старой знакомой визит, благо время для визитов самое подходящее?

После расставания с Шахом делать практически было нечего. Павел Иванович какое-то время стоял в раздумье, потом, поддавшись нахлынувшим воспоминаниям, взял на гостинодворской бирже извозчика и, усаживаясь в коляску, приказал:

– На Миллионную. Дом Краникфельд.

Особняк барона, что и говорить, был великолепен. Он стоял почти впритык к дому архитектора Штакеншнейдера за чугунным кованым забором с каменной аркой для въезда карет и экипажей.

Павел медленно поднялся по мраморным ступеням крыльца и дернул несколько раз кисть звонка. Слева от дверей на него осуждающе смотрел гранитный Меркурий, отставив в сторону весло, а справа, словно испугавшись прихода Давыдовского, отвернулась в страхе Помона, богиня садов и огородов. Из наклоненного рога изобилия у нее вот-вот готовы были высыпаться фрукты.

– Доложите госпоже Краникфельд, что ее желает видеть Павел Иванович Давыдовский.

Слуга почтительно склонил голову, приглашая посетителя пройти.

Павел Иванович вошел в прихожую и отдал слуге шляпу и трость. Встал перед зеркалом, оглядел себя, сел в кресло, встал.

Что это? Он нервничает?

– Пройдите в гостиную, вас примут, – обойдя ковер, спустился по мраморной лестнице ливрейный лакей.

Давыдовский пошел вслед за лакеем. Миновав анфиладу комнат, они очутились в большой зале с диванами и креслами. Лакей почтительно поклонился и вышел.

«Черт побери, что я здесь делаю? Зачем я здесь? Я что, хочу вернуть время? Или вернуть ее? Ни то и ни другое! Так чего же я хочу?» – думал Павел. И ответа не находил…

Баронесса Краникфельд вышла в гостиную через четверть часа. На ней было так называемое парадное неглиже, то бишь домашнее будуарное платье из кашемира гранатового цвета, выкроенное из цельного куска материи; волосы придерживал черепаховый гребень и полупрозрачный розовый фаншон. На ногах были мягкие домашние туфли. Словом, она вышла к Давыдовскому, как к своему хорошему знакомому. На лице блуждала неясная улыбка, которую можно было принять и за скрываемую радость, и просто за дань вежливости гостю. Она немного располнела, точнее, приобрела округлость линий и объем в тех местах, в которых женщине по природе положено иметь некоторый объем. Словом, как сказал бы на месте Давыдовского Африканыч, пред очами Павла Ивановича предстала «женщина весьма аппетитных форм в разумных пределах».

– Рада вас видеть, Павел Иванович, после столь долгой разлуки живым и здоровым, – ласково произнесла Глафира Ивановна и, сахарно улыбнувшись, подала ручку. – Спешу заметить вам, что вы ничуть не изменились.

Давыдовский склонил голову, лобызнул сухими губами тыльную сторону ладони баронессы и, выпрямившись, произнес:

– А вы изменились.

– Да? – с некоторым удивлением спросила Глафира Ивановна.

– Да, – ответил Давыдовский. – Вы необычайно похорошели…

– Ну что вы, – баронесса Краникфельд даже слегка зарделась. – Вы мне просто льстите.

– Отчего же льщу, вовсе нет, – ответил Давыдовский. А потом у него вырвалось нежданное признание: – Да и зачем?

Глафира Ивановна быстро вскинула на него взор и тут же отвела. «Он что же, до сих пор сердится на меня? – промелькнула у нее в голове мысль. – Не может простить? Выходит, он до сих пор меня…»

Последнее слово – «любит» – она не разрешила себе додумать. Ведь Глаша не знала, что такое любовь. Прожив более трети века, баронесса Краникфельд до сих пор не испытала это чувство, хотя и желала этого. Но одного желания недостаточно. Надо еще иметь внутри себя что-то такое, что помогло бы зажечься огню симпатии. Нет, скорее пламени, потому что любовь – это пламя, пожар, смерч, сметающий все на своем пути. А на это способен не каждый…

Кажется, и Павел Иванович понял, что сказал что-то излишнее. Он виновато посмотрел на баронессу, всем своим видом принося извинение за возникшую неловкость. Давыдовский уже хотел было вслух извиниться за сей конфуз, сказать, что он и в мыслях не держал что-либо оскорбительное касательно Глафиры Ивановны, но тут в гостиную въехало тяжелое кресло, громыхая по паркету. За ним показался лакей вида деревенского простофили, вкативший движущийся предмет. А в кресле, завернутый до подбородка в клетчатый плед, восседал и пускал из носа пузыри тощий старик с желтой дряблой кожей, сырым крючковатым носом и пушком вокруг темечка и на ушах. Это и был муж Глашеньки – барон и мильонщик Краникфельд.

– Имею честь представиться, – быстро нашелся Павел Иванович, стараясь снять возникшую неловкость, – Павел Иванович Давыдовский.

Посмотрев мутными глазами на Давыдовского, барон довольно внятно произнес:

– Йозеф Мария Карл барон Краникфельд.

Затем еще восемь раз повторил:

– Йозеф Мария Карл барон Краникфельд…

Глафира Ивановна покраснела.

– Весьма приятно, – произнес Павел Иванович, глядя прямо в мутные очи старика.

Барон неопределенно мотнул головой, громко рыгнул, потянул носом и вдруг запел…

В Шамони-деревушке мужчинам не до сна:

Кузнец влюбился в Эльзу, а любит ли она?

Ужасно он грустит весь год, одни подковы

лишь кует,

Но счастья нет, и Эльза не идет.

Дам, дам, дам я тебе по губам,

Чтобы не лез ты ко мне целоваться.

Дам, дам, дам я тебе по губам,

Как только полезешь, тогда я и дам.

Кузнец за Эльзой ходит и просит целовать.

– Ох, – Эльза отвечает, – не позволяет мать.

Милая мутер мне почему-то

Не позволяет тебя целовать.

Дам, дам, дам я тебе по губам,

Чтобы не лез ты ко мне целоваться.

Дам, дам, дам я тебе по губам,

Как только полезешь, тогда я и дам.

Дам, дам, дам я тебе по губам…

– О Боже, – болезненно простонала баронесса. – Степан, укати его… обратно. Пожалуйста…

Степан кивнул кудлатой головой и развернул кресло. Когда оно скрылось за дверьми, барон Краникфельд продолжал петь про то, что Эльза непременно даст по губам кузнецу. Если тот, конечно, полезет к ней целоваться…

– Простите, Павел Иванович… – с печалью в голосе произнесла Глафира Ивановна.

– За что? – спросил Давыдовский.

– За моего мужа. Появление его в обществе не вызывает эстетического наслаждения…

– И давно он… такой? – сухо поинтересовался Павел Иванович.

– Скоро будет четыре года… – Она вдруг подняла голову и решительно шагнула к Давыдовскому: – Как видите, за свою ошибку я расплачиваюсь сполна…

«Какую ошибку»? – хотел было спросить Давыдовский, но промолчал. Спрашивать было излишне, ведь они оба прекрасно знали, о какой именно ошибке идет речь. А потом…

То, что Давыдовский обнял ее, не было для нее неожиданностью. Когда она уже делала шаг к Павлу, глядя ему в глаза, она уже знала, что это произойдет. И ожидала неминуемого.

А затем он поцеловал ее в приоткрытые губы. И еще раз. И еще… Он целовал ее щеки, лоб, губы, шею, и Глафира не сопротивлялась. Более того, она желала этого, что мужчины всегда хорошо чувствуют. И ее желание источалось всем ее существом, очаровывая и подчиняя. К тому же у нее очень давно не было мужчины… О Боже, она даже потеряла счет времени, сколько же она не познавала мужчину. Три, четыре года? А может, пять? Ведь барон Краникфельд и до того, как обездвижел и потерял рассудок, уже какое-то время не мог ею обладать. А она, разбуженная единственным в ее жизни мужчиной, страдала от отсутствия ласки и наслаждения, и в ее воспаленном желанием мозгу вставали иногда такие картины, по сравнению с которыми французские порнографические открытки можно было бы развешивать в качестве игрушек на рождественские елки.

Вот вам и момент, упущенный много лет назад. Вернее, ситуация, которой не суждено было случиться по воле Глаши, когда Давыдовский был воспитанником Императорского училища правоведения. Теперь же имеется возможность познать ее. И Павел непременно воспользуется этим. А почему бы и нет? Ведь Глафира этого хочет. И она желает того же самого…

Воистину, слаб человек. А мужчина слаб вдвойне. Глаша уже отвечала на поцелуй, но когда Давыдовский тронул ее грудь и прижался к ее животу – она это очень остро почувствовала – восставшим естеством, женщина отстранилась от него и тихо произнесла:

– Пройдем в спальню…

Они прошли из гостиной в спальню. По всей видимости, ее спальню, потому как супруги Краникфельд, похоже, уже несколько лет спят отдельно.

Развернувшись лицом к нему, Глаша произнесла:

– Прости меня.

Женщина старалась быть милой и трогательной. Первое у нее получалось. Второе – не очень. Но Давыдовскому это было и не важно. Важным было то, что некогда мечта всей его жизни, а возможно, и сама жизнь стояла сейчас перед ним, и ее глаза излучали покорность и желание. Этот ее обещающий взгляд заставил его на время забыть все обиды. И былое предательство. Теперь были только два существа, желающих друг друга. Нет, не любящих и не восторженных тем, что они вместе, а просто жаждущих предаться телесным наслаждениям.

Павел стал целовать ее в щеки, губы, шею… Жадно и неистово, как путник, припавший наконец к прохладному ручью после многоверстного пути по палящей жаром пустыне. Руки его с подрагивающими кончиками пальцев жадно заскользили по ее телу, знакомясь с ним и исследуя все его открытые и заповедные места.

– Погоди, – произнесла Глаша севшим от нахлынувшей страсти голосом.

Давыдовский с трудом заставил себя убрать от нее руки.

Женщина прошла к постели под шелковым балдахином и, не глядя на Павла, стала раздеваться. Павел заворожено следил, как на Глашеньке остается все меньше и меньше одежды. А когда с нее очень медленно упали осенним листом кружевные панталоны и она грациозно вышагнула из них, у Давыдовского остановилось дыхание.

Боже, как она была хороша!

Не в силах более владеть собою, Павел, срывая с себя костюм, бросился к ней и стал с жаром целовать ее тело, все, начиная от шеи и кончая коленями. А она стояла, изнывая от его ласк, запрокинув голову и прикрыв глаза. И ее распущенные волосы скрывали румянец, проступивший на ее щеках и делающий ее совсем молодой. Такой, какой она была тогда, в Летнем саду, когда он впервые поцеловал ее.

И правда, слабое существо – мужчина. И безвольное. Хотя… Существует ли на свете хоть один нормальный мужчина, не старый и не немощный, не обремененный семейными узами, который не возгорится вожделением при виде нагой и давно желанной женщины?

Ответ, надо полагать, будет однозначным: не существует. Пол поплыл у Павла Ивановича Давыдовского под ногами.

– Глаша, – страстно прошептал он. – Глашенька…

Мир перестал существовать, когда Давыдовский, подняв показавшееся невесомым тело баронессы, перенес на постель и накрыл ее своим телом.

Это была страсть. И одновременно месть за юного Павла Давыдовского. За бедного Гришу Лопухина. За всех юношей и мужчин, некогда обманутых и преданных племенем женщин…

Глаша громко и длинно застонала от охватившего ее наслаждения и, выгнув спину, стала в такт движениям Павла подаваться ему навстречу. Неистовство и страсть Давыдовского передались и ей. Через малое время тело ее еще более выгнулось и содрогнулось.

– М-м… ах… – выдохнула она и забилась в сладких конвульсиях. Рот ее приоткрылся, обнажив влажные белые зубы, матово блестевшие в сумраке спальни. Затем послышался долгий и громкий стон, наполненный довольством и негой. В следующее мгновение с глухим рыком излился в нее и Давыдовский. Он вздрогнул раз, другой и затих.

Потом они спешно и молча одевались, стараясь не смотреть друг на друга, потому как то, что случилось несколькими минутами раньше – прошло. Оно было всем, чем угодно: наваждением, слепой случайностью, бурной встречей, может быть, затянувшимся расставанием. Но совершенно определенно не тем, что возымело бы дальнейшее продолжение.

* * *

– Ну, как наши дела?

– Как наши дила, как наши дила – харашо наши дила! – Шах был весел. Он любил угодить добрым друзьям.

– Узнал, что я просил?

– Канешна узнал, дарагой, – хитро посмотрел на Павла Шах. – Как я мог не узнат, раз ты миня аб этам прасил?

– Тогда, слушаю тебя.

– Слюшай, дарагой, слюшай…

Они снова сидели у Шаха в его кабинете. Пили коньяк, закусывали деликатесами, нечастыми даже для столицы. Шах любил побаловать себя вкусненьким, равно как и своих друзей.

– Ево Височество великий княз Михаил Никалаевич радился… – начал Шах неспешно…

Он говорил не меньше получаса. Иногда Павел Иванович прерывал его вопросами, на которые Шах подробно и обстоятельно давал ответ. А потом снова продолжал свое повествование-отчет.

Все, что рассказал Шах, было весьма интересно. Давыдовский еще не знал, как это все может пригодиться Севе, но в том, что информация Шаха окажется востребованной, ничуть не сомневался.

После рассказа Шаха они сидели еще два часа. Снова звучали вопросы: «А помнишь?», «Слюшай, ты помнишь, кагда?..», «А тогда, в семьдесят шестом, ты помнишь?..».

Когда они прощались, Шах снова попросил, хитро щурясь:

– Патом как-нибуд расскажэш, э?

– Конечно, – пообещал Давыдовский.

Можно было возвращаться в Казань.

Правда, какое-то время его занимала мысль: а не зайти ли к баронессе Краникфельд? Ну как бы попрощаться, что ли… Ведь не факт, что возможность увидеться еще когда-либо появится. Но потом эта мысль ушла…

Глава 6. Отчет Африканыча, или Никакая мысль не бывает лишней

Доклад Африканыча Долгорукову касательно пребывания великого князя в Казани был произведен в присутствии Алексея Васильевича и Ленчика. Все они, можно сказать, дневали и ночевали в особняке Всеволода Аркадьевича на Старогоршечной, центральной улице города, а некогда Горшечной слободки, прекратившей свое существование эдак лет триста тому назад.

– Скорее всего, когда великий князь будет проделывать первый путь на екатеринбургскую выставку, – начал Самсон Африканыч, – он остановится в Казани всего-то на часик-другой. Не более того… Возможно, он даже не сойдет с парохода на берег и, самое большее, – примет делегацию казанцев с хлебом-солью. Может, произнесет им приветственную речь. И отправится далее. По крайней мере, в первый путь великого князя городские бонзы не планируют никаких долготекущих мероприятий.

– А если он все же сойдет на берег? – спросил Огонь-Догановский.

– Если он все же сойдет на берег, – Неофитов был готов к такому вопросу, – визит Его Высочества в первый путь будет весьма непродолжительным по времени. Это вполне определенно заявил мне Николай Постников.

– А кто такой этот Постников? – спросил Ленчик.

– Городской секретарь и член городской управы, – повернулся в его сторону Неофитов.

– Хорошо, – подал со своего кресла голос Сева. – Ясно, что в первый визит Его Высочества нам ничего не светит. А дальше?

– А дальше так: все мероприятия, связанные с великим князем, управа собирается провести во второй его визит. То есть по возвращении с выставки. Здесь время его поджимать уже не будет, и он, возможно, даже останется ночевать в Казани.

– Возможно или точно? – спросил Огонь-Догановский.

– Возможно, – посмотрел на него Неофитов.

– А где он будет ночевать, если останется: в городе или на пароходе? – снова поинтересовался Долгоруков.

– Это будет ясно уже во время самого визита Его Высочества, – немного подумав, ответил Африканыч. – По крайней мере, этого покуда не знает и сам городской голова.

– Ясно, – ответил Сева. – Давай дальше.

– Программа встречи великого князя и пребывания его в Казани уже утверждена, и по ней вовсю идет подготовка, – продолжил Самсон Африканыч. – Как поведал мне городской секретарь Постников, она будет «довольно обширной и плотной». Это его собственные слова. Итак: сразу по его приезде и выходе на берег в честь столь высокой особы будет отслужен молебен в Благовещенском соборе…

– Ну, это как водится, – заметил Огонь-Догановский.

– Именно, как водится, – согласился Неофитов. – Затем – и тоже, как водится, – Его Высочеству будет предложено посетить Казанский Богородицкий монастырь, где великому князю покажут нашу священную реликвию, икону Казанской Божьей Матери, без чего не обходится ни один визит в Казань царственных и иных высокопоставленных особ. После чего на монастырском дворе состоится представление Его Высочеству лучших воспитанников наших учебных заведений…

– А кто при этом будет присутствовать? – быстро поинтересовался Долгоруков.

– А все: губернатор, вице-губернатор, полицмейстер, городской голова, члены управы…

– То есть вклиниться нам здесь никак не удастся? – снова спросил Всеволод Аркадьевич.

– Нет, – ответил Африканыч.

– А с чем именно вклиниться? – осторожно поинтересовался Огонь-Догановский.

– Пока не знаю, – честно признался Долгоруков. – Я покуда просто изыскиваю возможности, хотя крутится кое-какая интересная мысль…

– Затем Его Высочество последует либо в его имени Михайловское училище для осмотру либо в Дворянское собрание, где ему во время чаепития будут представлены губернские и городские служащие и выборные из всех сословий, – продолжил свой отчет Африканыч. – Потом – обед в честь высокого гостя и, если еще не будет поздно, посещение порохового завода и смотр войск нашего округа. Вот такая намечается программа, – закончил свою речь Неофитов.

– Стало быть, кто-либо из нас сможет находиться вблизи великого князя лишь во время его посещения Дворянского собрания? – спросил Огонь-Догановский.

– Да, – согласился Сева. – Либо во время обеда в его честь.

– А больше его никуда не поведут? – спросил Ленчик.

– Ну, если возникнет что-нибудь безотлагательное, – не сразу ответил Самсон Африканыч.

В голове Долгорукова тотчас после вопроса Ленчика и ответа Неофитова вдруг промелькнула мысль. Та самая, какую он ждал. Правда, промелькнула она столь быстро, что Сева едва успел схватить ее за короткий хвостик. Однако суть этой мысли он успел запомнить: надо не искать встречи с великим князем, а приготовить или спровоцировать такую ситуацию, чтобы Его Высочество сам искал с ними встречи. И внес бы в план мероприятий по его пребыванию в городе собственные коррективы. Нужные ему, Давыдовскому, а еще «старику», Африканычу и Ленчику. То бишь их команде…

Глава 7. Как стать хорошим почтальоном, или Самая величайшая слабость

Почтальонами не рождаются, почтальонами становятся.

Ленчик стал настоящим почтальоном, только не для квартала или улицы и не для группы лиц. Он стал почтальоном для одного человека. Леонид регулярно, то есть каждый день, снабжал этого человека газетами и журналами, выходящими в необъятной Российской империи. Правда, у этого человека, почтальоном у которого служил Ленчик, был весьма специфический интерес. Помимо «Казанских губернских ведомостей» ему, видишь ли, нужны были еще «Санкт-Петербургские губернские ведомости», «Екатеринбургские губернские ведомости», «Екатеринбургская неделя» и «Деловой корреспондент». Последняя газета издавалась на средства почетного гражданина Екатеринбурга купца первой гильдии Николая Григорьевича Стрижева и содержала разного рода информативные сообщения, объявления и рекламу.

– Мне нужно быть в курсе всех событий, связанных с этой выставкой, – заявил этот человек Ленчику, когда тот как-то не смог достать ему «Екатеринбургскую неделю».

В результате единственный клиент Ленчика, какового звали Всеволод Аркадьевич Долгоруков, знал о предстоящей выставке все: сколько у нее будет отделов, что будет экспонироваться, на чьи средства, где вырастут выставочные павильоны и кто из гостей, в том числе и зарубежных, прибудет на выставку. Сам Долгоруков покамест не ведал, насколько важны ему все эти знания и как они могут пригодиться, однако по опыту знал, что в их деле бесполезной информации не бывает.

Когда вернулся Давыдовский, он собрал всю команду у себя.

– Ну-с, слушаем тебя, – сказал Всеволод Аркадьевич, когда все они расселись в креслах, расставленных полукругом против кресла Павла Ивановича. – Чего интересного ты нам поведаешь?

– А вы знаете, кто мне дал всю информацию по великому князю? – поочередно посмотрел на друзей Давыдовский.

– Кто? – быстрее других спросил Африканыч.

– Шах.

– «Царь всех армян»? – подивился Огонь-Догановский. – Он что, живет в Петербурге?

– В Петербурге, – ответил Павел Иванович. – И, представьте себе, совсем не худо живет…

– Кто бы сомневался, – заметил Сева, усмехнувшись. Эта выходка Шаха на суде, когда он пустил пену изо рта и стал требовать у судьи немедленно вернуть ему корону и скипетр, засела в памяти навечно. – Итак, с чем ты приехал?

– Я приехал с полной подноготной великого князя, – обвел взглядом присутствующих Давыдовский.

– Слушаем тебя, – сказал Всеволод Аркадьевич, устраиваясь в кресле поудобнее.

– Давай с самого рождения, – заметил Огонь-Догановский. – Нам важно знать все, даже самые мелкие детали.

– Разумеется, – согласился Давыдовский. – Ну что, я начинаю?

– Давай, – коротко сказал Сева.

– Великий князь Михаил Николаевич, четвертый сын и седьмой ребенок государя-императора Николая Первого и государыни-императрицы Александры Федоровны, урожденной принцессы Прусской, родился в Петергофе тринадцатого октября одна тысяча восемьсот тридцать второго года, – начал Давыдовский. – При крещении получил имя святого Архистратига Михаила. Следующим шагом по его рождении было назначение Михаила Николаевича шефом лейб-гвардии Его Величества Государя Императора Николая Павловича конно-гренадерского полка. Ибо, как известно всем, – Павел Иванович посмотрел на Ленчика и поправился: – или почти всем присутствующим, военная карьера есть неукоснительная традиция всех отпрысков мужеского роду нашего царствующего дома.

– Так я это знаю, – почти обидевшись, подал голос Ленчик.

– Теперь – знаешь, – усмехнулся Африканыч.

– Нет, я и раньше это знал, – упорствовал Ленчик.

– Знал? – посмотрел на него Долгоруков.

– Знал, – ответил Ленчик.

– Вот и хорошо, – констатировал Всеволод Аркадьевич и перевел взгляд на Давыдовского: – Продолжай, Павел Иванович.

– Продолжаю… Воспитывался юный великий князь вместе со своим братом Николаем под надзором родителей. Поскольку оба они готовились к военной службе, то в образовании особое внимание уделялось военным и сопутствующим им наукам. Михаил Николаевич отличался прилежностью, однако в отличие от брата Николая особой одаренностью и успехами в учебе не блистал: брал зубрежкой и усидчивостью. Участвовал в сборах Первого кадетского корпуса и в тринадцать лет получил первый офицерский чин подпоручика. В сорок седьмом году вступил в службу во Вторую лейб-гвардии артиллерийскую бригаду, в каковой и вырос до бригадного командира. В пятьдесят втором Михаил Николаевич был произведен в генерал-майоры и генерал-фельдцейхмейстеры, то есть в главные начальники всей артиллерии России с зачислением его в свиту императора. Чин генерал-фельдцейхмейстера Михаил Николаевич носил чисто номинально, поскольку артиллерией тогда начальствовал генерал от артиллерии барон Николай Иванович фон Корф. С началом Крымской войны Михаил Николаевич находился в действующей армии. При дворе говорили, что за него, самого младшего из сыновей, хотела вступиться его маменька-императрица. На что Николай Павлович, не на шутку рассердившись, ответил: «Если есть опасность, то не моим детям избегать ее!» Его Высочество принял участие в деле под Икерманскими высотами, за что получил орден Святого Георгия четвертой степени…

– Я слышал, что орден Святого Георгия он получил ни за что, – сказал Огонь-Догановский. – И в деле у Инкерманских высот он не принимал никакого участия.

– Ошибаешься, старый, – повернулся к нему Павел Иванович. – Очень даже за что. Когда главнокомандующий сухопутными и морскими силами в Крыму адмирал князь Меншиков решил нанести в октябре пятьдесят четвертого года главный удар по английскому корпусу под Балаклавой и на Инкерманских высотах, для того чтобы разрезать союзную армию пополам и снять затем блокаду Севастополя, у него, как известно, ничего не вышло. Более того, Меншикова атаковали французы, он понес большие потери и был вынужден отступить, потеряв в сражении весьма деятельного генерала Соймонова. Сражение разбилось на несколько отдельных схваток, особенно на флангах, которые и помешали тогда англичанам и французам взять Севастополь. Так вот, великий князь сражался в то время в районе лагеря англичан, куда они заманили семь наших батальонов. И с остатками отряда генерала Соймонова отбивался от штыковой атаки противника. После чего с малочисленной группой оставшихся в живых ушел по дну двадцатифутовой Килен-банки в Севастополь. Так что Георгия он получил вполне заслуженно…

– Хорошо, Павел, принято, – заключил Сева. – Излагай дальше.

– Излагаю… Когда скоропостижно скончался император Николай Павлович, – продолжил Давыдовский, – и на престол вступил его брат Александр, Михаил Николаевич был назначен членом Государственного Совета, а через год, то есть в пятьдесят шестом году, приступил к исполнению обязанностей главноначальствующего всей российской артиллерией. Стал генерал-адъютантом, членом комитета по учреждению Кавалерийской Академии, командующим Второй легкой кавалерийской дивизии, членом комитета по рассмотрению состояния укреплений Балтийского и Черного морей, главным начальником военно-учебных заведений и генерал-лейтенантом. В шестидесятом году был произведен в генералы от артиллерии, провел ряд реформ, связанных с заменой гладкоствольного оружия на нарезное…

– А что вообще о нем говорят? – спросил Огонь-Догановский. – О его человеческих качествах, чертах характера?

– Говорят разное, – ответил Давыдовский. – К примеру, в Министерстве Императорского двора о великом князе говорят как о человеке без особых дарований и способностей, но очень учтивом, уравновешенном и благородном…

– Благородном? – раздумчиво переспросил Всеволод Аркадьевич.

– Именно, – ответил Давыдовский.

– А это для нас хорошо или плохо? – полюбопытствовал Ленчик, и все повернули головы в его сторону. Вопрос был, что говорится, «на засыпку», а потому Ленчик не сразу получил на него ответ.

Огонь-Догановский хмыкнул и почесал подбородок. Долгоруков во все глаза смотрел на Леонида и молчал. Давыдовский ничего не сказал и стал смотреть в окно.

Неофитов молчал тоже, однако, видя замешательство своих товарищей и пикантность заданного вопроса, решился ответить первым:

– Это для нас хорошо…

Огонь-Догановский посмотрел на Африканыча и снова хмыкнул. Сева Долгоруков как-то невесело ухмыльнулся. Давыдовский не отводил взгляда от окна, его заинтересовали голубь с голубкой, милующиеся на крыше.

А Неофитов добавил:

– Конечно, оставлять благородных людей в дураках не очень благовоспитанно и правильно, однако подобные действия – вынужденные издержки нашей профессии, которые приходится принимать. Как данность, – добавил Африканыч научное слово. – Или следует менять профессию. Ты это хочешь?

Вопрос был адресован Ленчику. И он, понимая, что коснулся этим своим «хорошо или плохо» больной темы, быстро ответил:

– Нет.

– Вот и славно. Надеюсь, я ответил на твой вопрос?

– Да, – ответил Ленчик.

Долгоруков благодарно посмотрел на Неофитова и промолчал.

Огонь-Догановский снова почесал подбородок и удовлетворенно хмыкнул.

Давыдовский отвел взгляд от окна, – голуби улетели, – и посмотрел на Всеволода:

– Я могу продолжать?

– Можешь, – разрешил Всеволод Аркадьевич.

– Итак, еще говорят, что великий князь – человек образцового поведения, как в жизни, так и в семье…

– Это кто тебе сказал, Шах? – усмехнулся Огонь-Догановский.

– Вот именно, Шах, – просто ответил Павел Иванович. – Но со слов бывшего министра внутренних дел графа Лорис-Меликова.

– Этому господину можно верить, – так отозвался о бывшем министре Долгоруков. – Хорошо, Павел Иванович. Давай сейчас о семье великого князя. И как можно подробнее, с деталями.

– Хорошо… Его Императорское Высочество Михаил Николаевич женился в августе одна тысяча восемьсот пятьдесят седьмого года на семнадцатилетней маркграфине Цецилии Августе, младшей дочери великого герцога Баденского Леопольда и великой герцогини Баденской Софии Вильгемины, урожденной принцессы Шведской. К тому времени Цецилия Августа приняла православие и стала именоваться великой княгиней Ольгой Федоровной. Она настоящая красавица и по сей день, прекрасная мать, и великий князь просто не чает в ней души. Вообще, как говорят в Петербурге, смысл жизни для Михаила Николаевича – это Кавказ и его супруга…

– Ну, про Кавказ мы знаем: двадцать лет наместник на Кавказе и главнокомандующий Кавказской армией, покоритель Чечни и Дагестана, победитель Мухтара-паши на Аладжинских высотах и завершитель Кавказской войны, – заговорил Всеволод Аркадьевич, воспользовавшись паузой в докладе Давыдовского. – После чего получил чин генерал-фельдмаршала. Но Кавказ у него пять лет назад отобрали завистники. Стало быть, остался один смысл в его жизни – Цецилия Августа.

– Получается, что так, – отозвался Павел Иванович.

– То есть великий князь до сих пор любит свою супругу? – спросил Огонь-Догановский.

– Да, – просто ответил Давыдовский.

– Раз любит, значит, не изменяет, – заметил Долгоруков.

– Точно! – неожиданно встрял Ленчик. – Когда тебе нравится, ну, сильно нравится какая-нибудь девица, то на других даже не смотришь. – Он обвел взглядом своих товарищей и добавил, как бы поясняя только что высказанное вслух: – Глаза просто других как-то не замечают. Сами…

– Ага, – иронически поддакнул ему Огонь-Догановский. – Сами не замечают…

Остальные промолчали.

– Стало быть, наш многоуважаемый великий князь не имеет любовниц, – заключил Неофитов с легкой печалью. – И на этом его не взять.

– Честный, порядочный, благородный, любящий жену и детей… – пробурчал себе под нос Алексей Васильевич. – Просто не за что зацепиться.

– Ой ли? – хитро посмотрел на Огонь-Догановского Сева. – А ежели присмотреться попристальней?

– Во что? – спросил Давыдовский.

– В то, что он честный, порядочный, благородный и любящий жену и детей, – ответил Всеволод Аркадьевич. – Особенно в то, что он – любящий муж и отец. Ведь это все струны, на которых можно играть. Ежели, конечно, их правильно настроить.

– Точно! – воскликнул Ленчик.

– Я понял, – сказал Африканыч. – Главная слабость нашего фигуранта в том, что он любит жену. Любит…

– Ну, конечно, – посмотрел на Африканыча Долгоруков. – Любовь – это, конечно, трогательно, прекрасно. Но с другой-то стороны, любовь есть величайшая человеческая слабость. Ради нее уже понаделано столько глупостей и ошибок! И еще будут делаться, покудова на Земле существуют мужчины и женщины. Ведь мужчина, любящий женщину, пойдет ради нее на все…

Какое-то время все молчали.

Сева, конечно, был прав: любовь – самое сильное человеческое чувство, самая звучная струна души, на которой можно успешно играть музыканту, хорошо знающему свой инструмент. Конечно, было в этом что-то циничное и не очень порядочное, но, как сказал Африканыч, все это издержки их профессии. И ежели они не хотят оставить ее, надобно принимать решения, не всегда согласные с общечеловеческими ценностями…

– Так, Павел, давай-ка о маркграфине Цецилии Августе, то бишь великой княгине Ольге Федоровне, – прервал молчание Всеволод Аркадьевич на правах старшего. – Подробнейшим образом…

– Слушаюсь, шеф, – шутливо ответил Давыдовский. И начал: – Как я уже сказал, Цецилия Августа являлась младшей дочерью великого герцога Баденского Леопольда и великой герцогини Баденской Софии Вильгемины, урожденной принцессы Шведской. Кроме того, она приходилась двоюродной сестрой покойной императрице Елизавете Алексеевне, урожденной принцессе Луизе Баденской. Родилась в сентябре одна тысяча восемьсот тридцать девятого года в городе Карлсруэ графства Баден в Германии. Выросла в жестких спартанских условиях, если не сказать в бедности, о чем, как говорят в придворных кругах, ничуть не сожалеет. Остра умом и на язычок, характер имеет настойчивый и сильный. Не ладит с императором и его супругой именно из-за ее характера. Считает, что Александр Третий обходит вниманием ее шестерых сыновей и дочь. Государь-император, в свою очередь, к ней не благоволит. Шах привел мне одно изречение государя-императора, сказанное о супруге Михаила Николаевича с явно нескрываемой досадой: «Вот, – мол, – великую княгиню Ольгу Федоровну все признают умною женщиной. В чем же выражается этот ум? Сплетничает и читает пустейшие романы, а никаким серьезным делом заниматься не желает».

– Это так? – спросил Африканыч.

– Она и правда не обременена ни единой государственной или общественной обязанностью. И признает за собой лишь одну-единственную обязанность – служить мужу. И, конечно, детям…

– Вот это правильно! – неожиданно произнес Огонь-Догановский. – Нечего бабам мешаться в государственных делах и в делах общества. Без их куриных мозгов как-нибудь разберутся. Пусть рожают детей, воспитывают их, следят за порядком в доме и ублажают мужа. Все! – Алексей Васильевич в подтверждение правоты своих слов даже рубанул рукой воздух.

– Да ты домостроевец, старый, – так отреагировал на нежданный выпад Огонь-Догановского Африканыч. – Причем ярый!

– И что? – запальчиво спросил старейший «Червонный валет». – Так раньше и было. Зато порядок имелся…

– Предлагаю на этом завершить дискуссию относительно «женского вопроса», – подвел Сева черту под спором между Огонь-Догановским и Африканычем. – Продолжай, Павел Иванович.

– Благодарю вас, – почтительно поклонился в сторону Долгорукова Давыдовский. – Итак, – он повысил голос, – я продолжаю… Великая княгиня Ольга Федоровна помогала мужу на Кавказе; помогает и теперь, когда он является председателем Государственного Совета. Но помогает порядком и теплом в доме, безукоризненным воспитанием детей и любовью к нему. Похоже, она души не чает в нем, как и он в ней.

– Просто идиллия, – снова встрял со своей репликой Огонь-Догановский.

– Похоже, – отозвался на его слова Африканыч. – И самое печальное в том, что так действительно бывает.

– У кого-то, но не у нас, – заметил на это Давыдовский.

– Это уж да…

– А еще великая княгиня страстно любит живопись, – продолжил свое повествование Павел Иванович. – Особенно представителей венецианской школы эпохи Высокого и Позднего Возрождения. И без ума от Тициана…

Долгоруков вскинул голову:

– Насколько без ума? – быстро спросил он.

– Настолько, что полтора года назад она отдала за одну из картин Тициана сто пятьдесят тысяч рублей. Хотя картина стоила не более ста десяти тысяч. Просто наглый продавец, зная ее любовь к Тициану, затребовал много больше настоящей стоимости картины, ссылаясь на то, что обещал ее другому. Кажется, какому-то немецкому герцогу. И великая княгиня согласилась на предложенную цену, не торгуясь. Уж очень ей хотелось иметь у себя еще одного Тициана.

– А что это была за картина? – спросил Сева.

– Это была… – тут Давыдовский вынул из кармана памятную книжку, открыл ее и прочитал: – Это был портрет папы Юлия Второго, датируемый серединой сороковых годов шестнадцатого столетия. Небольшая такая картина на дереве, написанная маслом…

– Так-так… – задумался о чем-то Долгоруков.

– У тебя будут еще ко мне вопросы? – спросил Севу Павел Иванович.

– Что?

– Тебе еще какая-нибудь информация о нашем фигуранте нужна?

– Нет. Благодарю тебя, – в раздумье произнес Всеволод Аркадьевич. – Ты выполнил свое задание превосходно.

– У меня будет вопрос, – подал голос Ленчик.

Все опять повернули головы в его сторону.

– Задавай, – сказал Долгоруков, с трудом отвлекшись от каких-то своих мыслей.

– Я понял, что мужик, о котором вы говорили ну, Тициан… старинный художник. И его картины ныне дорого стоят. Но что это за эпохи такие – Высокого и Позднего Возрождения?

– А ты уверен, что хочешь это знать? – спросил Всеволод Аркадьевич.

– Уверен, – ответил Ленчик. – Вы же все об этом знаете?

– Ты прав, – неопределенно ответил Долгоруков. И добавил, глядя на Неофитова: – Африканыч, чуть позже просвети нашего юношу касательно означенных эпох.

Неофитов кивнул. Посмотрел на Ленчика, затем перевел взгляд на Долгорукова. Следом за ним выжидающе посмотрел на Севу Огонь-Догановский. Ленчик и Давыдовский уже не сводили с него своих взоров.

– Так, – после минутного молчания произнес Всеволод Аркадьевич. – Необходимо узнать, нет ли у кого из казанских коллекционеров и собирателей старины картин знаменитых художников венецианской школы, – Сева невольно бросил быстрый взгляд на Ленчика, – эпохи Возрождения. Вероятность отыскания Тициана, конечно, невелика, но чем черт не шутит…

– Когда я после лотереи-аллегри пил водку с городским секретарем Постниковым и купцом Унжениным, – подал голос Самсон Африканыч Неофитов, – Постников сказал, что устроителями Екатеринбургской выставки было предложено поучаствовать в ней своими картинами нашему казанскому коллекционеру Лихачеву Андрею Федоровичу. Слышали о таком?

– Да, – ответил Огонь-Догановский.

– Приходилось, – ответил Долгоруков.

– Нет, – ответил Ленчик.

– Так вот, – продолжил Африканыч. – По программе, в Екатеринбург должна приехать передвижная художественная выставка, на которой будут представлены картины русских художников. У Лихачева попросили работы Шишкина и Айвазовского. Напрокат. Лихачев просителям отказал…

– Шишкин и Айвазовский – это не Тициан, – заметил не без иронии Огонь-Догановский.

– Это верно, – легко согласился Давыдовский. – Но потом Постников сказал мне, что у Лихачева имеется очень богатая коллекция разных древностей и картин. Касательно картин – очень богатая…

– Я понял, – вышел из раздумий Долгоруков. – Если даже у Лихачева нет Тициана, то он, возможно, знает, у кого есть. – Сева обвел присутствующих повеселевшим взглядом: – Благодарю вас, друзья. Все вы хорошо поработали. Теперь, похоже, мой черед.

– Пойдешь к этому Лихачеву? – спросил Огонь-Догановский.

– Пойду. Проведу, так сказать, рекогносцировку.

– Когда?

– Да, пожалуй, что завтра. Чего же тянуть с хорошим делом?

– А потом?

– А потом видно будет, – улыбнулся Долгоруков. – Авось что-нибудь и проклюнется. Общий сбор завтра вечером. Часиков в восемь пополудни…

Глава 8. Андрей Федоров сын Лихачев, или Собиратель древностей

– Правый угол ниже… Ниже, я тебе говорю, – кипятился бледный, болезненного вида человек с усами и некрасовской бородкой – правда, погуще, нежели у великого поэта. По лицу с тонкими чертами и худощавой фигуре, бледнолицему можно было дать лет тридцать – тридцать пять, однако его метрическая запись гласила, что сей дворянин именем Андрей Федоров сын Лихачев родился в родовом имении Полянки Спасского уезда Казанской губернии в июле одна тысяча восемьсот тридцать второго года. Стало быть, ему недавно исполнилось пятьдесят четыре года.

– Еще ниже… Нет, верни на место… Вот так оставь, – наконец сказал бледнолицый примирительным тоном. – Ступай, принеси мне чаю.

Лакей ушел, а Андрей Федорович присел в кресло, не отводя взора от только что повешенной в кабинете картины.

Это был Тициан. «Портрет Карла V». Вернее, первый из портретов императора, написанный в 1530 году в Болонье. Позже будут еще два, которые великий Тициан напишет в 1533 и 1548 годах. На этом портрете Его Императорское Величество был изображен по пояс в полных доспехах. Его взгляд устремлен в даль, видимую только ему одному…

Портрет был великолепен.

Андрей Федорович долго не мог отвести от него взора, хотя видел его уже десятки раз. Есть, господа, на свете такие картины, на которые хочется смотреть и смотреть, как есть и книги, которые хочется перечитывать снова и снова. Не случайно портрет настолько понравился императору Карлу, что тот, лишь глянув на него, распорядился немедленно выдать Тициану тысячу золотых. Брат Андрея Федоровича, Иван, который привез этот портрет из Парижа, где, выйдя в отставку в чине контр-адмирала, он чаще всего предпочитал проживать, выложил за него почти двести тысяч франков…

У Андрея Федоровича было два Тициана. Помимо «Портрета Карла V», в его коллекции картин имелась еще одна работа великого итальянца – «Ассунта», одна из самых ранних его работ, предтеча монументального семиметрового алтаря «Вознесение Марии». «Ассунта» тоже висела здесь, в кабинете. На полотне в два аршина на полтора в озаренное солнечными лучами небо возносилась на облаке радостно взволнованная Мария. А внизу, сгрудившись и простерши к ней руки, ее провожали апостолы с просветленными лицами и восхищенными взглядами. Это была любимая картина Лихачева. Естественно, наряду с «Мадонной и Младенцем» современника Тициана флорентийца Доменико Пулиго. Эта картина больше всего нравилась и супруге Андрея Федоровича, Раисе Ивановне. И ежели получится устроить общедоступный музей изящных искусств, то обе картины они все же оставят при себе…

В коллекции знаменитого в городе собирателя древностей картин имелось много, всяких и разных. Были великий Рембрандт с его «Портретом служанки»; гений барокко Рубенс с «Калидонской охотой»; севильский мастер религиозной и жанровой живописи Мурильо с его двумя «Мадоннами», похожими на смуглых андалузок. Работы этой троицы великих мастеров также висели в его кабинете прямо против Тициана.

Из второго ряда живописцев в разных залах и зальцах его двухэтажного дома на Ново-Комиссариатской улице наличествовали Сальваторе Роза «Нападение разбойников», «Автопортрет» Николо де Ларжильера, «Вид Венеции» Джованни Антонио, «Поклонение пастухов» Бассано, «Парусники в море» Порселиса, – всего более двухсот пятидесяти картин. Еще около полусотни картин принадлежали кисти русских художников: Левицкого, Тропинина, Шишкина, Айвазовского, Перова, Брюллова, Худякова. Ежели картины сплюсовать с гравюрами таких мастеров, живших и творивших с шестнадцатого по восемнадцатый век, как Саделер, Альберти, Брустолини, Деплас, Эделинк, Вилле и Массар, то, черт подери, получится не менее четырехсот двадцати единиц (не говоря о двух с половиной тысячах графических работ)! Ведь это – целый музей, часть которого, вне всякого сомнения, украсила бы живописные коллекции Эрмитажа и, конечно, Лувра!

Алексей Федорович суетно поерзал в кресле.

Уже трижды он обращался к городскому голове Лебедеву с просьбой выделить под общедоступный городской музей какое-нибудь принадлежащее городской управе здание в городе на одной из центральных улиц – скажем, на Воскресенской, Воздвиженской или Покровской. Ну, можно еще на Большой Красной. И чтобы музей этот носил его имя – Городской музей А.Ф. Лихачева. Тогда его имя будет увековечено в истории. По крайней мере, этого города и этой губернии. И жители края через сто и даже двести лет спустя будут знать, кто таков был Андрей Федорович Лихачев, и главное, каков он был. И род Лихачевых будет гордиться им в веках…

Андрей Федорович готов был пожертвовать такому музею не только свои картины, гравюры и графику. Он отдал бы в музей всю свою нумизматическую и археологическую коллекции, весь антиквариат… Всего это более сорока тысяч единиц экспонатов, которые содержать в доме на Ново-Комиссариатской уже не было никакой возможности! Даже в детской стояли сундуки с кладами и описями старинных монет, некогда выкупленные Алексеем Федоровичем у счастливчиков, которым повезло их найти. А ведь у него пятеро детей, и Раиса Ивановна снова на сносях…

Городской голова Александр Александрович Лебедев ахал, понимающе качал головой и говорил одну и ту же фразу:

– Славное вы затеяли дело, Андрей Федорович, славное. Передать в дар городу всю свою коллекцию, не одно и не два десятилетия собираемую, – на это решится не каждый собиратель древностей. Зато каждый горожанин будет вам за это несказанно благодарен, и ваше имя не забудется в веках!

– Ну так выделите для этого музея здание. Достаточное для того, чтобы там удалось разместить всю мою коллекцию, – восклицал Лихачев. – Ведь не для себя же прошу, для города!

– Понимаю, дорогой Андрей Федорович, понимаю, – хмурился городской голова, камер-юнкер и статский советник в одном лице. – Понимаю, что вами движут чувства благородные и бескорыстные. Но… – здесь Александр Александрович вновь разводил руками и патетически восклицал: – Нету! Нету, дорогой, уважаемый Андрей Федорович, такового здания. Было одно, да решением городской управы отдано под детский приют, увы! Тоже, согласитесь, немаловажная вещь для нашего города – и весьма, весьма богоугодная…

– Но ведь…

– Но мы обязательно будем иметь вас в виду, – заверил собирателя древностей Лебедев, перебив его и давая тем самым понять, что разговор на сию тему закончен. – И как только в городе высвободится какое-либо подходящее здание, то мы всенепременно постараемся, так сказать, посодействовать…

После чего шли вопросы о здравии жены и детей и пожелания им здравствовать и далее. Затем имело место быть крепкое дружеское рукопожатие и бодрый взгляд, сулящий, что дело, о каковом печется проситель, будет исполнено не сегодня, так завтра без всяческого сомнения.

Подобного рода разговоры происходили между Александром Александровичем и Андреем Федоровичем уже трижды. И ни к чему не привели.

В последний раз Лебедев, заметно раздосадованный тем, что Лихачев никак не уймется, сказал, словно как бы случайно:

– Так вы купите сами дом и устройте там свой музей (уж коли так неймется). А городская Дума поможет вам проведением благотворительной лотереи, вырученные средства от которой пойдут на приобретение необходимого инвентаря и прочего музейного инструментария.

То, что, в скобках, конечно, городским головой Лебедевым произнесено вслух не было, однако смысл первой фразы Андрей Федорович именно так и понял. И с этого дня мысль о покупке подходящего дома стала посещать его все чаще и чаще.

А что? Это был выход. Правда, денег на хороший особняк не было, да и не предвиделось в ближайшее время…

– Так ты продай что-нибудь из своей коллекции, – советовали Лихачеву его собратья-коллекционеры, в частности, нумизмат Савельев. – Скажем, одну из своих картин. Или рукописную книгу шестнадцатого столетия. К примеру, «Троицкую» или «Псалтырь», что писан полууставом…

Андрей Федорович поначалу отмахивался от подобного рода советов, считая их почти кощунственными. Как это – продать? Разве он для этого собирал свои коллекции, чтобы потом продавать?

Позже пришло понимание, что со своими собраниями древностей, за разовыми исключениями, все равно придется проститься при передаче их в городской музей. А вот такового может и не состояться при его жизни. Ежели, конечно, он сам не устроит его на собственные средства…

Потом он узнал, что вдова бывшего губернатора Гейнса, Ольга Сергеевна, продает принадлежавший ранее ее брату, Александру Сергеевичу Александрову, двухэтажный угловой дом на Большой Красной. Ну, тот, что с балконом по фасаду. Ольга Сергеевна, и это было известно всему городу, последовательно схоронив отца, брата, мужа и сестру и оставшись единственной владелицей всего фамильного состояния коммерции советников и первой гильдии купцов Александровых, потихоньку распродавала семейную недвижимость и ликвидировала «дела» отца и брата. А вырученные капиталы вкладывала в «верные» ценные бумаги, дабы жить беспечно и ни в чем не нуждаясь. За особняк на Большой Красной она хотела получить сто восемьдесят тысяч рублев, – деньги весьма и весьма недурственные. Однако сей каменный дом в двадцать четыре окна по фасаду был довольно молод и насчитывал всего-то сорок лет от роду; отделан был богато, комнат и разных служб имел множество, и запрашиваемой суммы, без сомнения, стоил. Но денег таковых у Лихачева не было. Даже четверти от запрашиваемой суммы.

Андрей Федорович знал этот особняк, видел неоднократно. Для публичного музея тот подходил как нельзя кстати: дом большой, двухэтажный, центральный вход выходит прямо на перекресток весьма оживленных улиц Большая Красная и Поперечно-Красная. Лихачев даже специально нанял извозчика, чтобы съездить к этому дому. Походил вокруг, зашел в парадное, прошелся по комнатам.

– Желаете приобрести? – спросил его дворник, что сопровождал Андрея Федоровича.

– Желал бы, – нехотя ответил Лихачев.

– А что, денег не хватает? – снова задал вопрос простодырый и словоохотливый служитель метлы и подбиратель конских яблок. На что собиратель древностей, испытывая раздражение, промолчал.

– Эта мадама тебе не скинет ни рубля, – сказал как-то Андрею Федоровичу Василий Иванович Заусайлов, тоже известный в городе собиратель древностей, имея в виду губернаторскую вдову. – Она хоть и жертвует на свой приют, да требует, как я слышал, отчета вплоть до полушки. Прижимистая дамочка…

А нумизмат Виктор Константинович Савельев снова посоветовал что-нибудь продать и тем самым собрать деньги на дом.

– Хорошо, купи у меня кратер, – посмотрел на коллегу Лихачев. – Четвертый век до Рождества Христова. Таких кубков – всего четыре во всем мире.

– И сколько? – загорелись у Савельева глаза.

– Сто восемьдесят тысяч, – просто ответил Андрей Федорович.

– Шутишь? – взгляд у Виктора Константиновича потух. – Откуда у меня такие деньжищи?

– Ну, тогда не давай мне таких советов, – не очень вежливо промолвил Лихачев.

– Так у нас в городе такую вещь никто и не купит, – заметил Савельев. – Не тот масштаб.

– А где тот масштаб? – посмотрел на коллегу Лихачев.

– В столицах, – пожав плечами, ответил Виктор Константинович.

– Так ты что, предлагаешь мне ехать в Москву или Петербург и, как коммивояжеру, ходить по богатым домам и предлагать свой товар? Мол, господа хорошие, купите кубок четвертого века до Рождества Христова, а кроме меня, такого товару вы более нигде не купите. Так, что ли? – с большой долей язвительности в голосе спросил Андрей Федорович. – Нет уж, увольте!

Конечно, можно было списаться со столичными коллекционерами и предложить им купить что-либо значимое из его коллекции. А потом, опять-таки никуда не ездя, пригласить тамошнего собирателя старины к себе, чтобы тот на месте оценил коллекции и приобрел предлагаемое. Но такое мероприятие могло затянуться на долгие месяцы. Ведь предполагаемый покупатель обязательно потребовал бы экспертизы приобретаемого предмета, будь то антик или картина, а все это такая морока, что не приведи Господь! В Казани таких экспертов нет, и за ними надо посылать либо ехать к ним самому, да и экспертиза – дело весьма нескорое, плюс все это отнимет много денег, а главное – времени. А этого Андрей Федорович не мог себе позволить. Здоровьем он был слаб, нещадно страдал от мигрени, как это часто случается с изнеженными натурами, и даже лечился от этого в Италии, что если и помогло, так лишь на краткое время. Кроме того, Лихачев панически боялся заболеть. Любая мало-мальски значимая болезнь, как он вполне искренне полагал, сведет его в могилу раньше срока, а посему выезд из города и смена климата, даже самая незначительная, могли крайне негативно сказаться на его здоровье. Даже простуда, каковую можно было схватить, просто выйдя из дома, была для Андрея Федоровича смертельной опасностью. Так он, по крайней мере, считал. А коли он так считал – вернее, был в этом уверен – то, стало быть, именно так и случилось бы. Ведь зачастую мы сами программируем себе жизнь, сами того не замечая.

Нет, никуда выезжать из Казани Лихачев не желал. И вешать на себя заботы и суету, связанную с экспертизами и тому подобным, – тоже не имел рвения. Вот если бы кто-нибудь пришел сам и купил у него понравившуюся вещь, тотчас выложив за нее требуемую сумму, – тогда совсем другое дело. Такому покупателю он отдал бы даже то, что нравилось ему самому или Раисе Ивановне….

– Ваш чай, барин.

Голос лакея вывел Андрея Федоровича из задумчивости:

– Поставь на стол.

Лакей поставил поднос на кабинетный стол и остался стоять в позе, которая явно выражала безмолвный вопрос:

«Чего еще изволит барин»?

– Ничего, – ответил на сей вопрос Андрей Федорович. – Ступай.

Когда лакей ушел, Лихачев снова вперил взгляд в тициановского «Карла». Император смотрел вдаль, его худое породистое лицо выражало непреклонную решимость, а на боевых латах отражались лучи солнца. Глаза Карла Пятого были ясны и чисты. Ему все понятно: там, в обзорной дали, враг, которого он должен победить (и победит ведь!). Четкость мыслей и намерений императора была даже завидна. Вот счастливчик…

– Барин!

– Да? – обернулся на голос Лихачев.

– К вам визитер.

– Кто?

– Всеволод Аркадьевич Долгоруков.

– Князь Долгоруков? – удивленно вскинул брови Андрей Федорович.

– Не могу знать, – по-военному отрапортовал лакей.

– Хорошо, зови.

Лихачев принял господина Долгорукова в гостиной.

– Не имея чести быть лично знакомым с вами, – заявил с порога гость, – я все же позволил себе нанести вам визит, обуреваемый постигшей меня страстью, с которой уже нет сладу. Вследствие этого покорнейше прошу отнестись к моему появлению непредвзято и со снисхождением, как к своему будущему коллеге.

Гость, плотный господин среднего роста, дружески посмотрел в глаза Андрея Федоровича и протянул руку:

– Разрешите представиться: Всеволод Аркадьевич Долгоруков. Не князь, – добавил он, улыбнувшись. Улыбка была доброй и подкупающей.

– Лихачев, Андрей Федорович, – пожал протянутую руку гостя собиратель древностей. Пожатие было вялым, на что Сева заставил себя не обратить внимания. – Чем могу служить?

– Дело заключается в том, – начал Долгоруков, – что я желал бы сделаться коллекционером. И желание это настолько огромно, что я совершенно не могу с ним сладить. Ну, а ежели не можешь сладить с каким-либо желанием, остается одно – принять его к исполнению, верно ведь? Стать коллекционером и есть моя страсть. Только вот, – Сева сделал растерянное лицо, – я не знаю, с чего начать. Именно это и послужило причиной моего к вам неожиданного, за что еще раз прошу прощения, визита. Ведь вы, как мне сказали, самый крупный и знаменитый коллекционер и собиратель древностей во всем Поволжском крае, а может, и во всей Срединной России.

Андрей Федорович смущенно опустил глаза:

– Полагаю, что в Срединной России все же имеются собиратели древностей, имеющие большие и достойные коллекции.

– Возможно, – легко согласился Всеволод Аркадьевич. – Однако вряд ли кто из них сможет похвастать столь обширной нумизматической коллекцией восточных монет, как у вас, или краснофигурным апулийским кратером четвертого века до Рождества Христова…

* * *

Что такое профессионал, господа?

Во-первых, настоящий профессионал – это человек умный. Даже остроумный. Но не в том смысле, что способный острить и шутить так, чтобы все кругом покатывались бы от смеха. А в смысле умеющий остро чувствовать вставшую перед ним проблему и решать ее быстро, оптимально и наилучшим способом. Причем столь наилучшим, что другие смогли бы решить подобную проблему гораздо хуже.

Во-вторых, настоящий профессионал – будь он мошенник и аферист, товарищ председателя Государственного Совета, водопроводчик или камердинер при генерал-губернаторе, – должен быть смелым человеком. Не в смысле не побояться положить в свой карман чужой миллион, провести в Госсовете непопулярный, но единственно верный на текущий момент закон, заменить лубочный водяной сток чугунной литой трубой или указать принимающему визитера генерал-губернатору на его незастегнутые штаны. Вовсе нет. Смелым человеком настоящий профессионал должен быть для того, чтобы не бояться принимать решения, единственно правильные на данный момент по его разумению. То бишь брать на себя ответственность.

В-третьих, настоящий профессионал всегда умеет учиться – новому, старому и всему тому, чего он не знает. Пусть даже этому человеку уже давно идет шестой десяток лет, как, скажем, Алексею Васильевичу Огонь-Догановскому.

Профессионал всегда готов принимать новые знания, могущие пригодиться в его деятельности. От всех и каждого. Даже от дворника Никифора, шестой день не просыхающего от пьянки по случаю приезда к нему из Торжка любимого племянника.

В-четвертых, пятых и прочих, настоящий профессионал должен обладать актерскими навыками, чтобы менять свой образ и личину; быть здоровым и, по возможности, сохранять это здоровье; знать хотя бы парочку европейских языков; быть образованным и начитанным; уметь располагать к себе… Словом, всего и не перечислишь. И Всеволод Аркадьевич Долгоруков всем этим качествам полностью соответствовал, а потому пришел к Андрею Федоровичу Лихачеву вполне подготовленным.

О коллекционере Лихачеве Долгоруков знал все или почти все (это Африканыч расстарался). То, что род Лихачевых весьма древний и ведет свое начало от православного шляхтича Олега Богуславовича Лиховского по прозванию Лихач, что выехал из Литвы в пятнадцатом веке служить великому князю Василию Темному… Что род Лихачевых внесен в Шестую часть Родословной Книги Казанской губернии, а герб рода увенчан дворянским шлемом и короной над голубо-красным щитом… Что обосновались Лихачевы в Казанской губернии с восемнадцатого века, и их родовое имение Полянки, где родился Андрей Федорович, находится в Спасском уезде губернии Казанской… Что собирать древности, особенно оружие, курительные трубки, книги и рукописи, начал еще прадед Андрея Федоровича и продолжил его отец, Федор Семенович Лихачев, отставной офицер Кавалергардского полка и предводитель уездного Спасского дворянства. Умер Федор Семенович Лихачев рано, оставив на попечение своей супруги, Клавдии Ивановны из рода Панаевых, шестерых детей… Что матушка Андрея Федоровича была женщиной образованной, умной и энергичной и сумела воспитать своих детей надлежащим образом и в полнейшем достатке…

Шестнадцати лет от роду Андрей Лихачев был принят в Императорский Казанский университет на физико-математический факультет по разряду естественных наук. В пятьдесят третьем году он окончил университетский курс со званием действительного студента и поступил на службу в канцелярию казанского губернатора, но пробыл в должности всего около пяти лет – изнеженность натуры не позволила ему служить во благо губернии, и он через пять лет оставил службу, выйдя в отставку «по состоянию здоровья». С этого времени Андрей Федорович всецело отдался своему любимому еще с самого нежного возраста занятию – собиранию старинных монет, которое переросло в непреодолимую страсть. Затем эта страсть распространилась на предметы археологических раскопок и вообще предметы древности, включая египетскую и античную, старинные и новые картины, гравюры, графику, фарфор, иконы, оружие, ценные документы и старинные книги. Так что возникшая у его нового знакомца Всеволода Аркадьевича Долгорукова страсть к коллекционированию Андрею Федоровичу была вполне понятна.

Выйдя в отставку, Лихачев много путешествовал, прикупая за границей, по мере средств и возможностей, разного рода древности – в частности, картины и монеты. У него образовалась весьма внушительная коллекция картин западноевропейской живописи самых различных жанров и школ художественного письма: голландского, фламандского, италийского, австрийского, русского. Но более всего он любит «голландцев» и «фламандцев», и самые ранние картины из его коллекции датируются аж шестнадцатым веком. Это «Мадонна с младенцем» Доменико Пулиго и «Поклонение пастухов» Якопо Бассано.

Были в коллекции Андрея Федоровича гениальный Рембрандт с «Портретом служанки», не менее гениальный Рубенс с его «Калидонской охотой» и непревзойденный севильский мастер религиозной и жанровой живописи Мурильо с его двумя андалузскими «Мадоннами». Главное же, что в коллекции Лихачева имелись два Тициана – «Ассунта» и «Портрет Карла V». Еще в коллекции Андрея Михайловича имелись семь работ и несколько рисунков Шишкина (в том числе «Швейцарский пейзаж»), три работы Левицкого, картины Тропинина, Айвазовского, Резанова. Обо всем этом Севе Долгорукову поведал опять-таки пронырливый красавец Неофитов. А сам Самсон Африканыч выведал об этом ненавязчиво и аккуратно у члена городской управы, городского секретаря Николая Николаевича Постникова, коего снова пришлось сводить в «Славянский базар».

Еще Всеволод Аркадьевич знал, что женился Андрей Федорович довольно поздно, каких-то десять лет назад. Зато выбрал он себе особу весьма молоденькую: девицу шестнадцати годов по имени Раиса Ивановна. А оженившись, стал почти ежегодно производить с ней на свет младенцев, словно наверстывая упущенное. Здесь, похоже, ему не мешали ни возраст, ни болезненное и изнеженное состояние тела, ни тонкость душевной организации.

Что касается последней, кстати, свойственной в большей степени мужчинам, нежели женщинам – а она у Андрея Федоровича была не столь тонкой, сколь тончайшей, – то именно из-за нее многие из знающих людей называли его «личностью не от мира сего». Прозвище не являлось оскорблением или насмешкой, но отражало настоящую сущность собирателя древностей. Ведь Андрей Федорович блеску и веселью света, балам и раутам, компаниям друзей (каковых у него, впрочем, не было, за исключением брата вице-адмирала) предпочитал часами просиживать возле любимой картины, вперив в нее взор, либо созерцать редкую монету, представляя, какой путь она проделала до того, как попасть в его коллекцию. И ни за что на свете не променял бы он такой образ жизни на какой-то иной, более интересный для других, которые ни черта не смыслили в собирании и коллекционировании древностей. Созерцание собственных сокровищ, да вот еще мечта, чтобы в городе возник музей его имени, – были истинными ценностями для Андрея Федоровича.

Так что Всеволод Аркадьевич Долгоруков знал о Лихачеве все, или почти все. И когда повел речь о значительной коллекции восточных монет и редчайшем в мире краснофигурном апулийском кратере четвертого века до Рождества Христова, то, несомненно, ведал, о чем говорит…

* * *

– Это правда, – вынужден был согласиться Андрей Федорович, скорее охотно, нежели против воли. И вообще, нежданный визитер все больше и больше приходился ему по душе. – Таких кратеров всего-то четыре в мире. И лишь я один владею им как частный коллекционер…

– Ну, вот видите, – обрадовался нежданный визитер со звучной фамилией Долгоруков. – Именно поэтому я пришел… Одним словом, я пришел к вам за советом. С чего мне начать?

Глаза Всеволода Аркадьевича смотрели на хозяина дома искренне и доверчиво. Он и правда жаждал совета у человека сведущего и опытного. По крайней мере, так казалось.

Лихачев был польщен. И не стоит этого скрывать; ведь обращение за советом есть подтверждение признания, что он, Андрей Федорович Лихачев – лучший. Славно, черт побери, слышать такое от незнакомого человека. А стало быть, почему не помочь такому приятному человеку?

– А что вас более всего привлекает? – поинтересовался коллекционер. – Чему бы вы, скажем так, хотели бы себя посвятить? Владение какой старинной вещью приносит вам наивысшее наслаждение? Поймите меня правильно, это очень важно, чтобы ответить на ваш вопрос, с чего вам начинать.

– Картины, – коротко ответил Сева. – Когда я гляжу на них, то не могу оторваться. Что-то есть в них такое, что притягивает меня сильнее магнита. Да еще если они написаны выдающимся мастером… Я готов смотреть на них часами и не пожалел бы никаких денег, чтобы иметь у себя действительно стоящую коллекцию…

– Стало быть, и начинайте с картин, – убедительным тоном произнес Лихачев. – Потом, возможно, придет интерес к гравюрам и графике. Возможно, к скульптурной живописи. Ну, а что вас более привлекает: портрет, натюрморт, пейзаж, батальные сцены? Или, может быть, сцены из библейских сюжетов?

Сева замялся, но так, для проформы. Потому что ответ на этот вопрос был у него давно приготовлен:

– Более всего меня привлекает религиозная живопись…

– Похвально, – срезонировал высоким голосом на ответ Севы Долгорукова Андрей Федорович Лихачев. – Скажу, что выбранная вами тема очень интересна. И является высокохудожественной. В этом жанре работают Крамской, Перов, Ге, Поленов… Начните покуда с них. Позже, когда вы станете понимать слабые и сильные стороны такой живописи, можно будет прикупить несколько работ француза Гюстава Моро. Он уже человек пожилой, и, уверяю вас, после его смерти работы мастера подскочат в цене троекратно. Очень хороши картины покойного американского пейзажиста Томаса Коула. Его «Изгнание из рая» – просто чудо… А потом – Рубенс, Антонио Корреджио, Рембрандт, Брейгель. Здесь поле деятельности поистине огромно!

– Благодарю вас, – придав голосу нотки восхищения, произнес Всеволод Аркадьевич. – Вы просто живая энциклопедия.

– Да, покуда еще живая, – невесело усмехнулся Лихачев. – А… простите меня за нескромный вопрос, Всеволод Аркадьевич, – посмотрел на Долгорукова Андрей Федорович с явной заинтересованностью, – но я просто вынужден поинтересоваться: насколько вы обеспечены? То есть какими вы, сударь, располагаете средствами, которые вы могли бы потратить на приобретение картин?

– Я достаточно обеспечен, чтобы позволить себе сделаться коллекционером картин, – ответил Сева. – Мои занятия недвижимостью позволяют иметь вполне приличный годовой доход. Кроме того, вложения в ценные бумаги приносят мне ощутимые проценты…

– Ну и славно, – прервал Всеволода Аркадьевича Лихачев, уже пожалевший, что задал гостю столь нескромный вопрос. Ведь вполне было видно, что человек он со средствами, причем немалыми. И чтобы снять возникшую неловкость, Андрей Федорович улыбнулся Долгорукову и спросил: – А хотите, я покажу вам парочку-тройку картин с библейскими сюжетами?

На что Сева, округлив глаза от якобы охватившего его треволнения, ответил:

– О подобном предложении с вашей стороны я и не мечтал!

– Тогда прошу в мой кабинет.

То, что предстало взору Всеволода Аркадьевича, и впрямь могло вызвать необычайное волнение. В кабинете собирателя древностей висели семь или восемь (Сева не считал) картин, от которых прямо веяло древностью и большими деньгами.

Долгоруков не очень разбирался в живописи, но успел изучить работы Тициана по каталогу, который ему достал Ленчик. Так что «Портрет Карла» и «Ассунту» он узрел сразу.

Разумеется, он мог отличить достойную работу от ремесленной поделки, а кисть древнего западноевропейского мастера – от манеры современного письма. Но где Рембрандт, а где Мурильо – вот здесь он мог и ошибиться. Посему надлежало играть роль недалекого и просто восхищенного шедеврами живописи эстета и начинающего коллекционера, по возможности не углубляясь в дебри разных голландских и венецианских школ с их художественными и жанровыми направлениями.

– Восхитительно, не правда ли? – посмотрел на гостя Андрей Федорович.

– Да, – искренне согласился Долгоруков.

– И все, или почти все я готов отдать городу, – с тихой печалью произнес Лихачев. – Но у них, видите ли, нет подходящего здания. А у меня нет денег, чтобы такое здание купить, – добавил он с горечью.

– Вы хотите отдать все это, – Сева обвел взглядом картины, – городу? Нет, я, конечно, понимаю благородство вашего намерения и преклоняюсь перед таким желанием, но – зачем? Разве простой обыватель в силах оценить всю красоту этих полотен? И разве вам… не жалко? Мне лично, – ничуть не смущаясь, добавил Всеволод Аркадьевич, – было бы жалко.

– Я не хочу уподобляться Скупому Рыцарю или Кощею Бессмертному и чахнуть над сокровищами, в одиночестве созерцая их и благоговея перед ними. К тому же, – здесь Андрей Федорович сделал небольшую паузу, – состояние моего здоровья не позволяет мне надеяться на долгое пребывание в мире сем. Нет, – Лихачев жестом остановил готовые вот-вот вырваться слова Долгорукова о том, что он надеется, что Андрей Федорович еще долго будет жить в здравии и счастии, – я говорю это без всякого кокетства или преувеличения. Я просто констатирую факт. Мне и правда осталось недолго пребывать на этом свете[2]. Поэтому, покуда я жив, я бы хотел устроить свои коллекции наилучшим и желаемым для меня образом. То есть учредить общеобразовательный публичный музей по части изящных искусств[3], чтоб жители города и все приезжие могли приобщаться к великому и прекрасному.

Последние слова были сказаны со слезой в голосе.

– Похвально, – только и мог ответить Сева.

– А потом, что-то я намерен все же оставить в семье, – словно мысля вслух, произнес Андрей Федорович. – К примеру, вот, «Мадонну с Младенцем», – Лихачев указал изнеженной рукой с бледными пальцами на картину Пулиго. – Возможно, одного из Тицианов…

– А что, много денег нужно, чтобы приобрести дом для музея? – как бы мимоходом спросил Долгоруков.

– Сто восемьдесят тысяч, – просто ответил собиратель древностей.

– Вот так вот четко и конкретно? – поднял удивленно брови Всеволод Аркадьевич.

– Просто столько стоит дом Александрова на Большой Красной, – ответил Лихачев. – Такой… Двухэтажный. Он весьма подходит для устройства в нем общедоступного музея. Знаете его?

– Знаю, – немного подумав, сказал Долгоруков. – Действительно, хороший дом.

– Хороший, – кивнул Андрей Федорович. – Только денег таких у меня не имеется.

– Так вы продайте что-нибудь из своей коллекции, вот деньги и появятся, – осторожно произнес Сева.

– Продать? – иронически посмотрел на Долгорукова Андрей Федорович. – И вы туда же? Продать? Да что же продать? И кому? Дорогой Всеволод Аркадьевич, да кто в нашем городе сможет выложить такие деньги за произведение искусства?!

– Ну, я не сказал, что вам нужно продать что-либо из вашей коллекции кому-нибудь из жителей нашего города, – ничуть не смутился Сева. – Есть ведь и в иных городах Российской империи настоящие ценители искусства.

– Да? – опять с некоторой иронией посмотрел в глаза Долгорукова Андрей Федорович. – Это в каких же?

– Скажем, в обеих столицах, – не очень уверенно произнес Сева.

– И вы предлагаете мне туда съездить?

– Совершенно не обязательно. Можно и пригласить их к себе, – как-то слишком уверенно заявил Всеволод Аркадьевич, чем вызвал на лице собирателя древностей невеселую улыбку.

– И кого же вы предлагаете пригласить сюда? – спросил Андрей Федорович.

– Ну, скажем, великого князя Михаила Николаевича, – теперь уже осторожно произнес Долгоруков.

– Это… председателя Государственного Совета? – широко раскрыл глаза Лихачев.

– Именно, – подтвердил Сева. – А возможно, приглашения и не понадобится. И Его Высочество великий князь сам к вам пожалует.

После этих слов возникла пауза. Мадонна на картине Доменико Пулиго, держащая на руках Младенца, раздумчиво-удивленно смотрела прямо в глаза Лихачева и одновременно пыталась поймать взгляд Долгорукова. Младенец вообще отвернулся, всем своим недоверчивым видом показывая, что абсолютно не верит в приезд великого князя.

– Прошу прощения, что вы сказали? – первым нарушил молчание собиратель старины.

– Я сказал, что, возможно, Его Императорское Высочество великий князь Михаил Николаевич сам изволит посетить ваш дом с целью приобретения одной из картин вашей коллекции, – с легкой улыбкой произнес Всеволод Аркадьевич. – В частности, Тициана. Ведь вы, насколько я понял, собираетесь оставить в семье только одну картину этого великого мастера?

– Ну… да.

– А какую? – быстро спросил Сева.

– Скорее всего «Ассунту», – ответил Андрей Федорович. – Она очень нравится моей жене.

– Значит, портрет Карла Пятого вы можете продать?

Лихачев недоверчиво посмотрел на гостя:

– Но с какой стати председатель Государственного Совета приедет ко мне?

– Я уже сказал: торговать Тициана, – мягко улыбнулся Долгоруков.

– Я все равно не понимаю…

– Да все очень просто. О Научно-промышленной выставке в Екатеринбурге вы, конечно, слышали?

– Слышал, – ответил Лихачев.

– И знаете, что Его Высочество избран почетным президентом выставки и приедет на ее открытие?

– Предположим.

– Так вот, – продолжил Долгоруков. – В планы великого князя Михаила Николаевича входит посещение нашего города. Скорее всего это произойдет на обратном пути с выставки. По крайней мере, в городе уже вовсю начата подготовка к визиту Его Высочества.

– Но с какой стати великий князь будет меня посещать? – посмотрел на собеседника собиратель древностей.

– Чтобы осмотреть ваши коллекции, – ответил Долгоруков. – Но главным образом для того, чтобы приобрести у вас «Карла Пятого».

– Но как…

– Видите ли, – мягко промолвил Сева. – Я немного знаком с Ее Высочеством великой княгиней Ольгой Федоровной, супругой великого князя, – легко соврал он. – Несколько лет назад, когда я еще проживал в столицах, меня представила ей одна моя родственница, баронесса Буксвилль, фрейлина Ее Высочества. О, это замечательная женщина! – восхищенно произнес Всеволод Аркадьевич и в подтверждение своих слов закатил глаза под лоб. – Я, конечно, имею в виду великую княгиню Ольгу Федоровну. Она святая. Просто святая подвижница. И очень любит великого князя. А он… Он просто в ней души не чает. Знаете, – Долгоруков доверительно посмотрел на собирателя древностей, – я, конечно, бывал влюблен, и не раз, но никогда не видел, чтобы люди, не вчера обвенчавшиеся, сохраняли при долгом совместном проживании столь трепетные и нежные чувства друг к другу.

– Такое случается… – не совсем уверенно протянул собиратель ценностей.

– Так вот, – пресек Всеволод Аркадьевич попытку Лихачева вставить в его тираду несколько словечек. – Великая княгиня является страстной поклонницей Тициана. Не далее как полтора года назад, как мне сообщила моя знакомая фрейлина, Ее Высочество приобрела небольшой портрет папы Юлия Второго кисти Тициана за сто пятьдесят тысяч, хотя стоил он много меньше. Так ей хотелось иметь у себя еще одного Тициана. А ваш «Карл Пятый» вполне потянет на сто восемьдесят тысяч, кои необходимы вам для приобретения особняка Александрова…

Лихачев призадумался. И вспомнил, что кто-то ему уже говорил про эту страсть к Тициану великой княгини.

А что? Это выход. Продать одного Тициана, купить дом под музей и заняться его подготовкой. Ведь наверняка придется кое-что перестраивать, реконструировать, приобретать необходимое музейное оборудование и инвентарь. На это может уйти не один год. В конце концов, всегда следует чем-либо поступаться для достижения главной цели…

– И что я должен сделать, чтобы великий князь Михаил Николаевич по приезде в Казань изволил прийти ко мне и приобрести Тициана? – посмотрел на Севу Андрей Федорович.

– Я думаю, написать ему письмо. А поскольку Его Высочество – человек военный и привык к четкому и ясному изложению мыслей, – Долгоруков невольно глянул на «Мадонну с Младенцем», глядящую на Севу с немым укором и печалью, и отвел от нее взор, – вам надлежит без обиняков и прямым текстом изложить ему свое предложение о продаже картины.

– Вы совершенно правы! – решил все для себя Андрей Федорович. – Я именно так и сделаю. Благодарю вас…

Что ж, часть задуманного плана была исполнена. Можно было откланяться и уходить.

– А я признателен вам за наставления. Я тоже именно так и сделаю, как вы мне посоветовали, – произнес Долгоруков. – А теперь, – Всеволод Аркадьевич слегка склонил голову, – разрешите откланяться. Я и так занял у вас слишком много времени.

– Это время я провел с пользой, – ответил Андрей Федорович и доброжелательно посмотрел на Севу. – Если возникнут какие-либо вопросы – милости прошу.

– Не премину, – снова склонил голову Долгоруков. – И буду надеяться на ответный визит. Я живу в собственном доме на Старогоршечной.

Сева кинул быстрый взгляд на «Мадонну с Младенцем». Последний по-прежнему смотрел в сторону, а Непорочная Дева глядела на Долгорукова с неизбывной укоризной.

– Непременно-с, – ответил Лихачев. И, проводив гостя, сел за письмо. Начиналось оно так:

Ваше Императорское Высочество,

Михаил Николаевич.

Не будучи знакомым с Вами, все же смею писать к Вам, Ваше Высочество, и вот по какой причине…

Глава 9. С Хитровки выдачи нет, или Кто жив и кто мертв

– Ну, как все прошло?

– Вроде бы все складно.

– Лихачев ничего не заподозрил?

– Нет, я думаю.

– Хочется верить…

Сева посмотрел в глаза собеседника:

– Коли хочется верить – верь.

Неофитов хмыкнул и после короткого молчания спросил:

– Он напишет письмо?

– Надо думать, – Долгоруков усмехнулся, – вовсю уже пишет. Или написал уже…

– А сработает? – все продолжал спрашивать неугомонный Африканыч.

– Считаю, что да.

– И что тогда?

– А тогда ты едешь в Первопрестольную и ищешь Сизифа. Нет, не ищешь. Находишь.

– А он на свободе? – с тревогой спросил Африканыч.

– Я не знаю. Сам выяснишь.

– А если его опять закрыли? Что делать будем?

– Будем надеяться, что не закрыли, – слегка нахмурился Сева. – Определишься на месте.

– Понял. – Неофитов чуть помолчал, очевидно, обдумывая только что пришедшую мысль, которую тут же прогнал. – И сколько ты даешь мне времени на все про все? Вернее, сколько ты даешь времени Сизифу?

– Месяц, – ответил Всеволод Аркадьевич и очень серьезно посмотрел в глаза Неофитова. – Самое большее…

* * *

Десять лет – это много или мало? Для жизни – вроде много. Как-никак довольно значительная ее часть. А как оглянешься назад, так вроде всего ничего. И пролетели они совсем незаметно. И быстро. Подобно мигу!

Именно десять лет прошло со времени суда над «Червонными валетами», и через пару недель Африканыча и еще восьмерых «валетов» повезли в Западную Сибирь, в ссылку. Им еще повезло. Ведь лучше север Сибири, чем юг Сахалина. Так они шутили. Не очень весело, правда.

И именно десять лет он не был в Москве. Так что судите сами, много это – десять лет – или мало…

Мощный новехонький «Ферли», остановившись и выпустив пары, замер. Из разноцветных вагонов, невесть куда спеша, стали выходить пассажиры. Все они были отчего-то хмуры, хотя в начале пути, когда рассаживались по вагонам, настроение у всех, или почти у всех, было жизнерадостное. Оно и понятно: начало дороги бодрит и возбуждает, конец пути навевает усталость и некую печаль. Наверное, оттого, что путь завершен. Путь – он как цель: когда к ней движешься, то полон энергии, сил и радости от движения к цели. А вот когда цель достигнута, ожидаемой радости почему-то не испытываешь. И задаешься не очень веселым вопросом: а что дальше?

Африканыч в начале пути тоже испытывал подъем душевных и физических сил. К тому же предстояла встреча с Москвой, в которой не был десять долгих лет. Это как встреча с любимой женщиной после долгой разлуки: ты просто сгораешь от нетерпения поскорее увидеться, подгоняешь время и мучаешься вопросами, как она, не изменилась ли? И любит ли тебя по-прежнему?

Зеленые вагоны третьего класса опустели первыми. Публика в них ехала самая разношерстная: крестьяне, мещане, коммивояжеры, выходящие в тираж актриски и карточные шулера, «срубившие» за дорогу пару-тройку червонцев. Ехали цеховые, мелкие торговцы, намеревающиеся купить в древней столице на грош пятаков (напрасно, кстати, надеющиеся), и прочая шелупонь, рассчитывающая, что в Москве им будет житься слаще и лучше, нежели в Торжке, Мокрой Слободе или починке Красная Выпь. Были еще приходский священник, парочка беспашпортных бродяг и несколько бедных студентов, по обличью и одежде мало отличающихся друг от друга.

Публика из синих вагонов была более степенной и «чистой». Во втором классе предпочитали колесить люди деловые. А еще не сильно богатые, то есть небогатые вовсе. Здесь гуськом, друг за другом, потянулись к извозчичьей бирже разной гильдии купцы (включая и первую гильдию) и коммерции советники. Эти пуще собственного ока ценили время и копейку. Конечно же, они могли ехать и первым классом, но зачем переплачивать несколько рублей, когда лично для себя можно устроить такой же комфорт, как и в первом классе? Надо просто скрутить в бараний рог вагонного кондуктора – и все будет.

А еще вторым классом предпочитали ездить дворяне, у которых за душой ни черта не было, но до зеленых вагонов третьего класса опускаться было никак нельзя. Следовало – хоть тресни! – держать марку и из последних сил производить на окружающих и самого себя впечатление вполне респектабельного господина.

Еще ехали здесь матроны семейств с целым выводком детей и их мамками и няньками. Дети, в отличие от взрослых, были веселые и шумные, как и в начале пути, и это раздражало остальных пассажиров синих вагонов.

Во втором классе предпочитали ездить также чиновники мелкой и средней руки, гимназические учители и инспекторы, магистры и экстраординарные профессоры, которым до ординарного профессора (не говоря уж о профессоре «полном») было еще расти и расти.

Вторым классом ездили назначенцы, спешащие к новому месту службы, и господа командировочные, коим деньги на билеты выдавались сугубо во второй класс. Попадались поволжские помещики, спешащие в древнюю столицу провести зиму и присмотреть для дочерей подходящих женихов, и соборные священники, не гнушающиеся поездами, изрыгающими пар и дым, хотя дым не от костра есть порождение сатанинское и адское, а стало быть, грех.

Африканыч ехал первым классом, и вышел степенно, как и все пассажиры желтых вагонов. Эти не спешили взять извозчика. На вокзале их поджидали собственные экипажи и даже кареты с гербами – конечно, во второй половине восьмидесятых годов просвещеннейшего и эмансипированного девятнадцатого века анахронизм, но что делать? Как блюсти столбовую дворянскую честь, ежели не ездить сугубо первым классом и не иметь собственного выезда? Эдак скоро что дворянин, что мещанин, что, прости господи, крестьянин будут совершенно без разницы. Ведь устои ныне крепко пошатнулись. В том числе благодаря либеральным реформам Александра Второго и объявленной им эмансипации. Но более всего устои были поколеблены самим фактом убиения государя императора, царя Польского и Великого князя Финляндского Александра Николаевича Освободителя богопротивным бомбометателем Игнатом Гриневицким. Да и то, скажите на милость, о каких устоях возможно говорить, когда государя то стреляют, «как зайца» (по его собственному выражению), то взрывают прямо во дворце. Нет устоев – нет порядку. А без оного русскому человеку полная погибель. То бишь кранты!

Африканыч прибыл налегке. Только дорожный саквояж со всем необходимым в пути, деньги, кое-какие документы да собственная память, помещавшаяся, конечно, не в саквояже, но в голове. А голова у Самсона Африканыча была умная и светлая.

Выйдя через центральный вход одноэтажного вокзала с башенкой посередине и имперским флагом на ее шпиле, Неофитов ступил на Каланчевскую площадь, названную так потому, что некогда на этом месте или близ него стоял путевой дворец «тишайшего» царя Алексея Михайловича с деревянной вышкой-каланчой. Но первым получило название «Каланчевское» – поле с лугами, ручьями и болотцами близ царского дворца, построенного на бережку обширного Красного озера прямо напротив Красного села. Потом болотца осушили, ручьи и речки заключили в трубу, – и образовалась площадь, на которой аккурат после освобождения крестьян и было выстроено здание вокзала, с башенкой, немного смахивающей на каланчу.

Африканыч втянул в себя весенний воздух и задумался. Куда идти? Где искать этого Сизифа? Ведь найти в Москве нужного человека не так-то просто. Хотя с чего начать розыски, Неофтов уже знал. С Хитрого рынка. Ибо с Хитровки, как с Дона – выдачи нет.

* * *

«Утюг» стоял на прежнем месте. Да и куда ему подеваться, коли он – «Утюг». Стоял и будет стоять в веках. Место на «стрелке» меж тремя переулками за церковью во имя Святых апостолов Петра и Павла, выходящее на Сухой овраг и Хитров рынок, занимал некогда дворец Ивана Третьего, великого князя Московского. Через три века на месте великокняжеского дворца выросла усадьба знатных бояр Колычевых. А теперь здесь стоял «Свиной дом», бывшие владения генерала Хитрово, собственно, и заложившего Хитровку. «Утюг» был одним из корпусов «Свиного дома» и правда походил своей формой на чугунный утюг. Но ни дом, превращенный не столь уж и давно в ночлежку самого что ни на есть сквернейшего пошиба, ни его обитатели не интересовали Самсона Африканыча. И даже теперешние владельцы «Утюга» были неинтересны Неофитову. Его занимал трактир «Каторга», что расположился в полуподвале «Утюга» и глядел на один из переулков «стрелки» верхней половинкой окошек. Вторая половина потихоньку врастала в землю. Так что ежели вы вдруг надумаете заглянуть внутрь трактира через окно – вам надлежит встать на колени и приложить лоб к земле, будто вы мусульманин и молитесь своему Единому и Всевышнему. Либо и вовсе лечь плашмя на живот, коли вас не смущает таковое положение на людной улице. Только так вы сможете узреть творящееся внутри трактира. Естественно, измазавшись в пыли или даже грязи. Так что стоит подумать, так уж вы непременно желаете заглянуть в нутро «Каторги». Но если все же жаждете и у вас в том имеется оправданная надобность, то, произведя все вышеописанные действия, нет никакой гарантии, что из сего заведения не вылетит вдруг здоровенный лоб и не надает вам по физиономии, туловищу и прочим телесным членам от всей души, чтобы не подсматривали и не совали свой нос, куда не следует. Ну и так, для острастки.

Африканыч, естественно, заглядывать в окошки не стал. Тем более что окна были запарены изнутри, и все равно разглядеть ничего было бы нельзя. Да и на улице кисло и слякотно неимоверно, ибо нахлынула весенняя погода. Неофитов только зябко передернул плечами – в притон такого пошиба заходить не очень-то хотелось – и толкнул дверь…

Мама честная! В нос и глаза тотчас шибануло столь густым и едким запахом сивухи и па́ром, что Африканыч зажмурился и громко чихнул. Сей звук произвел некоторое впечатление на присутствующих: сидевшие за ближними столами повернули головы и уставились на вошедшего. На мгновение стих говор: такого рода человеки и в столь чистом наряде захаживали в «Каторгу» нечасто. И звали здесь таковых – фрак. Ну, разве какого подгулявшего купчика сюда занесет, да и то ежели он шибко пьяный или приезжий. А так трактир посещали исключительно свои. Люди при делах. То бишь фартовые робяты, мозгующие тут предстоящие «дела», крупные уркаганы «на отдыхе» с марухами или без, беглые каторжники-обратники да отбывшие сроки «у хозяина» «зеленоногие», которым проживание в Москве было навсегда заказано. Посему и звался сей трактир – «Каторга».

Самсон Африканыч, высморкавшись после чиха в носовой платок, огляделся и нашел взглядом свободный столик. Вернее, не совсем свободный. Одно место за столом было занято: положив локти на грязную столешницу и уронив на них шишкастую голову, спал бритый наголо мужик. Возле него стояла почти допитая бутылка водки и лежал надкусанный соленый огурец. Под не предвещающими ничего хорошего взглядами Неофитов прошел к этому столику и сел напротив спящего мужика. Взор Африканыча был напряжен и внимателен, но страха в нем не прочитывалось. Это было замечено парой «деловых» за соседним столом, которые, переглянувшись, стали о чем-то шептаться.

– Чего изволите, ваше благородие? – подлетел к нему буфетчик.

– Графинчик анисовой, два каленых яйца и чайный стакан горячего шоколаду, – сказал Африканыч, глядя в ясные глаза буфетчика.

– Чего-с? – переспросил тот.

– Шоколаду горячего, – невозмутимо повторил Самсон Африканыч и брезгливо поморщился: – Да, и вытри стол, братец. А лучше – постели-ка свежую скатерку.

– Будет исполнено, – ответил буфетчик, но остался стоять.

– Ну, что стоишь? Исполняй! – приказал ему Неофитов.

– Я это, ваше высокоблагородие, насчет шоколаду…

– Что насчет шоколаду? – напустил на себя недовольный вид Самсон Африканыч.

– Так нету-с его.

– Что значит – нету?

– Извиняйте, конешно, господин хороший, но в нашем сортименте шоколаду сроду не бывало, – не очень бодро сказал буфетчик.

– Значит, сделай так, чтобы был, – безапелляционно промолвил Самсон Африканыч и демонстративно отвернулся в сторону, давая понять, что разговор окончен.

– Слушаюсь, – ответил буфетчик и, малость потоптавшись возле столика Неофитова, ушел. А еще через пару мгновений откуда-то из задних комнат за стойкой вылетел мальчонка-поваренок в картузе и драной бабьей телогрее. Верно, побег за шоколадом.

Таковое поведение не понравилось двум «деловым», что до того шептались, поглядывая в сторону Африканыча. Один из них, почти саженного росту и с плечами покруче, чем у атлета Карла Раппо, гастролирующего некогда в Москве, встал и подошел к Африканычу:

– Ты пошто, фраер залетный, бочку на нашего Петровича катишь?

– Фраера залетные на ветках сидят, клювами щелкают, – глядя прямо в глаза саженному, спокойно ответил Самсон Африканыч. – А ты, ботало, метлу попридержи и вали шеметом на свою кочку. Я тебя не кликал…

Деловой вначале ощерился зло, будто путник, увидевший на своей тропе подколодную змеюку. Казалось, из его раскрытого рта сейчас вырвется поток бранных слов, а затем последует и действие. В смысле, рукоприкладство и мордобитие с нанесением тяжких увечий. Месиловка, ежели «по блатной музыке». Однако на то «деловой» и был «деловым», дабы не кипишиться впустую. Западло это, господа мазурики. Вначале разобраться надобно, что к чему, а уж затем месить и бить в бубен. Или засмаливать. Тут уж как получится. Кроме того, взгляд залетного говорил саженному о том, что «чистый» посетитель «Каторги» хоть и похож на «бобра», но далеко не прост. И уж, конечно, не фраер…

– Складно поешь, прыц, – продолжал щериться саженный, правда, без явной злобы. – Чисто «музыкант». Обратник? «Зеленоногий»?

– «Зеленоногий», – ответил Африканыч. – Щас при деле, но не здесь. В Москве я на запретке. Да и не прыц я, так масть легла. Кореша путевые попались, обобрился. Хотя… тоже, бывало, в ланцах-дранцах хаживал, – соврал он.

– А где чалился? – поинтересовался саженный. Похоже, он почти поверил Неофитову, что тот «свой», но сей вопросик задать не мешало. Среди легавых волчар тоже, брат ты мой, «музыканты» попадаются. По фене ботают – мазы-мазурики за родного признают…

– Там, где полный колотун, – ответил Африканыч с якобы затаенной печалинкой.

– Ясно, – кивнул саженный. – И сколь?

Вместо ответа Неофитов поднял ладонь с разведенными в сторону пальцами: пятерик.

– Нехило, – резюмировал саженный. – Лады, уркач, звиняй. Обознался. Шнифты малость залил, вот и не расчухал, – не без нотки уважения добавил саженный. – А сюда пошто приканал?

– Человечка одного ищу, – просто ответил Африканыч, приглашая саженного присесть. – Мы с ним макли на пару делали. А после венчания мне аркан за Уральские горы, ему – на кичу. Вилы на нас у дворника были шибко острые, не вышло вола водить. Да и митрополит, вишь, строгий попался и на лапу не брал. Флегоны-шаферы ему больше в рот смотрели, нежели своими калганами думали. Болтун, правда, старался, из кожи лез. Так и за дело: ему столько барашек отстегнуто было, что и за пять лет не выслужить. – Неофитов вздохнул. Затем уже веселее добавил: – Теперь вот повидаться хочу с корешком своим. Надобность такая имеется.

– А как погоняло кореша твоего? – с интересом спросил саженный.

– Сизиф, – ответил Африканыч. – Знаешь такого?

– Не слыхал.

– Так может, корешок твой ведает? – кивнул Самсон Африканыч в сторону товарища саженного.

– Может, и ведает, – пожал плечами Саженный. – Ты, это, причаливай к нам. Потолкуем, покумекаем…

Подошел буфетчик Иван Петрович Кулаков, капиталец коего в ценных бумагах приближался к цифре 500 000, принес свежую скатерку. Постелили ее за стол «деловых», куда подсел Африканыч. На него же буфетчик поставил заказанный Неофитовым графин с водкой и пару каленых яиц на треснутом блюдце.

– А шоколад когда прикажете подавать? – уважительно спросил Самсона Африканыча будущий миллионщик и московский домовладелец. Правду сказать, Кулаков рассчитывал на то, что «деловые» образумят этого залетного и заносчивого господина, а оно вишь как получилось – за стол свой пригласили, уважение выказывают…

– Попозже, братец, – небрежно произнес Африканыч.

– Аферист? – со знанием дела спросил товарищ саженного, глянув на новенького.

– Точно в масть, – ухмыльнулся Неофитов. – Приятно иметь дело с умными людьми.

– Как тебя прозывают?

– Африканычем, – ответил Неофитов.

– Ты, похоже, правильный босяк, – сказал товарищ саженного. – Восьмерку не крутишь. Я это враз надыбал. В отличие от моего кореша, – уркаган мельком глянул на саженного. – Так что зла на него не держи. Лады?

– Давно проехали, – соглашаясь кивнул Африканыч.

– Ну, давай знакомиться. Копченый, – сказал товарищ саженного. – Две крытки, две каторги, отсюда и погоняло такое. А мой кореш, – Копченый посмотрел на саженного, – Кит. Такое вот погоняло. Мы шниферы.

– Лады, – сказал Африканыч, поочередно пожимая «деловым» руки.

– Что за дело у тебя?

– Кореша ищу. Сизифом кличут. Не слыхал? – спросил Неофитов, взяв графин и разливая водку по стопкам.

– Слыхал, – неопределенно ответил Копченый. – Когда я дал винта с Александровского острогу и сюда приканал, он мне и еще одному мазу шварц-вайсы нарисовал. Знатные получились бирки. От настоящих – не отличишь. Тебе он по такому же делу понадобился? Липовый глазок справить?

– Почти, – улыбнулся Африканыч.

Больше сей вопрос уркаганами не поднимался. Ну, ищет один человек другого, стало быть, надо ему. А «зачем да почему» – спрашивать не принято. За это и жало могут подрезать.

Выпили, закусили. Повели разговор о том, о сем. Дескать, времена настали для фартовых не лучшие, «работать» трудно, фараоны продыху никакого не дают, волки волками, всюду рыщут. Филеров после того, как государь-император Александр Освободитель зажмурился не по своей воле, расплодилось столько, что шагу ступить нельзя. Плюнешь – так, как пить дать, непременно попадешь в филера или топтуна. Недавно, мол, Степка Барабаш на Толкучке лопатник из скулы взял с росписью. Так замели через минуту. И хоть лопатник он успел скинуть, нашелся свидетель. Топтун. Он, оказывается, Барабаша не первый день пас, гнида сявая. Ну и упекли Барабаша в «каменщики»…

Африканыч с расспросами не торопил, тюльку не гнал, не суетился.

Выпили графинчик – он заказал другой. Внимания на него посетители «Каторги» теперь обращать перестали: коли «деловые» с ним толкуют по-мирному, стало быть – свой.

– Мы с Китом тоже за хребтом бывали, – разговорился Копченый. – По глупости засыпались. Пошли хату одну брать, гранда шибко крупная намечалась. Выставили шкифт без шуму, влезаем, – а там фараоны. Поджидают нас, верно, стукнул кто-то. Щас ведь этих стукачей среди сявок развелось кажинный второй, не считая каждого первого.

– Верно, как собак нерезаных! – поддакнул Кит.

– Ну, и повязали тепленькими. Повенчали нас с ним за хребет. По восьмерику на аркане. А когда тамошний кондер нам надоел, мы с Титом заточили копыта и нарезали винта. Как выбрались, про то сказывать не стану. И по сей час хлюпка в жилах стынет, как вспомнишь… Щас на Хитровке кантуемся, дуру гоняем, покуда гроши корячатся. Ну, а как закончатся – новое дельце кумекать станем…

Выпили, хрустнули солеными огурчиками. Петрович расстарался: выдал не из общей бочки, а из домашнего посола. Вот уж кто знал про всех да благоразумно помалкивал. Публика ведь к нему захаживает серьезная, знает, что за лишнее словцо можно и перо в бок схлопотать.

– Что же до Сизифа, – немного странно посмотрел вдруг на Африканыча Копченый, – то туточки он, недалече.

– Где? – удивленно спросил Неофитов.

– А вон, – указал Копченый на бритого мужика, что спал за столом, с которого пересел к «деловым» Африканыч.

– Он что, запивохин? – искренне удивился Неофитов.

– Есть такое дело. Почитай три недели уже не просыхает, – встрял в разговор Кит.

– А ты что же, не признал своего кореша? – остро глянул на Африканыча Копченый. – Ведь совсем рядом был…

– Не признал, – просто ответил Африканыч. – Как-никак десять годков не виделись.

– Ну так поздоровкайся с ним после долгой разлуки, – продолжая наблюдать за Неофитовым, сказал Копченый. – Он давно так тюмарит, авось разбудишь…

Африканыч кивнул и встал. Подошел к спящему Сизифу и потормошил за плечо.

– У-у, – пьяно буркнул спящий.

Неофитов потормошил сильнее.

– Ну, чо надо? – поднял голову Сизиф.

Какое-то время он смотрел на Африканыча, ни черта не понимая. Потом, когда его зрение более-менее пришло в фокус, на его лице изобразилось недоумение. Потом недоверие. Затем – удивление:

– Ты?

– Я, – ответил Неофитов.

– Африканыч?!

– Ну…

– Не может быть! Здесь? Каким ветром?

Сизиф, похоже, понемногу приходил в себя.

– Так, по твою душу, – расслабился Неофитов. А ну как Сизиф его бы не узнал? Копченый с Китом его бы на ремни порезали. «Однозначно», как выразился бы бессменный председатель клуба «Червонных валетов» Паша Шпейер.

Африканыч посмотрел на Копченого, в глазах которого уже не читалось недоверие, и сел за стол к Сизифу:

– Десять лет не виделись, а?

– Сколько, десять? – сморгнул Сизиф.

– Десять, – подтвердил Африканыч. – Что с тобой-то случилось?

– А-а-а, – протянул Сизиф. – Сошел с кругу…

– Что так?

– Работа у меня вишь, спе-ци-фи-щес-ка-я, – с трудом выговорил замысловатое словечко Сизиф. Он любил иногда поразить собеседника своими лингвистическими познаниями, особенно когда был подшофе. – Бирки беглым и беспашпортным мастерю, стены кабаков да трактиров расписываю, картинки всякие копирую, списки с икон. А за такую работу каковская оплата? Угощением, а паче – водочкой. Вот она и засосала…

– Лечиться пробовал? – поинтересовался Неофитов.

– А оно кому надо? – смерил старого товарища тяжелым взглядом Сизиф. – Мне – так и без надобности…

– Шоколаду-то когда прикажете подавать? – Краснорожий буфетчик Петрович вырос перед Африканычем, будто материализовался из пара и говора, коими густо был наполнен трактир.

– Сей час и подавай, – сказал Самсон Африканыч и глянул на Сизифа. – Мне и товарищу моему.

– Не, мне шоколаду не надо, – буркнул Сизиф. – Мне бы водочки…

Кулаков вопросительно посмотрел на Неофитова.

– Нет, – твердо произнес Африканыч, хмуро глянув на Сизифа. – Только шоколаду. Обоим. И рассчитай нас скоренько.

Взгляд Неофитова еще больше посмурнел, когда он увидел, как тряслись руки Сизифа, когда он подносил стакан с шоколадом ко рту. Такими руками не то что картину писать – спичку не зажечь.

– Давно пьешь? – тихо спросил Африканыч.

– Года четыре, – так же тихо ответил Сизиф. – Почти сразу, как из «каменщиков» откинулся… – Горячий шоколад пошел старому товарищу на пользу: лицо из серого обрело должный цвет и даже малость порозовело, в глазах появилась резкость. – Да ты не беспокойся, Африканыч, шварц-вайс тебе справлю такой, что комар носу не подточит, – заверил Неофитова Сизиф, приняв его вопрос за скрытый упрек. – Зря, что ли, я на Мясницкой в Училище живописи и ваяния столько лет обучался? Да и не в первый раз, чай, бирки «зеленоногим» рисовать…

– Мне не пашпорт нужен, – сказал Самсон Африканым. – У меня к тебе будет дело иного характера.

– Какого? – подался вперед Сизиф.

– А вот это не здесь, – почти одними губами сказал Самсон Африканыч. – Позже…

Откушав шоколаду, Неофитов рассчитался с Петровичем, кивнул «деловым» и, взяв Сизифа под локоток – потому как ноги того не очень-то держали, – вывел из трактира.

А на улице была весна, какая случается только в средней полосе России: с сильным ветром из дождя и снега, коим мстила людям агонизирующая зима. В переулке, недалеко от трактирной двери, на хилом деревце сидела ворона. Завидев выходящих из «Каторги» Сизифа и Африканыча, она придирчиво оглядела их не без укоризны и осуждающе громко прокаркала.

– И ты, лярва, туда же? – так отреагировал на ее карканье Сизиф. Горячий шоколад попал на старые дрожжи, и он слегка захмелел, как оно часто бывает с похмелья, когда слишком много пилось и очень скверно закусывалось. – Осуждать? На это все горазды. Дескать, непомерное питие отравляет разум и портит здоровье. Конечно, портит и отравляет… А ты вот лучше пойми ранимую душу художника! Тонкую и завсегда кровоточащую…

Сизиф посмотрел на Африканыча и продолжил монолог:

– А ведь я обучался в Училище живописи и ваяния вместе с Васей Перовым и Лариком Прянишниковым. Подавал большие надежды, как говорили мои учителя Алексей Кондратьевич Саврасов и Сергей Иванович Грибков. Говорили даже, что я талантливее их… Моя картина «Василий Шуйский» получила премию от Общества любителей художеств. А за работу «Сельский дьячок» я получил от Императорской Академии художеств большую золотую медаль. Понимаешь? – со слезой в голосе спросил Неофитова Сизиф. – Большую золотую медаль… А Перов на том же конкурсе получил от Академии за свою «Сцену на могиле» только малую золотую медаль. Малую! А сейчас кто Перов и кто я?! От оно как судьба распорядилась…

– Перов умер, а ты – жив, – сдержанно заметил товарищу Самсон Африканыч.

Сизиф вскинул голову:

– Жив? Это, – он двумя пальцами оттянул на груди некое подобие сюртука, которое одеждой можно было бы назвать с большой натяжкой, – это ты называешь жизнью? Да Вася живее меня! И будет жить в веках своими работами. И о нем будут знать и помнить. А я уже труп. Живой труп. И когда меня упрячут под землю, обо мне никто не вспомнит…

– Переставай ныть, – хмуро посмотрел на собеседника Африканыч. Настроение Сизифа крайне ему не нравилось, и он решил для себя, что не выпустит его из виду, покуда не поставит на ноги и тот не исполнит задуманное Севой. – И заживо хоронить себя тоже переставай. Жалеть себя мы все умеем. А вот взять себя в руки…

– Не надо нравоучений, Африканыч, – Сизиф неожиданно по-детски хлюпнул носом. – Купи лучше водки!

– Забудь об этом.

– И вообще, куда мы идем?

– Куда? – Взгляд Самсона Африканыча вдруг повеселел: – Куда мы идем, спрашиваешь… А в баню!

Глава 10. Письмо из Казани, или Второе предназначение

Пятьдесят четыре года – много это или мало? Конечно, ежели судить с точки зрения мироздания, так полвека – это меньше крупинки. Пылинка. Мгновение. А вот с позиции человеческой жизни, пятьдесят четыре года – это очень много. Обычно к этому возрасту с человеком уже произошло и случилось все, что должно было произойти и случиться и для чего, собственно, он и был рожден. К этому возрасту главное дело жизни обычно бывает уже завершенным, и последующие годы проходят как бы по инерции. Это как мяч или шарик, который кинули, и он покатился. Вначале он движется под воздействием примененной к нему силы; скачет, скатывается в ямки, преодолевает преграды и прочее. А потом, когда воздействие силы заканчивается, мяч или шарик какое-то время все равно, много или мало, но катится по инерции, покуда не остановится и замрет. А отсутствие движения есть смерть.

Главным делом и первым предназначением Михаила Николаевича был Кавказ. Все так называемое Второе Кавказское наместничество прошло под его единоначалием, и именно ему Россия была обязана миром на Кавказе.

Приказ о назначении наместником на Кавказ великий князь принял в декабре шестьдесят второго года, когда ему только-только исполнилось тридцать лет. Вместе с наместничеством Михаил Николаевич автоматически получил права главнокомандующего Кавказской армией, в коей должности официально был утвержден в апреле шестьдесят четвертого.

И вот – свершилось! Той же весной 1864 года начинается последняя военная кампания Кавказской войны, имевшей продолжительность в семьдесят девять лет. Сражения проходили на территории города Сочи, а решающее сражение, приведшее к окончанию войны, – у реки Годлик. Скоро была взята Навагинская крепость, приведшая к полной капитуляции горцев, и в мае шестьдесят четвертого года в селе Кбааде случился торжественный молебен, после которого великий князь Михаил Николаевич принял парад русских войск и провозгласил окончание Кавказской войны. Это был его триумф! Еще никому не удавалось усмирить вольнолюбивых горцев. Ему – удалось. За столь знаменательное событие Михаил Николаевич получил своего третьего Георгия, каковым очень гордился.

Надлежало строить мирную жизнь, хотя реформы старшего брата – императора Александра Николаевича Освободителя – на Кавказе шли туго. И это еще мягко сказано. Попробуй здесь поменять систему народного управления. Или провести судебную реформу. А как упорядочить административное деление Кавказа?!

Михаил Николаевич пробовал и проводил. И у него получалось. При нем окончательно были усмирены Чечня, Дагестан, Предкавказье и земли Западного Кавказа. Он учредил в 1866 году Сухумский отдел из абхазских земель. Через год образовал из причерноморских уездов особый округ – Черноморский. А еще через год из частей Бакинской и Тифлисской губерний образовал одну – Елизаветпольскую, с губернским центром Елизаветполем.

Он был хорошим наместником. Это признавали все, даже недоброжелатели, которых у прямого и честного Высочества вполне хватало. Михаил Николаевич не выдумывал ничего нового: старался придерживаться тех же традиций, за которые ратовали и его предшественники. То есть поддерживать во всем тех, кто принял подданство России добровольно, и делать упор на православное население Кавказа, верное Российской империи на всем протяжении столь долгой войны. Просто было больше внимания и понимания к проблемам Кавказа, и больше желания их решить, по возможности безболезненно, справедливо и тактично.

Его уважали. Как уважали и его супругу, Ее Высочество великую княгиню Ольгу Федоровну. Ведь она помогала Михаилу Николаевичу во всех его начинаниях. Помимо официальных обязанностей как супруги императорского наместника, Ольга Федоровна взяла на себя участие в делах благотворительных. На личные средства – как-никак она была Баденской маркграфиней и принцессой – Ее Высочество учредила в Тифлисе женское училище первого разряда, позднее переименованное в Первую Тифлисскую великой княгини Ольги Федоровны женскую гимназию. Потом была учреждена и прогимназия. При участии и частично на средства Ольги Федоровны существовала и первая осетинская школа для девочек. Созданная в 1866 году во Владикавказе, позднее, по распоряжению Михаила Николаевича как председателя «Общества восстановления христианства на Кавказе», школа была преобразована и принята под покровительство великой княгини Ольги Федоровны и стала именоваться Осетинским Ольгинским приютом. Так что супругу кавказского наместника было за что уважать.

* * *

С самого начала семидесятых годов на Балканах стало неспокойно. Турки выжимали из подвластных им земель и деревень все, что можно, до последних соков. А в начале 1875 года снова повысили налоги.

Сначала загорелось в Боснии. Началось все с демонстраций протеста против непомерных налогов, а закончилось девизом: «Долой османов!» Турки снизили налоги, да было поздно. Восстала вся Босния и Герцеговина – два королевства в самом центре Балкан. А потом вспыхнул противотурецкий мятеж в Болгарии – в апреле семьдесят шестого. Это была попытка сбросить османское иго, продолжавшееся четыре с лишком века. И попытка эта была потоплена в крови, которую реками стали выпускать из болгар и прочих славян «больные на голову» турки. Их звали башибузуки. Это были отряды иррегулярной пехоты, исполнявшие карательные функции. Они не жалели ни женщин, ни стариков, ни детей. Они вообще не ведали, что такое жалость.

Летом 1876 года сначала Сербия, а потом и Черногория поддержали, как писали официальные газеты, «своих балканских братьев» и объявили войну Турции. Но военная удача была не на стороне сербов и черногорцев. В августе войска сербов были разгромлены, страна обескровлена. Правительство Сербии попросило у Турции прекратить на месяц военные действия, с тем чтобы подготовиться к последующим мирным переговорам. Однако османы выдвинули столь кабальные условия, что переговоры не состоялись. Через месяц военные действия возобновились. Сербия терпела одно поражение за другим. И тогда Россия предъявила Турции ультиматум: в 48 часов прекратить ведение войны. Османы подумали – и согласились. Ведь в Российской империи началась мобилизация для формирования 20 новых дивизий.

Затем начались затяжные переговоры о мире, которые Турция в конечном счете сорвала. В апреле 1877 года был обнародован Манифест государя императора Александра Николаевича об объявлении войны Турции, и в мае русские войска под командованием великого князя Николая Николаевича вступили на территорию Румынии, а в июне форсировали Дунай.

Его Высочество великий князь Михаил Николаевич, став главнокомандующим на Кавказском фронте, дал приказ перейти османскую границу в самый день объявления войны, 12 апреля. Турки оказались не готовы к отражению атаки. Отступление их войск было массовым, однако к осени они смогли остановить продвижение Кавказской армии и даже начать контрнаступление. Таковое положение дел встревожило великого князя, и Михаил Николаевич вместе со своим начальником штаба и командующим корпусом генерал-лейтенантом Обручевым прибыли на фронт и взяли на себя стратегическое, тактическое и практическое руководство военными операциями. С этого момента начинается также подготовка к нанесению сокрушительного удара по туркам.

Он случился осенью. Причем выражение «весьма успешно» будет не полностью отражать картину страшного поражения, понесенного османами: в начале октября в бою на Аладжинских высотах турецкая армия была полностью уничтожена, потеряв только убитыми пятнадцать тысяч человек. Все те, кто остались от армии Мухтар-паши, бежали без оглядки, бросив всю свою артиллерию.

Ровно через неделю после этой блестящей победы великий князь Михаил Николаевич был удостоен получением четвертого ордена Святого Георгия 1-й степени. «За разбитие наголову Кавказскими войсками, – как гласил приказ государя-императора, – под личным предводительством Его Высочества армии Мухтара-паши в кровопролитном бою 3 октября 1877 года на Аладжинских высотах и принуждение большей части оной сложить оружие».

Через несколько дней Михаил Николаевич отбыл в Тифлис исполнять обязанности не только главнокомандующего, но и кавказского наместника. Жена и дети встретили его как героя. Собственно, таковым он и был в этой войне, которая после поражения Мухтар-паши пошла на убыль. Остальное довершили на Кавказе отряды генерал-лейтенанта Лазарева и генерала от кавалерии Лорис-Меликова, взяв Карс и блокировав Эрзерум, взять который не удалось. Армия же великого князя Николая Николаевича после ряда неудач взяла Плевну, Софию и Адрианополь, где в январе 1878 года и были подписаны предварительные мирные условия с Турцией.

В феврале в Сан-Стефане был заключен предварительный мирный договор, а летом в Берлине заключен мир. России по нему отошла южная часть Бессарабии, потерянная в результате неудачной Крымской войны, и Карская и Батумская области, населенные армянами и грузинами, коими надлежало опять-таки заниматься наместнику Кавказа.

Он и занимался. Покуда кавказское наместничество было вновь не упразднено, а сам великий князь не был отстранен от должности наместника и главнокомандующего, то бишь дела, ставшего основным во всей его жизни. Вот тут-то, судя по всему, и должна была начаться та самая инерция в человеческом понимании, без особых треволнений и событий. Так оно, верно, и было бы, ежели б не Ольга Федоровна. Она, несомненно, была его вторым предназначением. Ну, и еще дети.

Это была любовь. И уважение. И дружба. Максимум, что возможно между мужчиной и женщиной, если учесть, что это представители двух совершенно разных племен. А может, и особей, пришедших на землю из абсолютно непохожих миров.

– Моя Олюшка, – так Его Высочество звал свою супругу.

– Мой рыцарь, – так Ее Высочество называла своего мужа.

Великий князь и вправду чем-то был похож на рыцаря – высок, статен и великодушен. Достоинство и честь – эти слова не были для него пустым звуком. Хотя время вносило свои коррективы в эти два понятия.

Ну когда, скажите на милость, столбовой дворянин не брезговал заниматься торгашеством? Всегда брезговал. Во все времена. Кроме нынешних. Даже князья-Рюриковичи заводили торговые предприятия, чтобы ковать денежку. Особенно преуспели в сем деле Голицыны – род весьма многочисленный, коими (прости господи) хватило бы вымостить дорогу от Петербурга до Москвы.

А отношение к женщинам? Оно все более и более становилось потребительским. И ежели дело пойдет так и далее, то скоро уважение к женщине как к божественному созданию сойдет на нет, что нанесет непоправимый удар по семье как основе государства, цементирующей его. А семья – это свято…

В общем, Михаил Николаевич был настоящим рыцарем. В классическом значении этого слова и понятия. И потеряв одно свое предназначение, он обрел второе, в лице Олюшки. А великая княгиня еще более утвердилась в своем единственном предназначении. И заключалось оно в ее муже и ее семье.

Так они и жили после 1881 года. Счастливо, потому что правильно. И правильно, оттого что счастливо. Так счастливо, аж завидки берут…

* * *

Письмо Лихачева вместе с прочей корреспонденцией принес великому князю на серебряном подносе его камердинер Матвей Ферапонтыч. Так звала старого отставного фельдфебеля вся прислуга петербургского дворца Его и Ее Высочеств. Так звал его весь «двор», что располагался в бывшей усадьбе сенатора Балка на Миллионной улице. И так звали отставного фельдфебеля в семье великого князя.

Он прочел письмо за завтраком. Отложил. Потом внимательно прочел еще раз в кабинете. Почему? Да потому, что письмо это было не совсем обычным. Вернее, столь необычным, что такого рода писем он еще никогда не получал. В нем не просили помочь в каком-либо деле, похлопотать перед государем об увеличении пенсиона вдове офицера или устройстве юного отпрыска в элитный гвардейский полк. Не напоминали о заслугах перед Отечеством с вполне прозрачным намеком, что не мешало бы за оные заслуги пожаловать, на худой конец, хотя бы орденом Святого Владимира такой-то степени. В сем письме автор оного предлагал купить у него картину. Весьма старинную и ценную. За вполне приличную сумму в сто восемьдесят тысяч рублей. Когда великий князь прочел его за завтраком, письмо показалось ему нагловатым, а автор – человеком беспринципным и бестактным. Ведь предлагать коммерческую сделку ему, председателю Государственного Совета империи, было, по крайней мере, неделикатно. Когда же Михаил Николаевич стал читать его в кабинете, он нашел, что письмо вполне приличного и уважительного содержания и имеет вполне приемлемое предложение чисто делового характера. Что ж, коммерческая выгода была нынче в почете и владела умами многих. Сие диктовало время, наступившее в Российской империи, и с этим можно было соглашаться, можно было не соглашаться, но отмести, как малозначащий факт, нельзя: само существование людей в империи теперь пропитано служением идолу – Золотому Тельцу.

Начиналось странное письмо следующими строками:

«Ваше Императорское Высочество,

Михаил Николаевич.

Не будучи знакомым с Вами, все же смею писать к Вам, Ваше Высочество, и вот по какой причине. Будучи страстным собирателем старины, в том числе и произведений художественной живописи старых мастеров…»

Далее на полутора страницах собиратель старины Лихачев описывал свои коллекции и как они ему достались, в том числе и коллекцию картин. В ней было немало произведений живописи, которые являлись весьма ценными и украсили бы выставочные залы Лувра или Эрмитажа. Среди этих картин – что наиболее привлекло внимание великого князя – имелись две картины великого мастера эпохи Возрождения Тициана Вечеллио де Кадоре. И одну из них, а именно «Портрет Карла V», собиратель старины из Казани предлагал у него купить.

«Все сопроводительные бумаги, удостоверяющие подлинность картины, у меня имеются и будут предоставлены Вашему Высочеству вместе с самой картиной», – писал собиратель старины. На вырученные же от сей сделки деньги, от которой он не имел намерения, по его собственным словам, получить личной выгоды, сей Лихачев рассчитывал открыть в Казани публичный общедоступный музей, «дабы всякий желающий мог приобщиться к настоящему искусству». Что было весьма похвально.

Михаил Николаевич, вторично прочтя письмо, отложил его и задумался. Весьма любопытное предложение. Картина Тициана будет великолепным подарком на именины Олюшки. В связи с этой Екатеринбургской научно-промышленной выставкой, на открытие которой он приглашен и дал согласие прибыть, он будет в Казани дважды, и в один из приездов вполне может нанести визит этому Лихачеву. Якобы для осмотра его коллекций, о коих весьма наслышан. Ведь о покупке Тициана великим князем всем и каждому знать не обязательно. Как не обязательно знать покуда и Олюшке – он улыбнулся при упоминании любимой супруги – об этом подарке. До сентября, когда будут ее именины.

Итак, решено!

Глава 11. Сизифов труд, или «Карл Пятый» ныне в цене

Сизиф родился в Мещанской слободе на Первой Мещанской улице в московской мещанской семье выходцев из Польши, то бишь пленных поляков, некогда насильно поселенных в Москве и пожелавших в ней и остаться. Матушка и батюшка нарекли его при рождении Константином. С этим именем он и был крещен в приходской церкви во имя Адриана и Натальи, что на Троицкой дороге, в 1841 году.

До срока жил Константин, как и все московские мальчишки, согласно родительскому уставу, а в 1856 году был отдан отцом в Московское училище живописи и ваяния. Уж больно здорово рисовал Костя лица людей, схватывая ту черточку характера, которая в человеке была доминирующей.

– Эко у тебя Клавдея Никифоровна получилась похожа, – говорила матушка Константина, глядя на его рисунок в тетради, специально для этого купленной. – Мегера, она и есть мегера.

Хотя ничего явно мегеристого в рисунке не было. На первый взгляд. Разве что жесткие складочки возле губ. Но этого в рисунке Константина хватало, чтобы сделать такое заключение об их соседке.

– Семка-то Козурин как вылитый, – похвалил отец сына за рисунок, сделанный на сослуживца, как-то побывавшего у них в гостях. – Сразу видно любителя закладывать за воротник.

С этой тетрадью и пошел Константин в Московское художественное училище. И его приняли.

Годы в училище были его лучшие годы. А потом он познакомился с людьми, дружбу с которыми водить бы не следовало, но с ними было весело и интересно. А главное, денежно!

Как-то на спор Константин один в один подделал заковыристую подпись старосты Мещанской управы. Веселым людям такой талант в их новом друге понравился, и однажды они попросили Константина скопировать один старинный документ о дворянской привилегии. Костя сделал его за несколько часов. И неожиданно для себя получил за это пятьдесят рублей. Самая же дорогая его картина, проданная одному купчику, стоила семь рублей, и писал он ее две недели.

Страха не было. Поначалу он, конечно, испытывал нечто подобное мукам совести. Ведь он – художник первого класса, каковое звание ему было присвоено через два года после окончания Училища живописи, а занимается невесть чем. И – зачем же обманывать самого себя – его занятия противозаконны и уголовно наказуемы!

Однако скоро это чувство прошло. Ведь он был молод, хотел жить. А жить – означало иметь деньги. Каковые у него стали водиться, когда он начал выполнять заказы веселых людей, с коими ему было интересно. Особенно Костя сошелся с Самсоном Неофитовым, дворянином, который время от времени подбрасывал ему непыльную работенку, на результаты от которой можно было жить весьма неплохо, мало в чем себе отказывая.

Так прошло несколько лет. Картины писать он забросил – так, если только бывал какой заказ сделать копию полотна известного мастера или его вариацию. Вот это было интересно. Впрочем, подделать банковский билет или доходную бумагу, да так, чтобы от подлинной ее не отличил бы и специалист, было не менее интересно и увлекательно. Ну и прибыльно, конечно.

Как-то после одного из таких дел к нему на квартиру, которую он снимал на Арбате, пришел частный пристав с квартальным надзирателем и двумя агентами Сыскного отделения. Они показали ему ордер, по которому прокурор разрешал произвести в его доме обыск и в случае нахождения улик, подтверждающих его противузаконные деяния, – произвести арестование. Улики были найдены: заготовки гравюр для фальшивых акций и ценных бумаг, наличие поддельных пашпортов и соответствующий для их производства инструментарий. И Костю повели в следственную тюрьму, откуда после судебного разбирательства, определившего ему два года и восемь месяцев тюремного заключения, его отправили прямиком в губернский замок.

С полгода он просидел там без дела, а потом через подкупленного охранника (с ним снесся Самсон Неофитов) организовали подпольную фабрику фальшивых бумаг прямо в его «хате».

– На воле с ног собьются, разыскивая, кто мастырит фальшивки, – усмехался Африканыч. – А здесь, в тюрьме, никто искать не станет.

Идея эта была в духе «Червонных валетов» и понравилась Сизифу. В то время его уже так величали. Почему Сизиф? Да потому что все, что он делал, было неполезным трудом. Ведь все это понимали, в том числе и сам Константин. Вот если бы он писал портреты и пейзажи, такого прозвища никогда бы не получил…

– Говори, какой тебе нужен инструментарий? – спросил Африканыч, когда его идея была одобрена Сизифом.

Константин перечислил все, что ему требовалось.

– Через два дня получишь, – заверил его Африканыч.

И он сдержал слово. Через того же подкупленного охранника Сизиф получил все, что ему было необходимо для производства фальшивок, и деньги, которые позволили ему перевестись в отдельную камеру.

А потом пошли заказы. Почти два года придуманная Африканычем система работала без сбоев. Материал для производства фальшивых ценных бумаг и пополнение необходимым инвентарем и инструментарием происходило путем переправки в острожный замок с партиями чистого белья. А через несколько дней исполненный заказ возвращался обратно, с партией уже грязного белья. Система работала подобно брегетовским часам, покуда председатель клуба «Червонные валеты» Паша Шпейер не провернул аферу с продажей губернаторского дворца заезжему английскому лорду.

Сыскное отделение стало копать (и как копать!), не пропуская ни одной детали, что в розыскном деле совсем не последнее дело. И докопались до многого, включая наличие в Москве подпольной фабрики по подделке ценных бумаг. Да такого качества, что в их подлинности не сомневались не только специалисты-криминологи, но и ушлые банковские служащие.

– Узнать! Все и подробнейшим образом, где эта фабрика располагается, кто в ней работает и всех лиц, причастных к ней! – таков был приказ начальника Сыскного отделения своему помощнику.

Тот узнал и сообщил своему шефу, что фабрика по подделке ценных бумаг, причем любых и всякого достоинства, размещается в губернском острожном замке. Иначе – в тюрьме, где преступники должны отбывать наказание, но отнюдь не продолжать совершать противузаконные деяния, оставаясь безнаказанными.

Это был удар! Подпольная фабрика – в тюрьме. Но каким образом?

– С воли, – немедленно последовал ответ помощника. – Все необходимые для производства фальшивок материалы и инструментарий тюремный мастер или мастера получают с воли. Причем по первому требованию и в самые кратчайшие сроки…

Стали искать подходы к преступникам, в частности к тем, кто действует на воле. А потом удалось внедрить в преступную среду своего тайного агента. Оказалось, что производством фальшивых ценных бумаг занимается целая преступная шайка, часть которой находится на воле, а часть – в тюрьме. И выпуск поддельных ценных бумаг буквально поставлен на поток. Судя же по нахальству и дерзости, это дело рук «Червонных валетов».

Появилась возможность убить одним ударом двух зайцев: раскрыть шайку изготовителей фальшивых ценных бумаг и, что было крайне немаловажно, угодить его высокопревосходительству князю Владимиру Андреевичу Долгорукову, собрав компромат на преступную деятельность «Червонных валетов».

Московское сыскное отделение с новыми силами принялось за работу. Тайный агент, втершийся в доверие к фальшивомонетчикам, что находились на воле, добился того, что его познакомили с главным организатором аферы по производству фальшивок. Им оказался молодой московский дворянин и известный в Первопрестольной красавец и ловелас Самсон Неофитов. Африканыч в новом своем знакомце провокатора не признал и спросил, чем может ему помочь.

– Я бы хотел, чтобы на моем векселе появилось еще несколько нулей, – ответил агент и протянул Неофитову выданный Сыскным отделением настоящий вексель на сто рублей.

– Сколько? – спросил Самсон Африканыч.

– Что «сколько»? – не понял агент.

– Сколько вы хотите добавочных нулей? – усмехаясь, спросил Неофитов. – Один, два, три?

– Два! – выпалил агент. – Но в десяти экземплярах.

– Хорошо, принято, – по-деловому ответил Неофитов и принял из рук агента вексель.

С этого самого времени топтуны не спускали с Африканыча глаз. И с тех, с кем он встречался. Даже с его многочисленных женщин. Было выявлено, что векселя с партией чистого белья были переправлены в острожный замок зашитыми в обшлаг мужской сорочки. Через трое суток они вернулись обратно, уже зашитыми в грязное белье. И стоить они стали не по сто, а по десять тысяч рублей. Подделки были выполнены настолько мастерски и качественно, что служащий банка, куда в качестве эксперимента понес вексель агент, чтобы его обналичить, никакой подделки не обнаружил и уже был готов выплатить деньги.

Это был значительный успех. Теперь надлежало узнать, что за мастера-умельцы или умелец столь нахально действует в стенах тюрьмы. Вскоре узнали. Ибо у Сыскного отделения получилось завербовать в свои тайные агенты одного из арестантов губернского острожного замка, пообещав ему скорое освобождение. Тот, в свою очередь, тоже расстарался и сумел вычислить Сизифа и то, как он связывается с волей. Подтвердилось участие в этом деле и «валетов», в частности Самсона Неофитова…

Суд над «Червонными валетами» и Сизифом должен был состояться через рекордно короткий срок. Однако за день до судебного следствия неожиданно подвергся нападению громил тайный агент Сыскного отделения: в утро суда он был найден на набережной Яузы с перерезанным горлом, без портмоне, ботинок и штанов. Произошедшее преступление указывало на рядовое ограбление. А потом неожиданно, уже по дороге в здание суда, стало плохо с арестантом-доносчиком, которого вместо судебной залы отвезли в больничную палату, где он и скончался в страшных судорогах и непрекращающихся до самого последнего вздоха конвульсиях. При вскрытии трупа капорника – то есть предателя и доносчика – было констатировано отравление смертоносным ядом, что и нашло свое отражение во врачебном заключении, представленном на суде. Естественно, следователи Сыскного отделения объединили эти два происшествия в одно дело, связанное с физическим устранением свидетелей…

Поначалу прокурор грозился обеспечить Африканыча и Сизифа бессрочной каторгой. Потом – тюремным сроком с лишением прав и состояния, потому как обвинение им было выдвинуто тяжелое: участие в афере с изготовлением фальшивых ценных бумаг и соучастие в двойном убийстве. Только вот с доказательной базой вышел настоящий конфуз. Ведь с отсутствием двух основных свидетелей дело против Африканыча и Сизифа стало попросту рассыпаться.

Неофитов про Сизифа молчал, изображал неподдельное удивление, делал невинные глаза, а время от времени благородно негодовал против предъявляемых ему обвинений. Естественно, он не имеет никакого отношения к смерти агента Сыскного отделения и тем более отравлению продажного арестанта. И что бы там ни говорил и ни требовал прокурор, его причастность к этим смертям надо еще доказать, на что у стороны обвинения нет даже и мало-мальских намеков. Да и алиби на момент убийства агента Сыскного отделения у него стопроцентное. Ведь Самсон Африканыч находился в то время в доме у своей невесты, Лили, что означенная невеста может при необходимости безотлагательно и клятвенно подтвердить.

Ну и, конечно же, он, Самсон Африканыч Неофитов, не является ни руководителем, ни исполнителем шайки фальшивомонетчиков. Соответственно, не ведает, кто в ней состоит, и, более того, никогда о таковой не слышал, и уж тем более не принимал в ней никакого участия, ежели она и существует. А если у обвинителя имеется иное мнение, то пусть он обоснует его неопровержимыми фактами и прямыми свидетельскими показаниями.

Что же касается клуба «Червонные валеты», то это простой картежный клуб, где собираются любители карточной игры, которой, увы, привержен и он, Самсон Неофитов. Имеются ведь клубы любителей игры на бильярде. Есть клубы собаководов. Существуют охотничьи клубы, клубы любителей старины и даже клубы собирателей марок, то есть филателистов. Почему же не иметь место клубу любителей карточной игры? И что в этом такого уж особенного?

Однако на Самсона Африканыча Неофитова все же имелся подтвержденный и неопровержимый криминальный материал. Достаточный, чтобы упечь его в Сибирь вместе с остальными восемью «валетами» на приличное количество лет.

Сизиф же получил дополнительно к небольшому неотсиженному сроку еще шесть годочков. И вышел на свободу в начале восемьдесят третьего. Выйти-то вышел, однако тех, с кем он когда-то «работал», уже не было. Запропали невесть куда веселые люди. Клуб «Червонные валеты» перестал существовать. Да и Москва стала иной. И тоска стояла от всего этого невообразимая.

Куда прикажете податься? И что делать? Писать картины по пятигривенному или рублику за полотно? В лучшем случае за трешницу? Днями и ночами стоять за мольбертом, чтобы потом иметь возможность пару раз отобедать в приличном трактире? А шиш с маслом не хотите?

И пошла житуха – не приведи Господь. Водочка опять же. На сем предмете сошелся Сизиф с бывшим своим учителем, известным художником Алексеем Кондратьичем Саврасовым. Тем самым, который писал «Грачи прилетели». Ну, может быть, еще «Пейзаж с рекой и рыбаком» и «Вид на Кремль от Крымского моста». Саврасов тоже был воспитанником Училища художеств и ваяния, к тому же какое-то время ходил в нем педагогом, и Сизиф знал о нем не понаслышке. Потом Алексея Кондратьевича выперли: какой педагог, прости господи, из оборванца-пьяницы?

Когда они стали вместе артельничать, Алексей Кондратьич только что закончил тридцатую вариацию своих «Грачей», которую продал за красненькую. И впал в «русскую болезнь». Вообще, талантам на Руси трудно – питие губит. И осознание неоцененности. Последнее – просто смерть для художника…

После запоя, пропив все до исподней рубахи и нательного креста, подрядился Алексей Кондратьич расписывать некий кабак на Сретенке за водку и столование, где уже работал Сизиф. За то же самое вознаграждение. Жил Сизиф на Хитровке, в одноместном нумере, за который задолжал уже прилично и из какового его со дня на день могли вышвырнуть, как шелудивого пса. И Саврасов, после очередного возлияния, привел его к своему товарищу Грибкову, художнику, работающему по стенной живописи в церквах, у которого обретался на правах приживалы-иждивенца, сменив перед этим несколько гостиниц и дешевых меблирашек.

– А примет он? – с тревогой спросил Сизиф, потому как знал по училищу, что Грибков хоть и доброжелателен к людям, но строг.

– Сергей Иванович-то? – пьяно переспросил Саврасов. – Непременно примет. Ты его просто плохо знаешь. Это… Это душа-человек!

Душа-человек тоже окончил курс в Московском училище художеств и ваяния. Правда, много раньше Сизифа. По происхождению был Грибков мещанином из города Касимов, и как оказался в Москве – никогда не рассказывал.

По окончании училища получил он значительную премию за картину «Ссора Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем». За свои исторические картины получил Сергей Иванович несколько денежных премий – уже от Общества любителей художеств – и купил большой двухэтажный дом у Калужских ворот, в котором, помимо сдаваемых в наем квартир, завел большую мастерскую живописи с пятью-шестью учениками. Сам он занимался по большей части расписыванием церквей, от чего денежку имел небольшую, но стабильную. И никогда не прерывал дружбы со своими товарищами-художниками, бескорыстно помогая тем, кто нуждался.

Наемные квартиры в доме Грибкова снимали художники, актеры, цеховые, мастеровые, прачки и прочая беднота, вносившая плату за квартиры весьма нерегулярно. А Сергей Иванович не особо и требовал. Ну не умел он просить за себя. А вот за других – пожалуйста. Всем доставало места в его большой мастерской. Помимо учеников, на его харчах проживало еще несколько художников, по большей части приезжих, которые искали работу в Первопрестольной. Жил в худые для него времена знаток купеческого быта художник Николай Неврев. Живал по нескольку недель портретист Василий Пукирев. Не раз дневал и ночевал в мастерской Сергея Ивановича Грибкова бывший крепостной крестьянин Петр Шмельков, жанровый бытописатель и график. И на долгие месяцы останавливался в его мастерской Алексей Кондратьевич Саврасов, товарищ и друг Грибкова. Сергей Иванович Саврасову был всегда рад, во всяком его состоянии жалел его, и ежели Алексей Кондратьич находился на стадии выхода из запоя, то вел его в баню, покупал чистое платье и начинал отрезвлять. В мастерской Грибкова Саврасовым было написано несколько работ, высоко оцененных художественными критиками. А две из них даже приобрел известный собиратель русского художественного искусства Павел Михайлович Третьяков для своей галереи, чему немало способствовал сам Сергей Иванович. Так вот, к этому-то душе-человеку и привел Алексей Кондратьевич Саврасов Сизифа.

– Знакомься, Сергей Иванович, – немного театрально произнес он, представляя своего нового товарища и стараясь казаться не сильно пьяным, чего Грибков не выносил на дух. – Это – Сизиф. Наш брат, художник. И ему тоже, как и мне, негде жить…

– Кажется, я вас помню по училищу… Как, простите, вас зовут? – спросил Сергей Иванович.

– Константин Власьевич Костолевский, – ответил Сизиф.

– Он не так давно из каталажки вышел, – протянул Саврасов. – И жить негде, понимаешь…

– Да? – с интересом посмотрел на Костолевского Сергей Иванович. – Вы сидели в тюрьме?

– Сидел, – просто ответил Сизиф.

– И сколько, позвольте полюбопытствовать?

– Годочков-то? – спросил Сизиф.

– Да, – ответил Грибков.

– Сначала два года восемь месяцев, а затем влепили еще шестерик на аркане, – посмотрел в пол Сизиф.

– Что значит «на аркане»? – продолжал любопытствовать Сергей Иванович. Ибо для тех, кто не сиживал в тюрьмах и не чалился на каторге, сия тема являлась почти всегда привлекательной. Ведь неизвестное завсегда манит…

– По приговору суда. А еще у нас говорят – не в тюрьме, а на киче, или у хозяина, – хмуро добавил Сизиф.

– Ну, и как там… у хозяина?

– Хреновато, – ответил бывший арестант Костолевский. – Попадать не советую.

– Я, знаете ли, покуда в тюрьму не собираюсь, – ухмыльнулся Грибков. – Не за что.

– Я тоже, сударь, не собирался…

– Понял, – пристально глянул поверх очков на Сизифа Сергей Иванович. – Располагайтесь тут покуда. Ты, Алексей Кондратьич, покажи здесь все Константину Власьевичу, расскажи. – Грибков снова глянул поверх очков на Сизифа. – А я велю ужин вам приготовить…

Так Сизиф остался у Грибкова. Хороший был мужик Сергей Иванович, правильный. И уж точно не жлоб. На киче жлобов ужас как не любили. Почти как фараонов или стукачей. Ведь что помогает выжить на кичеване? Взаимовыручка. Сегодня ты с товарищем куском хлеба поделился, а завтра товарищ тебя папиросочкой угостит. Без этого – никак. Кранты без этого, одним словом.

Когда Сизиф не пил, то расписывал трактиры и кабаки. Перетирал вместе с учениками Грибкова краски, а то позировал им натурщиком. Тоже какая-то денежка… Иногда помогал Сергею Ивановичу расписывать стены и купола в церквах. Даже написал пару пейзажей, подле одного из которых долго и в большой задумчивости стоял Грибков. И потом отошел с печалью в глазах. Это был пейзаж «Гроза в лесу». Наверное, следовало бы назвать картину «Гроза в чаще», поскольку в пейзаже была изображена мрачная, нехоженая лесная чаща, где не ступала нога человека. Воздуха в картине было столь мало, а заросли чащи столь переплелись сырыми ветвями деревьев, листьями кустов и высокой травы, что пройти здесь зверю или человеку было попросту немыслимо. От изображенного на картине веяло такой всепроникающей влажностью и явной духотой, что становилось трудно дышать. Ни единый порыв ветра, обычно сопровождающий грозу, не проникал в эти нехоженые чащобы. Жизнь здесь как бы замерла. И лишь в высоких кронах деревьев, подсвеченных вспышками молний, чувствовались какая-то жизнь и движение…

А потом Сизифу подфартило. Совсем недавно, всего-то шесть недель назад. Какой-то заезжий фраер – похоже, из провинциального губернского города – заказал ему копию тициановской картины «Портрет Карла V». Той, на которой король изображен в латах. И посулил двести рублей, если картина будет скопирована в точности. То есть в стиле и манере тициановского письма.

– Мне надо, чтобы ее невозможно было отличить от подлинной даже знатоку живописи эпохи Возрождения, – серьезно заявил заказчик, выказывая некоторые знания в истории и культуре. – Только в том случае, сударь, вы получите означенный гонорар.

Фраер, похоже, знал, к кому обратиться. Сизиф уже не единожды занимался подобными поделками, ведь именно к копированию у него имелся исключительный талант. Только вот откуда приезжий узнал об этом…

Костолевский исполнил картину исключительно точно. Причем использовал специальные краски, какими пользовались в эпоху Возрождения, и грамотно состарил холст. Так что никаких претензий у заказчика к исполнителю не возникло, как он ни старался. И Сизиф положил в карман две сотенных купюры, которые к встрече его с Африканычем в трактире «Каторга» были уже пропиты. До последнего рубля.

* * *

Что в первую очередь делают с человеком, когда его хотят протрезвить и вывести из запоя? Слегка похмеляют, заставив съесть горячего, хотя бы самую малость, и ведут затем в баню.

Африканыч похмелять Сизифа не стал, но по дороге в баню все же прикупил незаметно для него чекушку очищенной. Дабы после, когда Сизифа станет колотить, плеснуть ему малость под горячую и острую закуску. В качестве лекарства…

Перед самой баней – а Африканыч повел Сизифа в бани на Покровке – они зашли в магазин готового платья недалеко от Троицкой церкви, и Неофитов купил Сизифу все, начиная от нижнего белья и кончая демисезонным пальто и шляпой.

– Пошто такие траты? – с долей непонятной для Самсона Африканыча печали поинтересовался Сизиф, начинающий понемногу приходить в себя. – Кто я тебе, брат? Сват?

– Ты мой старый товарищ, – ответил ему на это Неофитов. – Кроме того, дело, которое мы собираемся тебе поручить, требует чистоты в мыслях и не исполняется в рубище.

– Кто это «мы»? – подозрительно спросил Сизиф.

– Я, Сева Долгоруков, Граф и Старик, – посмотрел на старого товарища Африканыч.

Тот вскинул голову и удивленно спросил:

– Вы что, снова все вместе?

– Вместе, – коротко ответил Неофитов.

– А что за дело?

– Картину одну надо написать. Под старину. То бишь сделать копию работы одного известного старого мастера. Да так, чтобы комар носу не подточил. Сможешь?

– Смотря какого мастера, – подумав, ответил Сизиф.

– Тициана.

– Опять?

Этот вопрос удивил Африканыча:

– Что значит, опять?

– А то, что я не столь давно уже подделывал одного Тициана, – ответил Сизиф.

– Ну и как, получилось?

– Лучше не бывает. От настоящей не отличишь! – ответил он не без гордости.

– Вот и славно, – не придал особого значения этому факту Африканыч. – Значит, тебе и кисти в руки.

– Я мог бы написать Тициана и в прежней одежде. И не обязательно было покупать мне новую…

– Мог бы, – согласился Неофитов. – Но в хорошем чистом платье ты сделаешь работу еще лучше.

Самсон непонимающе уставился на Африканыча.

– Что, не разумеешь? – спросил Неофитов.

– Честно говоря, не очень, – ответил Сизиф. – Какое отношение имеет одежда к творчеству?

– Я бы сказал – большое, – ответил Самсон Африканыч. – Платье, мой друг, – он посмотрел на Сизифа, как смотрит на уроке учитель на ученика, – имеет отношение ко всему. По одежке, как говорится, встречают. С тобой иначе разговаривают и тебя иначе принимают, когда ты одет в чистое и дорогое, нежели в залатанное и грязное. Но главное – платье, в которое человек одет, накладывает отпечаток на его поведение и даже характер.

– Как это?

– А так! К примеру, ежели я одет в рубище, мне ничего не стоит сморкнуться на улице через ноздрю…

– Не рассказывай мне сказки. Ты никогда не позволишь себе сморкнуться через ноздрю – ни на улице, ни еще где-либо, даже если будешь наедине сам с собой. И в чем бы ты ни был одет, – перебил Африканыча Сизиф. – Да и не ходил ты никогда в драном.

– Черт, да ты выслушай сначала! – недовольно воскликнул Неофитов. – Я же сказал: к примеру. Скажем, это буду не я, а другой человек. В рубище ему не составит никакого труда сморкнуться через ноздрю. Какой с такого культурный спрос, согласись? Какое комильфо или не комильфо? А ежели он, скажем, будет одет во фрак или в «визитку», то подобного просто не позволит себе сделать. Платье, что на нем, не разрешит ему сморкнуться через ноздрю прилюдно. Согласен?

– Пожалуй, что так, – задумавшись, ответил Сизиф.

– Ну вот… Так же и с делом. Любым! «Авось» да «сойдет» станут неприемлемы, если исполняющий это дело будет уважать себя. А самоуважение невозможно, ежели на тебе лохмотья…

Сизиф промолчал, мысленно соглашаясь.

Бани были великолепны. Вообще, очищение тела всегда связано с неким духовным очищением. Очищением от скверных и пагубных мыслей. И не случайно после бани чувствуется облегчение. Как будто, смыв с себя грязь, ты еще сбросил целый груз скопившейся в тебе дряни, гнущей к земле.

На той же Покровке, в самом ее начале, они сняли в одном из доходных домов хорошую квартиру в пять комнат: гостиной, двумя спальнями, библиотекой (она же кабинет) и столовой. Надо же было где-то жить и Неофитову. Затем вернулись на Хитровку, и Сизиф вынес из своей тамошней конуры все, что имелось и было необходимо для работы. Взяли извозчика и отправились домой. А потом весьма плотно отужинали в новой квартире. Тут-то и пригодилась чекушка, после каковой для Сизифа наступил «сухой закон».

Работать Сизиф начал прямо со следующего утра. Выглядел он посвежевшим, руки не тряслись, а на душе если и не обреталась благость, то было весьма спокойно. Ведь очень важно, приступая к новому делу, чтобы тебя ничто не угнетало и не тревожило. А значит, ничто не отвлекало. Иначе чуждое могло сказаться на работе.

Работа у Сизифа спорилась. Ведь всего несколько месяцев назад он уже писал «Карла Пятого» великого Тициана Вечеллио, так что для того, чтобы сработать картину в лучшем виде, у него все было под рукой: каталоги, несколько копий с картины, скорее фотографического плана, нежели художественного, – что и было очень хорошо, ибо тем самым ошибки даже в самых мелких деталях исключались; состаренные грубые холсты, а Тициан предпочитал именно такой холст с грубой фактурой; и естественные краски – лазурь, киноварь, охра, бирюза, которыми пользовались в эпоху Возрождения. Краски Сизиф изготавливал сам, скупая минералы у натуралистов, по старинным рецептам растирал их в ступке, добавляя различные компоненты.

Неофитов неотлучно находился при Сизифе. А ну как старый товарищ сорвется и запьет? Тогда все дело – коту под хвост!

Африканыч завороженно смотрел, как из-под кисти Сизифа появляется нечто, что потом превращается в деталь королевских лат, а несколько мазков, ничего на первый взгляд не значащих, с появлением еще одного вдруг становились человеческим глазом, выразительно смотрящим вдаль.

Это было чудо. Пораженный его созданием, Африканыч пропустил мимо ушей бурчание Сизифа о том, что «чего это вдруг всем понадобился Тициан». Иначе бы он непременно спросил: «Кому это всем?» И получил бы примерно такого рода ответ: «Да приходил тут один. Тоже «Карла Пятого» заказывал. Это хорошо, что тебе именно «Карл Пятый» нужен. Потому как я его уже писал. Правда, копия выходит всегда хуже оригинала, но я постараюсь…» Африканыч непременно бы расспросил Сизифа об этом человеке и положил сведения о данном факте на одну из полочек своей памяти, чтобы потом, вернувшись в Казань, рассказать все Севе Долгорукову. Но Самсон Африканыч этого не сделал.

А кисть Сизифа густо накладывала все новые и новые мазки. Энергично, экспрессивно и мощно, как делал это сам великий Тициан. Вблизи было трудно что-либо рассмотреть. Но при отдалении на несколько шагов становилось понятно, что рождается шедевр. Сизиф работал самозабвенно, не помня ни места, где создавал творение, ни времени, и Неофитов, проголодавшись, часто обедал один, а то один и ужинал, не решаясь перебивать вдохновенную работу старого товарища.

Неожиданно в работе Сизифа наступил перерыв.

– Ты чего рисовать перестал? – спросил Африканыч.

– Я и не рисовал, – нервически ответил Сизиф.

– А что ты делал?

– Писал. Я писал картину. Картины, друг мой, пишут…

– Я понял, понял, – примирительно произнес Самсон Африканыч. – Так что ж ты перестал писать? У нас уже времени в обрез.

– Так надо, – после некоторого раздумья ответил Сизиф.

– Зачем?

– Затем, что так делал сам Тициан. Закончив работу вчерне, он оставлял картину на видном месте, на время, чтобы «остыть» и как бы походя замечать потом недоработки и недостатки уже холодным взором. Иногда он оставлял работу на несколько месяцев…

– Костя, у нас нет этих нескольких месяцев, – заметил с тревогой Неофитов.

– Я знаю. Пусть постоит так пару-тройку недель. А я уж дух переведу!

– Недель?! – Африканыч был вне себя. – Это невозможно! Сева, верно, уже всю икру выметал.

– Ну, так надо, понимаешь?

Очень жаль, что времени было в обрез. Второй «Карл Пятый» мог получиться хуже первого, за которого Сизиф получил от провинциала двести рублей…

Несколько раз он порывался выпить, как оно и бывает, когда в чем-либо происходит заминка или цель выполнена, а новой еще не предвидится. Однако Африканыч был начеку и следовал за Сизифом буквально по пятам.

Недели полторы художник ходил мимо картины, пристально разглядывая ее. Африканыча все это просто выводило из себя, но сделать он ничего не мог. И торопить Сизифа не было никакого смысла: дело от этого не сдвинулось бы ни на дюйм. Правда, за это время Сизиф изготовил все бумаги, удостоверяющие подлинность картины, ибо к такого рода произведениям живописи обязательно прилагаются сопроводительные документы, подтверждающие кисть мастера – в данном случае Тициана Вечеллио де Кадоре.

Наконец, после очередного (невесть какого по счету) осмотра картины, Сизиф будто спохватился и принялся лихорадочно наносить на картину краску прямо пальцами.

– Так делал Тициан, – вскользь бросил Африканычу Сизиф, когда тот осторожно спросил, почему он работает не кистями, а пальцами. После такого ответа Неофитов умолк, потому как даже ему стало понятно, что именно так и надо: буквально на его глазах картина начинала искриться и переливаться музыкой полутонов. Нет, симфонией.

– Ты гений, Сизиф, – тихо произнес Неофитов.

– Почти, – кивнув, скромно согласился бывший сиделец губернского острожного замка. Ему все же удалось написать «Карла Пятого» так же, как до того он написал его для провинциала. Эх, если б еще немного времени, то он сделал бы вторую картину лучше первой… – Если бы не было Тициана, я был бы гением без всяких «почти». И это бы мне император Карл, только мельком увидев сию картину, отвалил бы за нее тысячу золотых…

Костолевский еще какое-то время потоптался возле картины, словно прощаясь с ней, а затем поставил в обычном месте тициановскую подпись:

«TITIANUS F.»

– Вот теперь все, – тихо произнес он. – Забирай. Жаль, времени было мало, а то бы я тебе сделал настоящий шедевр. Без всяких «почти»…

Часть II. Великокняжеский вояж

Глава 12. С сыном в Екатеринбург, или Слава! Слава!

Ольга Федоровна в Екатеринбург мужа одного не пустила.

– Ну хоть Сереженьку с собой возьми, – сказала она Михаилу Николаевичу, когда он начал собираться в путешествие. – Дабы хоть одна родственная душа с тобой в дороге пребывала…

Сергей Михайлович был младшим сыном Их Императорских Высочеств. Великий князь родился на Кавказе в сентябре 1869 года, стало быть, ему не было еще и восемнадцати. Ехать ему не очень-то и хотелось, но такова была воля отца. К тому же старший брат, Николай, неотлучно находился при академии Генерального штаба, которую только что окончил, Михаил служил в лейб-гвардии Егерском полку, Георгия вообще не было в Петербурге, а Александр в данное время, являясь офицером императорского флота, пребывал в кругосветном путешествии на корвете «Рында». Не Анастасию же с отцом посылать? К тому же старшая сестрица уже почти как десять лет была замужем за герцогом Фридрихом Францем Мекленбург-Шверинским. Так что и ехать-то, собственно, более было и некому. Получилось, что самым незанятым оказался именно он. К тому же ослушаться матушку или отца было решительно невозможно. Да и воспитание, полученное в семье, диктовало полное и беспрекословное подчинение. Ибо Михаил Николаевич воспитывал сыновей в строгой дисциплине и осознании своего долга, который был превыше всего…

Жизнь в семье великого князя Сергея Михайловича и его братьев была подобна прохождению строевой службы в полку. Они почивали на узких железных кроватях с тонкими матрацами, положенными на деревянные доски. Вставали по побудке в шесть часов утра, а кто просыпал – наказывался строго и без малейшего сожаления. Завтракали все однообразно: чай и хлеб с маслом. И никакой роскоши и излишеств. Вопроса «что же дальше?» для великих князей не существовало никогда. Ибо было точно и определенно известно: дальше воинская служба во благо Отечества. Правда, выбор все же был: между кавалерией, артиллерией и военным флотом. Великий князь Сергей Михайлович пошел, как и отец, по артиллерийской части…

Путешествие в Екатеринбург началось пятого июня. Шестого великие князья в сопровождении исправляющего обязанности генерал-фельдцейхмейстера генерал-адъютанта Софиано и адъютантов, полковников Баранова и Толстого, да вот еще доктора Никитина уже были в Москве. И в тот же день отправились курьерским поездом, держа путь в Нижний Новгород. Надлежало торопиться, ибо открытие Сибирско-Уральской научно-промышленной выставки в Екатеринбурге было намечено на четырнадцатое июня, и дорога предстояла длинная. Сначала поездом, потом пароходом.

На следующий день, в девять тридцать утра, прибыли в Нижний. Тамошний губернатор Баранов расстарался на славу: город был наполнен флагами и цветами; народ, как казалось, искренне ликовал. По выходе из вагона великие князья были встречены традиционным хлебом с солью и откушали по кусочку, что вызвало новый восторг и ликование в собравшихся массах народа. В воздух полетели картузы, чепчики и шляпы.

В вокзальной гостиной, специально приготовленной и красиво убранной цветами и зеленью к приезду столь высоких путешественников, Михаил Николаевич как председатель Государственного Совета принял рапорты от губернатора, начальника Казанского округа путей сообщения статского советника Августовского и командира Третьей пехотной дивизии генерал-лейтенанта Корево.

Затем Их Высочества вышли в народ…

– Слава! Слава! – послышались в толпе крики, производимые по отмашке городского головы. В воздух снова полетели головные уборы…

Затем все пошло по утвержденной загодя программе: посещение главного нижегородского собора, краткое молебствие, приложение великих князей к кресту и посещение усыпальницы великих князей нижегородских. Затем пешком через Благовещенскую площадь – в детский приют, ибо что есть будущее империи? Конечно же, дети.

Затем состоялся завтрак в губернаторском дворце – с митрополитом, городским головой и прочими начальствующими лицами. И прибытие на пристань возле плашкоутного моста через Оку, где уже стояли готовые к отправлению пароходы «Ярославль» и «Межень».

На пристани великий князь Михаил Николаевич осчастливил словами и взглядами начальника речной полиции, выразил благодарность губернатору и городскому голове и под многократное «ура» ступил на палубу «Ярославля». Случилось это в час дня пополудни. У Подновья, Кстова, Кадниц, в Работках и Васильсурске остановок не было. Великие князья здоровались с народом, собравшимся на берегу, приветственными взмахами рук и учтивыми кивками. Следующая остановка намечалась только в Козмодемьянске…

Глава 13. Треволнения Севы Долгорукова, или Гадать иногда вредно

«Вначале для помещения выставки предполагалось выстроить новые здания, но так как по смете выходило, что сия постройка поглотит все выделенные на выставку средства, то было решено использовать для выставки здания бывшего Монетного двора, где находились мастерские Екатеринбургско-Тюменской железной дороги. Благодаря решению министра путей сообщения здания бывшего Монетного двора были уступлены для выставки…»

Не то…

«Первоначально было признано необходимым разделить выставку на пять отделов, но оказалось, что число отделов, по характеру экспонатов, должно быть увеличено. Вследствие этого образовалось двенадцать отделов: 1) естественно-исторический, 2) географический, 3) антропологический, этнографический и археологический, 4) горный и горнозаводской, 5)…»

Опять не то…

Долгоруков отложил «Екатеринбургские губернские ведомости» и взял «Нижегородские»:

«Вчера Их Высочества великие князья Михаил Николаевич и Сергей Михайлович изволили прибыть в наш город. По прибытии на станцию Их Высочества были встречены…»

– Что, нашел что-нибудь?

Сева поднял голову:

– Нашел.

– И что там пишут? – снова спросил Огонь-Догановский.

– А там пишут, что Михаил Николаевич с Сергеем Михайловичем уже проехали Нижний. И на сей час, верно, уже прошли Чебоксары, – как-то нервически ответил Всеволод Аркадьевич.

– И что?

– А то, что они вот-вот будут в Казани, а от Африканыча нет ни слуху, ни духу…

– Ты что, обеспокоен? – поднял брови Алексей Васильевич. Это означало, что он был крайне удивлен. Ибо Долгоруков настолько мог владеть собой, что особого беспокойства и треволнений за ним никто и никогда не замечал.

– Да, – коротко ответил Сева.

– А вот это ты зря, – констатировал Огонь-Догановский. – Если бы было что не так, Африканыч давно бы дал знать.

– Так-то оно так, – в задумчивости протянул Долгоруков. – Но время, старик, поджимает…

Ленчик, ежедневно ходивший на телеграф, опять вернулся ни с чем.

– Вестей от Африканыча нет, – угрюмо сообщил он.

Сева поднялся с кресла и стал ходить по комнате.

– Успокойся, – сказал ему Огонь-Догановский. – Что с тобой? Просто не узнаю тебя.

– Ладно, – выдохнул Долгоруков. – Будем ждать…

На следующий день Всеволод Аркадьевич узнал из газет, что Их Высочества великие князья Михаил Николаевич и Сергей Михайлович посетили славный город Козмодемьянск, иллюминированный и покрытый флагами и цветами от основания и до маковки. И что более остановок до самой Казани уже не будет. На берегу славного Козмодемьянска высоких путешественников встречала толпа народу числом в десять тысяч человек, беспрестанно кричащая «ура»; казанский губернатор Андриевский с хлебом-солью и городской голова славного города с огромной стерлядью. На рассвете дня сегодняшнего пароходы «Ярославль» и «Межень» миновали Чебоксары, и восьмого июня ожидается их прибытие в Казань.

– Что ж, будем надеяться, что покупать «Карла Пятого» великий князь будет не сейчас, – невесело ухмыльнувшись, сказал Долгоруков.

– Ну, конечно, не сейчас, – поддержал его Огонь-Догановский. – А на обратном пути.

Пришедший же с телеграфа опять без хороших вестей Ленчик ободряюще улыбнулся.

* * *

С собирателем старины Лихачевым Всеволод Аркадьевич встречался еще дважды.

Первый раз он заявился к нему с запонкой, отобранной у Африканыча. Той самой, которую Неофитов счастливо выиграл в лотерею-аллегри.

– Вы сказали, что я могу прийти к вам, если у меня возникнут какие-либо вопросы, – сказал Долгоруков после взаимного приветствия, пожимая вялую руку Андрея Федоровича. – Таковые вопросы у меня возникли.

– Слушаю вас, – ответил Лихачев.

И Сева вынул из жилетного кармана запонку:

– Вот, приобрел по случаю у одного знакомого. Говорят, вещь старинная, но я не уверен.

– Но все же приобрели? – заметил Лихачев, принимая из рук Всеволода Аркадьевича запонку.

– Приобрел, – сказал Сева.

– Ну что ж, – после молчания, в течение которого собиратель старины внимательно разглядывал запонку, произнес Лихачев. – Поздравляю. Вещь и вправду старинная и весьма ценная.

– Правда? – обрадовался Долгоруков.

– Да, – подтвердил Андрей Федорович. – Можете не сомневаться.

– Слава богу, – облегченно выдохнул Сева. – А то ведь я покуда не очень разбираюсь в старинных вещах. И мне, бывает, нужна помощь опытного специалиста…

– Всегда к вашим услугам, – мягко улыбнулся Андрей Федорович. – А как дело с картинами?

– Изучаю, – быстро ответил Долгоруков. – Пока наших, русских мастеров, как вы мне и советовали.

Андрей Федорович посмотрел на Севу:

– А знаете, я готов устроить вам почин.

– Что вы хотите этим сказать? – улыбнулся Всеволод.

– Я готов уступить вам одну из работ Шишкина.

– Да вы что?! – воскликнул Долгоруков.

– Да. Я хочу предложить вам купить у меня один из этюдов Ивана Ивановича. Не возражаете?

– Да помилуйте… – Сева положительно задохнулся от восторга. – Как я могу возражать?!

Этюд был великолепен и назывался «Ручей в лесу». В лесной чаще, темной и заросшей, меж двух крупных камней и нескольких мелких извилистой лентой сбегал ручей. Не проистекал или струился, а именно бежал – так мастерски был написан Шишкиным этот этюд.

– Семьдесят рублей, – тихо произнес Лихачев.

– Что, прошу прощения? – засмотревшись, не расслышал фразы Всеволод Аркадьевич.

– Я говорю, этюд стоит семьдесят рублей, – повторил собиратель старины, рдея щечками. Потому как сам он купил сей этюд в свое время за червонец. – Купите?

– Конечно, дорогой Андрей Федорович, – явно обрадовался такому замечательному почину Долгоруков. – Об этом и речи быть не может!

После приобретения этюда они пили чай с вареньем и баранками и разговаривали о погоде. Супруга Лихачева была мила и как-то показушно не сводила глаз с мужа, всем своим видом выказывая, что боготворит его и определенно счастлива.

– Знаете, а я ведь написал письмо великому князю, – наконец произнес ожидаемую Севой фразу Андрей Федорович.

– И что? – спросил Долгоруков.

– И теперь ожидаю ответ…

– Ах, вот как!

– Он написал мне, что посетит меня, – горя очами, сказал Лихачев. – И непременно купит картину!

– Рад. Искренне рад за вас, – поддержал восторг Лихачева Всеволод Аркадьевич. – А великий князь не сказал вам, в какое время он нанесет вам визит: когда Его Высочество будет ехать на открытие выставки в Екатеринбурге или когда он будет возвращаться с нее? – как бы между прочим поинтересовался он.

– Не сказал, – ответил собиратель старины. – Да это и не важно…

– Конечно, не важно, – раздумчиво согласился Долгоруков. Ведь более ничего не оставалось.

И вот теперь, в канун приезда великого князя в Казань, оставалось только гадать, сейчас он будет покупать картину у Лихачева или по возвращении с выставки. Но гадать, милостивые государи, дело неблагодарное. А иногда – и вредное.

Глава 14. Первый визит их высочеств, или Слава богу

«Самолетовская» пристань на Волге была заполнена флагами, зеленью и цветами. Костюмы женщин, яркие и пестрые, смешивались с ветвями и гирляндами, составляя, ежели смотреть с реки на берег, одно радужное живописное пятно. Но главное – пристань пароходного общества «Самолет» была настолько полна людьми, что яблоку буквально было некуда упасть. Уже и полицианты теснили народ, дабы не напирал, и жандармы выставили живой кордон, а публика, желающая поприветствовать прибытие великих князей в Казань, все прибывала и прибывала.

Городской голова Лебедев стоял рядом с вице-губернатором Хитрово и корпусным командиром генералом Шатиловым и вот-вот готов был принять из рук секретаря Постникова свежеиспеченный каравай хлеба с серебряной солонкой, дабы с поклоном вручить его председателю Государственного Совета империи.

Наконец, в поле зрения встречающих показались два парохода. Первым шел «Ярославль», на котором ехали Их Высочества великие князья Михаил Николаевич и Сергей Михайлович, вторым – «Межень», на коем плыли сопровождающие высоких путешественников лица, в том числе и губернатор Андриевский, встретивший великих князей в Козмодемьянске.

В восемь тридцать утра оба парохода под нескончаемые крики «ура» причалили к пристани.

– Давай, давай, давай, – нервически произнес городской голова Лебедев, вполоборота повернув голову к секретарю и не сводя взгляда с пароходов.

Постников так же нервически передал ему хлеб-соль, и когда великие князья только-только ступили на берег, Лебедев подлетел к ним и протянул каравай с солью.

– Хлеб да соль вам, Ваше Высочество Михаил Николаевич, – с поклоном произнес он.

Великий князь-старший кивнул и отщипнул кусочек от каравая, макнув его в соль.

– Хлеб да соль вам, Ваше Высочество Сергей Михайлович, – с поклоном произнес городской голова, всем корпусом повернувшись к великому князю-младшему.

Сергей Михайлович улыбнулся и проделал те же действия, что и его отец.

– Ура-а-а, – полетело над пристанью, когда великие князья вкусили хлеба-соли.

А затем Михаил Николаевич принялся милостиво беседовать с представленными ему вице-губернатором Хитрово предводителями уездного дворянства и прочей губернской и городской верхушкой.

Сева Долгоруков тоже был на пристани. Кричал вместе со всеми «ура» и во все глаза смотрел на высокого худощавого господина в армейской фуражке и дворницкой бороде лопатой, – председателя Государственного Совета Российской империи. Он был уже спокоен: приготовления на пароходах говорили о том, что остановка в Казани будет кратковременной, и скоро оба высоких путешественника поплывут дальше.

Так оно и произошло. Великие князья, пообщавшись с губернской и городской верхушкой, сделали народу ручкой и отбыли под восторженные клики народа от «самолетовской» пристани, держа путь на Чистополь.

* * *

– Ну, слава богу, – разом выдохнули Огонь-Догановский и Давыдовский, дожидающиеся Севу у него дома. – Отбыли, значит, великий князюшка с сынком. Что ж, какое-то время у нас снова есть.

– Когда намечено открытие выставки? – спросил Долгорукова Павел Иванович.

– Четырнадцатого июня, – ответил Сева.

– Стало быть, пара недель имеется, – облегченно произнес Огонь-Догановский.

– Удивляюсь я вашему спокойствию, – сказал Долгоруков. – Времени осталось две недели, а надо еще подменить картину. Для чего ее надобно еще заполучить. А от Африканыча же ни слуху ни духу…

– Есть! – услышали они голос Ленчика, который каждое утро ходил на телеграф в ожидании вестей от Неофитова.

Три головы разом обернулись к нему:

– Что «есть»?

– Есть и слух, и дух, – весело ответил Ленчик, сверкая глазенками. – Самсон Африканыч возвращается. С картиной!

Глава 15. Чувства непоколебимой верности, или Славься, славься…

Восьмого июня, около полудня, «Ярославль» и «Межень» вошли в Каму. Сие путешествие уже начинало нравиться великому князю Сергею Михайловичу: новые места, толпы радостного народа у пристаней, мимо которых они проходили без остановок, мощное, в едином порыве «ура» и трепыхание квадратного великокняжеского штандарта на ветру.

– Ну, как тебе путешествие? – спрашивал иногда Михаил Николаевич сына, когда они, поприветствовав встречающих, уходили в гостиную.

– Благодарствуйте, я весьма доволен, – искренне отвечал Сергей Михайлович и добавлял: – Ваше Высочество.

Таковое обращение было принято между отцом и сыном, даже когда они были вдвоем. Хотя отец в этом путешествии был не столь строг, как дома…

Прошли Лаишево, Мурзиху и Рыбную слободу. В Чистополь прибыли уже ночью. Великие князья сошли на берег, устланный коврами; приняли, как и полагается, хлеб-соль, поздоровались с народом и распрощались с казанским губернатором Андриевским, пожелавшим им счастливого пути.

Отплыли почти тотчас. В течение следующей ночи и дня прошли Соколки, Елабугу, Челны, Пьяный Бор, Каракулино (с высоты колокольни, стоявшей на пригорке, это село и впрямь походило на детские каракули) и Березовку и в ночь на десятое июня, в половине первого пополуночи, подошли к уездному городу Сарапулу, иллюминированному, как рождественская елка.

Здесь великих князей встречали два губернатора – вятский и пермский, от которых председатель Государственного Совета принял рапорты. Хлеба-соли, стало быть, было тоже два. Причем при вручении оных от края Пермского Михаилу Николаевичу пришлось выслушать от председателя Пермской земской управы с фамилией Пермяков (какая же еще может быть в Пермском крае?) довольно пространное «выражение чувств населения Пермской губернии к Его Императорскому Высочеству как к президенту выставки».

Выражение чувств было следующим:

– Ваше Императорское Высочество, Государь Великий Князь! Удостоивши Сибирско-Уральскую выставку принятием на себя звания ее Почетного Президента, Вы не отказались осчастливить Пермскую губернию и личным Своим посещением с Августейшим Сыном Вашим Его Императорским Высочеством Великим Князем Сергеем Михайловичем. Пермское губернское земство, глубоко тронутое такою милостию, поручило нам выразить Вашему Императорскому Высочеству его беспредельную благодарность и любовь к Вам. Вы дороги нашему сердцу как член глубокочтимой Царственной Семьи и как представитель высшей законодательной власти в Империи. Вы дороги нам и как брат и сподвижник Царя-Освободителя, даровавшего России освобождение крестьян и земские учреждения, Царя, благодарная память о котором перейдет из рода в род. Позвольте же, Ваше Императорское Высочество, по завету отцов и старинному русскому обычаю, поднести Вам хлеб-соль как выражение глубокой любви к Вам. Еще просим Ваше Императорское Высочество передать Нашему Батюшке-Царю чувства непоколебимой верности, преданности и любви Пермского Губернского Земства к Его Императорскому Величеству и всему царствующему дому…

Восторженные и громогласные клики «ура» всколыхнули ночь. А затем пафосно-торжественно и неожиданно даже для великих князей грянул хоровой гимн «Славься, славься». Все повернули головы в сторону звучащей музыки и пения. Они исходили с верхней палубы парохода «Полюд», причалившего несколько минут назад.

– Что это? – спросил Михаил Николаевич своего адъютанта, впрочем, довольный таким продолжением встречи.

– Сию минуту выясню, – ответил адъютант и исчез. Появился он буквально через минуту:

– Это оперная труппа антрепренера Любимова. Они следуют из Нижнего в Пермь и просят вашего соизволения, Ваше Императорское Высочество, разрешить сопровождать вас до Перми.

– Да пусть себе плывут с нами, – благосклонно разрешил Михаил Николаевич.

Когда вернулись на «Ярославль», настроение у председателя Государственного Совета империи было приподнятое.

– Видишь, как любит нашу царственную семью народ? – не без гордости сказал он сыну.

Сергей Михайлович машинально кивнул, а затем задал вопрос, который волновал его с самого начала путешествия.

– Я видел и вижу, Ваше Высочество, искренние изъявления радости в нашем народе, когда они встречают и провожают нас. Но помилуйте, если народ нас так любит, то почему он же в нас стреляет и бросает бомбы?[4]

– Стреляет и бросает бомбы не народ, Сережа, – нахмурившись, назвал сына по имени великий князь, что было совершенно не в его привычках. – Это просто больные, ущербные люди…

– Так что, может, нам их еще и пожалеть? – вскинул голову Сергей Михайлович.

– Может, и пожалеть, – просто ответил Михаил Николаевич. – Они озлоблены и обижены. Причина их богопротивных деяний кроется в обиде или оскорблении, некогда им нанесенном. Их души пылают ненавистью. К тем, кто лучше их, удачливее, умнее, богаче. Это раковая опухоль на теле нации… Хотя хочу сказать тебе откровенно, я сторонник хирургического вмешательства в этот процесс, нежели потакания или понимания их душевного состояния…

До Перми плыли ровно тридцать часов. Прошли Осу и Оханск, где была сделана короткая остановка. Правда, на крыше пристани перед самым прибытием «Ярославля» ветер покосил венчавший ее огромный вензель с инициалами имени Его Императорского Высочества, однако такое обстоятельство ничуть не омрачило веселья народа и благосклонности Михаила Николаевича к встречающим его лицам. К тому же было довольно темно.

Проследовав той же ночью мимо Таборов и Нытвы, к Перми подошли утром 11 июня.

В «Пермских губернских ведомостях», которые через день не без интереса прочел Сева Долгоруков, было писано, что «к 10 часам утра город принял праздничный вид: берег Камы, пристани, суда и железнодорожный вокзал, расположенный против пароходных конторок, подъемы, площади города и дома были украшены флагами, щитами, гирляндами из зелени и цветов и многочисленными вензелями. На площадях и перекрестках были воздвигнуты арки. Массы городских и подгородних жителей потянулись к пристани еще с 6 часов утра. В восьмом часу утра из города отправились встречать Августейших Гостей два двухъярусных парохода братьев Каменских: «Отец» и «Василий», на коих собралось столько публики, сколько могли вместить эти пароходы, предложенные горожанам для встречи Их Императорских Высочеств гг. Каменскими бесплатно. Оба парохода были красиво убраны флагами и зеленью; на одном из них был оркестр военной музыки, на другом – хор песенников. При встрече пароходов «Ярославль» и «Межень» «Отец» и «Василий» отсалютовали им флагами и заняли места по бокам Великокняжеского парохода.

Тем временем на берегу у Перми собрались десятки тысяч народа…»

Далее все шло по плану: высоких путешественников встречала вся губернская верхушка под несмолкаемый перезвон колоколен всех пермских соборов и церквей и слившиеся воедино свистки пароходов. Затем под восторженные клики толпы грянул патриотический гимн «Славься, славься», исполняемый музыкантами и хором оперной труппы антрепренера Любимова, что плыла позади «Ярославля» и «Меженя» на пароходике «Полюд». Императорские Высочества раскланивались с народом и улыбались. Августейший отец посматривал на августейшего сына, и взгляд его говорил:

«Видишь, Сережа, нас действительно любят…»

Затем Его Императорское Высочество великий князь Михаил Николаевич принимал от начальствующих лиц рапорты и знакомился с губернскими чиновниками. Дети усыпали путь великих князей цветами, городской голова вручил хлеб-соль на блюде с вензелем Михаила Николаевича и был несказанно счастлив.

Проследовали в кафедральный собор, выслушали краткое молебствие и приняли в подарок святые иконы, после чего потрогали священный посох Стефана Пермского, товарища Сергия Радонежского и уничтожителя языческих кумиров. Затем прибыли в губернаторский дворец, где позавтракали и немного отдохнули с дороги.

В Перми великие князья пробыли два дня. Куда их только не водили! И в земскую больницу, и в детский приют, и в классическую гимназию, где высокие путешественники посетили общежитие гимназисток. Осмотрели реальное училище, побывали в храме Вознесения и даже в тюремном замке, а еще посетили земский приют для душевнобольных, которые, собранные в общей зале дюжими санитарами, восторженно гикали при виде Их Высочеств в парадной форме и андреевских лентах, при этом пучили безумные глаза и пускали тягучие слюни.

После обеда в Общественном собрании на обширном лугу было устроено народное гуляние. Пятьдесят тысяч народу собралось на него! Оркестры, песенники, акробаты, фокусники, круги хороводов, скачки на неоседланных лошадях. Еда на столах и пиво из бочек за счет города. Славно!

На следующий день – смотр местного батальона и посещение пермских пушечных заводов. Крайне впечатляюще!

Затем последовал обед в доме губернского земства и всяческие церемонии, сопутствующие сему действу, и, наконец, отбытие в одиннадцатом часу вечера экстренным поездом в славный город Екатеринбург – конечную цель путешествия.

Глава 16. Возвращение Африканыча, или Новый план Севы Долгорукова

– Принес?

– Да.

– Давай сюда.

Ленчик протянул Всеволоду Аркадьевичу кипу газет.

Долгоруков развернул одну из газет и принялся читать…

«14 июня сего года в восемь часов утра состоялось торжество освящения и открытия Уральско-Сибирской научно-промышленной выставки. Близ главного входа выставки, перед домом Уральского музея, было приготовлено возвышение для молебствия и водоосвящения, задрапированное красным сукном. Перед началом молебствия преосвященный Нафанаил, епископ Екатеринбургский и Ирбитский, обратился к Их Императорским Высочествам со следующим словом:

«Благоверные Государи!

На месте воззрения на многое новое и в то же время на месте ознакомления со многим виданным и невиданным, не глас токмо радования пред Вами и о Вас раздается в сонме ликующих сынов на рубеже Азии, а купно с гласом радования возносится к Царю Царей, и глас мольбы за Вас и за Державный Род Ваш…

Если всюду, то паче здесь, воскликновениями радости пред лицом Высоких и Сильных, мы возносим благодарение…»

Нет, больше этого Сева читать не мог. Такие тексты всегда вызывали в нем тоску и зевоту, а еще упадок чувств и настроения. Выставка открылась, великий князь Михаил Николаевич на ней присутствует, живой и здоровый, и скоро поедет обратно в Петербург, – это являлось главным, что, собственно, и нужно было знать.

Долгоруков отложил газету и уставился на «Портрет Карла V». Император был заключен в латы и смотрел вдаль, скосив глаза. Бородка, похожая на шкиперскую, делала его подбородок не таким острым и жестким…

* * *

Африканыч вернулся. Встречал его Ленчик, с которым они и заявились к Севе домой, где уже находились Давыдовский со «стариком» Огонь-Догановским.

– Вот, – объявил с порога Неофитов, передавая Долгорукову картину и фальшивые документы, удостоверяющие ее подлинность. – Сизиф сделал все в лучшем виде.

– Как он там? – поинтересовался Всеволод Аркадьевич, рассматривая «сизифо-тициановское» творение и приходя в восторг от увиденного. Картина и в самом деле получилась великолепной.

– Пьет, – коротко ответил Африканыч, располагаясь в кресле и принимая из рук Ленчика кофей.

– Жаль, – сухо произнес Сева, – человек он небесталанный.

– Э-э, нет, – не согласился с шефом Африканыч. – Он талантлив, несомненно. Видел бы ты, как он, – Неофитов кинул взгляд на картину, – ее писал. Это прямо-таки сюита. Рапсодия. Кантата…

– Да, картина замечательная, – согласился Долгоруков. – А что так долго? Мы здесь извелись все.

– Не все, – заметил на это Огонь-Догановский. – Это ты, Сева, весь извелся…

– Почему так долго? – Африканыч на мгновение задумался… – Потому что он писал, как Тициан.

– Ладно. Давайте думать, как мы подменим картину, – перешел к делу Всеволод Аркадьевич. – Висит она в кабинете Лихачева. Он едва ли не пылинки с нее сдувает и вряд ли пустит туда постороннего человека…

– Может, пожар? – предложил Давыдовский. – Ты приходишь к нему с визитом, а тут – пожар. Надо спасать самое ценное. Заваруха, паника, беготня, дым… И в это время ты подменяешь картину.

– Для этого мне надо хоть на пару минут оказаться в кабинете одному, – в раздумье произнес Сева.

– Стало быть, кто-то должен отозвать Лихачева из кабинета, – сказал Огонь-Догановский.

– Кто? – спросил Ленчик и обвел присутствующих взглядом.

– А кто может это сделать не из домашних? – спросил Давыдовский.

– Фараон! – выпалил Ленчик.

– Верно, – поддакнул самому младшему из команды Долгорукова самый старший.

– А что? Приходит полицейский и просит на минуточку выйти. Дабы поговорить с Лихачевым наедине по весьма неотложному делу. И Сева остается в кабинете один, – быстро сказал Африканыч.

– А причина разговора? – с интересом посмотрел на Неофитова Всеволод Аркадьевич.

– Ну-у… придумаем, – ответил тот.

– А кто будет фараоном? – спросил Ленчик.

На время стало тихо.

– Мне кажется, Павел Иванович вполне справится с этой ролью, – посмотрел на Давыдовского Огонь-Догановский.

– Ты уверен, старый? – буркнул в ответ «граф».

– А то! – усмехнулся Алексей Васильевич. – Ты просто прирожденный полицейский. И статью, и норовом.

– Ну, спасибо тебе, дружище.

– Не стоит, – ухмыльнулся в ответ Огонь-Догановский.

– А какую должность мы ему придумаем? – спросил Африканыч. – И в каком он будет ранге?

– Частный пристав, – ответил Долгоруков. – В чине, скажем… – он придирчиво посмотрел на Давыдовского, – надворного советника.

– Не слишком ли высокий чин будет для пристава? – спросил Огонь-Догановский.

– Думаю, нет, – ответил Всеволод Аркадьевич. – И вполне в соответствии с возрастом.

– Хорошо, – согласился самый старший из бывших «валетов».

– Хорошо-то хорошо, – заметил Давыдовский. – А ежели Лихачев знает в лицо своего частного пристава? Знает квартальных надзирателей? Если он также знаком с полицмейстером и его помощником? Наверняка им известно про его коллекции, которые являются лакомым куском для воров и налетчиков. И они бывали у него, давали какие-то советы по охранению особо ценных раритетов. И тут заявлюсь я… А кто я? Пристав другой части? Почему же я не на своем участке? С какой стати прихожу в частный дом без вызова или предварительной договоренности? Что за дело у меня, полицейского, до собирателя старины? – Павел Иванович окинул взглядом присутствующих: – Не подумали, судари, об этом?

– А ведь он прав, – сказал Африканыч.

– Конечно, прав, – согласился Долгоруков. – Поэтому мы поступим иначе.

– Как? – быстро спросил Ленчик.

– Да, как? – посмотрели на шефа Огонь-Догановский и Давыдовский.

– Что, родился новый план? – поинтересовался Неофитов, уже готовый слушать предложения шефа.

– Родился, – хитро улыбнувшись, ответил Долгоруков.

– И? – Все четверо уставились на Всеволода Аркадьевича.

– Стало быть, – начал Сева, – мы поступим так…

Глава 17. Подмена, или Инкогнито из Петербурга

Стук в дверь прервал разговор Андрея Федоровича с его новым знакомцем со звучной фамилией Долгоруков. Впрочем, «новый» было уже не актуально. Всеволод Аркадьевич перешел в категорию просто знакомцев и все более и более нравился Лихачеву. За его обходительность, тонкое чувство такта, уважительное отношение и, главное, что смотрел в рот Андрею Федоровичу, когда он давал советы касательно коллекционирования предметов старины. Ведь многим нравится, когда им «смотрят в рот». То есть слушают с крайним вниманием, благоговением и почтением.

– Весьма важно, чтобы коллекционер имел перед собой цель, – наставлял «учитель» своего «ученика». – Ибо, не имея конкретной цели, коллекционирование будет простым собиранием раритетов, которых вы не сможете даже классифицировать. А это для собирателя старины и вообще коллекционера – первейшее, надо сказать, дело. Ибо классификация собранных предметов, собранных – подчеркиваю – систематически и с определенной целью, является, уважаемый Всеволод Аркадьевич, важнейшим элементом как с научной точки зрения, так и…

Речь Лихачева была прервана тем, что открылась дверь и в образовавшемся проеме возникла голова лакея.

– Чего тебе? – недовольно спросил Андрей Федорович.

– Дыкть, это, барин, к вам, стало быть, посетитель, – обиженно произнес лакей.

– Кто? – коротко произнес Лихачев.

– Оне сказывают, что оне чиновники и прибыли из Петербургу, – отрапортовал лакей. – Сказали, что прибыли когнито.

– Чего? – не понял последнего слова Андрей Федорович.

– Когнито, – повторил лакей.

– Может, инкогнито? – догадался Лихачев.

– Точно! – подтвердил лакей. – Когнито.

– Зови.

– Куда? – сморгнул лакей.

– Сюда! – раздраженно ответил Андрей Федорович и жалостливо посмотрел на Севу: – Нет, вы видите, какие нынче пошли слуги? Тупые, как…

Лихачев не успел закончить фразы, как в кабинет постучали.

– Войдите, – произнес хозяин кабинета.

Дверь растворилась, и в кабинет вошел высокий мужчина. Он был импозантен и силен. Настоящий слуга Отечеству. И, очевидно, в немалых чинах. Он явно торопился, поэтому прямо с порога, чеканя фразы, произнес:

– Прошу прощения за неожиданный визит. Честь имею представиться: чиновник особых поручений Двора Его Императорского Высочества великого князя Михаила Николаевича, Петр Иванович Толстой. Я к вам от великого князя с личной просьбой, которая заключается в том, что…

Чиновник особых поручений осекся, потому как его взгляд упал на Севу Долгорукова, сидевшего поодаль от двери.

– Позвольте представить вам: Всеволод Аркадьевич Долгоруков, – поднялся из кресла Лихачев. – Тоже коллекционер и собиратель старины. Начинающий… – добавил Лихачев.

– Не князь, – прибавил Сева, также поднявшись из кресла и пожимая руку «Петру Ивановичу». При рукопожатии взгляды Севы и «графа» встретились, и у обоих в глазах промелькнули веселые искорки. А так бывает лишь тогда, когда вы в кураже и все намеченное вами (вы вполне уверены) непременно получится…

– Прошу прощения, но я бы хотел переговорить с вами, Андрей Федорович, приватно, – произнес Толстой-Давыдовский. – То есть тет-а-тет.

Долгоруков было обозначил свое движение к двери, но «чиновник особых поручений», взяв собирателя старины под руку, уже мягко выводил его из кабинета.

– У меня к вам поручение от Его Императорского Высочества, – услышал Сева голос Давыдовского. – Видите ли, дело в том, сударь, что на обратном пути с Екатеринбургской научно-промышленной выставки великий князь Михаил Николаевич намерен посетить вас с целью…

Голос смолк. Очевидно, «Петр Иванович» увел Андрея Федоровича на приличное расстояние.

Сева, быстро подойдя к «Портрету Карла V», снял его со стены и перевернул тыльной стороной. Крепление портрета к раме было простым, поэтому высвободить картину не составило труда. Затем Всеволод Аркадьевич стал разоблачаться: снял сюртук, расстегнул жилетку и стал расстегивать пуговицы на шелковой сорочке. Под ней оказалась картина, написанная Сизифом. Сева снял фальшивого «Карла» со своего тела, вставил в раму, а подлинного «Карла» поместил под рубашку. На одно мгновение ему показалось, что картина, написанная Сизифом, чем-то отличается от тициановской. Эта мысль промелькнула и забылась. А потом Сева застегнулся, сел и принялся поджидать собирателя старины.

Лихачев пришел через минуту. Сияющий. Его ладони нервически потирали одна другую, будто он пытался таким образом стереть с них грязь…

– Все получилось! – воскликнул он, глядя прямо в глаза Долгорукову. – Его Высочество великий князь Михаил Николаевич нанесет мне визит на обратном пути из Екатеринбурга и купит «Карла Пятого».

– Рад, искренне рад за вас, – испытывая некоторую неловкость, произнес Сева.

Собственно, Лихачев был неплохим малым; конечно, не без странностей и изъянов, но – порядочным. А Всеволод Аркадьевич предпочитал объегоривать и крутить аферы с людьми либо жадными, либо порочными, либо нечистыми на руку. Собиратель же старины, в общем, не подпадал ни под одну из объявленных категорий. Поэтому когда Долгоруков произнес, что рад за Лихачева, в его голосе не наблюдалось особой радости.

– Благодарю вас, благодарю, друг мой, – с чувством потряс руку Севы Андрей Федорович. – Теперь, возможно, моя мечта об устройстве в городе общедоступного музея сбудется.

– Конечно, сбудется, – заверил его Долгоруков и поспешил удалиться. К тому же настоящий «Карл Пятый» буквально жег ему живот.

В его доме на Старогоршечной вся команда была в сборе. Ленчик, еще минуту назад терзающий всех вопросом, когда же придет шеф, молча уставился на вошедшего в гостиную Севу, сверля его взглядом, который явственно вопрошал: «Ну, как?» Африканыч беспрестанно ерзал в своем кресле и давно забыл про простывший кофей. Огонь-Догановский молча сидел на канапе и смотрел в пол, разглядывая узоры на ковре, а «граф» Давыдовский, еще пребывая в образе чиновника особых поручений Двора Его Императорского Высочества великого князя Михаила Николаевича, ходил из угла в угол и беспрестанно дымил сигарой.

– Ну, как? – едва ли не хором спросили все четверо, когда Всеволод Аркадьевич ступил в гостиную. – Свершилось?

Всеволод молча кивнул и стал раздеваться. Потом достал из-под рубашки подмененный «Портрет Карла V» и положил его на стол.

– Уф-ф, – шумно выдохнул Огонь-Догановский и потрогал левую часть груди, где, по его предположениям, находилось сердце.

– Ага! – радостно воскликнул Африканыч и подошел к картине.

Давыдовский перестал ходить из угла в угол, затушил сигару и понемногу стал выходить из образа инкогнито из Петербурга. Ленчик же не сводил восторженного взора с шефа, который в его глазах был однозначно героем. И только сам герой дня, Всеволод Аркадьевич Долгоруков, не князь, был тих и печален и не выражал совершенно никакой радости.

Глава 18. Чему радуются люди, или Второй визит их высочеств в Казань

Обратная дорога всегда быстрее. Или короче, ежели хотите. Великий князь Сергей Михайлович, несмотря на еще весьма нежный возраст, знал это уже хорошо. Но отвечать на вопрос – почему обратный путь короче? – не собирался. Как не собирался задаваться вопросами: как это вселенная бесконечна, когда все сущее имеет начало и, стало быть, конец, и почему трава именно зеленая, а небо положительно голубое. Он был мудр не по годам и тратить время на неразрешимые вопросы решительно не имел никакого желания.

Любое путешествие навевает мысли, которые вряд ли пришли бы в голову, если бы он жил в Петербурге. К примеру, какая у нас огромная держава! Почти буквально без конца и края. И в ней живут люди, со своими чаяниями, бедами и радостями. Радуются теплу и солнцу, первому снегу, почкам на деревьях после студеной зимы, рождению ребенка, чарке водки или цветастому сарафану. И приезду в их город великих князей, что, правда, случается не каждый день и не каждую неделю…

Семнадцатого июня, вдоль и поперек исходив до этого все двенадцать отделов Научно-промышленной выставки, Их Высочества признали, что «по многочисленности отделов и полноте и богатству экспонатов выставка вполне оправдала ожидания и обещает оказать весьма благотворное влияние на дальнейшее развитие производительных сил края». Затем великие князья, посетив с утра Березовские золотодобывающие промыслы, отбыли на поезде в обратный путь. Сие известие Сева Долгоруков почерпнул из газет за восемнадцатое июня (Ленчик снабжал шефа газетами ежедневно и неукоснительно).

Затем Всеволод Аркадьевич вычитал, что после остановок в Нижнем Тагиле, Кушве, Чусовой, Александровске и Березняках поезд с великими князьями прибыл в Усолье, где Их Императорские Высочества со свитой пересели на пароход «Ярославль» и, сопровождаемые пароходом «Межень», проплыли до Перми без остановок.

Правда, газеты не написали про один инцидент. Когда «Ярославль» подходил к пристани, его догнал пароход «Отец» с хором и оркестром музыки. Пристроившись очень близко, почти к самой корме великокняжеского парохода, «Отец» грянул пением и музыкой, назначенной для встречи. В это время у парохода «Ярославль» оборвалась рулевая цепь, и его быстро развернуло поперек фарватера. Еще немного, и нос «Отца» протаранил бы борт «Ярославля», и еще неизвестно, как бы оно потом все вышло. Ведь впоследствии, после выяснения причин разрыва рулевой цепи, было констатировано, что цепь порвалась вследствие надреза двух ее звеньев, произведенного искусственным путем, то есть подпилом сих звеньев специальным инструментом. Злоумышленник, сотворивший подобное, находился на борту парохода. Выявлен был этот злоумышленник или нет – осталось тайной следствия. Что же касается инцидента, то в самый последний момент капитан парохода «Отец» успел дать задний ход, и столкновения не произошло. Рулевая цепь была быстро исправлена, и «Ярославль» благополучно подошел к пермской пристани.

В Перми остановка была короткой. По всему вероятию, великий князь Михаил Николаевич спешил в Казань, где намеревался задержаться уже не на несколько часов, а на более длительный срок.

* * *

В седьмом часу вечера 23 июня «Ярославль» и «Межень» вывернули из-за колена Волги в точности против старой пристани в Бакалде. Над пристанью повисло громогласное «ура», не прекращающееся до тех самых пор, пока Их Императорские Высочества великие князья не сошли на дебаркадер пароходства «Самолет» Артура Зевеке, убранный флагами, цветами, зеленью и коврами. Здесь их встречали хлебом-солью и лучезарными улыбками высшие чины всех ведомств губернской Казани и представители дворянства, земства, города и его сословий. Поздоровавшись с начальствующими лицами губернии и города, великие князья Михаил Николаевич и Сергей Михайлович приняли хлеб-соль, памятные адреса от сословий и сошли на берег.

В толпе празднично одетых людей, прибывших на пристань для встречи и лицезрения высоких путешественников, находились Долгоруков, Африканыч и Ленчик.

Ленька во все глаза смотрел на великих князей и представлял себя их ровней. В смысле, что и он тоже великий князь и Его Высочество… Вот он во дворце, наполненном золотом и брильянтами, и вокруг него столько лакеев и слуг, что всяческое его волеизъявление или каприз немедленно исполняются. А он, в военном мундире с орденами, осыпанными брильянтами и в андреевской ленте через плечо, вышагивает по мраморным плитам, чеканя шаг, и все присутствующие склоняют перед ним головы. Некоторым он благосклонно кивает или даже подает руку для пожатия, некоторым приветственно улыбается, а некоторых не видит в упор. Ведь он как представитель царствующего дома имеет на это полное право…

Неофитов, по большей части, посматривал на девиц и женщин. Одна из них, со вздернутым носиком и в шляпке из итальянской соломки на затылке, уже дважды встретилась с ним взглядом, и он уже подумывал, как подойдет к ней и что скажет. Нет, пройдоха Африканыч, конечно, знал, с чего он начнет разговор с этой мадемуазель… К примеру, он спросит, не виделись ли они на рождественском балу у губернатора в прошлом году или не знакомил ли их вице-губернатор Хитрово на званом обеде у их превосходительства генерал-лейтенанта Шатилова. А когда разговор завяжется, он уже будет действовать по обстоятельствам. И постарается заинтересовать собой эту мадемуазель, которая, несомненно, весьма страстна в постели, судя по ее темпераменту, взгляду и, главное, вздернутому носику. О, в этих делах у Самсона Африканыча весьма большой опыт, можете не сомневаться…

О чем думал Сева Долгоруков, оставалось неизвестным.

Тем временем великие князья Михаил Николаевич и Сергей Михайлович сели в предоставленный им экипаж и поехали в город. Их сопровождал губернатор Андриевский и иные начальствующие лица, а люди на пристани кричали «ура» и норовили бежать за экипажем как можно дольше. Ведь в лице Их Высочеств им виделась иная жизнь. Интересная, богатая и насыщенная – не то, что у них – счастьем и радостью. Которую хотелось лицезреть или продлить хотя бы еще на несколько минут. На минутку. На одно мгновение…

Город встретил Их Императорских Высочеств триумфальной аркой и толпами нарядного народа, кричащего «ура». Губернатор Андриевский сиял, как орден Белого орла, что красовался вместе с другими на его вицмундире тайного советника. Великий князь сидел в коляске в точности против Андриевского и благосклонно выслушивал его рапорт о сделанном и сотворенном со времени занятия им места казанского губернатора в 1884 году, сменив на этом ответственном посту губернатора Леонида Ивановича Черкасова.

Михаил Николаевич хорошо знал тайного советника Николая Ефимовича Андриевского. Еще с тех самых пор, когда тот служил (после окончания с серебряной медалью Александровского лицея) в Военном министерстве, то есть с сороковых годов текущего столетия. Двадцать с лишним лет Николай Ефимович занимал самые различные должности в канцелярии Военного министерства, в отделении свода военных постановлений и других, получая награды и поощрения от императоров Николая I и Александра II. В 1858 году он был высочайше назначен делопроизводителем Общего присутствия управления иррегулярными войсками и привлечен к составлению второго издания «Свода военных постановлений». Здесь Андриевского заметил – вернее, оценил его способности – граф Дмитрий Алексеевич Милютин, военный министр Российской империи, и в 1861 году Андриевский стал начальником отделения канцелярии министра, чуть позже – членом Хозяйственного комитета Военного министерства, а с 1864 года – начальником Хозяйственного комитета министерства и действительным статским советником, то бишь штатским генералом.

Через четыре года новый министр внутренних дел, генерал от инфантерии Александр Егорович Тимашев, пригласил Николая Ефимовича перейти на службу в Министерство внутренних дел. Сам высокий профессионал в своем деле, Александр Егорович увидел профессионала и в Андриевском и поручил ему принять участие в составлении, рассмотрении и введении в действие новых законодательных актов, с чем Николай Ефимович блестяще справился. После этого действительный статский советник Андриевский бы назначен на должность харьковского вице-губернатора, затем на посты пермского (1870–1878) – в это время ему был пожалован чин тайного советника – и костромского (1878–1884) губернаторов. В одна тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году, в месяце мае, Николай Ефимович получил пост казанского губернатора…

Хоть великий князь и был младше Андриевского на десять лет, но, будучи еще мальчиком, он хорошо был знаком с его отцом, Ефимом Ивановичем Андриевским, сыном священника и замечательным гофмедиком, некогда лучшим врачом Санкт-Петербурга, заслужившим дворянство благодаря своим исключительным способностям. Ефим Иванович, как никто другой, мог поставить быстрый и точный диагноз болезни и начать правильно ее лечить, что, естественно, приводило к весьма и весьма частым положительным результатам. Несколько раз Ефиму Ивановичу удалось победить онкологическое заболевание горла – правда, в ранней его стадии, – а однажды он успешно излечил от злокачественной опухоли в мозгу первую супругу своего сына, Надежду Петровну Делину, Царствие ей Небесное. Нет, она умерла не от рака, а от меланхолии и сплина, доставляющего ей ужасные муки. И Николай Ефимович, схоронив ее, женился вторично – на Эмилии Федоровне Фогель, от которой имел двух дочерей.

Знал великий князь и младшего брата Николая Ефимовича Андриевского – Ивана Ефимовича. И даже более чем знал. Какое-то время они были даже дружны, покуда Михаил Николаевич не был направлен наместником на Кавказ, а Иван Ефимович, блестяще окончив Императорский университет, не ударился в науку и не стал профессором права, а затем и ректором Санкт-Петербургского университета.

Сделанного же и сотворенного Николаем Ефимовичем Андриевским (тайным советником и кавалером многих орденов, в том числе Владимира, Станислава и Анны всех степеней) за три года своего губернаторства было действительно немало. Михаил Николаевич с удовольствием слушал своего знакомца, не перебивая и лишь иногда задавая короткие вопросы, дабы уточнить место и время.

А ведь непросто пришлось Николаю Ефимовичу на посту казанского губернатора. Сначала, сразу по приезде в Казань летом 1884 года, Андриевскому пришлось заниматься борьбой с эпидемиями холеры и чумы, а затем оказывать продовольственную помощь населению из-за постигшего губернию неурожая и устраивать в городах губернии дешевые столовые. Справился, слава богу. Затем надлежало позаботиться о благотворительных и кустарно-ремесленных заведениях, бывших в Казани в числе крайне малом и худо обеспеченном. Буквально через полгода губернаторства Андриевский основывает в городе сразу несколько богаделен для неимущих вдов и сирот духовного звания и ночлежный приют более чем на 250 мест. Разворачивает заглохшую было деятельность Общества вспомоществования недостаточным ученицам Ксенинской гимназии и Общества взаимного вспомоществования книгопечатников. Основывает несколько касс взаимного кредита и прочих ведомственных касс, в коих малоимущие могли бы взять кредит на выгодных для них условиях. Учреждает училище для слепых детей. Организует Казанское общество попечения о бедных и больных детях и Городское общество призрения и образования глухонемых детей. Первая в Казани церковноприходская школа – тоже дело рук Николая Ефимовича. Уже за вышеперечисленное ему надлежало дать орден Анны первой степени с короной, что, впрочем, и было сделано. Затем последовательно им были учреждены и открыты: Адмиралтейское женское училище, музыкальная школа, шахматный клуб, земская фельдшерская школа. В этом году в губернии появилась телефонная связь…

– Покуда только на семьдесят абонентов, – добавил к рапорту Андриевский. – Но к середине восемьдесят девятого года я рассчитываю подключить к телефонной связи еще триста абонентов[5].

– Я и не сомневаюсь, что это у вас получится, – произнес Михаил Николаевич, поглядывая по сторонам. – А куда мы едем?

– В Богородицкий монастырь, – ответил Андриевский.

– А потом?

– А потом в Дворянское собрание, – посмотрел на великого князя Николай Ефимович, – где вы познакомитесь с представителями городских сословий и немного отдохнете с дороги.

– А скажите… – Михаил Николаевич замялся, – в Дворянском собрании будут присутствовать все казанские дворяне?

– Несомненно, – ответил губернатор Андриевский и немного поправился: – По крайней мере, все, кто на данный момент не болен и может ходить…

– И некто Андрей Федорович Лихачев тоже будет? – как-то немного странно посмотрел на Николая Ефимовича великий князь. – Вы, надеюсь, знаете такого помещика?

– Знаю, и весьма близко, – с готовностью ответил Андриевский. – Это один из наших самых уважаемых граждан и известнейший собиратель старины на всем Поволжье.

– Я бы хотел нанести ему визит, – негромко произнес Михаил Николаевич. – Это можно будет устроить?

– Конечно, Ваше Высочество, – ответил губернатор Андриевский, стараясь не выразить удивления. – Когда бы вы желали это сделать?

– Завтра, – не сразу ответил великий князь. – Перед самым отъездом…

Глава 19. Новое знакомство Африканыча, или Завтра финал

Ах, как это славно – заводить новые знакомства! С девицами, только от одного взгляда которых хочется пасть перед ними на колени и вымаливать свидание, даже не рассчитывая на поцелуй, не говоря уж о прочем. То есть не рассчитывая на поцелуй и прочее на первом свидании. Ибо на втором рассчитывать на поцелуй уже вполне можно. Ведь свидание – это нахождение вдвоем какое-то время. А это сближает, роднит. И второе свидание происходит уже не между чужими и малознакомыми людьми, но между людьми, имеющими друг к другу симпатию, а стало быть, душами уже родственными. Что вполне разрешает поцелуй.

Новые знакомства – это всякий раз как вступление в новую жизнь. Новые знакомства освежают, как о-де-колон «Мечта». Заставляют преображаться. Бодрят. И вселяют новые надежды, без которых жизнь скучна, однообразна и лишена красок.

Эту, со вздернутым носиком, звали Амалией фон Зюдофф. Она была дочерью ординарного профессора анатомии Императорского Казанского университета Фридриха Марии фон Зюдоффа.

Амалия была наполовину немкой, по отцу, по матушке же она была малоросских кровей, ибо Фридрих был женат на Зинаиде Марковне, носящей в девичестве фамилию Приходько.

Африканыч свел с ней знакомство у ворот Богородицкого монастыря, что уже несколько веков располагался на улице Большой Красной, аккурат на том самом месте, где была обретена знаменитая на всю Российскую империю чудотворная икона Казанской Божией Матери. Последовав вслед за экипажем, в коем ехали Их Императорские Высочества – а Африканыч как никто другой знал программу посещения города великими князьями, – Неофитов, как и многие иные горожане, оказался у ворот Казанского Богородицкого девичьего монастыря. И снова встретился взглядом с курносенькой, которая стояла с букетом цветов, предназначенным для кого-то из Их Высочеств. Они улыбнулись друг другу, и, сочтя улыбку девицы за поощрительный к знакомству знак, Самсон Африканыч подошел ближе. Затем еще ближе. И еще. Наконец между ними никого не осталось. Девица вопросительно посмотрела на Неофитова и смущенно отвела взор.

«Ишь, как смотрит, чертовка», – в восхищении подумал Африканыч и, слегка кашлянув, произнес:

– Прошу покорнейше простить меня, мадемуазель, за мою дерзость, однако смею надеяться, что вы непременно извините меня, как только узнаете, что побудило меня, не будучи представленным, подойти к вам…

Неофитов замолчал, совершенно верно полагая, что его слова в значительной степени заинтриговали девицу. Но вот в сколь значительной степени – это и надлежало выяснить.

Продолжая молчать, Африканыч не сводил восторженного взора с девицы и лишь изредка моргал. Девица же, в ожидании продолжения разговора, лишь ниже и ниже опускала голову.

– Дело в том, сударыня, – наконец продолжил свою приготовленную заранее тираду Неофитов, – что я еще никогда в своей жизни не видел, чтобы в одном человеке…

Толпа возле монастырских ворот зашумела, ибо Их Императорские Высочества, выслушав приветственную речь «о вожделенном прибытии» встречающего их архиепископа Казанского и Свияжского Палладия, ступили за монастырскую ограду и пошли вдоль рядов воспитанников и воспитанниц средних учебных заведений к главному собору монастыря. Девочки осыпали великих князей цветами, а мальчики кричали «ура».

– …сочетались столь ослепительная красота, столь восхитительная грация и столь проникновенный ум.

В это время и раздались крики «ура», прозвучавшие весьма к месту последних слов Африканыча.

– И кто этот человек? – не поднимая головы, спросила девица.

– Вне всякого сомнения – вы! – быстро ответил Неофитов.

Девушка подняла прелестную головку:

– А как вы можете полагать, что я умна? – спросила она с некоторой долей смешливости в голосе. – Ведь мы с вами даже не знакомы.

– Ну, во-первых, чтобы почувствовать человека, каков он, вовсе не обязательно быть с ним знакомым, – ответил Африканыч и сделал серьезное лицо. – Достаточно иметь к нему серьезный интерес или проникнуться симпатией.

– И вы прониклись? – улыбнулась девушка.

– Проникся, – приложив руку к груди, серьезно ответил Неофитов.

– А во-вторых? – Она как-то загадочно и с любопытством посмотрела на Африканыча, после чего тот понял, что дело, несомненно, идет на лад.

– А во-вторых, разрешите представиться: Самсон Африканыч Неофитов, столбовой дворянин.

– Очень приятно, – ответила девушка, подавая Африканычу руку в лайковой перчатке, которую он с удовольствием лобызнул. – Амалия фон Зюдофф.

– А по батюшке? – поинтересовался Неофитов.

– Амалия Фридриховна, – ответила девушка. – Но знакомые зовут меня Амалия Федоровна.

– Я с вами тоже теперь знаком, – улыбнулся Африканыч. – Так что позвольте и мне называть вас Амалией Федоровной.

Она кивнула в знак согласия. После чего Неофитов начал наступление по всем фронтам, закончившееся обещанием встречи в саду Русская Швейцария в шесть часов пополудни.

Тем временем, приложившись к явленной и чудотворной иконе Казанской Божией Матери, Их Императорские Высочества прошли в собор и выслушали краткое молебствие. После чего вернулись к вратам святой обители и под клики «ура» уселись в экипаж.

– Значит, мы договорились? – приложился к ручке Амалии Федоровны Африканыч.

– Да, – тихо ответила фон Зюдофф.

– Тогда прощайте, до завтра, – прошептал Африканыч, поедая девицу взглядом.

– Прощайте, – так же шепотом ответила она.

* * *

Большая зала Дворянского собрания была набита битком. После троекратного «ура» губернатор Андриевский представил великим князьям губернского и уездных предводителей дворянства, судебных и прокурорских чинов, ректора университета и иных ученых мужей. После чего были представлены губернская и городская верхушка, гласные земства и Думы и некоторые именитые люди города.

– А Лихачев здесь? – тихо поинтересовался у губернатора Михаил Николаевич.

– Пока не вижу, Ваше Высочество, – так же тихо ответил великому князю Андриевский. – Сейчас дам команду его сыскать.

Команда была дана, но Лихачев не сыскался. Его попросту не было в Дворянском собрании.

– Его здесь нет, – виновато произнес Андриевский, глядя поверх головы Его Высочества. – Верно, болен.

«Вот вам и все казанские дворяне», – хотел было попрекнуть Андриевского его же словами великий князь. Но – промолчал. Не пристало представителю царствующего дома выказывать мелкое неудовольствие, да еще личного характера. Не к лицу…

После разговоров о железной дороге, строительство которой затягивалось из-за неимения средств в государственном казначействе, великие князья, отказавшись от обеда в их честь, изволили испить вместе с собравшимися чаю, после чего вышли на балкон и приветствовали милостивыми поклонами собравшуюся на Театральной площади публику. Та кричала «ура». Среди наиболее громко кричащих можно было видеть Африканыча, веселого от предстоящего свидания с Амалией фон Зюдофф, и Севу Долгорукова, побывавшего в зале Дворянского собрания и только что его покинувшего из-за невероятной в нем духоты. В Михайловское училище, куда после посещения Дворянского собрания повезли великих князей, ни Неофитов, ни Долгоруков не поехали.

– Хватит на сегодня, – заявил Африканычу Всеволод Аркадьевич, и аферисты двинулись к Долгорукову на Старогоршечную, где их с нетерпением дожидались Огонь-Догановский, Давыдовский и Ленчик.

– Ну, как? – спросили они, когда Африканыч и Сева вернулись.

– Все идет по плану, – ответил Сева. – Завтра Их Императорские Высочества посетят пороховой завод, а затем, надо полагать, Михаил Николаевич нанесет визит Лихачеву.

– А что, в Дворянском собрании Лихачева не было? – спросил Огонь-Догановский.

– Нет, – ответил Сева. – Андрей Федорович вообще не любитель шумных мероприятий и из дома выходит крайне неохотно. Сомневаюсь, что он посетил бы Дворянское собрание даже в том случае, если бы в Казань приехал сам государь-император. Скорее всего он готовится к завтрашнему визиту Михаила Николаевича. Ведь он наверняка собирается показать ему не только свое собрание картин, но и другие свои коллекции.

– Ну и что нам сейчас делать? – спросил Давыдовский.

– Ничего. Свои роли вы уже сыграли, – ответил Всеволод Долгоруков. – Завтра – заключительный акт с моим выходом в финале.

– Будем надеяться, что все пройдет, как задумано, – буркнул Огонь-Догановский.

– Будем, – коротко ответил Сева.

Глава 20. Сделка, или Счастье Лихачева

Этой ночью великому князю Сергею Михайловичу снилось, что он снова посещает училище имени его отца.

«Зачем? – задал он вопрос сопровождающему их губернатору. – Ведь мы уже здесь были?»

Но Андриевский молчал и лишь загадочно улыбался.

Они с отцом снова проходили вдоль выстроенных шпалерами учащихся, и девочки осыпали великих князей цветами. Одна из девчурок, с лицом маменькиной фрейлины графини Кудасовой, зло ощерившись, принялась хлестать букетом роз прямо по щекам Сергея Михайловича.

– Вот тебе, вот, – приговаривала она и дико хохотала. Вместо того чтобы унять ее, хохотал вместе с ней губернатор Андриевский; заливался смехом попечитель Казанского учебного округа Малиновский и просто заходился от хохота попечитель Михайловского училища профессор Осокин.

– Что вы делаете?! – возмущенно вскричал Сергей Михайлович и получил новый удар букетом по щеке.

– А ты не спи, не спи! – приговаривала ученица с лицом фрейлины Кудасовой. – Вставай, соня, вставай!

Сергей Михайлович прикрыл лицо руками и… проснулся.

– Вставай, соня! – снова услышал он голос, но он был уже не женский, а мужской и походил на голос отца.

Его Высочество убрал руки и открыл глаза…

– Вставай, уже половина шестого, – увидел Сергей Михайлович склоненного над собой отца. – А в шесть мы должны быть в городе.

Ночевали высокие путешественники на «Ярославле». И не потому, что в городе для них не было уготовано подобающего места. Было такое место, и даже не одно. Просто великие князья так свыклись со своим пароходом, что он уже казался им домом. А как справедливо говорится, в гостях хорошо, а дома – лучше.

На сегодня намечалось два официальных мероприятия: посещение порохового завода и смотр местных воинских частей. В семь утра Их Императорские Высочества были уже на заводе. Приняли, как и подобает, хлеб-соль, осмотрели заводские фабрики и откушали с управляющим завода чаю. Затем проехали в лагерь Второй пехотной дивизии, где великий князь Михаил Николаевич принял смотр войск, включая сводный батальон юнкерского училища и артиллерийскую бригаду. По программе предполагалось еще провести показательные учения артиллерийской бригады, но вместо этого Михаил Николаевич приказал вести себя на квартиру собирателя старины казанского помещика Лихачева. Губернатор Андриевский, все время сопровождавший великих князей, проехал вперед, дабы предупредить Лихачева о визите высоких путешественников.

Около одиннадцати часов утра экипаж с Их Высочествами Михаилом Николаевичем и Сергеем Михайловичем остановился возле небольшого двухэтажного дома на Ново-Комиссариатской улице.

– Мы надолго сюда? – спросил Сергей Михайлович отца.

– Нет, – коротко ответил Михаил Николаевич, выходя из экипажа.

Великих князей встречало все семейство Лихачевых.

– Рад, – пролепетал Андрей Федорович, пожимая руки Их Высочествам после того, как губернатор Андриевский представил его великим князьям. – Рад и несказанно осчастливлен вашим визитом ко мне. Прошу, – он отошел в сторону, пропуская вперед себя Михаила Николаевича и Сергея Михайловича, – прошу вас в мою скромную обитель.

Супруга собирателя древностей тоже имела на своем лице выражение несказанной радости. Рядком выстроились дети Лихачевых, присмиревшие при виде столь богато и нарядно выряженных больших дядей с андреевскими лентами через плечо.

Вначале Андрей Федорович показал великим князьям свои коллекции монет.

– Их у меня около двадцати пяти тысяч единиц, – говорил собиратель старины, подводя великих князей к своим стендам. – Вот монеты Великой Булгарии, вот золотоордынские, вот греческие, римские, персидские…

Их Высочества кивали и шли дальше.

– Вот моя античная коллекция, вот египетская. А вот, – Андрей Федорович с гордостью указал на краснофигурный кубок, – апулийский кратер четвертого века до Рождества Христова. Таких экземпляров насчитывается всего четыре во всем мире…

– Четыре? – делано изумляясь, переспросил великий князь Михаил Николаевич, коему уже не терпелось увидеть коллекцию картин работы старинных мастеров, в частности же, «Карла Пятого» кисти знаменитого Тициана.

– Да, четыре, – подтвердил Лихачев, невольно вздернув подбородок.

Прошли в библиотеку, считавшуюся лучшей в Казани. Это великому князю негромко сказал губернатор Андриевский. Посмотрели древние фолианты, коих касались руки людей, с полтысячи лет назад умерших, что невольно будоражило воображение и внушало уважительный трепет.

Наконец прошли в кабинет Лихачева. И замерли. Со стен кабинета на Их Высочества и казанского губернатора осуждающе смотрела одна из «Мадонн» севильского живописца Эстебано Бартоломео Мурильо в бордовом бархатном платье, смуглая, с четко выписанными чертами андалузского лица. Голенький Младенец, что она держала на руках, тоже смотрел на присутствующих в кабинете, но уже не осуждающе, а недвусмысленно строго. Вторая «Мадонна» Эстебано Мурильо, возведя глаза к небу, не обращала никакого внимания на вошедших, равно как и голый Младенец, намеренный вот-вот приложиться к материнской груди.

Никакого внимания на высоких путешественников из российского царствующего дома не обратили полуголые охотники с полотна гения барокко – фламандца Питера Пауля Рубенса, занятые забиванием огромного и страшного своей мощью вепря.

«Мадонна» с полотна знаменитого флорентийца Доменико Пулиго, занятая Сыном, тоже ничуть не заинтересовалась Их Императорскими Высочествами, а «Служанка» великого голландца Рембрандта Харменса ван Рейна смотрелась до того усталой и изможденной, что просто сидела, тупо уставившись в пол.

«Ассунта» знаменитого итальянца Тициана была знакома великому князю Михаилу Федоровичу. Он имел счастье лицезреть не только фрагменты семиметрового алтаря и его наброски, но и самое огромное полотно, названное мастером «Вознесение Марии». Поэтому, скользнув по ней взглядом, он остановил свое внимание на тициановском «Портрете Карла V». Он был замечателен. И насколько мог судить сам Михаил Николаевич, несомненно, принадлежал кисти Тициана.

– Как вы находите эту картину? – спросил Лихачев, уже мало сомневаясь в том, что портрет будет приобретен великим князем. – Правда, она восхитительна?

– Правда, – совершенно искренне ответил Михаил Николаевич.

– А вы? – поинтересовался счастливый собиратель древностей у Сергея Михайловича. – Как вы, Ваше Императорское Высочество, находите это полотно?

– Просто нет слов, – ответил Его Высочество и сын председателя Государственного Совета.

– Что ж, – обратился Михаил Николаевич к Лихачеву: – Давайте совершим сделку.

Он обернулся к своему адъютанту, и тот передал великому князю саквояж, похожий на докторский, только лучшей выделки и качества.

– Вот, примите. Здесь сто восемьдесят тысяч, – просто сказал Михаил Николаевич.

– Благодарю вас, – ответил Лихачев и самолично снял со стены «Карла Пятого». – Примите, – добавил он, – эту замечательную картину великого художника и пожелайте от меня Ее Высочеству Ольге Федоровне счастливых именин и долгих-долгих лет жизни.

– Благодарю вас, непременно, – изрек великий князь Михаил Николаевич и, весело глянув на саквояж с деньгами в руках собирателя древностей, игриво спросил: – Пересчитывать не будете?

– Помилуйте, Ваше Императорское Высочество, – даже как-то смутился Лихачев. – Вы, верно, шутите?

– Да, шучу, – улыбнулся Михаил Николаевич. И, обернувшись к сыну, произнес: – Ну что, Сергей Михайлович, надо полагать, нам пора?

– Пора, Ваше Высочество, – ответил великий князь.

– Ну, тогда пошли.

Оба Их Высочества пожали руку Андрею Федоровичу и покинули его дом.

Через двадцать пять минут – можно было и ранее, да толпы народа, высыпавшие на улицы, дабы поприветствовать высоких путешественников, мешали продвижению экипажа – великие князья прибыли на пристань. Берег Волги был усыпан жителями города версты на две. Простившись с властями губернии и города и отвечая вежливыми поклонами на приветственные клики народа, Их Императорские Высочества Михаил Николаевич и Сергей Михайлович взошли на пароход. На «Ярославле» тотчас был поднят великокняжеский штандарт, военный оркестр на берегу грянул марш, и пароход, вспенив воду вокруг себя, развернулся и отчалил, взяв курс на Нижний Новгород. Когда затихли клики народа, провожающего высоких путешественников, Михаил Николаевич зашел в свою каюту и велел принести картину. Какое-то время он смотрел на горделивое выражение лица императора Карла Пятого, взгляд которого, не знающий сомнений, был устремлен в только ему видимую даль, а потом улыбка осветила его лицо.

Как возрадуется Олюшка, получив такой подарок! И как будет счастлив он, глядя на то, как радуется она. Вот что самое главное в жизни: быть счастливым оттого, что счастлив родной тебе человек, дороже которого нет никого на всем свете. Это счастье – высшее. А иного и не надобно…

Улыбался и собиратель старины Андрей Федорович Лихачев, осчастливленный теперь уже реальной возможностью открыть в городе публичный общедоступный музей, который будет носить его имя. Ведь это – вхождение в историю, имя которой – вечность. А еще это – бессмертие, ибо жив человек, когда помнят о нем и о делах его…

Следом за «Ярославлем» и «Меженем» отошел от причала и одноярусный пассажирский пароход «Императрица Елисавета». Он тоже держал путь в Нижний Новгород, и на палубе его стоял и смотрел в только ему видимую даль (как и император Карл Пятый) бывший «червонный валет», а ныне главарь казанской шайки мошенников и аферистов Всеволод Аркадьевич Долгоруков (не князь). В руках у него находился тубус, то бишь футляр из бристольского картона, в котором лежала, свернутая в трубу, картина Тициана «Портрет Карла V». Подлинник, как полагал Долгоруков…

Глава 21. Атрибуционистами не рождаются, или Весьма неотложное дело

«Императрица Елисавета» пришла в Нижний Новгород 25 июня около трех часов пополудни и пришвартовалась на казенной пристани около плашкоутного моста. Сева вышел и узнал, что «Ярославль» с великими князьями получасом ранее проследовал в Сормовский затон, где и собрались все высшие должностные чины Нижегородской губернии и города. Здесь, в Нижнем, на пристани топталась в ожидании встречи высоких путешественников лишь чернь да мелкая чиновная сошка. Долгоруков тоже принял выжидательную позицию, стараясь по мере возможности выяснить, что намерены посетить великие князья в городе. Но узнал лишь, что Михаил Николаевич и Сергей Михайлович обязательно посетят новый, освященный шесть лет назад Александро-Невский собор на «Стрелке», то бишь при слиянии Оки с Волгою, да отобедают в Коммерческом клубе.

Покуда дожидались прибытия «Ярославля» из Сормово, Сева любовался видами Нижнего Новгорода. Не был он здесь столь давно, что мало чем отличался от человека, видящего город впервые. А посему панорама, открывшаяся ему, произвела весьма сильное впечатление.

Устье Оки было здесь столь широко, что плашкоутный мост, перекинутый через нее, был длиною почти в версту. Волга, уходящая вдаль, усеяна множеством пароходов, катеров и лодок, что создавало впечатление большого широкого прошпекта, не имеющего ни начала, а стало быть, и конца. Ярманка на левом берегу Оки пестрела украшенными по случаю приезда в Нижний великих князей цветами, зеленью и гирляндами так, что издалека казалась картинкою, намалеванной детской рукою, в которой случайно оказалась краска. Собор на фоне этой картинки выделялся своими строгими формами. И прокалывала небо казачьей пикой соборная колокольня. Сам город, что расположился террасообразно на Дятловых горах, очаровывал выступающим к реке древним кремлем с башнями и соборами, монастырями и храмами на вершине крутого нагорного берега.

Наконец показался великокняжеский пароход «Ярославль». Толпа на пристани встретила швартовку парохода восторженными восклицаниями и троекратным «ура». Их Императорские Высочества сошли с парохода и, раскланявшись с народом, сели в представленный для них экипаж. Под крики и бросание вверх картузов и шляп Михаил Николаевич и Сергей Михайлович отбыли в трехпрестольный Александро-Невский собор, где были встречены со крестом и священною водою епископом Нижегородским и Арзамасским Модестом. Епископ приветствовал высоких путешественников долгой напыщенной речью. В ней он хвалил заслуги Михаила Николаевича перед Россией в деле разработки и развитии русских естественных богатств, а затем разглагольствовал о великом счастье и восторге по поводу лицезрения столь любезных с народом августейших особ и признавался в непоколебимой любви своей и паствы своей к благоверным князьям. Закончилась речь архипастыря словами, которые уже слышал сам Сева Долгоруков, прибывший к собору на извозчике, слупившем с него по случаю прибытия в Нижний Новгород августейших особ три цены. Эти слова были следующими:

– Да будут благословенны от Бога Ваши входы и исходы, Ваши начинания и труды во славу Божию и на пользу Отечества. Архистратиг небесных воинств со всеми святыми да охраняет Вас во всех путях Вашей жизни!

После краткого молебствия великие князья обозрели собор и отбыли в кремль. Пробиться к Его Высочеству Михаилу Николаевичу можно было, пока они ехали по улицам к кремлю, но народ стоял так плотно, что Сева, несмотря на его мощную позитуру, не сумел даже приблизиться к коляске великого князя.

В губернаторском дворце в кремле тоже было не протолкнуться. Но Всеволоду Аркадьевичу все же удалось добраться до одного из адъютантов Михаила Николаевича.

– У меня к Его Высочеству имеется приватный разговор, – сообщил Сева адъютанту.

– Какого содержания? – не проявляя к собеседнику никакого интереса, спросил адъютант.

– Личного, – отрезал Долгоруков.

После такого ответа адъютант посмотрел на Всеволода Аркадьевича немного внимательней.

– У великого князя на личные беседы нет времени, – безапелляционно произнес он. И отвернулся, давая понять, что разговор закончен.

– Дело весьма неотложное, поверьте, – предпринял еще одну попытку пробиться к председателю Государственного Совета Долгоруков.

Какое-то время адъютант молчал. Верно, унимал вскипавшую в нем ярость против плотного и наглого гражданина, пытающегося добиться аудиенции у великого князя. Боже, и когда наконец закончится эта поездка, отнимающая столько сил и нервической энергии? А эти – адъютант с ненавистью посмотрел на Севу Долгорукова – все ходят и ходят, и нет от них никакого спасения. Небось, денег пришел просить для какого-нибудь своего прожекта или еще чего-либо. Да таких ходит – тысячи…

– Его Императорское Высочество не принимают…

– Но…

– Вы что, глухой?! – вскипел-таки адъютант. – Вам же ясным языком сказано: Его Высочество не принимают. Что не понятно? Или вас вывести отсюда со скандалом и полицией?

– Точно! – весело воскликнул Сева; правда, веселье это было яростным. – Выводите меня именно со скандалом! И тогда я всем расскажу – а особенно это будет интересно нижегородским репортерам, – что Их Императорское Высочество великий князь Михаил Николаевич купил в Казани фальшивого Тициана, заплатив за него сто восемьдесят тысяч рублей!

Адъютант заморгал. Потом тихо спросил:

– Откуда вы знаете про Тициана?

– Знаю, – отрезал Сева. – Картина куплена у казанского собирателя старины Андрея Федоровича Лихачева за сто восемьдесят тысяч рублей. Называется она «Портрет Карла V». – Долгоруков доверительно посмотрел на адъютанта: – На ней действительно изображен император Карл Пятый. Но писал ее не Тициан…

– И как вы это докажете?

– Да запросто, – ответил Всеволод Аркадьевич, сахарно улыбнувшись.

– Я спросил: «как»? – повторился адъютант.

– Я же сказал: очень просто. Потому что настоящий «Портрет Карла V» кисти знаменитого и непревзойденного мастера живописи Тициана Вечеллио находится у меня. Вот здесь. – И Сева похлопал ладонью по тубусу в его руке.

Адъютант молчал. Долго. Столь продолжительно, что Всеволод Аркадьевич счел нужным поторопить его:

– Так вы будете докладывать об этом Его Императорскому Высочеству? Или все же предпочтете вывести меня с полицией и скандалом?

Адъютант хмуро глянул на Севу, затем резко повернулся и прошел в боковую дверь, ведущую, надо полагать, в апартаменты Его Высочества Михаила Николаевича. Через минуту он вышел, строго посмотрел на Всеволода Аркадьевича и произнес:

– Его Императорское Высочество великий князь Михаил Николаевич готов принять вас…

Председатель Государственного Совета и впрямь чем-то походил на рыцаря. Правда, сейчас у него было растерянное выражение лица, смешанное с каким-то негодующим удивлением, но это было вполне объяснимо. Узнавать, что вы отдали огромную сумму денег за фальшивую вещь, – ситуация вовсе не из приятных.

– Говорите, слушаю вас, – произнес великий князь, поглядывая на тубус в руке Долгорукова.

– Меня зовут Всеволод Аркадьевич Долгоруков, – представился Сева. При назывании известной фамилии Михаил Николаевич вскинул голову на гостя, на что Долгоруков быстро прибавил: – Не князь.

Почему он решил представляться собственным именем? Да потому, что в таких обстоятельствах и при такой ситуации вполне была возможна проверка личности при помощи государственно-охранительных служб – читай: жандармов и тайной полиции, – что вовсе не входило в планы Севы и его команды. Ибо при обнаружении подлога мало того что сорвалась бы афера с подлогом тициановской картины, так еще можно было загреметь месяцев на восемь, а то и на год в тюремный острог. Конечно, представляясь своим собственным именем, Сева тоже рисковал. Но какое доверие может быть человеку совравшему? Да никакого.

– Слушаю вас, – повторился великий князь. И Всеволод Аркадьевич начал:

– Вы, Ваше Императорское Высочество, пребывая в Казани во время возвращения вашего с Урало-Сибирской научно-промышленной выставки в Екатеринбурге, изволили нанести визит известному собирателю древностей Лихачеву Андрею Федоровичу. Вас интересовало его собрание картин древних мастеров живописи. В частности – Тициана. И вы приобрели одну из двух картин кисти знаменитого художника, имеющихся в коллекции Лихачева, а именно «Портрет Карла V». Со всеми сопроводительными бумагами, доказывающими подлинность картины…

– Откуда вам это известно? – весьма недоверчиво посмотрел на Долгорукова Михаил Николаевич. – Вы, на мой взгляд, слишком информированы насчет моих личных дел. А это настораживает.

– Ничего удивительного и тем более настораживающего здесь нет, – посмотрел прямо в глаза великого князя Всеволод Аркадьевич. – Просто я знаком с Андреем Федоровичем и тоже являюсь коллекционером картин. И он мне сам все рассказал: и про письмо к вам, Ваше Императорское Высочество, и про ответ, и про продажу картины… Так вот, – Сева легонько похлопал по тубусу, – настоящий «Портрет Карла V» находится здесь…

– Хм, – так отреагировал на заявление Долгорукова Михаил Николаевич. – Покажите.

Сева достал из картонного пенала картину и развернул. Его Императорское Величество Карл V был изображен по пояс, заключенный в латы, и смотрел вдаль, скосив глаза. Похожая на шкиперскую бородка делала его подбородок не таким острым и жестким, как ежели бы он был брит…

– Хм, – снова произнес Михаил Николаевич, переводя взгляд с одного портрета на другой. – А они похожи как две капли воды.

– Специалист-эксперт, Ваше Императорское Высочество, вполне способен отличить подлинник от подделки, – заметил великому князю Всеволод Аркадьевич. – Вам нужно только приказать привести его.

– А вы знаете, я так и сделаю, – остро посмотрел в глаза Севы Михаил Николаевич.

Он взял колокольчик и тренькнул в него. Тотчас перед ним вырос адъютант, недобро смотревший на Долгорукова. Сева мило улыбнулся ему и перевел взор в окно. Там переваливал за половину хороший солнечный день.

– Скажите губернатору, чтобы нашел в городе и немедля привез ко мне лучшего эксперта по древним картинам, – наставительно и требовательно сказал адъютанту Михаил Николаевич. – Еще лучше было бы, чтобы в городе нашелся знаток работ художника Тициана. Вы меня поняли?

– Понял, Ваше Императорское Высочество, – вытянулся в струнку адъютант. – Разрешите выполнять?

– Выполняйте.

Адъютант исчез. И возникло молчание, которое прервалось лишь с приездом губернатора Баранова и Филиппа Осиповича Андреева, знатока живописи и атрибуциониста, как называли его между собой живописцы и фотографические художники.

* * *

Его превосходительству нижегородскому губернатору генералу Николаю Михайловичу Баранову повезло. Тот, которого затребовал немедля привести к себе великий князь Михаил Николаевич, кушал на террасе своего собственного дома на Муковской улице чай с вареньем и баранками. Вместе с ним сидело на плетеных креслах за большим столом все его многочисленное семейство: супруга Филиппа Осиповича, Дарья Семеновна, в девичестве Коковцева, и дети – Ольга, Татьяна, Осип, Ждан и Рафаэль. Последний, не без долгих препирательств с Дарьей Семеновной, был назван Филиппом Осиповичем в честь гения живописи эпохи Высокого Ренессанса Рафаэля Санти из Урбино. Потому что гений Ренессанса живописец Рафаэль принес в семью Андреевых первый ощутимый достаток, позволивший безбедно существовать, послужил почином для последующих удачных сделок и сотворил имя Филиппу Осиповичу в определенных кругах. Кроме того, Филипп Осипович просто боготворил Рафаэля Санти и считал его самым гармоническим художником всех времен и народов. А рафаэлевскую «Сикстинскую Мадонну» находил лучшим из всего, что создало человечество в художественной форме.

Дело в том, что Андреев последние лет семь-восемь основательно занимался только двумя делами, ставшими основными занятиями в его жизни, его стезей: художественной фотографией и атрибуцией картин. То есть определял подлинность картин старых мастеров: что это – оригинал, копия самого мастера или его учеников, или вовсе поздняя подделка, а иными словами – фальшивка. Для чего Филиппа Осиповича не столь уж и редко приглашали как признанного знатока и эксперта произвести атрибуцию того или иного полотна. Приглашали в музеи, частные коллекции и даже за границу, к примеру, в Рим и Париж. А однажды, по приглашению североамериканского миллионера Корнелиуса Вандербильта Второго, он побывал в Нью-Йорке, где из двадцати полотен голландских и итальянских художников XVI–XVII веков, приобретенных Вандербильтом из бывшей коллекции бранденбургского курфюрста, признал фальшивыми восемь. Правда, подделки тоже были старыми, причем семь из них оказались написаны в начале XVIII века, и лишь одна, совсем свежая, датировалась серединой нынешнего века. Миллионер оплатил все расходы эксперта, связанные с поездкой в Северо-Американские Соединенные Штаты, и отблагодарил Андреева гонораром в четыре с половиной тысячи российских рублей серебром, испросив разрешения у Филиппа Осиповича и в дальнейшем консультироваться с ним в вопросе атрибуции художественных полотен – естественно, на коммерческой основе. Андреев таковое разрешение с удовольствием дал и обещал миллионеру приезжать по первой же его просьбе. Естественно, за его счет.

А все началось еще в Санкт-Петербургской академии художеств, куда Филипп поступил ровно двадцать лет назад, окончив курс в иконописной мастерской в Нижнем Новгороде. На пятый год обучения в Академии художеств и в самый день получения за свой этюд с натуры малой серебряной медали от Академии «За успех в рисовании» ему на глаза попалась картина «позднего» голландца, художника и архитектора Якоба ван Кампена «Автопортрет», написанная в середине XVII века. Ее принес недавний выпускник Академии Суровцев.

– Вот, – похвалился картиной Суровцев. – Приобрел по случаю.

– А можно взглянуть? – спросил Андреев.

– Да сколь угодно, – ответил Суровцев. – А вот продать не проси. Не выйдет…

– Ты прав, – после некоторого молчания произнес Филипп. – Я не буду просить у тебя продать мне эту картину.

– Это потому, брат, что у тебя нет денег, – без тени сомнения заявил Суровцев.

– Вовсе не потому, – сказал Филипп.

– Почему же тогда? – весело посмотрел в глаза Андреева недавний выпускник Академии.

– Потому что это не Якоб ван Кампен, – твердо ответил Филипп.

– Не Якоб ван Кампен? – хихикнул Суровцев. – А кто же?

– Ну, на картине, вполне возможно, сам Якоб ван Кампен и изображен, – сказал Андреев с насмешливой ноткой в голосе. – Но вот писал эту картину кто-то другой.

– Объяснись, – посмурнел Суровцев, обиженный за столь явное, по его разумению, проявление черной зависти у товарища и будущего коллеги.

– Пожалуйста. – Андреев взял из рук Суровцева картину. – Вот, посмотри… На картине мы видим облокотившегося о большую картинную раму мужчину с длинными волосами и в шляпе. Выражение его лица насмешливо, глаза с хитринкой. Но, несмотря на это, перед нами мужественный мужчина, крепкий, сильный, наверняка битый жизнью и знающий ее со всех сторон. Так? – посмотрел на Суровцева Филипп.

– Ну, так, – согласился тот.

– Далее, – продолжил Андреев свое объяснение. – Четко и правильно, со всеми складками выписано платье мужчины.

– Верно, – согласился Суровцев.

– Верно, – подтвердил Филипп. – Но вот руки…

– А что – руки? – спросил недавний выпускник Академии.

– А ты ничего не замечаешь? – посмотрел на товарища Андреев.

– Нет, – после недолгого молчания ответил Суровцев. – Руки как руки…

– Это верно: руки как руки, – загадочно промолвил Филипп.

– И что?

– А то, что эти руки – женские. И пальцы у них тонкие и женские… Мраморные какие-то…

Суровцев буквально вырвал портрет из рук Филиппа. Повертел. Посмотрел издали… Посмотрел вблизи…

– И что? – уже не очень уверенно спросил он. – Может, такие руки и были у Якоба ван Кемпена.

– Человека, битого жизнью и мужественного? Архитектора и строителя? Женские руки с мраморными пальчиками? – один за другим обрушились на Суровцева насмешливые вопросы Андреева. А потом он добавил: – Что ж, может быть…

– Ладно, ты прав, – сказал Суровцев. – Пальчики на портрете писал кто-то другой. Не Якоб ван Кемпен. Но все остальное…

– Не успокаивай себя, – твердо проговорил Андреев. – Это Тициан бросал свои работы недописанными, и за него выписывали детали и заканчивали картины его ученики, копируя его стиль и манеру. Якоб ван Кемпен никогда так не делал. Он все прописывал сам, до последнего штриха. «Автопортрет» – не его работа…

Потом, выйдя из Академии в звании свободного внеклассного художника, Филипп Осипович женился на дворянке Дарье Семеновне Коковцевой и уехал в родной Нижний Новгород, где занимался портретной и церковной живописью и давал уроки живописи. В это же время он увлекся фотографией, и его работы вскоре получили весьма широкое признание. В 1876 году за портретные и этюдные фотографии, которые он представил на выставку, устраиваемую Парижским фотографическим обществом, Филипп Осипович был награжден Большой серебряной медалью. Еще среди его наград была бронзовая медаль, полученная на Всемирной международной выставке в Филадельфии, посвященной 100-летию освобождения Северо-Американских Соединенных Штатов. На Специальной же выставке Эдинбургского фотографического общества Андреев получил золотую медаль от Королевской академии художеств.

А потом он распознал в картине «Джулия Фарнезе», приписываемой кисти Рафаэля, более позднюю подделку. Опять по пальцам рук. Рыжеволосая любовница Папы Римского Александра VI сидела в кресле и смотрела прямо перед собой. Большой лоб и очень выразительные задумчивые глаза раскрывали характер девушки, независимый, гордый и одновременно безрассудно-непосредственный. Стиль и манера были, несомненно, рафаэлевские. Или под него. А вот пальцы рук… Они были выписаны небрежно по сравнению с лицом Джулии, ее платьем и задним планом. Тем самым нарушалась грамматика художественного языка, присущего Рафаэлю и только ему, которая у мастера была всегда едина, в общем и частном, в главном и в деталях.

– Это не Рафаэль Санти, – безапелляционно заявил покупателю, собирающемуся приобрести картину, Андреев.

Покупатель потребовал произвести технологическую экспертизу картины, и выяснилось, что написание картины датируется началом семнадцатого века, когда тело великого Рафаэля уже превратилось в прах.

– Вот, возьмите, прошу вас, – протянул тогда Филиппу Осиповичу пачку ассигнаций, заключающую в себе десять тысяч рублей, несостоявшийся покупатель Рафаэля.

– А что так много? – вынужден был спросить Андреев. Он никогда еще не получал столь значимых гонораров, и для него это были тогда очень большие деньги, целое состояние.

– Если бы не вы, я потерял бы много больше, – ответил несостоявшийся владелец «Джулии Фарнезе».

С тех пор Андреев и стал набирать обороты как эксперт по атрибуции картин… Разумеется, что помимо художественной фотографии и определения подлинности картин старых мастеров живописи Филипп Осипович, конечно, еще что-то делал. К примеру, писал «акварельки», как сам он это называл, содержал при доме мастерскую «Живопись и фотография» и продолжал заниматься самообразованием в области истории искусств. Но сии дела не являлись жизненными и основополагающими и причислялись к разряду входившего в моду нового словечка «хобби», то есть побочные занятия для удовольствия и приятного времяпрепровождения, помимо основных. Основной же доход ему и его семейству приносили как раз изыскания касательно определения подлинности (или неподлинности) картин больших мастеров живописи прошлого.

* * *

Итак, его превосходительство генерал-майор Баранов застал Андреева дома, чему нижегородский губернатор был несказанно рад. Он вежливо поздоровался с главой семейства, его супругой и детьми и попросил переговорить с Андреевым. От предложенного чая с вареньем и баранками губернатор отказался, сославшись на нехватку времени.

– Это дело не терпит отлагательств, – заявил он Филиппу Осиповичу, когда объяснил цель своего визита. – Прошу вас, собирайтесь и поедем немедля.

– Хорошо, – только и ответил Андреев и через минуту был готов. Еще через минуту экипаж губернатора, поднимая за собой густую тяжелую пыль, уже катил по направлению к губернаторскому дому.

– Вот, Ваше Императорское Высочество, – произнес Баранов, входя в великокняжеские апартаменты, – позвольте вам представить: Филипп Осипович Андреев, знаток и эксперт живописи старых мастеров. Лучший специалист в нашем городе и всей губернии, а возможно, и во всем Поволжском регионе.

– Очень приятно, – сказал Михаил Николаевич и подал Андрееву руку, которую тот с большим почтением пожал. – Приношу вам свои извинения за то, что оторвал вас от семьи и от ваших дел, но обстоятельства сложились так, что без вашей помощи мне просто никак не обойтись. Еще раз прошу извинить меня…

– Не стоит извиняться, Ваше Императорское Высочество, – склонил голову в легком поклоне Андреев. – Иметь возможность услужить вам – большая честь для меня.

– Ну, вот и славно. Благодарю вас…

Михаил Николаевич пригласил знатока подойти к столу, затем отошел в сторону, и Филипп Осипович увидел две картины. Совершенно одинаковые, на первый взгляд.

– Перед вами две картины великого Тициана, – произнес великий князь. – Вот так, с ходу, вы можете отдать предпочтение какой-то одной из них? Вы сами которую бы выбрали себе, будь у вас такая возможность?

– Мне надо более тщательно рассмотреть их…

– У вас будет еще такая возможность, – заверил Андреева Михаил Николаевич. – Чуть позже. Сейчас же я прошу вас просто как бы выбрать себе одну из них. Без детального рассмотрения.

Филипп Осипович понял, что хочет от него великий князь. Несколько мгновений он смотрел на обе картины, переводя взгляд с одной на другую. И у него вдруг мелькнула мысль, очень простая, какая как-то посетила на долю секунды и Севу Долгорукова, но он не придал ей значения: картина, обрамленная в раму, была немного иной. Этого нельзя объяснить. И на вопрос «почему» ответа никто бы не услышал. Просто посетило такое чувство: иная – и все. А чем иная – это уже из другой оперы…

– Я бы выбрал вот эту, – не очень, правда, твердо произнес Филипп Осипович, указывая на картину, до недавнего времени лежавшую в тубусе Севы Долгорукова. – А почему – это я смогу объяснить только при детальном рассмотрении.

Великий князь мельком глянул на Долгорукова. Сева был невозмутим, хотя в ответ на взгляд Его Высочества ему очень хотелось улыбнуться. Мол, я же вам говорил!

– Хорошо, смотрите, – разрешил великий князь. – Ваша задача состоит в том, чтобы определить, какая из двух картин есть подлинник, а какая – фальшивка. Ну, или копия, – поправился Михаил Николаевич. Ведь, согласитесь, человек чувствует себя неловко, когда понимает, что его обвели вокруг пальца. Облапошили. И этот человек – представитель августейшей фамилии. Впрочем, неловко – это мягко сказано. Скорее всего такой человек чувствует себя оскорбленным…

Андреев начал с холстов. Оба холста были грубыми, хорошо проклеенными мучными клейстерами, как это делали во времена Тициана, мастерски загрунтованными, и старыми или состаренными специально, что не выявило предпочтения одной картины перед другой. Подписи Тициана тоже были одинаковыми. Стало быть, определить, где подлинник, а где подделка, надлежало лишь по почерку художника, то есть по характеру творческих и технологических приемов, характерных для Тициана Вечеллио де Кадоре. Собственно, это и было главным способом, дабы определить, где подлинник…

Филипп Осипович извлек из внутреннего кармана сюртука лупу и принялся рассматривать картину, что была заключена в рамку.

– Простите, а есть какая-либо методика, что ли, в способах определения подлинности картины? – задал вопрос великий князь.

– Есть – ответил Андреев, перейдя к рассмотрению второй картины, без рамки.

– И какая же? – спросил Михаил Николаевич.

– Собственно, их две: технологическая и искусствоведческая, – ответил Филипп Осипович, рассматривая картину, которую принес Сева Долгоруков. – Касательно технологической экспертизы, – продолжил Андреев, – то, к примеру, Тициан не мог писать красками, изготовленными в девятнадцатом веке. Равно как в восемнадцатом и семнадцатом. Если краска или холст более позднего происхождения, нежели настоящий срок написания картины – а это известно всем специалистам и даже любителям, – можно с полной уверенностью заявлять, что перед вами подделка.

– А в нашем случае? – спросил великий князь.

– А в нашем случае… – Андреев немного помедлил, – холст и краски – старые. И таких нынче я не встречал.

– Стало быть, все зависит от искусствоведческой экспертизы? – снова спросил Михаил Николаевич.

– Да, и в большей степени, – ответил Филипп Осипович и снова стал рассматривать в лупу картину в рамке. – Ведь каждому мастеру живописи присущ свой стиль. Подделать его, конечно, можно, но вот в деталях вполне возможна ошибка или некоторая небрежность. И тогда все станет ясно…

– Надо полагать, что у вас есть и какая-то своя методика? – поинтересовался Его Высочество.

– Есть – не сразу ответил Андреев.

– Это ваш секрет?

– Ну, что вы, – опять-таки не сразу ответил великому князю Филипп Осипович. Ведь отчасти Михаил Николаевич был прав: методика Андреева представляла большой интерес для специалистов, также занимающихся атрибуцией сомнительных художественных полотен, а потому широко не рекламировалась. Вернее, не афишировалась никак. Но какие, господа, могут быть секреты от Его Императорского Высочества и председателя Государственного Совета в одном лице?! Так что Андреев ответил, что никаких секретов здесь нет, и поведал свою методу определения подлинности картин в следующих словах:

– Собственно, моя личная метода заключается в изучении деталей художественной формы для выяснения специфики индивидуальной манеры мастера. Манера Тициана мне знакома. Знаком его стиль и способ письма. Причем способ этот во многом базируется на характерных особенностях изображения рук, пальцев, ушей и даже ногтей позирующей художнику модели. Именно здесь можно усмотреть индивидуальный, только ему присущий почерк мастера. В данном случае – Тициана. Но на детали менее всего обращают внимания копиисты и фальсификаторы. Пальцы, ногти, ушные раковины и прочие детали портретных картин более всего свободны от подражания, ведь фальсификаторы стараются схватить школу, авторскую традицию. А школа и традиция менее всего просматривается в деталях…

– Я понял, – раздумчиво произнес Михаил Николаевич. – Выходит, единственным подлинным источником суждения о картине является… сама картина.

Андреев улыбнулся:

– Вы попали в самую точку, Ваше Императорское Высочество. Лучше и не скажешь…

– А где-нибудь готовят таких специалистов, как вы? – наблюдая за действиями Андреева, спросил Михаил Николаевич.

Андреев оторвал взор от картины и посмотрел на великого князя:

– Для этого нужны искусствоведческие институты или, на худой конец, училища. Таковых у нас покуда не имеется.

– А где имеются? – заинтересованно спросил председатель Государственного Совета.

– Есть в Париже. Есть в Базеле. Вот-вот откроется Институт истории искусств во Флоренции…

– И что, много у нас подобного рода фальшивок? – после недолгого молчания спросил великий князь.

Филипп Осипович снова оторвался от работы:

– Вы даже себе не представляете, как много! Это не только грубо сработанные фальшивки, определить которые не составляет особого труда. Это копии. А еще копии с копий! Это произведения великих мастеров, выдаваемые за более древние и не менее великие. К примеру, скульптура гениального Микеланджело «Спящий купидон» была закопана в землю, затем откопана и выдана за античную статую, что мгновенно подняло ее в цене. Изваяние великого мастера было признано подлинником античных времен и продано кардиналу Сан-Джорджио Рафаэлло Риарио за 200 дукатов. Произведение же самого Микеланджело стоило тогда в пятнадцать раз дешевле. Особую проблему представляют копии с картин древних мастеров, сделанные их современниками или учениками… – Андреев задумался, глядя на картины перед собой. – Боюсь, как бы сейчас перед нами не стояла та же проблема.

– То есть? – спросил Михаил Николаевич.

– То есть может оказаться, что обе картины, что вы мне предъявили, написаны в одно и то же время. Примерно. Только одну картину писал сам Тициан, а другую – его ученик. Или этот ученик дописывал ее за Тицианом. Ведь великий художник имел особенность не заканчивать свои картины, особенно в деталях, давая своим ученикам закончить их за него. Кроме того, в те времена было много весьма талантливых копиистов. Вы знаете такого художника Альбрехта Дюрера? – неожиданно обратился к великому князю Андреев. – Слышали о таком?

– Это нюрнбергский живописец эпохи Ренессанса конца пятнадцатого – начала шестнадцатого веков, – подал голос в выручку отца великий князь Сергей Михайлович, незаметно сидевший до сего момента молча в уголке.

– Совершенно верно, Ваше Императорское Высочество, – повернулся к нему Филипп Осипович. – Так вот, его «Магический квадрат» и гравюры с изображением звездного неба – вещи, и по сей день непревзойденные. И картины его, не только великолепные по исполнению, но и наполненные неким потаенным смыслом, были весьма популярны уже при его жизни и стоили дорого. Так, только король Леопольд Вильгельм Австрийский, большой почитатель Дюрера, приобрел в середине шестнадцатого века, – тут Андреев сделал небольшую эффектную паузу, – шестьдесят восемь подделок под Дюрера, считая их подлинниками. А всего подделок и копий Дюрера было выявлено около двухсот. И это только выявлено! А сколько таких картин находится на руках в частных коллекциях! – Андреев обвел взглядом присутствующих. – В семнадцатом веке широко и успешно фальсифицировались талантливыми копиистами известные голландские и итальянские художники. Существовала даже специальная фабрика по подделке картин знаменитых художников – в Голландии, в доме некоего антиквара Уленборха. Несколько десятков молодых художников массово подделывали картины, которые потом этот Уленборх сбывал заказчикам, подтверждая их подлинность. Так он продал бранденбургскому курфюрсту более десяти картин итальянских мастеров, снабдив полотна бумагами, подтверждающими их подлинность. Тоже, естественно, фальшивыми. Позже эта фальсификация была обнаружена, но приглашенные на экспертизу специалисты разошлись во мнении, подлинны картины или нет. Так искусно были выполнены эти фальшивки. Так что копия копии – рознь…

– Я все равно должен знать, где оригинал, а где – нет, – твердо заявил атрибуционисту Михаил Николаевич.

– Понимаю вас, Ваше Высочество, и постараюсь сделать все, что в моих силах, – заверил августейшую особу Филипп Осипович.

Примерно еще с четверть часа он осматривал обе картины вдоль и поперек, смотрел через лупу на подпись Тициана, холст с внутренней стороны и лицевой; особенно пристально всматривался в размашистые смелые мазки художника. Наконец отошел от стола, спрятал лупу во внутренний карман сюртука, где было ее место, посмотрел на великого князя Михаила Николаевича и изрек, разведя руками:

– Я никогда еще не находился в столь затруднительном положении. Несомненно только то, что обе картины исполнены, очевидно, одним мастером. И будь я менее щепетильным в этих вопросах, я бы сказал: оба этих портрета принадлежат кисти Тициана. Но я так не скажу, – вздохнул Филипп Осипович. – Потому как доподлинно известно, что «Портрет Карла V» в латах был написан мастером в единственном числе. Он вообще не делал копий своих картин. Так что среди этих двух полотен есть оригинал, а есть копия. Мастерски написанная, с полностью выдержанным стилем великого художника, но – копия! Об этом, как обычно, мне сказали детали…

– И которая картина – оригинал? – с явным волнением спросил Михаил Николаевич.

Несмотря на полную уверенность, что эксперт сейчас укажет на «его» картину, Долгоруков тоже испытывал некоторое волнение. Наверное, оно передалось ему от великого князя, который явно нервничал.

– Надо полагать, эта, – указал на картину из тубуса Севы Филипп Осипович. – Я чувствую здесь вдохновение Тициана. Кроме того, все детали выписаны в его манере. В его манере выполнены детали и на этой картине, – Андреев указал на картину в раме. – Но она – лишь копия. Хотя исполнена превосходно…

– Итак, оригинал – вот он, – указал на картину Севы великий князь.

– Думаю, да, Ваше Императорское Высочество, – ответил Филипп Осипович.

– Благодарю вас и более не смею задерживать, – подавляя чувство разочарования, промолвил Михаил Николаевич.

Андреев поклонился и вышел. Когда за ним закрылись двери, великий князь подошел к картинам, долго смотрел на них молча, потом повернулся к Севе и спросил:

– Скажите, пожалуйста, а откуда у вас эта картина?

– Купил по случаю в Филадельфии, – не моргнув глазом, ответил Сева.

– И сколько вы хотите за ваш оригинал?

– Двести пятьдесят тысяч, Ваше Императорское Высочество, – твердо ответил Долгоруков.

– Но Лихачев мне продал картину за сто восемьдесят тысяч, – заметил Михаил Николаевич.

– Да, за сто восемьдесят, – согласился Всеволод Аркадьевич. – Но заметьте, за копию картины. Я же предлагаю вам оригинал…

– Сто восемьдесят тысяч за копию, – с возмущением произнес великий князь. – Прямо надувательство какое-то.

– Не думаю, что Андрей Федорович хотел вас, Ваше Высочество, прошу прощения, надуть, – сказал Долгоруков. – Скорее всего он сам не знал, что у него не оригинал, а копия. К тому же все его сопроводительные бумаги к этому портрету доказывали, что это именно оригинал.

– А мне разве легче от того, что он не знал?! – с долей сожаления и возмущения произнес Михаил Николаевич. – Сто восемьдесят тысяч псу под хвост! Не возвращать же мне ему обратно эту копию! – продолжал сокрушаться великий князь. – Это будет такой конфуз… К тому же у меня просто нет денег, чтобы купить у вас оригинал…

– Я думаю, стоит вам только намекнуть, Ваше Высочество, – снова подал голос великий князь Сергей Михайлович, – и возле губернаторского дворца выстроится очередь из желающих одолжить вам нужную сумму.

– Вы так думаете? – раздумчиво произнес Михаил Николаевич.

– Да, – просто ответил сын.

Снова был вызван губернатор Баранов.

– Тут такое дело, Николай Михайлович, – не очень решительно заявил начальнику Нижегородской губернии великий князь. – Мне срочно необходимы деньги, двести пятьдесят тысяч, – в этот момент Михаил Николаевич невольно посмотрел на Долгорукова. Так же невольно глянул на Всеволода Михайловича и губернатор Баранов. – Не могли бы вы каким-то образом найти мне их? А я по приезде в Петербург… нет, даже в Москву, – вышлю их заимодавцу. Этот заем буквально на несколько дней…

– Постараюсь, Ваше Императорское Высочество, – ответил Баранов, мгновенно соображая, у кого из горожан может иметься в наличии такая сумма.

– Вы уж постарайтесь, голубчик…

Глава 22. Финал пьесы Севы Долгорукова, или Желаю здравствовать

Собственно, к кому ехать за займом для Его Императорского Высочества Михаила Николаевича, у губернатора Баранова особых сомнений не было. Конечно же, к Федору Андреевичу Блинову, на Софроновскую площадь. Были, разумеется, и иные купцы и промышленники в Нижнем Новгороде: Устин Курбатов или те же братья Бугровы. Имелся и еще кое-кто. Но всех крепче и зажиточнее был старший из трех братьев Блиновых – Федор.

Его историю в Нижнем знали все, от мала и до велика. Ну, или почти все. И был он живым примером, как из грязи выбиваются в князи. Конечно же, титул князя Федор Блинов не заимел, но вот известным на всю Российскую империю купцом и промышленником – содеялся. И почетным гражданином Нижнего Новгорода – что по привилегиям было почти равно дворянину – стал. Что же касается деньжат, то был Федор Андреевич Блинов побогаче иных князей, в том числе и бывшего своего хозяина – князя Николая Григорьевича Репнина, владельца около восьми тысяч десятин в Балахнинском уезде Нижегородской губернии, откуда сам Федор Андреевич и был родом.

Князь Репнин, человек просвещенный, понимал, что ведение хозяйства, основанное на принудительном труде, эффекта приносит чуть. Посему дозволил своему крепостному крестьянину, молодому и предприимчивому Федору Блинову, приторговывать на стороне, а пахать земельку разрешил отставить. Пахали ее остальные, ибо жилка предпринимательства имеется не у каждого из человеков Российской империи. А Федор брал подряды на перевозку и продажу соли; поначалу арендовал, а затем стал прикупать барки и кабестаны для подтягивания речных судов к берегу. Соль Блинов брал с низовьев Волги и доставлял ее аж в Санкт-Петербург.

Появились кое-какие деньжата. Видя, что Федька пойдет далеко, просвещеннейший и добрый князь Репнин незадолго до своей кончины в 1845 году отписал Блинову вольную. Самостоятельно, без просьб на то Федора и отступных с его стороны. Федор стал разворачиваться вовсю, выкупил – уже у наследников князя Репнина – из «крепости» двух своих братьев, Аристарха и Николая, и переехал в Нижний Новгород, торгово-купеческую столицу России. В 1846 году Федор выправил бумагу, дающую ему право торговли как вольноотпущеннику, то есть свободному человеку. Продал барки, кабестаны и купил вначале два парохода – «Голубь» и «Воевода». Затем – три буксирных катера и баржи. К пятидесятым годам текущего столетия Федор Андреевич Блинов сделался самым первым и, естественно, самым крупным из нижегородских судовладельцев. Причем судов на паровой тяге.

Дальше – больше. В самом Нижнем, на Софроновской площади, на которой у Федора Блинова был свой дом и лавки, меж Рождественской улицей и набережной он устроил солемольную мельницу на конной тяге, единственную по всей Нижегородской губернии. К торговым операциям с солью Федор Андреевич присовокупил торговлю хлебом и перевозку его из южных поволжских губерний водным путем на север. Ведь к тому времени у него уже имелся свой речной флот.

Устройство Городского общественного банка в Нижнем, обещанное наследнику престола, Его Императорскому Высочеству Николаю Александровичу во время его приезда в Нижний Новгород в 1861 году, – дело рук также Федора Блинова. Внеся весьма значительные суммы в новоиспеченный банк, он и его братья тем самым стали финансировать приюты, богадельни, лечебницы, гимназии, училища, библиотеки и прочие богоугодные заведения, на содержание которых ежегодно отчислял значительные денежные средства.

А строительство четырехэтажного Вдовьего дома на Монастырской площади против Крестовоздвиженского монастыря? С лечебницей, баней, прачечными и начальной школой? Единственного в империи приюта для одиноких матерей с детьми? На его устройство братья Блиновы отстегнули семьдесят пять тысяч рублей серебром! А прокладка нового водопровода, за что с жителей города не взималось ни полушки? Сто двадцать пять тысяч рубликов положил Федор Андреевич на это дело. Так что губернатор Баранов ехал в правильном направлении…

Блинов встретил губернатора на своей мельнице. Это был плотный, крепкий старик с бородой на два раствора и острым взглядом из-под кустистых седых бровей. Узнав о цели визита Баранова, почетный гражданин Нижнего Новгорода Федор Андреевич Блинов проводил его в свой дом, усадил на канапе и попросил подождать с четверть часа. По прошествии указанного времени Блинов вернулся в сопровождении своего приказчика, несшего в руках большой пузатый саквояж коричневого цвета из свиной кожи.

– Вот, – сказал Федор Андреевич губернатору, передавая ему саквояж. – Двести пятьдесят тысяч рублей банковскими билетами. И передайте от меня Его Императорскому Высочеству пожелание здравствовать и долгих лет жизни. Равно как его супруге, детям его и всему царствующему дому.

– Спаси тебя Бог, Федор Андреевич, – сказал губернатор Баранов, крепко пожимая руку старику. – Выручил ты и меня, и, в первую очередь, великого князя. Не забудется это тебе, слово даю.

– Благодарствуйте, ваше превосходительство, – ответил Баранов. – Только что такое деньги? Бумага! Главное же – добрые отношения между людьми. Я это с годами очень хорошо понял…

* * *

Время подходило к семи вечера пополудни. Пора было ехать в Коммерческий клуб, где великих князей Михаила Николаевича и Сергея Михайловича ждал в их честь обед.

Наконец губернатор прибыл вместе с деньгами. Михаил Николаевич молча передал саквояж с двумястами пятьюдесятью тысячами рублей Долгорукову. Всеволод Аркадьевич с поклоном принял саквояж и вопросительно посмотрел на Его Высочество. Тот взгляд понял и ответил:

– Благодарю и… более вас не задерживаю.

– Прощайте, Ваше Императорское Высочество, – с поклоном произнес Сева. – Желаю здравствовать…

Михаил Николаевич в ответ лишь кивнул. Было во всей этой сделке с картиной что-то неприятное, знаете ли, что-то такое, что оставляло нехороший осадок в душе и непонятную неловкость в сердце.

* * *

Что ж, афера с картиной успешно закончилась. Всеволод прошел на пристань и купил билет на ближайший пароход в Казань. Отправлялся таковой в половине десятого вечера. Он зашел в буфет и заказал себе водки и балыка. «Буду сидеть тут до самого отплытия», – решил Долгоруков.

В саквояже из свиной кожи, что он крепко держал в своей руке, лежали двести пятьдесят тысяч рублей. Деньги, которые удачливые купцы делали за пять-десять лет, профессора университетов могли заработать своей службой во благо подрастающего поколения лет за сто – сто двадцать, а цеховой мастер или рядовой чиновник смогли бы заиметь, ежели б ходили голыми и ничего не ели и не пили, – годков эдак за триста.

После второй рюмки очищенной настроение поползло вверх. Он не чиновник, не профессор и не цеховой. И что? Он не хочет ими быть. Не хочет служить, просиживая штаны в каком-нибудь департаменте или, хуже того, в управе, перекладывая с места на место бумажки и откладывая из скудного жалованья полтинники и рубли на покупку новой шинели. Не хочет вдалбливать в головы юношей знания, две трети из которых им никогда не пригодятся в жизни. Тем паче, что их бесталанные головы заняты какими-нибудь Натальями Дмитриевнами, Катеньками или Зизи. Не хочет стоять за токарным станком и точить детали, измазавшись в эмульсии, а в выходные и праздничные дни пить без удержу горькую и посещать веселые дома с продажными мамзельками. Не желает!

Помимо прочего, за ним – люди. Его подельники и друзья, которым он обязан и за которых несет ответственность: старик Огонь-Догановский, «граф» Давыдовский, Африканыч и Ленчик. И эти деньги – для них…

Когда Сева принял третью рюмку, в Коммерческом клубе Нижнего Новгорода заиграл военный оркестр. Это городское общество встречало Их Императорских Высочеств великих князей Михаила Николаевича и Сергея Михайловича. Залы Коммерческого клуба были убраны живыми цветами, флагами и вензелями с инициалами «М. Н.». На каждом из вензелей стояла дата и наименование победы в последней турецкой кампании, которая была одержана Кавказской армией, находившейся под началом великого князя Михаила Николаевича. Обед был сервирован на сто десять кувертов. И пока великие князья изволили кушать и принимать тосты в их честь, небольшая площадь перед Коммерческим клубом, до отказа заполненная народом, оглашалась кликами радости и безграничного веселья.

В девять тридцать вечера курьерским поездом Московско-Нижегородской железной дороги Их Императорские Высочества отбыли в Москву. Высоких гостей провожали толпы народа, бросавшего в воздух головные уборы. Играла музыка, и хор певчих исполнял что-то бравурное и патриотическое. Собственно, все как и должно…

В то же время пароход «Меркурий», издав протяжный гудок, отбыл с нижегородской пристани у плашкоутного моста. Долгоруков стоял на палубе и смотрел на медленно отплывающий от него берег. Взгляд его был задумчив. В руках Всеволод Аркадьевич крепко держал пузатый саквояж из свиной кожи. Его никто не провожал.

Глава 23. Цена за все, или Предложение подполковника Голубовского

За все в этой жизни приходится платить. Буквально за все. За радость – горем, за удовольствие – деньгами, за счастье – мукой. За самую жизнь – смертью. Потому, как тут ни крути, всему хорошему имеется цена. И цена эта – все плохое.

Ах, как бы славно жилось человекам в этом мире, ежели бы медаль под названием Жизнь не имела оборотной стороны! Ну, чтобы не было боли, горя, печалей и мук. Но, увы, граждане, сего «добра» в нашей жизни воз и еще маленькая тележка. И чем дальше углубляешься в года, тебе отведенные, тем более возрастает цена. За все. В том числе и за везение и удачу.

* * *

Подполковник Степан Яковлевич Голубовский, товарищ начальника Отделения по охранению общественной безопасности и порядка Третьего делопроизводства Департамента полиции полковника Петра Васильевича Секеринского, прибыл в Казань пароходом в первых числах июля 1887 года. Прибыл по личному предписанию его превосходительства, директора Департамента полиции Петра Николаевича Дурново и, естественно, по приказанию своего непосредственного начальника – полковника Секеринского. На руках у Степана Яковлевича, помимо документов, удостоверяющих, кто он такой, имелась бумага от самого Петра Николаевича Дурново к губернскому и городскому начальству Казани с просьбой-приказом оказывать «предъявителю сего документа всяческое содействие незамедлительно». Помимо сей бумаги, в портмоне, находящемся во внутреннем кармане статского платья подполковника, лежало заключение экспертной комиссии ведущих профессоров и академиков живописи Императорской академии художеств и Императорской академии наук. Заключение прямо и безапелляционно гласило, что «вторая картина, предписываемая кисти Тициана Вечеллио де Кадоре «Портрет Карла V», равно как и первая, кисти означенного художника Тициана не подлежат, поскольку, согласно акту технологической экспертизы, проведенной профессорами Академии наук Кунцевичем и Фальком, ни холст, на коем написаны обе картины, ни краски на них не соответствуют времени жизни самого Тициана и имеют явно позднейшее происхождение».

Сразу с парохода подполковник Голубовский прямиком направился в городское полицейское управление. Пообщавшись с четверть часа с помощником полицмейстера, он затем выяснил в канцелярии адрес домовладельца Долгорукова Всеволода Аркадьевича, отказался от помощи полиции, попрощался с помощником полицеймейстера и, взяв извозчика, поехал на Старогоршечную.

Сева был дома один и никого не ждал. Вследствие этого визит незнакомого человека уже внес диссонанс в его душевное состояние.

Подполковник Голубовский чинно представился, показал бумаги, удостоверяющие его личность, затем заключение по картине и задал вполне сакраментальный вопрос:

– Ну, и что теперь мы с вами будем делать?

Сказать, что услышанное заключение экспертной комиссии по картине, подмененной у собирателя древностей Лихачева на подделку Сизифа, поразило Севу Долгорукова, – значило не сказать ничего. Всеволод Аркадьевич какое-то время стоял перед подполковником «охранки», приоткрыв рот и хлопая глазами, а затем еле слышно произнес:

– Этого не может быть.

– И тем не менее это так, – сказал Голубовский. – Ответьте: откуда у вас эта картина?

– Приобрел по случаю, – рассеянно ответил Долгоруков.

– Вместе с сопровождающими бумагами? – хмыкнув, спросил подполковник.

– Да, – коротко ответил Сева.

– Эти бумаги тоже фальшивые, – сказал Голубовский. – Еще фальшивее, чем картина…

Долгоруков по-прежнему не мог прийти в себя. Что бумаги фальшивые – это, конечно, понятно. Но чтобы картина…

– Вы знаете, прежде чем приехать к вам с визитом, я навел о вас справки, – немного помедлив, произнес подполковник Охранного отделения Департамента полиции. – Вы ведь бывший член московского клуба «Червонные валеты», я так полагаю?

– Это были ошибки молодости, – мрачно ответил Всеволод Аркадьевич. – И за них я полностью рассчитался долгосрочным нахождением в прекрасном городе Тобольске.

– Соглашусь с вами, – ответил Голубовский. – За прошлые свои деяния вы понесли заслуженное наказание. А за деяния настоящие, позвольте спросить?

Подполковник не сводил острого и проницательного взгляда с собеседника. Казалось, что он смотрит внутрь Севы и видит там такое, что Долгоруков предпочел бы скрыть. Видит и пользуется этим…

– Какие еще настоящие деяния? – не очень вежливо переспросил Всеволод Аркадьевич.

Подполковник позволил себе чуть улыбнуться:

– Настоящие деяния – это те, которыми вы занимаетесь в нынешнее время, – ответил он. – Вместе со своими подельниками, также бывшими членами клуба «Червонные валеты».

– Я ничем противозаконным не занимаюсь, – резко отреагировал Сева. – Равно как и мои товарищи…

– Ой ли? – подполковник Голубовский почти весело посмотрел прямо в глаза Долгорукова. – Может, вы хотите, чтобы я ходатайствовал перед директором Департамента полиции его превосходительством Петром Николаевичем Дурново о создании специальной комиссии, которая займется собиранием доказательной базы касательно ваших новых афер и махинаций? Вы уверены, что эта комиссия не отыщет на вас и ваших подельников достаточного компрометажа, чтобы отправить вас обратно в «прекрасный», как вы изволили выразиться, город Тобольск? Я, к примеру, полностью уверен в обратном: вы ничуть не успокоились и не сделали никаких выводов по поводу вашей прошлой деятельности, когда вы еще входили в клуб. К тому же мошенничество по отношению к августейшей особе, великому князю Михаилу Николаевичу, будет расследоваться с особой тщательностью. Все-таки – это Его Императорское Высочество, дядя государя…

Голубовский абсолютно не пугал Севу. Подполковник Охранного отделения вполне мог организовать соответствующую комиссию и тщательное расследование. Сева понял, что так оно и будет, ежели он продолжит артачиться. Кроме того, растерянность и беспомощность перед ситуацией прошли, и теперь перед подполковником «охранки» снова находился умный и изворотливый аферист, привыкший находить выход из любой сложившейся ситуации. Вот и в этой, которую устроил ему подполковник Охранного отделения Голубовский, тоже имелся какой-нибудь выход.

– Нет, я не хочу никакой комиссии, – четко произнес Сева.

– Уже теплее, – улыбнулся подполковник. – Комиссия эта может быть и не создана, но только при одном условии.

– Каком же? – заинтересованно посмотрел на Голубовского Всеволод Аркадьевич.

– Вы найдете настоящую картину Тициана «Портрет Карла V». Оригинал, так сказать, – спокойно и четко ответил Голубовский. – И передадите его великому князю Михаилу Николаевичу безвозмездно. В противном же случае вы и ваши товарищи…

Далее подполковник Голубовский мог уже не продолжать. Сева все понял и принял. Потому как иного выхода у него не было…

* * *

Подделка обнаружилась случайно. Или почти случайно. Просто к великому князю Михаилу Николаевичу на правах старинного друга с личной просьбой обратился Николай Ефимович Андриевский (брат казанского губернатора, полный профессор, ныне ректор Императорского Санкт-Петербургского университета). Михаил Николаевич, выслушав просьбу приятеля, обещал посодействовать и принялся рассказывать за чаем про посещение Екатеринбургской научно-промышленной выставки. Коснулись и визита в Казань.

– И как там мой брат? – поинтересовался Николай Ефимович.

– Служит, – коротко ответил великий князь. – И служит весьма достойно.

– Какие еще новости я могу услышать из уст Его Императорского Высочества? – на правах старого знакомца позволил себе слегка пошутить Андриевский.

– Новости? – Михаил Николаевич немного подумал. – Вот, картину Тициана приобрел…

– Да?

– Да, – ответил великий князь. – Хотите, покажу?

– Любопытно-с!

Они прошли в кабинет.

– Вот она, – достал картину из какого-то потаенного места Михаил Николаевич. – Купил для супруги, на день ее ангела. А пока храню ее так, чтобы она не увидела раньше времени.

Андриевский посмотрел на картину и слегка поморщился. Это был «Портрет Карла V». Но не Тициан.

– Это копия? – осторожно поинтересовался Андриевский.

– Почему копия? – едва не обиделся великий князь. – Оригинал.

– Простите, Ваше Императорское Высочество, – посерьезнел Николай Ефимович. – Это не оригинал.

– То есть? – поднял брови Михаил Николаевич.

– Эта картина – не оригинал Тициана, – повторил Андриевский извиняющимся тоном.

– А что? – недоуменно спросил великий князь.

– Не знаю. Но – не оригинал.

– Почему вы так говорите? – теперь уже вполне обиделся на собеседника председатель Государственного Совета.

– Потому что я видел оригинал, – сказал Николай Ефимович. – Лицезрел, так сказать…

– Где?

– В Казани, – ответил Андриевский. – У тамошнего помещика и коллекционера Лихачева. Когда я там бывал у брата…

Великий князь, похоже, что-то хотел сказать, но не смог. Спазм сжал его горло и не отпускал несколько секунд. Наконец он произнес:

– У Лихачева была копия.

– Простите, Михаил Николаевич, но у Лихачева был оригинал.

– Копия.

– Но, прошу прощения, я же сам…

Великий князь, не дослушав фразы Андриевского, раздраженно поднялся из кресла и опять достал из какого-то потаенного места еще один «Портрет Карла V». Точь-в-точь, как и первый. Впрочем, почти точь-в-точь…

– Вот портрет, что был у Лихачева, – заявил Михаил Николаевич. – Его я тоже купил…

Андриевский взял картину, посмотрел на нее вблизи, потом издали, отступив на несколько шагов, после чего, как-то неловко глядя на великого князя, вымолвил:

– Это не тот портрет, что был у Лихачева.

– Да тот самый, – не согласился с ним Михаил Николаевич. – Он сам снял мне его со стены.

– Нет, не тот, – продолжал настаивать на своем Николай Ефимович, поднаторевший в научных спорах и привыкший в них побеждать. – Очень похожий, но не тот. Иной…

– Да какой «иной», позвольте полюбопытствовать?!

– Ваше Императорское Высочество, – приподнялся со своего кресла Андриевский. – Мне, конечно, прискорбно говорить вам об этом, но оба этих портрета – не оригиналы и скорее всего не принадлежат кисти великого художника Тициана. А тот портрет, кисти настоящего Тициана, который находился в коллекции казанского коллекционера Андрея Федоровича Лихачева, здесь отсутствует. Поверьте мне, Михаил Николаевич. У меня исключительная фотографическая память…

Конечно, таковое утверждение заслуженного профессора и старого знакомца несколько поколебало уверенность великого князя в подлинности картины, которую он купил за двести пятьдесят тысяч у коллекционера Всеволода Аркадьевича Долгорукова. Но экспертизу он попросил провести в большей мере, чтобы доказать Андриевскому его неправоту. И, в конечном счете, неправым оказался он сам…

* * *

– Вот такие пироги, – подытожил свой рассказ про визит к нему подполковника Охранного отделения Голубовского Сева Долгоруков. – Либо нам надлежит найти настоящего Тициана, либо на нас спустят всех собак Охранного отделения Департамента полиции. Самых опытных и злых собак…

– Погоди, Сева, – подал голос «старик» Огонь-Догановский. – А при чем тут «охранка»? Ведь она занимается политическим сыском, надо полагать, а не уголовным. При чем здесь мы?

– Вот именно, – поддакнул «граф» Давыдовский. – С какой стороны тут прилепилось Охранное отделение?

– А с той, – посмотрел на «старика» и Давыдовского Всеволод Аркадьевич, – что мы «кинули» августейшую особу, представителя царствующего дома, великого князя, дядю государя-императора. Наше дело непростое и вполне может быть приравнено к преступлениям политического характера или даже к государственной измене.

– Да-а, – протянул Ленчик, как-то съежившись. – Мало нам не покажется, ежели…

– А сколько времени этот подполковник нам дал на розыск оригинала «Портрета Карла V»? – спросил Давыдовский.

– До сентября, – ответил Сева.

– А что будет в сентябре? – спросил Ленчик.

– А в сентябре будут именины Ее Императорского Высочества Ольги Федоровны, супруги великого князя Михаила Николаевича, для подарка коей, собственно, и предназначалась эта картина.

– М-да-а, дела-а… – протянул Огонь-Догановский, печально уставившись в узоры на ковре. Потом, подняв взор на шефа, спросил: – И с чего ты думаешь начинать?

– Честно говоря, не знаю, господа! – Сева едва не всплеснул руками, как это делают кумушки на базарах или театральные актеры и актрисы, когда того требует ситуация. – Ума не приложу, с чего начинать!

– Я знаю, – подал голос молчащий до сих пор Африканыч.

Взоры обратились к нему. А он стоял, красный, растерянный, и не мог поднять глаза. Таким его еще никто никогда не видел. Даже тогда, когда он три дня подряд испытывал невероятные мучения тела и души, о причинах которых распространяться не пожелал.

– Я знаю, – повторил Неофитов.

– Ну, и что ты знаешь? – спросил его Сева.

– Знаю, что я тупой и безмозглый баран, – ответил некогда первый ловелас древней столицы.

– Это почему так? – остро глянул на него Огонь-Догановский.

– Потому что он очень самокритичен, – попробовал пошутить Давыдовский. Но от его шутки никому не стало веселее.

– Поясни, – попросил друга Долгоруков.

– Когда я ездил в Москву к Сизифу заказывать ему Тициана, он сказал мне одну фразу, на которую я, придурок и самый настоящий кретин, не обратил никакого внимания.

– И что это была за фраза? – насторожился Сева.

– Когда я предложил ему написать копию с картины Тициана «Портрет Карла V», – тихо начал Самсон Африканыч, – Сизиф вдруг произнес одну фразу…

Неофитов сглотнул и замолк. Было очень похоже, что слова даются ему с большим трудом.

– Ну, чего ты молчишь! – взвился уже Всеволод Аркадьевич. – Какую такую фразу?!

– Он… он сказал: «Опять?»

Наступила гробовая тишина. Долгоруков испепелял Неофитова тяжелым взглядом. И если бы тот был менее толстокож, в его теле непременно образовалось бы несколько сквозных дымящихся дырочек. Огонь-Догановский осуждающе покачал головой. Давыдовский презрительно хмыкнул. И даже Ленчик посмотрел на Африканыча несколько осуждающе.

– А ты что? – прервал наконец молчание Сева Долгоруков.

– Я удивился и спросил: «Что значит – опять?»

– И что было дальше? – продолжал наседать на Неофитова Всеволод Аркадьевич.

– Дальше Сизиф ответил мне…

Африканыч снова замолчал.

– Да не тяни ты кота за срам! – вскричал Давыдовский, едва ли не с ненавистью глядя на Неофитова.

– Ну, и что ответил тебе Сизиф? – стараясь быть спокойным, спросил Долгоруков.

– Он ответил, что не так уж давно подделывал одного Тициана, – едва выдавил из себя Африканыч.

– Это был «Портрет Карла V»?

– Думаю, да, – ответил Африканыч. – Он же сказал до этого «опять»…

– Та-ак, – протянул Всеволод Аркадьевич и задал вопрос, до того наполненный язвительностью, что Ленчика опять съежило: – А что ты на это сказал?

– Я спросил, как получилась картина, – совсем тихо произнес Неофитов. – Он ответил: «Хорошо», и я добавил, что, мол, тебе, стало быть, и кисти в руки.

– И все? – спросил Долгоруков.

– И все, – убито ответил Африканыч.

Снова наступило молчание.

– А ты и вправду кретин, – констатировал как непреложный факт Давыдовский.

Африканыч молчал.

– Ладно, – подытожил сию конференцию Сева. – Не будем посыпать голову пеплом и кусать локти. Что случилось, то случилось, уже ничего не поправишь. Нужно что-то предпринимать. У кого на этот счет имеются мысли?

– Надо полагать, кто-то попросту нас обошел, – раздумчиво произнес Огонь-Догановский. – Заказал «Портрет Карла V» Сизифу раньше нас, проник к Лихачеву и подменил подлинник на фальшивку.

– Я тоже так думаю, – согласился с самым старым из бывших «валетов» Долгоруков. – А еще это значит, этот человек вхож в дом Лихачева и знаком с нашим Сизифом.

– Не доказательство, – снова подал голос старейший из «валетов». – Может, это не один человек, а два? Или целая группа…

– Согласен, – кивнул Огонь-Догановскому Сева. – Но что один из них – казанец, в этом у меня сомнения нет.

– И у меня, – сказал Давыдовский.

– Факт! – подтвердил Ленчик.

Огонь-Догановский в знак согласия мотнул головой.

Неофитов молчал.

– Ну что, Самсон Африканович, – четко выговаривая имя и отчество, произнес Долгоруков. – Тебе снова предстоит вояж в Первопрестольную. Собирайся! И выясни у этого Сизифа, кто заказывал ему Тициана. Откуда он приехал. Во что был одет. Его предполагаемая должность, чин, позитура, рост, вес, цвет глаз, форма ушей и носа, подбородок, овал лица. Молод он, стар или среднего возраста. В общем, все! Нам необходим словесный портрет этого человека, как в полиции, вплоть до особых примет. Заикается, скажем, или грызет ногти; может, имеет шрам через всю задницу. В общем – выясни все, что можно. И даже больше…

Глава 24. Это он, или Покойники предпочитают молчать

Свидание с Амалией фон Зюдофф пришлось отложить. Вернее, просто не прийти на него, ибо билеты в Москву были уже куплены и до отхода поезда оставалось всего ничего.

А ведь это свидание обещало кончиться райским блаженством. Девица со вздернутым носиком, так шедшим к ее лицу, дала это понять, не отказавшись от предложения Африканыча прийти в его «холостяцкое жилище», чтобы посмотреть на диковинные золотые запонки с богемским стеклом лазурного цвета, изготовленным в Нюрнберге с использованием тайного рецепта монаха Теофила. Она не могла не понимать, что подобное предложение – не что иное, как предлог, чтобы заманить ее в обитель Африканыча. А там он пустит в ход свои мужские чары, распушит хвост – и, считай, дело сделано.

И вот – надо опять ехать в Москву, к Сизифу. И почему это он не обратил тогда внимания на его слова о том, что тот уже писал тициановский «Портрет Карла V»?

Амалия, конечно, обидится. Более того, упущенная возможность обладания барышней может уже никогда не повториться. Женщины таких казусов не прощают… Весь путь до Москвы Африканыч раздумывал, что он скажет ей в свое оправдание, когда вернется. И, кажется, надумал. Он сошлется на скоропостижно почившую тетю, которой, покуда ее тело не предали земле, он просто должен был сказать последнее «прости». А когда поезд подходил к Москве, Африканыч уже был мысленно у Сизифа.

Квартира в самом начале Покровки, которую снял для Сизифа Африканыч еще в свой первый приезд, оказалась пуста. Вторым местом, где мог бы находиться художник, был трактир «Каторга». Но его не было и там.

Африканыч в смятении послонялся еще по Москве, вспоминая проведенную здесь бурную юность и шальные молодые годы, затем забрел на Трубную площадь, после чего откушал ушицы, жареного поросенка и «расстегаев пополам», то бишь из стерляди с осетриной, в отдельном кабинете ресторана «Эрмитаж». Затем, взяв после плотного обеда извозчика, снова направился в квартиру Сизифа на Покровке. Дверь в нее была приоткрыта.

«Вернулся», – обрадовался про себя Африканыч и, пройдя в прихожую, громко сказал:

– Сизиф! Почему у тебя дверь открыта?

Никто ему не ответил. «Пьян, наверное», – подумал Самсон Африканыч, проходя анфиладою комнат и заглядывая в каждую. Сизиф находился в последней – спальне. Широко раскинув руки, он лежал на постели, свесив с нее голые ступни ног, и из его спины торчала рукоять трехгранного стилета. Воспитанник Московского училища живописи и ваяния Костолевский Константин Власьевич по прозвищу Сизиф был мертв. Судя по всему, случилось это совсем недавно, потому как труп художника еще не успел остыть и приобрести окоченелость. Теперь о заказчике ему не скажет никто, ведь покойники обыкновенно предпочитают молчать…

Африканыч какое-то время постоял возле постели, соображая, что ему делать дальше. В голову ничего не приходило. Как теперь он узнает, кто ему заказывал копию тициановского «Портрета Карла V»? Кто еще мог видеть этого человека? Где он нашел Сизифа? В ночлежке или трактире «Каторга»? А может, заказчик приходил к Сизифу, когда тот жил у своего учителя живописи Грибкова в его доме у Калужских ворот?

Неофитов начал свои поиски с последнего места – и не ошибся. Грибков видел человека, заказавшего у Сизифа «Портрет Карла V». Вернее, его видела супруга Сергея Ивановича, добрая разговорчивая женщина, не чаявшая души в своем муже. Будь иначе, она бы давно разогнала всех мужниных приживал, и в первую очередь этого пьяницу Саврасова. А с постояльцев их дома взимала бы квартирную плату сама, ежемесячно и без всяческих задержек.

– Да, приходил к господину Костолевскому один человек, – ответила она на вопрос Африканыча, не разыскивал ли кто пару-тройку месяцев назад его приятеля Сизифа.

– Один приходил? – задал уточняющий вопрос Африканыч.

– Один. И всего раз. А более к господину Костолевскому никто никогда не являлся…

– А что тому человеку было нужно от моего друга? – продолжал расспрашивать женщину Африканыч, наученный горьким опытом того, что лучше показаться навязчивым и все подробным образом разузнать, нежели остаться в неведении, хотя бы и в малом.

– Так, насчет картины, – ответила Грибкова.

– То есть?

– Тот человек, что приходил к господину Костолевскому, хотел заказать у него картину, – пояснила женщина.

– Ну, и заказал?

– Заказал, – ответила супруга художника.

– А вы не знаете, какую? – спросил Африканыч.

– Нет. Но господин Костолевский очень долго над ней работал.

– И больше никто в это время не заказывал у господина Костолевского картин?

– Нет, никто, – ответила Грибкова.

– Ни до, ни после?

– Нет.

– Он был местный, приезжий?

– Не ведаю.

– А вы как бы подумали?

– Я и подумала… – раздумчиво ответила женщина.

– Что, что вы подумали? – заторопил ее Неофитов.

– Я подумала тогда, что, вот, человек приехал наверняка издалека…

– А откуда приехал, он вам не сказал, – скорее утвердительно, нежели с вопросом произнес Африканыч.

– Нет.

– Та-ак, – протянул «дознаватель». – А как выглядел этот человек?

Женщина промолчала.

– Ну, какой он был из себя? Молод, стар? – продолжал спрашивать Самсон Африканыч.

– Лет тридцати с небольшим…

– Высокий, низкий, какого он росту?

– Да среднего…

– А рот, нос, уши?

– Да все, как у всех, – неопределенно ответила Грибкова.

– А лицо? – уже нетерпеливо спросил Африканыч. – Какое у него было лицо? Круглое, продолговатое?

– Круглолицый он был, – не сразу ответила женщина. – И усики у него еще имелись.

– Какие усики? – быстро спросил Неофитов.

– Такие аккуратные. Тонкие…

Больше Грибкова ничего не знала. Неофитов вежливо поблагодарил ее за помощь, откланялся и направил свои стопы в «Каторгу». Буфетчик Петрович ничего про приезжего не ведал. Да если бы и знал, было не похоже, чтобы он ответил.

В ночлежке «Утюга» тоже ничего не знали про приезжего. Похоже, он там не появлялся. А картину Сизифа получил где-то в другом месте. Осторожный, гад…

Все. В Москве больше делать нечего. И Африканыч отбыл поездом в Нижний Новгород, телеграфировав Севе Долгорукову депешу следующего содержания:

«Встречайте дядю из провинции. Вы узнаете его по круглому лицу и усикам».

Прибыв в Нижний, Самсон Африканыч взял билет до Казани на пароход «Витязь». И через день был в Казани.

* * *

– И больше ничего?

– Больше ничего, – виновато сказал Африканыч. Он по-прежнему чувствовал свою вину, хотя никто его ни в чем более не упрекал.

– Круглое лицо и тонкие аккуратные усики… Хм… – неопределенно произнес Долгоруков. – Господа, напрягитесь и вспомните: у кого-либо из вас есть или были круглолицые знакомые с тонкими аккуратными усиками?

– У меня – нет, – первым ответил Ленчик.

– У меня был таковой, – медленно, словно с трудом припоминая, ответил Огонь-Догановский. – Его звали Аскольд Иванович Сизокрылый. Однажды на спор он выиграл подряд сто ставок в штос. В передергивании и карточном плутовстве ему не было равных.

– А ты? – спросил Ленчик.

– Что «я»? – посмотрел на него Алексей Васильевич.

– Ты не был ему равным?

– Я тогда был еще мальчишкой, – нашелся с ответом Огонь-Догановский.

– То есть этот Аскольд Иванович Сизокрылый на сегодняшний день глубокий старик? – спросил Сева Долгоруков.

– Нет, он на сегодняшний день моложе меня, – как-то не очень ясно ответил Огонь-Догановский.

– Как это? – удивился Ленчик.

– А ты не понял? – посмотрел на Ленчика «граф» Давыдовский и невесело усмехнулся.

– Нет, – ответил Ленчик.

– Ну, если один человек родился раньше другого, но на сегодняшний момент тот, кто родился раньше, моложе того, кто родился позже – что это значит? – Долгоруков серьезно посмотрел на Ленчика, словно от его ответа зависело, освободят Севу прямо из зала судебных слушаний или зашлют на аркане в кичу на восьмерик. – Говори! Быстро! – вдруг прикрикнул на Ленчика Всеволод Аркадьевич.

– Это значит… – Парень вдруг улыбнулся и победно посмотрел на Всеволода Аркадьевича: – Это значит, что тот, кто родился раньше, на сегодняшний момент уже мертв.

– Уф-ф, – выдохнул Давыдовский. А Алексей Васильевич просто сказал:

– Молодец. Соображает!

– Зато ты не молодец, старый, – почти сурово посмотрел на Огонь-Догановского Долгоруков. – Мертвые нас не интересуют.

– Ты не сказал, что тебя не интересуют мертвые, – парировал последнюю реплику шефа Огонь-Догановский. – Ты сказал: «Напрягитесь и вспомните: у кого-либо из вас есть или были круглолицые знакомые с тонкими аккуратными усиками?» Я напрягся – и припомнил…

Догановский хмыкнул. Сева посмотрел на него и снова обратился к Огонь-Догановскому:

– Не пристало, тебе, старый, ерничать. Да и момент ты выбрал совсем не подходящий.

– Я хотел только разрядить обстановку, – ответил на реплику Долгорукова Огонь-Догановский.

– Хорошо, будем считать, что разрядил, – сказал Сева.

Давыдовский хмыкнул снова. У него тоже был один знакомый с тонкими, аккуратно подстриженными усиками и круглым лицом. Один тайный советник. И одновременно его отец.

– Ясно, – подытожил разговор Всеволод Аркадьевич. – Ну, а ты что скажешь, Самсон Африканыч?

– У меня такой знакомый есть, – вдруг произнес Африканыч.

«Вдруг» было потому, что еще секунду назад он хотел ответить: не имеется, мол, у меня таковых знакомых. И в какую-то долю секунды Неофитов вспомнил: круглое лицо и тонкие аккуратные усики наличествуют у его знакомца, городского секретаря Николая Николаевича Постникова!

– А вот это уже кое-что, – произнес Сева, и в его голове тотчас созрел план, как «раскрутить» этого Постникова.

Ежели, конечно, это он ездил в Москву и заказывал тициановскую копию «Портрета Карла V» Сизифу. Проще простого было выяснить, ездил ли городской секретарь в Москву, а если ездил, то когда и когда оттуда вернулся. Для этого Долгорукову нужна была подшивка «Казанских губернских ведомостей» за этот год. Что и устроил ему «почтальон» Ленчик.

Нужное сообщение Сева нашел почти сразу. В колонке ПРИЕХАВШИЕ среди прочих…

В №№ г-жи Коммонен из Нижнего Новгорода чиновник особых поручений при Губернской канцелярии надворный советник Умнов-Колычев;

В №№ «Париж» из Алатыря коммерции советник Крашенинников с супругой;

В собственный дом из Москвы в связи с окончанием вакации городской секретарь Постников…

Ну вот, как того и следовало ожидать. Это точно он. Постников, который, не глядя, обошел их с «Портретом Карла V», как призовой рысак деревенскую клячу.

Городской секретарь Постников ездил в Москву, причем на вакацию, что значит – надолго. Но вот почему ни он, Сева Долгоруков, ни кто-либо из его команды не знал – более того, ни сном, ни духом не ведал, что буквально под их носом орудует мошенник весьма крупного, судя по всему, масштаба – это большой промах. И несомненный укор. В первую очередь в его, Севы Долгорукова, адрес.

– Павел Иванович, – позвал Давыдовского Всеволод Аркадьевич. – Помнишь несыгранную тобой роль частного пристава? Ну, когда ты еще должен был отвлекать Лихачева, а я – менять картину?

– Помню, – нахмурился «граф».

– Так вот, тебе все же придется отыграть роль фараона. Правда, более крупного в должности и чине…

Глава 25. Сколь веревочке ни виться, или Дознание Давыдовского

Когда-то Николай Николаевич Постников был хорошим. То есть вполне законопослушным гражданином Российской империи. Он не мздоимствовал, не залезал в государственную казну и не лихоимствовал с процентами за ссуды. Потому как никаких ссуд никому не давал. Не воровал, не насильничал и уж тем более не промышлял смертоубийством на больших дорогах. Он даже не позволял себе вольности с женщинами, несмотря на то что оженился поздно. А еще он имел чин четырнадцатого класса. Ибо только что окончил университет по кафедре гражданского права юридического факультета и был принят на службу в городскую управу.

А потом, года через три, будучи в чине секретарском, каковым раньше звались провинциальные секретари, Постников впервые взял мзду. Это была трешница от купца третьей гильдии Хуснутдина Ямашева. Он покуда еще не перестал быть хорошим, поскольку сильно переживал относительно принятия взятки. И мучился угрызениями совести.

Угрызения закончились, когда он принял седьмую по счету мзду, которая в шесть раз превышала его месячный оклад. После чего и перестал быть хорошим. И сделался плохим. То есть изыскивал всяческие возможности для получения подношений за услуги, которые он и так был обязан предоставлять по долгу своей службы. Еще большие суммы он брал, когда делал то, что вовсе не обязан быть делать. А потом дело дошло и до подлога. И все бы ничего, ежели б не одно обстоятельство.

Однажды из Петербурга приехала комиссия. Она проверяла работу «органов самоуправления», как тогда стали, с легкой руки газетчиков, называться городские управы. Среди столичных визитаторов был некий сенатский секретарь Войцеховский, умный и весьма дотошный малый, коий и обнаружил подлог в отчетной документации управы. Городскому голове он ничего не сказал, равно как и своим товарищам по комиссии, но пришел прямо в дом к секретарю Постникову и все ему объявил. После чего они имели весьма продолжительный разговор, закончившийся согласием Николая Николаевича в ответ на некое предложение Войцеховского. Постников так и сказал: согласен-де, ежели, конечно, он, Войцеховский, не предаст огласке и не даст ход обнаруженному подлогу. Войцеховский обещал повременить. И добавил, что если Постников не исполнит его просьбу или исполнит не в надлежащем виде, то вся противозаконная «деятельность» городского секретаря во благо личного благосостояния будет немедленно открыта и предана публичной огласке.

Через две недели работы, не обнаружив ничего предосудительного в деятельности городской управы и городского головы, комиссия отбыла в столицу с весьма положительным отчетом. Когда визитаторы садились на пароход, который должен был доставить их до Нижнего Новгорода, провожающие, в том числе и городской секретарь Постников, пожали им на прощание руки. Когда Постников пожимал руку Войцеховскому, то услышал фразу, которую уже слышал от проверяющего тогда, в домашнем разговоре.

– Через неделю, – сказал Войцеховский, почти не пошевелив губами, – и никак не позднее…

Ровно через неделю, испросив себе отпуск, Николай Николаевич Постников отбыл в Москву на вакацию.

Визит к нему Давыдовского, представившегося подполковником Степаном Яковлевичем Голубовским, товарищем начальника Отделения по охранению общественной безопасности и порядка Третьего делопроизводства Департамента полиции Министерства внутренних дел, был сродни грому среди ясного неба. Конечно, Николай Николаевич знал русскую поговорку касательно веревочки, которой сколь ни виться, а конец будет, однако все же надеялся, что в его случае будет все по-другому. Не обошлось.

Подполковник Охранного отделения был строг и жесток и не предоставил секретарю Постникову ни малейшей возможности выкрутиться из сложившейся ситуации.

– В вашем случае отпираться только себе во вред, – безапелляционно заявил ему подполковник и сдвинул брови к переносице. Выражение его лица натурально приняло угрожающий вид. – Потому что нам все известно. Я прибыл лишь для того, чтобы уточнить кое-какие детали.

– К-какие? – с трудом произнес Постников.

– Где вы получили в Москве картину от художника Костолевского по прозванию Сизиф? – надвинулся на городского секретаря Давыдовский-Голубовский. – Назовите место!

– К-какую ка-картину? – предпринял последнюю попытку к сопротивлению Николай Николаевич.

– Какую картину? – «Товарищ начальника Охранного отделения» недобро усмехнулся. – Фальшивую! Поддельную… под кисть Тициана «Портрет Карла V»! – Постников нервно сглотнул. – Видите, нам все известно. Отпираться, как я уже говорил, бесполезно.

– Но я не понимаю…

– Все вы понимаете, – оборвал Постникова «подполковник». – Говорите, живо!

Силы совершенно оставили Николая Николаевича:

– На Патриарших прудах… – выдавил он.

– Хорошо, – обронил Давыдовский. – Дальше!

– Что «дальше»? – поднял на грозного визитера глаза, полные слез, Постников.

– Что вы дальше делали с картиной?

– Я привез ее в Казань.

– А дальше?

– Я ее подменил.

– На подлинник в доме коллекционера Лихачева? – быстро спросил Давыдовский.

– Да, – коротко ответил Постников.

– А где сейчас настоящий Тициан? У вас?

– Нет, – почти возмутился Николай Николаевич.

– Тогда где?

– Я его передал.

– Кому? – продолжал наседать на городского секретаря Давыдовский.

– Я отвез его в Петербург.

– Кому? – жестче повторил свой вопрос Павел Иванович.

Постников сглотнул и замолчал. Молчание длилось недолго:

– Секретарю Сената Войцеховскому.

Давыдовский хмыкнул. Похоже, придется ехать в Санкт-Петербург.

– Он сказал, зачем понадобилась вся эта… операция с картинами?

– Нет.

– А что по этому поводу думаете вы сами? – поймал взгляд Постникова «подполковник».

– Я? – затравленным зверьком посмотрел на «подполковника» Николай Николаевич.

– Вы, вы, – подтвердил Давыдовский.

– Ничего не думаю, – пролепетал Постников. – Мне только было велено найти художника по кличке Сизиф, заказать у него картину, дождаться исполнения заказа, поменять ее на подлинник и передать оригинал этому Войцеховскому.

– Всего-то, верно? – ядовито спросил Павел Иванович.

– Да, – коротко и кротко ответил Постников, не поняв сарказма Давыдовского.

– А кем было велено? – поинтересовался Давыдовский после недолгого молчания.

– Так Войцеховским и было велено.

– Кстати, клички бывают у собак, – резко произнес «подполковник». – У людей – прозвища…

– Ага.

Давыдовский замолчал, соображая. В общем-то, было ясно, что покуда не ясно ничего…

– А на чем этот Войцеховский вас… зацепил? – спросил Давыдовский так, на всякий случай.

– На подложных приписках, – быстро ответил Постников и преданно посмотрел «подполковнику Охранного отделения» в глаза. Взгляд Николая Николаевича буквально возопил: видите, дескать, я от вас ничего не скрываю. Я предельно искренен, оцените это…

– Хорошо, – в некоторой задумчивости произнес Давыдовский-Голубовский. – Покуда я запрещаю вам покидать город. Возможно, вы нам еще понадобитесь. И, – он снова сдвинул брови к переносице, – о нашем с вами разговоре никому ни слова…

Последние слова Павел Иванович мог и не говорить. Постников все равно никому ничего бы не рассказал. Себе дороже…

Глава 26. Подстава, или Все едем в Париж!

Санкт-Петербург – это вам не Москва. Санкт-Петербург – это не большая деревня, как иногда сами москвичи называют белокаменную, но город. Причем вполне европейский. Санкт-Петербург, конечно, не Рим, но многие из дорог ведут именно в него. Одна из таких вот дорог привела Павла Ивановича Давыдовского на Сенатскую площадь, к дугообразному семнадцатиметровому зданию с колоннами, обращенными к Неве, и гранитной лестницей.

Павел Иванович вздохнул и стал подниматься по гранитным ступеням. Вошел. Объяснил дежурному цель своего посещения – снестись с сенатским секретарем Войцеховским по одному делу.

– Весьма наипервейшему и имеющему государственную важность, – добавил он.

– Вам в Первый департамент, – объявил дежурный Давыдовскому. – В отдел по надзору за законностью управления и самоуправления.

– Благодарю вас.

Когда хотел, Павел Иванович Давыдовский мог быть галантным и даже весьма учтивым. Однако при встрече с сенатским секретарем Войцеховским вид принял строгий, ежели не сказать злой.

– Где бы мы могли поговорить тет-а-тет? – едва поздоровавшись, спросил Давыдовский.

– А вы по какому вопросу? – осторожно поинтересовался Войцеховский.

– По вопросу убийства некоего художника по прозвищу Сизиф. Кстати, а откуда вы его знаете?

– Я не знаю никакого Сизифа, – глядя прямо в глаза Павлу Ивановичу, спокойно ответил сенатский секретарь. – Вы что-то путаете.

– Бросьте, Максимилиан Пшемыслович, – заявил в ответ Давыдовский. – Ничего я не путаю. А хотите, я сейчас пойду в вашу полицейскую часть и сделаю там заявление по поводу убийства вами либо по вашей указке талантливого художника Костолевского по прозвищу Сизиф? – Павел Иванович пытливо посмотрел на Войцеховского и приметил некоторое изменение выражения глаз. Наглость и уверенность в них исчезла. – А поскольку мое заявление явится письменным, полицианты будут вынуждены как-то отреагировать на него. Начнется дознание, вам это будет неприятно и даже опасно, и об этом непременно узнают ваши сослуживцы и директор вашего Департамента. Как вы думаете, они спокойно отнесутся к тому, что бок о бок с ними служит человек, подозреваемый в убийстве или заказавший совершить оное?

– Я никого не убивал и ничего не заказывал, – быстро буркнул Войцеховский.

– Возможно, не вы лично закололи художника Костолевского стилетом, – пристально посмотрел на сенатского секретаря Павел Иванович, показывая, что ему все известно до мельчайших подробностей. – Но соучастие в убийстве тоже является особо тяжким противозаконным деянием. А заказ на убийство, согласно «Уложению о наказаниях», расценивается как более тяжкое преступление, нежели собственно совершение убиения.

– Участие, соучастие… Заладили… Знаете, что я вам скажу?

– Что? – улыбнулся в ответ Давыдовский. – Сделаете добровольное признание?

– Все, что здесь сейчас вами сказано, – недоказуемо, – попробовал было саркастически ухмыльнуться Войцеховский, но у него ничего не вышло. Получилась лишь пошлая кислая физиономия, никчемная и жалкая.

– Ой ли, Максимилиан Пшемыслович, – недобро посмотрел на собеседника Давыдовский. – А что вы скажете на то, если я вам заявлю, что у меня имеется свидетель, знающий о вас достаточно, чтобы дать возможность полиции официально объявить вас подозреваемым?

– И кто это?

– Это некто Постников Николай Николаевич, – ответил Давыдовский и пытливо заглянул собеседнику в глаза.

«Не знаю я никакого Постникова», – хотел было заявить, показав крайнее негодование, Войцеховский, но вместо слов в горле раздалось непонятное бульканье. Он вовремя спохватился, что не может не знать городского секретаря Казанской управы, потому как был в составе инспектирующей комиссии, проверяющей дела городского головы и его людей в Казани. Но он совершил другую ошибку, сказав:

– Постникова я, допустим, знаю. По долгу службы. Но я в этом году ни разу не был в Москве.

Он вдруг закашлял после этих слов, краем глаза следя, как отнесется к его последней фразе этот высокий и очень сильный господин – а это чувствовалось даже издалека, – так и не назвавший себя: оценит ее или пропустит мимо ушей. Павел Иванович пресек гадания сенатского секретаря на корню:

– А я не говорил вам, что художника убили в Москве. Откуда вы это, сударь, знаете?

– Из газет.

– Из каких?

– Я не обязан вам отвечать.

– Конечно, не обязаны, – согласился с оппонентом Павел Иванович. – Зато вы будете обязаны отвечать на дознании в полицейской части.

– Я узнал из хроники происшествий, – нехотя произнес Войцеховский.

– Понимаю, что из хроники происшествий, а не театральной жизни, – так отреагировал на его слова Давыдовский. – А из хроники какой газеты вы узнали об убийстве Костолевского?

– Я не помню.

– Конечно, не помните, – снова согласился с Войцеховским Павел Иванович. – Потому как ни одна из газет еще не опубликовала в хронике происшествий про убийство Сизифа. Я интересовался, поверьте…

– Хорошо, что вы хотите? – отступил Войцеховский. – И кто вы такой?

– Кто я такой – не важно. Но вот что я хочу, – четко произнося слова, ответил Павел Иванович. – Я хочу, чтобы вы ответили мне: где оригинал картины Тициана «Портрет Карла V», тот самый, что передал вам Постников? Он у вас?

– Нет.

– А где?

– Я его передал.

– Ну, конечно же, вы его передали, – с раздражением услышал старую и весьма поднадоевшую «песню» Давыдовский. – Нет, все! Я определенно иду в полицейскую часть. Она по-прежнему находится на углу Почтамтской и Конногвардейского переулка?

– Я правда передал оригинал портрета одному человеку! – воскликнул Войцеховский.

Его глаза так и вопили: разве я должен за кого-то отдуваться и идти «паровозом» по этапу в Сибирь, ежели дойдет до следствия? Он не паровоз, он вагон. Паровоз – это тот человек, кто все задумал, спланировал и организовал…

– Хорошо, какому человеку? – терпеливо произнес Павел Иванович.

– Тому, кто, на мой взгляд, задумал и организовал всю эту операцию, – сказал сенатский секретарь.

– Имя? – коротко спросил Давыдовский.

– Всеволод Долгоруков.

– Как?!

Похоже, выражение лица Павла Ивановича столь напугало Войцеховского, что он заговорил быстрее, почти скороговоркой:

– Его зовут Всеволод Долгоруков, – повторился сенатский секретарь. – Так он мне представился. Но настоящее его имя – Шпейер. Его знал по Москве мой брат. Да и я виделся однажды с ним, будучи в Москве с братом. Десять лет назад этот Шпейер являлся председателем московского клуба мошенников и аферистов «Червонные валеты»…

* * *

– Это что же получается, он назвался твоим именем, чтобы, ежели дело у него не выгорит, подумали на тебя? – недоверчиво округлил глаза Африканыч. – Да не может этого быть, чтобы Паша Шпейер подставил своего старого товарища…

– Ну, почему – не может? – пожал плечами Долгоруков (он, конечно, пребывал в недоумении и некоторой печали, как и остальные, но старался не показать виду). – Время меняет людей, в том числе и таких, как нашего Шпейера.

– Он что, в своем Париже совсем рехнулся? – едва не подпрыгнул в своем кресле Огонь-Догановский. – Да за такие дела укокошить, и то мало.

– Ну уж, и укокошить, – посмотрел на «старика» Сева. Но не зло, а лишь со слабой укоризной.

– Что будем делать, шеф? – спросил Долгорукова Давыдовский. – Этого дела Паше спускать нельзя.

– Точно, – поддакнул Ленчик. – Надо ехать в Париж и выкрасть у гада картину. А ему самому намылить рожу…

– А потом отдать картину великому князю Михаилу Николаевичу, – поддержал Ленчика, самого молодого в группе Долгорукова, Огонь-Догановский, самый старый. – И тогда «охранка» от нас отстанет.

– Верно. Надо снять с шеи удавку Охранного отделения, – подал голос Африканыч. – А заодно и наказать предателя…. Все, собираемся и едем в Париж. Все вместе!

– Я не против, – посмотрел на своих друзей Всеволод Аркадьевич. – И добавил слегка дрогнувшим голосом: – Благодарствуйте, братцы…

Глава 27. Городишко Париж, квартал Марэ, или Два хороших удара

Париж поразил всех величием, многолюдностью и балаганом. Особенно Ленчика, который далее Игумновки или Аракчино – пригородных сел Казани – нигде и не бывал.

Париж не был похож ни на Москву, ни на Петербург. И ежели сравнивать эти города с женским полом, то Петербург являлся холеной статской дамой, которую трудно расшевелить и чем-либо увлечь. Москва представлялась озорной крепкой девкой, хохотушкой и острой на язычок, с которой можно и согрешить. Париж же – умненькой прехорошенькой барышней или молодой стройной женщиной, знающей чего хочет и умеющей хорошо и со вкусом проводить время, чаще всего с мужчинами.

Людей и правда было много. Как одноколок и экипажей, колясок и карет, едва разъезжающихся по мостовым города. Здания города были величественны и красивы. Парки и скверы ухожены и чисты.

– А неплохой это городишко – Париж! – восторженно заметил Ленчик, поглядывая по сторонам.

Основной шум производили люди. Они болтали на бульварах, скамейках, в экипажах, летних кафе и просто на углах улиц. Встречаясь, обнимались, даже целовались и жестикулировали, словно не виделись по крайней мере год. Но чаще всего оказывалось, что расстались они не далее как вчера. Людской говор сливался в беспрерывное жужжание, ставшее фоном города. Уши парижан, привыкшие к этому фону, его просто не слышали. Зато для приезжих, особенно в первые два-три дня, это было почти невыносимо.

Бывший бессменный председатель клуба «Червонные валеты» Паша Шпейер жил в Париже уже десять лет. Ему каким-то непостижимым образом удалось выскользнуть из рук правосудия, и он не был в числе сорока восьми «валетов», осужденных на разные сроки тюрьмы или ссылки. Теперь, после того как Сева узнал о подставе, он уже не мог твердо сказать, как говорил ранее:

– Шпейеру просто повезло. К тому же он был самым умным из нас…

В голову закрадывались самые разные мысли. К примеру, а не знал ли Шпейер о готовящихся арестах «валетов» заранее? Не поэтому ли ему и удалось уйти? Но если знал – почему не предупредил остальных?

Бывший главный «Червонный валет» жил в собственном особняке на правом берегу Сены в квартале Марэ. Когда-то это была окраина города, сплошь покрытая болотами. В тринадцатом веке рыцари-мелиораторы и параллельно члены ордена тамплиеров осушили эти болота, после чего квартал вошел в черту города, и его облюбовали французские короли до их переезда в Лувр. А близ Королевской площади стали строиться шикарные особняки знати, в одном из которых проживал ныне Павел Шпейер, король «Червонных валетов». Это удалось выяснить в местной префектуре.

– Весьма неплохо устроился этот Шпейер, а? – снова подал реплику неугомонный Ленчик, пребывающий в перманентном восторге от увиденного.

– Да уж, – буркнул в ответ Огонь-Догановский.

Старый да малый все чаще сходились во мнениях и все более привязывались друг к другу. Детей у Огонь-Догановского не было, и Ленчик как самый молодой из «команды» Долгорукова подпал почти под отцовскую опеку Алексея Васильевича. Или, как выразился однажды «граф» Давыдовский, старик присматривал за Ленчиком.

– Ну, и что мы предпримем? – спросил Африканыч, бывавший в Париже неоднократно, а посему взирающий на красоты великого города вполне спокойно. Чувствовал он себя в Париже, как дома. Впрочем, он везде чувствовал себя едва ли не как дома…

– Пока не знаю, – ответил Всеволод Аркадьевич.

– У тебя что, нет никакого плана? – удивленно посмотрел на Севу Огонь-Догановский.

– Нет, – ответил Долгоруков.

Пятерка русских авантюристов стояла на берегу Сены и смотрела на особняк Шпейера. И в нем наблюдалась жизнь. По крайней мере, из особняка то и дело выбегал лакей, и за последние полчаса дважды нанесли короткие визиты хорошо одетые люди в цилиндрах и визитных костюмах.

– А у него прямо кипит жизнь, – заметил Давыдовский.

– Да-а, делово-ой, – поддакнул Ленчик.

– Так что мы будем делать? – снова спросил Африканыч, которому не терпелось реабилитировать себя. Ведь весь сыр-бор с картиной разгорелся в какой-то мере из-за него, и загладить свою вину теперь было его первостепенной задачей.

– Дождемся ночи, – после довольно долгого молчания изрек Долгоруков. – Тогда хоть визитеров к нему не будет.

За особняком наблюдали по очереди. Первым в качестве наблюдателя оставили Африканыча. Остальная команда заняла места за уютным столиком одного из многочисленных летних кафе на Королевской площади и потчевалась горячим шоколадом. Африканыча сменил Давыдовский.

– Он не выходил, – сказал ему при «смене караула» Неофитов. – Визитеров было четверо.

– Понял, – коротко ответил «граф».

За Давыдовским на «караул» заступил Ленька.

– Фигурант в доме? – сменяя Давыдовского, спросил он.

– Так точно, – ответил Павел Иванович. И пожелал Леониду хорошего дежурства.

Когда Давыдовский присел за столик, то тотчас включился в оживленный разговор, который вели Долгоруков и Огонь-Догановский. Африканыч, по большей части, помалкивал. Чувство вины мешало принять ему равноправное участие в разговоре.

– Но никто из нас никогда не занимался «громким делом», – услышал Давыдовский продолжение разговора и понял, что речь идет о краже картины из особняка Шпейера.

– Ты имеешь в виду кражу со взломом? – уточнил подзабытую уже феню Дологоруков.

– Ну да. Ни «громкой», ни выемкой никто из нас не занимался, – словно бы размышляя вслух, сказал Алексей Васильевич. – Может, зайти и прижать его как следует? И тогда он отдаст картину?

– А если не отдаст?

– Мы его так прижмем, что отдаст, – сказал Огонь-Догановский. Правда, не очень уверенно.

– Ты что, станешь его пытать? Гвозди под ногти загонять, палками по почкам бить? – посмотрел на «старика» Всеволод Аркадьевич.

– Думаю, до этого не дойдет, – отозвался на реплику шефа Огонь-Догановский.

– А зачем ему была нужна картина? – спросил Давыдовский.

– Во-от, – протянул Долгоруков. – Очень интересный вопрос. И на него есть несколько ответов.

– Например? – спросил Огонь-Догановский.

– Да вы их сами знаете, – сказал Сева. – Первый ответ, и самый простой – чтобы повесить ее у себя в гостиной. Может такое быть? – Всеволод Аркадьевич обвел взглядом собеседников и сам же ответил: – Может. Шпейер всегда отличался отменным вкусом и тягой к дорогим вещам… Второй ответ таков: для того, чтобы ее продать. Денежку за картину Тициана можно получить очень хорошую, а Шпейеру надобно содержать себя, слуг, домочадцев, и главное – такой вот особняк. На это тратятся весьма значительные средства, поверьте мне. И возможно, картина уже продана…

– Чур его, чур, – отмахнулся от такого предположения «старик» Огонь-Догановский.

– Надо полагать, картина пока находится у него, – произнес Давыдовский. – А эти визитеры, что к нему ходят, суть потенциальные покупатели или их представители.

– Скорее всего так, – согласился с Павлом Ивановичем Сева. – А это значит, что «Портрет Карла V» еще в особняке. И не под семью печатями, ибо покупатель обязательно должен осмотреть товар. Пощупать, так сказать. Прицениться. И картина либо висит на стене библиотеки или кабинета, либо лежит в несгораемом сейфе…

– А третий ответ? – спросил Огонь-Догановский.

– А третий ответ такой: Шпейер был осведомлен о желании Лихачева продать картину великому князю Михаилу Николаевичу, по цепочке Постников – Войцеховский – Шпейер, и сам решил продать картину Его Императорскому Высочеству. Или скорее тому, кто за нее больше даст. А заодно и утереть нам всем нос.

– В таком случае картина опять-таки находится в его особняке, – заметил Огонь-Догановский.

– Да, наверное. И это нахождение – ненадолго. Скорее всего наличие такого количества визитеров говорит о том, что насчет картины вовсю ведутся переговоры, начавшиеся не вчера. Так что, – Сева на мгновение задумался, – мы имеем семьдесят шансов из ста, что картина в особняке. И сто шансов из ста, что эти переговоры весьма скоро закончатся и картина найдет нового хозяина. После чего нам придется туго…

– Стало быть, нам надо торопиться? – спросил Давыдовский.

– Да, – коротко ответил Долгоруков.

– Так значит, все-таки «громкое»? – спросил Огонь-Догановский.

– Думаю, да, – кивнул Сева.

– И кто?

– А кто у нас вырос на улице и наверняка не брезговал кражами? – посмотрел на «старика» Всеволод Аркадьевич.

– Ленчик?

– Леонид, – утвердительно ответил Долгоруков.

* * *

Ежели днем Париж деловит и тороплив, то вечером тих и неспешен. И на первый взгляд даже несколько уныл: музеи и магазины закрыты, экипажи на улицах редки, прохожих мало, и они молчаливы. Но на самом деле это только на первый взгляд кажется так. Если же заглянуть в окна частных квартир, гостиничных номеров и меблирашек, то можно увидеть жизнь кипящую и бурную, будуарно-постельную, если хотите, и интимную, поскольку вечерние часы посвящаются парижанами любовным интрижкам и утехам. Ну, это когда служба закончена, а идти домой рано и нет никакого желания.

В отличие от крепкой развеселой девицы-Москвы или холодной и расчетливой дамы-Петербурга, – Париж в вечерние часы стряхивает с себя груз забот, отдыхает от дневных треволнений и приводит себя в праздничный вид. Люди ночью в Москве спят, в Санкт-Петербурге танцуют, сплетничают или раскладывают марьяж в гостиных, в Париже – живут на улицах. Река Сена полна лодок с веселыми людьми, летние кафе забиты молодыми парочками, целующимися прямо на людях, экипажей и колясок – не счесть! Словом, Париж ночью живет не менее насыщенной жизнью, нежели днем, но более приятной и радостной.

Ночная жизнь началась и у команды Севы Долгорукова. Разместившись близ особняка Шпейера в самом темном месте, дабы не быть замеченными с улицы, они выжидали, когда в окнах дома погаснет последний луч света. Затем, выждав час, Сева кивнул Ленчику, и тот легкой невидимой тенью скользнул к забору усадьбы. Все инструкции им были получены; что искать, он знал – «картину с изображением худощавого мужика со шкиперской бородой и в латах, смотрящего вдаль», так что далее тянуть с «выемкой» картины не было никакого смысла.

В мгновение ока Ленчик перемахнул через забор и скрылся в саду, – особняк Шпейера, как и многие парижские дома, стоял в глубине усадьбы.

Африканыч тихонько выдохнул, Давыдовский неотрывно смотрел на то место, где Ленчик только что перемахнул через забор, а Огонь-Давыдовский машинально перекрестился. В общем-то, Ленька сейчас шел на свершение благого дела, отчего крестное знамение ничуть не являлось лишним и кощунственным.

Сева, в отличие от друзей, признаков волнения не выказывал, хотя на душе у него скребли кошки. Мало того, что он послал на дело (да и какое – кражу!) самого молодого из них, а стало быть, и самого неопытного, так еще в случае неуспеха Ленчику светила тюрьма – по крайней мере, за вторжение в чужое жилище. Даже если он не будет схвачен с поличным, – полгода нахождения на нарах в случае поимки ему будут обеспечены…

Ленчик тем временем кошачьей поступью добрался до стен особняка. Он не попытался открыть парадные двери. Чай, не дурак – напарываться на бодрствующего сторожа. Не стал искать черного хода, который непременно будет закрыт изнутри. Он тихонько стал обходить особняк по периметру, обращая внимание на окна. Раскрытых покуда не попадалось…

Опыт краж у Ленчика имелся. Правда, небольшой, поскольку у парня наличествовали иные таланты, кроме бесшумного высаживания окон и выгребания добра из комодов и сундуков в припасенный баул. Когда парень только просился в команду Севы Долгорукова, он скрыл такой факт из своей биографии, поскольку чувствовал в них людей иного масштаба, нежели колченогий Митяй с Бабаем или Вася-Ферт. И вот теперь давнишний опыт мог пригодиться…

Наконец он заметил приоткрытое окно. Ленчик немного постоял возле него, прислушиваясь, затем шире отворил створку. В комнате было тихо. Ленька неслышно подтянулся на руках и закинул ногу. Опершись о колено, поставил вторую ногу на подоконник и замер. Было по-прежнему тихо. Одним ловким движением он спрыгнул с подоконника на пол и огляделся. Когда глаза привыкли к комнатной темноте, он заметил, что находится на кухне. Верно, кухарка, проветривая ее, забыла прикрыть окна. Или не посчитала нужным, – какая разница!

Ленчик, стараясь не производить даже шороха, прошел к двери и, чуть приподнимая ее, дабы она не скрипнула петлями, приоткрыл. За дверью начинался коридор, затем мраморные ступени лестницы, ведущей на второй этаж. Именно на втором этаже скорее всего могла находиться картина. Висеть на стене гостиной, библиотеки или кабинета, а возможно, лежать запертой в несгораемом шкафу.

Осторожно ступая, словно под его ногами был не камень, а деревянные половицы, Ленчик поднялся на второй этаж. Первой ему попалась комната неизвестного назначения. Похоже, вторая прихожая. Значит, следом за ней последует гостиная.

Ленчик прошел прихожую и осторожно открыл следующую дверь. Так и есть – гостиная. Большая, с диванами, креслами и ломберными столами. Похоже, здесь поигрывали в картишки. Стены под штофными обоями были пусты. Ни одной картины или фотографической карточки, на которой были бы изображены дамы в шляпках сарацинского пшена, дети в матросках или строгая пожилая пара с потухшими взглядами выцветших глаз.

Дверь, ведущая из гостиной, была открыта. Ленчик прошел в нее и оказался в курительной комнате. Здесь висели две картины, но это были пейзажи, и никаких императоров или королей в панцирной броне на них изображено не было. Только околица деревни с домишками, вросшими в землю да лесное озерцо, на котором зыбко отражалась лунная дорожка.

Следующая дверь была закрыта на ключ. Ленчик достал из кармана связку отмычек (она слегка звякнула, что заставило Ленчика замереть и прислушаться), которую вручил ему Сева Долгоруков. Откуда она у него взялась, – не ведал никто. Особенно удивился наличию в саквояже шефа набора отмычек Африканыч.

– Откуда это у тебя? – не выдержав, полюбопытствовал он.

– Оттуда, – коротко ответил Сева.

На сем любопытство у Африканыча иссякло.

Ленчик внимательно осмотрел замок, затем выбрал из связки отмычек одну и осторожно вставил в прорезь замка. Повернуть отмычку не удалось. Еще одна попытка также ни к чему не привела. Ленчик выбрал из связки другую. Та же история. Третья отмычка даже не вошла в замочную скважину, оказалась толстоватой. Ленчик снова осмотрел замок, долго выбирал из связки отмычек нужный крюк, наконец выбрал и вставил его в скважину. С трудом, но замок повернулся, и раздался негромкий щелчок.

«Ага»! – мысленно произнес Ленчик и вошел в кабинет. Мужик в шкиперской бородке и закованный в латы смотрел вдаль со стены справа, сбоку от массивного бюро. На цыпочках, как настоящий домушник, Ленчик подошел к картине и осторожно снял ее со стены. Затем повернулся к двери и… нос к носу столкнулся со здоровенным детиной в посконной рубахе и с помятым ото сна лицом.

– Ага! – не мысленно, но вполне звучно произнес детина и сунул Ленчику кулачищем под дых так, что того согнуло пополам. Следующий удар был в лицо. Леонид повалился, и искры горстями посыпались из глаз прямо на ворсистый ковер, грозя воспламенить его. А затем в кабинет вошел некто невидимый, ибо, если бы Ленчику даже удалось разогнуться и посмотреть на вошедшего, он бы ничего не разглядел, – искры бы в глазах не позволили.

– Voleur?[6]

Это спросил невидимый. Голос его был злым и ехидным.

Ленчик молчал.

– Отвечай, когда тебя спрашивают, – прошипел ему в самое ухо детина и, отобрав «Карла Пятого» из рук Ленчика, бухнул его кулачищем по спине, вызвав сильный глухой звук.

– Сука, – попытался подняться Ленька…

– Так он наш! – удивился детина.

– Наш?

– Точно так.

Некто невидимый подошел ближе, потому что звук его голоса раздался прямо над самым ухом Ленчика:

– Ты вор?

Ленчик молчал.

– Ты русский?

Ленчик молчал.

– Зачем тебе именно эта картина? Ведь рядом были другие, тоже старые и дорогие.

Ленчик молчал, как молчали, даже ступив на эшафот в Шлиссельбургском остроге, заговорщики Ульянов и Шевырев, собиравшиеся покуситься на жизнь государя-императора Александра Третьего первого марта сего, 1887 года.

– Дай ему, Клим, чтобы был поразговорчивее, – приказал слуге некто невидимый.

Детина осклабился – верно, ему нравилось бить и истязать человеков – и влепил Ленчику затрещину так сильно и смачно, что парень повалился на ковер. Затем нанес ему удар ногой в живот и в голову, метя в лицо. Если бы Ленчик не успел закрыться руками, его лицо было бы расквашено в бесформенное месиво.

– Хватит покуда, Клим, – произнес некто невидимый. – Итак, – это он уже обращался к Ленчику, – зачем тебе понадобилась именно эта картина? Или кто-то поручил тебе украсть ее? Ты скажи, кто, и тебя перестанут бить. Иначе… – некто невидимый помедлил, – Клим сделает из тебя настоящее желе. Кровавое желе. И ты все равно расскажешь мне все, что я хочу знать. Выбирай…

Леонид молчал.

– Что ж, бывает, мы сами решаем свою судьбу, – философски заметил некто невидимый и, очевидно, разрешающе кивнул Климу. И детина принялся бить Ленчика ногами так, словно пинал не человека, а тюк белья или пук шерсти.

После шестого или седьмого удара Ленчик взмолился:

– Хорошо, хорошо, я все скажу.

– Вот и славно, – произнес некто невидимый и, верно, снова кивнул Климу. Детина бить перестал.

– Говори.

– Мне поручил украсть эту картину.

– Кто?

– Ну, это…

– Говори, не тяни!

– Мне поручил украсть…

– Ну!

– … украсть у вас картину…

– Клим!

– Не надо! Мне поручил украсть у вас эту картину… Артур Шалвович Полуянц.

– Кто это?

– Один маз. Из маравихеров…

– Откуда он узнал про картину? Что она у меня?

– Ну, вы же ее продаете, – разлепил Ленчик разбитые губы, – а слухом Земля полнится.

– Ты сам откуда? – после недолгого молчания спросил голос.

– Из Рязани, – соврал Ленчик.

– И ты хочешь сказать, что слух о продаже картины дошел до Рязани? – недоверчиво спросил невидимый.

– Ну… да…

– Ты врешь.

– Да ей-богу, мил человек…

Новый удар Клима заставил Ленчика почувствовать, что стены особняка плохо закреплены и вот-вот обрушатся на него вместе с потолком, который медленно вращался и покачивался, будто на волнах. Покачивался и пол, словно это был вовсе не пол, а палуба легкого пароходишки во время бури. Он уже плохо слышал, что говорил ему некто невидимый, и в ответ лишь мычал и мотал головой.

– Сейчас Клим выбьет из тебя остатки жизни, если ты не скажешь, кто ты, откуда и кем прислан, – услышал Ленчик голос, раздававшийся будто со дна колодца. – Ну, говори!

– Я тебе, паскуда, ничего не скажу, – нашел в себе силы ответить Ленчик. И закрыл глаза…

Что произошло дальше, он не сразу понял. С закрытыми глазами и головокружением в голове трудно что-либо схватывать на лету.

Когда Леонид открыл глаза, Клим лежал у его ног с приоткрытым ртом и закатанными под лоб глазами. Над ним стоял Давыдовский и слизывал кровь с разбитых костяшек пальцев.

– Хороший удар, – услышал Ленчик голос «старика» и повернул голову: Огонь-Догановский стоял рядом и принимал из рук Севы картину с изображенным на ней мужиком в шкиперской бородке и в латах. Глаза мужика были устремлены вдаль.

Когда фокус зрения Ленчика пришел в норму, он увидел, что все его друзья здесь. Давыдовский продолжал заниматься разбитыми пальцами, Огонь-Догановский рассматривал злосчастный портрет Карла Пятого кисти Тициана, Африканыч крепко держал за руку теперь видимого и растерянного Шпейера, на которого неотрывно смотрел Сева Долгоруков.

– Ты как? – спросил Огонь-Догановский, поместив картину под мышку и протягивая Ленчику руку, чтобы помочь подняться.

– Порядок, – попытался улыбнуться Ленчик, принимая ладонь «старика» в свою. Улыбка получилась кривой, но это все же была улыбка.

– А ты стал жестоким, – сказал Шпейеру Долгоруков.

– Обстоятельства, – пожал плечами бывший король московских «валетов», уже полностью пришедший в себя.

Севе очень хотелось спросить: какие же такие обстоятельства приводят к тому, чтобы избивать человека до полусмерти, спокойно за этим наблюдая? Какие такие обстоятельства позволяют забывать дружбу и все хорошее, что связывало людей на протяжении многих лет? И какие такие обстоятельства вынуждают одного человека подставлять другого, который считал первого другом?

Но Всеволод Аркадьевич ничего не спросил. Он отвел взгляд от Шпейера и посмотрел на Давыдовского. Тот, в свою очередь, посмотрел на Африканыча, после чего Неофитов отпустил руку Шпейера и отошел на шаг. И Павел Иванович, резко выбросив руку, провел сильный и резкий прямой удар точно промеж глаз Шпейера, после чего тот молча рухнул, словно подрубленное дерево, рядом со своим слугой Климом.

– Еще один хороший удар, – одобрительно констатировал действия Давыдовского Алексей Васильевич. И добавил: – Даже лучше первого.

– Благодарю, – улыбнулся Огонь-Догановскому «граф».

– Ну что, пошли отсюда? – сказал Сева, и вся его команда вышла из кабинета.

Через пару-тройку минут пятеро друзей уже шагали прочь от особняка Шпейера в славном парижском квартале под названием Марэ, что переводится как «болото». Сева дал Ленчику свой платок, чтобы стереть с лица кровь. Платок был батистовый, с вышивкой.

«Надо бы себе завести такой же», – как-то мимоходом подумалось Леньке. Больше он в эту ночь ни о чем серьезном не думал.

Глава 28. Вот оригинал, Ваше Высочество, или Пока свободен

Вообще, попасть на аудиенцию к председателю Государственного Совета непросто. И вдвойне непросто, ежели сей председатель – августейшая особа из царствующего дома. Однако великий князь Михаил Николаевич славился своей доступностью, и близ его дома на Миллионной улице, где располагался его двор, в неприсутственные дни с одиннадцати утра, то есть с самого начала времени для визитов, можно было заметить столпотворение карет, экипажей, колясок и даже крестьянских телег.

Сева Долгоруков записался на аудиенцию к Его Императорскому Высочеству третьим, после однорукого армейского капитана Каткова, все время сморкающегося в платок, и древней старушенции со смешной фамилией Филиппузина. Первый хлопотал о пенсионе по случаю получения увечья, а Филиппузина пришла хлопотать о своем внуке, корнете Григории Крамском, который в присутствии офицеров полка оскорбил ротного командира и был принужден оставить службу.

Капитан от великого князя вышел довольно скоро. Лицо его светилось благостью, из чего можно было заключить, что дело его увенчалось успехом. А вот старушенция задержалась у великого князя надолго. Посетители уже начинали роптать и наседать на секретаря в чине подполковника – дескать, сколько можно этой Филиппузиной отнимать время у Его Высочества, ведь и у них до великого князя имеются дела. Секретарь только пожимал плечами, но никаких мер не предпринимал. Выпроваживать посетителей или ограничивать их во времени было не в его власти.

Наконец двери апартаментов открылись, и Филиппузина, поддерживаемая под локоток великим князем, вышла. Она победоносно оглядела присутствующих и медленно покинула приемную, гордо вскинув голову. По всему было видно, что и ее вопрос был решен Его Императорским Высочеством Михаилом Николаевичем с положительным результатом.

– Пять минут, – тихонько сказал секретарю великий князь и скрылся за дверьми. Долгоруков, подошедший было к двери и остановленный секретарем, успел заметить, что лоб и лысина Михаила Николаевича сплошь покрыты крупными каплями пота. Верно, старушенция Филиппузина крепко его достала своими жалобами и перечислением всех своих старческих болячек, являющихся, по ее мнению, весомыми аргументами к тому, чтобы исполнить ее просьбу, и теперь Михаилу Николаевичу требовался хоть и кратковременный – пять минут, – но отдых.

По прошествии ровно пяти минут секретарь раскрыл перед Всеволодом Аркадьевичем двери апартаментов:

– Прошу вас.

Сева вошел. Тубус, который он держал в левой руке, завел за спину, чтобы Михаил Николаевич покуда его не увидел. Великий князь сидел за столом и пил сельтерскую воду. Подняв голову и взглянув на нового посетителя, воскликнул:

– Вы?!

– Я, Ваше Императорское Высочество, – ответил Всеволод Аркадьевич, как бы констатируя сей непреложный факт.

– Ну вы и… фрукт, – только и произнес Михаил Николаевич, во все глаза глядя на Севу, имеющего наглость заявиться к нему как ни в чем не бывало. И это после того, как он выудил у него двести пятьдесят тысяч за фальшивую картину!

– Я хотел бы, Ваше Императорские Высочество, принести мои глубочайшие извинения за инцидент, случившийся в Нижнем Новгороде, – потупил взгляд Долгоруков. – Поверьте: в том, что моя картина тоже оказалась подделкой, нет никакой моей вины. Совершенно, – добавил Сева. – Это обстоятельство и для меня явилось крайней неожиданностью.

– И что мне до ваших извинений? – произнес великий князь. – Вы думаете, я в них нуждаюсь?

– Я думаю, вы нуждаетесь в другом, – с некоторым пафосом промолвил Всеволод Аркадьевич и достал из-за спины тубус.

Увидев в руке Севы тубус, Михаил Николаевич на мгновение остолбенел.

Ему, конечно, приходилось встречать в жизни всяких нехороших людей. Но столь наглого и нахального гражданина, как этот Долгоруков, великому князю видывать еще не приходилось…

– Я поражен… – только и смог промолвить Михаил Николаевич.

– Чем? – живенько так произнес Сева и обезоруживающе улыбнулся.

Это было уже не нахальство. Это был верх наглости. Сейчас этот Долгоруков, надо полагать, предложит еще один «Портрет Карла V» работы Тициана…

– Тем, что… вы сейчас собираетесь мне предложить, – не сразу ответил великий князь. На его лбу и лысине снова выступили капельки пота.

– О да, вы, несомненно, будете поражены тем, что я собираюсь вам предложить, – радостно произнес Сева. – И, заметьте, совершенно безвозмездно. Дабы загладить тот инцидент, что произошел в Нижнем Новгороде. А собираюсь я вам предложить…

– Портрет Карла Пятого, – закончил за Долгорукова Михаил Николаевич. – На сей раз точно кисти великого художника Тициана.

Всеволод Аркадьевич с восхищением посмотрел на великого князя:

– Поражен, просто поражен вашей проницательностью, Ваше Императорское Высочество. Как вы верно изволили заметить, я намерен предложить вам настоящий портрет Карла V, написанный великим мастером живописи Тицианом Вечеллио. Оригинал, так сказать. Поверьте, отыскать его было весьма непросто…

– Ага, – с огромной долей сарказма произнес Михаил Николаевич. – Оригинал!

– Ага, – улыбнулся Долгоруков.

– Хорошо, давайте его сюда, – сказал великий князь, дабы поскорее завершить визит наглого посетителя, более похожий на некий дивертисмент, театральную вариацию, нежели на официальный прием. Этот напористый Долгоруков почти полностью лишил его сил, даже более, чем старуха Филиппузина.

– Слушаюсь, Ваше Императорское Высочество, – сказал Сева и достал из тубуса картину. Великий князь принял ее и, не глядя, положив на рабочий стол, кивком дал понять, что аудиенция закончена.

– Благодарю вас, Ваше Императорское Высочество, – поклонился Великому князю Долгоруков и, круто развернувшись, вышел из апартаментов. На его верхней губе и висках можно было наблюдать частые бисеринки пота.

* * *

Взгляд великого князя Михаила Николаевича упал на картину после окончания визитов. Когда последний посетитель, рассыпаясь в благодарностях и желая многие лета ему и всему царствующему дому, вышел, великий князь, отдуваясь, рухнул в свое кресло.

Он сначала мельком посмотрел на картину. Затем что-то привлекло его взор, и он более пристально посмотрел на портрет великого мастера. И, как это часто бывает, когда видишь что-либо по-настоящему великое и значимое, по его рукам и спине побежали мурашки.

«Не может быть!» – такая была его мысль, первой пришедшая в голову. Второй была мысль: «А вдруг?»

Его давний приятель Андриевский, ректор Императорского Санкт-Петербургского университета, когда Михаил Николаевич попросил зайти к нему, констатировал, что, несомненно, лицезреет оригинал.

– Ты уверен? – перейдя в волнении на «ты», что было совершенно не свойственно великому князю, спросил Михаил Николаевич.

– Уверен, – ответил Андриевский.

Но потом, не желая, видимо, брать на себя столь большую моральную ответственность (он знал, что сия картина – подарок Ее Высочеству великой княгине Ольге Федоровне), профессор добавил, что, конечно, более точное и обоснованное определение картине могут дать специалисты-эксперты.

Комиссия – та самая, что признала картину, которую продал Долгоруков великому князю в Нижнем Новгороде, фальшивой – долго делала всяческие анализы холста, грунта и краски, а также стиля и методов, коими писалось произведение. В конечном итоге комиссия вынесла заключение, подписанное всеми ее членами без исключения, что «представленное на рассмотрение членов экспертной комиссии художественное полотно является произведением великого мастера живописи Тициана Вечеллио и, несомненно, представляет огромную художественную и историческую ценность».

Великий князь Михаил Николаевич облегченно вздохнул и поместил картину в свой кабинетный тайник, – с тем, что когда наступит день ангела его дражайшей супруги, великой княгини Ольги Федоровны, он подарит картину ей.

А Сева Долгоруков вернулся в Казань, к своим товарищам, и в день своего приезда получил телеграмму от подполковника Степана Яковлевича Голубовского, товарища начальника Отделения по охранению общественной безопасности и порядка Третьего делопроизводства Департамента полиции Министерства внутренних дел Российской империи. В телеграмме было всего два слова:

пока свободен

Сева показал телеграмму своим друзьям.

Огонь-Догановский почесал в затылке: ему не понравилось слово «пока», ибо в сем коротком тексте телеграммы можно было узреть некоторую угрозу. Мол, свободен ты, Сева, пока, то есть на время, но мы за тобой наблюдаем, и как только ты свершишь какую-либо ошибку, это «пока» – кончится. Давыдовский на текст телеграммы не отреагировал никак. По крайней мере, ни разочарования, ни удовольствия он не выказал никакого. Африканыч вздохнул облегченно, а Ленчик и вовсе чувствовал себя героем дня. Ведь на заключительном этапе всего этого дела с картиной ему была отведена центральная роль.

Два последующих дня команда Севы не собиралась в его особняке на Старогоршечной, и каждый из нее занимался всяк своими делами. Африканыч, похоже, загулял у себя с Амалией фон Зюдофф, потому как на третий день, когда все собрались у Всеволода Аркадьевича, выглядел совершенно обессиленным и истощенным. Похоже, он полностью излил свои жизненные силы этой курносой девице.

Поговорили о том, о сем. О погоде, которая нынче «какая-то не такая». О Казани, которая суть хоть и город губернский и некогда столица всемогущего ханства, да «все не то». Не Санкт-Петербург и не Москва. А затем Сева, заговорщицки оглядев своих друзей, произнес то, что все от него подспудно ожидали:

– Да, господа, тут мне в голову пришла одна задумка…

Четыре головы разом повернулись в сторону Долгорукова.

– Что за задумка? – хором и заинтересованно спросили Огонь-Догановский и Африканыч.

«Граф» Давыдовский, по своему обыкновению, промолчал, а Ленчик заморгал.

– Задумка касательно одного дела, – добавил Долгоруков загадочно.

– Какого? – спросил Африканыч, у которого, похоже, все же нашлись силы задавать вопросы.

– Да не тяни ты кота за… хвост, – буркнул Огонь-Догановский. – Какого дела?

Сева ухмыльнулся и обвел всех присутствующих веселым взглядом:

– Такого, какого у нас еще никогда не было…

Примечания

1

Благодарю вас (фр.).

2

Андрей Федорович Лихачев умрет в своем родовом имении Полянки 11 августа 1890 года, через три с половиной года после первого визита к нему Севы Долгорукова.

3

При жизни А.Ф. Лихачеву так и не удастся учредить в Казани общеобразовательный музей. Это произойдет лишь весной 1895 года.

4

4 апреля 1866 года в императора Александра II стрелял Д.В. Каракозов. Пуля пролетела над головой государя.

25 мая в императора стрелял А.И. Березовский. Пуля попала в лошадь.

2 апреля 1879 года в императора стрелял А.К. Соловьев. Промахнулся.

19 ноября 1879 года совершена попытка взрыва поезда императора.

5 февраля 1880 года С.Н. Халтурин произвел взрыв в Зимнем дворце.

1 марта 1881 года император смертельно ранен взрывом бомбы, брошенной ему под ноги И.И. Гриневицким. Умер через час.

1 марта 1887 года сорвана попытка взорвать карету императора Александра III на Невском проспекте.

5

Сделать этого Николай Ефимович не успеет. Он скончается у себя в рабочем кабинете губернаторского дворца в Казани 5 февраля 1889 года, и его тело будет перевезено в Петербург и похоронено на Волковом кладбище через несколько дней.

6

Вор? (фр.)

Content

Евгений Сухов
Аферист Его Высочества

Часть I. «Портрет Карла V»

Глава 1. «Хомбург», или Команда Долгорукова

Глава 2. Указующий перст Севы Долгорукова, или Ловцы и зверь

Глава 3. Гадский отступник, или Царь всех армян

Глава 4. Секрет монаха Теофила, или Лазурные запонки

Глава 5. Беда и счастье Павла Давыдовского, или Месть мужчины

Глава 6. Отчет Африканыча, или Никакая мысль не бывает лишней

Глава 7. Как стать хорошим почтальоном, или Самая величайшая слабость

Глава 8. Андрей Федоров сын Лихачев, или Собиратель древностей

Глава 9. С Хитровки выдачи нет, или Кто жив и кто мертв

Глава 10. Письмо из Казани, или Второе предназначение

Глава 11. Сизифов труд, или «Карл Пятый» ныне в цене

Часть II. Великокняжеский вояж

Глава 12. С сыном в Екатеринбург, или Слава! Слава!

Глава 13. Треволнения Севы Долгорукова, или Гадать иногда вредно

Глава 14. Первый визит их высочеств, или Слава богу

Глава 15. Чувства непоколебимой верности, или Славься, славься…

Глава 16. Возвращение Африканыча, или Новый план Севы Долгорукова

Глава 17. Подмена, или Инкогнито из Петербурга

Глава 18. Чему радуются люди, или Второй визит их высочеств в Казань

Глава 19. Новое знакомство Африканыча, или Завтра финал

Глава 20. Сделка, или Счастье Лихачева

Глава 21. Атрибуционистами не рождаются, или Весьма неотложное дело

Глава 22. Финал пьесы Севы Долгорукова, или Желаю здравствовать

Глава 23. Цена за все, или Предложение подполковника Голубовского

Глава 24. Это он, или Покойники предпочитают молчать

Глава 25. Сколь веревочке ни виться, или Дознание Давыдовского

Глава 26. Подстава, или Все едем в Париж!

Глава 27. Городишко Париж, квартал Марэ, или Два хороших удара

Глава 28. Вот оригинал, Ваше Высочество, или Пока свободен

Примечания