Драганов Неделчо

Два пистолета и хромой осел

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СКОЛЬКО СТОИТ ОСЕЛ?

Важнее всего было раздобыть два пистолета. Нельзя же пускаться в путь без оружия! Или враг нападет, или волк. А с пистолетом — бах! бах! — и готово, можно двигаться дальше.

На главной улице, ведущей прямо к порту, был большой оружейный магазин. На витрине были выставлены разные пистолеты и ружья. Каждый день мы с Минчо ходили смотреть на них. Все не могли решить, какие пистолеты нам нужны. Там продавались прекрасные пистолеты, блестящие, с патронами, но они стоили дорого, и мы ни о чем таком не могли даже мечтать.

Однажды мы зашли в магазин и спросили какие-нибудь пистолеты, сильные, но недорогие. Продавец, толстяк с лысой головой и длинными черными усами, закрученными кверху, неожиданно спросил:

— Что, бежать собрались?

Мы испугались, но продавец засмеялся и добродушно сказал:

— Не бойтесь, я вас не выдам.

— А ты откуда знаешь? — спросил Минчо, как и я, удивленный до крайности.

— Эх-е! — вздохнул толстяк и махнул рукой. — Дядя Васил Шошев все знает. Так сколько же у вас денег?

— Пятьдесят левов, — соврал Минчо и даже не покраснел.

— А, маловато. Глядите, что я вам покажу. — Он достал из-под прилавка небольшой деревянный ящик, и, когда отворил его, мы ахнули.

В ящике блестели новые пистолеты с длинными стволами.

— То, что надо! — одновременно вскрикнули мы с Минчо и схватили по пистолету.

— Не трожь! — прикрикнул дядя Васил. Я, как ошпаренный, выронил пистолет на прилавок и в ужасе кинулся к дверям — а вдруг пальнет!

Минчо ударил меня по шее:

— Заяц! Раз ты такой трус, никуда с тобой не поеду.

Тогда я сказал ему, чтоб не очень-то заносился, а то расскажу дяде Василу, как сам-то он недавно покрылся пятнами от страха, когда за ним погналась собака.

Он пнул меня и сказал, что на улице повыбивает мне зубы, и я его пнул и сказал, чтоб не задавался, ведь все знают, что я в классе самый сильный. Минчо Грач старше меня на год, но, если я упрусь, и ему нелегко справиться со мной.

Дядя Васил велел нам выметаться из магазина, не то надерет нам уши.

— Соберете деньги, тогда и приходите. Двуствольный пистолет стоит восемьдесят левов. Называется шомпольник. А сейчас — марш, чтоб я вас не видел!

Из магазина мы вышли, повесив головы. Много денег нужно, чтобы купить два шомпольника, а у нас не то что восьмидесяти левов — ломаного гроша в карманах не было. Как раздобыть денег? Я сказал Минчо, что, если ходить по главной улице и по улице Богориди, где обыкновенно прогуливаются богачи, можно найти много потерянных левов. Он ответил, что я самый хитрый парень во всем квартале, и мы отправились искать деньги на главной улице. Искали долго, дотемна, но не нашли и полтинника. Когда я пришел домой, мать во дворе настегала меня прутом и еще кричала, что я бродяга, что я ее сведу в могилу. Велосипед смотрел на это с забора и помирал со смеху. Я выхватил прут у матери и выскочил на улицу. Велосипед уже был у колодца с двумя кувшинами.

— Ты над кем потешаешься, укшуш поганый! (вместо «уксус» он говорил «укшуш», и его мать так говорила) — крикнул я и хлестнул его прутом по ногам. А Велосипед замахнулся и стукнул меня по голове пустым кувшином. Кувшин разлетелся вдребезги, а он завопил:

— Ой-ой, мать меня убьет за кувшин!

— Так тебе и надо, я очень рад! — весело запрыгал я по улице. (А моей голове хоть бы что, даже шишка не выскочила).

Велосипед — маленький, но сильный и здорово дерется. Мы учимся в одном классе, и нас называют Пат и Паташон. В драке мы всегда заодно. Иногда деремся и между собой, но редко. Мы живем в соседних домах, и наши дворы разделены деревянным забором. Велосипед иногда взбирался на забор и пел (он хорошо поет): «Ой, Маро, Маро, Марче, ты мой одеал…» Он научился этой песне у своей матари, которая часто пела ее, и я однажды слышал, как моя мама говорила ей:

— Да не одеал, Стоянка, а идеал.

— У нас в селе мы поем одеал, а вы, городские, вечно много знаете…

Тетя Стоянка обиделась и не пускала Велосипеда играть со мной. Но потом моя мама сказала, что это не имеет значения — одеал или идеал — и что одеал даже лучше, потому что им можно укрыться и согреться, а идеалом ни наешься, ни согреешься. И Велосипед снова стал приходить в наш двор катать шарики, а по вечерам взбирался на забор и пел: «Ой, Маро, Маро, Марче, ты мой одеал…»

А Минчо живет напротив. Мы прозвали его Грачом, потому что нос у него большой и крючковатый, вроде клюва. Он пошел в школу позже и потому учился в одном классе со мной. Иногда Минчо был самым близким моим другом. А когда, бывало, я ссорился с ним, то Велосипед объявлял, что он мой первый друг. Был у меня и третий дружок — Таско. С ним я тоже учился в одном классе, но он жил в соседнем квартале. Он страшно сердился, когда его называли по кличке. Я обычно называл его по имени и, только рассердившись, кричал: «Мандарин!», и тогда мы затевали драку, но никогда не дрались всерьез, потому что нас или разнимали, или же мы слишком долго подстрекали друг друга к драке.

— Эй, Мандарин! — кричал я. — Попробуй, тронь!

Он стоял, угрожающе стиснув кулаки, и отвечал:

— А вот ты меня тронь! Как врежу!

— Таско, залепи ему!

— Пусть только тронет.

— Я первый сказал, ну, попробуй!

Мандарин подходил и толкал меня в плечо.

— Ну-ка, посильней, да куда тебе!

Подстрекаемый криками ребят из своего квартала, Таско толкал меня еще раз. Тогда я кидался на него и пытался повалить его на землю, потому что в борьбе я был сильнее, а он норовил ударить меня по лицу. Так мы топтались, вцепившись друг в друга, пока кто-нибудь из взрослых не растаскивал нас. Случалось и другое. Иногда мы нападали вдвоем на какого-нибудь мальчишку, который подбивал нас подраться. Тогда ему здорово доставалось. Однажды в школе из-за Пеньо Кривой Башки Таско заехал мне по носу, а я хватил его по горлу и перебил дыхание. Он едва не задохнулся. Потом его отвели под кран, так он еле дух перевел. А после уроков мы подстерегли Пеньо Кривую Башку и так его отлупили, что он, наверное, и до сих пор помнит.

Мы с Минчо решили никому не говорить о нашем бегстве. Даже Велосипеду и Таско. Полная тайна. Для полной уверенности, что ни один не выдаст тайну, мы дали клятву и по три раза поцеловали наш кухонный нож. Нож сильно пах луком, и Минчо сообразил, что, когда тронемся в путь, непременно нужно будет взять хотя бы с десяток луковиц, потому что он предохраняет от болезней.

Мы дали клятву, теперь возврата нет! Теперь самое главное — раздобыть денег на пистолеты. За нашим домом была маленькая полянка, где мы обыкновенно играли по вечерам. У ограды мы вырыли ямку, закрыли ее стеклом и снова присыпали землей. Здесь будет наш тайный сейф. Но где взять денег? Иногда по воскресеньям нам давали по леву, и мы сразу же бежали за дом, стараясь, чтобы никто нас не увидел, вынимали стекло и бросали монетку в тайник. Потом снова засыпали его. Я прикинул, что, если полагаться только на эти левы, нам не собрать денег и за сто лет. А для путешествия нужны не только пистолеты, но, по крайней мере, и один осел. Сначала мы думали отправиться в путь на лошади, но лошадь так просто не купишь. Минчо в этом понимал. Его отец был биндюжником на пристани, и их коня звали Червенко. Минчо все время хвалился им — очень сильный и быстрый, как ветер. А мы все знали, что Червенко был старой и неповоротливой клячей, и, когда хотели досадить Минчо, распевали во все горло:

У Минчо конь

Словно огонь:

Глаз не открывает,

Ног не поднимает.

Эти песенки сочинял Велосипед. Он подбирал слова на какую-нибудь знакомую мелодию, и весь квартал их заучивал наизусть. Велосипед тем и занимался по целым дням — выдумывал смешные песенки для ребят.

Только Минчо вспомнил о коне, как мне на ум пришла знакомая песенка, захотелось пропеть ее, но я сдержался, потому что он мог обидеться и отказаться бежать со мной.

— Знаешь, Любо, — сказал Минчо, — не купить нам коня, очень дорого стόит. Лучше всего купить осла, да не какого-нибудь, а хромого.

— А зачем хромого? — удивился я.

— Потому что хромые дешевле. Отец говорил, что хромые коровы, хромые ослы и хромые лошади продаются дешевле. Осел потащит багаж, а мы пойдем пешком.

Но сколько стόит хромой осел, не знал и Минчо. И мы договорились сходить на птичий рынок, где каждую пятницу, кроме индюков, уток и цыплят, продавали также лошадей и ослов.

Птичий рынок был далеко — на другом конце города. У нас ушло бы немало времени, чтобы добраться туда, а с утра в пятницу надо было идти в школу. Недолго думая, после первого урока мы удрали из класса. Мы ужасно не любили ходить по улицам со школьными сумками, потому спрятали их в заброшенном заросшем дворе и беззаботно отправились в путь.

На птичьем рынке было весело и шумно, как в праздник, — нельзя было протолкнуться. Только мы вклинились в толпу, как услышали полицейский свисток и увидели босого парня с уткой в руках. Утка крякала и била крыльями. А парень бежал со всех ног. За ним гнался толстый полицейский с багровым потным лицом. Люди посмеивались у него за спиной, а он вопил:

— Эй, держите его, он утку украл!

Однако никто не остановил парня. Поравнявшись с нами, он споткнулся, упал и выпустил утку. Птица забила крыльями и взлетела над толпой. Видно, парень упал неудачно, потому что еле поднялся. Его колени были разбиты в кровь. Он снова попытался бежать, но сильно захромал. Еще немного, и полицейский догнал бы его. Тогда кто-то подставил полицейскому ножку, и он свалился в пыль. Все вокруг захохотали. Полицейский поднялся и принялся стряхивать пыль с мундира. Ремень у него съехал, и пистолет оказался спереди, на животе. Не зная, что делать от стыда и злости, полицейский вдруг кинулся ко мне, схватил за ворот рубахи и проревел:

— Ты украл утку!

— Ой, пусти меня, ничего я не крал! — я нарочно орал изо всех сил, словно меня резали, потому что боялся попасть в участок.

— А ну, отпусти его, это не тот хлопец! — сказал кто-то.

— Тот, я узнал его! — полицейский крепко взял меня за руку: — Ну-ка, пошли в участок!

— Дяденька, это не тот, мы вместе с ним были… — робко проговорил Минчо.

— Раз так, шагай и ты! — сказал полицейский и хотел схватить Минчо, но тот вовремя отскочил. Полицейский снова вцепился в меня.

— Шагай! — строго приказал он. — Как влепим тебе в участке, сразу всё скажешь.

Я вырывался и орал. Вокруг собралось много народу. На полицейского стали покрикивать:

— Эй, фараон, отпусти парня, он не виноват.

— Смотри, какая дубина! Пристал к невиновному парню и сразу в участок.

— Выслуживается!

— Не давайте ему увести хлопца!

Фараон рассвирепел и стал дергать меня еще сильнее. Кусок моего ворота остался у него в руках, я заревел снова, и кто-то крикнул:

— Бей полицая!

С него сбили фуражку, он обернулся, но тут кто-то ударил его по затылку, и полицейский упал. Не поднимаясь, он стал судорожно расстегивать кобуру:

— Я вас проучу!

Ему вывернули руки, отстегнули портупею и собрались связать руки, и тут…

— Бегите! Полиция! — раздался тревожный крик из толпы.

Я прошмыгнул в толчею и бросился бежать.

Бегу изо всех сил. Вдруг слышу — за мной гонятся. Побежал еще быстрее.

— Любо, подожди, это же я!

Ну и трус же я! Это Минчо бежал следом. Остановились. Мое сердце — бух-бух, — стучало так сильно, словно вот-вот из груди выскочит. Я едва дышал.

— Видел, как отлупили фараона? — едва переводя дыхание, спросил Минчо. — А знаешь, — возбужденно продолжал он, — когда его стали бить, я ему тоже врезал…

Я знал, что он хвастает, но ничего не сказал, потому что еще не пришел в себя от страха. Для меня полицейские были жуткими чудовищами. Когда приходили арестовывать отца, а это случалось часто, вместе со штатскими всегда являлись и полицейские. Сейчас, когда отлупили толстого фараона, мне на сердце словно бальзам пролился. А как он испугался! Вот когда я понял, что не все полицейские страшны, а некоторые из них и вовсе трусы.

Из-за этой истории с полицейским мы так и не выбрали себе осла. Когда еще мы осмелимся опять сходить на птичий рынок. А пока торопиться было некуда. Уроки в школе кончатся еще часа через два. Я уже жалел, что из-за какого-то дурацкого осла сбежал с уроков. Теперь учительница наверняка пошлет домой сторожа дядю Кунчо проверить, почему нас нет в классе. И тогда нам здорово влетит. И с уроков нечестно удирать. Мама всегда наказывала мне учиться прилежно. «Мы бедные, — говорила она, — а для бедных главная сила — ученье. Богатым, даже неученым, хорошо, потому что у них денег много, а бедняку без образования — гибель».

Мы медленно брели по улицам, растерянные и грустные. А когда подошли к заросшему двору, где спрятали свои сумки, увидели осла, мирно щипавшего колючки и бурьян. Осел был привязан длинной веревкой к единственному дереву во дворе.

Минчо осторожно погладил осла по шее. Тот и ухом не повел. Видно, очень добрый осел.

— Только бы был хромой, — сказал Минчо.

Мы решили проверить, как осел ходит, схватили веревку и стали его тянуть. Осел упрямился и даже не шелохнулся. Это был маленький серый ослик, но очень сильный. Мы его дергали, дергали, а он — ни с места. Тогда Минчо поднял прут и стеганул его сзади. Осел еще немного поупирался, а после зашевелился. Он двинулся, но не как все ослы, а каким-то смешным подскоком.

— Ура-а, хромой осел! — закричали мы хором.

Осел хромал на переднюю левую ногу.

— Как раз для нас осел, — сказал Минчо, прыгая от радости.

Осел очень удивился нашим веселым крикам и вдруг сам развеселился, запрыгал по двору и оскалил зубы, словно ухмылялся.

— Идеальный осел! — заявил Минчо, — Лучшего и на том свете не сыщешь. Только бы хозяин его продал.

— Эй, не трогый асла, вазму палка и пабью твая галава.

Вот тебе и хозяин! Какой-то цыган, появившись словно из-под земли, стоял у забора и угрожающе размахивал длинной суковатой палкой.

— Погоди, дядя Яшар, мы хотим его купить.

— Не дури мне башка, — ответил цыган. — Я не Яшар, я Тартату.

— Здравствуй, дядя Таратор,[1] — захихикал Минчо.

Цыган рассердился.

— Тартату, не таратор, балда такой! Давай атсюда, а то сейчас палка!

— Да правда же, дядя Тартату, мы хотим купить осла. Сколько просишь за него?

— Купить асла? А ну, матай атсуда! Нет у тибя монеты.

— А вот есть! — заявил Минчо. — Скажи, сколько за него хочешь?

— Зачем тебе асел, ты, жулик?

— В горы ходить, на экскурсию, дядя Тартату.

Цыган снял кепку и почесал в черном заросшем затылке. Ногти у него были длинные и загнутые, как когти у хищной птицы.

— Нет у тибя монеты. Моя асел — экстра асел. Тисача лева стόит.

— Как же, тысячу! Да ведь он хромает.

— Хромает? — деланно удивился цыган.

— Еще как хромает, — поддакнул я. К нашему счастью, в этот момент осел двинулся в дальний угол двора, густо заросший колючкой и бурьяном.

— А! — воскликнул цыган. — Ничево иму нет, все пройдет.

Минчо шепнул мне на ухо: «Он отдаст дешевле. Я умею торговаться». А громко сказал:

— Двести левов, если хочешь, плачу сразу! — Минчо бесстыдно похлопал себя по пустому карману.

— Дивести лева! — вскрикнул цыган. — Издеваешься, да? Думаишь, цыган дурак?

— Двести левов, и ни гроша больше! — важно отрезал Минчо, словно старый торговец.

Но цыган ничего не ответил, а побежал к ослу. Поглядев ему вслед, мы ахнули от неожиданности. Осел откопал в зарослях наши сумки и тыкал в них мордой. Мы побежали, но цыган нас опередил и ухватился за сумки обеими руками.

— Отдай, это наши! — завопил я и потянулся к сумкам, но Тартату только крепче стиснул их.

— Вирешь! Раз моя асел нашел, сумки моя.

Держит цыган сумки и не желает отдавать. Что делать? Тут мы в два голоса заревели:

— Дядя Тартату, отдай, с нас дома шкуру спустят.

Но он оказался упрямее своего осла: не желает отдавать, и всё тут. Решили мы отобрать сумки силой. Минчо подхватил палку, которую циган бросил, чтобы взять сумки, занес ее над головой цыгана и сказал серьезно, как взрослый:

— Эй, отдавай-ка сумки, не то голову разобью.

Тартату бросил сумки на землю, я подхватил их, и мы бросились бежать, только пятки засверкали.

Ничего не вышло из нашего похода на птичий рынок.

Но мы все-таки узнали, сколько может стоить один хромой осел: отец Минчо сказал, что не больше трехсот-четырехсот левов, да и то, если не только хромой, но и старый.

Однажды мы с Минчо сели и с точностью подсчитали, сколько нам понадобится денег. Вот что получилось:

Два пистолета по 80 левов =160 левов

Один хромой осел, скажем = 300 левов

На еду в пути = 100 левов

Или всего: 560 левов

Большая сумма для нас! Собрать 560, а лучше бы — 600 левов — не шуточное дело. Как раздобыть столько денег? В тайнике за домом у нас было всего-навсего двенадцать левов, а копили мы их целых два месяца. Так далеко не уедешь. Если мы за два месяца собрали 12 левов — те монетки, что иногда перепадали нам по воскресеньям, — то для того, чтобы накопить 600 левов, нам понадобится целых восемь лет или даже больше. К тому времени мы постареем и нам уже будет неинтересно бродить по свету. Придумать бы что-нибудь, чтобы поскорее раздобыть денег!

Однажды вечером, когда я уже собрался спать, раздался знакомый сигнал: короткий-длинный-короткий-длинный-короткий посвист. Я тихонько выбрался из дома. Минчо ждал меня на улице.

— Придумал! — возбужденно сказал он. — Будем ловить рыбу и продавать!

Прекрасная идея! Мы знали одно тайное место в старом порту — маленькую лагуну, кишащую бычками. Варит у Минчо котелок. Не случайно одно время он был атаманом нашей квартальной банды.

Через несколько дней начинались летние каникулы — целыми днями мы будем свободны. А может ли быть для рыбалки лучшее время, чем летние каникулы!

Как только нас распустили, мы начали старательно готовиться. Взяли из «сейфа» четыре лева (выхода не было!) и купили крючки. Я нашел дома крепкий шпагат, а Минчо ободрал хвост Червенко. Из конского волоса сделали поводки: к одному концу привязали крючки, а к другому — шпагат. Конский волос не скручивается, как нитки, а стоит в воде торчком. Так рыбе легче клевать.

РЫБАЛКА

Прекрасное июньское утро. На чистом синем небе — ни облачка. У меня в торбочке — хлеб и брынза, у Минчо — крючки и консервная банка с червями, мы их накопали вчера на огороде. Когда мы вышли из дому, солнце только-только всходило. До лагуны было не меньше трех километров. Мы шли широким, быстрым шагом, как взрослые, а иногда пускались бежать…

Скоро мы дошли до большого моста на южной окраине города, по которому непрерывно сновали телеги, грузовики, легковые автомобили. Здесь в прошлом году грузовик переехал одного парня. С тех пор он ходит в школу на костылях. А мост прозвали «черным».

За мостом начинался пыльный проселок. Он проходил через самый бедняцкий квартал города — Кюмюра. Здесь дети были одеты очень бедно, самые маленькие даже ходили в одних рубашонках. На узких и кривых улочках квартала было очень интересно играть в «казаки-разбойники». Мы, дети из других кварталов, боялись этих темных и таинственных улочек, где ночевали все городские нищие и было полно фараонов. А кроме того, банды этого квартала были самыми страшными и непобедимыми. Днем же было безопасно, и мы с Минчо гордо прошли по этим улочкам, вызывающе посвистывая. И никто не осмелился напасть на нас.

Вскоре мы пришли к лагуне. На наше счастье — будний день! — вокруг не было ни души. Вся рыба, кишащая в лагуне, ждала нас! Мы тут же принялись за дело. Размотали шпагат, насадили червей, забросили снасти в воду, сели на еще влажный песок и стали ждать.

Кто считает, что рыба прилипнет к крючку, как почтовая марка к конверту, не рыбак. Можешь просидеть целый день, ничего не поймать и в последний момент, когда уже совсем соберешься уходить, натаскаешь сто кило рыбы. Настоящий рыбак должен знать, как насадить червя на крючок, и самое главное — иметь терпение, потому что, как говорит грек Ставри, рыбная ловля — божье дело.

Солнце светило нам прямо в лицо, и я подумал, что мой нос снова облезет. Каждый раз в начале лета мой нос облезал, и я умирал от стыда: нос напоминал недочищенную картошку, и девчонки смеялись. Больше всех потешалась надо мной Верушка, а мне меньше всего хотелось, чтобы именно она смеялась надо мной. У Верушки были синие глаза и длинные — до пояса — русые косы. Только она начнет насмехаться надо мной, я хватал ее за косы и дергал, но не сильно, чтобы не было больно. А она нарочно громко пищала, чтобы услышал Пройчо, сын трактирщика — страшно противный мальчишка! Я часто дрался с ним. Верушка никогда не играла с Пройчо, но, когда ее дергали за косы, она кричала, чтобы он вызволил ее. Она знала, что я терпеть не могу Прою, и звала его специально, чтобы подразнить меня. Я поклялся, что, если и на этот раз Верушка станет издеваться надо мной, я всерьез выдеру ее за косы.

Пока я думал обо всем этом, уже смирившись с тем, что мой нос и этим летом будет похож на недочищенную картошку, Минчо достал из кармана измятую сигарету и важно закурил. Он делал вид, будто ему все равно, заметил ли я это, но сам искоса поглядывал на меня. Наверное, стащил сигарету у отца. Прошлой осенью мы с ним впервые закурили «древесные» сигареты, дымившие точь-в-точь как настоящие. Осенью, во время сбора винограда, в городе появлялись амуджи. Так у нас называют крепких усатых турок, которые делали из винограда сусло. В нашем городе многие, как и родители Минчо и Велосипеда, имели небольшие виноградники. У турок были высокие и крепкие арбы, запряженные большими, сильными буйволами. На каждой арбе сзади висела громадная корзина, сплетенная из каких-то сухих и жилистых прутьев. Эти прутья были пустые внутри и, если их поджечь, здорово дымили. Мы отламывали их от корзин, прятались в укромные места и там курили.

Но сейчас Минчо курил настоящую сигарету!

— Дай и мне потянуть, — попросил. Мне не хотелось отставать от него.

— Тихо, — отрезал Минчо, — подождешь, бычок я тебе оставлю. Сначала смотри, как я курю, и учись.

И сильно затянулся, но так закашлялся, что из глаз потекли слезы.

Я ухмыльнулся, а разозленный Минчо заявил, что просто что-то в горло попало, и снова глубоко затянулся. На этот раз он чуть не задохнулся, и мне пришлось бить его по спине, пока он не отдышался. Делать нечего — Минчо согласился, что сигареты не про нас, потому что вредят здоровью. Он швырнул окурок в воду. Окурок завертелся волчком и медленно уплыл.

Прошло целых три часа, а мы ничего не поймали. Много раз меняли место, и — ничего. Я знаю, что главное в рыбной ловле — терпение, но хоть бы одна рыбка попалась, на счастье! Смотрю на Минчо, он тоже отчаялся — молчит.

И только после полудня моя удочка ожила. Ага, начало клевать! И гоп — взяло наживку. Я почувствовал, как напрягся шпагат. Резко дернул — на крючке билась маленькая серебристая рыбка. Минчо прибежал посмотреть на мой улов и закричал:

— Лапин слопал блин!

Ух, в самом деле лапин: маленькая плоская рыба, которую никто не ест, потому что в ней одна кожа да кости. Очень подлая рыба! Вот не везет… Бросил рыбку на песок, насадил другого червяка и снова закинул удочку.

— Хватит, перерыв, — крикнул мне Минчо. — В животе сосет, так есть хочется.

Я тоже здорово проголодался. Забили мы в песок два колышка, привязали к ним удочки и сели обедать.

Вы ходили когда-нибудь на рыбалку? Если пойдете, непременно возьмите с собой хлеб и брынзу. Страшно вкусно, даже если ничего и не поймаешь. Наелись мы, как поповские поросята, улеглись на согретый солнцем песок и стали рассуждать о побеге: бежать мы решили твердо, тут сомнений не было, но еще не решили, куда. Как и все мальчишки нашего города, мы тоже сначала думали тайком пробраться на какой-нибудь корабль. Но потом мы отказались от этой мысли, потому что двое ребят пробрались однажды в трюм английского корабля, а их там обнаружили. Их на неделю исключили из школы, а вернувшись, они стали всеобщим посмешищем. Срамота так попасться! Если уж решился бежать, сделай так, чтобы тебя днем с огнем не отыскали. Мы решили поступить хитрее — бежать по суше. Так будет надежнее, потому что никто не сможет сообразить, по какой дороге мы выйдем из города. Сначала мы думали податься в Америку, но по суше даже с хромым ослом туда не добраться. Прошло уже три месяца с того дня, когда мы дали клятву и поцеловали наш кухонный нож, а всё еще спорили, в какую часть света двинуться.

Всякий нормальный парень из нашего города мечтает о путешествиях по дальним странам. Кто не слыхал удивительных матросских рассказов о незнакомых местах, где живут интересные люди и могут произойти самые невероятные приключения! Только тот, кто не жил у моря, не мечтал повидать сказочные страны. О бегстве не мечтали только мамины сынки, у которых лица белее молока. Родители никогда не пускали их в порт, вот у них и не было друзей-моряков, и они все держались за материнские юбки. Где уж тут мечтать о скитаниях по белу свету!

И вот теперь, пока мы лежали на горячем песке, меня вдруг осенило:

— Минчо, мы сбежим в Россию!

В нашем доме часто говорили о России. Я знал, что это самая большая страна на свете. На географической карте, висевшей в кухне над плитой, она была выкрашена в красный цвет и занимала три четверти Европы и половину Азии. Из России мы могли бы запросто попасть на Северный полюс. Осла мы бы оставили где-нибудь на юге, где потеплее, а сами двинулись бы на санях, запряженных северными оленями. Когда мы играли в страны, я всегда был Россией.

А игра была такая.

Мы становились вокруг мяча. Каждый представлял какую-нибудь страну: Францию, Англию, Германию. Кто-нибудь из ребят стоял в сторонке и выкликал:

— Мяч возьмет, возьмет, возьмет…

Только он выкликнет, например, Россию, я хватаю мяч и запускаю им в одного из ребят, а они разбегаются во все стороны. Если называли другую страну, бежать должен был я. Тот, в кого попадал мяч, выходил из игры. Вылетал и промахнувшийся. Победителем оказывался последний. Я знал от отца, что Россия — самая сильная страна, потому старался не проигрывать. Всякие там Германии, Италии и Швейцарии я щелкал, как семечки. Иногда только Минчо выходил победителем. Он всегда был Францией.

— Почему это в Россию? — обиженно спросил Минчо. — Я хочу во Францию.

Я объяснил ему, почему лучше в Россию: у моего отца там был друг, который бежал из Софийской тюрьмы и теперь живет в Москве. Мы остановимся у него. А самое главное, что от Москвы легко добраться до Северного полюса и все газеты будут писать про нас. Мы вернемся оттуда всемирными героями.

Услышав о Северном полюсе и «всемирных героях», Минчо сразу оживился.

— Согласен, — важно заявил он. — Мы отправимся в Россию, но ты смотри, не откажись потом ехать на Северный полюс!

— Никогда! Ты знаешь — я слов на ветер не бросаю! — сказал я самым решительным тоном.

— Как ты думаешь, сколько километров до Северного полюса? — спросил Минчо.

— Не меньше ста тысяч, — уверенно ответил я. — А может, и двести тысяч. Ведь Северный полюс — на краю земли.

— Эх, ну и прославимся же мы! — мечтательно проговорил Минчо.

— Мы возьмем с собой болгарское знамя и установим его точно на полюсе.

— Не одно, а два знамени, — сказал Минчо.

— Зачем два?

— Одно установлю я, другое — ты.

— Ладно, пусть будет два знамени.

Пока мы рассуждали, небо затянули густые черные тучи. Молния рассекла черное покрывало и ослепила нас. Застучали первые крупные капли, и через секунду хлынул страшный ливень: мы превратились в мокрых куриц. А вокруг — ни дома, ни дерева, где мы могли бы спрятаться. Но мы и не думали прятаться от дождя. Каждый настоящий рыбак знает, что рыба лучше всего клюет в дождь.

Бросились мы к своим удочкам, выдернули их — и что вы думаете? На каждом крючке висело по крупному бычку. И началась невиданная рыбная ловля. Не успеваешь забросить удочку, как тут же клюет голодный бычок. Три часа мы ловили под проливным дождем, на нас не осталось сухой нитки, но мы наловили столько, что с трудом поднимали куканы. Если вы не пробовали маринованных бычков, значит, вообще не ели рыбы. Страшно вкусная штука.

К вечеру дождь прекратился, и мы отправились в город. Еще не дойдя до центра, продали всю рыбу. (Ну, ясно, и себе кое-что оставили).

Мы заработали тридцать шесть левов. Я никогда еще не держал в руках столько денег. Я уже представлял себе, как мы идем в магазин, выбираем самые сильные пистолеты, покупаем у цыгана хромого осла и трогаемся в путь. По дороге сражаемся с бандой разбойников, уничтожаем ее и двигаемся дальше к Москве. Там оставляем осла, а сами на санях едем к Северному полюсу. Точно на полюсе устанавливаем два болгарских знамени, а потом перочинными ножами высекаем на скале свои имена: Любомир Бинев и Минчо Сотиров, чтобы они остались там на вечные времена. Пока мы занимаемся всеми этими делами, целое стадо разъяренных белых медведей нападает на нас. Начинается страшный бой: мы прячемся за скалами, стреляем из пистолетов и убиваем десяток медведей. В это время приходят эскимосы. Мы завязываем с ними дружбу, и они помогают нам снять шкуры с убитых медведей. Эскимосы приглашают нас согреться в их хижинах изо льда. Едим сырое оленье мясо. Чувствую, как от этой пищи наливаются мои мускулы. Теперь даже голыми руками я смогу одолеть самого свирепого медведя.

Перед разлукой обмениваемся подарками: эскимосы дарят нам живого тюлененка, а мы им — шкуры белых медведей.

Прощаемся с нашими друзьями-эскимосами и прыгаем в сани. Эскимосам жалко расставаться с нами. Все плачут. От страшного холода слезы сразу замерзают и падают на землю, как ледяные кристаллы. И нам жалко, но нужно ехать. Взмахиваю кнутом из медвежьей шкуры над головами оленей, запряженных в сани, и мы уже летим по гладкому, как зеркало, снегу. По пути нас застигает ужасная буря, не видно даже собственного носа. Олени останавливаются. Мы укрываем их медвежьими шкурами, закутываемся сами и ждем, когда кончится пурга. А пурга буйствует целый день и целую ночь. Только стихает ветер, у саней раздается дикий рев: два огромных белых медведя-людоеда собираются напасть на нас. Недолго думая, мы выхватываем пистолеты и стреляем. Медведи дико рычат, но мы дырявим их толстые животы, как решето. Обдираем шкуры и с них, и снова наши сани несутся с быстротой молнии.

В Москве нас ждет добрый и верный ослик. Мы нагружаем на него медвежьи шкуры и возвращаемся в Болгарию.

В нашем городе нас встречают со школьным оркестром. Мы одеты с ног до головы в медвежьи шкуры. Как только мы появляемся, школьники кричат «ура!» и засыпают нас цветами. Потом подхватывают нас на руки и проносят по улицам всего города, чтобы нас увидели старики, младенцы и калеки, которые не могут прийти на площадь перед школой. Потом нас снова приносят на школьную площадь, и сам директор произносит речь.

Он держит в руке свой черный котелок и взволнованно говорит:

— Дорогие ученики, перед вами — покрытые славой и цветами Любомир Бинев и Минчо Сотиров, гордость нашего города. Они совершили неслыханный для детей подвиг: сквозь льды и снежные бураны, сражаясь, с бандитами и белыми медведями, они достигли Северного полюса и установили там наше национальное трехцветное знамя.

— Два знамени! — громко поправляет Минчо.

— Да, два знамени, — торжественно повторяет его слова директор, — развеваются над Северным полюсом во славу и честь нашего города и всего нашего отечества. Благодаря этим бесстрашным мальчикам Северный полюс стал владением Болгарии. Школьники — ура!

Вся площадь содрогается от могучего «ура!» Даже мэр и градоначальник, стоящие в первом ряду, тоже кричат «ура!»

Вижу Таско и Велосипеда: они улыбаются и машут нам руками. Велосипед во весь голос хвастает, что я его лучший друг. Выбегает Верушка, протягивает мне букет роз и шепчет, что будет играть только со мной. Пройчо рыдает от зависти и злости.

Моя мама, одетая в синее праздничное платье, утирает слезы. Отец в темном костюме и белой сорочке с галстуком — таких же, как у мэра, — гордо посматривает вокруг. Как только мы вернулись, его сразу же назначили чиновником в банк.

Посреди площади мой братик Петко важно восседает верхом на нашем верном осле. У брата и у осла на головах венки. Никто не смеет приблизиться к ослу, объявленному героем города и священным животным. На Петко красная пелерина, какую носит только градоначальник.

После речи директора мы все отправляемся в военный клуб, где по случаю нашего возвращения организована вечеринка с лотереей и смешными фокусами.

На следующий день в школьном дворе — новое торжество: мне и Минчо директор лично вручает свидетельства о завершении среднего образования с отличием. Так что в будущем нам уже незачем ходить в школу.

А через месяц, провожаемые всем городом, мы отправляемся к Южному полюсу. Священный осел остается в городе: он будет жить в специальном хлеву, украшенном золотом и серебром. На этот раз мы отправляемся на конях. Я — верхом на белом коне градоначальника, Минчо — на черной, как ворон, кобыле командира полка. Вооружены мы до зубов — ножи, книжалы, ружья, пистолеты, сабли.

Дети бегут следом и просят взять их с собой, но мы не можем рисковать жизнью других. И потому в последний раз на прощанье салютуем саблями и мчимся на юг, где нас ждет еще один беспримерный подвиг — покорение Южного полюса.

ПИСТОЛЕТЫ ИЛИ ПОНЧИКИ?

Итак, в нашем тайнике было уже сорок четыре лева. Немало, но ведь по нашим подсчетам нужно по крайней мере пятьсот шестьдесят левов. Если бы мы каждый день ловили столько же рыбы, сколько в первый раз, мы быстро собрали бы деньги. Но в следующие дни нам совсем не везло. С утра до вечера закидывали мы удочки, но, казалось, какой-то злой волшебник прогнал всю рыбу из лагуны. Нам попадалось только по три-четыре мелких бычка — курам на смех. И дождя не было. Установились ясные жаркие дни, прекрасные для купания в море, но не для рыбной ловли. Мы почернели, как негритята — целыми днями плескались в воде, плавали, но нам было не очень весело. Летние каникулы незаметно таяли, а денег в тайнике не прибавлялось.

В четырех милях от берега находился маленький остров святой Анастасии. С берега он походил на корабль, вставший на мертвый прикол. Старые рыбаки рассказывали, что море вокруг него кишит рыбой. Об этом острове рассказывали самые таинственные истории. В год моего рождения с острова убежала большая группа заключенных. Поговаривали, что там и сейчас находятся арестованные коммунисты. Мы давно мечтали побывать на святой Анастасии — и рыбы наловить, и своими глазами посмотреть, что там делается. Только для этого нужно было раздобыть лодку. В старом порту было полно рыбацких лодок. Целыми неделями качались они у причала, а их хозяева и думать о них забыли.

Однажды мы пошли в порт выбрать какую-нибудь красивую и крепкую лодку. Долго ходили, пока не увидели одну очень красивую, выкрашенную в белый, зеленый и красный цвета. Что-то загадочное было и в ее имени — «Посейдон». У других были самые обыкновенные имена: «Чайка», «Черноморец», «Эмона»[2], «Калиакра».[3] Может быть, именно из-за незнакомого и таинственного для нас имени мы выбрали эту лодку. Гораздо позднее я узнал, что Посейдон — древнегреческий бог моря.

На другое утро, еще затемно, я взял удочки, захватил еды на целый день и тихонько выбрался из дому. Минчо ждал меня у ворот с торбочкой на плече. Он, как и я, был босиком.

До порта мы бежали. Хотели завладеть лодкой до рассвета. На причале — ни души. Впереди в полутьме посверкивал маяк. Наш «Посейдон» покачивался в конце причала, крепко привязанный за кусок рельса, вбитого в каменистый берег. Мы умели развязывать рыбацкие узлы. Подтянули веревку, узел ослабел, и мы стащили его с рельса. Минчо влез в лодку первым, я оттолкнул ее и тоже вскочил. Лодка бесшумно скользила по воде. Минчо разобрал весла и стал полегоньку грести. Взял весло и я, и мы стали сильно грести к острову, который в первых лучах солнца казался соблазнительно близким. Мы умели грести, правда, на короткие расстояния, а четыре мили — не шутка. Но были мы сильными и мускулистыми ребятами и потому не боялись далекого пути. Море было гладким, как зеркало. Приятно плыть на лодке по такому морю. Мне казалось, что она летит к острову, как торпеда. Чувствовали мы себя отлично, гребли и пели:

Беспощадные пираты

мы на Черном море,

кто посмеет нас затронуть,

будет тому горе.

В море нам ничто не страшно,

на корабле летим,

и врагам несчастным нашим

ужасно отомстим.

… и разные другие песенки, которые сами и сочиняли.

Так было сначала. А потом… Лодка уже не летела так быстро, как нам казалось, а остров походил на корабль, который уходил от нас. На ладонях у нас вздулись волдыри, и гребля уже не казалась легкой работой. Мы примолкли и все чаще осматривали ладони. Еще хуже стало, когда волдыри начали лопаться и руки ужасно разболелись. Но мы были упорными ребятами, гребли, не обращая внимания на боль, и через три часа благополучно пристали к острову.

Он был так мал, что за пять минут мы осмотрели его вдоль и поперек. Здесь не было ни души. В центре острова, на самом ровном месте, стояло длинное белое здание, давно оставленное людьми. Наверное, там жили те смелые заключенные, которые убежали много лет назад. Мы попытались войти, но двери были крепко заперты. Нам ничего не стоило выломать дверь, но, признаюсь, мне стало страшно. А вдруг внутри окажется скелет! Мы знали, что маяк на острове давно не работает, потому что по ночам с берега не видно было его света. Башня маяка торчала на самом высоком месте острова. Вход в маяк зиял мраком и таинственностью, как пещера разбойников. Но мы храбро поднялись по узкой винтовой лестнице на самый верх. Отсюда открылось все море — оно блестело под солнцем, как серебро. Дома нашего города на том берегу казались маленькими кубиками, а сам островок — огромной шапкой с воткнутым сверху пером — башней маяка. Все было наше — мое и Минчо — остров, и маяк, и целое море!

Но Минчо думал иначе. Неожиданно он закричал:

— Я, Минчо Сотиров, объявляю весь остров моим владением!

— Как так весь?

— Вот так, «чур-мое», — произнес Минчо священные, клятвенные слова.

Летом, когда мы возвращались с пляжа с пересохшими от жажды глотками, мы боролись перед уличным фонтанчиком. Каждый хотел напиться первым. Но кто докажет, что раньше других произнес священные слова «чур-мое», пил первым, и никто не смел его пальцем тронуть.

Теперь я чуть не плакал, что не сообразил сказать эти слова раньше. Да и нечестно было, что Минчо объявил себя повелителем целого острова. Мы же одновременно ступили на него! Раз так, сказал я, пусть Минчо бежит сам, я не пойду с ним. Видя, что я обиделся, Минчо согласился разделить остров. «Видишь, я тебе настоящий друг», — сказал он и положил мне руку на плечо. Мы спустились с башни делить остров. Мерили, прикидывали, всё никак не могли разделить его на две равные части. Тогда решили, что остров станет нашим общим владением. Потом мы сообразили, что здесь можно устроить идеальный тайник. Когда в один прекрасный день мы вернемся с полными мешками золотых и прочими богатствами, мы спрячем их в надежном месте. Мы выбрали большой валун, под которым можно было вырыть глубокую яму (на всякий случай) и замаскировать сверху ветками, землей и травой. Жаль, что у нас не было ни лопаты, ни мотыги. Решили, что, когда приплывем сюда другой раз, непременно выкопаем яму.

Пока мы бродили по острову, время бежало, для рыбной ловли стало поздно. Поднялся ветер и погнал прямо на нас большие темные тучи. Ничего хорошего эти тучи не предвещали, они походили на разъяренных черных буйволов. Как опытные моряки, мы сразу поняли, что нам грозит опасность. Мы вскочили в лодку и стали грести что было сил. Возвращаться было еще труднее. Волдыри на руках быстро превратились в раны. Но делать нечего — нужно было грести, потому что туча уже висела над нашими головами и волнение усилилось. И как раз на полпути между островом и причалом полил дождь. Но не это нас напугало, не в первый раз мы попали под дождь! Волнение усиливалось, и — хуже того — лодку стало заливать. Она осела, грести стало еще труднее, а высокие мутные волны все чаще переливались через борт. Под кормовой скамейкой всплыла пустая консервная банка — я схватил ее и стал вычерпывать воду. Вскоре заметил, что вода всё прибывает. Как будто я не выливал, а наливал ее! Ноги у меня задрожали от страха — лодка текла! Каждая минута была дорога. Мы забыли и про усталость, и про израненные руки. С отчаянием терпящих кораблекрушение мы налегли на вёсла и с ужасом смотрели, как лодка оседает все глубже и глубже. Буря разбушевалась не на шутку, и, куда хватало взгляда, не видно было ни корабля, ни лодки. Никто не мог прийти нам на помощь. До берега оставалось, может быть, километра два, когда лодка стала тонуть.

Погибаем… Что делать? Мы хорошо плавали, но в такую волну без спасательного пояса самый лучший моряк вряд ли доберется до берега. Я закричал:

— Спасите!.. Спа-а-сите!

Да кто тебя услышит в такую бурю! Волны катились с ревом, заглушая наши отчаянные крики. Я слышал, что, когда корабль в смертельной опасности, моряки поднимают на мачте черный флаг. Заметив черный флаг, все другие корабли немедленно идут на помощь.

Минчо сунул руку под скамейку и достал грязную мокрую тряпку. Ничего другого не было. Но тряпка не могла заменить черный флаг. Мы беспомощно сидели и видели, что тонем, и даже черного флага у нас не было.

«Мамочка милая, больше ты никогда не увидишь своего непослушного мальчишку, — шептал я сквозь слезы. — Сколько я доставлял тебе неприятностей, прошу тебя, прости. Ах, если только останемся живы, клянусь, никогда не буду сердить тебя». А на другой скамейке, по колени в воде, хныкал и тоже что-то шептал Минчо. Наши взгляды встретились, и нам обоим стало стыдно — разнылись, как девчонки, а ведь собирались на самый Северный полюс. Что ж, так и ждать, сложа руки, пока не потонем? Попробуем достичь берега вплавь! Хоть и безнадежно это, но все-таки лучше, чем ничего не делать. Сбросим штаны и майки, чтобы не мешали, и прыгнем в море. Только я снял свои штаны, как услышал радостный крик Минчо:

— Черный флаг! Черный флаг!

— Где черный флаг? — вокруг ни лодки, ни парохода.

— Я нашел черный флаг.

— Какой флаг, Минчо? — не понял я.

— Мои трусы, они черные!

Гениальный парень Минчо!

Он моментально сбросил трусы, достал из кармана штанов шпагат и привязал трусы к веслу. Я смотрел на него и думал, что с таким парнем пошел бы не только на Северный полюс, а на край света. Шлепая босыми ногами по воде и уворачиваясь от волн, я перебрался с носа на корму. Крепко ухватил Минчо, чтобы он не упал, а он высоко поднял весло. Оно сразу стало похоже на мачту: наверху, раздуваемый сильным ветром (дождь уже прекратился), развевался черный флаг, Минчовы трусы. Единственная наша надежда!.. Вскоре над горизонтом блеснуло солнце. Теперь нас могли увидеть с берега. Мы будем держать весло с черными трусами до тех пор, пока лодка не пойдет ко дну, и только тогда бросимся в разъяренные волны. И поплывем к берегу — теперь это действительно была наша последняя надежда.

Мне послышался шум мотора. Только хотел спросить Минчо, как огромная волна ударила лодку, лодка накренилась, и мы оказались в воде. Не успел я опомниться, как вторая волна завертела меня и отбросила далеко в сторону. Рядом плавало что-то черное. Я осторожно тронул — это были черные трусы Минчо. Осмотрелся — его нигде не было. А вдруг утонул?

— Минчо, ты где, Минчо? — завопил я в ужасе.

— Любо-о-о, я здесь! — послышалось сквозь грохот волн.

Я дождался, когда волна подбросила меня: мелькнула лодка, перевернутая вверх дном. Снова стал звать Минчо.

— Да я здесь, Любо. Держусь за лодку.

Подныривая под волны, я кое-как доплыл до лодки.

Ухватился за нее, но волны всё время отрывали меня. Вдруг, на этот раз совсем ясно, я услышал шум мотора. Волна подхватила меня и швырнула, как мячик. Я судорожно вздохнул, но только захлебнулся водой, потом гребень другой волны подхватил меня, поднял высоко-высоко, до самых туч… Открыл я глаза и увидел испуганное лицо Минчо, белое, как внутренняя сторона ракушки.

— Любо, ты жив?

— Жив… Твои черные трусы утонули, — глупо выпалил я и приподнялся. Голова у меня закружилась, изо рта потекла морская вода. Когда меня вырвало, стало легче. Мы были на военном катере, который со страшной скоростью вспарывал волны. Черные трусы спасли нас!

На берегу было черно от людей. Только мы сошли с катера, я увидел мать. Она бросилась ко мне, вся в слезах, обняла, стала ласкать, гладить по лицу и всё смотрела, смотрела, словно не веря своим глазам. «На этот раз обойдется без порки», — обрадовался я.

Два дня я сидел дома, потому что мне было плохо, хотя и не очень. Я больше прикидывался больным, чтобы избежать наказания. На третий день я не выдержал и вышел на улицу. Перед лавкой дяди Христаки играло много ребят. Некоторые из них ели пончики — чудные, продолговатые, горячие пончики. Пока я отсиживался дома, грек Яни открыл свою пекарню. Это был новый человек в нашем квартале. Целый год рядом с лавкой строился трехэтажный дом, в первом этаже которого должна была быть пекарня. Говорили, что грек Яни раньше был рыбаком, владел баркасами, разбогател, продал баркасы и решил стать пекарем. Взрослые считали, что он и на этом заработает немало, потому что поблизости не было пекарни и мы ходили за хлебом очень далеко.

Сейчас вся поляна соблазнительно пахла пончиками, и мне ужасно захотелось есть. А в кармане — ни гроша. Тогда я пошел просто посмотреть, как делаются пончики. На примусе стоял большой таз с подсолнечным маслом. Яни и его жена, засучив рукава, отрывали от большого кома теста по кусочку, делали шарики, пришлепывали их, растягивали и бросали в кипящее масло. Пончики скворчали, плавали, как лодочки, а Яни ловко управлял ими длинной вилкой. Когда они зарумянивались, Яни подхватывал их железными щипцами, отряхивал с них масло и бросал на плоский противень. Но и там они не залеживались, потому что многие покупали горячие пончики, посыпанные сахарной пудрой, и тут же съедали их.

У меня потекли слюнки, и я глотнул — как будто я тоже ем пончики. Тоже, да не то же! И так мне захотелось есть, что даже живот заболел. Страшно пахли эти пончики! Я снова зашарил в карманах, хотя знал, что ничего не найду.

Вдруг меня хлопнули по плечу: Минчо. Он тоже глотал слюнки, уставившись на таз.

— Пошли, — сказал я, — шарики погоняем. Что тут торчать, только зло берет.

Пошли на поляну. Играть не хотелось. У всех ребят руки и губы блестели от масла. Они жевали пончики. Мы стояли, засунув руки в пустые карманы, и подавленно смотрели на них. Если бы у меня спросили, чего я хочу, шоколада или пончиков, я бы закричал: «Только пончиков!» Но никто ничего не спрашивал. Все жевали, и никто не догадался дать нам хотя бы откусить. И, как на зло, откуда-то появился Прою с целой кучей пончиков. Он, жадина, в два глотка управлялся с каждым пончиком. Заметив, что мы на него смотрим, он нарочно запрыгал, похлопал себя масляной рукой по животу и крикнул:

— М-м-м — вкуснотища!

— Поколотить его, что ли? — спросил я Минчо.

Он только грустно махнул рукой: ему было не до драки, хотелось пончиков. А мне! Меня просто мутило.

— Слушай, Любо, — сказал Минчо, — хочешь, чтобы все мироеды от злости полопались?

— Конечно, хочу! Чтоб все мироеды лопнули!

— Тогда пошли!

Я знал, куда он меня поведет. Я надумал то же самое, но не решился сказать первым. Без лишних разговоров побежали мы к нашему дому, откопали тайник, взяли все деньги и вернулись к пекарне Яни-грека. Купили целый противень пончиков, пошли на поляну и стали есть. Все уже съели свои пончики и теперь с пустыми руками собрались вокруг нас. Стояли и облизывались, как коты на колбасу. А мы уплетали и делали вид, что никого не замечаем. Так было вкусно, что, думалось, и этих пончиков — целой горы — нам не хватит.

— Эй, разве можно съесть столько? — завистливо спросил Прою.

— Да! Чтоб мироеды лопнули!

Съел я пять-шесть штук и почувствовал, что больше не могу. Но из упрямства продолжал жевать. Однако есть мне уже не хотелось. Минчо тоже наелся — гляжу, едва откусывает и всё водит рукой по животу.

— Не съедите! — кричали ребята.

— Съедим, и пусть лопнут мироеды, — отвечали мы.

Я с трудом съел еще пончик, а на газете их оставалось не меньше двадцати-тридцати. Будь мы слонами, и то не смогли бы справиться с ними. И сколько мы ни прикидывались, ребята поняли, что больше в нас не влезет. Первым не выдержал Прою:

— Дай мне один пончик, а, Любо?

— Дам, если принесешь кувшин воды.

Повторять не пришлось. Он помчался домой и принес полный кувшин свежей воды. Дали мы ему один пончик. И другие стали просить. Цена быстро установилась: за один пончик — пять шариков, или два цветных карандаша, или десять пустых спичечных коробков, или пять пачек из-под редких сигарет; за два пончика — три рыболовных крючка, за три пончика — маленький резиновый мяч или книжку с картинками. Ребята стремглав бросились по домам. Так мы собрали много ценных вещей, а один мальчишка отдал нам свою соломенную шапку всего за два пончика. Мы были страшно горды своей торговлей — еще бы, нажили большие богатства.

Но, когда мы встретились на другой день, нам было не по себе. Согласились, что совершили страшную глупость. Ради обжорства потратить на какие-то пончики все деньги, которые так старательно собирали! И на что нам все эти карандаши и спичечные коробки? Мы поступили легкомысленно. Если так пойдет и дальше, то мы никогда не накопим денег на два пистолета и хромого осла, никогда не увидим далекие земли, Северный полюс, никогда не станем героями, о которых будет говорить весь город. А дни каникул незаметно проходили. Что же делать? Минчо предложил продавать газеты или лезвия для бритья. Я не согласился. Прошлым летом я уже продавал и газеты, и лезвия — за два месяца едва набралось денег на кожаный ремень. Рыбная ловля тоже ненадежное дело: иногда поймаешь немного, чаще — ничего! Совсем никудышное дело…

«СЛЕПОЙ НИЩИЙ»

Однажды утром, валяясь на лежаке в кухне, я сообразил, что можно порядочно заработать, если устроить представление. Покажем какую-нибудь пьеску, а за каждый билет — по леву! Гениально, подумал я, и вскочил на ноги. Хотелось скорее поделиться этой идеей с Минчо. Схватил из шкафчика краюшку хлеба и выскочил на улицу. Только собирался просвистеть условный сигнал, как Минчо выглянул из окна и приложил палец к своему длинному носу. Я пошел на поляну и стал ждать его. Вскоре появился и Минчо, жуя, как и я, горбушку.

— Отец собрался опрыскивать виноградник. Хотел и меня взять, да я смылся, — сказал, ухмыляясь до ушей, Минчо.

Я рассказал ему о своей гениальной идее. Он сразу ее одобрил, но заявил, что обязательно будет играть главную роль в пьесе. И я хотел того же.

— Если не уступишь мне главную роль, меня не интересует никакая пьеса! — упорствовал Минчо.

— Ладно, — в конце концов согласился я. А про себя подумал, что нужно будет отыскать пьесу с двумя главными ролями.

Я обошел все книжные магазины. Были хорошие пьесы, но все — с одной главной ролью. Мне не хотелось, чтобы только Минчо показал себя. В каком-то убогом магазинчике я разыскал пожелтевшую и потрепанную книжку — одноактную пьесу под заглавием «Слепой нищий». Ничего особенного, но зато там было две главных роли. Рассказывалось в ней про слепого нищего, который сидел с миской в руках перед сапожной мастерской. Через открытые двери видно всё, что происходит в мастерской. Там работали мастер и подмастерье. Однажды мастер дает подмастерью два лева, чтобы тот бросил монеты нищему. Но парень вместо этого забирает из его миски всё, что там есть. Мастер это видит. Он заставляет парня поклясться, что никогда больше не будет воровать. Тот плачет, раскаивается в своем дурном поступке и обещает стать самым верным другом всех бедных и несчастных людей. Мне показалось, что роли мастера и подмастерья одинаково важны, и я остановился на этой пьеске. Минчо с удовольствием согласился быть мастером, потому что по ходу действия должен был надрать уши подмастерью, то есть мне. Когда мы распределили роли, оставалось найти место для представления. Мои родители не разрешили устраивать театр у нас. Горница в доме Минчо была длинная, идеальная для представления, но его мать сказала, чтобы мы не занимались ерундой, а если нам делать нечего, то можем пойти опрыскивать виноград. В большом дворе Прою был удобный сарай, но мне не хотелось привлекать его к представлению, потому что ему ничего не стоило стащить у нас деньги. Но выхода не было. Прою согласился уступить нам сарай, если он тоже будет играть в пьесе, а доходы мы поделим на троих. Делать нечего — мы согласились и на это. Прою досталась роль слепого нищего.

За полдня мы выучили пьесу наизусть и устроили репетицию. Получилось очень здорово. На большом куске картона Прою, который хорошо рисовал, написал красными буквами название пьесы, имена исполнителей главных ролей, день представления и цену билетов. Афиша получилась первый сорт. Когда мы прибили ее на заборе перед домом Прою, дети не только из нашего, но и из соседних кварталов сбежались поглазеть. Желающих посмотреть представление было много. В сарае мы расставили стулья, скамейки, гладкие камни для сидения; посреди сцены поставили столик с сапожными молотками и ножами, коробочки с колышками, гвоздиками — всё, как полагается. Прою оделся в рванье. Минчо повязал кожаный фартук, какие носят сапожники, а я был в обычной одежде, только растрепал волосы. Успех был обеспечен!

Всего за час мы продали все билеты. Не все платили деньгами, некоторые предлагали краски, карандаши, шарики для игры. Сначала мы их не пускали, но после того, как вошли все имевшие деньги, пустили и их. Набралось двадцать два лева и ценные предметы. Совсем неплохо. При успехе мы могли бы повторить представление. Я понимал, что ребята пришли в основном из любопытства — как это так, мы с Минчо вдруг сделались артистами! К тому же они думали посмеяться, а представление было не комическое, а трагическое.

Как только мы отдернули занавес, сшитый из разноцветных тряпок, и показались на сцене, ребята начали хихикать, окликать нас по именам, старались во что бы то ни стало рассмешить нас. Но мы были страшно серьезны. Минчо стучал молотком по старому ботинку, а я, его подмастерье, подавал ему колышки и гвоздики. Вскоре появился Прою с закрытыми глазами и миской в руках. В ней блестело несколько мелких монет. Прою, как и полагалось по пьесе, стал просить милостыню дрожащим старческим голосом:

— Подайте слепому!

Кто-то крикнул:

— Возьми у своего отца в трактире!

Все захохотали. И меня душил смех, но я сдержался. Когда смех утих, Прою повторил заученную реплику:

— Подайте слепому!

На этот раз Таско — я узнал его по голосу — крикнул:

— Пошарь в кармашке и достань монеты, которые ты спер из кассы своего отца.

Тут Прою уставился на публику и погрозил кулаком.

— Э-э, слепой, а смотрит! — проговорил какой-то мальчик, и все снова захихикали.

Как бы там ни было, постепенно ребята успокоились и наступила тишина. Действие продолжалось — я подавал мастеру гвоздики, Прою клянчил гнусавым голосом. В какой-то момент Минчо, заглядевшись на публику, стукнул меня молотком по пальцу. Я взревел от боли, а ребята — от восторга. Я разозлился. Ткнул Минчо гвоздем ногу и тут же встал и начал расхаживать по сцене, как будто так и полагалось по пьесе. Я видел, что Минчо едва сидел на своем стуле, но публика снова успокоилась, и он не решился встать.

Наступил самый важный момент: Минчо дал мне два лева, чтобы я опустил их в миску нищего. А Прою всё повторял дрожащим голосом:

— Подайте, Христа ради, слепому!

Я тихонько подошел к нему, запустил руку в миску, будто клал туда деньги, и забрал все монеты. Минчо очень хорошо знал свою роль и, когда я вернулся, спросил:

— Ты положил деньги в миску?

— Да, мастер, положил.

— Парень, не гневи бога, говори правду.

— Положил, мастер…

— Врешь, я видел, как ты украл деньги у несчастного слепого!

Он обыскал мои карманы и нашел украденные деньги.

— Какой позор! — возмущенно воскликнул Минчо. — Обокрасть слепого нищего!

Я молчал, повесив голову (так было по пьесе).

— Ты дурной мальчишка! — продолжал ругать меня мастер и схватил меня за уши.

Надо было дернуть слегка, но Минчо, разозлившись на мой пинок, крепко ухватил мои уши и стал их драть изо всех сил. Публика заржала от удовольствия. Я хватил Минчо по лицу. Тогда он выпустил мои уши и тоже пустил в ход кулаки. Мы принялись драться, а ребята решили, что так полагается по пьесе, и, в восторге от нашей игры, кричали «браво» и аплодировали. Им очень понравилось, что мы не прикидывались, будто клоуны в цирке, а дрались по-настоящему. Из носа у меня потекла кровь. Я налетел на Минчо и повалил его на пол. Кто-то ударил меня сзади. Я обернулся: Прою воспользовался суматохой и решил мне отомстить за то, что я вечно колотил его. Я наскочил на Прою, потому что мне и без того не хотелось драться с Минчо, а на Прою я давно был зол. Теперь уже все поняли, что драка не имеет ничего общего с пьесой. Началась общая свалка, нельзя было понять, кто с кем дерется. Больше всего досталось Прою. Ребята требовали деньги назад — они были в кармане у Прою, — но он не отдавал их и в конце концов удрал домой и заперся. Ребята столпились у дверей, но мать Прою разогнала их скалкой.

Так неудачно завершилось наше представление. Как артисты мы потерпели полный провал. Денег за спектакль мы так и не увидели. Прою наврал, что отец отобрал у него все деньги за повреждения, которые мы нанесли сараю: мол, надо было заплатить плотнику за ремонт. Никто плотника не приглашал, конечно, и деньги остались у Прою. Ну, битья ему не миновать. Мы с Минчо решили как-нибудь поколотить Прою так, что ему и во сне не снилось.

ЧЕЛОВЕК ЗА БОРТОМ

Через два дня мы пошли в порт искать работу. Все говорили, что там лучше всего платят, что некоторые грузчики зарабатывали так же, как банковские чиновники.

В тот день в порту было много иностранных кораблей. Мы остановились посмотреть, как грузят черный французский корабль. Мы с детства знали все иностранные флаги. Это был обшарпанный старый пароход.

Грузчики брали со склада мешки с зерном, поднимались по доске на пароход и высыпали зерно в трюм. Наверное, мешки были очень тяжелые, потому что грузчики гнулись в три погибели, а колени у них подгибались. Один рабочий, усатый старик, покачнулся, поднимаясь по доске, потерял равновесие и упал в воду вместе с мешком. На причале поднялась паника. С корабля бросили спасательный круг, но упавший не показывался на поверхности. Его искали целый час. Наконец в воду спустился моряк в водолазном костюме. Все столпились посмотреть, как водолаз уходит под воду, чтобы отыскать человека с мешком. Я глазел, зажатый людьми, как вдруг кто-то дернул меня за рукав. Я обернулся — Минчо хитро мне подмигивал. Мы отошли в сторонку, Минчо скорчил таинственную физиономию и прошептал:

— Сейчас самый подходящий момент сбежать!

Я огляделся и, поскольку всегда был догадливым, сразу сообразил, в чем дело. Все следили за водолазом, никто не обращал внимания на пароход, даже вахтенный исчез. И на палубе никого не было. Мы собирались бежать по суше, но теперь было бы страшно глупо упустить такой удобный случай.

Совершенно спокойно мы поднялись по трапу на палубу — вроде бы просто посмотреть. Нам было не впервой подниматься без разрешения на иностранные пароходы. С кормы несколько моряков наблюдали за водолазом.

Где же спрятаться? В угольном трюме опасно. Там в свое время нашли двух мальчишек из нашего класса. Кочегар их нашел. Тогда почти все корабли были с паровыми машинами. Ребята были с ног до головы измазаны углем, черные, как негритята. Когда их вывели на причал, хохот стоял невероятный. Так что и речи быть не может об угольном трюме — поймают, а потом вся школа будет над нами смеяться.

Но времени терять было нельзя: в любой момент нас могли поймать. Мне пришло в голову спрятаться в спасательной шлюпке. Я знал, что на каждом пароходе имеется хотя бы две спасательных шлюпки, закрепленных у бортов.

— Давай к шлюпкам! — крикнул я Минчо и, пригнувшись, побежал вперед. Минчо бежал следом. Теперь я стал главарем, и он послушно выполнял мои приказы.

Мы быстро нашли шлюпку. Закрепленная у борта, она была покрыта темно-зеленым брезентом, перевязанным тонким канатом. Я выдернул его и приподнял брезент.

— За мной, быстро! — скомандовал я. Слышно было, как он сопит у меня за спиной. Я пролез в лодку. Там было темно и пахло смолой.

— Минчо, ты где?

— Не могу залезть, — пыхтя, ответил он.

«Ну, мы пропали, — подумал я. — Если его заметят, конец. Нас вышвырнут, как паршивых котят, и мы станем посмешищем на весь город».

Не иначе, нос ему мешает, подумал я, и прошептал:

— Попробуй плечом вперед, а я еще немного приподниму брезент.

Наконец, охая и сопя, Минчо влез в лодку.

— Носом стукнулся, — простонал он.

— Ш-ш-ш, тихо, — сказал я и подумал: «Похоже, этот нос нам еще наделает бед во время путешествия».

Но сейчас было не до разговоров, и мы затаились, скорчившись в лодке. Вскоре послышался шум, крики:

— Вот он, вот! Водолаз тащит его!

Мы поняли, что утонувшего, наконец, нашли и погрузка корабля возобновится. И в самом деле, вскоре палуба стала дрожать под тяжелыми шагами носильщиков.

Два человека, наверное, из экипажа, остановились у лодки. Потом она слегка качнулась — моряки, видно, оперлись на нее. Я затаил дыхание. Они что-то говорили на своем языке и громко смеялись. Если нас найдут, мы пропали! И вдруг — апчхи! — Грач чихнул! Ну, этот Минчев нос! Мы себя выдали!

Моряки умолкли и словно бы прислушались. А мы в лодке умерли со страху. Вскоре моряки снова заговорили по-своему и отошли. Мы перевели дух.

— Минчо, — прошептал я, — ты что, простудился?

— Насморк у меня, — виновато ответил он, — а носового платка нет.

И у меня не было. В нашем квартале считалось позором носить в кармане такие вещи. Только маменькины сынки носили платки.

Время тянулось ужасно медленно, нам было страшно молчать в темноте, и мы всё время шептались.

Приближалось обеденное время — я почувствовал это по своему пустому желудку.

— Минчо, тебе есть охота?

— Ух, до чего же я голодный! — сказал он. — Могу в один присест съесть целый котелок фасоли.

Я не удивился, потому что помню, как он однажды съел целую буханку горячего хлеба. Дядя Христаки — бакалейщик — дал нам денег на две больших буханки и послал в пекарню на главной улице. Хлеб был горячий, белый, вкусный, как коврижка. Он жег нам руки и чудесно пахнул. Грач не удержался и отломил корочку. Тогда и я отломил. «Смотри, как надо, чтобы было незаметно», — сказал Минчо и отломил еще кусочек. Я тоже. Потом он, потом снова я… А хлеб был такой вкусный, чем больше ешь, тем больше хочется. Мы шли медленно и отламывали по кусочку. А когда спохватились, оказалось, что от каждой буханки осталась половина. «Э, теперь уже всё равно», — сказал Минчо и храбро надкусил. Пока мы дошли до нашей улицы, в руках у него была одна горбушка. Мы незаметно прошмыгнули в лавку (дядя Христаки в это время отвешивал халву), положили огрызки на прилавок и убежали. Дядя Христаки пожаловался моей матери, и меня угостили такой березовой кашей, что белый хлеб мне вышел боком.

— Минчо, ты помнишь, как мы съели хлеб дяди Христаки?

— Ох, вот бы его сейчас сюда…

— Ш-ш-ш, говори тихо…

Поблизости снова послышался французский говор. Я напряг слух, чтобы уловить, о чем говорят. Мы с детства вертелись около иностранных пароходов и знали по нескольку английских и французских слов, но сейчас я ничего не мог понять. Спрашиваю шепотом:

— Минчо, ты ведь знаешь немного французский?

— Ага… Знаю «мерси», «пардон», «бонжур»…

Я ущипнул себя, чтобы не расхохотаться. Даже мой четырехлетний братишка Петко знает эти слова.

Голоса у лодки затихли, и мы снова разговорились.

— Раз пароход французский, — сказал Минчо, — значит, нас отвезут в Париж.

— Париж ведь не на море. Наверное, бросят якорь в Марселе.

У нас дома была географическая карта мира, и я любил разглядывать ее. Знал наизусть все большие портовые города на Средиземном море. Я начал потихоньку называть их Минчо. Так незаметно бежало время, и мы даже забыли про голод. Не знаю, сколько его прошло, но вдруг мы услышали грохот цепей. Поднимали якорь! Отплываем! В темноте мы с Минчо обнялись и поцеловались — ничего подобного мы раньше не делали.

Но мы отплыли не сразу. Еще долго суетились моряки на палубе, что-то кричали (видно, команды на французском языке), и, когда корабль отошел от причала, солнце уже садилось. (Минчо посмотрел сквозь дырку в брезенте и сказал, что над Карабаиром облака розовые. Это всегда предвещало бурю).

Было уже совсем темно, когда корабль вышел из порта. Возле нас никого не было, и мы высунули головы из-под брезента. На берегу сияли огни города: с моря он казался необыкновенно большим и сказочно красивым. Мы смотрели на него, как на нечто незнакомое и уже бесконечно далекое, словно это не наш родной город со старыми улицами, по которым мы столько бродили. Навсегда ли мы оставляем его? Вернемся ли мы сюда? Мое сердце сжалось от тоски. И страшно стало. Куда я отправился? Что станет со мной? Я вспомнил о маме, которая сейчас в тревоге ищет меня; что будет с младшим братишкой Петко? Ах, я действительно плохой и неблагодарный мальчишка, как мне часто говорила мама. Я едва сдерживался, чтобы не разреветься в голос, стыдно было перед Минчо.

— Больше всего мне жаль моего конька Червенко… — услышал я его голос. Он тихонько всхлипывал.

— Все кончено, — ответил я и вытер слезы рукавом рубашки.

Каяться было поздно. До берега вплавь не добраться, ночью в море страшно. Даже если доплывем до берега, нас засмеют: испугались! Нет, идти на попятный нельзя!

— Минчо, не надо плакать, — попытался я ободрить и себя, и своего друга. — Мы же давно собирались отправиться в далекие страны. Только подумай, сколько интересного мы увидим. Потом будем рассказывать Велосипеду и Таско про наши приключения, так они лопнут от зависти. А Прою прямо помрет!

— Не только они, — оживился Минчо, — вся школа будет нам завидовать. Мы вернемся с целым вагоном слоновой кости и шкур леопардов и львов. Потому что я тебе скажу одну вещь: во Франции мы сядем на другой пароход и поплывем в Африку, где полно слонов, львов и крокодилов.

— Ага, обязательно поплывем в Африку, — загорелся и я. — Я слышал, что там даже дети ловят крокодилов. Берешь палочку, хорошо заостренную с обоих концов, входишь в реку и ждешь, когда покажется крокодил. Он приближается, раскрывает пасть, чтобы тебя проглотить, а ты смело втыкаешь палочку в пасть. Крокодил хочет сжать челюсти, чтобы откусить тебе руку, но натыкается на острия, и чем сильнее пытается сжать челюсти, тем глубже вонзается палка в его тело. Крокодил ревет от боли и застывает с разинутой пастью. Тогда ты привязываешь к палке веревку и тащишь его, как ягненка.

— А разве крокодилы ревут? — спросил Минчо.

Ревут ли крокодилы? Я не знал, что сказать. А Минчо настаивал:

— Ну говори, ревут?

— Это неважно, — раздраженно ответил я.

— Очень даже важно, — сказал он торжествующе. — Если ревут, их услышат и другие крокодилы, и тогда… Скажи, что тогда делать?

— Бежать.

— Ну вот еще, трусишка, бежать. Мы запасемся не одной, а множеством острых палок, понял?

Минчо был прав, но, чтобы он не подумал, что будет командиром в нашем путешествии (как вроде более сообразительный), я сразу же спросил:

— Одних палок мало нужно и кое-что другое.

— Что еще?

— А ты догадайся, ты же все знаешь!

— Ничего другого не нужно! — отрезал Минчо.

— Как же, не нужно! — на этот раз торжествовал я. — А как же мы вытащим на берег всех крокодилов? Одной веревкой? Мы возьмем целую связку каната, ну, того, ты знаешь, крученого, и, когда забьем палки в пасти десятку крокодилов, всех их свяжем и поведем за собой, как стадо овечек. Теперь понял?

Он не нашелся, что сказать мне. Теперь ясно — командир я!

Палуба была всё так же пуста. Наверное, моряки ужинали, потому что где-то звякали ножи и вилки и до нас долетал возбуждающий аромат жареного мяса.

— Любо, а крокодилов едят? — удивил меня Минчо своим вопросом.

— Не знаю… зачем тебе?

— Так… Они ведь тоже рыбы. Я бы сейчас запросто слопал целого крокодильчика, жаренного на решетке!

Раньше я об этом не думал, но в тот первый вечер на корабле, когда, скорчившись в лодке, мы умирали от голода, я не отказался бы и от жареного слона! Но раз уж я объявил себя командиром, надо было поддерживать дух и в себе, и в своем друге. Из приключенческих романов я знал, что командиры никогда не отчаиваются. И потому сказал:

— Только бы дотерпеть до утра! Завтра мы будем далеко от берега, и нас не смогут вернуть. И накормят досыта. А представь себе, что нас возьмут помощниками кока. Каждый день будем есть, сколько влезет.

Минчо молчал. Я подумал, что он уснул, но вскоре услышал, как он скребет ногтями по лодке. А потом он зачавкал.

— Ты что ешь, Минчо?

— Смолу, — ответил он. — Вот, нацарапал. На, возьми кусочек.

Как мы раньше не догадались! Ведь лодки смолят, чтобы они не пропускали воду.

Мы стали жевать смолу, и нам уже не так хотелось есть. В открытом море пароход стало слегка покачивать, словно он сам лежал в огромной лодке. Я стал засыпать…

Меня разбудило тихое рычание. Какой-то зверь проник в лодку. Ничего странного, если на пароходе держат львов или тигров и один из них сбежал из клетки. Я испуганно перелез в другой конец лодки и прислушался. Зверь не пошел за мной — он сидел где-то в темноте и тихонько рычал. Потом рычание вдруг прекратилось, и я услышал, как Минчо проговорил во сне: «Запросто могу съесть и двух жареных крокодильчиков». Завозился, зачмокал губами и затих. Через секунду я снова услышал тихое сердитое рычание. Вот смешно! Это просто храпел Минчо.

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ НА ДРУГОЙ ДЕНЬ

— Эй, алло!

Я вскочил. Сильный свет слепил мне глаза. Какой-то мальчишка в морской тельняшке махал нам рукой, чтобы мы вылезли из лодки. Еще сонные, но не соображая, где находимся, мы ступили босыми ногами на палубу, влажную от росы. Незнакомый мальчишка презрительно посмотрел на наши грязные, в ссадинах ноги; затем его взгляд скользнул по нашим залатанным коротким штанам и рубахам с оторванными пуговицами и, наконец, насмешливо уставился на наши головы, обросшие жесткими, как щетина, волосами, давно не знавшими ножниц. Сам же он был в длинных, как у взрослых, брюках, с блестящим красным ремнем, с золотой пряжкой.

— Э! — развел он руками, желая, видимо, спросить: «Эй, оборванцы, как вы попали на корабль?» Его новые ботинки блестели, как лакированные.

Мы молчали, засмотревшись на его красивую одежду. Мальчишка сделал нам знак следовать за ним и самоуверенно пошел вперед, не оборачиваясь. Страшно гордый мальчишка!

Откуда-то появились моряки и закричали что-то на своем языке. Один из них подошел поближе и сказал:

— Алло, Мишель, — и еще целый водопад французских слов. Все засмеялись, а Мишель только махнул рукой и продолжал гордо вышагивать. Мы шли за ним, словно арестанты. Стало мне обидно. Чего он, в самом деле, воображает? Но сейчас было не до драки. Живот ужасно болел от голода.

Поэтому мы послушно шли за мальчишкой, шагавшим важно и гордо, словно он — капитан корабля. Он провел нас по узкой железной лесенке и вошел в каюту, оставив дверь открытой. Даже не обернулся посмотреть, идем ли мы следом.

Подталкивая друг друга, мы робко перешагнули порог каюты. За маленьким письменным столом сидел пожилой человек в капитанской форме. Длинной золотой ручкой он что-то записывал в корабельном журнале. Подняв голову, он оглядел нас с головы до босых ног холодным пронизывающим взглядом. Мальчишка, видно, был его сыном: они были очень похожи. Теперь я понял, почему он держался так надменно.

Мишель громко заговорил, поглядывая на нас с презрительной гримасой. По его жестам мы поняли, что он рассказывает отцу, как нашел нас в лодке и приказал идти за ним. Капитан задумчиво кивал головой. Потом обратился к сыну и произнес несколько слов.

— Уи, мон капитэн! — ответил мальчишка и вышел.

Капитан встал и нервно заходил по тесной каюте, посматривая на нас так, будто собирался выпороть. Это был высокий, крепкий, широкоплечий человек, и бицепсы у него были, наверное, с футбольные мячи. Такой только тронет… Вдруг он остановился перед нами и показал рукой на рот: мол, голодные?

— Голодные, очень голодные! — в один голос завопили мы.

Он кивнул, чтобы показать, что понял. Тогда Минчо вдруг, ни к селу, ни к городу, высказался:

— Пардон! Мерси! Бонжур!

Капитан удивленно поднял брови и засмеялся. Мы тоже засмеялись, и подбодренный Минчо Грач еще раз повторил:

— Пардон! Мерси! Бонжур!

Внезапно лицо капитана снова стало строгим, и он раздраженно погрозил нам пальцем.

Снова появился Мишель в сопровождении какого-то негра. Негр, стройный парень с хорошо развитой грудью и мускулистыми руками, был в спортивной майке, когда-то белой, а теперь серой, в жирных пятнах. Его голова — вся в мелких одинаковых завитках — казалось, только что побывала у парикмахера. Он, как и мы, был бос, в штанах, залатанных на коленях.

Капитан что-то сказал, и негр велел нам идти за ним. Парень взлетел по крутой железной лесенке быстро и ловко, как кошка. На палубе он остановился подождать нас. Мы же карабкались, высунув языки — обессилели от голода. Негр дружески усмехнулся и пошел медленнее.

Он привел нас на кухню — тесную комнатку, наполовину занятую железной плитой. Я впервые увидел такую большую плиту. Тут пахло жареным луком и подгоревшим молоком. Очень приятный запах.

В углу стоял маленький деревянный столик. Парень усадил нас на табуретки, тоже маленькие, словно для гномов сделанные. Потом поставил перед нами две чайных чашки, снял с печки блестящий чайник и налил нам кофе. Затем взял еще больший и тоже никелированный чайник и долил в наши чашки молоко. Никогда в жизни я не пил кофе с молоком. Дома редко покупали молоко, и то только для мамы, потому что у нее был больной желудок. Я знал, что по утрам пьют молоко только сыновья богачей, живущие в центре города. Потому и лица у них были бело-розовые, как у детей с новогодних открыток.

Негр достал из шкафа большую буханку хлеба, нарезал длинными ломтями, положил ненадолго на горячую плиту (кто не знает, как чудесно пахнет подсушенный хлеб!) и потом намазал толстым слоем масла. Мы сразу же схватили по ломтю. Ох, до чего же вкусно — подсушенный хлеб, а на нем тает масло!

Негр смотрел, как мы уплетаем хлеб, и посмеивался. В полумраке кухни его зубы белели, как морская пена. Корабль слегка покачивало, и мы наклонялись то в одну, то в другую сторону, но это не мешало нам лопать. Парень заговорил: он махал руками, вращал черными глазами — пытался что-то сказать нам. Но кто его поймет, этот французский! Потом он ударил себя в грудь и выкрикнул:

— Дуду! Дуду!

Ага, значит его зовут Дуду.

— Я — Любо, — отвечаю с набитым ртом, — а он — Минчо.

— Браво! — всплеснул руками негр. — Муа Дуду, Туа — Любо, люи — Минчо.

— Понял? — сказал я Минчо. — Муа — это я, туа — ты, люи — он. Запомни хорошенько.

— Нечего запоминать, — высокомерно сказал Грач. (Утолив голод, он снова стал задирать нос). — Я французский знаю. — Он обернулся к Дуду и выговорил свои знаменитые три слова:

— Пардон, мерси, бонжур!

Дуду засмеялся, но не как капитан — одним ртом, а всем лицом: смеялись и его глаза, и сморщенный нос, и дрожащий подбородок, и уши; он смеялся звонким смехом, от которого и нам стало весело, полегчало на сердце.

Мы притихли, потому что вошел пожилой, необыкновенно толстый негр, сразу заполнивший собой всю кухню. На голове его возвышался белый колпак, какой носят все повара на свете.

Увидев, что мы веселимся, засмеялся и повар. Его огромный живот заколыхался, и он охватил его обеими руками, словно боясь, чтобы тот не отвалился.

— Мон папá, — показал на него пальцем Дуду.

— Говорит, что этот негр — его отец, — важно объяснил Грач.

Ну, это он слишком! Его отец — биндюжник, иногда Минчо ездит с ним в порт и вертится возле иностранных моряков. Я поклялся себе выучить миллион французских слов, а то Минчо, того и гляди, совсем возгордится и объявит себя атаманом. Да, в конце концов, не так уж много он знает.

Наевшись досыта (отец Дуду дал нам еще и по чашке варенья из инжира), мы вместе с парнем вышли на палубу. Погода была тихая и ясная. Розовый закат над Карабаиром, наверное, предвещал только у нашего берега. А пароход плыл в открытом море. Насколько хватало глаз — вода и только вода. Мое сердце исполнилось гордости. Я стал настоящим кругосветным путешественником! Я не знал, куда мы плывем, но сейчас это не имело значения. Ведь мы далеко от берега, и капитан не может нас высадить!

Дуду вернулся на кухню, а мы с Минчо пошли на корму и засмотрелись на широкий след, тянувшийся за кораблем. Словно могучая и бесконечная река текла среди моря, и наш пароход плыл точно по середине этой реки. Легкий ветерок касался наших лиц. Над головами с криком кружили белые чайки. Как хорошо! И вдруг кто-то крикнул:

— Эй!

Мы обернулись. Широко расставив ноги, как это делают морские волки, на нас дерзко смотрел Мишель. Сейчас он был в бархатных шортах и сандалетах на босу ногу. Вместо тельняшки на нем была спортивная майка, белая и отутюженная, словно только что из магазина.

Мишель шагнул вперед. Я заметил, что он специально напрягает руки, чтобы показать свои мускулы. Я не понимал, чего ему от нас надо. Стоит и вызывающе усмехается. Неожиданно он подскочил и ухватил Минчо за нос. Вокруг взорвался громкий, неудержимый смех. Хохотали французские моряки. Наверное, Мишель обещал их рассмешить, и теперь, сунув руки в карманы широких штанов, они ждали, что будет дальше.

Минчо был не из тех, кто терпит такие обиды. Он оттолкнул французика и сжал руки в кулаки. Два моряка подскочили к нам и стали подстрекать дерзкого мальчишку:

— Алле, Мишель, бокс, бокс!

Внезапно он бросился, мой друг не успел увернуться, и кулак Мишеля угодил ему прямо в лицо. Из носа Минчо хлынула кровь. Не успел Минчо опомниться, Мишель ударил его еще раз. Кровь полилась сильнее, но Минчо не испугался. Он размахнулся и вернул французику пару хороших ударов. Но тот умел боксировать. Он был не сильнее Минчо, но знал приемы бокса и сумел оглушить своего противника. Я локти кусал от обиды и бессилия, что не могу помочь другу. Но, когда двое дерутся, третий не лезь — таково правило.

Но Мишеля поддерживали моряки, поэтому я собрался незаметно подставить ему ножку, когда кто-то тонко и пронзительно закричал:

— Мишель! Нё фе па са![4]

Кричала девочка в розовом платьице… Такая изящная и красивая, словно из волшебной сказки.

— Мишель! — повторила девочка и топнула ножкой, обутой в белую, будто сахарную, туфельку.

— Роза! — сердито ответил мальчишка и отмахнулся, но девочка снова топнула ногой.

Ага, значит эту маленькую волшебницу зовут Роза! До чего же подходило ей это имя! Она сжала кулачок и погрозила Мишелю. Он неохотно ушел с кормы. Маленькая Роза, красивая, словно цветная картинка с обложки книжки о Белоснежке и семерых гномах, наверное, была его сестрой. Иначе она не посмела бы приказывать такому гордому и самоуверенному мальчишке!

Роза достала носовой платок и стала вытирать кровь с лица Минчо. Потом догнала брата, и оба отправились к капитанской каюте. Я смотрел им вслед, пока длинные русые волосы девочки не исчезли с трапа, ведущего к каюте.

Минчо заплакал. Не от боли, а от обиды, что не сумел как следует отплатить своему неожиданному нападателю. В эту минуту я поклялся отомстить за Минчо. В одном я был убежден: французик был не сильнее нас, но умел лучше драться. Он занимался боксом.

ВОЗМЕЗДИЕ, ИЛИ ЗАСЛУЖЕННЫЙ УРОК, ПОЛУЧЕННЫЙ МИШЕЛЕМ

Прошла неделя с того дня, когда корабль ушел из болгарского порта. Погода была все такой же ясной, а море — зеркально тихим. Наша «Олимпия» — так назывался пароход — порядком старая, не могла развить большую скорость. Капитан, видимо, тоже не очень спешил. Он был очень добр к нам. Отправил нас помогать на кухне. Каждый день мы перемывали целую гору посуды, драили полы, резали лук, перебирали рис и делали еще много всякой другой мелкой работы. Но это не угнетало нас. Во время летних каникул мы всегда подрабатывали, чтобы раздобыть деньги на учебники.

Мы подружились с негром Дуду и матросом Франсуа. С их помощью выучили несколько французских слов и кое-как — где словами, где жестами — начали понемногу разговаривать. Дуду брал ложку, тарелку, ботинок, морковку, яйцо, говорил, как это называется по-французски, а мы повторяли за ним. Но даже Минчо признал, что этот язык страшно трудный. А Франсуа, кроме французского, учил нас и кое-чему поважнее — боксу. В свое время он был боксером и учил нас по всем правилам. Я с нетерпением ждал часа расплаты, когда смогу отомстить за Минчо. Я ничего не говорил ему — это была моя тайна. Пусть он увидит, какой у него верный друг, хотя он и сам уже мог бы посчитаться с Мишелем. Для тренировок оставалось не так много времени — на кухне нас всегда ждала гора грязной посуды. Но зато старый негр, отец Дуду, очень хорошо относился к нам. Как только в кухне становилось слишком жарко, он выпроваживал нас освежиться на палубу, а из еды давал нам что угодно и сколько угодно. От такого усиленного питания и ежедневных тренировок мускулы мои окрепли, я уже умел уклоняться от направленного в мое лицо кулака и наносить ответные «кроше» и «апперкоты».

Однажды утром мы проснулись в маленьком порту, кишащем лодками и баркасами. Франсуа нам сказал, что этот клочок суши — какой-то греческий остров. Корабль простоял там три дня, но нам не дали сойти на берег. Насколько можно было судить с палубы, там и не было ничего интересного. Люди, грузившие на корабль бочки с маслинами, были еще бледнее и слабее наших грузчиков. Я не заметил среди них ни одного крупного и сильного, с мощными мускулами человека, вроде тех, что встречались в нашем порту. Вокруг ужасно воняло протухшей рыбой, иногда меня начинало тошнить, и я убегал к другому борту.

После завтрака Мишель важно разгуливал по ухабистому причалу грязного порта. Я видел, как он задавался своим новехоньким барахлом перед бедными рыбаками. Однажды с ним на берег сошла и его сестричка Роза. В розовом платье и белых туфельках, она была похожа на дорогую заграничную куклу, которую мы видели в витрине самого лучшего магазина нашего города. «Пусть себе разгуливают, — утешал я себя, — а я потренируюсь». И мы с Минчо боксировали каждую свободную минуту. (Большинство моряков ходило обедать в город, и грязной посуды в эти три дня было не очень много). Иногда мы так увлекались, что уже в первом «раунде» судья, матрос Франсуа, объявлял матч законченным. Франсуа учил нас, как защищать лицо, и объяснял, что очень важно первым нанести удар, чтобы противник растерялся. Именно так поступил Мишель, когда затеял драку с Минчо. Он напал первый, и, пока Минчо опомнился, осыпал его ударами, пустил из носа кровь, ошеломил и вышел победителем.

Перед тем как мы покинули греческий остров, я узнал важную и радостную новость. Капитан получил указание плыть в Александрию — знаменитый египетский порт на Средиземном море. Там капитан собирался передать нас болгарскому консулу.

Вот это удача! Попасть прямо в Африку, о которой мечтают все ребята! Не случайно все в нашем квартале удивлялись моему неслыханному везению. Я всегда выигрывал в «орла или решку», и все ребята с соседних улиц знали, что удача никогда не изменяет мне. Вот и теперь — я отправлялся в Африку, царство львов и крокодилов. Мы с Минчо решили незаметно исчезнуть, как только корабль придет в Александрию, и с какой-нибудь экспедицией отправиться в джунгли. Не для того мы сбежали из Болгарии, чтобы оказаться в руках какого-то консула.

Пароход погрузил бочки маслин и взял курс точно на юг — к Африке. Франсуа сказал, что через четыре-пять дней мы будем в Египте.

Теперь больше, чем когда-нибудь, дни тянулись бесконечно долго, скучно и утомительно. Нам до смерти надоели однообразный вид сине-зеленого моря, грязная посуда и даже серые чайки, кружившие над кораблем. Хоть бы буря налетела, чтобы увидеть океанские волны, высокие, как холмы, описанные в стольких приключенческих романах. Море было все время спокойное и гладкое, словно в тихой гавани.

«Эх, вот как приплывем в Африку…», — мечтал я, перебирая рис или бобы в душной кухне.

В греческом порту на пароход сел новый пассажир — высокий худой англичанин с необыкновенно красным лицом. Я прозвал его Красным Джо — по имени героя одной пиратской книжки, которую читал в зимние каникулы. Тот, из книги, был самым отчаянным разбойником Южных морей, кровожадным и жестоким, нападавшим и грабившим корабли испанского короля. Этот же, с французского парохода «Олимпия», совсем не был похож на пирата, но и в нем было что-то загадочное. По вечерам он допоздна разгуливал по пароходу, молчаливый и бесшумный, как призрак. Я ни разу не слышал его голоса. Днем он не выходил из своей каюты. Однажды я заглянул в иллюминатор: Красный Джо внимательно рассматривал какую-то географическую карту, разложенную на узкой койке. Я представил себе, как свисают с койки его ноги, потому что Красный Джо был длинный, как мачта. Что же он изучал по карте? Может быть, и он плывет в африканские джунгли охотиться на диких зверей? Однако новые события отвлекли от него мое внимание.

Однажды утром я увидел на корме Мишеля. Рядом с ним стояла Роза в синих мальчишеских шортах и белой блузке. Важно выпятив грудь, Мишель рассматривал море в огромный черный бинокль. Роза нетерпеливо протягивала руку — и ей хотелось посмотреть…

Я решил: сейчас или никогда! (Это был девиз нашей квартальной шайки). Нельзя упустить такой случай. Я хотел, чтобы и Роза узнала, какой я сильный, смелый и как хорошо умею боксировать.

Минчо перебирал последнюю порцию риса и скоро должен был выйти на палубу. Поблизости шатались три моряка, ускользнувшие от строгого глаза боцмана.

Сунув руки в карманы и прикидываясь, что не замечаю Мишеля, я с самым беззаботным видом отправился на корму. Он на миг оторвал бинокль от глаз, удивленный моей дерзостью, и скривил губы в презрительной ухмылке. Роза посмотрела на меня с любопытством и кивнула. Тогда я набрался храбрости, подошел к ней и протянул руку.

— Бонжур, Роза! — намеренно громко сказал я, чтобы услышал ее брат.

Она вложила ручку в мою большую огрубевшую ладонь и прошептала:

— Бон матен, Любо![5]

«Ого, она уже знает мое имя!» — чуть не подскочил я от радости.

Но скакать времени не было. Кто-то ударил меня по руке. Мишель. Он отдал бинокль сестричке и посмотрел на меня так, как будто говорил: «Проваливай, пока я не расквасил тебе нос!»

— Мишель! — умоляюще проговорила Роза.

— Никуда я не уйду! — резко ответил я по-болгарски и сжал кулаки.

— Хочешь драться! Прекрасно! — понял я больше по выражению его лица.

Он шагнул вперед и поднял кулаки.

Я прикинулся неуверенным, напуганным, но следил за каждым его движением.

— Даю тебе одну секунду, потом…

Я не стал ждать, пока он закончит фразу. Помня совет Франсуа — всегда начинать первым, — я сильно ударил его в подбородок (правый кроше).

Он пошатнулся, выпучив глаза от неожиданности. Но я не дал ему опомниться. Ударил его снова (прямой левый) и, когда он качнулся вперед, чтобы ответить на удар, нанес ему молниеносный правый апперкот.

Вокруг слышались крики, но у меня не было времени ни прислушиваться, ни зевать по сторонам. Мишель пришел в себя и готовился меня «измолотить». Он размахнулся и нацелился своей правой прямо мне в нос. Но уроки Франсуа не пропали даром: я сжал кулаки перед лицом, и его кулак сухо протрещал по моим сильно сжатым рукам. В следующий миг, когда я собрался нанести ему победный удар и свалить его в нокаут, Мишель перехитрил меня и врезал в подбородок. В глазах у меня потемнело, и я, может, и сбежал бы, но услышал голос Минчо:

— Любо, оставь его мне, нам надо посчитаться.

— Нет! Я сам… Он еще увидит!

Я бросился на французика и осыпал его ударами. Уже совсем не такой самоуверенный, он отступил. Я здорово ему всыпал. Поняв, что он будет позорно побежден, Мишель попытался повалить меня. А я только того и ждал. Я обхватил его за пояс («руки у него, как клещи», — говорили обо мне), согнул его, и мы оба грохнулись на палубу. Минуту мы катались — то он сверху, то я — пока я не прижал его спиной к доскам и не наступил коленом на грудь.

— Признай поражение!

Я сказал по-болгарски, потому что в тот миг забыл, как это звучит по-французски, хотя Франсуа и научил меня.

Мишель пыхтел и пытался меня оттолкнуть, но я не давал ему шелохнуться!

— Браво! — кричали моряки.

Внезапно все вокруг затихло. Я поднял голову и оцепенел от страха: к нам приближался капитан, отец Мишеля. Я отпустил противника и вскочил на ноги. Пока я, застыв на месте, смотрел на капитана, его сын изо всех сил треснул меня по лицу. Изо рта у меня потекла кровь. Капитан схватил сына за ухо.

— Марш в каюту! — приказал он.

Пристыженный, опустив голову, Мишель зашаркал по палубе.

Капитан хлопнул меня по плечу и сказал, улыбаясь:

— Браво!

И ушел. Его широкая крепкая фигура слегка покачивалась: так ходят все моряки, долгие годы плававшие в море.

Роза изумленно смотрела на меня своими круглыми синими глазами. Она не сердилась, что я победил ее брата. Она только удивлялась, что я победил Мишеля, который, наверное, изображал перед ней самого сильного парня на свете. А может быть, как и ее отец, она сердилась на Мишеля за то, что он так подло меня ударил?

АФРИКА! АФРИКА!

Подравшись с Мишелем, я хотел только отомстить за Минчо. Но неожиданно мы, двое болгарских мальчишек, стали любимцами команды. Двое матросов принесли нам шоколад с миндалем. Очень вкусный шоколад. Франсуа всем рассказывал, что я победил, потому что учился боксу у него. Дуду был очень доволен, что я поколотил капитанского сынка. Чтобы показать, как он рад, Дуду изобразил какой-то негритянский танец, подпрыгивая и вертясь то на одной, то на другой ноге, бил в ладоши и выкрикивал что-то нечленораздельное. Это был ужасно смешной танец, и, глядя на него, мы катались по палубе. А Минчо и радовался, что я победил Мишеля, и немного завидовал, что я вдруг стал героем. В общем так оно и было, но я скромно помалкивал. Даже Красный Джо с вечно строгим лицом, встретив меня, усмехнулся и кивнул головой.

После обеда мы поднялись на капитанский мостик. В это время капитан никогда не бывал здесь — он отдыхал в своей каюте. Мы всматривались в горизонт в надежде увидать африканский континент. Минчо, который всегда хвастался своим зрением, вдруг закричал:

— Земля!

Я засомневался, потому что он любил приврать. Когда же стало ясно, что никакой земли и в помине нет, он стал изворачиваться:

— Наверное, я принял за клочок земли спину большого кита. В Средиземном море полно китов!

— Глупости! — отрезал я. — Киты встречаются только в полярных морях и Тихом океане.

Минчо стал выдумывать, что в одной книжке будто бы написано, как целые стада китов пробирались иногда в теплые моря, переворачивали корабли и творили еще миллион пакостей, но я ничего об этом не слышал.

Да он и сам себе не верил, но нам обоим до смерти надоело долгое путешествие, и мы болтали просто так, чтобы поскорее летело время.

Пока мы от нечего делать чесали языки, за нашей спиной послышались шаги. Я обернулся и увидел Розу. Она легко и быстро ступала своими белыми туфельками, словно танцевала балет.

— Бонжур, — поздоровалась Роза своим щебечущим голосом. В руках она держала большой черный бинокль с позолоченными ободками, в который сегодня утром рассматривал море ее брат. — Возьми, — она протянула мне руки.

Я взял бинокль с трепетом. Никогда еще я не смотрел в настоящий бинокль. У себя в квартале мы делали картонные телескопы и бинокли, но больше для забавы малышам.

— Дай мне, — нетерпеливо сказал Минчо, — ты не умеешь.

— Отстань! — огрызнулся я и поднял бинокль к глазам.

Но я и в самом деле ничего не увидел — только какое-то желтое пятно. Что бы это могло быть? — подумал я. — Может, пустыня Сахара в Африке? Я опустил бинокль: желтым пятном, закрывавшим горизонт, оказался нос Минчо. Он уткнулся носом прямо мне в лицо.

— Грач! — возмутился я. — Куда ты лезешь?

Он сжал кулаки, но постеснялся Розы и отодвинулся. Теперь я мог смотреть свободно. Прежде всего я увидел большой пароход с английским флагом на матче. Невооруженному глазу пароход казался маленькой бумажной лодочкой. На палубе можно было разглядеть даже людей величиной со спичку. Вот это бинокль — капитанский! Но кроме парохода ничего не было видно. Только вода, изборожденная мелкими волнами, белые гребешки которых походили на чаек, отдыхающих, раскинув крылья, на воде.

Минчо вырвал бинокль у меня из рук.

— Ты просто не умеешь! — самоуверенно заявил он.

Я рассердился и решил проучить его. Он поднял бинокль к глазам, и я приставил палец к стеклам. Минчо заорал:

— Вижу песчаный берег! Африка! Африка!

Я так и сел на палубу. Роза догадалась, что произошло, и тоже засмеялась.

Пристыженный, Минчо опустил бинокль и, пока я катался от смеха по палубе, пнул меня. Я вскочил и увидел Мишеля. Он шел к нам и мирно улыбался. По-дружески протянул мне руку, потом пожал руку Минчо. Это было примирение. Я вздохнул. Откровенно говоря, мне совсем не хотелось снова драться с этим сильным парнем. Да и с братом Розы не хотелось ссориться.

Наверное, капитан заставил его помириться с нами, потому что ведь он тоже был огорчен поступком своего сына. Как бы там ни было, гордый и надменный парень сейчас держался с нами как равный. Я и раньше замечал, что иногда побежденный противник становится добрым другом.

Я вспомнил одного парня, мы его звали Гугуч, самого отчаянного драчуна во всем городе. Его боялись даже взрослые, потому что Гугуч мог, глазом не моргнув, пырнуть ножом кого угодно. Гугуч, или Гошо Хашлак,[6] как его называли взрослые, часто приходил и в наш квартал. (Он бродил по всему городу и почти каждый день удирал из школы). Он расстраивал нам игры и только ждал, чтобы с кем-нибудь подраться. Однажды мой братишка Петко подвернулся ему под ноги, и Гугуч изо всей силы пнул его. Малыш упал на траву и заревел от боли. Как раз в этот момент я выходил из дому, блаженно жуя ломоть хлеба, обильно посыпанный красным перцем и политый подсолнечным маслом. Слышу, Петко ревет во всё горло. Полянка, где мы играли по вечерам, находилась как раз за нашим домом. В два прыжка я оказался там. Петко лежал на траве, держался за спину и плакал так жалобно, что у меня кусок застрял в горле.

— Бате,[7] — сказал он, всхлипывая, — Гугуч меня сильно ударил, больно мне, бате, больно…

Гугуч стоял посреди поляны и дерзко поглядывал вокруг. В руке он держал большой камень.

— Ты зачем его пнул? Не стыдно, такого малыша…

— А пусть не путается под ногами! — крикнул он и поднял руку.

Петко продолжал всхлипывать.

У меня потемнело в глазах. Я влепил хлеб прямо в физиономию Гугуча. И пока он, выронив камень, пытался протереть глаза от лютого перца, я стал колотить его кулаками. Не успел он опомниться, как я сделал ему подсечку, повалил на землю и стал безжалостно пинать. Я схватил камень, выроненный Гугучем, и, не запроси он пощады, наверняка разбил бы ему голову.

С тех пор мы с Гугучем стали друзьями. Он приходил теперь играть только в наш квартал, и мы стали самой сильной командой. В боях с другими бандами он дрался, как лев. Только мы запретили ему пускать в ход ножи, ломаные ножницы и тому подобное, потому что это нечестно.

И теперь я обрадовался, что мы помирились с Мишелем. Он оказался сговорчивым парнем. Вся его важность быстро испарилась.

Мы по очереди смотрели в бинокль и выдумали такую игру: кто насчитает больше людей на далеком английском корабле. Выиграл Мишель, но тут Минчо снова раскричался: «Вижу землю!» Но все видели, что то, что он принял за сушу, всего лишь останки разбитого корабля.

— Минчо Грач — трепач! — стал дразнить я его.

Он дал мне оплеуху, я дал сдачи, но всё это было в шутку, и до драки не дошло.

Вечером нас пригласили в капитанскую каюту и угостили очень вкусным печеньем. Мы с Минчо от жадности опорожнили целую вазу. И только тогда сообразили, что Мишель и Роза даже не прикоснулись к печенью. Но Минчо сказал, что жалеть нечего, он знает, что у них полный шкаф печенья и даже есть опасность, что заплесневеет. Меня не надо было успокаивать, потому что я думал так же. Только жалко, осталось печенье в буфете и заплесневеет…

Потом мы играли в домино, и Минчо попытался смухлевать; я собрался его стукнуть, но заметил, что и Мишель жульничает. Я ничего не сказал и стал сам хитрить. Я всех побил. Роза сказала, что я играл «фантасти́к». Мне стало стыдно, что я выиграл обманом, ну, я и предложил сыграть еще. На этот раз всё было честно. Выиграла Роза.

Нам было хорошо с новыми друзьями, но скоро пришлось расстаться с ними.

На следующее утро мы наконец-то сошли на африканский берег.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

АФРИКАНСКИЙ БЕРЕГ

Нам не удалось сбежать. Как только корабль бросил якорь, капитан вызвал одного моряка и приказал ему отвести нас в болгарское консульство. Когда мы вышли из порта, у меня закружилась голова. Дома были такие огромные, что, казалось, подпирали облака, а машины запрудили улицы, словно телеги птичий рынок в пятницу. Вот это город! В Александрии, наверное, был миллион автомобилей! По тротуарам шагали высокие люди со смуглыми лицами, одетые в длинные рясы, только не черные, как у наших попов, а белые. На углу моряк велел нам подождать и зашел в кафе с большими витринами. Сквозь стекла нам было видно все заведение. Матрос уселся у стойки на высокий стул без спинки. Человек за стойкой поставил перед ним пузатый бокал с желтой жидкостью. Матрос выпил ее одним духом, и человек поставил перед ним еще один бокал. Наш сопровождающий явно не торопился, и мы отошли к соседней витрине, где были выставлены самые разные часы: настенные часы, серебряные будильники, совсем маленькие часики на золотых цепочках и с драгоценными камнями, круглые и продолговатые Я подумал, что любые из этих часов стоят, наверное, не меньше десяти хромых ослов. Дальше, в другом магазине, продавались замечательные резиновые лодки. Мы решили, что, как только найдем какое-нибудь сокровище, непременно купим такую лодку, обойдем на ней Африку и через Индийский океан, Красное море, Суэцкий канал, Дарданеллы и Босфор вернемся в Болгарию. Минчо заявил, что нам понадобятся еще спасательные пояса и черный флаг, без этих вещей нам больше нельзя пускаться в открытое море.

Вдоль всей улицы, похоже, главной в городе, тянулись витрины, в которых была масса интересных вещей. Прошло порядочно времени, пока мы вспомнили, что надо вернуться на тот угол, где нам велел ждать матрос. Мы повернули обратного попали на другую улицу: витрины были другие и людей в белых рясах вдруг стало больше. В воздухе витал приятный аромат жареного мяса и рыбы. Еще дальше улица стала невероятно грязной. Наши босые ноги шуршали по засаленной бумаге и рваным газетам, топтали пустые сигаретные коробки (здесь на них никто не обращал внимания), мандариновую и банановую кожуру, обглоданные кукурузные початки. Вдоль тротуаров стояли лотки, увешанные бананами, лимонами, апельсинами, хурмой и еще какими-то желтыми, зелеными и красными плодами. Продавцы орали во весь голос, колотили себя в грудь, расхваливая свой товар, издавая гортанные звуки. Мы поторопились выбраться из этой толчеи и оказались на маленькой площади. Посреди площади необыкновенно тощий человек показывал фокусы. Сначала он заглотал целую шпагу — до рукоятки, потом выпил бутылку красной жидкости, а выплюнул синюю. Ничего особенного — и у нас на ярмарках такое показывали. Мы пересекли площадь и поняли, что окончательно заблудились. Но совсем не испугались. Теперь мы были свободными людьми. Наша мечта сбылась — нас ждал миллион интересных приключений… Только пока что не было ни весело, ни интересно. Время приближалось к полудню, солнце жгло немилосердно, и наши рубашки вымокли от пота. Нам хотелось есть, да и губы пересохли от жажды. Вот бы бутылочку лимонада! Да где там — даже будь у нас деньги, мы ничего не могли бы купить. Ведь в этой стране левы не годятся. Монеты, которые мы видели в мисках нищих (тут они встречались на каждом шагу), были не круглые, а зубчатые, как пила. При таком количестве нищих нечего было и думать найти монету на улице. Мы бесцельно брели по раскаленному, пыльному незнакомому городу, мучились от жажды и не знали, что делать. Где тут думать о приключениях, если даже воды нельзя выпить. Ах, как беззаботно играли мы каждый вечер на полянке за нашим домом! Вот помру в этой чужой стране, и никто об этом не узнает, и никто ни слезинки не прольет. Только мама заболеет от тоски по бесследно пропавшему сыну. Мне захотелось плакать, но я сдержался.

Перед каким-то магазином разгружали грузовик, доверху набитый бананами. Взрослым помогали двое-трое оборванных детей. Никого не спрашивая, мы тоже стали носить огромные банановые грозди от грузовика до магазина. Я незаметно очистил банан и целиком сунул в рот — чуть не подавился. Чудесный банан! Я мог бы съесть целый грузовик таких бананов. Готов был даже спорить, что съем, да не с кем было.

Мы разгрузили машину, и продавец вместо денег дал нам по три банана. Мы их тут же съели. (Я дал Минчо половинку банана. Он, удивившись, сначала отказывался, но потом, когда я рассказал ему, в чем дело, проглотил ее, не моргнув глазом). Мы еще повертелись у магазина, но продавец прогнал нас. Все-таки мы заморили червячка, и нам стало веселее.

Под тенистым деревом мы увидели большой глиняный сосуд с водой. Люди зачерпывали кружкой, пили, оставляли кружку и уходили. Вода была теплая и пресная, воняла болотом. Но делать было нечего — не умирать же от жажды. Напились и мы.

Пошли дальше по узкой булыжной мостовой и оказались на берегу. Пляж был черен от людей.

— Самое время искупаться в Средиземном море, — сказал я. — Мы будем первыми ребятами из нашего города, кому это удалось.

Разделись прямо на песке и бросились в море. Но вода была слишком теплая, прямо как в бассейне новой бани у карандашной фабрики. Я нырнул и сразу же выскочил: в море как будто налили йод, глаза ужасно щипало от соли. Как люди купаются в таком соленом море? А рыба как терпит, разве ей соль не ест глаза?

А плавать здесь было легче. Прошлым летом мы с Минчо начали учиться кролю. Сейчас я заметил, что плыву быстрее, чем дома. Я человек догадливый, сразу сообразил, что чем больше соли, тем вода плотнее, и поэтому плыть в ней легче. Только я хотел спросить у Минчо, догадался ли он, почему в Средиземном море плавать легче, как страшный крик разнесся над водой:

— О-о-о! Ма-ма-а-а!

В десяти метрах от меня тонул какой-то мальчишка. Я рванул к нему своим молниеносным кролем. И Минчо зашлепал вслед, воображая, что плывет идеальным стилем.

Я схватил тонущего за одну руку, Минчо — за другую, и мы приподняли его. Он таращил черные глаза, пытаясь вздохнуть. Несколько человек поспешило нам на помощь, мы вместе вынесли парня на берег, перевернули его головой вниз и вытрясли из него всю воду. Только тогда он пришел в себя.

Прибежала женщина и с криком бросилась к лежащему на песке парню:

— О, мон пти анфан (о, дитятко мое)…

«Дитятко» (примерно моего возраста) приподнялось, испуганно оглядело собравшихся людей, увидело мать и заплакало в голос: только сейчас до него дошло, что могло с ним случиться. Убедившись, что он жив и здоров, мать отпустила его и бросилась обнимать Минчо. Потом обняла меня. От нее пахло очень хорошими духами. Она заговорила по-арабски, но увидела, что мы ничего не понимаем, и перешла на французский. Э, французский совсем другое дело, здесь я в курсе! Но мать говорила быстро, да и в ушах у меня было полно воды, так что я не всё понял. Вроде бы благодарила, что мы спасли ее сына. Потом она снова заговорила, и я больше по жестам сообразил, что она приглашает нас на обед. И Минчо ухмыльнулся — тоже ухватил, в чем суть. Сейчас мы больше всего нуждались именно в хорошем обеде!

Когда парень полностью пришел в себя, он с матерью пошел в кабинку переодеваться. Недолго думая, мы натянули штаны прямо на мокрые трусы и вышли на шоссе. Вскоре они вышли из кабинки чистенькие, расфуфыренные, словно собирались в гости к самому египетскому королю. А мы с нашими босыми, в ссадинах, ногами и давно не стиранных рубахах выглядели перед этим мальчишкой, как босяки. Женщина оглядела нас от нечесаных голов до грязных ног, даже не улыбнувшись, и, кажется, пожалела, что пригласила нас. Мне стало обидно — чего она так недоверчиво рассматривает нас, мы же не воры! Лучше вовсе не ходить к ним. Но как отказаться от обеда! Наконец женщина отвела глаза и позвала нас. Мы пересекли шоссе и остановились у голубого прямоугольного автомобиля. Мать и сын уселись впереди, а мы — на заднее сиденье. Я впервые в жизни ехал в машине и никогда до этого не видел, чтобы за рулем сидела женщина. Лет пять назад, во время детского праздника, меня ненадолго посадили в автомобиль, но это не считается. Мы тогда вышли с дядей Мишо на прогулку. Он сказал, что в этот день все дети могут кататься бесплатно, сколько хотят. Дядя остановил какой-то ободранный и разваливающийся от старости автомобиль, и мы влезли в него вместе с другими детьми. Нас набилось человек десять, и я сидел на коленях у дяди Мишо. Только автомобиль тронулся и завернул в какую-то узкую улочку, как столкнулся с другим автомобилем, тоже полным детей. Стекла рассыпались на кусочки, капот сплющился и стал похож на бульдожью морду. Поднялся страшный шум. Всё лицо малыша, сидевшего рядом с шофером, было изрезано осколками стекла, и его сразу же отвезли в больницу. А я сидел на заднем сиденье, так мне — хоть бы что.

Сейчас мы ехали по широкой прибрежной улице. С одной стороны вздымались высокие дома, все новые и белые, с большими балконами. Этой улице, казалось, нет конца. Она повторяла изгибы берега, извивалась, как огромный сказочный змей, хвост которого скрывался далеко за горизонтом. От моря пахло водорослями и рыбой, и мне страшно захотелось ухи, ужасно вкусной, которую умеют варить только рыбаки.

Машина остановилась возле одного из белых домов. Двери отворил крупный человек с чалмой на голове. Было очень приятно ступать по прохладным мраморным ступеням. Мы вошли в маленький лифт, который мгновенно взлетел наверх. Я глянул в зеркало и застыдился: на меня таращился лохматый парень с воспаленным и побелевшим от морской воды лицом, ворот порван, рубаха не застегнута. Рядом с чистеньким, аккуратным египтянчиком я выглядел настоящим хулиганом.

Когда мы оказались в квартире нашего нового приятеля Аниса, я не поверил своим глазам: желтая люстра в пять ламп, похожих на тюльпаны; толстый, мягкий, как бархат, ковер, большой, как наша классная комната; блестящий черный рояль, широкие кресла и диваны, золотистые бархатные занавеси на окнах — всё это было похоже на зал в царском дворце, который я однажды видел в кино.

Хозяйка пригласила нас сесть и куда-то исчезла. И мальчишка вышел за ней. Мы стали подпрыгивать на мягком диване, пружины нас подкидывали, словно мы превратились в резиновые мячики.

Анис вернулся с огромной пестрой коробкой в руках. Внутри был целый поезд, прямо как настоящий. Мальчик соединил рельсы, которые пробегали через три туннельчика, прицепил к паровозику пять вагончиков и пустил поезд. Поезд свистел перед входом в туннели и летел страшно быстро. Минчо захотелось проверить, что случится, если он остановит поезд, и он схватил паровозик за трубу. Поезд опрокинулся, а труба осталась у него в руках. Я закричал, что он чурбан, настоящий медведь, к чему ни притронется, всё сломает. Он прошипел, что даст мне по зубам, если я скажу еще хоть слово.

— А ну, дай! — огрызнулся я и вскочил с дивана.

Но я не успел влепить ему, потому что Анис встал между нами. Он взял трубу, вставил ее в паровозик, поставил вагончики на рельсы, и поезд снова помчался на всех парах. Напрасно я рассердился.

Вошла хозяйка и велела нам мыть руки, потому что стол уже накрыт. В столовой вокруг стола, большого и круглого, покрытого белой скатертью, могло усесться человек двадцать, но стояло только четыре стула; каждому — тарелка с золотыми узорами, серебряные ложки, вилки и ножи. Я тайком посмотрел на свои руки: ногти черные, под ними грязь, наверное, еще из Болгарии. А руки мы и не помыли вовсе, только так, помочили. Я шепнул Минчо, что стыдно садиться за стол с такими руками. Мы снова пошли в ванную и на этот раз так терли руки мылом, что, наконец, смыли всю грязь.

Наелись мы по-царски. Давно я так не обедал. Но и здесь не обошлось без неприятностей. После супа (я порядком обжег себе язык) служанка — сухая, высокая негритянка с серьгами в ушах — принесла каждому по жареному цыпленку. Я насадил его правой рукой на вилку, а левой попытался отрезать кусочек ножом. Цыпленок выскользнул из тарелки и шлепнулся посреди стола. Минчо помер со смеху. Но он сидел далеко от меня, а то ох и пнул бы я его под столом! Ну ничего, он мне еще заплатит за этот дурацкий смех. От стыда я не смел поднять голову. Сразу же пришла служанка и принесла мне другую тарелку с цыпленком. А того убрала и посыпала каким-то белым порошком жирное пятно на скатерти. Мать Аниса сделала вид, что ничего не заметила. А Минчо продолжал смеяться с полным ртом, просто не мог остановиться, а я подумал, что настоящий смех будет, когда он подавится. Что делать с цыпленком, я не знал. Но тут я увидел, что Анис взял своего обеими руками и стал его грызть. Эге, эти иностранцы едят, как и мы! Так и я могу!

Когда мы наелись досыта — на десерт подали шоколадный крем и мандарины, — мы пошли в комнату Аниса посмотреть его игрушки. Интереснее всего мне показался блестящий пистолет с барабаном. Нажимаешь спуск, раздается страшное «бах! бах!», и из вертящегося барабана вылетает пламя. Прекрасный пистолет, и все же — игрушка! Мы мечтали о настоящих пистолетах с патронами и пулями. Не такие уж мы маленькие, чтобы довольствоваться одними игрушками.

Мы объяснили Анису — больше жестами, чем словами, — кто мы такие, что собираемся путешествовать вокруг света, охотиться на крокодилов, львов и тигров. Но прежде всего надо найти какое-нибудь сокровище знаменитых в прошлом арабских разбойников, чтобы купить резиновую лодку, пистолеты, ружья и ножи. После этого мы совершим большие подвиги и прославимся на весь мир. Сначала Анис ничего не понимал, но когда в конце концов сообразил, про что мы ему толкуем, глаза у него загорелись.

— Возьмите и меня, — попросил он. Он знал, где нужно искать сокровища: в Каире, у больших пирамид египетских царей — фараонов.

— Сядем на поезд — и через пять часов мы там, — убеждал он нас. — Я куплю билеты, потому что…

Его мать открыла двери — кажется, ее что-то напугало, — и позвала своего сына.

Я не знал, что делать. Если он увяжется за нами, его мать подумает, что мы плохие ребята. Я объяснил Минчо, почему мне не хочется брать с собой Аниса.

— Глупости! — рассердился он. — Его мать знает, что мы порядочные ребята, потому что спасли жизнь ее сыну. Нам здорово повезло, что мы наткнулись на египтянина, он нам покажет сокровища фараонов. Одним-то нам будет трудно в этой стране. А вернется Анис домой с полным мешком золота, увидишь, как мать снова будет благодарить нас.

Минчо прижался ухом к замочной скважине.

— Похоже, говорят про нас…

Я дернул его, чтобы не подслушивал; я как-то слышал, что это неприлично. Он рассердился.

— Иди ты, еще учить меня будешь, что прилично, а что неприлично. Ты просто завидуешь, что я знаю французский лучше тебя. Да ты хоть оба своих уха прилепи к двери, всё равно ничего не поймешь.

— Минчо Грач — король французского языка! — засмеялся я. — «Бонжур! Мерси! Пардон!»

— И еще миллион слов! — серьезно ответил Минчо, и я удивился, что на этот раз он даже не рассердился.

Правда, на корабле мы немножко подучились французскому, кое-как разбирались, особенно когда с нами говорили медленно и с жестами, но миллион слов!.. Только Грач может выдумать такое. Ну, да ладно… он всегда такой — страшно любит хвастать. Однако он прав — с Анисом будет легче, потому что даже миллион французских слов нам не поможет в этой арабской стране.

Вернулся Анис и сделал нам знак молчать. Он настороженно прислушивался. Вскоре где-то хлопнула дверь, и он прошептал, что нам нужно быстро удирать отсюда. Узнав, что мы сбежали из дома и попали сюда из такой далекой страны, как Болгария, его мать отправилась в полицию.

— Я — с вами! — решительно заявил Анис.

— Да… но твоя мать…

Минчо подмигнул мне, и я умолк.

— Мать, конечно, рассердится, но потом простит. Я оставлю ей письмо, — Анис на мгновение задумался. — Ведь мы вернемся к концу лета, до школы? Ну, скорее!

Он выдвинул ящик небольшого шкафчика, стоявшего в комнате, и вынул оттуда металлическую шкатулку.

— Здесь мои деньги, — гордо сказал Анис и достал из-за пазухи маленький серебряный ключик на шелковом шнурке. — На билеты до Каира хватит.

Анис, конечно, смелый парень (раз он решил бежать с нами), но все-таки маменькин сынок. Тратить деньги на билеты! Никогда! Один раз мы с Минчо съездили в соседний городок и вернулись в тот же день, и это не стоило нам ни гроша. Где это видано, чтобы такие ловкие ребята, как мы, платили за проезд!

В коридоре стоял большой шкаф, полный обуви. Анис велел нам выбрать по паре, потому что в пустыне полно змей, а по ночам холодно, и ходить босиком нельзя. Мне было странно, что у одного мальчишки столько обуви, к тому же новой и целой. Пока мы выбирали обувь, Анис сел писать письмо матери. Тогда и мы сообразили, что можем написать в Болгарию. Капитан «Олимпии», наверное, сообщил о нас, но дома надеются, что мы вернемся с первым же кораблем. Мы быстренько написали одно письмо от нас обоих:

«Дорогие родители!

Мы — в Египте, стране золотых сокровищ, крокодилов, слонов, тигров и львов. О нас не тревожьтесь, мы живы и здоровы. Скоро вернемся прославленными путешественниками, со шкурами диких зверей, которых сами убьем. Но сначала выроем в одном месте золотые сокровища египетского царя. Анис знает, где оно зарыто, потому что он египтянин и свободно говорит по-арабски, по-французски и по-английски. А мы научим его говорить и по-болгарски. Сегодня мы спасли ему жизнь и обедали у него дома. Ели жареных цыплят и шоколадный крем. Он подарил нам по паре новых ботинок. Отец Аниса умер в прошлом году. У них есть машина, и его мать сама водит. Ждите нас в сентябре. Мы вернемся в школу, но через год — чтоб вы уже знали — отправимся на Северный полюс.

Большие приветы Петко, Червенко и всем ребятам нашего квартала.

Любо и Минчо».

Анис запечатал письмо в конверт, наклеил марку и надписал по-французски мой адрес в Болгарии. Потом принес откуда-то две рубашки и два пуловера и велел нам надеть. Мы сразу же сбросили рваные рубахи. Посмотрел я в зеркало и не узнал сам себя: в белой рубашке и красном пуловере, как у нашего учителя по гимнастике, я был похож на сынка богатея.

Наконец мы вышли из дома. Анис опустил письмо в почтовый ящик, висевший у парадного, и мы заторопились на вокзал. Потом мчались, смело перебегая дорогу перед автобусами и автомобилями. В оттопыренном кармане Аниса позвякивало не меньше тысячи монет. Их нам должно было хватить на еду, пока мы не найдем сокровища фараонов.

БЕЗБИЛЕТНЫЕ ПАССАЖИРЫ

И на этот раз нам повезло — поезд на Каир отправлялся через пять минут. Анис пошел было к кассе, за билетами, но я сказал ему, что глупо швырять деньги на ветер, они пригодятся нам для более важных дел. Он изумился — как это, ехать без билета! Минчо сказал, чтоб он предоставил это нам, потому что мы по меньшей мере сто раз ездили зайцами. Соврал и даже не покраснел. Когда мы вышли на перрон, я широко раскрыл глаза: вагоны поезда были совершенно белые!

— А какими же должны быть вагоны? — удивился Анис. — Красные, что ли? Во всем мире поезда белые.

Мы рассмеялись. Этот парень не путешествовал, как мы, по далеким странам и не знает, что поезда в других местах черные. Я знал, что белый цвет отражает горячие лучи солнца, но не сразу догадался. Я хотел спросить у Минчо, сообразил ли он, почему вагоны белые, но паровоз засвистел, и мы вскочили в ближайший вагон. Мы с Анисом вошли в пустое купе, а Минчо остался наблюдать, не покажется ли кондуктор. Египтянчик тревожно озирался и шептал:

— Как же без билета?

Чтобы отвлечь его, я стал напевать песенку из последнего фильма Ширли Темпл и Микки Руни. Но он продолжал беспокойно прислушиваться. Видно было, что это буржуйский сынок и ему трудно придется в жизни…

Похоже, вагоны этого длинного поезда были очень легкие, потому что их швыряло, как лодку. Идеальная люлька для укачивания младенцев. Не знаю, предохраняет ли белый цвет от солнца, но в вагоне было очень жарко. Рубашка стала мокрой от пота. Хоть поезд белый, хоть красный — все равно спасу нет от такой жары. Я расстегнулся, откинулся на мягкую спинку и вскоре задремал. Но тут в купе влетел Минчо и разбудил меня. Он всегда так — появляется, когда не нужно. Кондуктор, мол, уже в соседнем вагоне. Ну и ладно, большое дело. Еще волноваться из-за ерунды. Я скомандовал Анису молчать и смотреть, что делаю я. Как только кондуктор вошел в соседнее купе, мы на четвереньках пробрались по узкому коридору и пошли в соседний вагон, где проверка билетов уже закончилась. Я полз впереди, остальные за мной. У меня такие дела здорово получаются, я на них собаку съел! Правда, мы слегка перемазались, но я и без того не люблю показываться перед людьми в таком виде, будто я прямо из магазина одежды. Такими чистенькими, отутюженными, без единого пятнышка на рубашке или штанах у нас ходят только маменькины сынки из богатых кварталов. И если такой чистюля случайно окажется в нашем квартале, мы немедленно лупим его, пачкаем его красивую одежду, отрываем пуговицы. Поэтому такие мальчишки боялись ходить к нам, а их матери называли нас босяками.

Вагон, в который мы пробрались, похоже, предназначался для богачей: сиденья были мягкие, как пружинные кровати. В купе было прохладно. Я выглянул в окно: небо — ясное и голубое, ни одного облачка, и солнце все также жжет. Удивительно! Пять минут назад мы едва дышали от духоты и жары, а здесь — приятно и прохладно, как у нас после весеннего дождика. Не видно было ни вентиляторов, ни льда под скамейками. Откуда же эта прохлада?

Загадку раскрыл Анис. Оказывается, вагон специальный, с невидимым охладительным устройством. Управляет им машинист локомотива. Устройство удаляет нагревшийся воздух и подает охлажденный. Поэтому билеты в этот вагон стоят в два раза дороже. Анис уже ездил с матерью в Каир, и она объяснила ему всё это. А мы ехали, как цари — и бесплатно, и в специальном вагоне! Самое интересное, что мы с Анисом — с помощью жестов, конечно — неплохо понимали друг друга. Уроки французского языка, которые давали нам Дуду и Франсуа, не пропали даром. Да и я всегда отличался прекрасной памятью…

С самого начала поезд мчался через пустыню — не видно было ни деревца. Только песок — мелкий и белый, словно мел. Мне уже стал надоедать этот однообразный и скучный пейзаж, когда поезд неожиданно влетел в зеленую долину. Вдали виднелась светлая лента какой-то реки, вдоль которой тянулись высокие и тонкие пальмы.

— Нил, — торжественно объявил Анис.

Под ярким солнцем река походила на бесконечно длинную рыбу с блестящей чешуей.

— Далеко, крокодилов не видно, — проговорил Минчо.

Анис засмеялся:

— В Ниле нет крокодилов!

— Как так нет?

— Наш учитель рассказывал, что крокодилы встречаются южнее, в Судане. У нас здесь они давно исчезли.

— Вот не везет, — огорчился Минчо.

— Как только найдем сокровища фараонов, купим себе лодку и поплывем по Нилу, пока не найдем место, где живут эти животные, — успокоил я его.

— Правильно! — обрадовался Минчо. — И будем путешествовать. Будем плавать по рекам, морям и океанам. Лучше всего стать пиратами и грабить корабли богатых торговцев.

— А когда вернемся, раздадим целый мешок золота бедным, на остальные деньги купим остров святой Анастасии и по целым дням будем ловить рыбу. Вот будет здорово!

Поезд прогрохотал по длинному железному мосту. Высунувшись в окна, мы смотрели на реку: мутная и грязная. Не видно было не только крокодилов, но и никакой другой рыбы. И это знаменитый Нил, про который пишут в учебниках!

Зато вокруг зеленел райский сад: пальмы тянули к небу свои стройные стволы, словно огоньки, горели в листве низеньких деревьев круглые мандарины, гроздьями висели продолговатые бананы, по влажным полянкам важно расхаживали крупные белые птицы, похожие на аистов, которых Анис называл ибисами. У реки всё было свежо, зелено, полно вкусных плодов и невиданных птиц.

Потом поезд снова оказался среди песков мертвой пустыни, и вдалеке, у самого горизонта, показались силуэты трех пирамид.

— Первая — это пирамида Хеопса, построенная много веков назад, — объяснил Анис. — Учитель нам говорил, что сто тысяч человек строили ее двадцать лет.

Жуткое дело! Даже издалека пирамиды напоминали огромные каменные холмы. И когда я подумал, что под одним из камней этой громадины лежит и ждет нас золотое сокровище фараона, терпеть уже не было мочи. Не успел поезд остановиться на Каирском вокзале, мы выскочили из вагона и поспешили к пирамидам. Мы с трудом пробирались через невообразимую толчею: люди в ночных рубахах и с фесками на головах, трамваи, повозки, автомобили, красные автобусы, несметное число велосипедистов. На каждой улице торчали мечети с минаретами, тонкими и высокими, словно заостренные карандаши. Солнце уже клонилось к западу, но лицо всё еще жгло как огнем. Да кто станет обращать внимание на такие мелочи, когда нужно еще засветло добраться до пирамиды Хеопса. Мы шли уже больше часа, а она была всё также далеко, хотя казалась совсем близкой.

Небо запылало, как будто в пустыне вспыхнул огромный пожар, и его отблески обагрили город. Потом пламя на западе побледнело, и в наступивших сумерках пирамида, словно нарисованная на огромном белом полотне, еще отчетливее выступила перед нами.

НЕОЖИДАННАЯ НАХОДКА

Крутая дорожка, усыпанная крупными шершавыми камнями, привела нас к самой пирамиде Хеопса. Мы на минутку присели отдохнуть. Я сказал Минчо, что лучше подождать, пока совсем стемнеет, потому что иначе могут заметить, как мы ищем сокровище.

— Дурак! — рассердился Минчо. — Пока мы тут будем рассиживаться и ждать ночи, кто-нибудь как раз и выроет горшок с монетами. — И, вообразив, что он атаман, отправился вперед, не оборачиваясь.

Вдруг всё кругом залил какой-то бледный свет, разогнавший синие сумерки. Большая желтая луна всплыла над горизонтом и, казалось, подмигивала мне: «Эй, атаман, веди свою банду за тридевять земель, в тридесятое царство, где скрыты сокровища. Вперед, бесстрашный атаман!»

Я скомандовал:

— Вперед! — и заторопился вслед за Минчо и Анисом. Но, едва сделав несколько шагов, я застыл, онемев от ужаса. Передо мной был исполинский лев с человеческим лицом. Он вытянул лапы с громадными когтями, готовясь схватить меня. Ноги у меня подкосились, и я, заорав, упал на землю. Падая, я слышал, как вопит от страха Минчо. Прежде чем умереть, я собрался с силами и поднял глаза: огромный лев склонился надо мной с разинутой пастью. Из последних сил я попытался отползти назад, хотел позвать на помощь, но не смог издать ни звука. Лев, размахивая хвостом, бежал ко мне. Боже мой, погибаю!

И вдруг сквозь львиное рычание я уловил голос Аниса:

— Эгей, подождите!

Я не поверил своим глазам: Анис, стоя под самой головой льва, махал нам руками и кричал, чтобы мы вернулись. Лев возвышался над ним и мило улыбался своим человеческим лицом. Он стоял тихо, не шевелясь, словно сделанный из камня. Может быть, это добрый великан, которого превратила во льва злая волшебница? Я подошел поближе и только тогда понял: а ведь лев действительно каменный! В бледном и таинственном свете луны он показался мне живым. Стало так стыдно, что я готов был провалиться в песок пустыни. Хорошо еще, что и Минчо испугался, не то всю жизнь издевался бы надо мной.

— Ай-яй-яй! — воскликнул Анис, видя, что мы еще дрожим после пережитого. — Вы что, не слышали о Сфинксе? Прошлым летом мы были здесь с нашим учителем истории. Давайте залезем к нему на спину.

Невероятно огромный этот Сфинкс! Коготь его мизинца был два раза больше Аниса. А голова — как дом. Взбираясь на него, мы порядком устали, но зато, когда я уселся на его ухо, передо мной открылась фантастическая картина. Словно гигантские башни неприступной крепости, выстроились в лунном свете три пирамиды-гробницы. За ними начиналась пустыня — бескрайнее море золотистого песка. А с другой стороны небо словно высыпано на землю свои звезды — город сверкал миллионами огоньков. Веял легкий, освежающий ветерок.

Анис стал пересказывать нам то, что объяснял им учитель, когда они были тут на экскурсии. Говорил он, словно отвечая урок в классе: быстро и без запинок. Из его быстрой речи я не всё понял, да и не был уверен, хорошо ли Анис запомнил рассказ своего учителя или привирал, как, например, Минчо. Этот лев будто бы высечен из целой скалы по приказу страшного фараона Хефрена более пяти тысяч лет назад. Это было так давно, что даже пророк Магомет еще не ходил по земле. Фараон приказал скульпторам сделать Сфинксу человеческое лицо, похоже на его собственное, а тело — львиное, что должно было означать ум и силу, собранные воедино. Сколько лет долбили скалу, никто не знает, но в конце концов скала превратилась в страшного льва, в любую минуту готового вскочить.

У подножия большой пирамиды всё еще виднелись люди, и, пока мы дожидались их ухода, мне пришло в голову сыграть в прятки. Лев был идеальным местом для этой игры. На этот раз Анис удивил меня: он оказался самым хитрым. Мы искали его полчаса, куда только ни заглядывали, куда только ни лазили — напрасно! Наконец нашли — он влез в львиное ухо!

Мы спустились по хвосту и напрямик пошли к каменному холму. По сравнению с пирамидой, вершина которой подпирала небо, мы казались маленькими, словно пуговицы. Вот здесь, у пирамиды, прежде чем умереть, фараон Хеопс зарыл, наверное, свое богатство. Вокруг уже никого не было. Минчо заявил, что нечего дальше медлить. Прежде всего надо было отыскать тайный знак. От своей бабки он знал, что, если на камне или дереве высечен какой-нибудь знак, значит, поблизости скрыт горшок с монетами. Луна, поднявшись высоко над горизонтом, светила, как лампа, и мы внимательно всматривались в камни. Но это не было легким делом — ноги утопали в песке, а времени, чтобы обойти пирамиду, понадобилось больше, чем если бы это был целый городской квартал. Мы вошли в тень пирамиды, и Минчо, шедший впереди, махнул нам рукой:

— Смотрите, на этом камне нарисована рука, указывающая вниз.

Я присмотрелся и в самом деле заметил в нижнем углу каменного блока очертания человеческой руки с широкой ладонью и длинными толстыми пальцами. Какой-то великан прижал к блоку ладонь, и она отпечаталась навсегда.

— Этот знак здесь не случайно, — сказал Минчо, — он наверняка показывает, что здесь зарыто сокровище фараона.

Мы стали руками копать песок. Он был твердый, с мелкими камешками, о которые мы обломали себе ногти и поранили руки. Но где это видано, чтобы кто-нибудь разбогател, не пролив крови? В свое время морские пираты умирали сотнями, чтобы завладеть чужим кораблем. Ну и что, если я протер себе кожу на руках? Ведь мы напали на верный след! Мы трое копали одновременно, дело быстро продвигалось. Вдруг — бац! — моя рука уперлась в горшок.

— Стойте! — вскрикнул я. — Не шевелитесь! Тихо… Я нащупал горшок с золотом. Посмотрите, нет ли кого поблизости!.. Точно? Ну, ладно…

Я принялся копать обеими руками, постепенно нащупывая в песке что-то твердое и круглое. Кто знает, может, горшки древних египтян были круглые, как футбольные мячи? Наконец мне удалось вырыть эту круглую штуку и вытащить ее из ямки. (Что-то слишком легко…) Мы вышли из тени пирамиды, чтобы рассмотреть горшок в лунном свете… Вот ужас! Я сжимал в руках человеческий череп! От страха мои руки одеревенели, и я продолжал держать череп, словно завороженный. Череп — громадный и гладкий — издевательски ухмылялся беззубым ртом. Минчо и Анис драпанули изо всех сил, даже не оглядываясь. Череп вывалился из моих рук, упал на песок, и я кинулся вслед за ними.

Мы бежали, пока нас несли ноги. Потом присели перевести дух. Песок был холодный, как змеиная кожа. А еще час назад обжигал! Лунный свет придавал мертвенную бледность нашим лицам. Откуда мог взяться человеческий череп у подножия пирамиды?

— Это фараонский, — самоуверенно заявил Минчо.

— Это череп фараонского грача, — поддел его я, чтобы подразнить и скрыть свой страх и стыд от позорного бегства.

Когда мы немного успокоились и отдохнули, Анис неожиданно хлопнул себя по лбу и сказал, что догадывается, чей это череп: не фараонов и не фараонова грача, потому что никто не видел грачей с такими большими головами (египтянчик не понял шутки), а какого-нибудь солдата из армии Наполеона. Сто с чем-то лет назад французский император Наполеон прибыл в Египет, стрелял из орудий по носу Сфинкса, поднял большой шум и убрался на кораблях обратно во Францию. Прежде чем ему удалось захватить пирамиды, произошло большое сражение, в котором погибло много народу с обеих сторон. Не знаю, так ли всё было, но меня удивило, зачем этому Наполеону понадобились пирамиды и чем ему не понравился нос Сфинкса. Небось, как и мы, он принял его за живого, испугался и потому приказал стрелять в него.

Мне что-то расхотелось возвращаться к большой пирамиде. Того и гляди, нароем целую телегу человечьих черепов. Только я призадумался, какую команду дать своим людям, как из тени второй пирамиды появилось какое-то странное перекошенное чудовище и бесшумно, как призрак, двинулось к нам. Я протер глаза — чудовище действительно двигалось. Надо бы сразу побежать, но я только что страшно опозорился, приняв Сфинкса за живого льва, а потому решил прежде всего убедиться, что и это чудовище не каменное. Вдруг Анис встал и спокойно пошел к незнакомому зверю, я такого и в кино не видал. Я обмер. Куда это Анис, с голыми руками! Я смотрел и глазам не верил: страшилище шло прямо на маленького Аниса, а маленький Анис шел прямо на чудовище. Как настоящий волшебник, Анис погладил животное по шее, сказал что-то ему на ухо, и тот лег на землю. А когда он встал на ноги, я заметил, что египтянин сидит у него на спине. Только тут я признал животное — просто-напросто верблюд, который в обманчивом свете луны показался мне страшным чудовищем.

— Опозорились, как сапожники, — тихонько сказал я.

— Ну да! Я-то не испугался, сразу понял, что это верблюд, — ответил Минчо, стараясь казаться спокойным, а у самого голос еще дрожал.

Анис важно покачивался на спине двугорбого верблюда.

— Сам аллах послал его нам, — торжественно провозгласил Анис. — Наш учитель Хасан называет верблюдов живыми кораблями пустыни. — Анис понизил голос: — А вы знаете, что на верблюде мы можем пересечь всю Сахару?

Я смотрел, как покорно стоит животное, и удивился нашему везению. Раньше мы собирали деньги на осла, а сейчас у нас есть не какая-то там старая, хромая и длинноухая животина, а настоящий верблюд, крепко стоящий на всех своих четырех длинных ногах. Так-то вот, когда человек родился везучим!

Анис похлопал верблюда по шее, он подогнул ноги, и мальчик ловко соскочил с него.

— Давайте по-быстрому убираться отсюда, — сказал он. — Потому что аллах как послал нам верблюда, так может и отобрать его.

Я чуть не прыснул из-за этого арабского бога аллаха, но сдержался чтобы не обидеть Аниса. Отец всегда говорил, что бога нет, я никогда не видел, чтобы он крестился. Однажды перед Пасхой я пошел в гости к тетке. Она не любила отца и называла его безбожником. Сказала, что, если я пойду в церковь и причащусь, она даст мне два лева. Я сразу согласился: два лева — это деньги! В церкви к попу выстроилась длинная очередь: стоя парами, дети и взрослые подходили к нему и пригубливали вино из одной серебряной ложечки. Было очень душно, пахло ладаном, и горели свечи. Один за другим все облизывали ложечку. А я побрезговал. Вспомнил, как рассказывали, что один парень вот так причастился, а потом тяжело заболел. Я вышел из церкви, не прикоснувшись к ложке. А тетке соврал, что и ложку лизнул, и попу руку поцеловал, как полагается. Она сказала, что, если я не был в церкви, язык мой отсохнет, а уши вырастут, как у осла.

— Облизал ложечку и поцеловал руку попу, — повторил я, не моргнув глазом.

Тетка обняла меня и сказала, что я доброе дитя и господь посадит меня справа от себя. Дала мне два лева и еще раз предупредила, что, если я солгал, язык мой тут же отсохнет. Я немного струсил, но положил деньги в карман и стал ждать. Тем временем тетка пошла на кухню за черешневым вареньем, моим любимым, а я бросился к зеркалу и высунул язык. Еще не высох. Пощупал свои уши: не выросли ни на миллиметр. Тетя принесла целое блюдце варенья. Я ел его медленно, чтобы растянуть удовольствие. А воду пил мелкими глотками, задерживал ее во рту, чтобы язык был мокрым.

Целый день я щупал свои уши и высовывал язык перед зеркалом, но ни язык у меня не отсыхал, ни в осла я не превращался. После той Пасхи тетка еще несколько раз давала мне по два лева, чтобы я причащался, я же не только не ходил облизывать грязную ложку и целовать волосатую поповскую руку, а и близко к церкви не подходил. Но однажды тетка засомневалась и выследила меня. Бедняга была очень огорчена и всё грозила, что бог меня накажет, но я показал ей язык и сбежал. С тех пор тетка не дала мне ни лева.

Я подумал, может, если мы продадим верблюда, которого послал нам добрый аллах, нам хватит денег, чтобы купить хотя бы моторную лодку. Не хотелось мне пересекать Сахару. Я мечтал отправиться по следам знаменитых мореплавателей, а бороздя океаны, можно запросто наткнуться на какой-нибудь неизвестный остров. Я знал из книг, что большинство островов и новых земель были открыты случайно. Великий путешественник Христофор Колумб отправился искать новый путь в Индию, а наткнулся на Америку. Минчо сказал, что, может быть, мы откроем и какой-нибудь новый континент, еще больший, чем Америка. «Как только я ступлю на этот континент, сразу же объявлю его владением Болгарии!» — сказал он, уверенный, что именно он ступит первым. (Он, кажется, опять вообразил, что будет капитаном нашего корабля.) — Злость берет смотреть на карту, какими землями владеют Англия и Франция; да и у таких маленьких государств, как Голландия и Португалия, тоже владения по всему миру.

«Мы больше прославимся, если соберем вооруженную банду и отправимся освобождать захваченные англичанами земли, потому что там люди не люди, а рабы, с ними обращаются хуже, чем со скотиной», — вспомнил я слова какого-то бунтовщика, которые где-то вычитал.

— Ты, если хочешь, освобождай рабов, — ответил Минчо, — а я подниму болгарское знамя на мною открытом острове. Он будет в десять раз больше, чем Болгария, и мы тоже станем великой державой. Мы еще покажем всяким там англичанам и португальцам!

Но прежде, чем открывать острова, нужно было подумать о ночлеге. Я стучал зубами, но уже не от страха, а от холода. Насколько было жарко днем, настолько стало холодно сейчас. Мы не могли лечь прямо на холодный песок. Но маленький волшебник Анис опять придумал хитрую штуку. (Он оказался совсем не таким маменькиным сынком, как мне показалось вначале). Он прошептал какое-то арабское заклинание, и верблюд растянулся на песке. Тогда Анис лег так, что его голова и туловище оказались на верблюде и только ноги были на песке. Мы поступили так же. Тело верблюда излучало приятное тепло. Чудная кровать! Я понял, что этот «корабль пустыни» — славное животное, не то, что осел, упрямая скотина, которая никогда не позволит тебе использовать его вместо кровати.

Я лежал на теплом брюхе и соображал, какое имя придумать нашему доброму верблюдику, наверное, самому доброму во всей пустыне. Шептал разные имена… Буренка не подходит, Горбунок — обидно, Кривошеий — тоже… И незаметно уснул…

… Проснулся я весь мокрый от пота. Лицо горело. У меня, наверное, температура поднялась до сорока двух. Нельзя мне болеть в этой чужой стране! Минчо и Анис, спавшие рядом, тоже были красные, как раскаленная печка. Верблюд неспокойно вертел своей длинной шеей, но тело его было неподвижно. Доброе и умное животное не хотело нарушать сон ребятам. Я встал, осмотрелся и понял, почему горит лицо: африканское солнце висело в небе, как огненный шар.

Белые здания Каира просвечивали сквозь голубоватую знойную дымку. Высоко над ними торчали острия не менее тысячи минаретов. Они протыкали небо, как я протыкал свою синюю тетрадку по арифметике. (За это учительница надрала мне уши и поставила у доски). Глядя на мечети, я размечтался о том, что, если бы я стал сказочным великаном, я был вытащил самый высокий минарет и написал им на синем небе: ЛЮБО БИНЕВ НАХОДИТСЯ В ЕГИПТЕ, но такими громадными буквами, чтобы даже в Болгарии увидели. Ребята из нашего квартала прочли бы надпись и сразу поняли бы, каким великим путешественником я стал. А если Минчо согласится, чтобы я стал капитаном будущего нашего корабля, я напишу и его имя.

Синяя дымка, покрывавшая город, постепенно рассеивалась, небо становилось выше, и острия минаретов уже не могли коснуться его. Под лучами солнца город был похож на огромный странный дворец с тысячами блестящих окон, слепящих глаза.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

СТРАНА ЧУДЕС

Днем пирамиды и Сфинкс уже не казались мне такими загадочными. Каменный лев и правда страшно громадный, но при солнечном свете видно, что, несмотря на разбитый нос, он усмехается достаточно добродушно. Неподалеку от Сфинкса я заметил какую-то будку. Из нее клубился пар. Мне не нужно было гадать, что там делают. Запах пончиков мне был прекрасно знаком. Серебряные монеты, которые Анис взял из своей копилки, оттопыривали его карман. Он сбегал к будке и вернулся с десятком горячих пончиков. Мы проглотили их мгновенно.

— Только аппетит разыгрался, — проворчал Минчо. — Я мог бы съесть еще десяток. Разве это пончики — на один зубок! — Он жалобно посмотрел на Аниса, и египтянин снова отправился к будке.

— Ты, жадный грач! — рассердился я. — Из-за тебя мы потратим все деньги Аниса. А что будем делать, если не найдем сразу золотое сокровище?

— Слушай, сказано тебе не называть меня прозвищем, — угрожающе проговорил Минчо. — Считаешь, что ты больно хитрый. Будто не видно, что у самого слюнки текут.

Анис принес еще кучу пончиков. На дальнейшие объяснения не было времени — пончики вкусны, пока горячие.

Наевшись, мы вспомнили про верблюда. Кинулись искать его возле Сфинкса и пирамиды Хеопса. Но как же узнать наше доброе и ласковое животное, гревшее нас всю ночь? Вокруг было полно верблюдов, украшенных разноцветными монистами и серебряными седлами. На шеях у них висели гирлянды маленьких колокольчиков, которые при каждом движении мелодично пели «дзинь… дзинь». Аллах отобрал свой подарок… Везде толпилось множество туристов, очень смешно одетых: пожилые мужчины с солидными брюшками в шортах и маечках, а женщины — в брюках и ковбойских шляпах. Многие из них ехали верхом на верблюдах, которых вели за серебряные уздечки арабы со смуглыми лицами. Эта пестрая толчея у древних египетских пирамид напомнила мне замечательные ярмарки, которые устраивали в нашем городе, — самое чудесное время в году. Чего на них только не было! Качели и тиры, цирк со знаменитыми акробатами и клоунами, фокусники, изрыгавшие пламя, стена смерти, горы сахарной ваты, самая толстая женщина в мире — Тересита. Но нам с Минчо ярмарки приносили и много огорчений. Однажды, например, после долгих размышлений о том, что делать с единственным левом, мы купили билеты и отправились в балаган смотреть самую толстую женщину в мире. Тересита сидела на низком деревянном стуле и что-то жевала. Мы ужасно расстроились! Куда Тересите до тетки Гины из нашего квартала! Притом мы видели ее каждый день, и нам это ничего не стоило. Выйдя из балагана, мы решили сразу вернуться домой, чтобы еще раз убедиться в превосходстве тетки Гины над знаменитой Тереситой. Тетка Гина сидела у ворот и лущила кукурузу. Под ее вздутым фартуком, казалось, было спрятано не меньше десяти футбольных мячей. Мы уставились на нее.

— Вам чего? Ну-ка, убирайтесь отсюда! — прикрикнула на нас тетка Гина. Но мы не тронулись с места.

— Тетка Гина, если тебя показывать на ярмарках, заработаешь кучу денег. Истинный крест, — сказал Минчо и перекрестился.

— Правда, тетя Гина, ты потолще знаменитой Тереситы, а на нее только посмотреть лев стоит, — добавил я и шагнул поближе.

Вдруг она резво вскочила с лавки, схватила меня и стала колотить по голове нелущенным кукурузным початком. Потекла кровь. Как раз в это время возвращался с работы мой отец. Он тоже мне добавил. С тех пор, когда мне встречается толстяк, я даже не смею улыбнуться.

По каменным склонам большой пирамиды, словно муравьи, ползли люди.

— И я полезу на самый верх. Кто трусит, пусть остается внизу! — нахально заявил Минчо.

— Нечего задаваться, — ответил я, — я тоже полезу. Могу поспорить, что доберусь до вершины быстрее тебя.

Мы побежали к пирамиде, Анис — за нами. Взобравшись на первый же блок, (пирамида сложена из больших каменных блоков), я понял, что до вершины добраться будет трудно, но ни за что на свете не отказался бы от этого. Минчо лез передо мной и делал вид, что ему очень легко. А чуть впереди карабкался высокий рыжий человек, ему помогал какой-то араб. Когда они остановились передохнуть и рыжий обернулся, мы узнали в нем Красного Джо, нашего старого знакомого с корабля «Олимпия». Мы добрались до них, уселись рядом на широкий ровный камень. Англичанин вынул из кармана носовой платок и вытер пот с лица. Ну и красное было лицо! — как спелый арбуз. Он тоже узнал нас и улыбнулся. Заговорил с нами по-французски, произнося слова медленно, протяжно и запинаясь, так что даже мы с Минчо хорошо его понимали.

— Вам не страшно лезть сюда самим?

— Мы бесстрашные! — гордо ответил Минчо. — Самые бесстрашные из болгар!

— О-о-о! — проговорил англичанин, хотя явно ничего не понял.

— А я — египтянин, — напомнил о себе Анис.

— Он наш друг.

Англичанин снова полез в карман и достал красивую зеленую коробочку.

— Угощайтесь, — предложил он, — это американская жвачка.

Минчо взял коробочку и открыл ее. В ней лежало несколько бобов. Он недоверчиво посмотрел на англичанина: не насмехается ли тот? Анис взял два боба и отправил их в рот. То же самое проделал и я. Я хотел взять три боба, но англичанин смотрел на меня, я застеснялся и положил один обратно. Осталось еще четыре. Минчо беззастенчиво забрал все, а пустую коробочку положил себе в карман. За такую красивую коробочку ребята из нашего квартала дадут самое меньшее пять шариков. Бобы были сладкие и напоминали конфеты. Потом сладость исчезла. Это в самом деле была жвачка, но совсем не такая, какая продавалась в лавке дяди Христаки. Чаще всего я жевал смолу. Считалось, что она хорошо чистит и отбеливает зубы.

Мы снова полезли вверх. Араб был впереди англичанина, он поднимался на очередной блок и подавал тому руку. Мы же помогали маленькому Анису, которому было особенно трудно. Мы были в белой пыли, как в муке. Мне стало казаться, что какой-то великан своей сильной рукой поднимал вершину все выше. Но мы упорно продолжали лезть. В некоторых местах склон был такой крутой, что стоило только поскользнуться — и полетишь вниз, как воробей, подбитый из рогатки. Люди и верблюды у подножия пирамиды казались до смешного маленькими — как деревянные игрушки. Я зарекся не смотреть вниз… Вдруг подул сильный ветер. Наши потные рубашки вздулись, как воздушные шары. Мы крепко вцепились в камни, потому что ветер мог легко сдуть нас. И Красный Джо едва не упал. Проводник схватил его, когда, потеряв равновесие, он пытался удержаться на камне, на который ступил. Лицо англичанина, за миг до того бывшее красным, как помидор, от страха стало лимонно-желтым. Похоже, он не из самых храбрых…

Вскоре мы ступили на вершину — площадку величиной с обыкновенную комнату. Усталые, мы растянулись на камнях, подставив потные лица свежему ветру. Возле меня тяжело дышал Красный Джо. Но лежали мы всего две минуты. Я сгорал от нетерпения посмотреть, как выглядит мир с такой высоты — сто пятьдесят метров!

Зелень доходила только до Сфинкса: дальше начинались желтые пески пустыни. На севере горизонт подпирал какой-то голый холм, у подножия которого белела мечеть с четырьмя минаретами. Река Нил, как серо-коричневый, бесконечно длинный крокодил, пробиралась между многочисленными железными мостами. Когда нам надоело смотреть вниз, мы принялись разглядывать камни под ногами. На них были видны разные надписи. Анис нашел вот такую «Ив Лессаж, сержант армии Наполеона Бонапарта — 1799 г.»

Этот наполеоновский солдат взобрался сюда сто тридцать восемь лет назад! Я с трудом мог представить себе, что и тогда жили люди, которые, как я, побывали на вершине пирамиды Хеопса.

Араб бил себя в грудь и в чем-то горячо убеждал Красного Джо. Англичанин кивал головой и недоверчиво усмехался. Араб доказывал ему, что может спуститься донизу и снова взобраться на вершину всего за восемь минут. (Это объяснил нам позже Анис).

— Невозможно, — говорил Красный Джо. — Бьюсь об заклад на два фунта, что невозможно. — Он вынул две банкноты по одному фунту. Араб хотел их взять, но англичанин отдернул руку. — Не сейчас, — сказал он, — получишь, если спустишься и поднимешься за восемь минут.

Красный Джо взглянул на часы.

— Приготовься! Как только дам знак — двигай!

Когда Анис рассказал мне, в чем спор, я очень удивился. Мне казалось, человеку нужны крылья, чтобы спуститься и подняться за восемь минут. Мы же не меньше получаса карабкались по гладким камням! Мне очень хотелось, чтобы араб во что бы то ни стало выиграл спор и забрал у англичанина два фунта.

— Раз, два, три — начали! — крикнул Красный Джо, и араб полетел вниз.

Он прыгал с блока на блок, легкий и гибкий, как серна. Ветер раздувал его одежду, и сверху казалось, что он спускается с парашютом. Он уже добрался до середины пирамиды, как вдруг покатился с камня на камень, раскинув руки. Я было подумал: он просто побежал быстрее и потому кажется, что он катится. Но в следующий миг застыл от ужаса: араб падал, и тело его беспомощно подпрыгивало на острых ребрах камней. Рядом со мной, чуть наклонившись вперед, смотрел вниз Красный Джо. В руке он сжимал деньги. Потом достал свой толстый кожаный бумажник и положил в него деньги. Лицо его даже не дрогнуло.

Мы поторопились убраться подальше от этого страшного человека. У подножья пирамиды собралось много людей. Мы ничего не видели, только слышали горестные причитания:

— Вай-вай, умер Кемаль, хороший был человек…

В МЕРТВОЙ ДОЛИНЕ ФАРАОНОВ

После всего случившегося мне уже не хотелось искать какое бы то ни было сокровище у пирамид. Каждый день здесь толклось столько народу, что, если тут и были когда-то горшки с золотом, их давно уже выкопали. А нам остались только черепа убитых солдат. Я уже начал втайне жалеть, что мы не пошли с французским моряком в консульство. Скорее бы убраться из этой жаркой страны, в которой даже ночь (а мы спали на скамейках у Нила) не приносила прохлады.

Мы шатались по большому городу с его белыми мечетями, множеством витрин и мостов, посмотрели два интересных ковбойских фильма, но нам было совсем не весело. На другой день к вечеру мы зашли в книжный магазин — на витрине были выставлены яркие книжки со смешными картинками. Продавец не только не выгнал нас, но даже позволил полистать книжки. И тут Анис наткнулся на одну очень ценную, в которой рассказывалось, что, если плыть по Нилу всё время на юг, можно попасть в Луксор и Карнак, где находятся древние дворцы фараонов, а недалеко от них — гробницы, настоящие подземные дворцы. Вместе с умершими фараонами зарывали горы золота. И до сих пор не все гробницы были открыты. Напрасно искали их и ученые, и разбойники.

— Кто же виноват, что им просто не везло, — сказал Минчо. — Самое главное — везение, а там уже совсем просто.

Минчо прочитал мои мысли. Раз в песках у Луксора зарыты целые сокровища (так черным по белому было написано в книжке), то нужно, чтобы туда отправился кто-нибудь с моим везением, он сразу бы нашел их. Будет глупо, подумал я, если мы не попытаем счастья в последний раз. Да ведь если после целого месяца скитаний по дальним странам я вернусь в Болгарию с пустыми руками, меня засмеют, а больше всех Прою — он просто погубит нас своими издевками! Я сказал остальным, что нам нечего больше шататься по этому пыльному и жаркому городу, а нужно немедленно отправляться в Долину фараонов.

Наутро мы уже плыли по Нилу на быстроходном и очень красивом туристском кораблике. И на этот раз было совсем нетрудно пролезть без билетов, потому что мы были прилично одеты — в хорошей обуви, в рубашках и с новыми пуловерами на руке — и сошли за детей кого-то из пассажиров.

Не буду подробно описывать путешествие по Нилу. Ничего интересного с нами не случилось, даже самого маленького приключения. По обоим берегам реки виднелись хижины, серые от пыли, с тростниковыми крышами. Иногда мне начинало казаться, что кораблик возвращается на север, мимо знакомых уже мест — села вдоль берега походили друг на друга, как пальмовые деревья. По утрам мы наблюдали, как зарытое в пески пустыни солнце поднимается, мутно-красное и сонное, и, только сдув с себя пыль, начинает сверкать, как золотой шар. Когда путешествие нам надоело до смерти, мы, наконец, приплыли в Луксор.

Мы побродили по старым египетским дворцам и храмам — пустым, разрушенным, давно ограбленным, со множеством рисунков на стенах и толстыми гранитными колоннами. Нам не хотелось терять времени на останки былого богатства, и мы с группой туристов на пароме перебрались на другой берег, где находились гробницы фараонов.

В мертвой Долине фараонов — песчаной пустыне без единого деревца с голыми, торчащими, как крепостные стены, скалами, — было страшно жарко. Оказывается, я только думал, что знаю, что такое африканская жара. Тут же можно было изжариться живьем. Земля жгла ноги, как раскаленная печка, словно под ее голой и твердой корой пылал сильный огонь. Я всё удивлялся, как толстые туристы, старше моего деда, спокойно ходят по такой жаре, фотографируют и не падают от солнечного удара. Мы умирали от жажды и все время бегали по киоскам, чтобы промочить горло лимонадом и разными соками. Но монеты в карманах Аниса быстро таяли, вот мы и решили, как только стемнеет и туристы разъедутся, снова попытать счастья. В течение дня мы осмотрели много гробниц. Самым интересным было подземное жилище какого-то Сети Первого. Как всякий настоящий дворец, оно состояло из множества залов и зальчиков с цветными рисунками на стенах, такими яркими, как будто их рисовали не тысячи лет назад, а сегодня утром. Минчо рассмешил людей, попробовав пальцем, не остается ли на руке краска. Тут экскурсовод сказал, что гробница давным-давно ограблена, и мы поторопились выйти. Недалеко от входа мы заметили двух человек, они выкапывали обломки древних колонн. Их занятие показалось мне совершенно безнадежным. Но около них в беспорядке валялись лопаты и кирки, и я сообразил, что к вечеру нам понадобятся инструменты. Мы незаметно утащили две лопаты и спрятали их в худосочных высушенных солнцем кустах, а сверху привалили камнями.

Солнце склонялось к западу, но продолжало изливать жар; казалось, еще чуть-чуть, и земля расплавится, превратится в горячую кашу. Солнце упрямилось, не хотело закатываться, пока не зажжет огромный пожар, в котором и люди, и киоски с лимонадом превратятся в угли и пепел.

Мы присели отдохнуть и дождаться вечера в бледной тени какого-то кургана. Чтобы время пробежало быстрее, Анис стал рассказывать, что написано в книжке про царские гробницы. Древние египтяне были хитрые люди. Они строили гробницы с множеством входов, но только один из них был настоящим и вел в погребальный зал к золотому саркофагу и драгоценностям, а другие были фальшивыми. Их делали, чтобы обмануть воров, которых на свете всегда хватало. Минчо важно заявил, что его никому не обмануть, он сразу же узнает, который вход настоящий. Я ничего ему не ответил, но был уверен, что из нас троих только я могу справиться с этим делом. Потом мы улеглись на песок немного вздремнуть, но, устав от скитаний, незаметно крепко уснули.

ПО СЛЕДАМ РАЗБОЙНИКОВ

Мы проснулись глубокой ночью. Мне стало жутко в эту безлунную ночь посреди мертвой Долины фараонов. Есть поверье (так утверждала книга), что по ночам фараоны выходят из гробниц и бродят по долине. Служанка Аниса рассказывала ему, что иногда фараоны утаскивали повстречавшихся им людей в свои вечные жилища и держали там, пока и те не превращались в мумии. Фараонам вроде было скучно одним в подземных дворцах, вот они и искали себе компанию. Это, конечно, детские сказки, но все-таки страшно среди ночи в таком диком месте, когда знаешь, что под тобой лежат мертвецы.

— Ну! — сказал, вставая, Минчо. — Теперь или никогда!

Полусонные, мы взяли лопаты и пошли по безлюдной долине. Еще днем было выбрано место, где искать неоткрытую гробницу: возле храма Хатшепсут, жены фараона, высеченного у подножия высокого скалистого холма. Похоже, что там-то мы непременно наткнемся на какое-нибудь подземное фараонское жилище, ведь храм — на самом краю долины и дальше земля уже не разрыта. Мы шли быстро, чтобы успеть до рассвета. Двигались молча, потому что в темноте могли притаиться и другие искатели сокровищ.

Перед входом в храм, состоящим из трех больших порталов с многочисленными колоннами, мы оставили лопаты, чтобы не мешали, и тронулись дальше вдоль каменного холма. Глаза привыкли к темноте, и она уже не казалась нам такой зловещей. Почва здесь была каменистая, и идти стало легче. Мы внимательно смотрели по сторонам в надежде заметить что-нибудь, что указало бы вход в еще не известную гробницу фараона. Мы шли уже довольно долго, никого не встретив, как вдруг до меня донесся человеческий шепот. Я остановился и сделал Минчо и Анису знак прижаться к скале. Мы затаились, и на этот раз все трое ясно услышали голоса. Я выглянул из-за камня: прямо на нас шли двое. Мы помчались назад и, задыхаясь, остановились у входа в храм. Это, наверное, были разбойники. Что же делать?

— Мы спрячемся и выследим их, — храбро предложил Минчо.

— Они же нас убьют! — дрожащим голосом проговорил Анис.

Тогда я сообразил: если мы взберемся на скалу, разбойникам и в голову не придет посмотреть вверх, ну, а если нас всё же увидят, то никогда не догонят, потому что мы лазаем быстрее.

Взобраться на скалу было совсем нетрудно. Она была вся в острых камнях и напоминала Белоградчикские скалы, которые все мы знаем по картинкам в учебниках. Мы спрятались за высокий камень, похожий на крепостную башню. Разбойники остановились точно под ним. Мы не смели вздохнуть. Один из них бросил на землю увесистый мешок. Слышно было его тяжелое дыхание.

— Нужно спешить, — вполголоса сказал ему второй, — скоро взойдет луна.

— Да, сэр, только передохну минутку, — задыхаясь, ответил первый разбойник.

Голос того, что торопил своего напарника, показался мне удивительно знакомым. Где я слышал этот гнусавый голос? Но я не решился выглянуть из-за укрытия. Разбойники были так близко, что малейший шум выдал бы нас. Дождавшись, когда они пошли дальше, я набрался храбрости и выглянул: один, в арабском одеянии, что-то тащил на спине, а другой, худой и высокий, непрерывно озирался.

— Узнал! — крикнул Минчо. В тишине его голос прозвучал, как воронье карканье. Араб выронил мешок и присел, долговязый тоже пригнулся, а мы мгновенно прижались к скале, трепеща от страха. Те постояли пару минут, и араб снова взвалил мешок на плечо.

— Я узнал его! — повторил Минчо шепотом. — Чтоб мне лопнуть, если длинный — не Красный Джо!

Минчо хвалился своим зрением не напрасно. Длинный действительно был тем самым англичанином. И на корабле, и на пирамидах он прикидывался очень важным, а на самом деле — обыкновенный вор. Такого человека нечего бояться. С тех пор как из-за него погиб несчастный арабский гид Кемаль, я его ужасно ненавидел. Вот бы отомстить ему за смерть бедняги! Мы спустились со скалы и пошли за разбойниками. Сколько же золота они набили в тяжелый мешок, если араб едва его тащил!

Мы проползли по песку, чтобы нас не заметили. В двухстах метрах впереди, не оглядываясь, шли разбойники, кратчайшим путем направляясь к реке. Я в кровь ободрал колени, но кто обращает внимание на такие мелочи. Мне это не впервой. Но Анис расплакался и сказал, что больше не может ползти по песку. Мы подождали, чтобы Красный Джо и араб отошли на безопасное расстояние, и тогда двинулись в рост. Еще когда мы спускались со скалы, над рекой всплыл месяц. Сейчас лунный свет залил всю долину, и мы ясно видели, как разбойники добрались до реки и сели в лодку, видно, приготовленную заранее. Как только лодка достигла середины реки, мы подбежали к берегу и легли на песок. Лодка плыла бесшумно. Разбойники высадились на другом берегу и пошли по шоссе. А потом вдруг исчезли, словно растаяли в бледном лунном свете. Я чуть не умер от обиды. Мы с Минчо могли бы переплыть Нил, но как же Анис?

Мы побрели вдоль берега и неожиданно (вот что значит быть везучим) наткнулись на лодку, вытащенную на песок. Мы столкнули ее в воду и вскочили сами. И только тогда сообразили, что ее весла крепко связаны железной цепью. Высвободить их было невозможно. Вода подхватила лодку и вынесла ее на стрежень. Противоположный берег был недалеко, потому что в этом месте река вдвое уже, чем в Каире, но течение увлекало нас всё дальше от того места, где высадился Красный Джо. Мы стали отчаянно грести руками. Потом перестали, потому что едва не попадали в воду. Наконец лодку стало прибивать к тому берегу, и когда воды оставалось нам по грудь, мы прыгнули в воду, схватив за руки Аниса, и выбрались на сушу. Поднявшись на крутой откос, мы оказались на шоссе. Разулись, выжали мокрые штаны и отправились в путь босиком. Пройдя около километра по безлюдному шоссе, мы оказались возле белого здания, служившего нам ориентиром. Где-то здесь исчезли Красный Джо и араб. Мы снова спустились к реке проверить лодку, в которой разбойники везли украденные сокровища, — она лежала на песке еще мокрая. Никто из нас не сомневался, что мешок был доверху набит золотыми предметами из какой-нибудь гробницы. Я понял, почему лодка плыла бесшумно: разбойники обмотали весла тряпками.

— Ага, вот следы араба! — воскликнул Минчо. — Теперь вы будете называть меня Минчо — Орлиный глаз!

Орлиный глаз был прав: свежие следы босых ног вели от реки к шоссе. Вскоре они привели нас к громадному черному автомобилю, похожему на погребальный катафалк. В машине никого не было, дверцы заперты, стекла подняты. Я попытался открыть багажник — напрасно.

— Бьюсь об заклад, — сказал я, — что мешок заперт в багажнике. Я знаю, что делать, — останемся тут до утра! Уверен, что англичанин попытается сбежать на машине.

— Пусть хоть на край света бежит, мы его и там выследим! — ответил Минчо.

Я спросил Аниса, трудно ли ему расплакаться.

— Да нет, — сказал он, — особенно если меня ударят по голове.

— Так кто хочешь заплачет. Ты должен заплакать просто так.

— Зачем? — удивился Анис.

— Затем, что, если Красный Джо не захочет взять нас в машину, ты должен заплакать так жалобно, чтобы он сжалился над тобой. Если мы не попадем в машину, всё пропало!

Договорились, что двое будут спать, а третий — сторожить машину, чтобы не упустить Красного Джо, если ему взбредет в голову выехать до рассвета. Мы кинули жребий. На этот раз мне не повезло: страшно хотелось спать, а выпало дежурить первому. Ребята улеглись у дороги и сразу же заснули. В ночной тишине заурчал моторчик Минчова носа. Мне нужно было двести раз обойти машину и только после этого разбудить Минчо. Начал я считать круги: один, два, три, четыре, пять… скучно, поговорить не с кем. Сделав сто кругов, я присел у машины немного передохнуть и незаметно уснул… Я вздрогнул от какого-то глухого рычания. Подумал, что это Минчо продолжает храпеть, и перевернулся на другой бок. Но рычание усилилось, и я вскочил на ноги. Это не был храп Минчо — рычал мотор машины. Англичанин собирался уезжать. Я подбежал к машине и стукнул в окошко. Красный Джо разинул рот от удивления.

— Эй, малец, в чем дело?

— Вы не узнали меня, сэр?

Он опустил стекло и внимательно присмотрелся.

— О, йес!

— Джастан момент[8], сэр, — смело пустил я в ход свое знание мировых языков. Было не до приличий.

Я бросился к ребятам — они продолжали спать, как убитые, — и пнул Минчо:

— Вставайте, не то упустим англичанина!

Неожиданно Минчо быстро вскочил и вернул мне пинок.

— Один-один, — сказал он и потянул Аниса за рукав. — Давай просыпайся, Красный Джо уезжает!

Небо на востоке стало светлеть. Рассветало.

Еще сонный, Анис подошел к машине и состроил такую отчаянную физиономию, что только человек с каменным сердцем не растрогался бы. Но Красный Джо, кажется, принадлежал именно к таким людям. Да, он едет в Каир, но никогда не возит в своей машине чужих детей. Анис расплакался, говоря, что, если он не вернется, его мать умрет.

— Мой отец умер в прошлом году, сэр, и мама совсем одна, — Анис плакал совершенно искренне.

— Одна, говоришь? — вдруг заинтересовался Красный Джо. — Совершенно одна?

— Да, сэр.

— Тогда садись в машину, у меня нет времени.

Он открыл заднюю дверцу, и мы, не ожидая специального приглашения, влезли в машину.

— Эй, вы, — крикнул англичанин, — я не говорил, что возьму и вас.

— Возьмите их, сэр, очень вас прошу. Если бы не они, я бы уже давно лежал на морском дне.

— Как так на морском дне?

— Однажды, купаясь, я стал тонуть. Эти ребята спасли меня.

— Не пойму, где же ты живешь, в Каире или Александрии?

— В Каире, сэр, в Александрии у нас вилла, — заявил Анис настолько естественно, что англичанин окончательно ему поверил.

Он поколебался еще немного, посмотрел на только что взошедшее солнце, потом на часы и сказал великодушно:

— Будут у меня с вами неприятности, ну, да ладно, что делать, раз у меня доброе сердце.

Вот так сказал — разбойник с добрым сердцем!

Красный Джо дал газ, машина заревела и помчалась по шоссе на север, к столице, Египта.

СОКРОВИЩЕ

Всю дорогу мы ломали себе голову, как перехитрить Красного Джо. С Минчо мы свободно говорили по-болгарски, потому что англичанин ни слова не понимал на нашем языке. Сначала он подумал, что мы говорим по-русски, и долго удивлялся, узнав, что это болгарский. Он даже не знал, где находится Болгария.

— Темный народ, — сказал Минчо. — Что я, англичан не видал в нашем городе — бродят по улицам и глазеют, словно с луны свалились.

Потом англичанин умолк и за весь день не проронил ни слова. Дорога была ужасно пыльная, и мы здорово наглотались песка. Он потом целую неделю хрустел у меня на зубах, да, кажется, и до сих пор кое-что осталось. Я уж не говорю про жару — мы едва не сварились. Разделись до пояса, но и это не помогло. А Красный Джо меня просто потряс — высокий и сухой, как жердь в черном костюме, он никак не страдал от жары. Знай я, что везу в машине золотое сокровище, тоже бы, наверное, не обращал внимания на жару.

Мы ехали целый день, а одолели едва половину пути до Каира. Остановились на ночь в каком-то маленьком городке. Англичанин устроился в гостинице. А нам велел спать в машине: если заметим, что около нее вертятся разные люди, мы должны кричать изо всех сил, он услышит, потому что окно его номера было точно над машиной.

— Здесь воруют автомобили, так что будьте внимательны, — предупредил нас Красный Джо.

Он ушел в гостиницу, мы выждали около часу и выбрались из машины. Сначала мы попытались открыть багажник просто руками, но, сколько ни старались, он даже не скрипнул. Я вспомнил, что знаменитый разбойник Пандуди открывал всякие замки обыкновенной булавкой. Однажды даже спас себе жизнь, открыв таким образом двери тюремной камеры. Секретный замок багажника мы сможем открыть, только засунув в узкое отверстие что-нибудь длинное и тонкое. Должен признаться, что у меня руки-крюки, я не гожусь для таких дел. Минчо — другое дело. Деревянные самолетики и мечи, которые мы мастерили, получались у него лучше всех, но я никогда ему этого не говорил, потому что он и так задавался. Минчо нашел кусок ржавой проволоки, сплющил его между двумя камнями и сунул в замόк. Целый час мы по очереди безуспешно ковыряли этой проволокой в замке — ничего не получалось. Мы совсем уж было отчаялись, как вдруг «щелк» — Минчо отпер багажник. Мы нетерпеливо подняли крышку — мешок спокойно лежал в багажнике! Мы перехитрили разбойника! Только вот где спрятать мешок? Если бы нам удалось добраться до Каира или Александрии, мы бы легко управились, но на своих двоих и с мешком? Анис предложил закрыть багажник, не запирая, и, приехав в Каир, забрать мешок. Все-таки нужно быть маменькиным сынком, чтобы предложить такое. Ведь проснувшись, Красный Джо первым делом проверит, всё ли в порядке. Ломаного гроша не стоило предложение египтянина. Пусть Минчо считает, что англичанин темный человек, я-то уверен, что он хитрый, как ласка. Минчо объявил себя королем всяческих замкόв и обещал закрыть багажник, а потом совсем просто отпереть его в Каире.

— Ты гарантируешь, что отопрешь его за одну минуту? — спросил я.

— Почему за одну минуту?

— Потому что иначе мы наверняка упустим сокровище. Неужели ты думаешь, что Красный Джо оставит нас в машине на целый час? Не такой он дурак. В лучшем случае мы сможем задержать его одну-две минуты.

— За минуту, пожалуй, не смогу…

Никогда до сих пор я не слышал, чтобы Минчо в чем-нибудь признавался. Тут он меня изумил.

Слава богу, что я опять сообразил, как поступить. Я давно прислушивался к пыхтению паровозов — значит, где-то неподалеку станция.

— Слушай, — обратился я к Анису, — сколько у тебя еще денег?

— Три фунта и двадцать пиастров.

Минчо остался у машины, а мы с Анисом пошли искать станцию. Нашли быстро. Дежурный в красной феске объяснил, что поезд на Каир отправится через полчаса. Мы купили три билета — денег нам хватило и даже осталось несколько мелких монет. (На этот раз нам нельзя было ехать зайцами, потому что, если бы нас поймали, пропал бы и мешок).

Мы вернулись и вытащили мешок. Он был такой тяжелый, словно все богатства мира находились в нем. Едва дотащили до вокзала.

По перрону прогуливались два-три человека. Они с любопытством посматривали на нас, но мы строили из себя взрослых, занятых своим делом. Дежурный в красной феске подошел и спросил что-то по-арабски, показывая на мешок. Я вздрогнул. Если Анис не вывернется — мы пропали! Смотрю, парнишка начинает шмыгать носом и вот-вот заплачет. Дежурный сочувственно выслушал его, похлопал по плечу и ушел в свою комнатку.

Вот тебе и маменькин сынок, а до чего же хитрый! Он сказал, что гостил тут со старшим братом у бабушки. Тот сейчас придет, а в мешке — рис и бананы. Это подарок от бабушки, потому что дома им нечего есть. Горазд Анис сочинять всякие истории. Когда вырастет, станет, наверное, писателем или бери выше — клоуном в цирке.

Подошел поезд, мы сели в последний вагон и заняли последнее купе. Когда закончилась проверка билетов и кондуктор ушел, мы поставили Аниса в коридоре, чтобы он предупредил нас, если кто-нибудь появится, а мы с Минчо развязали мешок. Руки у нас дрожали от волнения. Минчо нетерпеливо сунул руку вовнутрь и заорал, забыв, где находится:

— Золото в слитках, жуткое дело!

И вытащил из мешка квадратный плоский камень. На одной его стороне был нарисован человек в профиль. Тысячи таких рисунков мы видели в гробницах фараонов. Я тоже полез в мешок и достал пеструю плитку с женской головой, нарисованной обыкновеннейшими красками. Мы переворошили весь мешок: ни золотых монет, ни золотых корон или других драгоценностей, одни только плитки с нарисованными на них людьми, птицами и животными, разными узорами и закорючками, две сильно выщербленные фигурки, потрескавшиеся чаши и небольшие вазы и тому подобные вещи из камня. Мы обалдели. Ради чего же мы столько мучились, обдирали коленки, мокли в Ниле? Ради каких-то камней, осыпавшихся плиток и битых фигурок? Нет, мне положительно не везло, а ведь я такой везучий. Кто-то сглазил, но кто — Минчо или Анис?

— Ну, попадись мне Красный Джо, я ему башку расшибу этими плитками! — поклялся Минчо. — И на кой ему эти камни? Я тебе говорил, что он дурак, вот тебе, можешь убедиться!

Он открыл окно и собрался выбросить один камень.

— Эй, ты что делаешь? — крикнул Анис из коридора.

— Иди сюда, порадуйся! Во, целая гора золота и драгоценных камней!

Анис вошел в купе и стал внимательно рассматривать вещи, которые мы вынули из мешка.

— Но они действительно ценные и стоят столько же, сколько настоящее сокровище.

Мы с Минчо выпучили глаза. Что он болтает, этот египтянин? Что ценного в этих камнях? И я, если захочу, смогу выдолбить на камне разные фигуры, раскрасить их акварелью и будут, может, получше этих.

— Не верите? В книжке написано, что старые камни и фигурки очень ценные. Что это исторические ценности — именно так написано в книжке.

— А ну, дай книжку! — решительно заявил Минчо, как будто он мог прочесть, что там написано.

— Я ему не верю! — сказал мне Минчо. — Врет он все.

Мы собрали камни в мешок, но и я не верил, что они имеют какую бы то ни было историческую ценность. Поняв, что мы ему не верим, Анис поклялся именем аллаха, что именно так было написано в книжке, сокрушался, что потерял ее, но так мы ему и поверили. Ихний учитель истории Хасан, как его там, говорил, что все камни из гробниц фараонов очень важны для музеев и не знаю что еще. Этот самый Хасан большой всезнайка, думал я, но лучше было бы, если бы мешок вместо камней был наполнен золотом, а пусть музеи занимаются битыми чашами и вазами. Если Красный Джо — темнота, как утверждает Минчо, то, может, и взял камни по глупости. Хотя, кто знает… Мне не верилось, что бывают такие глупые англичане…

ЦЕНА КАМНЕЙ

Каирский вокзал кишел людьми. На нас никто и не взглянул. Проталкиваясь сквозь толпу в чалмах и фесках, мы вышли на площадь. Куда теперь с мешком?

— Пойдем в центр города, — сказал Анис.

Мне было все равно, куда идти. У меня болела голова, я очень устал. Мы сели в трамвай, проходивший поблизости. Втащив мешок в вагон, мы уронили его на ногу какому-то арабу. Он раскричался, вмешались другие пассажиры, поднялся гвалт, как будто ссорились женщины в нашем квартале. Араб, которому отдавили ногу, был страшно рассержен, хотел выбросить наш мешок из вагона. Тогда Анис повторил свой номер с плачем. Люди, которые только что кричали и угрожали нам, пожалели заплаканного мальчишку и заступились за нас. Трамвай остановился на площади, и мы поторопились выйти. Следом выбросили наш мешок. Посреди площади был маленький скверик. Мы едва дотащились до скамейки. Эта жара совсем доконала нас. Эх, до чего ж сейчас здорово у нас в городе! Сиди себе целыми днями в море, а придет вечер — и наступает лучшее время для игры в прятки. Как мне захотелось оказаться дома, рядом с отцом и матерью…

— Умираю с голоду, — вдруг проговорил Минчо, и мы вспомнили, что не ели со вчерашнего вечера.

На последние гроши Анис купил маленькие булочки с горячими бобами, очень вкусные черные булочки с поджаристой корочкой. Потом я растянулся на скамейке, но долго поспать мне не удалось. Меня разбудил Анис. Он держал в руке газету и показывал мне что-то на первой странице.

— Мальчишки-газетчики кричат, что из гробницы одного фараона украдено много ценных вещей, — сказал он таинственно, беспокойно озираясь. — Обнаружили кражу вчера. Вещи были приготовлены для каирского музея, но ночью воры проникли в гробницу и похитили их. Тут пишут, что обещана большая награда тем, кто поймает грабителей.

Ясно, речь шла о предметах, уворованных Красным Джо. Учитель Хасан, как его там, оказался прав. Газеты писали, что украденные камни с высеченными на них человечьими головами и рогатыми животными были настоящим сокровищем!

Анис спросил у полицейского, где находится музей старых камней. Полицейский засмеялся и указал на трехэтажное желтое здание с мраморными ступенями перед главным входом — точно напротив скверика… Я ведь знал — главное родиться везучим, а остальное делается просто. Минчо спал на соседней скамейке, а когда он спит, его можно поднять на ноги только орудийным выстрелом. Но я знал, как разбудить его: дернул за нос, он чихнул и вскочил.

Мы подняли мешок — в последний раз! — и потащили к музею.

— Мы не будем выдавать Красного Джо, — сказал я. — Он заслуживает, чтобы его поймали, но мы — не доносчики!

Я всегда ненавидел доносчиков. По правилам всякой игры доносчики — самые презренные люди. Потому я и не любил Пройчо: стоило кому-нибудь набедокурить, как он тут же бежал ябедничать. А с англичанина хватит и того, что мы ему подстроили — надо же, забраться в мертвую Долину фараонов и вернуться с пустыми руками!

Мы скрестили руки над мешком и поклялись при любых обстоятельствах говорить, что нашли мешок в скверике на площади. Анис пошел в музей искать главного начальника. Когда он вернулся, с ним было трое. Двое взяли мешок, а третий, который казался самым главным, потому что был в очках, жестом велел следовать за ним. Нас втолкнули в какую-то комнату и заперли двери изнутри. Мы с Минчо переглянулись. Я не люблю, когда меня запирают. Сколько раз такое случалось — всегда кончалось битьем: что дома, что в школе.

Трое мужчин развязали мешок и стали вынимать плитки и фигурки, что-то громко приговаривая — эх, не успел выучить арабский! — и цокая языками. Казалось, они поражены. В конце концов со дна мешка показались два толстых браслета из чистого золота! А мы-то думали, что там только камни! Начальник взял их, долго рассматривал и осторожно положил на свой стол. Я не утерпел и приподнял один. Он был тяжелый, как кусок свинца.

— Вот тебе и Красный Джо, — прошептал мне Минчо, — глупый-глупый, да на всякий случай вместе с историческими камнями сунул в мешок и немного золота…

ЧАСТЬ ПОСЛЕДНЯЯ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Наши ребята прославились, даже не попав на Северный полюс и не охотясь на львов и тигров. Они нашли сокровище, когда совсем перестали в это верить, и стали знаменитыми, когда меньше всего ждали этого. Не напрасно Любо и Минчо считали, что родились под счастливой звездой. Египетские газеты напечатали портреты всех троих. Самым подробным образом описывалось бегство болгарских мальчишек: как они спрятались в шлюпке, где их нашел сын капитана Мишель, и даже упоминали о той драке Любо с Мишелем, когда Любо послал его в нокаут; Анис рассказал корреспондентам, как двое его болгарских друзей спасли его, и вообще обо всех приключениях, которые случились с ними в Египте. Так что теперь, при всем желании, Любо и Минчо не могли бы продолжить путешествие вокруг света: они стали так знамениты, что нигде не смогли бы укрыться. Да и пора было возвращаться, потому что приближался учебный год. Они попрощались с Анисом, поклялись никогда не забывать его и пригласили будущим летом погостить у них в Болгарии.

Обратный путь прошел скучно. Они уже знали места, по которым лежал их путь. Они жаждали поскорее вернуться на родину. По родному городу ребята истосковались до слез. Сейчас он казался им самым красивым на свете. И всё в нем было бесконечно дорого и мило. Даже по школе заскучали: как весело там среди приятелей! И об учителях думали, что, в сущности, они милые и добрые люди, которые стремились учить их, а не мучить, как им казалось раньше. А сколько интересного расскажут они ребятам! Давай, пароход, плыви быстрее, капитан, прикажи кочегару подбавить пару, прикажи дать полный вперед!

И вот ранним утром пароход вошел в порт родного города. Густой туман скрывал причал. Но ребята знали, что родители, извещенные об их прибытии, ожидают у большого портового склада. И не только родители, все ребята их квартала тоже там и сразу же увидят их новые костюмы, велосипеды и кожаные чемоданы, набитые подарками. Директор музея щедро вознаградил их. Все будут ими восхищаться, а Прою просто лопнет от зависти…

Не успел пароход причалить и спустить трап, как они стремглав бросились на берег… Увы… никто не ждал их. Что же случилось? Неужели телеграмма, которую болгарский консул в Александрии послал родителям Любо, затерялась в дороге? Ребята в отчаянии смотрели на пустой причал. Вся радость от прибытия к родным берегам испарилась вмиг. Прошли только два таможенника, которые даже не заметили их.

Скоро ребята поняли, почему никто не пришел встречать их: корабль ждали на следующий день. Как будто капитан услышал их молчаливую мольбу, и пароход прибыл на целые сутки раньше. Но странно, почему в будний день закрыты склады? Спросили таможенника.

— Общая стачка, — ответил он коротко.

Стачка! Любо и Минчо знали, что это значит: грузчики, извозчики, биндюжники — все, кто грузил и разгружал пароходы, отказывались, работать, пока им не будут платить больше денег. Они приходили в порт, но празднично одетые, организовывали собрания и слушали речи. Их отцы не раз участвовали в стачках, и ребята ходили с ними на митинги. Иногда случались столкновения между рабочими и стражниками. Конные полицейские пытались разогнать рабочих. Но те не боялись коней и дубинок, выворачивали булыжники из мостовых, строили из них заграждения и, прячась за ними, засыпали стражников камнями. Вот было здорово! Происходили страшные — совсем не похожие на те, что затевали ребята, а настоящие — сражения: рабочие стаскивали полицейских с лошадей, били их, вырывали у них из рук дубинки.

Любо и Минчо взвалили чемоданы на плечи и, толкая велосипеды, покинули пустой порт. Постепенно туман рассеялся, и на небе показалось солнце. Родное болгарское солнышко! Оно лишь слегка пригрело им шеи, словно ласка нежной и теплой материнской руки. Оно не было таким жестоким и безжалостным, как африканское, которое жгло кожу, трижды заставило облезть несчастный нос Любо и из-за которого по десять раз в день приходилось стаскивать мокрые от пота рубахи. Милое, болгарское солнышко, бонжур, добрый день, смотри, какие мы — черные, словно буйволята, с окрепшими мускулами, готовые к новым приключениям!

Они нарочно двинулись по главной улице, чтобы их увидели все знакомые. И, как назло, никого не встретили. Город был все тот же: только листва на деревьях местами пожелтела, напоминая о приближающейся осени, о тетрадках и карандашах, чернилах и перьях, одним словом — о школе.

Они свернули с главного бульвара на кривые улочки, ведущие к их кварталу. Неожиданно откуда-то выскочил Прою. И вздрогнул, увидев их.

— Ты чего вытаращился? — засмеялся Любо.

— Но… когда же вы приехали? Ведь пароход должен прибыть завтра.

— А мы приказали капитану плыть быстрее.

Прою криво усмехнулся.

— А что в чемоданах? А велосипеды эти ваши?

— В чемоданах — шкуры львов, которых мы с Любо убили в Африке, а вот велосипеды — это подарок от египетского царя.

— Дашь мне покататься немного?

— Нет, еще перемажешь его своими грязными штанами, — сказал Минчо.

— Я дам, если станешь моим оруженосцем, — поддразнил его и Любо.

— Кем?

— Оруженосцем, — повторил Любо. — Каждый большой охотник нанимает слугу, чтобы таскать ружья и патроны, как когда-то рыцари нанимали слуг, чтобы те носили их копья и запасные шпаги.

— Нужен мне твой велосипед, коммунист проклятый! — крикнул Прою и отскочил, готовый к бегству.

— Ах ты, гад! Только попадись, я тебе зубы повышибаю! — огрызнулся Любо.

Прою отступил на тротуар.

— Смотри лучше, как бы тебе стражники зубов не вышибли, как твоему папаше, которого в тюрьму посадили!

Минчо бросил чемодан с велосипедом и погнался за ним. Настиг в конце улицы и толкнул изо всех сил. Прою растянулся на булыжнике и заревел.

— Вот тебе!

Любо стал посреди улицы побледневший и растерянный.

— Ты не огорчайся, — сказал ему Минчо, — знаешь ведь, какое это брехло.

Прою поднялся и уже с конца улицы заорал:

— Вас всех посадят! А твоего папашу, Грач, выгнали с работы, так-то вот, лопните от злости!

Какой-то человек, проходя мимо Прою, схватил его за ухо.

— Ну-ка, проваливай отсюда, малец! Кто тебя научил таким глупостям?

Прою исчез за углом, и человек спросил:

— Ребята, кто это?

— Прою, трактирщиков выродок.

Человек усмехнулся.

— Видать птичку, — сказал он. — А вы откуда, такие расфуфыренные?

— Из кругосветного путешествия, — гордо ответил Минчо.

— Ишь ты!

— Мы убежали на корабле в Египет.

— А, так это вы! Слыхал я об этом.

— Мы теперь очень знаменитые, — похвастался Минчо, — про нас писали египетские газеты.

Человек снова усмехнулся.

— А кто из вас сын Ивана Бинева?

— Я… — Любо еще больше побледнел.

— Этот… как его там, сказал тебе что-нибудь?

— Соврал, что его отца арестовали, — ответил Минчо.

— К сожалению, это правда, дружок. Полиция арестовала многих. Не волнуйся, мы освободим твоего отца, ведь он наш депутат, избранник народа. Завтра после обеда на площади перед общиной собирается митинг, будем требовать освобождения арестованных. Так что смелее, друг!

Человек весело махнул им рукой на прощанье. Ребята молча пошли дальше. Не так они представляли себе возвращение в родной город! Они думали, что их будут встречать, как героев, с полковым духовым оркестром, а вышло совсем иначе. Они хорошо знали, что это такое, когда отец арестован или выгнан с работы. В доме нет денег, накапливаются долги у лавочника и булочника, а лавочник пишет в счетах, что захочет. И если мать заикнется об этом, лавочник, сразу же закроет кредит да еще потребует немедленно уплатить старые долги. И матери не осмеливаются возражать.

На их улице не было ни души. Но ребята даже обрадовались, что их возвращение прошло незамеченным. Сейчас им было не до встреч, да и в такой момент меньше всего хотелось рассказывать о своем путешествии. Прежде чем распрощаться, Любо спросил:

— Завтра пойдем на собрание?

— Еще бы! И наберем полные карманы камней, и сделаем новые рогатки!

Любо отворил калитку и вошел во двор. Поставил чемодан и велосипед и с волнением оглядел маленький сад с цветущими хризантемами, разукрашенный веселыми белыми и розовыми воронками душистого табака, который здесь называют «граммофончиком.» Кран во дворе, как всегда, протекал и переполнял ведро, поставленное под него. Он нагнулся и жадно напился прямо из-под крана. Есть ли что-нибудь дороже и милее, чем их старый белый домик, чем всё это, знакомое до боли? Здесь он сделал свои первые неуверенные шаги, здесь прошли его первые беззаботные детские годы. Не эти ли воспоминания затуманили сейчас его взгляд? Почему вдруг его глаза наполнились слезами? Нет, он не променяет их белый домик на всех львов Африки, даже один-единственный «граммофончик», взращенный заботливыми руками матери, не отдаст за все сокровища фараонов. Он сунул в нос нежную воронку «граммофончика» (м-м-м-м!), потом пошел на задний двор посмотреть, созрели или нет крупные синие сливы. Он очень гордился этим деревом. Во всем квартале не было такой развесистой сливы, которая приносила бы такие крупные сине-фиолетовые плоды, крупнее, чем кулачок его братишки Петко. А до чего же они сладкие, когда созреют! Правда, редкая слива задерживалась на дереве до полной спелости. Любо и его приятели обрывали сливы еще зелеными. Однажды он поймал Прою, когда тот лез через забор красть сливы. Ну, и стянул с него штаны, выставил на посмешище всему кварталу. Вспомнив об этом, Любо решил, что сегодня или завтра он должен еще раз поколотить Прою. Чтобы проучить раз и навсегда!

И тут он услышал голос Петко:

— Любо!

Он поднял голову: с дерева, широко раскрыв глаза, на него смотрел его младший братишка.

— Смотри-ка! — обрадовался Любо. — Да ты никак сам взобрался на дерево, Петушок?

— Сам! Я уже вылос, — важно проговорил малыш, спустился с дерева и прыгнул прямо в объятия Любо.

— Ох, ты мой малыш…

Любо держал брата на руках, по его щекам текли слезы, и он только повторял:

— Милый Петушок, как ты вырос.

Потом поставил его на землю рядом с собой и искренне удивился:

— Да ты в самом деле вырос, уже мне по грудь!

Петко приподнялся на цыпочки, чтобы казаться еще больше.

— Батко, а мамы нет, — наконец вспомнил он. — Она в участок ушла, понесла папе поесть. Полицаи плишли и заблали его. Много фалаонов! Знаешь, как стлашно было! Один делжал два пистолета, а длугой полез на челдак. Искали какого-то человека. Лазили и под лавки. И твои тетладки выблосили из сумки.

— А ты плакал? — спросил Любо сквозь стиснутые зубы.

— Не… немножко… папаня велел не плакать, и я пелестал. А зато как его укусил!

— Укусил? Кого?

— А полицейского. Он потащил папку на улицу, а я как наблосился и — хап! — за луку. Смотли, какие у меня остлые зубы, как блитва. — И Петко открыл рот.

— Браво, Петко, ты прямо герой! — засмеялся Любо.

Петко выпятил грудь, страшно гордый похвалой брата.

— Ладно, пойдем посмотришь, что я привез.

Конечно, Петко больше всего обрадовался велосипеду.

— Эх, до чего ж холосый велосипед! Это мне?

Старший брат на мгновенье замялся.

— Да… тебе привез… в подарок. Но ты еще маленький, будешь ездить на нем через год.

— Ну нет, я уже большой, — он взобрался на велосипед, ноги его едва касались педалей.

— Ну, что я говорил, а через год как раз по тебе будет. А сейчас я покатаюсь на нем… — Петко насупился, готовый расплакаться, и Любо поспешил добавить: — Велосипед твой, никто его не тронет. Только я на нем поезжу годок, а после и близко не подойду. Ну, как?

— Ладно, только ты белеги его!

— Клянусь, поберегу!

— А что у тебя в чемодане?

— Идем в дом, там посмотришь.

В доме на него пахнуло родным запахом. Он заметил, что в каждом доме живет свой особый запах. У Минчо всегда пахло приправами, у Велосипеда — яблоками, но самый лучший, самый родной запах из всех, что он знает, — запах их дома, их комнат, сундуков, одежды. Как он истосковался по родному дому! Вот кухня с длинным лежаком вдоль стены, на котором они спали вдвоем с Петушком: их ноги соприкасались, и Петушок всегда щекотал пальчиками его ступени…

Но братишка не позволил ему долго разнеживаться, он хотел побыстрее увидеть, что привез Любо. Его черные глазки просто горели от нетерпения.

Он стал искать в карманах ключ от чемодана, и в этот момент хлопнули двери. Вошла мать. Она застыла на пороге, онемев от изумления. Милая мамочка! Она выглядела похудевшей, в ее роскошных густых каштановых волосах появились серебряные нити, которых не было раньше. Сердце мальчика сжалось от боли, как будто кто-то стиснул его рукой. Не по его ли вине появились эти белые пряди? Как же она, наверное, тревожилась после его бегства… Очень виноват перед тобой, мамочка, твой непутевый сын, прости его!

Он бросился в объятия матери. Она зарыдала, залила слезами его лицо. Любо держался из последних сил, чтобы не расплакаться, потому что сейчас, когда его отец в тюрьме, он остался единственным мужчиной в доме, а настоящие мужчины никогда не плачут…

— Вернулся, сынок мой, вернулся… — шептала мама и прижимала его к себе.

Ласковые материнские объятия! Ему снова захотелось стать маленьким, чтобы по вечерам вот так прижиматься к матери. Но мальчик знал, что он уже вырос и должен держаться мужественно.

— Мама, со мной всё в порядке, я больше никогда тебя не оставлю, не убегу из дому…

— Сынок, отца…

— Знаю, не плачь, его скоро освободят. Его товарищи собираются завтра на площади. Вот увидишь, отца выпустят, — Любо легонько высвободился из ее объятий. — Мама, я привез полный чемодан подарков.

Мать остановила его.

— Подожди, дай я еще на тебя полюбуюсь. Как ты вырос! И какой хороший костюм! А почернел-то как!

— Как челный алап, — крикнул Петко. Он сидел на лежаке, держась руками за чемодан.

Малыш рассмешил их. Мать отпустила Любо и утерла слезы. Наконец он открыл чемодан. Чего только там не было! Ботинки для Петко и грузовичок, который был как настоящий: заведешь моторчик, и он ездит вокруг кухни; матери материя на платье, а отцу — на костюм, рубашки и еще пара ботинок для Любо, и чудесные удочки, и спасательный пояс, и блестящие шарики…

— Кто же купил всё это?

— Мне это подарили, мама.

Любо вынул из чемодана смятую газету.

— Вот, это я на снимке.

— А длугой мальчик, он кто, а, батко?

— Египтянин, его зовут Анис.

— Он алап?

— Батко всё потом тебе расскажет, а сейчас он устал и есть хочет. Мы же ждали тебя завтра, я еще ничего не приготовила. Может, тебе яичницу поджарить, хочешь?

— Пожалуйста, не утруждай себя, мама, я поем, что найдется.

Услышав такие изысканные выражения, мать засмеялась, и лицо ее снова стало красивым и молодым, как раньше.

А он в это время думал, что на свете нет ничего вкуснее яичницы.

Мать разожгла примус и разбила в сковороду целых четыре яйца! Любо с жадностью набросился на еду и еще раз подумал, что никто на свете не умеет вкуснее мамы приготовить глазунью. Он поднял голову и перехватил взгляд братишки. Тот вроде бы играл с грузовичком, но его глаза были в тарелке. Любо стало стыдно. Когда это было, чтобы в их доме жарили по четыре яйца для одного человека? Мать вышла из кухни, и он заставил братишку съесть часть яичницы, наказав молчать. Вернулась мать и поставила на стол миску с персиками. Она заметила желтый ободок вокруг Петкового рта, но ничего не сказала, а только отвернулась, чтобы дети не заметили слез, которые снова навернулись ей на глаза.

МАЛЬЧИШКИ СТАНУТ МУЖЧИНАМИ

Его разбудил знакомый сигнал. В кухне было темно. Неужели он проспал целый день? Глянул в окно — Минчо стоял на улице в окружении десятка ребят. Одной рукой он держал велосипед — в свете уличного фонаря его руль блестел, как серебряный. Минчо выпятил грудь и походил на победителя больших велосипедных гонок. Через минуту и Любо вышел на улицу со своим велосипедом.

— Такой же, как у Минчо! — закричали дети.

В сторонке торчал Прою, готовый сбежать в любой миг. Любо сделал вид, что не замечает его. Не до того сейчас было. Он и велосипед-то вытащил только для того, чтоб показать его ребятам. Но ему было совсем не весело. Любо думал об отце. Если его не выпустят, маме будет очень тяжело. Он вернулся во двор, чтобы оставить велосипед, и остановился в тени дома послушать Минчо. Тот рассказывал про их путешествие и врал немилосердно.

— … доплыли мы до середины реки, и вдруг из воды выскочил огромный страшный крокодил. Длинный — десять метров, а пасть — спокойно проглотит целую лодку с пассажирами. Но мы заранее запаслись острыми колышками и крепким канатом. Только крокодил разинул пасть, чтобы сожрать нас, как я — хоп! — и колышек у него в пасти…

Еще опаснее охота на львов. Лев — это тебе не белая лошадь, которую и слепой увидит. Он сливается с травой, и, если у тебя не орлиный глаз, как у меня, его и с двух шагов не заметишь. В Африке меня так и называли: «Минчо — Орлиный глаз»…

Пусть себе рассказывает, если ему верят. Любо не хотелось болтать сегодня. Кто-то сжал ему руку и прошептал в темноте:

— С Прою я поссорилась, не буду больше играть с ним.

Это была Верушка. Любо обернулся, но она убежала. Минчо продолжал рассказывать. Дети молчали — комар пролетит, и то слышно будет. Минчо говорил о мешке с драгоценностями. Рассказывал так, как было, ну, чуть-чуть преувеличивал. Дети чувствовали, что сейчас он говорит правду, и слушали, затаив дыхание. Когда Минчо закончил историю с мешком, Любо крикнул:

— Завтра в три всей банде собраться здесь, на полянке, с рогатками и полными карманами камней. Поможем взрослым в бою со стражниками. А кому страшно, пусть сидит дома!

Откуда-то снова появилась Верушка:

— И я приду.

— Нет, — ответил Любо, — девчонок не берем.

На другой день в условленный час на поляне собралось с десяток мальчишек. Карманы их были набиты камнями. Каждый показывал рогатку, специально сделанную для этого случая. Велосипед, король рогаток и самый меткий стрелок в квартале, был назначен помощником атаманов.

Минчо подошел к Любо — они договорились, что оба будут атаманами банды, — и подал ему новую рогатку.

— Возьми, — сказал он, — мои рогатки лучше и стреляют дальше. Признаешь?

— Признаю.

Минчо недоверчиво глянул на него. Ответ его дружка был неожиданным, и тот даже смутился.

— Знаешь, Любо, твоя рогатка хороша, — сказал он, — но лучше иметь две, потому что, если лопнет резина, сразу можно будет стрелять из другой. И у меня две.

Любо по-дружески хлопнул его по плечу.

— Давай команду трогаться.

— Лучше — ты.

— Я потом. Раз — ты, раз — я, по очереди.

— Стройся! — закричал Минчо. — За нами, шагом марш!

Двинулись пό двое. Прибежала запыхавшаяся Верушка и протянула Любо пригоршню камешков.

— Вот, для тебя собрала, — сказала она и покраснела.

— Отличные! — похвалил он.

Толстая Гина, как всегда, сидела на лавке у калитки. Она покачала головой и проговорила своим смешным тонким голосом:

— Сохрани нас бог, снова что-то задумали эти безобразники!

А безобразники бодро шалагали пό двое в ряд и были похожи на настоящих маленьких солдат.

Они пришли вовремя: площадь почернела от тысяч людей, которые ждали начала митинга. Окружив площадь, словно обручем, торчали верховые жандармы с дубинками в руках, ружьями через плечи и саблями, блестевшими на конских боках. «Большая драка будет!» — подумал Любо и стал высматривать, где расположить свой отряд: и чтобы место было укромное, и чтобы камни долетали до верховых.

Разделились на две группы. Минчо со своими ребятами остался на терраске перед пивнушкой «Синий ангел». Пивнушка находилась в глубине площади, и оттуда всё было отлично видно. С остальными пятью ребятами Любо перешел на противоположную сторону, где, сидя на белом коне, важничал начальник стражи.

Оратор поднялся на трибуну, и люди зашумели, закричали. Стражники натянули поводья и напряглись в седлах. Схватка была неизбежна. Мальчишки ждали, дрожа от нетерпения, с приготовленными рогатками. Любо был очень горд, что сможет помочь отцу. Он смутно чувствовал, что это было последнее лето беззаботных и безобидных детских игр. Надвигалось нечто новое, незнакомое, какие-то события, более важные и интересные, чем все их приключения до сих пор, и, может быть, гораздо более опасные, чем все тигры и львы Африки.

С твердой решимостью в сердце ждал он прихода новых приключений, тех событий, в которых они с отцом станут товарищами.

Примечания

1

Холодный суп из кислого молока — прим. пер.

2

Эмона — устаревшее название мыса на болгарском Черноморье.

3

Калиакра — мыс на болгарском Черноморье.

4

Нё фе па са! — не смей! (франц.).

5

Бон матен! — доброе утро! (франц.).

6

Хашлак — безобразник, хулиган.

7

Бате, батко — старший брат (прим. пер.).

8

Одну секунду (искаж. англ.).

Content

Драганов Неделчо Два пистолета и хромой осел

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СКОЛЬКО СТОИТ ОСЕЛ?

РЫБАЛКА

ПИСТОЛЕТЫ ИЛИ ПОНЧИКИ?

«СЛЕПОЙ НИЩИЙ»

ЧЕЛОВЕК ЗА БОРТОМ

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ НА ДРУГОЙ ДЕНЬ

ВОЗМЕЗДИЕ, ИЛИ ЗАСЛУЖЕННЫЙ УРОК, ПОЛУЧЕННЫЙ МИШЕЛЕМ

АФРИКА! АФРИКА!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

АФРИКАНСКИЙ БЕРЕГ

БЕЗБИЛЕТНЫЕ ПАССАЖИРЫ

НЕОЖИДАННАЯ НАХОДКА

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

СТРАНА ЧУДЕС

В МЕРТВОЙ ДОЛИНЕ ФАРАОНОВ

ПО СЛЕДАМ РАЗБОЙНИКОВ

СОКРОВИЩЕ

ЦЕНА КАМНЕЙ

ЧАСТЬ ПОСЛЕДНЯЯ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

МАЛЬЧИШКИ СТАНУТ МУЖЧИНАМИ

Примечания