Гагарин Станислав Семенович

Цветы для механика с «Андромеды»

ЦВЕТЫ ДЛЯ МЕХАНИКА С «АНДРОМЕДЫ»

Когда разлили из третьей бутылки, Гришка вызвал Платоновну в коридор.

— Ты, хозяйка, бабу пригласила б, что ли… Соседку какую, — сказал он.

Кивнула Платоновна понимающе, Гришку в бок сухоньким кулачком подтолкнула, накинула на плечи странного покроя полупиджак-полукофту и грохнула щеколдой.

А Гришка вернулся в комнату, где муж Платоновны Сан Саныч осваивал современную песню о рыбацкой звезде, Игорь подливал в Сан Санычев стакан, Маша улыбалась, блаженная такая, Гришка знал — как выпьет, улыбается Маша, и механик сел, нашарил вилкой шматочек сала, грани стаканчика ощутил в ладони, выпил…

Потом в коридоре, послышался голос Платоновны:

— Да вы прохόдьте, Римма Сергеевна, свои тут все, прохόдьте!

Платоновна вошла первой, бочком проскользнула в дверь, спиной повернулась к сидящим за столом мужчинам и Маше, протянула руку и помогла переступить порог невидимой еще гостье.

Гришка не смотрел в сторону двери, он прокалывал вилкой малосольный огурчик, огурчик упирался, и Гришка катал его по тарелке, а все остальные, это он видел, повернули головы и смотрели на суетящуюся Платоновну, и женщину, сказавшую «добрый вечер» от двери. Тогда и увидел ее Гришка, смущенную и нерешительную, маленький кружевной платочек Римма Сергеевна комкала в пальцах и вдруг уронила на пол.

Гришка лениво привстал, вышел на середину, поднял платочек и протянул его женщине, в упор разглядывая ее.

«Ну и крокодил, — подумал Гришка. — Чертова старуха, удружила… Напьюсь сегодня».

Однако с готовностью взял ее, высокую, выше Гришкиного плеча, за локоть, подвел к столу и сказал, стараясь не смотреть в ухмыляющееся лицо Игоря:

— Прошу… К нашему шалашу. Осчастливьте присутствием.

Она стояла перед компанией, угловатая и нескладная, с большими руками и злополучным платочком у плоской груди, в темно-красном платье, сделанном по моде в тщетной попытке исправить несправедливость природы. Большой рот улыбался, страдальчески улыбался, белесые брови не прятали карандашного следа. Некрасивой была эта женщина, но волосы, Гришка ее оценил, когда повернулась к нему спиной, тяжелые косы узлом на затылке, а глаза не рассмотрел, не встречался с нею глазами.

Когда женщина села, Гришка налил ей в большой тонкий стакан.

Римма Сергеевна только губами коснулась края стакана, Платоновна сооружала для нее закуску, неодобрительно поглядывая на Гришку и явно осуждая за равнодушие к гостье. А к ней она, Платоновна, была уважительна, ласкова, и Сан Саныч, мужик дремучий, ругатель, даже посветлел и подтянулся, когда Римма Сергеевна села за стол.

Гришка жевал корочку хлеба, его ничего не трогало больше, он странным образом протрезвел, в голове прояснилось, и Гришка знал: теперь обязательно напьется.

Вокруг громко говорили, Маша предложила песню, и стали петь, и Римма Сергеевна пела тоже, посматривая изредка на Гришку, а механик сидел, насупившись, и думал об Игоре, горланящем напротив, и его Маше, такой мировой подруге, а вот Гришке уже тридцать с гаком, и всегда ему сукадлы или крокодилы попадаются на пути.

За столом пели про Катюшу, а Гришке вспомнилась Ольга, его даже передернуло, так явственно увидел он ее, красивую стерву, обозвал себя «страдателем» и подумал, каким был глупым, чтобы поверить…

Он опустил руку под стол и провел ладонью по ноге Риммы Сергеевны, там, где под платьем бугрилась линия резинки, поддерживающей чулок.

Женщина поперхнулась, стакан с лимонадом был у самого рта, а Гришкина рука лежала на колене, и никто этого не заметил. Римма Сергеевна выпила лимонад, под песню опустила руку, отодвинула горячую ладонь, и Гришка снова взялся за бутылку.

…На траулере «Андромеда» расчет получали в субботу. Должны были в пятницу, да — обычное дело — напутала бухгалтерия в табелях. На Игоря, старпома, ворчали ребята, он был не виноват, но все равно ворчали… Лучше деньги держать в кармане, чем в кассе конторы, и после месяцев ожидания — сутки тянутся долго.

Гришка ходил на «Андромеде» третьим механиком. Рейс оказался не то чтобы очень, хотя на пай выходило прилично.

У конторы толпились ребята, в кассе вообще давка. Гришка еле выбрался из толпы, распаренный, злой — не обедал еще, огляделся. Андромедовцы в кучки сбивались, на такси и — в город, а на углу змеилась очередь с желтой головой-бочкой. Налитая пивом, она дежурила у проходной порта с ранней весны до первых морозов.

Гришка подобрался к змеиной голове-бочке, поискав глазами знакомых, парней с «Андромеды» не было видно, и Гришка с сожалением цокнул языком, оглядывая длинную очередь.

— Иди сюда, механичек Гришуня, — услышал он женский голос, повернулся и увидел Игореву Машу.

Она стояла с мужем у невысокого заборчика-барьера, держала в руках тяжелую кружку, на заборчике еще таких четыре и кусками вяленный окунь, а Игорь с носом ушел в серебристую пену, и острый бугорок бегал по его горлу.

С приходом Гришка видел Машу не однажды. Она встречала старпома, разок оставалась с мужем на вахте, и в гости механик с «Андромеды» к Игорю забегал на днях. Маша старалась всегда и везде бывать вместе с мужем, и так получалось у нее, что никто, и Игорь, конечно, не видел в этом опеки, или, не дай бог, посягательства на мужнину свободу.

Маша была свойским парнем и Игорь ею страшно гордился.

— Бери кружку, Гриша, — сказала Маша. — Здравствуй.

— Привет. Как живешь? — сказал Гриша и, неловко взяв кусок рыбы, уколол палец о плавник окуня.

Он чертыхнулся, выдавил капельку крови, слизнул языком и левой рукой ухватил за кружку.

— Что делаешь сегодня? — спросил Игорь.

— Не планировал еще, — сказал механик.

— Старик, все надо планировать, даже собственные загулы, — сказал Игорь. — Правда, Маша?

— Головную боль ты тоже планируешь? — грустно спросила она мужа. — Зачем пить, если утром себе места не находишь…

Гришка вспомнил Лиепаю, их судно там стояло на ремонте, праздник Лиго и бидончик молока, что таскал механик через проходную, отпаивать крепко перебравшего старпома.

— Что ты, Маша, Игорь у тебя железный мужик, — сказал он.

Игорь выпятил грудь, взял вторую кружку и отпил наполовину.

— Предлагается идея, — сказал он. — Едем в Лазурный. Переночуем у друга, а завтра на пляже поваляемся, народу в Лазурном бывает не много… Идет?

— Третий лишний, — сказал Гришка.

— Брось, какой ты лишний, — сказала Маша. — Погуляем вместе, а невест там хватает, и тебе найдем.

Ну вот, начинается, сейчас она скажет, что пора бы о семье подумать, навязчивая идея Маши: обязательно женить Гришку, скольких подруг ему представляла.

— На чем поедем? — спросил он. — На такси?

— В автобусе, что в душегубке, да и суббота, — сказал Игорь. — Забирайте, парни.

Он поставил кружку на заборчик и половину окуня протянул присоединившимся ребятам.

В машине Гришка сел рядом с шофером. Они доехали до Игорева дома, Маша вещички разные прихватила, на выходе из города еще раз пили пиво, шофер ворчал под нос, за простой мол, надо платить, хотя счетчик исправно выщелкивал цифры. Гришка подумал, что шоферу просто обидно, такая жара, а ему даже пива не выпить, сказал, пусть не бормочет, не обидят пассажиры.

Поселок Лазурный их встретил грозой. Она упала внезапно, едва миновало такси первые домики приморского городка.

— Везет нам, — вздохнула Маша.

— Ну, что ты, — сказал Игорь, — пройдет…

Гришка молчал. Сквозь залитое стекло смотрел механик, как частые пузырьки взрываются на лужах, а люди в наброшенных на головы пиджаках и сумках разбегаются по брусчатым улочкам и тесно стоят, прижавшись к стенам чужих домов.

Игорь стал показывать дорогу, дождь не унимался, машина переваливалась на поворотах и шлепала в лужах, исхлестанная грозой.

Шофер резко затормозил, и Гришку бросило вперед. Поперек улицы краснел «кирпич».

— Черт, — сказал Игорь, — про знак я забыл…

Старпом вынул из сумки плащ, Гришка подал шоферу десятку, махнул рукой, когда тот медленно, кося глазом на Гришку, полез за сдачей в карман пиджака. Игорь стоял под дождем, накинув на плечи плащ, протягивая руку Маше, она торкала мокрую землю каблуком, не решаясь остаться без крыши, потом сняла туфли и выпрыгнула из кабины.

Плащ был один на троих, и все трое спрятались под него, побежали, сталкиваясь головами, по тротуару, побежали вниз, а наверху грохотали пустые бочки и полыхало зарево небесной электросварки.

Магазин случился за поворотом. Гришка увидел его первым и потянул остальных на крыльцо.

— Забункеруемся, — сказал он. — Чтоб снова под дождем не бегать…

Они быстро нашли дом Игорева друга, но там никого не оказалось. Игорь растерялся немного, потом исчез и скоро вернулся с молодой женщиной, высокой, уже располневшей, но в целом достойной внимания, по разумению Гришки.

— Федя в баню ушел, — объявила она после ритуала приветствия.

Они сидели в комнате и ждали Федю из бани. Гришка увидел холодильник в углу, открыл его и положил в морозилку бутылки.

Федя пришел через полчаса. Он мрачно оглядел гостей, нехотя протянул, когда знакомили их, руку Гришке и вышел из комнаты. Обеспокоенный Игорь пошел за ним следом, Маша была с хозяйкой на кухне, а Гришка рассматривал комнату, большую на три окна, с телевизором, секцией, неуклюжими медведями из янтаря и сингапурским ковром над широкой тахтой, прикрытой пледом.

Игорь скоро вернулся, подавленный и злой, мялся, подбирая слова, и сказал Гришке, что муж, этот самый Федя, страшный ревнивец, полагает, что Гришку привезли на предмет обольщения толстухи, его жены…

Гришка обозлился, потом ему стало смешно.

— Зови его сюда, объяснюсь с кретином, — сказал он.

— Брось, не стоит, — сказал Игорь.

— Тогда я поехал, — сказал Гришка и направился к двери.

Игорь схватил его за рукав.

— Свежая идея, — сказал он. — Ведь в Лазурном наш рыбмастер, Данилов, живет.

— Смотри сам, — сказал Гришка.

Он подхватил сумку. Игорь позвал Машу, она, кажется знала все от хозяйки, и вместе вышли во двор.

Гришка вдруг поставил сумку на землю и бросился обратно, столкнулся в коридоре с женой ревнивого Феди.

Он вынул из холодильника бутылки и догнал Игоря и Машу. Обернувшись, Гришка увидел за углом Федю. Тот угрюмо смотрел, как уходили гости.

— Не оставлять же этому болвану, — сказал Гришка, протягивая Игорю бутылки. — Ты знаешь, где живет Данилов?

Данилова они искали долго. И когда нашли, узнали: его нет дома.

Маша, старпом и механик стояли у подъезда двухэтажного дома. Рядом носились ребятишки, поглядывая на незнакомых людей, напротив за самодельным столом разновозрастные мужчины громко стучали костяшками домино.

Дом стоял на берегу моря, и сквозь редкий частокол сосен продиралось в воде июльское солнце.

— Куда Данилов пошел? — спросили у сухонькой бойкой старухи.

— А к брательнику своему, — ответила бабка. — Это в Сенявино будет. С жонкой подался.

— Придут они сегодня? — спросила Маша.

Видно было, что Маша расстроена и устала, конечно.

— А наверно. Васька-то говорил мне: придем, Платоновна, засветло.

— А стаканчики, хозяйка, найдутся? — подал голос механик.

— Такого добра сколь хошь, — сказала Платоновна. — Да вы заходьте в хату, люди добрые, заходьте…

Маша нерешительно глянула на Игоря, Игорь улыбнулся виновато, он предложил тащиться сюда. Гриша потянул к себе сумку из Игоревых рук и шагнул вперед.

— Ну, принимай гостей, хозяйка, — сказал он.

А когда за столом разыгралось веселье, Гришка вызвал Платоновну в коридор.

…Сан Саныч предложил вприсядку, стали хлопать в ладоши и губами, музыки у хозяев не было, сооружать мелодию. Платоновна незаметно выскользнула из комнаты, закуску, видно, пополнить, и Гришка отправился следом.

— Кто такая? — спросил он Платоновну.

— Римма Сергеевна, наш агроном, — улыбнулась хозяйка. — Хорошая она женщина!

— Крокодил ваш агроном, а не женщина. Удружила, бабуся!

— Эх ты, — сказала Платоновна, — па-а-рень…

Она махнула рукой, смешно вздернула подбородок и засеменила к двери, откуда басисто бухал Сан Саныч:

Гоп, кума, не журыся

Туда-сюда поверныся…

…Даниловы пришли поздно, гости Платоновны порядком развеселились, но Данилов потащил их наверх, где занимал просторную, но без удобств, квартиру.

Наверху снова пели и плясали, танцевали под радиолу, а Римма Сергеевна сидела в углу стола, перед наполненным стаканом, даже не пригубила, и Гришка видел ее сквозь дымку в глазах. Платоновна, пригорюнившись, устроилась с Сан Санычем рядом. Квакала радиола. В комнате было душно. Черные дыры открытых окон не приносили прохлады. Вот громче заквакала радиола, и Гришка поднялся, качнулся, толкнув животом заставленный стол, подошел к Римме Сергеевне и наклонил голову.

Она поднялась навстречу, а Гришка вывел ее на середину и, уловив ритм, задвигал ногами. Женщина стояла перед ним, опустив руки, растерянно смотрела на Гришку, а Гришка двигал носками туфель и жестами приглашал ее последовать за ним.

— Я не умею, как вы, — тихо сказала Римма Сергеевна, и Гришка услышал, подошел к радиоле и сменил пластинку.

На высокой ноте разрыдалась труба и посыпала наземь синие блестки звуков. Гришка обнял Римму Сергеевну, шагнул с нею в сторону, повернулся, ощутил под ладонью худую лопатку и жалостливо погладил, как гладит больную дворнягу пьяный мужик на дворе.

Они закончили танец, и Гришка больше не приглашал ее.

Понуро сидел механик на стуле, к столу идти не хотелось, каша обрывочных мыслей тяжело ворочалась в голове, гудели голоса, и музыка, заглушая их, кругами носилась в комнате, понуро смотрел он в пол и узкие щели меж досок двоились…

— Гриша! Гриша!

Его толкнули в бок, и Гришка увидел Машу.

— Проводи, нахал, — сказала она и повела глазами к двери.

Там стояла Римма Сергеевна, вот она открыла уже дверь, и Гришка тяжело поднялся со стула.

…Большая, метра в два, наверное, бутылка высилась у кровати, пробки у бутылки не было, и пена умирающими пузырьками сползала по ее запотевшему туловищу.

Его не удивляли размеры бутылки, почему, мол, пивная бутылка в два метра, ему наплевать на размеры, но вот встать к ней не может, это тоже не удивляло, а раздражало и злило Гришку.

Ему представилось, как слизывает он холодную пену, тогда и ощутил одеревенелый язык во рту. «Как собака», — сказали рядом. Гришка повернулся, резко всем телом, готовый ударить любого, кто помешает слизывать пену, никого не было рядом, исчезла бутылка, вернулось сознание, и первыми были желтые пятна, дрожащие на призрачных стенах обретаемого сознанья.

Пятен становилось больше, они сливались друг с другом и вдруг исчезали вовсе. Красная пелена упала на Гришку, механик окончательно очнулся и попытался открыть глаза.

Гришка увидел зеленое небо с красными звездами, глазам стало больно, он сощурился. Странное небо не исчезало.

«Допился», — подумал Гришка.

Он знал, что вокруг не каюта и не комната в межрейсовом доме моряков, и память утеряла ячейки, они теперь не расскажут, куда забросило Гришку.

Тогда он с усилием шевельнулся, в голове отозвалось звоном, услышал птичий гомон, оттуда пришел холодный воздух и неведомый запах, Гришка открыл рот, облизал шершавые губы и вспомнил.

Зеленое небо висело над головой, и теперь он видел в нем красные звезды: тугие лепестки теснили друг друга в пунцовых венчиках и укоризненно на Гришку посматривали сверху.

Он приподнял голову и уронил ее снова. Услышал шорох шагов и закрыл глаза.

— Пить, — сказал Гришка, — пить…

Рядом забулькала, поднялась над койкой двухметровая бутылка, стала крениться и вот сейчас упадет на Гришку…

Он ощутил мягкую ладонь над головой, приподнялся и клацнул зубами о край стакана.

«Молоко, — подумал Гришка. — Но откуда…»

Он жадно глотал, чувствуя, как холодное питье ласкает воспаленное нутро, в голове светлело. Гришка отбросил простыню, рывком поднялся и сел, ощутив ногами ворсистое внизу.

У невысокой печки с зелеными изразцами стояла Римма Сергеевна. В шлепанцах и легком халатике, угловатая и нескладная, как девочка-подросток, и коса через плечо, и глаза, и руки, по-детски прижатые к груди, она была все той же и вместе с тем иной, не такой, как вчера, и смотрела на Гришку чуть-чуть улыбаясь.

Механик тряхнул головой, показалось, сестра ее, что ли, и убрал под простынь голые ноги.

— Болит голова? — спросила Римма Сергеевна. — Умойся холодной водой…

Гришка надел брюки, аккуратно повешенные на спинку стула, натянул туфли. Пошатываясь, он направился в кухню и, плескаясь под струей, возвращающей к жизни, заметил вдруг, что у него отглаженные брюки.

Римма Сергеевна подала полотенце, механик растерся, ему стало легче, и Гришка шагнул в комнату.

Только сейчас механик увидел ее целиком, комнату, не похожую ни на одну из тех, что видел прежде. Это была даже не комната, а кусочек сада, вырезанного каменными стенами. Там, где он спал и видел над головой зеленое небо, высилось дерево, именно дерево: ствол, покрытый желтоватой корой, ветки, широкие листья, цветы, крупные, красные, сверкающие на зеленом фоне. От окна уходила в глубину узкая полка с блеклым дикообразом, увенчанным розовой короной. А рядом ютился горшочек с застывшими над ним голубыми брызгами.

— Позавтракай, — сказала в спину Римма Сергеевна, и Гришка потянул на себя стул.

Он сидел за столом, положив локти на скатерть и подперев ладонями гудящую голову. Из кухни показалась Римма Сергеевна, в руках у нее серебрился кофейный прибор. Гришка потянулся к бутылке с молоком, из нее поили его утром. Бутылка одиноко стояла на белой скатерти. Гришка подвинул к себе бутылку и сбоку от стола увидел разбросавшего щупальцы осьминога, и поднимаясь над ним, изящные зонтики лилового цвета.

Снова и снова смотрел изумленный Гришка по сторонам и открывал для себя диковины, невиданные им прежде.

Над застекленной горкой с посудой на длинных столбиках опрокинулись узкие фарфоровые чашки. Ближе к окну парили в воздухе бирюзовые кисти, а из угла, с широких зеленых ладоней, смотрели на Гришку сиреневые фонарики.

— Выпить, наверное, хочешь? — спросила Римма Сергеевна.

Механик не ответил, поднялся из-за стола, потрогал пальцами колючки дикообраза, заметил приоткрытую дверь, шагнул и в широкую щель увидел две темных головки на узких поставленных рядом кроватках.

Гришка обернулся. Римма Сергеевна в легком халатике и цветастом переднике поверх стояла у стола и смотрела на Гришку.

— Твои? — спросил он.

Римма Сергеевна кивнула, погладила невидимую морщинку на скатерти, с места на место переставила сахарницу и вышла на кухню.

Она принесла чайник и вазу с вишневым вареньем, поставила перед Гришкой и встала напротив.

— Садись за компанию, — улыбнулся Гришка, согласно кивая.

Он сам разлил горячий напиток по чашкам, невзначай встретился с нею глазами, и только теперь увидел ее глаза. Гришка не смог объяснить — какие они. Только таких вот глаз он никогда не видел. Завораживающих, печальных, вобравших в себя цветочные легионы, заполнившие человеческое жилище.

«Дела, — подумал Гришка. — А говорят, что ночью все кошки серы… Совсем другая баба на утро. А может, все потому, что у себя она среди цветов этих на месте…»

Он силился продолжить мысль, мозг с трудом ему повиновался, и будто жернова медленно поворачивались у механика в голове. Гришка посмотрел на Римму Сергеевну, снова встретился с нею глазами, и мурашки забегали у него по хребту.

— Послушай, — сказал Гришка, с трудом отведя глаза. — Давеча хозяйка сказала, что агроном ты вроде… Хлеб, значит, сеешь?

Римма Сергеевна усмехнулась.

— Цветы выращиваю и насаждения в поселке. Должность такая, и называется — агроном…

«Агроном, — подумал Гришка. — Чудно-то как…»

Он поднял чашку с налитым чаем, повертел в руке, примериваясь, и поставил обратно.

— А кофе можно? — неестественным тихим голосом спросил он.

Римма Сергеевна налила ему кофе. Она приготовила его раньше, а сейчас предложила горячее молоко, но Гришка отказался, размешал сахар и поднес чашку к губам.

Он выпил черный кофе наполовину, поставил чашку на блюдце, с минуту вертел головой, открывая все новые чудеса.

— А ихний отец? — неожиданно спросил Гришка. — Где он?

Римма Сергеевна помедлила с ответом, протянула руку, подняла и поставила молочную бутылку.

— Поэтому и не держу этого, — тихо сказала она.

Гришка выругался про себя и стал допивать кофе. Зачем спрашивал, идиот, какое дело тебе… Ему было стыдно, хотя механик не знал об этом. Конечно, тот, ее который, пил и выгнала его, а может, умер от водки, все равно, не его, Гришкино, дело, надо идти Игоря разыскивать, и пацаны хозяйки могут проснуться.

— Спасибо, — сказал Гришка. — Большое тебе спасибо.

Римма Сергеевна наклонила голову, Гришка подошел к ней вплотную и провел ладонью по волосам.

— Пойду я, — просто сказал он.

Жила Римма Сергеевна на втором этаже. Занудисто скрипели ступени, тяжелая дверь пискляво ругнулась, и Гришка бережно, не ударила б в спину, придержал ее, выходя на крыльцо.

Красная дорожка вывела Гришку на заставленную заборами улицу. Заборы были разные, и за ними жили разные люди. Невысокое солнце разграфило тенями мостовую, над раскидистым деревом сцепились воробьи, отстаивая право на перезрелую и чудом сохранившуюся вишню. В проулке мелькнула женщина с подойником в руках. Гришку обогнал мальчишка на велосипеде, он завилял задом, до педалей ноги не доставали, и два раза обернулся, пока не доехал до поворота.

Гришка не торопился, шел по дороге вразвалку, прохладный воздух, без запаха соляра и горелого масла, казался ему куском вкусного пирога, что можно нарезать ножом.

Он шел, посматривая поверх заборов, где стояли обобранные вишни и яблони на сносях, громоздились кусты малины и топорщил колючки в деревянных клетках крыжовник.

Кончилась улица с полосатыми тенями. И Гришка вышел на небольшую площадь. Он видел ее вчера, когда искали они, где приткнуться, но сейчас видел ее иначе, украшенную руками некрасивой женщины. Здесь было все, что видел механик в комнате, но здесь цветы жили на воле, здесь поднималось над ними солнце, и Гришка опустил голову, и ни одной мыслишки не было в голове, только чувствовал себя словно побитый и вины за собой вроде не знал…

Маленькую площадь механик обошел по кругу и снова стоял и смотрел под ноги.

Гришка покинул маленькую площадь, колесил по улицам поселка и всюду видел ее руки — и в клумбах, и в розовых кустах мерещились ее глаза.

Механик силился нечто додумать, но мысль не отливалась в форму и, выплескиваясь из подсознания, исчезала безлико.

Оказавшись возле вокзала, Гришка поискал доску с надписью «Касса» и вошел в низкий сводчатый зал. Картонку билета Гришка сунул в карман и вспомнил про Игоря с Машей, Платоновну, субботнюю суматоху в порту.

«Проснулись, поди, — равнодушно подумал Гришка. — Поправят головы — и купаться…»

Рядом с вокзалом примостилась автобусная станция, а в буфете торговали пивом, и парни сдували на землю пену из кружек.

Гришка взял свою кружку, но пить не торопился. Он смотрел на последний ромбик, где безо всякой ограды прятались в вокзальную тень цветы.

— Смотрите! Ну и цветище!

На остановке двое ребят и девчонка поджидали автобус.

— Красивый какой, — сказала девчонка, — и один из парней с готовностью сбросил рюкзак.

Гришка выплеснул пиво на землю, догнал балбеса у клумбы и положил на плечо ему руку.

— Не стоит, парень, — сказал Гришка, — не стоит…

И тот повернул обратно, поглядывая искоса на Гришку, девчонка шепнула ему сердито, ребята подхватили вещички, и грязный автобус для них степенно вывалил из-за угла.

Над острой красной крышей вокзала выдвинуло макушку охряное солнце, и потянулось к нему махровое буйство на клумбе, и дальше других тянулся к небу стройный красавец с оранжево-рыжей слепящей глаза шевелюрой.

1966–1967 гг.

Поселок Янтарный — Калининград

Content

Гагарин Станислав Семенович Цветы для механика с «Андромеды»

ЦВЕТЫ ДЛЯ МЕХАНИКА С «АНДРОМЕДЫ»