Анна Малышева

Привидения являются в полдень

Глава 1

Начинался дождь — один из первых майских дождей. В разрывах туч все еще сверкало солнце, его косые лучи освещали одну сторону длинного проспекта, но другая была уже в густой тени. На освещенной стороне редко мелькали фигуры прохожих, они вскидывали руки, к ним подъезжали машины — все торопились укрыться от внезапной грозы, скорее попасть домой. На теневой стороне не было никого — или просто так казалось. Впрочем, один человек здесь все же был. Он тоже куда-то торопился, широко шагал, придерживая рукой развевающиеся полы плаща, нервно оглядывался по сторонам, как будто что-то искал. Солнце скрылось, дождь припустил сильнее, прохожие исчезли. Мужчина втянул голову в плечи, прикрыл ладонью затылок, но это мало помогло, он промок насквозь. Еще несколько шагов — и он буквально впрыгнул в телефонную будку, захлопнув за собой дверь с выбитыми стеклами, удостоверился, что автомат исправен, и торопливо набрал номер. Ожидая, пока ему ответят, он озирался по сторонам, высматривая прохожих. Но дождь уже стоял сплошной белой стеной, и даже если бы кто-то и прошел мимо, то вряд ли бы заметил человека в будке. Наконец ему ответили. Он говорил что-то, сбиваясь, явно путаясь в словах, звук его голоса совершенно заглушался шумом дождя. Порыв ветра распахнул дверцу и с грохотом захлопнул ее снова. Мужчина вздрогнул, оглянулся и заговорил громче.

— Нам непременно надо встретиться… — Это он повторил несколько раз, выбирая самые убедительные интонации. — Непременно. Как можно скорее. Да. Да. Лучше сегодня.

По его загорелой шее пробежала капля влаги и скрылась за измятым воротником рубашки. Капля дождя или пота? Другая капля сорвалась с кончика черной прядки волос, прилипшей к виску. Он вытер лоб тыльной стороной ладони, сказал: «Хорошо» — и повесил трубку. Хлопнул дверцей, запахнулся в плащ и вскоре исчез в белой пелене дождя. Теперь на проспекте на самом деле не было никого.

Женщина положила трубку и взглянула на себя в зеркало. Что-то ее там заинтересовало, и она включила настенный светильник, нагнулась поближе к стеклу. Долго разглядывала себя, проводила кончиками пальцев по корням жестких обесцвеченных волос, щурила накрашенные ресницы, поджимала губы. Потом раздраженно отстранилась от зеркала и сказала самой себе: «Скоро тридцать». Пожала плечами, усмехнулась, прошла в комнату. Было девять часов вечера, но на улице шел дождь, и в комнате было совсем темно. Женщина постояла у окна, заглянула за шкаф, поставленный так, что он отгораживал кроватку ее сына. Ребенок спал, раскинувшись поверх одеяла. Женщина осторожно укрыла его, подоткнув одеяло со всех сторон, отошла на цыпочках и снова тихо пробормотала:

— Кому это нужно?

Что она при этом имела в виду, осталось неясным — женщина уже долгое время жила одна, и у нее, как у многих одиноких людей, появилась привычка разговаривать с самой собой подобными отрывистыми фразами.

На кухне она налила себе чашку кофе, сделала пару глотков. Кофе оказался теплым, и она вылила содержимое чашки в раковину. Двигалась она порывисто, угловато. По лицу было видно, что мыслями она где-то очень далеко от этого кофе, от своей тесной квартирки, от ребенка, — вообще от всего, что ее окружало. Она машинально сунула руку в карман, достала пачку сигарет, открыла ее, заглянула. Пачка была пуста.

— Где была моя голова? — спросила сама себя женщина. — Черт это все возьми, где вообще все время была моя голова?

Она швырнула пустую пачку в мусорное ведро и торопливо вышла в прихожую. Накинула плащ, проверила деньги в кошельке, крупные купюры вытащила и оставила на полочке рядом с телефоном. С собой взяла только пятитысячную бумажку — на сигареты. Прислушалась к звукам. Слышен был только шум дождя за окнами. Ребенок крепко спал. Женщина взяла зонтик и вышла из квартиры, заперев за собой дверь на все замки.

Она торопливо прошла по темному двору, свернула за угол дома и вышла на хорошо освещенную улицу. Прямо перед ней в небе светилась неоновая реклама Мострансагентства, правее мигали огоньки ночного магазинчика. Но она шла мимо них, дальше, к зданию метро, вокруг которого густо расположились ночные палатки. Там кипела жизнь: парни в кожаных «косухах» громко смеялись, сразу из трех динамиков над разными киосками звучала музыка, гуляла совершенно пьяная и совершенно промокшая девица, время от времени пытаясь закурить под дождем. Сигареты у нее тут же намокали и гасли, и тогда девица тихо, но отчетливо ругалась. Неподалеку от метро стояла милицейская патрульная машина, и около нее мыкался упитанный паренек в бронежилете и с автоматом.

Женщина выбрала в одном из киосков пачку своих обычных сигарет — она предпочитала крепкие, «Лаки страйк», — расплатилась, тут же, не отходя от киоска, распечатала пачку, полыхнула зажигалкой и под прикрытием зонтика спокойно отправилась обратно. Какой-то кавказец попросился к ней под зонтик — он, дескать, вымок, какой-то парень проводил ее остекленевшими глазами. «Накурился», — подумала она про парня, а кавказцу ничего не ответила. Для того чтобы отшить подобных кавалеров, у нее всегда уходило немного усилий. «А вот чтобы кого надо приворожить, — вздохнула она про себя, затягиваясь резким, щекочущим дымом, — вот для этого ума надо побольше… Дождь вроде кончился».

Действительно, дождь кончался, только изредка с черного неба капало. Женщина закрыла зонтик, отряхнула его и пошла неторопливо, пользуясь возможностью прогуляться перед сном. «Может, хоть усну нормально, — думала она, стараясь держаться поближе к освещенной магистрали. — Хотя нет, поможет мне прогулка как мертвому припарки… Делай что хочешь — не уснешь. Почему я такая дура? Почему другие как-то могут устраиваться, а я — нет? И сегодня он опять отказался зайти. Стоило унижаться! Очень он нужен своей красавице, можно подумать! Эта наглая тварь никогда его за человека не держала… Детей у них нет. А я? Нет, я что-то не то делаю. Надо что-то решать!»

Этой женщине было всего двадцать восемь лет, у нее была хорошая фигура, мягкие ухоженные руки, красивые голубые глаза. У нее была однокомнатная квартира в хорошем районе Москвы, норковая шубка из кусочков, машина — правда, не на ходу, — два золотых кольца с мелкими бриллиантами (которые остались у нее дома, на полочке рядом с телефоном). Два золотых кольца, ни одно из них не было обручальным. Еще у женщины был сын. И она, имея все это, чувствовала себя глубоко несчастной. В этот майский вечер и во все предыдущие вечера.

«Есть еще один выход! — думала она, отходя несколько в сторону от дороги, чтобы несущиеся мимо машины не обдали брызгами ее светлый плащ. — Надо позвонить ему, то есть уже не ему, а прямо ей. Позвонить и все сказать. Какого черта я до сих пор молчу?! Представляю себе сцену, представляю! Стоит ей только все узнать!»

С этими мыслями женщина вошла к себе во двор, ступая еще медленнее и осторожнее, чтобы не свернуть каблуки. Окурок она выбросила, он прочертил в воздухе огненную дугу и шлепнулся в лужу. Где-то сзади хлопнула дверца машины. Женщина открыла дверь своего подъезда, ступила в душную темноту, удивилась тому, что лампочка, которая при ее выходе горела на площадке первого этажа, теперь потухла. «Перегорела, как назло, — подумала она. — Или вывернули, очень просто. Бабки из нашего же дома выворачивают и свои, перегоревшие, вворачивают. Очень даже просто».

Она занесла ногу над ступенькой, опасаясь попасть мимо, неуверенно ступила. Занесла другую ногу, покрепче взялась за перила. В доме не было лифта, о чем она всегда очень жалела. Подняв голову, она отметила, что темно и на площадке второго этажа. «Чушь какая, ведь когда я уходила, было светло, — удивилась она. — А на третьем? Нет, на моем этаже вроде горит… Что за дела?»

На площадке первого этажа не было дверей — с другой стороны дома располагался продуктовый магазин. Она протянула вперед руку, чтобы не вытереть плащом не очень чистую стену. В это время хлопнула дверь — в подъезд кто-то вошел. Она обернулась, но, конечно, никого не увидела.

— Темень какая, — сказала она тем не менее, полагая, что это кто-то из соседей.

«Давно пора поставить домофон, шляются всякие!» — подумала она. Никто ей не ответил, раздались быстрые шаги — бетонная площадка, три ступеньки. Неизвестно почему, она осталась на месте. Может быть, потому, что и на втором этаже было темно, бежать было бы трудно. Если бы там было светло, она бы еще попробовала.

— Что… — успела только начать сдавленным голосом, всей кожей чувствуя неладное, как тут же узнала мужчину, который подошел вплотную. — Тьфу, это ты! Как ты меня напугал! Что ты тут делаешь?

Мужчина поднялся еще на одну ступеньку, и она в который раз отметила, насколько он выше ее. Она смотрела на него снизу вверх. Его лица она не различала в темноте, но узнавала его, как узнают своих старых знакомых по фигуре, по форме головы, даже по дыханию. А его она узнала еще и по запаху одеколона. Он всегда пользовался одним и тем же одеколоном, и однажды она спросила, как он называется. Услышав ответ, засмеялась: «Это так тебе подходит!»

— Ты что, в гости? — спросила она, отступая немного назад, чтобы они могли вдвоем разместиться на площадке. — Я тебя вообще-то не ждала…

Внезапно она почувствовала, какая холодная и жесткая стена у нее за спиной. Очень холодная и очень жесткая, особенно когда по ней царапаешь ногтями, бьешь острым каблуком, пытаясь вырваться, мотаешь головой, задыхаясь, пытаешься крикнуть, еще не понимая, что мешает тебе дышать…

Глаза она все время держала открытыми и внезапно увидела лицо мужчины так, словно в подъезде вспыхнул яркий свет. «Свет, — пронеслось у нее в голове. — Кто-то включил свет. Здесь».

Ей казалось, что она борется все успешнее, вот-вот вырвется, вывернет шею из туго намотанного платка, исчезнет эта безжалостная стена позади нее. По крайней мере, боли больше не было. Боли не было совсем. Откуда-то появился воздух — воздух был светящийся, зеленый, почему-то совсем несытный — им невозможно было надышаться всласть, невозможно было вздохнуть хоть раз. В ушах у нее оглушительно звенело, и она уже не чувствовала ни рук, ни ног, ни стены. Мужчину она тоже уже не видела.

В подъезде было совершенно темно и тихо. Женщина перестала сопротивляться, и теперь тому, кто видел эту пару со стороны, могло показаться, что это встретились любовники и мужчина нежно поддерживает обеими руками голову женщины, чтобы поцеловать ее в губы. Он тяжело дышал, она же не произносила ни звука. Спустя какое-то время он отпустил ее, резко дернув к себе обмотанный вокруг ее шеи шелковый шарфик. Женщина осела на пол, проехав спиной по грязной стене. Плащ собрался гармошкой у нее на плечах и рукавах, ноги вытянулись на всю площадку, с одной из них свалилась светлая туфля. Мужчина склонился над женщиной, торопливо обшарил ее одежду, задрал короткую узкую юбку и рывками принялся стягивать с ее бедер колготки и резко белеющие в темноте трусики. Внезапно ему показалось, что на каком-то этаже наверху открылась дверь. Он замер, прислушиваясь, и, убедившись, что где-то высоко действительно звучат чьи-то шаги, молниеносно выхватил из кармана ножницы, разрезал трусики по боковым швам и, сорвав их, сунул себе в карман и бегом бросился вон из подъезда.

Свою машину он оставил в дальнем конце двора, и к ней пришлось бежать, бежать не разбирая дороги, прямо по грязи и лужам, под дождем, который снова припустил вовсю. Наконец мужчина отпер дверцу, сел за руль, включил зажигание и торопливо стартовал. Насколько он видел, никто из подъезда не вышел, тем более не выбежал с диким криком, никто его не догонял. «Это могли быть соседи, — сказал он себе, выруливая на магистраль и вливаясь в поток машин. — Тише, не гони, тут пост. Проехали. Это могли быть соседи. Сосед пошел к соседу за щепоткой соли. Глупости. Никто за тобой не едет!»

Никто за ним не ехал, в этом он убедился, свернув на Пресню, углубившись в переулки и окольными путями выехав на Тверской бульвар. Убедив себя в этом, он включил «дворники», чтобы стереть с лобового стекла последние капли дождя, который перестал идти, опустил до половины стекло и сунул в рот плиточку мятной жевательной резинки — во рту был противный кислый вкус.

— Мерзавка! — сказал мужчина вслух, думая о том комочке материи, который лежал у него в кармане. — Моя милая, дорогая, моя душечка, мерзавка! Вот теперь все!

Огни его машины мелькнули в конце бульвара и совсем перестали выделяться в потоке других, точно таких же огней.

«Отвратительный день, — подумала она, вынимая ногу из туфли и всовывая ее в тапочку с большим розовым помпоном. — Совершенно неудачно все сложилось, как назло! А его дома нет, гляди-ка! Без пятнадцати десять! И где шляется?»

Катя бросила сумочку на тумбу в прихожей, пристроила в угол большой пакет, из которого торчали две длинные французские булки и слегка увядшая белая роза, и прошла в комнату мужа. Когда-то, в начале их совместной жизни, эта комната называлась «общей», а другая, где теперь обитала она, — «спальней». Но общего у них с давних пор осталось так немного, а спали вместе они так редко, что эти две комнаты как-то сами собой поменяли свое предназначение и названия и теперь назывались просто — комната Кати и комната Игоря.

— Так, — сказала она вслух, оглядев обычный беспорядок. — Мы не убрались. Чего и следовало ожидать. Это все оставлено тебе, Катенька!

Она подняла с пола смятую рубашку, отметила машинально, что ворот ее стал совсем серым, прибавила к ней парочку валявшихся тут же носков и отметила про себя, что муж унесся куда-то как на пожар. В углу на столике бормотал невыключенный приемник, она сделала звук погромче и прослушала сводку погоды на завтра. В Москве ожидалась теплая солнечная погода, преимущественно без осадков. «Да, это весна, — сказала она себе. — А чудес что-то не видать… Чудесная весна у меня, однако!»

На столике рядом с приемником стоял пустой стакан, она взяла его и понюхала. Слабо пахло джином.

— Он пил мой джин, — пожаловалась она неизвестно кому. — Куда я должна его спрятать, чтобы он к нему не прикладывался?! На работу унести и запереть в сейф?! Придурок!

Стакан Катя унесла на кухню, рубашку и носки кинула в стиральную машину. Стирки снова набрался полный бак, но когда стирать, сушить и гладить — никому не известно. Но об этом Катя уже не думала. Она страшно замерзла и потому торопилась сделать себе что-нибудь горячее. Поставила чайник на плиту, сняла с себя мокрый белый пиджак и повесила его на спинку стула. В ванной разделась, окатилась горячей водой под душем, растерлась мохнатым полотенцем и несколько пришла в себя. Мир теперь не казался таким ужасным, каким был в ее глазах весь вечер. Плохо было только то, что начинала болеть голова.

«Я слишком много работаю, — сказала про себя Катя, выпив таблетку цитрамона. Подумала и выпила еще одну. — Все от этого. И еще от того, что покоя нет. Нет, хоть тресни, хоть расшибись ради этого покоя! Как мало мне, в сущности, надо! Но и этой малости нет… Хотя пора бы ей уже появиться, пора бы успокоиться…»

Чайник вскипел, и она устроилась за кухонным столом с большой фарфоровой кружкой в руке. Дула на дымящуюся поверхность чая, слушала редкий стук капель о стекло балкона и думала о сегодняшнем неудачном дне. В сущности, единственной настоящей неудачей был ее утренний визит в парикмахерскую. Но зато и неприятностей с этой стороны она никак не ожидала. Стриглась она уже несколько лет у одного и того же мастера. Мастер этот, а вернее, мастерица никогда не обманывала ее ожиданий. Во-первых, Ира Ардашева была ее старой школьной подругой, когда-то они вместе с Катей закончили десятый класс. Во-вторых, Ира на самом деле была классным парикмахером, и к ней на стрижку постоянно была записана целая очередь жаждущих преобразиться под ее ловкими, мягкими, всегда очень ухоженными руками. Катя, как подруга и «просто как хороший человек», по выражению Иры, всегда проходила к ней без очереди. В довершение всего Ира никогда не брала с Кати денег сверх положенного, хотя та, смущенная своей привилегией, несколько раз пыталась сунуть ей «на чай». «Обойдусь! — отказывалась Ира. — Тебе нужнее!»

— Вот и обошлась! — пробормотала Катя себе под нос, ощупывая размокший и развившийся над ухом локон. — Боже мой, что она мне настригла!

Сегодня, впервые за последние два года, был совершенно разрушен образ Кати — тот самый образ, который Ира когда-то сама и создала. «Посмотри на себя в зеркало! — требовала она, усаживая Катю в кресло. — Ты ведь вылитая та баба, по которой все мужики в свое время сходили с ума!» Она показала Кате киножурнал, валявшийся у нее на столике, и Катя с удивлением узнала большой фотопортрет Марлен Дитрих. «Думаешь, есть что-то общее? — неуверенно спросила она тогда. — Мне так не кажется…» — «Скулы, нос, лоб, подбородок…» — зачастила Ира, вертя кресло вместе с Катей в разные стороны. Катя критически осматривала себя в зеркале. Да, действительно, Ира в чем-то была права. Насчет «вылитая» можно было поспорить, но что-то есть, что-то, несомненно, есть в этом лице, всегда слишком белом, сколько ни загорай, в этих высоких, дугами выгнутых тонких бровях и в этих глазах, спокойных серых глазах, которые всегда смотрят так, словно ждут чего-то… Хотя на самом деле ничего они не ждут, подумала тогда Катя и согласилась: «Ладно, стриги!»

И тогда, два года назад, она превратилась в Марлен Дитрих — в Марлен Дитрих с ее прямыми плечами, насмешливыми улыбками и светлыми брючными костюмами. И со светлыми локонами Марлен вокруг лица, которым все любовались с тех пор, как она себя помнила. Однако сама она не находила в нем ничего потрясающего — и не кривила душой. «Игорь сказал бы, что это мой обычный скептицизм, — подумала она, прихлебывая из кружки остывающий чай. — Интересно, что он скажет, увидев меня сегодня? И где он бродит в самом деле?»

А на самом деле это ее не очень волновало: то, где он бродит, и то, что он скажет. В ее отношениях с мужем давно наметилась странная закономерность: она совершенно не замечала его, когда он был дома, но всегда замечала его отсутствие. «Я ревную? — Она улыбнулась одними уголками губ. — Глупости! Ревновать совершенно не к кому и не к чему… О, я бы даже обрадовалась, если бы могла его ревновать! Это бы значило, по крайней мере, что еще не все погибло… Но это все, все. Это конец».

Но от этих грустных размышлений, как ни странно, ей вовсе не сделалось грустно. Она погрузилась в воспоминания, чашка чаю стояла перед ней недопитой, рука теребила махровый пояс белого халата, но Катя, по-видимому, не сознавала этого. Ее серые глаза потемнели, как было всегда, когда она о чем-то глубоко задумывалась, и приобрели странное выражение. Казалось, она кого-то видела перед собой, хотя кухня была совершенно пуста.

«Кажется, что все это началось очень давно, — думала она. — На самом деле — совсем недавно… Мне было двадцать лет. Восемь лет назад. Игорю было двадцать три. Студент биофака МГУ. Хорошая партия, как говорили все. Квартира, кооперативная квартира сразу, от его папы. Редкостное счастье, и все мне завидовали. Сам весьма недурен — высокий, лицо приятное, разве что несколько полноват… А глаза — зеленые, и еще красивей, чем у меня, пусть говорят, что хотят. Да, глаза у него были красивые». Тут она поймала себя на мысли, что думает о муже в прошедшем времени. «Почему были? — удивилась она. — Разве сейчас они уже не так красивы, как раньше? Нет, для меня сейчас в нем нет ничего красивого. Все исчезло, хотя все осталось на месте. Но, Боже мой, почему? Значит ли это, что я никогда его не любила? То, что я чувствовала, обычно называют любовью. По крайней мере, так это принято было называть, сейчас я ни за что не сказала бы, что это любовь. Но это сейчас… Для этого надо стать такой, какая я есть…»

Она вздохнула, допила холодный чай и отправилась к себе в комнату. По дороге подняла с пола в прихожей пакет, достала оттуда розу, а длинные булки разломала, точнее, разорвала пополам и упаковала плотнее, чтобы они не высохли. Пакет она положила на холодильник в пригожей, а розу унесла к себе. С ней она и легла на тахту, свернулась калачиком и закрыла глаза. «Я очень устала, — сказала она себе. — Мне надо уснуть, и немедленно. Завтра рано на работу. Почему я не могу уснуть, не дожидаясь его прихода? Зачем мне нужно видеть, как он входит, смотрит этими своими собачьими глазами, точнее, глазами побитой собаки? Зачем слышать, как он говорит: „Ездил за мясом…“

Неужели это просто последняя видимость семейных отношений, которую я пытаюсь сохранить? Встречать мужа, говорить ему „привет“. Ложиться спать — всегда у себя, всегда отдельно на этой тахте, вот уже четвертый год… Боже мой, как это дико! Если кто-нибудь услышит, что мы с ним живем вдвоем как монахи-отшельники, чисто и безгрешно, умрет со смеху! Впрочем, что тут умирать… Сразу скажет — лечиться надо. Он лечится, он уже четвертый год лечится, а толку нет. Врачи говорят ему: здесь плохая экология, у вас переутомление, расшатаны нервы, нужно серьезное лечение, смена обстановки… Но так говорят, когда больше нечего сказать. Все равно у него ничего не выйдет, ни с Марлен Дитрих, ни с Брижит Бардо! Это необратимо. Это смешно!»

Но она не засмеялась. Вздрогнули длинные ресницы, по лицу пробежала какая-то тень. В маленькой комнате над постелью горел зеленый светильник, освещая ее белый халат, коротко остриженную голову, руку, которая все теребила и теребила лепестки увядшей розы. По подоконнику барабанили капли дождя, так громко, что ей показалось, что окно открыто. Она даже подняла голову и вгляделась в него, убедившись в своей ошибке, она снова закрыла глаза.

«Возможно, виновата я. Он всегда находил меня слишком холодной. Говорил: „Не будь такой надменной хотя бы в постели!“ Возможно, я. Нет, при чем тут я, когда я всегда оставалась одной и той же, это он менялся с каждым годом! Если бы причина была во мне, в моем поведении, в постели или не в постели, тогда почему он с самого начала вовсе не был импотентом? Все было нормально, нечего сваливать на меня… Я бы поняла, если бы в конце концов ему надоела и он нашел бы себе другую женщину — для встреч или для новой семьи, мне, в сущности, все равно! Но он просто заболел. Принято обвинять женщин, но я не виновата ни в чем. Слишком холодна? Но, милый мой, мне-то не было холодно! Мне всегда было жарко, уж во фригидности меня обвинять смешно! В чем ты чувствовал холод? Во мне? Или этот холод всегда таился в тебе самом? Боже мой, теперь этого уже не понять… Теперь холод повсюду, холод между нами, да что там — холод! Лед, бронированное стекло! Две разные комнаты. „Привет, будешь ужинать? Будешь? Тогда приготовь себе ужин сам, я очень устала“. Моя мама сошла бы с ума, если бы услышала, как мы с ним разговариваем. Но она никогда этого не слышала. Для нее все нормально, все как было. Нормальная семья. Я никогда никому не жаловалась. Когда он потерял свою работу и стал возить из этого дурацкого пригородного хозяйства мясо на какой-то базарчик, когда он стал зарабатывать какие-то копейки, стала зарабатывать я. Его мясо арестовывали, потому что у него не хватало каких-то справок, он не мог его сдать ни в один магазин — никто не работает с частными лицами, с ним случались все неприятности, все до единой, какие только могут постичь разорившегося коммерсанта-одиночку, а я кормила его. Может быть, из-за этого он стал импотентом? Из-за своей неудачи в делах? Из-за уязвленного самолюбия? Такое тоже бывает… Но нет, все началось куда раньше…»

Она открыла глаза и посмотрела на часы. Отметила, что уже без десяти одиннадцать, а его все нет.

«Это уже слишком. — Она поймала себя на том, что начинает беспокоиться. — Что могло случиться? Обычно он не задерживается так допоздна. Да и где ему задерживаться? На рынке ведь он не торгует, только сдает мясо торговцам. Ездит в пригород за мясом и привозит его в Москву, вот и весь бизнес. Но разве сегодня он собирался куда-то ехать? Кажется, нет… Или да, уже не знаю. Надо было спросить. Но зачем бы я стала спрашивать?»

Как раз в это время в замочной скважине повернулся ключ, и она услышала, как открылась входная дверь. Помимо своей воли она вскочила и вышла в прихожую.

— Поздно, — сорвалось у нее.

Он встретил эти слова удивленным взглядом.

— Ты что, беспокоилась? — спросил, наклоняясь и расшнуровывая ботинки. — Напрасно. Я немного задержался…

— Немного? — иронически переспросила она. — Уже одиннадцать!

— Я тебе удивляюсь. — Он выпрямился, и она почти с ненавистью встретила взгляд этих виноватых зеленых глаз. — Я ведь не маленький. Мне, конечно, очень приятно, что ты обо мне беспокоилась. Но ты ведь знала, что я поеду за мясом.

— За мясом? Нет, этого я не знала! — отрезала она. — И помилуй, какое мясо в такое время! Ночь на дворе!

— Мне надо было привезти мясо… — пробормотал он, боком стараясь протиснуться мимо Кати на кухню. — Мне заказали…

— Мяса полный холодильник. — Она открыла дверцу холодильника, стоявшего в прихожей. Из-за этого занятия мужа в квартире приходилось держать два холодильника, чтобы хранить мясо, которое он почему-либо не успевал сдать. — Битком набито.

— Это телятина, а мне заказали говядину, — донеслось из кухни, и вслед за этим там прогремели крышкой кастрюли.

— И где же эта говядина? — крикнула она туда.

— Сдал, — последовал короткий ответ, и Катя вернулась к себе в комнату, плотно прикрыв дверь, чтобы не слышать и не видеть мужа. В прихожей повис устойчивый запах его одеколона — раньше он нравился Кате, теперь же вызывал массу неприятных ощущений. «Но дело не в том, что муж или одеколон стали хуже, — сказала она себе, укладываясь в постель. — Дело в том, что оба мне осточертели! Пусть дело во мне, если так! Пропади все пропадом!»

Она повернулась в постели и ахнула — в бок впились какие-то колючки. Катя села и извлекла из-под себя смятую розу. Швырнула ее на ковер… «Ну что за день такой! Ирка меня обкорнала почти под мальчика, Дима, кажется, ужаснулся, когда увидел… Да все на работе ужаснулись! Хотя из вежливости говорили, что мне так еще лучше… Может, я еще и привыкну к такой стрижке, а нет — так придется покупать парик… А Игорь даже не обратил внимания! Вот до чего дошло — смотрит на меня и даже не видит… Это конец, куда уж дальше! День был сумбурный, развалилась уже сформированная группа на Фиджи, у кого-то оказался недействительный паспорт. Паспорт-то не заметила я, когда брала деньги за путевку, а почему не заметила? Думала о другом, было о чем подумать. Да, было. Думала, наверное, о Диме. Он опять настаивал на моем разводе, приспичило ему на мне жениться, верный мой рыцарь без страха и упрека… Старая любовь, со школьной скамьи! Вот чем увенчалась эта его любовь — дождался своего, когда пришло время, я ведь не каменная, мне кто-то нужен… Игорь может быть доволен — пока все было в порядке, ну хотя бы в постели я была ему верна. Но потом — чего он мог требовать? Дима вытащил меня из нищеты, меня и Игоря, Дима появился и дал мне работу в своем турбюро, Дима платил мне хорошие деньги, устраивал мне поездки за границу, побывала на всех курортах, конечно, только благодаря ему… Дима утешил меня и в постели. Место было свободно, и он его занял. А как я чувствую себя после этого? О, чудесно! Как я еще могу себя чувствовать?! Я должна быть счастлива! Муж — тихоня, любовник-ангел, прекрасная работа, деньги. Эта чертова стрижка, эта чертова роза, которую мне преподносит Дима в знак своих нежных чувств, преподносит на глазах у всего персонала, ничуть не скрывая наших отношений. Эта чертова погода, этот дождь, из-за которого я вымокла как мышь, потому что не взяла с собой зонтика, а у Димы в конце рабочего дня появились какие-то дела, и он укатил, расцеловав мне ручки! Я — чертова шлюха, самая настоящая шлюха, потому что я не люблю больше никого, ни того, ни другого, а когда женщина не любит, она становится шлюхой».

В дверь ее комнаты тихо постучали. Она села и зажгла свет.

— Можно? — Игорь приотворил дверь и заглянул. — Катя, я забыл тебе сказать, ты прекрасно выглядишь. Стрижка замечательная!

— Это произведение Ирины, — мрачно ответила она. — Мои школьные друзья меня не забывают, радуют, чем только могут.

Он неловко улыбнулся. «Ты ведь все знаешь про меня и про Диму, ты ведь все знаешь с самого начала! — прокричала она про себя, встретив его взгляд. — Почему ты молчишь? Тебе все равно? Ну назови меня шлюхой, скажи мне то, что я заслужила! Я бы тебя тогда уважала! Но ты молчишь, ты позволяешь брать меня первому встречному! Мне грош цена после этого! Хоть выругайся, в конце концов!»

Игорь, видимо, что-то почувствовал. Он изменился в лице, подошел к постели и присел на краешек. Она удивленно посторонилась, давая ему место. Такие нежности давно уже были у них не в ходу.

— Что-то случилось? — спросил он, вглядываясь в ее лицо. — Неприятности?

— Так, мелочи, — неопределенно ответила она. — Скорее плохое настроение.

— Из-за стрижки?

— Нет. — Она пристально посмотрела на него. — Есть другие причины.

«Он испугался, — отметила она про себя. — Сжался весь, бедняга. Он боится, что я снова начну выяснять отношения. Боится моих признаний в неверности. Все давно в прошлом, все признались, все выяснили. Говорить не о чем. Зачем он тут сидит?»

Словно услышав ее мысли, Игорь сделал движение, чтобы подняться.

— Раз ты не хочешь говорить… — пробормотал он. — Я пойду поем.

— Постой! — Она вдруг схватила его за рукав, обнаружив при этом, что он промок насквозь. — Ой, что это? Где ты так промок? Что, машина сломалась?

— Машина в порядке, промок еще за городом, — ответил он, — пришлось ждать на улице, пока придет один человек.

— Я тоже промокла. — Она глядела ему прямо в глаза. — Один человек не смог меня подвезти до дому, а зонтика у меня не было.

Воцарилось молчание. Он наконец встал.

— Ты ни о чем не хочешь меня спросить? — Она подняла брови, глядя на него с неприкрытой издевкой. — Тебе совсем неинтересно, как я провожу свое время?

— Думаю, что я знаю, как ты его проводишь последние несколько лет, — тихо ответил он. — Тебе хотелось бы поговорить об этом? Мне — нет.

— Тема неприятная, верно? — Она прикрылась простыней, заметив, что сидит перед мужем совсем голая. — Наводит на разные мысли?

— Мысль у меня только одна, — ответил он. — Я знаю, что я тебе обуза. Я давно предлагал развестись. Зачем ты меня мучаешь?

— Я тебя мучаю? — Она рассмеялась, смех вышел злой и неестественный. — Это я тебя мучаю? Нет, мой дорогой, оставь мне хотя бы надежду!

— Я тебя не понимаю, — отозвался он, отводя глаза. — Надежду на что?

— Надежду на то, что я все же порядочная женщина, — сказала она. — Иначе мне будет очень трудно жить. А не понимаешь ты меня давно. Можно сказать, никогда не понимал.

— Тебя понять трудно. Если мы разведемся и ты будешь спокойно жить одна, ты не будешь порядочной женщиной? Или, чтобы быть ею, тебе нужна отметка в паспорте о том, что ты замужем?

— Глупости! — оборвала она его. — Я не хочу менять шило на мыло! Прости, но, если мы разведемся и я выйду замуж за Диму — а это он мне много раз предлагал, — будь уверен, я окажусь в том же самом положении. Если я и разведусь с тобой, то только тогда, когда кого-нибудь полюблю. А, теперь ты улыбаешься! Тебе смешно слышать, что я кого-то могу полюбить?

— Всегда думал, что настоящая любовь у тебя впереди, — ответил он. Теперь он на самом деле улыбался. — А разница между мной и Димой, я полагаю, все же есть. Так что это не совсем шило на мыло, сама подумай.

— Эта разница, — усмехнулась она. — Сколько разговоров об этом, сколько врачей, сколько слез! А она не стоит ничего! Опять смеешься! Прости, но не могу же я развестись с тобой и выйти замуж за другого, такого же чужого мне человека только потому, что у него стоит, а у тебя — нет!

Он то ли поморщился, то ли улыбнулся — понять было трудно. Заметив на полу розу, наклонился, поднял ее и положил на постель.

— Ты сказала главное слово. — Он говорил очень спокойно, и она притихла. — Нет, это не слово «стоит». Это слово — «чужой». На самом деле ты права. Дело только в этом слове.

Она хотела что-то сказать, но он остановил ее жестом:

— Я хорошо понимаю, что, как только ты найдешь кого-то, кто будет соответствовать твоему идеалу, ты со мной расстанешься. Я сам виноват, что не смог быть для тебя тем, кто тебе нужен. Помолчи, прошу тебя!

Катины пальцы быстро терзали белые лепестки, сминали их и разбрасывали по постели. Ее губы были плотно сжаты, глаза опущены.

— Если ты считаешь, что порядочно жить вместе так, как живем мы с тобой, — я буду с тобой жить, — продолжал он. — Если ты перестанешь так считать — я уйду. Тебе надо только сказать мне об этом. Но не надо меня мучить. Ты хотела напомнить мне о том, что вынуждена иметь любовника, которого не любишь точно так же, как меня? Ты хотела, чтобы я посочувствовал твоей судьбе? Я сочувствую и жалею, что не знаю никого, достойного тебя, чтобы вас познакомить. Ты хотела, чтобы я ревновал? Ты знаешь, что ревновать я не имею права, — как я могу…

Катя растерзала розу в клочки.

— Ты хочешь вечно напоминать мне о моем позоре, — заключил он. — Давай договоримся раз и навсегда: или мы молчим об этом и живем вместе, или мы расстаемся. Невозможно говорить об этом каждый день. Если хочешь, обсуждай это со своими подругами. Но не со мной.

— Ты знаешь, что у меня нет привычки откровенничать на такие темы, — солгала Катя. — Хорошо, я больше не заикнусь об этом. Кончено. Скажу только одно: если ты считаешь, что заболел из-за меня, — найди себе другую женщину, пока я буду искать другого мужчину.

— Ты знаешь, что мне теперь не нужен никто, — сказал он странным, хриплым голосом. — Никто вообще. И прошу тебя об этом молчать!

— Все, молчу. — Катя несколькими взмахами очистила постель от лепестков. — Не надо говорить ни о чем, ты прав. Просто было скверно на душе. Но это мое дело. Иди поешь и переоденься. Рубашка вся мокрая.

— В самом деле… — Он провел ладонью по груди. — Я и не замечал.

Он уже подошел к двери, когда она окликнула его:

— И послушай, не мог бы ты сделать одолжение и не душиться так сильно? Невозможно находиться с тобой рядом.

— Тебе кажется, — отозвался он, скрываясь за дверью. — Запах вовсе не такой сильный.

Она потушила свет, закуталась в одеяло и закрыла глаза. «Спать, спать и не плакать, — приказала она себе. — Завтра рано вставать. Надо разыскать того мужика с неисправным паспортом. Где он живет? Кажется, в Мытищах… Мытищи…» Мысли стали путаться, и она уснула внезапно, словно кто-то вынул у нее из головы батарейку, приводящую в движение разум. Она на самом деле очень устала.

А муж ее в это время лежал на диване в другой комнате, слушая ночное бормотание радиоприемника. Окна бывшей «общей» комнаты выходили на оживленную улицу с большим движением, которое не стихало даже ночью. Он считал, что бессонница развилась у него именно потому, что ему мешал шум проносящихся внизу машин, резкие гудки, вой сигнализации вдоль обочины дороги, который отдавался у него резкой болью в виске. И теперь он медленно, осторожно массировал левую сторону головы двумя пальцами, прислушиваясь к неутихающей боли. «Надо выпить таблетку, — подумал он. — Но таблетки у Кати. Она уже спит, наверное». Но даже если бы она не спала, он не решился бы сейчас войти к ней. «Моя милая, дорогая… — твердил он про себя. — Моя милая, дорогая…» Эти слова теперь не имели для него никакого смысла. Он повторял их просто так, чтобы забыться, не понимая, о ком говорит. Женщина в соседней комнате не производила ни звука. Если бы она стала ворочаться в постели, он бы немедленно это услышал. Но там было тихо.

Мужчина встал, подошел к окну и откинул штору. Вгляделся в несущийся внизу поток огней, в ряд освещенных киосков у дома напротив. Вздрогнул, словно ему внезапно стало холодно.

— Это ужасно, — прошептал он почти беззвучно. — Значит, скоро я сойду с ума. Это так и кончится. Я сойду с ума, если она узнает…

Возле окна действительно было холодно, но он продолжал так стоять, пока совсем не продрог.

Глава 2

На другое утро Катю разбудил звонок в дверь. Она испуганно подняла встрепанную голову, посмотрела на будильник. «Проспала? — было первой мыслью. — Почему он не звонил?» Но тут же она поняла, что будильник звонить не мог — стрелка еще не подошла к восьми часам, когда она обычно вставала. В дверь снова позвонили. «Кто бы это мог быть?» Катя выбралась из постели, накинула халат и пошла открывать. По дороге заглянула в комнату Игоря и увидела, что диван застелен покрывалом и мужа в комнате нет. «Уже ушел? — удивилась она. — Заработался мужик…»

— Кто там? — спросила она, приникнув к двери. Посмотрев в глазок, она тут же увидела, кто там, и открыла. — Привет! Что случилось?

— Ничего, — сказал Дима, быстро окинув глазами прихожую. — Ты одна?

— Одна, можешь войти. — Катя пропустила его в квартиру и закрыла дверь. — Еще и восьми нет, почему ты так рано?

Дима обычно заезжал за ней без пятнадцати девять, но никогда не поднимался наверх, а ждал ее в своей машине за углом дома. Сегодняшнее его поведение было из ряда вон. Катя с недоумением рассматривала неожиданного гостя.

Он был высокого роста (ей всегда везло с высокими мужчинами), очень худой, но мускулистый. Лицо подвижное, нервное, прямой тонкий нос, длинные губы с красивым изгибом, щеки синеватые от быстро прорастающей щетины. Брюнет, круглые черные глаза сильно навыкате, из-за чего Кате казалось, что он всегда чему-то удивляется. Сейчас эти глаза быстро обшаривали квартиру, в которую он попал впервые за все время их долгого знакомства.

— Слушай, я мог бы, конечно, подождать тебя в машине, — заговорил он, обхватывая ее плечи и целуя в щеку, в губы, в шею…

Катя упиралась ладонями ему в грудь и отталкивала его.

— Ну, не сердись! Просто я увидел, как твой вышел из подъезда и умотал куда-то, вот и решил подняться…

— А почему ты приехал так рано? — Ей удалось высвободиться и оправить халат, который успел распахнуться сверху донизу. — Ты что, решил следить за мной? Или за Игорем?

Дима поморщился и помотал головой. Движения у него были быстрые, резкие, за его мимикой трудно было уследить. «Ничуть не изменился со школы, — подумала Катя. — Такой же шебутной парень и вроде даже не взрослеет. Другие мужчины рядом с ним кажутся покойниками. И как он умудряется вечно помяться?» Дорогой бежевый костюм Димы, — костюм, который они с Катей вместе покупали в Италии, — выглядел так, словно его владелец в нем хорошо выспался.

— Кофе дашь? — спросил он тем временем. — Или выкинешь меня за дверь?

— Начальников за дверь не выкидывают, — сказала Катя, направляясь в ванную и приводя себя в относительный порядок перед зеркалом. Она была не накрашена, но перед Димой не стеснялась этого — он видел ее и не в таком виде. Ватный тампон с лосьоном, несколько взмахов массажкой… «При моей теперешней стрижке управляться с волосами проще простого, — подумала она. — Спасибо и за это…»

— Я поставил чайник! — послышалось из кухни. Дима, как всегда, быстро осваивался в новой обстановке. Любой хозяин, принимавший его у себя дома, немедленно начинал чувствовать себя гостем в собственной квартире. — Я поставил чайник, а у тебя сливки есть?

— Ну не в ванной же им быть! — несколько раздраженно отозвалась Катя. — Посмотри в холодильнике.

— Нашел!

Она вошла на кухню и застала Диму за рассматриванием большого букета засохших, почерневших роз, которые когда-то были красными. Букет давно следовало выкинуть, да у Кати все руки не доходили, а Игорь к подобным подношениям не притрагивался.

— Слушай, а как он относится к этому? — спросил Дима, показывая на букет. — Наверное, устраивает сцены?

Катя покачала головой и сняла с плиты вскипевший чайник. Воды в нем оказалось ровно на две чашки.

— Ты себе совершенно не представляешь нашу жизнь, — сказала она, насыпая в кружки растворимый кофе и сахар. — Никаких сцен он мне не устраивает. Относится спокойно. Сцены в основном устраиваешь мне ты.

Дима вытащил из кармана сигареты и закурил, не притронувшись к кофе. Его круглые глаза показались Кате еще более удивленными, чем обычно.

— Я устраиваю сцены?

— Каждый день, — твердо сказала Катя. — Сколько можно мусолить одну и ту же тему?

— А, ты про развод… — протянул он. — Ну, знаешь, если это сцены… Ты же с ним погибнешь! Зачем он тебе нужен?

— Я пока не погибла и еще не собираюсь, — ответила она, — но он мне не нужен, тут ты прав.

«И ты мне не нужен, мой милый, но этого ты от меня не услышишь, — подумала она. — Или услышишь, но потом, потом. Благодетель ты мой!»

— Он мешает тебе жить, — продолжал утверждать Дима. — Какого черта! Ты никогда не можешь остаться у меня до утра!

— Никогда?

— Ну, несколько раз оставалась, но это мелочи! Я хочу, чтобы ты была свободна, понимаешь? Чтобы никому не давала отчета, куда пошла и где была, и откуда у тебя этот костюм и эти духи, и кто дарит тебе цветы каждый день!

— О, представляю себе нашу с тобой жизнь! — засмеялась Катя. — Вот ты и задавал бы мне все эти вопросы! А он как раз ни одного из них не задает!

— Да ему неинтересно, потому он не задает, — возразил Дима. — Раз он тебя уже не любит.

— Он просто знает ответы на них, потому ничего не спрашивает, — отрезала Катя. — Нет у него такой дурацкой привычки! А вот ты… Ты говоришь, что хочешь, чтобы я была свободна! Свободна для чего? Для тебя? Для того, чтобы начать во всем отчитываться тебе?

— Ну, знаешь! — Дима фыркнул и взялся за кружку. — Я бы не стал тебя контролировать! Занималась бы, чем хотела! Я вовсе не мешал бы тебе жить! Ты вбила себе в голову, что муж тебе не нужен, и не желаешь ничего слушать! Глупая история! Ни один мужчина не уговаривал женщину столько, сколько я тебя!

— Уговаривали и дольше, да ничего хорошего из этого не получалось, — вздохнула Катя. — Не понимаю, зачем вообще кого-то уговаривать? Раз человек с самого начала ничего не хочет, то переубедить его нельзя. А если все же уломаешь, так он потом все тебе припомнит. Лучше не уговаривай меня, потом сам пожалеешь об этом. Будешь мне припоминать свои уговоры, свои унижения, и кончится тем, что ты выгонишь меня из фирмы!

Дима захохотал.

— Ты странная женщина! — воскликнул он, вытирая слезы, выступившие у него на глазах. — До чего ты любишь рассуждать на разные темы! С ума сойти! Ладно, не хочешь — не надо! Мой час еще придет.

«Как пришел однажды твой час, — подумала Катя. — Да, когда-то ты дождался своего. В школе ты был моей тенью. Говорил, что влюблен. Все знали об этом, все, все до одного — и учителя, и ученики… Меня, неизвестно почему, записали уже тебе в невесты… Меня это злило — ведь ты мне тогда совсем не нравился. Меня злило, что ты все решал за меня. Тебе даже не надо было спрашивать, согласна я или нет. Ты просто считал меня своей будущей женой. Смешной! Смешной худой парень с безумными черными глазами! Ты нравился многим девчонкам, они сходили по тебе с ума, особенно Ирка… Да, Ардашева по тебе просто убивалась. Я ее утешала: постой, дескать, все переменится, он поймет, что с меня проку не будет, и тогда ты возьмешь свое! Но, удивительный человек, ничего он не понял! После школы мы вообще не должны были видеться, а он все равно звонил, приглашал куда-то, не обращая внимания на то, что у меня есть муж, дарил цветы на день рождения и прочие праздники, не давал забыть о себе… Что ж, мне это было приятно — приятно знать, что уже несколько лет возле тебя есть рыцарь, правда, смешной и какой-то несерьезный… Рыцарь, который дарит тебе цветы, смотрит жадными глазами при „случайных“ встречах, которые сам подстраивает, рыцарь, который хочет тебя до скрипа в зубах. Господи, как это щекотало мое самолюбие! И все эти годы я даже не бросила ему ни одной косточки, ни разу его не поцеловала, ну разве что в щеку. Ничего с моей стороны, все — с его. И вот он дождался своего часа… Да, четыре, почти четыре года назад, когда у Игоря это началось… Сначала я ни о чем таком и не думала, потом… потом мне показалось, что я больше не интересую ни одного мужчину. Ни одного мужчину, хотя дело было только в Игоре. Но я этого не понимала. Состояние было ужасное. И вот опять появился он. И я поняла, что что-то изменилось. Изменилась я сама, изменился мой муж, изменился сам Дима. Он стал уверенней, наглей, настойчивей, как будто догадывался о чем-то. А может, и впрямь догадывался. Может, по мне уже все было видно, было видно, что уже полгода ко мне не прикасался мужчина. И настал тот вечер».

Даже сейчас, годы спустя, когда все угрызения совести давно остались позади тот вечер вспомнился ей в мельчайших деталях. Был конец марта, и дела пошли совсем плохо. Игорь внезапно ушел из лаборатории, где работал все время после института. Почему ушел? «Меня сократили, я больше никому не нужен… — сказал он ей. — Но я попробую что-то поискать». Началась хандра. Катя в ужасе подсчитывала семейный бюджет и убеждалась в том, что на свою зарплату (тогда, в двадцать четыре года, она только начинала работать штатным сотрудником в одном из женских журналов) она прокормить себя и мужа не сможет. За плечами у нее остался факультет журналистики МГУ, в настоящем был безработный, потерявший к ней интерес муж, а в будущем не было совершенно ничего. Пустота. И когда снова явился Дима и пригласил ее в кафе, посидеть, вспомнить старое, Катя согласилась. «Кажется мне, что в тот вечер я даже была не особенно сыта, — вспоминала она теперь, глядя, как Дима пьет кофе и жует бутерброд с сыром. — Нет, дома, конечно, была овсяная каша и яичница… Но есть я эту гадость больше не могла. Предпочитала быть голодной».

В кафе Дима заказал роскошный ужин, шампанское, какое-то вино, обшлепанное со всех сторон фирменными этикетками, и немедленно предложил Кате работу. «Работу? — Катя не поверила своим ушам. — Что же это за работа?» Она слабо представляла себе, чем все эти годы занимался Дима, — как-то не интересовалась этим, как вообще не интересовалась Димой. «Классная работа, — сказал он, между делом беря ее руку и сжимая в своей. — У меня в турфирме. Дел невпроворот. У тебя классная голова, язык подвешен, ты ведь журналистка. Английский знаешь?» Выяснилось, что Катя знает английский очень хорошо, а французский — еще лучше. «Ах да! — хлопнул Дима ресницами. В его глазах застыло веселое удивление. — Ведь в нашей группе в школе ты была лучшей по французскому! Как я забыл!» И Катя согласилась работать у него немедленно, как только он назвал ей сумму оклада. «Плюс поездки за бугор, и, заметь, за счет фирмы! — заговорщицки шептал Дима, поедая глазами вырез ее кофточки. — Шикарная работа! Катенька, вся твоя жизнь пойдет по-другому!»

И жизнь Кати пошла по-другому. Теперь у нее было совсем немного свободного времени, чтобы подумать о себе и о муже. И это было к лучшему — думать об этом было горько. Игорь, судя по всему, оказался безнадежен. «Что там за врачи-коновалы! — возмущалась она, когда он приносил ей очередной диагноз. — Я сама поищу кого-нибудь. Нужен нормальный специалист». — «И без специалистов все понятно… — бормотал Игорь, заваливаясь на диван. — А теперь — уйди, пожалуйста!» Он закрывал глаза и лежал так, пока Катя не покидала комнату. Одевался он все хуже, хотя Катя и привозила ему из-за границы время от времени что-нибудь приличное. Внезапно он занялся этой безнадежной коммерцией — мясом. Катя долго удивлялась, как это ему пришло в голову, но, выслушав несколько лекций про чрезвычайно низкую закупочную цену в подмосковных совхозах, про парную телятину и знакомых торговцев на рынках, умолкла и купила второй холодильник. Купила новый гарнитур на кухню — он был привезен из Арабских Эмиратов, купила новый телевизор с видеомагнитофоном, купила новую итальянскую спальню, в которой спала одна, шубу и два полных шкафа вещей. При этом она отмечала, что каждая новая покупка доставляет ей все меньше радости. «Зажралась я, что ли? — размышляла она. — Или это жизнь у меня такая безрадостная?» Некоторое время ее мучил один вопрос: унижает ли ее то, что она стала любовницей Димы? «Могут подумать, что я сделала это, чтобы получить работу, — рассуждала она. — Но никто ведь не знает, что случилось с моим мужем… Он есть, и в то же время его нет. А Дима? Лучше он, чем первый встречный. Лучше, конечно, лучше. Чем я могла его отблагодарить? Что у меня было? Женщина всю жизнь благодарит, благодарит, благодарит… И, как правило, всегда одним и тем же способом. Футы, грязь какая! Вляпалась, Катенька, вляпалась наша гордая Катенька! Забудь про Марлен Дитрих и посмотри на себя, какая ты есть. Расплатилась одним местом со своим начальником. И платишь, и платишь, и платишь! А если я не за работу в фирме плачу! Если я плачу за свою дурацкую жизнь, за Игоря, за его бессилие, за то, что я просто женщина и мне нужен кто-то, ну хоть кто-то, кто любил бы, кто иногда…»

— Алло! — Голос Димы вспугнул ее.

Она спохватилась, что уже половина девятого, а она все еще не одета и не накрашена, и поднялась из-за стола.

— Посиди тут, — попросила она Диму. — Я сейчас приведу себя в порядок.

— Катя. — Он встал тоже. — Ты такая прелесть. Ну прости меня! Можно посмотреть, как-ты будешь одеваться?

— Незачем, — ответила она. — Я одеваюсь быстро. Стриптиза все равно не увидишь.

— Не злись! — Он обошел стол и, обняв ее за плечи, повел в спальню, каким-то чутьем угадав, какая из двух комнат принадлежит ей. — Я просто посижу рядом. Я тебе не помешаю. Ну не злись на меня!

Она смирилась и указала ему на кресло, стоявшее в углу. Он расположился в нем и, попыхивая новой сигаретой, уставился на разобранную постель. Катя перехватила его взгляд.

— Нет времени, — быстро сказала она. — Не сходи с ума!

— С ума я сошел давно, — ответил он, не сводя с нее глаз. — И виновата в этом ты.

— Во всем оказываюсь виновата я. — Она отвернулась и распахнула дверцы шкафа. Зеркало на внутренней стороне двери отразило лицо Димы — лицо напряженное, застывшее. «Он глядит на меня так, словно вот-вот бросится, — подумала она и повернула дверцу так, чтобы больше не видеть его лица. — Иногда он кажется мне настоящим сумасшедшим. Кто-то мне и говорил про него… А, Зина, на работе… Она считает его настоящим безумцем, но только потому, что он затеял эти дурацкие туры на Кубу. Кому они нужны? То есть туры были бы чудесные, но надо же выбрать такое место, такое время и такую программу! Никто не клюнет. Мы прогорим. Но пойди объясни это Диме! Он ведь у нас царь и Бог и не слушает никого. Даже меня…»

Она достала из шкафа плечики с висящим на них костюмом цвета небеленого холста. Пробежалась пальцами по вороту пиджака, проверила, надежно ли сидят мелкие шелковистые пуговицы. Костюм был в порядке, даже гладить его не стоило. Она вышла с ним из-за дверцы и обнаружила Диму совсем рядом с собой. Пиджак он уже снял, и тот валялся в кресле.

— Слушай, я не шучу! — воскликнула она, чувствуя, как у нее отнимают костюм и вешают его обратно в шкаф. — Времени совсем нет! И я не хочу…

Она не договорила — он залепил ее рот своими горячими влажными губами. Одной рукой он поддерживал ее затылок, другой живо развязывал пояс халата. Вывернув голову, она возмущенно прошептала:

— Мы так не договаривались!

— Мне надоело с тобой договариваться, — таким же шепотом ответил он и повлек ее к постели. — Мне надоело тебя упрашивать каждый раз! В конце концов, можно подумать, что у тебя есть еще кто-то!

— Пусти! — Она вырвалась, но тут же снова оказалась в его объятиях. Дышал он тяжело, и по его глазам она поняла, что сопротивляться уже бесполезно. О, она уже хорошо изучила эти глаза, которые теряли свое кажущееся безумие как раз в самые безумные моменты.

В постели они смотрели на нее совершенно трезво, ей даже начинало иной раз казаться, что он ее фотографирует взглядом.

— Катя, слушай, — прошептал он ей в ухо, и она начала слабеть. Его горячее дыхание вливалось в нее и производило странные изменения в ее теле, обессиливало ее. — Катенька, скажи мне…

Но он ничего не попросил ее сказать, просто быстро скинул с себя оставшуюся одежду и лег рядом. Почти против своей воли она обняла его. Он быстро целовал ей грудь, ощупывал и раздвигал ноги, и ей казалось, что она становится совершенно мягкой и бескостной. Потом она сама поцеловала его и закрыла глаза. Мелькнула одна мысль: муж может неожиданно вернуться. «Я не знаю, куда он отправился, может, недалеко…» — подумала она и прижалась к Диме всем телом.

— Повернись! — попросил ее Дима беззвучным шепотом. — Ну, повернись!

— Нет, давай просто… — ответила она, и он покорился. Сегодня он был еще более резок, чем обычно, и несколько раз причинил ей боль. Но она ничего ему на это не сказала, просто начинала отталкивать его, и он тут же понимал, становился тише, двигался размереннее. Потом Катя отвернула голову в сторону и несколько раз глубоко вздохнула. Дима же оторвался от нее, скорчился на краю постели и отрывисто крикнул. Потом он замер.

— Я запачкал тебе простыню, — сказал он через пять минут. — Прости.

— Не важно. — Катя села и опустила ноги на ковер. — Ты уверен, что все в порядке?

— Да, не бойся, я не сделаю тебе ребенка. — Он тоже встал, прикрываясь рукой, и босиком пошел к двери. — Я помоюсь, а ты можешь уже одеваться. Правда, надо спешить.

Катя засмеялась, когда он скрылся в коридоре. «И вот он — финал! — подумала она. — По квартире Игоря ходит мужик с голой задницей и моется в его ванной. Ведь эта квартира принадлежит Игорю. Моя тут только мебель. Ну и пусть! Тем хуже для всех нас! Так далеко я еще не заходила, теперь можно не обольщаться на свой счет. Порядочности хочешь, Катюша? А где она, твоя порядочность? Почему ты так по ней тоскуешь? Не потому ли, что давно ее утратила? Хватит обманываться!»

Она встала, натянула трусики, колготки, бюстгальтер, живо накрасилась, то и дело поглядывая на часы. «Опаздываем! — мелькнула мысль. — А мне еще разбираться с этим мужиком из Мытищ… Надо будет ему звонить домой. Возвращать деньги, больше нечего делать…» Она натянула узкие брюки, застегнула пиджак, причесалась. «Ну, если я еще и похожа на Марлен Дитрих, то на такую Марлен, которая еще не успела хорошенько обрасти… — подумала она. — Нет, Ирина все же знает свое дело. Форма хорошая, и через недельку будет шикарно… Она только чуточку перестаралась».

Дима вбежал в комнату и торопливо принялся одеваться.

— Ты знаешь, который час? — крикнул он ей. — Мы, к чертовой матери, опоздали! Мне надо ехать к непальцам, а они… — Он порылся по карманам и достал визитку. — Вот, 2-й Неопалимовский переулок, 14, дробь 7, и я должен там быть к десяти!

— Я тебе говорила! — холодно напомнила она. — Нет, тебе приспичило прямо сейчас! Что же теперь делать? Ты знаешь, куда ехать?

— Посмотрю по карте! — воскликнул он, застегивая последнюю пуговицу на пиджаке и снова обретая обычную свою беззаботность. — Не проблема! Давай, бежим! Я тебя все же закину на работу.

Катя заторопилась за ним, бросив последний взгляд на простыню, скомканную и запачканную пахучей жидкостью. «Если бы Игорь как-то интересовался мной, он бы тут же все понял, — подумала она. — Но так… Нет смысла прибираться. Нет никакого смысла что-то скрывать. Нет, в том, что Дима отколол сегодня, нет ничего особенного. Этим все и должно было кончиться».

По дороге он болтал, рассказывая про свой вчерашний вечер. Он провел его с неким господином из японского консульства. Они сидели в японском ресторане, ели японские диковинные блюда, и Диме почти удалось договориться насчет нескольких заманчивых островных туров вдоль побережья Японии.

— Главное, выбрать нормальный сезон, чтобы наших туристов не накрыло цунами! — втолковывал он Кате. — Все остальное — туфта! Это можно сделать вообще даром!

— Что ты называешь — даром? — поинтересовалась Катя. — Слушай, наши туры на Маврикий стоят на пятьсот долларов выше, чем в среднем в других фирмах! Это, по-твоему, даром?

— У других нет прогулки под водой, — возразил Дима. — Это, по-твоему, не важно?

— Есть прогулки! — Катя отвернулась и стала смотреть в окно. — Есть прогулки, я узнавала. По требованию.

— Не учи меня делать дела! — раздраженно попросил он. — Я придумал «Острова», когда никто не смотрел дальше Турции!

Турбюро «Острова» — детище Димы — занималось исключительно поездками на острова и островные государства. Дима категорически исключил из реестра путевок туры на материки, и даже полуострова вроде Италии не жаловал. «Надо держаться одной линии! — говорил он Кате. — Надо иметь свое лицо! Нас уже многие знают, так пусть знают, чего от нас ожидать. На хрена мне Америка, если есть Сейшелы!» И теперь он целиком увлекся своей идеей создать новые туры на малопосещаемые, полудикие и даже совершенно дикие, необитаемые острова. «Представь себе, что мы любого можем сделать Робинзоном! — развивал он перед Катей сказочные перспективы. — Ну? Это же фильм с приключениями! Представь себе человека, задолбанного нашей жизнью, которому уже ничто не мило, на Испанию он положил, Францию всю объездил, и даже Ямайкой его не прошибешь! Что остается предложить такому человеку? Поехать на необитаемый остров и успокаивать нервы в полном одиночестве. Впрочем, можно предоставить ему и Пятницу — какую-нибудь местную девушку из сговорчивых…» — «Это уже сутенерство, — возражала Катя. — Смотри, далеко забрался! Тебя живо прикроют со всеми твоими Пятницами и Робинзонами! Такие случаи уже известны, но, слава Богу, у нас пока все было в порядке». Дима немедленно соглашался с тем, что девушки — дело рискованное, но Катя подозревала, что этой затеи он не оставил. И теперь он загорелся Японией.

— Жаль, что я не мог взять тебя на эту встречу! — вздохнул он, подъезжая к зданию, где располагалась их фирма. Это был обычный жилой дом. Фирма занимала две квартиры на первом этаже. Из этих квартир была сделана одна большая, где помещался кабинет Димы, две комнатки для работы с посетителями и бухгалтерия. Над подъездом красовался яркий новомодный навес, над которым всякий мог прочесть заманчивое слово «Острова», выведенное светящейся краской. Дима припарковал свой серый «Вольво» у подъезда, и они с Катей направились к дверям. Здесь они столкнулись с Зиной — она, так же как и Катя, работала с посетителями, оформляла туры и являлась, по словам Димы, любовницей «очень-очень нужного человека», который когда-то помог Диме устроить фирму.

Зина была эффектной жгучей брюнеткой с ярко-голубыми глазами. Она отличалась весьма своеобразным вкусом — в любое время года стремилась иметь на себе минимум одежды, а летом одевалась так, словно уже возлежала где-то на диком пляже. Посетители иной раз не знали, куда деть глаза, когда перед ними возникали пышные формы, обтянутые чуть ли не купальником. Зину ничуть это не смущало. «Острова так острова! — говорила она, когда кто-то пытался сделать ей замечание. — Мне жарко, хожу, как хочу. Пусть народ привыкает, что у нас сплошная экзотика!» Сегодня день выдался жаркий, совсем летний, и Зина разделась до предела — ее грудь обтягивал фосфорически зеленый топик, на бедрах имелись шорты такого же дикого цвета, на босу ногу были надеты сандалии из множества переплетенных кожаных ремешков всех цветов радуги. Катя ей улыбнулась. Зина швырнула в урну докуренную сигарету.

— Тебе уже обзвонились, — сказала она Диме. — Мы работаем с девяти часов, или ты забыл? Я занимаюсь не своим делом, когда сижу у тебя на телефоне и всем говорю, что тебя еще нет.

— А своим делом ты занимаешься? — осведомился Дима. — Что, уже народ пришел?

— Пока нет, но ждем-с. — Зина двинулась в подъезд. — Вот, тебе опять звонят!

Дима кинулся на звонок, раздававшийся из его незапертого кабинета, переговорил там и опрометью кинулся вон.

На прощанье он успел крикнуть Кате: «Пообедаем вместе!» — и исчез за дверью.

Зина шумно вздохнула.

— Сумасшедший тип, — сказала она, глядя на Катю. — Как ты с ним общаешься? В глазах не рябит?

— Нормально общаюсь, пока здорова, — ответила Катя и прошла в свою комнатку.

Обстановка здесь была довольно скромная: белые стены, рабочий стол, парочка стульев для посетителей, сейф в углу, стеллажи с проспектами и ксерокс, занимающий почти четверть, комнаты. На столе лежала папка с бумагами. Она, не присаживаясь, открыла ее, пролистала ксерокопии загранпаспортов, нашла нужную, полезла в другую папку, где у нее хранились адреса участников тура на Фиджи, и тяжело вздохнула. У мужчины, которому следовало вернуть деньги за путевку, не оказалось домашнего телефона.

— Вот так номер! — пробормотала она себе под нос. — А мужик приедет прямо в аэропорт в полной уверенности, что сейчас отправится на Фиджи! Документы надо заслать сегодня, группа едет через три дня… Это что же значит — скандал?

— Скандал? — Рядом откуда-то появилась Зина. Она присела на край стола, и стол вздрогнул. — Почему скандал?

— Да у мужика паспорт не в порядке, я не заметила, взяла у него деньги, а теперь не могу его найти! — пожаловалась Катя. — Его надо хотя бы предупредить.

— Мужик-то московский?

— Из Мытищ. Видишь, нет телефона.

— Так съезди! — предложила Зина. — Ближний свет! Попроси Диму, он тебя отвезет.

— Обойдусь. — Катя снова углубилась в бумаги. — Нет, стоп, какой-то телефон есть… А, это его соседей.

— Так позвони им, пусть они его предупредят. — Зина встала со стола и отправилась к себе. — Не морочь себе голову. Ты слишком уж возишься с каждым клиентом, так работать нельзя!

«А так, как ты, можно! — проводила ее взглядом Катя. — Ты ведь посетителям просто хамишь и вместо сервиса предоставляешь им любоваться своими обвисшими сиськами. Надо звонить, однако».

Она набрала номер, сверяясь с листком бумаги, и прислушалась. Услышав женский голос, отозвавшийся в трубке, она торопливо сказала:

— Здравствуйте, я сотрудник турфирмы и беспокою вас по поводу вашего соседа, Петракова Сергея. Видите ли, он дал нам ваш телефон, чтобы мы, в случае чего, могли его известить. Можно позвать его самого?

В трубке некоторое время помолчали, потом женщина неуверенно отозвалась:

— Это ты, что ли?

— Я — сотрудник турфирмы, — начала по второму кругу Катя.

Но голос перебил:

— Да я и так знаю, что ты сотрудник фирмы! Катька, брось придуриваться! Я тебя узнала!

Теперь узнала голос и Катя. Только тут она поняла, почему номер, который дал Петраков, показался ей чем-то знакомым. Она говорила с Анжеликой, своей школьной подругой, которая тоже жила в Мытищах. Катя так и ахнула:

— Слушай, Лика, это просто нарочно не придумаешь! Ведь я не знала, что звоню тебе, я твой номер наизусть не помню! Он правда дал нам твой номер, ну надо же! Вы что, соседи?

— Привет… — протянула Лика. — Ты же его один раз видела! Он Тимкин друг! Ну, помнишь, сидел у нас на кухне, пиво пил с Тимуром?

— Слушай, только теперь вспомнила… — протянула Катя.

Она действительно вспомнила, что уже видела однажды Петракова. Это был мрачноватый полный парень, и он на самом деле сидел на кухне с мужем Лики, когда она приехала в гости к подруге.

— Послушай, но у нас с ним и в самом деле проблема. Ты можешь его позвать? Потом поговорим.

Лика исчезла куда-то и отсутствовала минут пять. Потом вернулась и сообщила:

— Как на грех, дома нет. Но он скоро придет, он всегда к двенадцати приходит на обед. Работает недалеко. Знаешь, цех рядом с моей мастерской? Они там заколки делают.

Анжелика работала в меховой мастерской, шила норковые шапки-обманки и зарабатывала «тяжелым физическим трудом» очень даже неплохо. Ее муж — Тимур — был коммерсантом, но что и откуда он возил, Катя не знала. Во всяком случае, услугами их турфирмы он ни разу не пользовался.

— А ты что не на работе? — поинтересовалась Катя.

— А я сегодня с трех до восьми, — сообщила Лика. — Слушай, не будь свиньей, приезжай! Тебе ведь все равно надо с ним увидеться, так ведь?

— Но теперь он может просто нам позвонить, ты ведь ему передашь? — засомневалась Катя. Поездка в Мытищи ее не особенно впечатляла. На машину Димы она не рассчитывала, а добираться электричкой с Ярославского вокзала ей не хотелось. Но Лика была настойчива.

— Слушай, я тебя три месяца не видела! — говорила она.

Катя представила себе, какие глаза при этом сделала ее подруга. Глаза были прозрачные, еле-еле голубые, обведенные в любое время суток густой черной подводкой. Лика почему-то красилась как на панель.

— Ты что, совсем зазналась? В нашу деревню ни ногой?

— Да что ты! — возразила Катя, уже понимая, что поездки к Лике не избежать. Та отличалась бульдожьей хваткой. — Но у меня совсем нет времени… По крайней мере, сегодня. Ты бы меня так выручила, если бы сама поговорила с этим соседом.

— А вот не выручу, — мстительно сказала Лика. — Я тебя знаю, ты иначе не приедешь, если не по делу. Давай приезжай! Всей-то езды полчаса от Ярославского! Ну, давай! Прямо сейчас!

— Ладно, — сдалась Катя. Она вспомнила, что деньги все равно придется возвращать самой. Лику об этом не попросишь. «Разделаюсь одним махом и с Ликой, и с Петраковым, — подумала она. — Один черт! Проволыню полдня, работа из-за этого не станет». — Я еду. Буду к двенадцати.

— Класс! — обрадовалась Лика. — Выпьем винишка, у меня есть! А то что это, в самом деле! У меня через неделю отпуск, мы с Тимкой поедем в Эмираты. Наконец-то он согласился меня взять. Когда еще увидимся! Ну, целую, и давай быстрей!

Катя положила трубку и вздохнула с облегчением. Она начинала понимать, что на самом деле ей хотелось увидеться с какой-нибудь старой подругой, выговориться, пожаловаться на то, на что ни одному мужчине не станешь жаловаться. «А то с кем я общаюсь? — сказала она себе. — С Игорем? С Димой? С дурой Зинкой или с Ирой, которую вижу раз в месяц, когда стригусь? А Лика немножечко базарная, спору нет, но все же человек теплый… Будет о чем поболтать».

Однако сразу уйти с работы ей не удалось, сначала пришлось принять двух клиентов — мужа и жену, которые прочитали в газете объявление их фирмы. Супруги желали быть отправленными на Ямайку, ни больше ни меньше. Они проявили большую любознательность, и Катя долго, почти сорок минут, расписывала им климат, природные красоты, первоклассный сервис (пять звездочек, суперкласс), полный пансион без ограничения спиртных напитков, ежедневное шоу, водный спорт, обучение подводному плаванию, присутствие на местных свадьбах и главное — доступную цену путевки.

— От двух тысяч долларов, — уже устало говорила она, продолжая ослепительно улыбаться задумчивым супругам. — Все входит в стоимость, вам ни за что не придется доплачивать. Авиакомпания «Эр-Франс».

— Ну что? — спросил супруг у своей тучной половины.

Половина пренебрежительно пожала плечами — «мы, мол, и не такое видали», но согласилась, едва разжав ярко намазанные губы. Катя бросилась оформлять документы, сняла ксерокопию с загранпаспортов, приняла деньги за две путевки, поулыбалась еще минут пять и отпустила супругов, предупредив, что в случае каких-то затруднений с визами позвонит им домой. Когда парочка ушла, было почти одиннадцать. Катя заперла сейф, бумаги в столе, привела в порядок стеллажи и покинула свою комнату, предупредив Зину, что едет к тому самому незадачливому клиенту в Мытищи.

— Ладно! — кивнула Зина, энергично что-то прожевывая. — А Димка приедет, что ему сказать?

— Ничего, — отрезала Катя. — Это моя работа, я ей и занимаюсь. Пусть занимается своей.

— Вы что, поссорились? — Зина мгновенно проглотила то, что было у нее во рту, и оживилась: — Ну да, с ним трудно ужиться.

— Все нормально, но ему вовсе не обязательно докладывать, куда я пошла и что я делаю в этот миг. — Катя набросила на плечо ремешок сумки. — И ты вовсе не обязана это делать.

— Он будет ревновать, — ответила та, ничуть не обидевшись. — Что я, Димку не знаю?! Он начнет меня трясти — куда ты поехала. Что, не говорить про Мытищи?

— Да ну его! — Катя махнула рукой и покинула комнатку Зины.

Анжелика жила в большом высотном доме недалеко от станции железной дороги. Катя добралась к ней в общей сложности за час, так что умудрилась быть точной. Позвонив на первом этаже в большую, под дуб оклеенную железную дверь, она даже отшатнулась — дверь распахнули мгновенно, словно Лика ждала ее прихода в коридоре.

— Ну наконец-то! — встретила ее подруга радостным воплем. — Давай заваливай! О, класс, какая прическа! Мне тоже надо подстричься, а то я как лахудра… Да не снимай туфли, иди так, у нас полный бардак… Тимка все не управится с ремонтом.

Квартира Салаховых (девичья фамилия Анжелики была Вальковская) представляла собой страшное зрелище. Двери всех трех комнат были сняты и громоздились в коридоре. Стена на кухне была ободрана до самой штукатурки. Кроме того, на развороченном паркетном полу валялись куски старых обоев и засохшие ошметки цемента и шпатлевки. Лика провела гостью в маленькую, свежевыкрашенную комнатку и гордо прокомментировала весь этот развал:

— Делаем евроремонт!

— Как, сами?! — поразилась Катя, раздумывая, куда бы ей присесть, чтобы не пострадал светлый костюм. — Но это же адова работа!

— А! — Лика махнула рукой и тут же выхватила откуда-то два хрустальных фужера и бутылку венгерского вина.

Фужеры оказались не слишком чистыми, а вино теплым, но Катя, чтобы не обижать хозяйку, все же пригубила из своего бокала.

Лика выпила вино залпом и продолжала делиться новостями:

— У Тимки же золотые руки. Он все сделает сам. Вот только что-то затянулось это… Негде спать, ты не поверишь. Он обещал, что сделает весь ремонт до моего отпуска, а это тянется два месяца… Ну, он всегда такой — наобещает с три короба, а потом мучается. Вон стену на кухне расколупал, сказал — она прогнила. А она сухая. Теперь обратно будет заколупывать. Балкон пробил…

Катя не поняла, и Анжелика потащила ее смотреть балкон. Действительно, большая застекленная лоджия оказалась почти совсем без пола — в бетонной плите зияла огромная дыра.

— Он хочет погреб сделать, очень выгодно! — пояснила Лика. — Наш сосед, ну тот самый, кто тебе нужен, уже сделал. Теперь он там хранит всякие заготовки, варенье, огурцы. Очень выгодно, верно, но для этого же голова нужна! Я Тимке говорила — сначала сделай весь ремонт, а потом пол пробивай. А он — нет, я погреб сделаю за два дня. Ну и вот… На балкон не выйдешь.

— Страшно иметь балкон на первом этаже… — вздохнула Катя. — Я бы спать не смогла. Вдруг залезут?

— А решетки-то? — Лика потрясла рукой мощную железную решетку. Точно такие же красовались на всех окнах квартиры. — Будь спокойна, у нас как в банке. Никто не пролезет. Ну ладно! Пойдем, расскажешь, как жизнь.

— Да как… — Катя помялась, снова расположившись в кресле, с которого Лика отогнула полиэтиленовую пленку. Пленка вся была в известковых брызгах. — Как всегда в общем-то.

— А замуж не собралась? — ошарашила ее Лика.

— Ты что, подруга, я ведь замужем… — Катя потрясенно смотрела на нее.

Но Лика ничуть не смутилась.

— Знаем, знаем… — Она погрозила пальцем. Руки у нее были грубоватые, ногти очень короткие, никакой маникюр не выдерживал ее работы с мехом. Зато раскрашена она была на диво: густая обводка вокруг глаз, накладные ресницы неестественной прямизны и длины, густо-голубые тени, румяна фиолетового оттенка и ее любимая, багрово-лиловая помада. Рыжие волосы необычного отлива (свои, а не крашеные) были разбросаны по худеньким плечам, едва прикрытым несвежей розовой маечкой. Грудь торчала под тканью прямо вверх, как у девчонки. Острые соски резко выделялись, так и бросаясь в глаза. Черная юбка-стрейч подчеркивала полное отсутствие того, что в просторечии называют задом. И, как всегда, Лика была весела, как птица небесная. Катя даже позавидовала ей.

— И все же, — настойчиво повторила она. — Почему ты решила, что я должна выйти замуж?

— Ну, это не я решила, — загадочно ответила Лика. — Все говорят.

— Кто это — все?! Кто говорит?!

— А, да ладно. Никто не говорит! — Лика рассмеялась. — Не принимай меня всерьез. Я просто подумала: раз у тебя с Игорьком совсем хреновая жизнь, почему бы тебе не развестись и не выйти замуж?

Для Лики этот вопрос в свое время решился просто: она развелась со своим первым мужем, тоже коммерсантом, как только его счастье стало ему изменять, забрала двухгодовалого сына и ушла к Тимуру, своему старому приятелю. Через полгода они поженились, и в качестве мадам Салаховой Лика была совершенно счастлива.

— За кого это мне выходить?.. — проворчала Катя, но по глазам Лики поняла, что та прекрасно знает за кого. «Ну, девки, всегда все знают, — подумала она. — Никаких тайн быть не может! Это, конечно, все Ирка разболтала! Она знала! Знала еще и Лена, но Лена вряд ли, они вроде не общаются с Ликой. Чему я удивляюсь? Ни в школе, ни потом мы ничего друг от друга не скрывали. Разве что в последнее время стали меньше общаться… И чего я стесняюсь?» И она выложила все начистоту: — Ну ладно, ты права. Надо уже думать о другом браке. Ну, не о браке, так просто о другом мужике. Так дальше жить нельзя.

— У него что, совсем не стоит?! — округлив глаза, прошептала Лика.

— Это тебе тоже Ирка сказала? — в упор спросила Катя.

Лика несколько смутилась:

— Да нет, не она… Да ну тебя, что ты меня на каждом слове ловишь! Знаю, все уже знаю! И про тебя, и про Димку! Нет, ты смотри, добился все-таки своего! Как он за тобой в школе бегал! С ума сойти! Такая любовь! А Ирка до сих пор локти грызет, она ведь все хотела его захомутать, не вышло. Да хрен у нее что выйдет, не умеет она с мужиками. Мужики — это ведь кто? — подняла брови Лика и тут же ответила себе: — Скоты! С ними и надо по-скотски!

— Скажешь тоже! — покачала головой Катя. — Так уж все скоты!

— Ну скажи мне, кто не свинья?! — вспыхнула Лика. — У меня — сплошные свиньи! Первый мой — гадина, каких мало, до сих пор никаких алиментов не вижу, а Борька все растет! Одних ботиночек ему в год три пары надо менять!

— Сколько ему? — машинально задумалась Катя. — Года четыре?

— Поднимай выше, уже шестой! — Лика захлебывалась от волнения. — А Тимка? Тоже скотина порядочная, уже завел себе бабу на стороне!

— Да что ты!

— А ты как думала! — На глазах у Лики вдруг появились слезы. — Мне, думаешь, легко?! Я боюсь, что она ему родит ребенка, и тогда он от меня уйдет… Он все переживает, что Борька не его сын.

— Так роди ему сама, — предложила Катя. — Опереди ту, другую!

— Я не могу больше рожать. — Тут Лика заплакала по-настоящему. — Была у врача, сделали обследование. Заросли у меня эти… фаллопиевы трубы… Ничего нельзя сделать, резать только… И то, наверное, не поможет. А если со мной что под ножом случится? Борьку я на кого кину?! Тимуру он совсем не нужен…

Катя обняла подругу за плечи и задумалась о своем. Ребенок когда-то был ее мечтой, но сперва ей было страшно рожать в смутное время и при низкой зарплате — своей и мужа, потом это сделалось физически невозможно — из-за Игоря… Рожать же от Димы она вовсе не собиралась. «Да, мой собственный ребенок еще где-то в голубой дали… — вздохнула она про себя. — А надо торопиться. Тридцать, потом тридцать шесть, возраст почти критический, потом все, все…»

Лика тем временем просохла и заговорила поспокойнее:

— Ну и скажи, что мне делать?! Я эту тварь, с которой он гуляет, видела, ей всего восемнадцать, она же девчонка совсем! Ему нравятся помоложе.

— Лика, да ведь и ты совсем как девчонка выглядишь! — возразила Катя. — И лицо, и фигура. Может, только макияж тебя старит немного…

— Глупости, макияж никого не старит! — изрекла Лика свое личное мнение.

— Нет, я просто говорю, может, тебе стоит пользоваться помадой пастельных тонов? — предложила Катя. — Например, розовой?

— Дело не в помаде… Надоела я ему… — Лика вздохнула и посмотрела на часы. — Наверное, Серега уже пришел на обед. Ты зайди к нему, если дело есть. А я пока соображу чашечку кофе.

Катя прихватила сумку с документами и вышла из квартиры. Петраков оказался дома — и через минуту она уже объясняла ему, по какой причине он не может отправиться в желанную поездку на Фиджи. Петраков понял и очень расстроился.

— А что мне делать? — спрашивал он в который раз, тупо глядя в свой паспорт. — Почему такая волынка?

— Теперь другая форма паспортов, — объясняла Катя. — Ничего страшного, вам придется переоформить паспорт в вашем УВИРе. Но в этот раз вам не удастся поехать. Очень жаль, конечно. — Катя протянула ему деньги. — Это за вашу путевку. Десять процентов мы удержали за организационные расходы.

— Что?! — возмутился тот. — Мне отказали в путевке да еще удержали какие-то проценты?! Почему это?! Я ведь никуда не поехал! Пусть вернут всю сумму!

— Но это обычная практика. — Катя стояла на своем твердо, хотя знала, что по большому счету она не права: ведь в том, что поездка сорвалась, была виновата турфирма, а конкретно — она, Катя. Если бы она вовремя обратила внимание на паспорт, все бы обошлось.

И тем не менее она вела себя согласно неписаному кодексу своих собратьев по бизнесу: не обманешь — не проживешь. И ее уверенное поведение дало свои плоды — Петраков сдался.

— Ладно, — проворчал он, пересчитывая доллары и засовывая их в карман яркого спортивного костюма. — Значит, не судьба. А хотелось именно на Фиджи.

— Я понимаю, — грустно ответила Катя. — Когда выправите паспорт, обращайтесь к нам, мы вас отправим куда захотите, хоть на необитаемый остров.

— Ну разве только с такой красивой девушкой, как вы, — неожиданно галантно отозвался Петраков, и они расстались друзьями.

Катя вернулась в квартиру подруги и застала там следующую картину: Тимур, застывший посреди той комнаты, где они беседовали, и Лика с совершенно опухшим от слез лицом. «Я некстати, — поняла Катя и сделала вид, что не заметила ничего необычного в этой сцене. — Надо сматываться, а то я стану участницей скандала. Лика любит разбираться при свидетелях».

Но на этот раз ничего подобного не случилось. Лика попрощалась с Катей, махнула ей рукой и отвернулась. Тимур мрачно поздоровался и тут же пошел провожать Катю до дверей. Оказавшись на улице, та с облегчением вдохнула свежий весенний воздух — в квартире Салаховых сильно пахло краской. «Да, что-то не ладится у всех нас с личной жизнью… — думала она, направляясь к станции. — Кажется, вдали идет электричка. Успею! Не ладится… — Она прибавила шагу, и мысли ее запрыгали, точь-в-точь как она сама по разбитой дороге. — У Ирки сын неизвестно от кого, у Лики известно от кого, да вот мужа, кажется, и второго потеряет… У меня вообще — ни сына, ни мужа… Разве это муж? С точностью можно сказать только то, что у меня есть любовник! А вот у Лены все не так грустно. И муж хороший, и дочка — прелесть. Три годика. Надо ей позвонить, я всех перезабыла. А вот с Леной будет о чем поговорить! Как-никак почти коллеги, тоже журфак МГУ, тоже женская газета… Она все еще работает в редакции. Как она выкручивается с деньгами? Но у нее неплохо получает муж. Надо позвонить ей!»

С этими мыслями она села в подъехавшую электричку, и скоро перед ней возникло здание Ярославского вокзала, шумная площадь и бледное майское небо над Москвой.

Хорошая погода продержалась до вечера. Часам к восьми небо стало затягивать тучами. Гроза шла с востока, — и где-то далеко уже погромыхивало. Поднимался ветер, теплый, но сильный, порывистый. Над Мытищами небо уже потемнело, но над Москвой было еще светло.

Анжелика вышла на крыльцо своей мастерской и захлопнула за собой тяжелую, обитую жестью дверь. Во дворике было пусто. Корпус, где располагался маленький заводик, производящий заколки, уже утих, рабочие из него ушли. Меховщицы тоже разошлись по домам, Анжелика осталась последней. Сегодня все женщины долго ее утешали, давали жизненные советы, делились личным опытом. Все они были в курсе ее семейных дел. Одна даже протянула сигарету некурящей Лике — «полегче станет». Эту сигарету Лика сейчас держала в руке, не зная, что с ней делать. Лицо у нее опухло еще больше — она плакала несколько часов не переставая. Ей точно было известно, что Тимур опять встречался «с этой» и теперь он опять у нее… Если бы это был отец ее ребенка, она могла бы пригрозить ему тем, что он больше никогда не увидит сына. Но в ее положении грозить ей было нечем — ей было известно, как мало ему нужен чужой мальчишка. Лика даже старалась, чтобы ребенок пореже попадался ему на глаза. Борька уже с месяц жил у ее матери, тут же, в Мытищах, неподалеку от ее дома, и она каждый день туда забегала, чтобы расцеловать его и поплакаться маме. Но сейчас у нее не было сил туда идти. Она постояла еще немного на крыльце, посмотрела на небо, в отчаянии сказала: «А, все равно!» — и двинулась почему-то не к воротам, а в глубь двора, к дверям того цеха, где делали заколки.

Там она пробыла полчаса. Когда вышла оттуда и побрела к воротам, начал накрапывать дождь. Лика посмотрела на небо и запахнулась в свой ядовито-зеленый плащ. Она побрела по длинной улице, окруженной красными кирпичными корпусами, в сторону железной дороги — к своему дому. Чтобы попасть туда, ей надо было пересечь железнодорожные пути, но прежде миновать этот заводской, нежилой район. Улица была совершенно пустынна. Лика медленно шла и на ходу нерешительно затягивалась сигаретой. Курила она во второй или в третий раз в жизни. Легче не становилось, и сигарету она бросила.

Дождь пошел сильнее, и громыхнуло совсем где-то рядом. Лика прибавила шагу. Впереди, вдоль глухой желтой стены какого-то предприятия, шелестели едва зазеленевшие тополя. Когда Лика поравнялась с ними и прошла чуть дальше, от крайнего дерева отделился мужчина и пошел следом за ней. Лика его не замечала, она целиком ушла в свои мысли. Главной мыслью было, как разобраться с Тимуром. Она настолько была ею занята, что услышала шаги за спиной только тогда, когда мужчина пошел быстро, не скрываясь, с каждым шагом догоняя ее. Тогда она обернулась и увидела его лицо.

А еще через несколько минут картина совершенно изменилась. Дождь пошел сплошной стеной, тополя заметались на ветру как бешеные, а на асфальте, неподалеку от них, распростерлась одинокая женская фигурка в зеленом плаще. Лицо женщины было совершенно закрыто намокшими, сбившимися рыжими волосами, виден был только один безумный, широко раскрытый голубой глаз, на который то и дело попадали тяжелые капли. Вода размывала подводку, уже до этого размытую слезами, и тонкая черная струйка бежала по виску женщины и падала на землю. Бессильно раскинутые руки как будто пытались кого-то обнять. Черная юбка-стрейч была закатана до талии, колготки сорваны, и трусиков на бедрах не было. Одна нога повыше колена была сильно расцарапана, другая — далеко отведена в сторону. Дождь размочил землю под тополями, и на белые бедра женщины то и дело летели брызги, оставляя на коже грязь, песчинки, прошлогоднюю траву.

Глава 3

Катя протянула руку, нажала кнопку, и экран компьютера погас. Затем она выключила процессор и выдернула все шнуры из розеток. Все это она проделывала не торопясь, всегда очень педантично, зная, что с техникой у нее постоянные нелады: немного забудется — и напорет что-нибудь не то. «В конце концов, я журналист, — подумала она, глядя на темный экран и слушая, как в процессоре что-то потрескивает. Возможно, отходила какая-то панель, кто здесь в этом разбирается? — Я журналист, а занимаюсь черт-те чем! Втолковываю разным капризным дамочкам, чего именно они хотят, — это я должна знать лучше их самих. Улыбаюсь мужикам, самым наглым, чтобы они согласились взять путевку. Раньше-то было все наоборот, раньше улыбались, чтобы дали путевку, взятки давали, помню, как же!»

И Катя действительно вспомнила свою единственную поездку на море вместе с родителями. Ей было девять лет, шел семьдесят седьмой год. Год великой пустоты на прилавках, как говаривала ее мама. Путевку достали, выбили, выгрызли зубами в профкоме той газеты, где работали ее родители: мать — редактором, отец — штатным журналистом. Кате сшили белое ситцевое платье в голубой горох — здесь кончались и фантазия отечественных производителей текстиля, и материальные возможности ее родителей. Она запомнила себя на пляже в этом платье. Галечный пляж, холодная вода в море, сильное жжение в обгоревшей спине (слишком белая кожа, говорили все, никогда не загорит). Помнила, что скучала, потому что сверстники приехали раньше и уже сбились в одну тесную компанию, а Катя стеснялась к ним подойти, познакомиться. «Ты ведь будущая журналистка! — упрекал ее отец. Он всегда говорил с ней так, что нельзя было понять, всерьез он ее укоряет или просто шутит. — Тебе придется работать с людьми! К каждому надо искать подход, к каждому уметь подойти с нужным словом, чтобы тебя приняли, выслушали. Ну, начни сейчас же. Подойди к ним!» Но Катя не подошла. На одном из мальчишек, явно возглавлявшем ту компанию, была красивая, явно из-за бугра привезенная маечка с английской надписью. На девчонке, которая всегда отиралась возле него, — легкий пляжный комбинезончик, тоже явно «оттуда». Девчонка была некрасивая, с красноватой кожей и белыми ресницами, и спина у нее обгорела еще хуже, чем у Кати. Некрасивая и все же самоуверенная, громкоголосая, наглая. Катя иногда ловила на себе ее презрительный взгляд. Ловила и говорила себе: «Это из-за моей одежды. Это из-за того, что ни отец, ни мать никогда не стоят в очередях, когда что-то „выбрасывают“ в ГУМе, берут, что есть, что попадется». Мать ненавидит толкаться, стоять часами, драться за последнюю пару туфель, за последние три метра импортной ткани. Отец просто не ходит по магазинам — ему вечно некогда. «Надо быть гордой! — говорит ей мать. — Не тянись за другими, помни, что все равно не угонишься. Всегда найдется кто-то, кто будет одет лучше, чем ты. Будь сама собой, будь гордой».

«Тогда хорошо было рассуждать, — думала теперь Катя. — Можно было и не тянуться, можно было быть гордой, все равно никто не дал бы тебе умереть с голоду. А теперь? Нет, теперь — либо пан, либо пропал. И я чуть не пропала. Зато теперь, когда я работаю здесь, я могу не смотреть на чужие майки и комбинезоны, могу не грызться за поездку к морю, могу вообще за нее не платить. И не плачу. То есть плачу, плачу и плачу, но уже другой валютой… Той, которая в ходу у Димы. Гордость? Да, меня многие до сих пор считают гордой, но если бы кто-нибудь знал, какое опустошение наступает после того, как все кончено и мы лежим рядом в его постели! Тогда гордости нет, нет ни в одном уголке моего тела, моей души. Откуда ей тогда взяться? Все происходит как будто по доброй воле, но для меня это каждый раз немного… изнасилование. Но я терплю его добровольно, ведь он меня не связывает, ничем не угрожает… То есть угрожает, сам факт, что он мой начальник, для меня угроза. Если что-нибудь будет не так, я могу представить себе последствия… Дима есть Дима — нет, ни хороший ни плохой — обыкновенный. Его дело было предложить, мое — отказаться. А я согласилась, хотя всегда знала, чем кончится, если я приму от него какую-то услугу. Может быть, и есть женщины, которые могут принимать чужие услуги и ничем за них не платить? Такие могут заставить мужчину почувствовать, что он еще у них в долгу, что делает для них что-то. Но я к таким женщинам не отношусь. Они гордые? Они лучше меня? Да нет, они точно такие же, только все оттягивают срок оплаты по счетам и убеждают себя, что никому ничего не должны. Такие в конце концов расплачиваются вдвойне. Нет, гордой можно быть только в том случае, если ни от кого ничего не берешь, а главное — ничего не просишь. Правильно говорил Воланд Маргарите: „Никогда и ничего не просите, гордая женщина. Сами все предложат, и сами все дадут“. Но чудеса кончились. Не предложат и не дадут. Мой личный Воланд — Дима — всегда держал наготове счет».

В помещении турфирмы было пусто. Катя осталась одна. Зина ушла давно, за час до окончания рабочего дня, сославшись на неотложные дела. Кате никак не удавалось увидеть ее «нужного человека», он всегда ждал ее в машине на улице, ни разу не зашел, не посмотрел, как работает его пассия.

«Так-то лучше, — сказала себе Катя. — Лучше, чтобы никто ничего не знал, никто никого не видел. А про меня и Диму знают все, все буквально. Муж, Ирка, Лика, Зина, разумеется, все служащие. Все считают, что Дима меня пригрел здесь в качестве своей любовницы, а то, как я работаю, — вопрос уже третий. Это никого не интересует, ведь предполагается, что мне в моем положении работать вовсе не обязательно. Что сказал бы на это отец, если бы был жив? А что он знал бы обо всем этом? Мама не знает ничего, кроме того, что я работаю у своего школьного товарища. Или старается не знать ничего. А отец… Что ж, отец мог бы быть доволен — сбылась его мечта, застенчивая Катя исчезла, теперь она вовсю „работает с людьми“, „ищет к каждому подход“». Катя упрекнула себя за эту последнюю мысль. Эта мысль была злой и несправедливой по отношению к отцу. «Меняюсь на глазах! — вздохнула она. — Если я буду справедлива по отношению к порядочным людям, я окажусь слишком несправедлива к самой себе. Надо выбирать, надо все оценивать по-другому, надо найти себе кучу оправданий, да она уже и есть, эта куча… Где, черт возьми, бродит Димка?»

Было уже половина десятого, и снова шел дождь. Дима около четырех часов пополудни звонил Кате (она давно вернулась) и обещал заехать за ней часиков в девять. В турбюро в течение дня он не приезжал, пропал на целый день, и ни Зина, ни Катя не отчитывались ему в своем присутствии на работе. Катя особенно была этому рада — его ревность день ото дня становилась все более навязчивой, хотя при этом он любил ее убеждать, что совершенно не ревнует.

Она задумалась о том, во сколько попадет домой. «Опять к полуночи. И так почти каждый день. Дима никак не научится быть точным, другой давно бы прогорел с такими замашками, все должны его ждать! А он умудряется не прогорать, вот что удивительно… Впрочем, умом Россию не понять, опоздания у нас в порядке вещей. Если тебе назначают важную встречу на пять часов, приходи к половине шестого — все остальные придут без пятнадцати шесть. Простой расчет, но к концу рабочего дня он становится невыносимым, сколько можно ждать?! Я постоянно не высыпаюсь. И опять дождь пошел, как назло! Погода никак не установится, начало мая, сплошная свистопляска — то жарко, то холодно. Зонтик есть, но все равно промокну сто раз, пока до дому доберусь…»

У входной двери раздался резкий, нетерпеливый звонок, и она пошла открывать. Дима влетел как ураган, и вслед за ним влетел порыв ветра с дождем. Катя захлопнула дверь и молча прошла к себе в комнату за сумкой.

— А что такой траур? — громко поинтересовался Дима, отряхивая капли с пиджака, вернее, пытаясь их отряхнуть. На бежевой ткани остались темные полосы и пятна. — Чем недовольна?

— Ты на часы посмотри! — Катя вышла к нему, помахивая сумочкой.

— Ну и что? — Дима посмотрел на часы, продемонстрировав золотой «Ролекс» на худом запястье, и снова принялся отряхиваться. — И опоздал-то всего на полчаса. Есть из-за чего выступать!

— На сорок пять минут ты опоздал, — подчеркнула Катя. — Послушай, если так пойдет, я буду просить мужа, чтобы он за мной заезжал. Он это, по крайней мере, сделает вовремя.

— На своем-то драндулете? — покривился Дима. — Час едешь, два под машиной лежишь. Ну, не дуйся! Поехали в одно место, посидим, согреемся… Замерз как собака. Весь вымок!

— Да уж, весь… — Катя оглядела его костюм. — На плечах только, когда из машины бежал. Дождь-то полчаса назад начался, когда ты ехал.

— А, ну да, — кивнул он, повторно осмотрев себя с ног до головы. — Позорная погодка. Ну, поехали? Мне сегодня показали новое кафе.

«Значит, поедем не к нему домой! — обрадовалась Катя. — Слава Богу, хоть один вечер без его домогательств! Правда, меньшей свиньей я себя не буду чувствовать, зато отдохну…» И она почти радостно двинулась за ним к выходу. Пока Дима запирал двери и включал сигнализацию, она ждала его под навесом во дворе и смотрела, как с жестяной кромки козырька срываются тонкие косые струйки. Лило как из ведра. Наконец Дима раскрыл над ее головой свой зонт, и они вместе перебежали к машине. Катя устроилась рядом с ним, достала из сумочки пудреницу и провела по крыльям носа и подбородку пуховкой. Дима вел машину, то и дело поглядывая на нее. Она сунула пудреницу в сумочку и улыбнулась. Она была счастлива, что едет не к нему. Дима воспринял эту улыбку по-своему:

— Слушай, а может, плюнем на это кафе и мотанем ко мне? — предложил он. — Я, правда, неважно себя чувствую, устал как собака… Но это ничего, приму ванну, рюмочку коньяку — и здоров! А?

— Нет, поедем в кафе, — отказалась она, мгновенно погасив улыбку. — Мне тоже хотелось бы принять ванну. Дома.

Он замолчал и принялся что-то фальшиво насвистывать. Особенным слухом он никогда не отличался, но сегодня фальшивил просто из ряда вон. — Катя слушала, слушала и не выдержала:

— Это невозможно! Неужели ты не можешь запомнить мелодию? Включи Стинга и послушай хорошенько. А вообще, его свистеть трудно.

— Да и не стоит, — вздохнул он. — Совсем испортился мужик.

В апреле Стинг приезжал в Москву, Дима, его фанатичный поклонник, взял билеты, и оба они были очень разочарованы. Новые песни им не понравились, а старые хиты надоели.

— Ну, приехали! — Он остановил машину в одном из переулков рядом с площадью Маяковского, и они вышли. Зонтик он оставил в машине — дождь перестал.

Кафе понравилось Кате, впрочем, ей нравились почти все кафе. «Особенно в Вене, — подумала она. — Прошлой весной я была в Вене». Она особенно подчеркнула про себя это «я была» — это значило, что Димы с ней там не было. «Бог с ней, с этой нейтральной Австрией! — махнул он рукой. — Ты экзотики не любишь, я знаю. Тебе Европу подавай, старую прогнившую Европу. Отсталая женщина!» Но отсталая женщина получила тогда ни с чем не сравнимое удовольствие — тем более что пляжи в субтропиках были для нее удовольствием сомнительным — вечно мучилась с покрасневшими плечами. В Австрии эта опасность ей не угрожала. Там ей не угрожало ничто — ни настойчивость Димы, иной раз превращавшая отдых в кошмар, ни мысли о доме (она постоянно помнила об Игоре, когда рядом был любовник). Катя переходила из одного кафе в другое, часами сидела в кондитерских, пробуя разные сорта кофе, любовалась дворцами, театрами, сказочными, какими-то голубоватыми мостовыми, так что ей иной раз казалось, что она идет не по земле, а по небу. На несколько — дней она забыла обо всем, успокоилась, стала медлительнее в движениях, и вовсе не потому, что стерла в конце концов ногу (туфли она любила на высоких каблуках, а мостовая для них не предназначена). «Но это был единственный мой одинокий отдых за весь прошлый год, — подумала она. — Впрочем, я и его не заслужила. Ничего я не заслужила, чего же я хочу от жизни?»

Дима прервал ее размышления, придвинув к ней чашку кофе и рюмку коньяку:

— Очнись! Посмотри на здешние пирожки!

Пирожки были горячие, золотистые, из слоеного теста, с начинками из грибов, мяса, кураги, лимонной корки… Катя принялась за них, внезапно ощутив зверский голод. За весь день она ничего не успела перехватить — когда вернулась из Мытищ в бюро, ее уже ожидали посетители. Приканчивая третий пирожок, она снова удивилась, что Дима выбрал такое тихое, уютное, но в общем-то не слишком шикарное кафе. Обычно он устраивался в местах пошумнее и побогаче. А здесь атмосфера была совсем семейная, горели оранжевые, как апельсины, лампы, стояло несколько столиков и тихо играла музыка.

— Кто показал тебе это место? — осведомилась она, выливая коньяк себе в кофе. «Здесь не Вена, можно не церемониться, — подумала она. — Вот там такой жест показался бы варварством, кофе там — настоящее произведение искусства».

Дима удивился ее вопросу:

— Как — кто? Знакомые!

Знакомые у него каждый день появлялись новые, так что вопрос Кати на самом деле был неуместен. Она отпила из своей чашки и вздохнула:

— Хорошие у тебя появились знакомые, побольше бы таких. А то все таскаешь меня в какие-то кабаки с дурной репутацией, и только потому, что это престижно. А я к концу дня лыка не вяжу. Хочется тишины.

— Ну, если хочешь, можем всегда сюда ездить… — Он пожал плечами. — А насчет лыка… Пора бы и отдохнуть. Давно мы вместе нигде не были.

«Опять „мы вместе“! — расстроилась она. — Скоро у меня отпадет всякое желание отдыхать». А вслух сказала:

— Сейчас не время куда-то ехать, надо быть в Москве, самый сезон начался.

— Ну, не учи меня жить! — фыркнул он. — Как-нибудь смотаемся в страну покруче. Что скажешь насчет Индонезии? Необитаемые острова?

— Ты все еще носишься с этой робинзонадой? Ты хоть понимаешь, сколько это будет нам стоить? Где ты возьмешь необитаемый остров, кто тебе даст там развернуться?

— Я все уже узнал, — молниеносно ответил он. — Надо договориться с тамошними чиновниками, и они сдадут нам парочку островков в аренду. Там же сплошная дичь, ни хрена нет никакой цивилизации! А мы там построим бунгало, причал, наладим маршрут, вложим деньги в экономику страны, получается!

— Маршрут, причал! — передразнила она его. — Тогда это получается уже не совсем необитаемый остров! Ты, кажется, говорил о совершенно диком месте? Ну и высаживай своих клиентов на голый берег!

— А, тебя пугают расходы на постройку, — понял он. — Но это чепуха, местными силами все обойдется куда дешевле. Они будут просто счастливы. Там дешевая рабочая сила.

— Итак, мы заболели Индонезией… — смирилась она с его напором. — Я уже знаю, если ты за что-то возьмешься, тебя за уши не оттащишь!

— Именно! — торжественно заявил он. — И к тебе это тоже относится! Я тебе всегда это говорил, и ты еще убедишься, что я был прав!

— Я не остров, мне причал не нужен, дешевая рабочая сила тоже, — ответила она, отводя глаза. — И с какими чиновниками в моем случае ты собираешься договориться?

— А вот и нет, ты в корне не права — возразил он. — Ты и есть самый настоящий необитаемый остров. Всегда им была. А чиновники… — Он постучал себя пальцем по лбу. — Они у тебя тут, в голове. И надо сказать, соображают неплохо!

— Ты намекаешь, что я все делаю по расчету? — напрямую спросила она. — Иными словами — меня можно купить? Построить себе бунгало, приобщить к цивилизации? Стоит только дать взятку, да?

— Ты кричишь, — испугался он. — На тебя уже смотрят.

— Плевать. — Она прикусила губу и залпом допила свой кофе. — Вези меня домой. Или нет, я доберусь сама. Счастливо!

Она попыталась встать, но он прижал ее руку к столу. Его глаза стали серьезными. Катя же была вне себя от возмущения. Теперь на них действительно смотрели.

— Перестань! — попросил он. — Я сказал глупость, прости меня. Ну, чего ты хочешь? Мотался весь день, устал, ты смотришь как неродная… Ну сядь, посиди немного… Сейчас я отвезу тебя домой.

Она опустилась на место, проклиная свое малодушие. «Если я хоть раз встану и уйду, мне будет легче с ним бороться, — сказала она себе. — Но я не встаю и не ухожу. Молчу и слушаю его извинения. Так каждый раз. Он прав, меня купить можно. Только не пирожками».

— Ладно, я тоже вспылила, — призналась она. — Скажи лучше, как съездил к непальцам?

— А, нормально!

— А зачем они понадобились тебе? — допытывалась она. — Непал — это же горное королевство, насколько мне известно. Это не остров, ни с какого боку! Решил изменить профиль фирмы?

— Да нет, я там был по личным вопросам, — протянул он. — К нашим турам это пока не имеет никакого отношения.

— Темнишь! — Она покачала головой. — Ладно, не хочешь говорить — не надо. Я бы лучше поговорила о Кубе.

— Забудь! — Он махнул рукой. Жадно затянулся сигаретой и раздавил ее в пепельнице. — Это не твоя забота. Я подберу группы.

— Сам?

— Сам!

— «Это не твоя забота», — передразнила она его. — Это мое дело, ты мне за это деньги платишь. Я думаю, что никакого успеха такая программа иметь не будет. Что народ хочет увидеть на Кубе? Мулаток на пляжах Наутик, курорт Варадеро, танцы, шманцы, обжиманцы! А что ты предлагаешь взамен этого? Какую-то дичь, заброшенный мыс, какая-то, прости Господи, пиратская бухта…

— Народ хочет пиратскую бухту — и я иду ему навстречу! — Дима искренне оживился. Кубинский проект был его главным детищем этого сезона, никто не сочувствовал ему, все пророчили неудачу, но тем сильнее он загорался своей идеей. — Главное — не быть банальными! Если все предлагают одно и то же, надо предложить что-то качественно иное.

— И прогореть, — заключила Катя. — Ладно, с тобой каши не сваришь. Сам будешь ее расхлебывать. Да, знаешь, кого я сегодня видела?

Она решила не скрывать своего визита в Мытищи. «Не муж он мне, никто! — подумала она с каким-то мстительным чувством. — Не обязана я беречь его чувства, пусть поревнует, если хочет, права-то на это у него все равно нет и не будет».

— Кого? — встревожился он.

— Лику. — Она полюбовалась произведенным эффектом — Дима вытаращил глаза, и теперь казалось, что они вот-вот выпрыгнут из орбит.

— Кого-кого? — переспросил он. — Какую еще Лику?

— Ну, Вальковскую. Забыл, что ли? Хотя ты мог и забыть, вы, кажется, не виделись после школы… Лика, рыжая такая, ну? Из нашей французской группы…

— О Господи… — протянул он наконец. Глаза приняли более-менее нормальный размер. — Вот ты о ком! Я-то думал, кто-то из банка…

— При чем тут банк? — удивилась Катя и тут же вспомнила, что в банке, где Дима хранил деньги фирмы, тоже была некая Лика, дама лет сорока пяти. — Нет, в самом деле, ты совсем зашился со своей работой. Скоро забудешь, с кем в школе учился.

— Я уже и забыл… — проворчал он. — Честно говоря, все это теперь так далеко… А ты молодец, еще поддерживаешь отношения! И что же Лика? Как живет? И как, кстати, ты попала к ней посреди рабочего дня?

— А, вопрос хороший. Один наш клиент оказался ее соседом, телефона у него не было, и он оставил нам ее номер, чтобы мы с ним связались. Ну и пришлось мне туда поехать, разобраться с ним. Вернула деньги за путевку. Заодно и с Ликой пообщалась. А живет она паршиво.

— Н-да? — рассеянно спросил Дима.

Катя подумала, что он решает вопрос: взяла она с клиента проценты или не взяла? Если взяла, то ни в каких бумагах это не зафиксировано, значит, положит себе в карман. «Надо достать деньги и отдать ему, — подумала Катя. — Зинка тоже сегодня намекала, что надо делиться со всеми такими доходами. Шарашкина контора. Катя-воровка». Но она даже не прикоснулась к своей сумочке, и правильно сделала: Дима, когда поднял на нее взгляд, заговорил совсем не о несправедливо взятых деньгах.

— И все же, когда ты к ней ездила? Я тебе звонил. Мне показалось, что ты все время была на работе.

— Ну, я ездила не очень долго, туда-сюда, — несколько покривила душой Катя. — Хотя Мытищи — свет не ближний. А разве ты мне звонил? Зинка сказала — нет.

— Зина — дура, — коротко ответил он. — Я тебе звонил и разговаривал с ней. Она сказала, что ты работаешь с клиентом и подойти не можешь. Потом я позвонил через полчаса, и она сказала, что ты, прости, в туалете. Больше я не звонил тебе, потому что понял, что ты совсем закопалась в работу.

— М-м… — задумалась Катя. — Значит, она врет. Честно говоря, я просила не сообщать тебе, что поехала в Мытищи. Вот она и несла всякую дурь тебе по телефону. А мне почему ничего не сказала? — И она тут же ответила на свой вопрос: — Потому что ей лень было, чертовой корове, и она знала, что мне твои проверки не понравятся. Сплошная дипломатия, тайны мадридского двора.

— Но почему ты не хотела, чтобы я знал, что ты поехала в Мытищи? — раздраженно спросил он. — Тоже мне, тайна! Какие-то глупые у тебя тайны, Катя. Или ты думала, что я буду тебя ругать, что ты отлучилась с рабочего места?

— Лучше бы ты ругал, чем ревновал, — вздохнула она. — А я знала, что ты будешь ревновать. И сейчас уже ревнуешь.

— К кому? — Он закурил сигарету, сунул в карман зажигалку и встал. — Пойдем, уже поздновато… Разболелась голова, чувствую себя жутко.

— Приедешь домой, прими цитрамон, — сказала Катя, думая про несчастную зареванную Лику. — Помогает, как ни странно. Копеечная таблетка, а пользы — на миллион.

— Не в цитрамоне дело…

Они вышли на улицу, и она удивилась, заметив, как его передернуло. «Замерз, что ли? — подумала она, садясь рядом с ним в машину. — Но почему бы ему замерзнуть, ведь он совсем не промок под дождем. А ветер не такой уж холодный. Я-то не мерзну, а я мерзлячка. И вид у него совсем больной».

Внезапно Дима оглушительно чихнул. Потряс головой и тут же пошел на обгон идущего впереди автомобиля. Катя терпеливо выдержала эту изнурительную операцию, и когда Дима победил и вырвался вперед, на свободное пространство, заметила:

— Когда ты умудрился простудиться? Тебе надо срочно залезть в ванну. Иначе полетит вся твоя Куба и робинзонада ко всем чертям.

— Ничего страшного. — Он мрачно смотрел прямо перед собой. — Мне наплевать, мне просто обидно, что от тебя человеческого слова не услышишь. Другая бы пожалела, что ли. А ты как доктор — прими таблетку, ложись в ванну, иначе не сможешь работать.

— Тем и отличаются необитаемые острова, — пробормотала Катя, глядя в окно. — Не слишком-то там весело.

Они молчали, и когда он довез ее до дому, попрощались отрывисто и прохладно.

Муж был дома, но навстречу Кате не вышел. Она мельком взглянула на часы. «Да, поздно, — отметила. — Но это в порядке вещей. Его-то я упрекаю, а сама…» Она сбросила туфли и заглянула к нему в комнату. Он лежал на диване и смотрел телевизор. Свет был потушен, и его лицо в отблесках экрана казалось зеленоватым, почти мертвым. Он едва повернул голову в ее сторону:

— Привет. Тебе звонила какая-то женщина.

— Кто? — спросила Катя. — Не Ирка, нет?

— Ее голос я знаю. Другая. Она просила тебя позвонить ей. Оставила телефон.

Катя прочла номер на бумажке, которую подал ей Игорь.

— Так ведь это Ира, — пожала она плечами. — Ее номер.

— Ну, может быть, и она, — вяло отозвался он. — Может, не узнал. Голова болит. Кажется, я простудился.

— Да что вы все как сговорились, — вздохнула Катя. — Прими что-нибудь. Бисептол выпей. Две таблетки. Промок, что ли?

Только тут она заметила на стуле его одежду. Под стулом была небольшая лужица — судя по ней, Игорь вымок до нитки.

— Повесил бы в ванной. — Она пощупала скомканные брюки. — Все испортится.

— Прости, я сейчас…

Он сделал движение, чтобы подняться, но она остановила его. Ей стало почему-то жаль мужа.

— Лежи уж. Сама повешу. Давно она звонила?

— Час назад.

Катя развесила мокрую одежду в ванной на батарее и отправилась в кухню звонить. Тут же отозвалась какая-то женщина. Это явно была не Ира, и Катя очень удивилась. Ира жила одна, с сыном.

— Здравствуйте, Иру можно позвать? — осторожно спросила она.

Женщина на секунду утихла и вдруг сказала каким-то неестественным голосом:

— Вы — Катя? Подруга Иры?

— Да, — насторожилась она. — Простите, с кем я говорю?

— Это ее мать, — сказала женщина. — Я знаю, вы были ее подругой. Ира умерла.

Трубка едва не выпала из рук. Ей показалось, что она плохо поняла свою собеседницу.

— Как вы сказали? Ира…

— Умерла, — повторила та, и Катя ясно расслышала, как у женщины дрожит голос. — Вчера вечером.

— Но… Господи, как же так?! Ведь вчера я стриглась у нее! — В следующий миг Катя поняла всю нелепость своих слов. «Как будто это что-то значит, стриглась я у нее или нет…» Она без сил опустилась на стул и теснее прижала трубку к уху. — Как это случилось?! Ира ведь ничем не болела…

— Нет, не болела. Ее убили ночью в подъезде.

— Не может быть, — прошептала Катя. — Как это случилось? Она куда-то вышла ночью?

— В кармане нашли пачку сигарет, она выкурила всего одну, — монотонно твердила женщина. — Она, наверное, вышла за сигаретами, а на обратном пути ее… — Тут она зарыдала.

Этого Катя вынести уже не могла:

— Вы там одни? Я могу сейчас приехать! Где Ира?

— Как — где, на вскрытии, — прорыдала женщина. — Я тут с мальчиком. Ее нашли соседи, ночью. На первом этаже. Сволочи!

«Она не соседей имеет в виду, конечно… — потерянно подумала Катя. Все услышанное пока никак не укладывалось у нее в голове. — Надо ехать, мать в истерике. Мальчик остался! Три года, остался один… Ирка! Какой кошмар!» И она твердо сказала:

— Я сейчас приеду. Мы с Ирой правда были подругами, я и постараюсь вам помочь, чем смогу. Через час я могу быть у вас. Мне приезжать?

— Если можно… — Женщина с трудом подавляла рыдания. — Если можно! Я сойду с ума! Что мне с мальчиком делать?!

— Я еду! — быстро сказала Катя, положила трубку и бросилась в комнату к мужу: — Вставай! Нужна машина, Ирка убита!

Она включила свет и только тут увидела, что лицо у мужа на самом деле зеленоватого, обморочного оттенка. Она даже испугалась, увидев его при хорошем освещении. Однако долго пугаться не приходилось, она вся тряслась:

— Игорь, прошу тебя, выпей таблетки и поедем! Там ее мать, совершенно не в себе, и сын! Представь, ее убили в собственном подъезде!

Муж смотрел на нее, не говоря ни слова. Потом он закрыл глаза и беззвучно пошевелил губами.

— Что?! — не расслышала она. — Слушай, вставай прошу тебя!

— Я не могу ехать. — Теперь он говорил погромче. — Я правда болен.

— Ты с ума сошел? — Она потрясенно смотрела на него. — Ты понял, что я тебе сказала? Иру убили, понимаешь! Убили! Ну, ты же не пьяный, в конце концов, довезешь меня! Я понимаю, что тебе плохо, но надо ехать!

— Я не поеду.

— Я тебе поражаюсь… — Она смотрела на него и машинально качала головой. — Ты ведь ее знал, сколько раз видел! Ведь мы с ней дружили, как-никак! Тебе совершенно наплевать?

— Нет. Но я не могу ехать. Мне очень плохо. Очень. — Он говорил все громче, голос его звучал все более раздраженно. — Это твоя подруга, в конце концов. Вы вместе учились в школе? Так позови Диму. Ведь он твой личный шофер. И тоже учился с вами вместе.

Она не знала, что ответить. От волнения пропали все слова. Говорить она могла только спустя минуту. Зато и заговорила с такой ненавистью, которой еще не испытывала никогда в жизни, тем более к Игорю:

— Ладно, дорогой! Наконец-то ты заговорил по-настоящему! Отбросим все ненужные формальности, будем откровенны. Спасибо, что показал мне, на что способен. Я тебе тоже давно все показала. И знай, что эту проблему я решу в самое ближайшее время! — Она задыхалась от волнения. — Я теперь все понимаю!

— Да что ты понимаешь! — отозвался Игорь. — Ни хрена ты не знаешь и не понимаешь!

— Заткнись! — прорычала она и выскочила из комнаты. В прихожей быстро пошарила в сумочке. Нашла двести долларов и немного денег рублями. Сбегала к себе, достала еще триста долларов из шкатулки и, не прощаясь, выбежала из квартиры.

Машину удалось поймать сразу — повезло. Водитель оказался спокойным мужиком лет пятидесяти с лишним. Больше всего Катя боялась ездить в чужих машинах с незнакомыми людьми, но этот сразу вызвал доверие. Она сбивчиво объяснила ему, куда ей нужно, показала пятьдесят тысяч, и он, совершенно счастливый, повез ее на улицу 1905 года. Когда машина подъехала к знакомому дому, у нее сильно заколотилось сердце. А когда она расплатилась, вышла и направилась к подъезду, ей и вовсе стало жутко.

«Вот здесь, — сказала она себе, открыв дверь и сразу натолкнувшись взглядом на глухую стену площадки. — Здесь ее убили. Звери. Звери. Скоты, правильно сказала Лика. Все они скоты».

Мать Ирины — полная заплаканная женщина лет пятидесяти — впустила Катю по виду равнодушно, и той на миг показалось, что она приехала напрасно. Но женщина тут же начала рыдать и немедленно рассказала Кате все-все.

— Милиция в доме весь день… Я вчера ночью приехала, муж в больнице с почками. Задушили!

Последнее слово она почти выкрикнула, и Катя закрыла рот руками, боясь крикнуть тоже. Ей было дурно.

С такой смертью ей еще не приходилось сталкиваться. Умер отец, но он умер в больнице, после второго инфаркта, и она при нем в тот миг не была — сдавала государственный экзамен в МГУ. Все узнала, только когда приехала домой. Это была другая смерть, совсем не похожая на ту, которая постигла Иру, — в темном подъезде, ночью, без свидетелей.

— Задушили, — повторяла женщина. — Платком или шарфом. Что мне теперь с парнем делать?! Три года всего! Мне его надо к себе забрать, а куда я Иру привезу?! Сюда?! Не разорвусь же я… Вся родня в Воронеже, обещали приехать…

— Я помогу… — Катя вспомнила про деньги, но постеснялась пока их доставать. — Я помогу вам. Но скажите — почему?!

— А никто не знает… Женщина отчаянно махнула рукой. — Сказали, не изнасилование. Не кража — все деньги в квартире лежали… А ключи у нее были в плаще, их не взяли, сюда не поднялись! А могли бы, и что тогда бы с Мишкой было?!

— Да… — прошептала Катя. — Он спит?

— Что ему… Спит. Не знает.

— Как же?!

— Так он в садике был днем, пришлось вот забрать, ночной группы там нет. Я бы пока его в ночную группу отдала, да никак. Убили ни за что!

— И ничего не взяли? — Катя мучительно пыталась представить себе это убийство. Кому, кому понадобилось убивать Ирину, если ее не собирались грабить? Она носила золото, хорошо одевалась, деньги у нее всегда водились, но раз ничего не взяли… — А кольца?

— Тут, все тут! Ну зачем, зачем?!

— Непонятно.

— Какой-то маньяк, просто взял и задушил! — Женщина заговорила потише. — Но ведь не изнасиловал! И ничего не взял…

— С ума сойти… — пробормотала Катя. — Но такое тоже бывает. Бывает, что и просто так убивают, ничего не берут.

Женщина вдруг вытерла слезы и поманила Катю, чтобы та пригнулась.

— Если я скажу, что он взял, вообще с ума можно сойти! Он взял ее трусы!

— Что?!

— Трусы! — отчеканила женщина. — Снял с нее трусы и больше ничего! А на шее у нее была золотая цепочка, такая тонкая… Она вся отпечаталась… Когда он ее душил. И разорвана. Ну, мог не заметить, но это все равно чепуха. Зачем нападал-то?! Из-за трусов?! Да ведь колготки ей спустил, не поленился, до колен спустил! И взял трусы! Я ее как увидела там — сразу подумала: все, изнасиловали мою Ирочку… — Она тяжело задышала. — Но говорят, что нет.

— Маньяк, — твердо сказала Катя. — Это точно. Сколько таких случаев! Им иногда и не надо насиловать, они просто так убивают. И что-нибудь на память берут, это тоже известно.

Женщина закурила и предложила сигарету Кате. Та отказалась и продолжала раздумывать. Сказывалась журналистская привычка — сопоставлять факты, обращать внимание на мельчайшие детали. «Детали, — говаривал ей отец, — детали, вот что бывает самым интересным. Происшествия всегда одни и те же, а вот детали всегда иные. И читатель ищет именно их. Он хочет знать, во что был одет человек, какой пуговицы у него не хватало, чем болела его бабушка и сколько раз он ездил на курорт. Важно все». «Важно все, — повторила про себя Катя и подумала, что же показалось ей невероятным в словах женщины. А что-то показалось, тут у нее память была цепкая. — Это очень странно… — повторяла она про себя. — Это очень странно…» И вдруг она поняла.

— Да как же он снял трусы, если не снял колготки?! — воскликнула она, уже немного позабыв, что перед ней находится мать убитой и выражаться следует осторожнее. — Ведь никак не получится!

— Что? — переспросила женщина. — Почему? Колготки он снял!

— Вы сказали — спустил, — поправила ее Катя. — Я вас верно поняла? Колготки были сняты не полностью, вы говорили — до колен? Но пока колготки оставались хоть на какой-то части ее ноги, трусики он снять не мог! Никоим образом!

Женщина призадумалась и в конце концов растерянно кивнула:

— Ну, верно. Только их нет.

— Не надела? — предположила Катя. — Такое возможно?

— Ирка-то? Да нет, она всегда за собой следила. Белья этого у нее было… — Женщина покачала головой. — Нет, этого не было. Была в трусиках, а осталась без. Точно могу сказать, в каких она была, я так и следователю сказала.

— Да как вы можете это знать? — удивилась Катя. — Ведь не угадаешь.

— С ней — угадаешь! — заверила ее женщина. — Трусики были белые, кружевные, с красным бантиком спереди.

— Откуда вы знаете? — недоумевала Катя. — Да еще так точно?

— Да она всегда носила гарнитуры, — пояснила та. — Так и покупала — в одной упаковке лифчик и трусы. Лифчик был белый, кружевной, с красным бантиком спереди, и трусики — такие же. По-другому у нас не бывает. Я следователю сразу сказала — раз так, ищите белые, кружевные, с бантиком.

— Ну да, единственная улика, — вздохнула Катя. — Значит, он их срезал, а не снял. Ножницами или ножом… Специально охотился. Да уж, убили ни за что, за тряпку! Мальчику-то скажете?

— Да вот не знаю, пока помолчу, а потом, конечно, скажу. Боюсь я. Парень ее любил как не знаю кого. Меня вот нет! — Женщина вздохнула. — Ну, ясно почему, меня и сама она не слишком-то обожала. Поссорились мы еще тогда, когда она залетела непонятно от кого. Я ее спрашивала: «Ну хоть знаешь, кто отец? Ты от кого рожать собралась?! Какие твои годы?! Тебе не тридцать пять, когда уже все равно, девка молодая… Охота обузу брать!» Она: «Нет, буду рожать, не твое дело, сама воспитаю». — Она поспешно закурила и продолжала: — Я больше не вмешивалась. К ней с добром, а она с дерьмом.

«Ай да мамаша! — подумала Катя. — Так ли ей нужна моя помощь? Может, дать деньги и пойти пока? На похороны приду… Нет, сейчас уходить неловко. Парня жалко. С такой бабушкой ему придется невесело». А бабушка рассказывала, энергично помахивая сигаретой:

— Не нашлось на нее нормального мужика, вот досталась маньяку! Все, как я и говорила: не гуляй с кем попало! Теперь будут искать среди ее знакомых. Записную книжку забрали с телефонами. Твой на обоях был записан. Над телефоном, карандашом. Только твой и был. Меня спрашивали, кто ты, я рассказала, что школьная подруга. Тебя тоже допрашивать будут.

— Да уж, конечно. Только я про ее знакомых ничего не знаю. Особенно про мужчин. Она не откровенничала на эти темы.

«Да уж, это не Лика, — подумала она. — Лика бы все сразу выложила. Ира была скрытная, замкнутая. О пустяках поболтать — пожалуйста, о Марлен Дитрих там или о косметике, о парфюме… О шмотках тоже и о белье, точно, теперь вспомнила, она обожала рассказывать, какое белье купила, за сколько и где. Это было ее хобби в каком-то смысле. И вот как оно закончилось. Нарочно не придумаешь! Кто-то тоже, оказывается, любил женское нижнее белье настолько, что убил из-за трусиков Иру».

— Мама! — раздался вдруг из комнаты испуганный детский голос. — Ма-ам!

Катя вздрогнула и посмотрела на женщину. Та торопливо вышла из кухни, и спустя мгновение в комнате послышались увещевания:

— Ты что не спишь? Куда вылез? Давай я тебя уложу. Ну, давай…

— Где мама? — захныкал сонный ребенок. — Там?

Катя задержала дыхание. «Он принял мой голос за голос матери, — поняла она. — Я сойду с ума. Вот так все кончается. Тот, кто ее убил, не подумал об этом вот голосе. Да наплевать было на ребенка тому, кто это сделал! Нет, это не скотина! Это хуже! Это нелюдь!»

— Мама в Воронеж поехала, к Наде, — сухо отвечала женщина. — А тебе велела вести себя хорошо. А ты капризничаешь, не слушаешься бабушку.

Ребенок замолчал, видимо, поверил. Еще что-то тихо спросил, а потом замолк окончательно, — наверное, уснул. Женщина вернулась в кухню.

— Спит, сирота. — Она снова вытирала слезы. — Привалило мне счастье на старости лет. Вместо внука сын оказался, теперь все будет на мне.

— Если бы удалось отца найти, он мог бы помогать, — неуверенно предположила Катя.

— Если бы удалось его найти, я бы ему, скотине! — в сердцах сказала та. — Не знаю, что это за птица такая, но перья ей я повыдергала бы! Сдается мне, он даже не интересовался, есть у него сын или нет.

— Тогда труднее… — кивнула Катя. — Сейчас мужики не особенно щедры на алименты. Поди добейся!

— Вот-вот… — вздохнула женщина. — Ну что ж, спасибо, что пришла. Есть, значит, у Иры друзья. На похороны я тебя позову, ты уж мне помоги! Руки отвалятся, да еще это следствие…

— Конечно, я помогу! — в который раз пообещала Катя. — Можно я позвоню от вас? Мне все же надо ехать, завтра на работу… Мой телефон у вас есть, и возьмите еще этот… — Она быстро написала номер на листочке, вырванном из блокнота. — Я могу быть и там.

— Работа? — спросила та.

Катя только покачала головой. Она набрала тот самый номер, который написала матери Ирины, и дождалась, когда ей ответит знакомый голос.

— Дима? — спросила она. — Не спишь еще? Послушай, тут такое дело… С Ирой случилось несчастье. С какой Ирой? Ну, с Ардашевой, Господи! Я тебя прошу, приезжай и забери меня отсюда. Да. Да. К тебе. Все расскажу по дороге. Не хочу по телефону. Да, изменилось. Да. Жду.

Через сорок минут Дима посигналил под окнами. Они уговорились, что подниматься наверх он не станет, иначе разговоры с матерью Ирины могли затянуться очень надолго. Катя попрощалась, отдала деньги (они были приняты как неожиданный дар судьбы, хотя после Иры должна была остаться сумма немаленькая). Но Катя решила не торговаться с чужим несчастьем, несмотря на то что женщина эта становилась ей все больше и больше несимпатична.

— Вот такие дела… — закончила она через час рассказ о случившемся.

Она сидела в глубоком удобном кресле, держала в руке пустую рюмку, резко пахнущую коньяком, и смотрела куда-то невидящими глазами. Дима лежал на широкой кровати, часто сопя и вздыхая, время от времени вытирая нос платком. Вид у него был совершенно больной, и путешествие к дому Ирины ему здоровья не прибавило. «И все же он не отказался, — думала Катя. — Приехал почти сразу же, значит, гнал как сумасшедший. А почему? Потому что понял, понял, что я сдаюсь. Да и как мне не сдаться? Как не сдаться, когда Игорь отколол такую штуку?! Дима точно так же болен, как и он, но приехал, стоило мне только позвонить. Ну так пусть будет так! Лет ит би, как поют „Битлз“. Он сам ускорил развязку. Жалеть больше не о чем. Он не знает, где я, думает, наверное, что у Иры. Свинья! Какая свинья! Он ведь знал, что она моя хорошая подруга, и все же… Нет, от таких мужей уходят не к подругам, а гораздо дальше… Что я и сделала».

— Ложись со мной, — слабым голосом попросил Дима. — Мне так холодно. Не бойся, я не заразный. Это просто простуда.

— Просто простуда… — Катя вздохнула. — Слушай, выпей чего-нибудь, а то смотреть страшно.

— Не хочу, — послышалось из-под одеяла. — Лучше ляг со мной.

«На войне как на войне, — подумала Катя. — Пусть будет так!» Она быстро разделась, не давая ему времени рассматривать себя, и нырнула под одеяло. Как только она оказалась рядом, он крепко ее сжал в объятиях и принялся целовать. Вид и напор при этом у него были совсем не больные.

— Так ты комедию ломал? — поняла наконец Катя. — Что-то мне кажется, ты себя чувствуешь лучше, чем я!

— Прекрасно себя чувствую, — шептал он, впиваясь губами в ее шею. — Замечательно! Потрогай сама!

Он схватил ее руку и заставил ее убедиться в том, что он совершенно здоров. Катя рассмеялась и удивилась тому, что совсем на него не сердится.

— Вот так, да? — Она повернулась к нему лицом и обняла за шею. — Ты знаешь кто?

— Кто? — спросил он счастливым голосом. — Да просто болван!

Он долго целовал ее, поворачивая то так, то этак, как большую красивую куклу, был совсем не порывист, как обычно, а очень осторожен и трепетен. И эта перемена в нем заставляла и ее вести себя по-другому: тихо, кротко, почти счастливо. Она узнавала и не узнавала эти черные глаза, возникавшие то у правого плеча, то у левой груди, то где-то далеко-далеко. Она не узнавала его рук, ставших внезапно такими мягкими и ласковыми. Она не узнавала саму себя. И своего чувства в последний миг она тоже не узнала. Кате даже показалось, что она ощущает все это в первый раз; что такого с ней никогда не было. И она долго лежала рядом с ним, тихая, задумчивая, удивленная донельзя.

«Что же случилось? — думала она, прикрывая глаза. — Что случилось, что… А, я засыпаю… Он меня поцеловал. Да, и вот еще раз. Пусть будет так!»

И она уснула.

А муж ее в это время не спал. Телевизор уже был выключен, в комнате было темно, да его там и не было.

Он был в спальне, где Катя так и не прибралась. Простыня, сорванная с постели, валялась на полу, со светильника был снят абажур, и резкий свет электрической лампочки заливал комнату. Игорь стоял на коленях возле распахнутого шкафа и прижимал к лицу какую-то розовую тряпку. Потом он скомкал ее и отбросил прочь. Тряпка полетела в угол, развернулась и оказалась ночной рубашкой Кати.

— Зачем, зачем… — твердил он, глядя на нее безумными глазами. — Боже мой, зачем, зачем, зачем…

…За истекший день следствию удалось установить некоторые факты. Ирина Ардашева с десяти утра пятого мая до часу дня работала в своей парикмахерской на Баррикадной улице. С часу до двух, во время перерыва, обедала с маникюршей из этого же салона в соседнем, довольно дорогом кафе. Ела люля-кебаб и пила боржоми. С двух до шести вечера не отлучалась с рабочего места, разве что на две-три минуты. Встречалась только со своими клиентами, многие — постоянные. Велась работа по установлению личностей этих клиентов. Дело облегчало то, что многие были записаны к ней на определенное время. Список нашли у нее в квартире. Там же были списки на другие дни. Они тоже были приобщены к делу. Ардашева стригла как женщин, так и мужчин, но в день своей гибели ни одного мужчину не обслуживала, как показали другие женщины, работавшие вместе с ней. В шесть часов сорок минут она забрала из детского сада своего сына и отправилась с ним домой. В семь тридцать или в семь тридцать пять она позвонила своей матери, чтобы узнать, как себя чувствует отец, лежащий в больнице. Чем она занималась далее, неизвестно, но в девять часов двадцать минут вечера ее видели у киосков возле станции метро «Улица 1905 года». Ее запомнил патрульный милиционер, который в это время стоял рядом с машиной, и знакомый киоскер (она всегда покупала сигареты в одном и том же киоске, где они были на сто рублей дешевле, чем в остальных). С киоскером она не говорила, расстроенной ему не показалась. Милиционер заметил, что к ней пытался обратиться какой-то кавказец, но она ему не ответила. Кавказец за ней не пошел. Его личность устанавливается. Когда Ардашева уходила от киосков, она курила сигарету, которую достала из купленной пачки. В пачке, найденной в ее кармане, недоставало именно одной сигареты. Окурок ее со следами помады того же цвета, что была на губах Ардашевой в момент гибели, был найден в луже во дворе ее дома. Она курила «Лаки страйк», а помада была кораллово-красной. К подъезду она шла по асфальту, так что не оставила никаких следов, впрочем, как и убийца. Лампочки в подъезде были вывернуты на площадках первого и второго этажей, отпечатков на пустых патронах много, проводится идентификация с отпечатками жителей этого подъезда. Тот факт, что в начале вечера обе лампочки были на месте и горели исправно, как утверждают многие жильцы, указывает на то, что убийство было спланировано заранее, преступник успел подготовить территорию. Судя по состоянию одежды и ногтей жертвы, сопротивление она оказала минимальное, — видимо, была взята врасплох, в темноте. Задушена петлей мягкого типа, предположительно — шелковым платком или шарфом. На шее у Ардашевой была золотая цепочка, которая в момент удушения порвалась. Цепочка была найдена в складках одежды. Убийца ее или не заметил в темноте, или просто не снял. Денег при Ардашевой не было, но были ключи от квартиры, которыми убийца не воспользовался. Светлые колготки жертвы были спущены им до колен, — видимо, сперва он хотел их снять, потом от этой попытки отказался. Трусики исчезли — судя по общему состоянию одежды и нескольким царапинам на левом бедре женщины, были срезаны тупыми ножницами по боковым швам. Ардашеву нашли соседи, которые вошли в подъезд в десять часов пятнадцать минут того же вечера. Они просто споткнулись о ее труп, не заметив его в темноте. Позвонили в милицию, позвонили матери убитой. Наверх, в квартиру Ардашевой, поднялись в десять часов тридцать пять минут. Ребенок все еще спал.

Глава 4

Наутро Катя проснулась рано — как никогда не просыпалась, если спала дома. Но зато в гостиницах, в поездах или в гостях, где приходилось ночевать, она всегда вставала ни свет ни заря — часов в шесть, а то и раньше. Новая обстановка часто тревожила ее, не давая безмятежно досматривать утренние сны, и в то же время она любила эти пробуждения на новом месте. Тогда она чувствовала себя моложе, свежее, лучше. Так было и теперь.

Дима сладко сопел рядом, уткнув взлохмаченную голову в подушку. Она осторожно, чтобы не разбудить его, отодвинулась к краю постели и встала, коснувшись босыми ногами пушистого ковра. Накинула его халат, сходила в ванную, привела себя в порядок. Снова заглянула к Диме. Он не просыпался, и она подумала, сможет ли он сегодня встать на работу. «Чувствовал себя плохо, да еще такой выпад с моей стороны, — подумала она, отступая на кухню. — Теперь это меня ко многому обязывает. Слов нет, случалось мне и раньше пару раз у него ночевать, но тогда это не носило характера ультиматума. Кажется, на этот раз с Игорем кончено. Возвращаться — значит продолжать это издевательство над ним. Пусть он успокоится, а может быть, успокоюсь и я. Потом мы разведемся…» Она вздохнула и налила себе из чайника кипяченой воды. Пить кофе ей не хотелось, все равно пришлось бы еще раз пить его с Димой, когда он проснется. Катя устроилась за угловым столиком, положила голову на скрещенные руки и задумалась, прикрыв глаза.

«В сущности, уходить надо сейчас же. К Диме? Да, к нему. К кому же еще? Тогда кончится эта двусмысленность, распадется наш проклятый треугольник, в котором я ощущаю себя самой длинной стороной, связывающей двух мужчин. Тогда кончатся и раздумья, верно ли то, что я делаю, как я живу. Игорь будет чувствовать себя лучше без меня. Ну конечно же куда лучше! Такая жизнь его оскорбляла, вот он вчера и сорвался. Сорвался — и правильно сделал! Все сказал, что надо было мне сказать. Теперь он сможет подумать, как ему быть дальше без меня. Он вылечится, дай Бог, и кого-нибудь найдет. Я для него все равно была бы слишком нехорошим воспоминанием — воспоминанием о годах своего позора, а эти последние годы были сплошным позором. Для всех».

Солнце уже поднималось, но его не видно было в окне — три окна Диминой двухкомнатной квартиры выходили в узкий переулок, один из старых переулков возле Сретенки. Эта улица очень нравилась Кате, и еще больше ей нравилось Бульварное кольцо, к которому она примыкала. Однако она никогда всерьез не думала, что ей придется здесь жить.

«А теперь мне можно жить только здесь, — вздохнула она. — Возвращаться некуда. Квартира принадлежит Игорю. Претендовать на одну комнату? Нет, спасибо. Свое заберу, а его мне не надо, только вот куда мне девать мебель? К маме? Но она ни за что не расстанется со своей старой обстановкой, привязалась к ней, да и привычки у нее нет выбрасывать вещи, которые еще могут послужить. Перевезти сюда, к Диме? Ну, это просто глупо. Ладно, пусть стоит там, до развода все равно далеко…» Катя прекрасно отдавала себе отчет, что она боится крепко связывать свою судьбу с Димой. Она предчувствовала, что эта связь окажется куда более значительной, чем связь с Игорем, который в последнее время не только не удерживал ее, а напротив — часто советовал уйти. «С Димой такие разговорчики придется забыть, — сказала она себе. — Думаю, что это будет веселая жизнь. Он очень ревнив, он — собственник. Может быть деспотом и не думать, хочу я делать то, что он задумал, или нет… Да, это не Игорь. Игорь… — Она покачала головой, думая о нем. — С ним я могла быть свободна. С Димой — никогда. И выбирать больше не из чего».

Ей вспомнились слова отца: «Есть в тебе то, что меня пугает. Я вижу, что иногда ты ищешь рядом с собой человека, которого можно унизить, растоптать. Я не знаю, откуда в тебе это. Если можешь, запомни мой совет: ищи такого человека не рядом с собой, а в самой себе. Тогда каждый удар, нанесенный тобой, будет причинять боль тебе самой. Тогда ты поймешь, что такое боль, что такое унижение. Тогда ты никогда не решишься унижать другого человека, который будет слишком мягок, чтобы возразить тебе, дать отпор. Тогда я буду спокоен за тебя — у тебя не будет врагов. Никогда…»

«Но папа не знал, что такое зависть! — подумала она. — Вот ему и казалось, что если не делать никому зла, то и врагов не будет. А есть еще и такое извечное человеческое чувство: „Хочу, чтоб у соседа корова сдохла!“ Об этом он и понятия не имел, а когда сталкивался с чем-то подобным — не понимал, мучился, удивлялся… Потому и сердце у него так рано перегорело… Да, это был человек. Но как трудно быть таким человеком! Легче жить так, как я, хотя и тут… — Она вздохнула и подумала о Диме. — Он-то будет просто счастлив, когда поймет, что я ушла от мужа насовсем. Закричит: „Давай перебирайся! Навсегда! Немедленно!“ Вот проснется и закричит. А что мне ему сказать? Постой, дорогой, не торопи меня, дай подумать, еще не решилась, я тебя побаиваюсь? Ничего этого он больше слушать не станет, я сама сделала первый шаг к нему. Надо сделать и второй и идти дальше, дальше, уходить от своей прежней жизни…»

Да, Катя чувствовала себя если не как в гостинице или в гостях, то как в поезде, стремительно уносящем ее вдаль. И поэтому снова заснуть она не могла. Ей захотелось побродить по квартире, посмотреть, как живет Дима.

«По-холостяцки живет, — отметила она сразу. — Нет женской руки, это видно». Обстановка в обеих комнатах была довольно помпезная: Дима любил громоздкие кресла, диваны и столы под барокко, благо размеры комнат и высота потолков позволяли такой размах. Дом был старый, недавно капитально отремонтированный и относился к концу XIX века. Катя отметила, однако, что при всем этом шике в обстановке явно не хватало вкуса в сочетании цветов. «Портьеры я бы поменяла, безусловно, — машинально подумала она. — И этот красный ковер тут ни к селу ни к городу. Хотя в другом месте он смотрелся бы шикарно. Люстра слишком громоздкая, зачем вешать над головой целый хрустальный магазин? Но Дима есть Дима… Да, это вкус Димы, квартира Димы, и если ты собралась тут жить, тебе придется переделывать все на свой лад, а хочешь ли ты этого? — спросила она у себя. И ответила сразу: — Нет, не хочу. Пусть тут лежит этот ковер и висит эта люстра. Ни слова не скажу. Ни слова. Я тут не хозяйка и никогда ею не буду… Почему я не чувствую, что могу остаться тут надолго? Ведь я уже почти решила. Но я здесь все равно как в поезде. Как тут ни хорошо, а придется выходить и дальше идти одной. „Необитаемый остров“, — вспомнились ей слова Димы. — Он совершенно прав. Так всегда и было».

Сейчас она стояла в той комнате, что явно выполняла роль кабинета и библиотеки Димы. Ее удивляло расположение письменного стола — не перед окном, как обычно бывает, а посреди комнаты. Катя обошла его кругом, подивилась искусной резьбе по грушевому дереву и присела на стул, выполненный в том же стиле. Она хотела почувствовать, каково сидеть за письменным столом, который поставлен таким необычным образом. «Ничего себе! — подумала она. — Только неприятно то, что все отвлекает: постоянно смотришь по сторонам. Впрочем, Дима и так отвлекается, зачем ему вообще письменный стол? Ему, кажется, нет разницы, где работать — на столе или на подоконнике… Пират, одно слово!»

На столе почти не было бумаг, зато было множество географических карт. Некоторые были чистыми, некоторые — исчерканными вдоль и поперек. Катя вгляделась и поняла, что Дима намечал новые маршруты.

«А, вижу, вижу… — Она водила пальцем по большой карте, густо исчерченной толстым красным карандашом. — Вот Канарские острова, вот Тенерифе, вот Маврикий, вот Малайзия, а это Мальдивы… Сейшелы, а вот таиландский Пукет. Филиппины. Ямайка. Злополучные Фиджи. Надо позвонить Лене, не забыть. Спросить, как она поживает, и рассказать про Иру. Материал для ее журнала, но заинтересуется ли она? Вроде у нее был подобный материал в прошлом году. Индонезия. Карибские острова. Куба».

Ее палец остановился. Куба была чиста от пометок Димы, в то время как остальные маршруты прочерчены все до единого. Катя не поверила своим глазам.

«Отменил свою затею? Да не может быть! Скорее на Москву двинется цунами. Но почему не отметил Кубу? Потому что мы туда еще никого не посылаем? Но мы и на Мальдивы не посылаем, только собираемся, и Индонезию только начинаем разрабатывать, а все отмечено тютелька в тютельку… Вот и пойми его! Носился как курица с яйцом — Куба, Куба!»

— Привет! — раздалось у нее за спиной, и она вскрикнула, обернувшись. Дима улыбался и протирал сонные глаза. — Я что, напугал тебя? — осведомился он, заглядывая через Катино плечо. — А, карту смотрела… Гляди, весь мир у нас в кармане!

— Да, был такой детектив. Его герои плохо кончили. — Катя вздохнула, немного оправившись от испуга. — Ты меня чуть не прикончил. Я после вчерашнего сама не своя, а ты подошел так тихо…

— Ну да, ну да… — Дима чем-то очень заинтересовался и стал шарить по столу. — Карандаш не видела?

— Да вот! — Катя поймала покатившийся в ее сторону толстый красный карандаш, тот самый, которым Дима делал пометки, и протянула его. — Что, мало показалось? Еще парочку маршрутов?

— Один. — Дима старательно вывел красную черту, соединяющую Кубу и Россию. — Забыл нарисовать. Вот теперь — все. Ты что так рано встала?

— Так, не спалось, — коротко ответила Катя. — Но уже совсем не рано. Пора бы нам собираться и ехать на работу.

— Ну да, ну да… — кивал он. Глаза были совершенно сонные. — Слушай, я пойду побреюсь, а ты можешь поставить чайник и сделать чего-нибудь поесть.

— Хорошо.

Катя проводила его взглядом. Он побрел в ванную, пошатываясь и громко зевая. «У меня дома он сам предпочел поставить чайник, а тут попросил меня. Резонно. Надо привыкать». И она пошла на кухню.

И только когда они пили кофе, закусывая бутербродами с ветчиной и зеленью, Дима задал тот вопрос, который все время висел в воздухе. Он прожевал кусок, запил его кофе и сказал:

— Ну, Катя, давай что-нибудь решать.

— Понимаю, — откликнулась она. Ей подумалось, что стоит поговорить с ним начистоту, она устала от дипломатии. — Ты насчет нас с тобой?

— Ну да. Я, по-моему, ждал уже достаточно. Ты что-то решила? Что-то определенное, конечно. То, что ты мне говорила раньше, я не засчитываю.

«Ишь ты, уже лицевой счет мне открыл!» — про себя отметила Катя, а вслух сказала:

— Дима, я в общем-то решила, но вот когда приводить все это в исполнение…

— Проблемы? — Он снова стал жевать, не сводя с нее глаз. — Ты скажи, мы все решим вместе.

— Нет, не надо! — Катя покачала головой. — Пойми, тут нужно осторожно, чтобы он…

— А, ну конечно! Мало ты с ним нянчилась! — Дима, как всегда, взорвался неожиданно, так что она даже отшатнулась. — Мало ты с ним сидела, когда могла быть здесь, мало ты себе отказывала в свободных вечерах!

— Мало! — тоже повысила голос она. — Мало, очень мало, ничего я для него не сделала, ничуть я с ним не нянчилась! И перестань кричать! Мне лучше знать, чего он заслуживает! Во всяком случае, не свинского обращения! И я сама все решу, это мои проблемы!

— Ясненько… — отчеканил он, встал и быстро вышел из кухни.

— Твоя ревность под занавес просто смешна! — крикнула она ему вслед, а потом заплакала, неожиданно для себя. Дима, услышав это, сразу вернулся. Она почувствовала его руку на своем плече.

— Прости, я псих! — искренне сказал он. — Сам понимаю, что ревновать не стоит, а все же ревную. Мне кажется, ты к нему слишком хорошо относишься.

— Если бы ты нас видел наедине, ты бы так не думал. — Катя вытерла слезы салфеткой и уставилась перед собой. — Живем плохо, собачимся по мелочам… Вот, я тебе все честно сказала, я вовсе не ангел, и не думай, что жизнь со мной — это рай.

— Глупенькая, я тебя знаю дольше, чем твой Игорь, — ласково сказал он. — Я тебя знаю с пятого класса. И ты решила мне про себя рассказать? Наконец-то!

— Да что это я… — пробормотала она и притихла. А Дима, все еще поглаживая ее плечо, продолжал:

— Я все обдумал. Я принял такое решение — дай себе испытательный срок. Поживи у него еще с неделю…

— Что?! — Донельзя удивленная, она подняла голову и встретила его теплый, немного грустный взгляд. — Послушай, это ты мне говоришь? Мне надо вернуться туда? Теперь? Я так поняла?

— Не так… — с нажимом произнес он и присел перед ней на корточки. Теперь его глаза оказались совсем рядом. — Я тебя хорошо знаю, хотя ты об этом часто забываешь. Я знаю, как трудно тебе принимать решения. Особенно такие. Но принимать их надо. Я думаю, надо сделать так: ты живешь там еще неделю, уясняешь себе все ваши отношения, вы говорите на все темы, какие еще остались, решаете все вопросы. И если в конце этой недели ты не захочешь уйти ко мне — значит, не захочешь никогда. А если поймешь, что там тебе точно делать нечего, — тогда мы всегда будем вместе. Но я настаиваю — слышишь? — на этом сроке.

Катя, не ожидавшая от него такой рассудительности, смотрела на него не отрываясь. На миг его речи чем-то напомнили ей речи отца — такие же размеренные, внушительные, и так же, как и тогда, все в этих словах казалось ей истиной. «Откуда это в нем взялось? — подумала она, глядя на Диму. — Или это всегда было, но я не замечала? Да, он знает меня с пятого класса, а вот я его совсем не знаю, так мне теперь начинает казаться…» И она кивнула:

— Ладно. Ты придумал правильный вариант. Я пока поживу там. В конце концов, я не воровка, чтобы убегать ночью. А неделя многое прояснит, хотя и так, кажется, все ясно.

— Ну, это как знать! — улыбнулся Дима и резко поднялся на ноги. — А теперь — собираемся. Можем опоздать.

Игорь позвонил ей на работу. Разумеется, его голос в трубке она узнала не сразу, потому представилась: «Турагентство „Острова“». Его звонок был против всяких правил — никогда он не звонил ей сюда. Никогда — вспомнила она, хотя знал этот телефон, когда еще не знал ничего другого. О Диме он узнал позже, после того как она проработала здесь полгода и как-то не смогла вырваться от Димы и переночевала у него. Но так или иначе, теперь она очень удивилась.

— Как, это ты? — тихо переспросила она. — Можешь подождать две минуты?

Перед ней сидел клиент — пожилой мужчина в легкой рубашке типа «сафари», загорелый до красноты, опытный путешественник по виду. Он хотел уехать на Багамы и посетить между делом Майами. Программа его не интересовала — интересовала только цена. Игорь согласился подождать, и она положила трубку на кипу бумаг.

— Тысяча девятьсот долларов, — сказала она мужчине. — Будет круиз на «Ройал Карибеан».

— Семь дней? — уточнил тот. Он разглядывал Катю, и она всей кожей чувствовала его явный мужской интерес. — А, простите за любопытство, где вы сами отдыхаете?

— Везде… — мило улыбнулась она и положила руку на проспект Карибских островов. — Но в основном предпочитаю страны с умеренным климатом.

— Отчего же?

— Не знаю. Люблю все в меру.

Такие расспросы со стороны одиноких клиентов мужского пола ей были не внове. Она всегда их поддерживала — обычно подобные разговоры начинались, когда клиент уже решался взять тур.

— Все в меру? — Он вдруг усмехнулся, глядя на нее. — По вас не скажешь.

— Что вы имеете в виду? — удивилась она. Украдкой осмотрела свой костюм, подумала, не выдает ли что-то ее лицо, — в это утро ее переполняли самые противоречивые чувства. Противоречивые и все же скорее приятные. — Ну что ж… Вы будете брать тур?

— Обязательно, — кивнул он. Но не вставал, не уходил, продолжал рассматривать ее, денег тоже не доставал, и она уже начинала соображать, как бы ей побыстрее с ним разделаться. Трубка лежала рядом, и ей подумалось, что Игорь слышит весь этот разговор.

— Вы заплатите сейчас? — осведомилась она, сменив дружеский тон на более деловой. — Если сейчас, то мы отправим вас в конце недели. Если завтра — уже на следующей неделе.

— Сегодня после обеда, — сказал он. — Я завезу вам деньги. Я здесь рядом…

— Ну и хорошо.

Она не стала уточнять, где это он рядом, и улыбнулась ему, давая понять, что разговор окончен. Он ушел неохотно и у двери еще раз оглянулся и посмотрел на нее. «Произвела впечатление, — подумала Катя. — На такой работе я сто раз могла подцепить себе крутого любовника. Смешно, что ни я, ни Зина в этом уже не нуждаемся». Она взяла трубку и спросила:

— Ты еще здесь?

— Да, — отозвался он, помолчав, сказал: — Катя, прости меня за вчерашнее. Я вел себя слишком резко. Этого не надо было.

«Ну вот, он на попятную, — расстроилась она. — Стоит подумать, что он способен на большее, чем просто терпеть мои выходки, как опять начинается по новой… Но если я соглашусь ему подыгрывать, эта история никогда не кончится. Хватит!» А вслух сказала:

— Нет, ты вел себя совершенно правильно. Все было как надо. Ты прав, что отказался.

— Нет… — сказал он очень тихо, она не расслышала и попросила повторить. — Нет, нет, неправильно!

«И опять получается, что его топчу, — подумала она. — Виновата я, а извиняется он. Но так всегда и было».

— Ты приедешь домой? — спросил он, не дождавшись от нее ответа.

«Так вот чего он боится, — поняла Катя. — Неужели я ему еще нужна?»

— Да, приеду, — спокойно ответила она. — Тогда и поговорим обо всем. Как у тебя? Получше?

— Ты о чем?

— О простуде. Лучше себя чувствуешь или нет? Может, вызовешь врача?

— Нет, не требуется… Катя, тебе много раз звонили.

— А… — протянула она. — Наверное, мать Иры. Я вчера долго говорила с ней.

«Знает, что я ночевала не там или нет? — соображала она. — Если звонила мать Иры, то знает. Та наверняка сказала что-то такое, отчего он все понял. Ну и пусть. Падающего толкни!»

— Может быть, и мать Иры, — согласился он. — Женщина, во всяком случае. И еще мужчина.

— Кто? — удивилась она.

— Назвался Тимуром.

— Тимур… — Она некоторое время перебирала своих знакомых, пытаясь вспомнить хоть одного Тимура, но почему-то не могла этого сделать. — Странно, но у меня нет ни одного знакомого Тимура. Не перепутал ничего?

— Нет, его зовут Тимур. Он просил позвать тебя, по-моему, он тебя знает.

Она вдруг вспомнила.

— Ну конечно, муж Лики! — воскликнула она. — Где была моя голова? Я же вчера была у них и видела его. Но почему звонит он? Я с ним и сказала-то всего пару слов за всю жизнь. Может, что-то просил передать? С Ликой что-нибудь?

Ей вспомнилось состояние подруги в тот миг, когда она ушла из их квартиры. «Истерический припадок, — пыталась догадаться она. — А потом, вполне возможно — попытка самоубийства! На Лику это было бы очень похоже… И он звонит мне, потому что я вчера была там, думает, наверное, что я могу чем-то ее успокоить… Ну, мужики!»

— Он просил меня позвонить туда? — спросила она. — Ничего больше не сказал?

— Да, просил, чтобы ты ему позвонила, и поскорее. Я не понял, зачем ему это понадобилось. Но просил позвонить срочно, очень срочно.

«Ну вот, я была права. Лика что-то отколола, и он теперь кусает локти, — вздохнула Катя. — Жалко девку, и что это у нас такая невезуха с мужиками… А я еще ей про Иру расскажу, она вообще упадет духом… Или, наоборот, поднимется — часто чужое несчастье радует других. Даже незлых людей. Смотрите, мол, у некоторых еще хуже, чем у меня…» И это будет тоже похоже на Лику.

— Ладно, я ему позвоню, — сказала она. — Больше ничего?

— Телефон звонил еще раз, но я был в ванной, — виновато сказал он, и она как будто увидела перед собой его глаза — те глаза, которые она когда-то любила. — Не успел подойти, как он замолчал.

— Когда это было?

— Часов в десять утра.

Катя посмотрела на часы. Стрелка приближалась к часу пополудни, и ей подумалось, что скоро она опять увидит того мужчину в рубашке «сафари». «Он сказал, что придет после обеда. Или не придет, бывают и такие, которым просто надо потрепаться, — подумала она. — Хотя как раз он на такого типа не похож… Что ж, увидим».

— Ладно, — сказала она мужу. — Я позвоню Тимуру, по-моему, с Ликой что-то неладное делается… Хотя тебе все равно, конечно.

— Я виноват… — повторил он снова очень тихо. — Мне вовсе не все равно, просто чувствовал я себя ужасно. Иру жалко, поверь мне. Я ведь ее хорошо помню.

— Да, ее жалко, а еще жальче ребенка. — Катя сглотнула неизвестно откуда взявшийся комок в горле. — Хотя что, ты его не видел, мальчику всего три года, понимаешь? Матушка у Иры вроде особа стервозная, хотя и убита несчастьем. Но можно понять, что за человек. Понимаешь, ребенок ведь останется у нее на шее, а она и так считает, что он родился зря.

— Зря?

— Ни от кого, — пояснила Катя, хотя всю эту историю Игорь знал, как знали все знакомые Иры. — И она, мне кажется, собралась его вечно попрекать этим…

— Ужасно, — тихо сказал он, и она снова попросила его повторить, она не расслышала. Но он сказал, что это не важно, и повесил трубку.

Катя тут же набрала номер Лики. Отозвался мужчина.

— Тимур? — спросила она, поймав себя на том, что очень волнуется.

— Нет, кто его спрашивает? — тут же переспросили ее.

«Что за дела? — удивилась она. — Звоню Лике, но, чтобы поговорить с ней, мне нужно поговорить с ее мужем, а чтобы поговорить с ее мужем, мне нужно поговорить еще с кем-то и сказать, кто я такая…» Ответила она несколько раздраженно:

— Тимур звонил мне и просил позвонить ему. И я звоню. Он дома или мне позвонить позже?

— Вы — Екатерина Фомина?

— Как? — оторопела она.

Мужчина, говоривший с ней, назвал ее девичью фамилию, по мужу она была Булавина. «Чертовщина какая-то… — растерянно подумала она. — Что-то тут нечисто… И откуда он знает мою старую фамилию?» Но она тем не менее подтвердила, что да, она и есть Екатерина Фомина. Мужчина сказал:

— Передаю трубку.

И теперь с ней говорил Тимур. Голос звучал как-то странно: сдавленно и потерянно.

— Катя? Вы вчера были у нас…

— Ну да, была! — Она вконец рассердилась из-за этих недомолвок и непонятных расспросов. — И что из этого следует? Тимур, объясните мне! С кем я говорила?

— Со следователем.

— С кем?

— Здесь следователь, — повторил Тимур. — Лику вчера убили.

— Как?! Как?! — Кате казалось, что она кричит, но тут же она поняла, что не производит ни звука, — только открывает и закрывает рот. Крик не прорывался наружу, такого с ней еще не случалось. Ноги дрожали, и она подумала, что если бы стояла сейчас, то наверняка упала бы в обморок.

Тимур продолжал:

— Катя, вам надо приехать. С вами хотят поговорить. О ней.

— Да… Да… — Она наконец совладала со своим голосом и смогла несколько привести мысли в порядок. — Я тоже хочу кое о чем поговорить со следователем. Вам известно, Тимур, что позавчера вечером убили Иру Ардашеву? Нашу подругу?

«Надо теперь говорить — мою подругу, — поправила она себя. — „Нас“ теперь не осталось. Есть только я, и это моих двух подруг убили одну за другой… Впрочем, есть еще Лена. Она знает обо всем этом?»

— Я приеду немедленно! — сказала она. — Сейчас же! Меня подождут?

— Да, это они просили меня позвонить вам. Я и сам хотел вчера вечером… Нашел телефон в ее старой записной книжке…

«И поэтому я оказалась Фоминой, — сообразила Катя. — На „Ф“, Лика когда-то записала меня на „Ф“. Все ясно».

— Я буду через час, если удастся, — сказала она и положила трубку. Димы в агентстве не было. Некому было выкрикнуть все, что она узнала. «Он бы отвез меня, он бы не отказал, — подумалось ей, когда она торопливо швыряла в сумку необходимые вещи — деньги, расческу, записную книжку. — Он бы довез меня, и мы бы во всем разобрались… Нет, ни в чем я не разберусь, кому, кому все это понадобилось? Еще и Лика! Лика…»

В квартиру Лики и ее мужа она попала только к двум часам. Одну электричку на Ярославском вокзале упустила, и пришлось ждать еще минут десять, пока придет другая. За это время она едва не сошла с ума — кружила по платформе, бралась за голову, проверяя, горячий лоб или нет. Ее сильно знобило, и ей казалось, что она заболела. Поезд до Мытищ шел, как ей показалось, целый час. Сквозь грязное стекло вагона она видела бегущие мимо трубы, бетонные платформы, зелень вдоль дороги и все время говорила себе: «Подожди, это еще не конец света, все разъяснится», а другой голос, принадлежавший неизвестно кому, отвечал: «Нет, уже никогда не разъяснится. Никогда не станет ясно, как можно убить двух женщин, двух матерей, оставить сиротами двух детей. Этого тебе никогда не понять». И уже когда она вышла из вагона, узнала этот голос. Это был голос ее отца.

Следователь оказался мужчиной лет тридцати пяти. Его лицо она не разглядывала, хотя всегда любила смотреть в лица людям, с которыми ей вот-вот придется общаться. Это была своеобразная лотерея — угадай, что это за человек, угадай и — как правило — ошибись. Но тут ей было не до лотерей. Кроме следователя, в квартире находился милиционер в форме — совсем молодой — и Тимур. Он был в спортивных штанах, в грязной белой майке с арабской надписью. Небрит, глаза красные, опухшие — слезы или бессонная ночь? Разгром казался еще более ужасающим, — видимо, в квартире что-то искали.

— Это я, — сказала Катя, — говорила с вами по телефону.

Она обращалась только к следователю. Он кивнул ей, представился и попросил пройти вместе с ним в ту самую комнату, где она вчера говорила с Ликой. Это было единственное место в доме, где можно было на что-то сесть. Ни Тимур, ни милиционер за ними не пошли.

Катя машинально опустилась в то самое кресло, где сидела вчера. Дрожь прошла, но ей все еще было очень холодно, хотя день выдался совсем жаркий. Тем не менее у нее на шее и на груди, открытой вырезом пиджака, выступила испарина, и ей подумалось, что следователь это видит и думает, что она очень волнуется.

— Я веду это дело, — сказал он. — С вами надо было поговорить уже насчет Ардашевой, но события развиваются слишком быстро. Мы будем говорить сразу о двух женщинах. Вы готовы?

— Я готова, — сказала Катя и сглотнула слюну. — Скажите, как это случилось? С Ликой, про Иру я уже знаю. Ее мать вчера…

— Да, она нам об этом сообщила, — сказал следователь. — Вы туда приезжали. Она вам рассказала, как погибла Ардашева?

— Да. Ее задушили в подъезде, — ответила Катя. — Не ограбили и не изнасиловали. Верно?

— Да. Но с Салаховой случай несколько иной.

— Ее не задушили?

— Задушили, и предположительно тем же самым платком. Характер удушения точно такой же, как в первом случае. Сходится очень многое — она не была ограблена, видимых причин для убийства никто не знает. Но ее изнасиловали.

— Как?.. — растерянно спросила Катя. — Вы думаете, тот же самый убийца…

— Тот же почерк, — жестко сказал следователь. — С нее сняли одну часть туалета…

— Да, да… — Катя закивала. — Мне сказала мать Иры… Значит, это все же маньяк…

— Ну вот, вы и сами это поняли… Разрешите курить?

Он достал из кармана сигареты и предложил сперва Кате. Она отказалась и некоторое время смотрела на то, как он выпускает дым и щурится. Потом подала голос:

— Вы можете предположить, почему убийца выбрал именно их?

— А вы? — ответил он вопросом на вопрос. — Как вы сами думаете?

— Не могу понять. Они никому не сделали ничего дурного… Во всяком случае, за Лику я ручаюсь.

— Почему именно за нее? А за Ардашеву — нет?

— Потому что… — Катя мучительно искала нужные слова. — Потому что Ира Ардашева, знаете, была таким человеком…

— Каким?

— Довольно жестким, могла сказать как отбрить, могла напрямую заявить, что она о тебе думает… Не выбирала слов, когда волновалась и хотела высказаться. Конечно, это причина недостаточная, чтобы ее убить… Да и убил, видимо, какой-то маньяк, а среди ее знакомых такого… — Она осеклась, и следователь немедленно ее подбодрил:

— Продолжайте. Я не буду вам мешать. Говорите все, что хотите, все, что придет на ум. Почему вы остановились?

— Потому что я, в сущности, общалась с ней не много и ничего не знала о ее знакомых… — медленно сказала она. — И кроме, того, как можно заподозрить маньяка в твоем знакомом? Конечно, пока он не набросит тебе платок на шею… Вы как думаете, это кто-то со стороны или все же кто-то из ее окружения?

— Окружение у Ардашевой было слишком большое, — вздохнул следователь. — Работа к тому обязывала. Мы могли бы, конечно, искать всех, кого она стригла, с кем иногда виделась. Но это отнимет очень много времени. А этот человек, кто бы он ни был, не дает нам такой форы. Второе убийство произошло на другой же день.

— Вы думаете, это один и тот же человек? — спросила Катя. — Он убил их специально? То есть я хочу сказать, специально убил именно их?

— А почему вы так думаете?

— Нет, это вы думаете! — поправила его Катя. — Чтобы что-то думать, надо что-то знать, а я не знаю ничего. Вы нашли что-то общее в его поведении? — Поймав его взгляд, она пояснила: — Не удивляйтесь, что я так говорю. Когда-то я начинала работать как журналистка, и осталась привычка задавать подобные вопросы.

— Да, нашли что-то общее… — медленно проговорил он. — Трусики с обеих женщин были срезаны, притом что колготки не были сняты до конца.

— И я так подумала! — воскликнула Катя. — Ее мать, то есть мать Иры, рассказала мне, в каком положении нашли ее дочь, и я сразу поняла, что трусики были срезаны. Иначе он не мог бы их снять.

— Вы верно догадались. Он воспользовался в обоих случаях одними и теми же тупыми ножницами. Очень спешил и потому оставил на обоих трупах царапины. В характерных местах… — Он показал на своем бедре где. — И это для нас все равно что визитная карточка, скажем. Ну, как если бы воспользовались одним и тем же оружием.

— Ясно, — кивнула Катя. — Да, в таком случае можно утверждать, что это один и тот же человек… Но есть ведь одна разница…

— Изнасилование? Действительно, тут расхождение. Но пока мы ничего не можем установить. Почему в первом случае он ограничился подобной фетишистской кражей, а во втором ему понадобилось еще и это… Но такое тоже бывает.

— Да, конечно… — Катя сгорбилась и сложила руки на коленях. — А скажите, почему он выбрал именно этих женщин? Они жили в разных районах, работали в разных местах, редко встречались… Случайно?

— Эту версию мы исключили. Он действовал избирательно, и это неприятней всего. В первом случае он знал, на что шел, — выкрутил лампочки в подъезде. Во втором — дожидался, когда Салахова выйдет с работы; она ушла последней, значит, он приметил ее и дожидался, когда она выйдет. В любом случае первое убийство было совершено не случайно. Насчет второго можно спорить, но есть один момент, который исключает случайность и тут.

Он как-то особенно пристально посмотрел на Катю, и ей вдруг стало не по себе от этого взгляда.

— Что же это за момент? — спросила она, чтобы прервать это разглядывание.

— Тот момент, что обе женщины, как вы сказали, совершенно разные, живущие в разных районах и прочее, тем не менее связаны одной особенностью. Они обе учились в одном классе одной школы и вместе ее закончили. Я прав?

Катя пожала плечами и не нашлась что ответить.

— Ведь и вы учились с ними? — продолжал следователь. — Вы все — школьные подруги?

— Да… — пробормотала она наконец. — Но что это, по-вашему, значит? Что он почему-то решил убить всех бывших выпускниц из одного класса? Тогда он должен как минимум быть нашим знакомым…

— И к сожалению, именно это мы и предполагаем, — сказал следователь, вздохнув. — Есть у нас еще одно подозрение.

Катя ждала, когда он скажет ей, что же это за подозрение, но вместо этого он закурил новую сигарету, а окурок прежней раздавил в пепельнице. Он молчал, и она не выдержала:

— Вы мне ничего не сказали!

— Разве? — словно опомнился он. — А вы-то сами ни о чем не думаете?

— Как я могу о чем-то думать?.. — Катя начинала испытывать раздражение. Сперва следователь ей понравился, особенно понравилось то, как он с ней разговаривал — просто, доверительно, без занудных вопросов. Она не думала, что с ней будут говорить именно так. Но его молчание не нравилось ей все больше. — Вы начали что-то говорить и не закончили… И вот я жду.

— Так что ж… — вздохнул он. — Видите ли, пока именно тот факт, что обе женщины учились в одной школе, является для нас основным связующим звеном в этом деле. Именно поэтому я веду оба дела сразу — оба убийства. Я предполагаю, что они относятся к одному делу. А вы…

— Что — я?

— Вы ведь тоже учились с ними. И у меня есть подозрение, правда, еще неясное…

Катя вдруг поняла, а поняв, внезапно вспыхнула:

— Вы думаете, что он и меня убьет?

— Не думаю, что убьет, вернее, думаю, что теперь ему будет труднее это сделать, ведь вы знаете о смерти ваших подруг. Но есть такая мысль. Не знаю почему, но есть. Может, потому, что за исключением одной школы женщин этих ничто не связывало.

— Но послушайте… — Катя рассмеялась, и смех этот ей не понравился — он получился визгливым, неестественным. Она заставила себя замолчать и спустя минуту сказала: — Но это просто нелепо. Кому это нужно?

— Это мы и пытаемся понять. — Он сменил доверительный тон на деловой: — И вы нам должны помочь.

— Нет, вы действительно думаете, что теперь он захочет убить меня? Меня? — Катя не находила слов от волнения. — Но почему именно меня?! Почему?! Ведь если вы решили, что он убивает моих одноклассниц, точнее, не моих одноклассниц, я тут ни при чем, я не являюсь точкой отсчета… Просто учениц одного класса. Так ведь нас же было двадцать шесть человек! Вычесть парней — останется меньше половины, человек двенадцать — одиннадцать, у нас в классе почему-то было больше мальчишек, чем девчонок, хотя чаще бывает наоборот. И почему вы думаете, что он захочет убить именно меня?

— Вас или кого-то другого, — сказал он. — Вам будет легче, если это случится?

— О чем вы говорите?.. Но все же вы сказали — убить меня! Я хочу знать — почему?! Вы что же, располагаете какими-то фактами?

— Никакими, — устало сказал он, и она только сейчас заметила его глаза: с такими же покрасневшими веками, как у Тимура. Он провел бессонную ночь. — Никакими особенными фактами мы не располагаем, только теми, что вы виделись с обеими жертвами именно в день их гибели. Это верно?

— Да, тут вы правы… — Она задумалась. — И о чем это говорит?

— Ни о чем. Но вы можете вспомнить что-то, в отличие от других ваших одноклассниц.

— А, так вы потому решили, что я паду следующей жертвой, что я была дружна с обеими… — Она осеклась, чуть не сказав «жертвами», как он, но в конце концов не сказала ничего. — Да, мы дружили со школы, иногда виделись, пожалуй, тут вы правы. Это нас как-то объединяет. Для вас это важно?

— Важно все.

«Где я это слышала? — подумала Катя. — Важно все. И мы были подругами, верно. Мы учились вместе, мы поддерживали отношения. Наша неразлучная четверка — Катя, Лика, Ира, Лена… Лена! Она-то, надеюсь, жива?!» И она немедленно задала этот вопрос. Реакция следователя была молниеносной.

— Лена? Ничего о ней не знаю. Кто это?

— Ну как же… Наша подруга. — Катя оживилась. — Мы дружили вчетвером, понимаете? Держались немного особняком, ну, как обычно бывает в школе… Тесные компании. Я, Ира, Лика и она. Если уж вы решили искать среди ближайших подруг убитых новые жертвы, то это будем мы: я и Лена. Вот я вас и спрашиваю.

— У вас есть ее координаты?

— Телефон. — Катя достала записную книжку и продиктовала следователю телефон Лены Напалковой. — Прошу вас, позвоните ей сейчас! А то и вправду что-нибудь случится!

— Подождите меня тут.

Он вышел из комнаты и отсутствовал несколько минут. Катя за это время успела о многом подумать и в конце концов пришла к одному выводу: случайности в этом деле быть не могло, тут следователь был прав. Могло быть что угодно, но не случайность. «Маньяк обычно действует в своем любимом районе или убивает женщин, как-то отвечающих его личному вкусу, то есть достаточно однотипных, чем-то похожих. Но чем могли быть похожи Ира с Ликой? Ничего у них не было общего, кроме того, что мы учились вместе и после не теряли друг друга из виду. И все же он выследил их, подстерег, убил и обошелся с ними почти одинаково, если не считать того, что Лику изнасиловали… Лика, несчастная Лика… Что будет с ее сыном? Тимуру он не нужен… А сын Ирки? Кому теперь нужен он? Кому вообще нужны чужие дети? Все охают и ахают: ах, сиротки! Но стараются держаться от чужих сирот подальше, чтобы не навлечь на себя расходы и проблемы… И теперь судьба этих детей сложится совсем иначе, чем в том случае, если бы их матери остались живы… У меня детей нет, никто не осиротеет. Да что это я?! — оборвала она сама себя. — Что за мысли? Осиротеет! Да разве меня убьют? Разве смогут? Разве захотят?! Кому я сделала зло?» И тут же она поймала себя на мысли: «Сделала, и даже очень сделала». Но думать об этом сейчас не было смысла, иначе это увело бы ее слишком далеко.

Следователь вернулся и, встретив ее взгляд, покачал головой:

— Ее нет дома, она на работе. Я говорил с ее сестрой.

— С Наташей?

— Да, ее зовут Наталья. Она моложе своей сестры?

— Да, у них большая разница, во всяком случае, вместе они не учились, — вздохнула Катя. — Так что ее из числа будущих жертв можете исключить. Но с Леной все в порядке?

— Да. Она должна вернуться через час. Тогда я поговорю с ней самой. Я предупредил сестру, чтобы она, в случае если та позвонит, велела ей немедленно возвращаться домой и быть осторожной.

— А мне? Мне тоже надо быть осторожной?

— А как вы думаете? — Следователь потер лицо рукой и снова уселся напротив Кати. — Я вам прямо скажу, что такие дела ненавижу. Больше всего.

— Ненавидите разговаривать с будущими жертвами? — уточнила Катя. — Или ненавидите маньяков? Вам случалось уже заниматься подобными делами?

— Это моя специальность.

— Тогда вы ненавидите свою специальность, — вздохнула она. — Что ж, бывает…

Следователь никак не прокомментировал ее замечание, а предложил ей ответить на несколько вопросов. Сам он закурил новую сигарету и снова предложил Кате пачку. «Рассеянный следователь, не запомнил, что я не курю, — подумала она. — Нам, девочкам из 10 „А“, крупно повезло. Маньяк, которого ловит рассеянный, невыспавшийся следователь».

А он тем временем задавал вопросы:

— Когда вы виделись в последний раз с Ардашевой?

— Позавчера, пятого мая. Я у нее стриглась. Я всегда стригусь у нее.

— Вас не было в списке, который мы у нее нашли.

— В списке?

— В списке, куда она вносила желающих подстричься у нее в тот день. По записи.

— А, ничего удивительного, она меня никогда не вносит… — начала было Катя, а закончила, после запинки, куда тише: — Не вносила. Стригла без очереди. Как старую знакомую.

— О чем вы говорили?

— Не помню. Ни о чем.

— Как так? — Он поднял на нее усталые глаза, перестав чиркать ручкой в блокноте. — Прошу вас вспомнить. Вы сами понимаете, что это важно. Ну, например, не говорила ли она, что у нее неприятности? Что кто-то ее преследует, что она встретила недавно старого знакомого и тому подобное?

— Вот как раз ничего подобного, — возразила Катя. — Надо знать Иру. Она никогда не жаловалась ни на что. На личные дела тем более, была сильной личностью, так все и считали, еще со школы.

— Прекрасно, но о чем-то вы все же говорили? Никогда не поверю, чтобы парикмахер стриг кого-то молча, особенно своего знакомого.

— Ну, о чем-то, не более… Она говорила, что хотела бы отдохнуть в этом году где-нибудь за рубежом, спрашивала меня, где дешевле и лучше. Я рекомендовала ей Словакию. Я работаю в турагентстве, — пояснила она следователю. — Со мной консультируются многие мои знакомые.

— Прекрасно. Что-нибудь еще? Какие-нибудь имена называла? Может, кто-то назначил ей встречу и она торопилась вас постричь и уйти?

— И снова нет. Я повторяю, не было сказано ничего особенного, вообще ничего, что запомнилось бы. Она просто болтала ни о чем. Говорила, что мне надо остричься покороче, чем обычно.

— Почему?

— Ну, это надо было спрашивать у нее… — вздохнула Катя. — Я осталась недовольна результатом. Во всяком случае, я привыкла к чему-то другому. Я всегда стриглась у Иры и не ожидала ничего радикально нового. Пожалуй, вот единственная необычная подробность нашей встречи — моя стрижка. Я чуть не заплакала, увидев, что она мне настригла. Будто назло.

— Будто или все же назло? — Следователь внимательно смотрел на нее. — Вы поссорились с Ардашевой? В тот день или до этого?

— Никогда, — отчеканила Катя. — Во-первых, мы редко виделись, чаще всего именно когда я стриглась, а потому у нас никогда не возникало серьезных разногласий. Если и были, то какие-то бабские пустяки, вроде несходства вкусов в одежде или еще в чем-то.

— Но все же вы считаете, что в тот день она была настроена несколько необычно?

— Постригла она меня необычно, а настроена была самым обычным образом, — пояснила Катя. — Нет, ничего необычного не было. Я бы заметила.

— Хорошо. — Он провел у себя в блокноте горизонтальную черту. Катя это отметила по движению ручки. — Теперь расскажите, что вам известно про жизнь вашей подруги.

— Обычная жизнь. Не тема для разговора… — Катя пожала плечами. — Работа и сын.

— Она одна воспитывала ребенка?

— Да. Отца никто не знал.

— То есть они не были в разводе или в ссоре? Его просто не знали? Так я понял?

— Не так. Ира, конечно, знала отца. Она не из тех, кто может родить от случайной встречи. Я уверена, что она потерпела какую-то личную катастрофу. После этого она замкнулась еще больше, хотя и прежде общительностью не отличалась.

— Когда это случилось?

— Что именно?

— Катастрофа.

— Тогда же, когда она забеременела. Ее нельзя было узнать. «Не подходи — убьет», как линия высокого напряжения. Потом она стала потише, но все равно что-то в ней перегорело. Наверное, она надеялась на семью. А вышло иначе.

— Еще что-нибудь можете добавить? Ее старые приятели? Друзья, сожители? Знаете кого-нибудь?

— Никого.

— Но что-нибудь слышали о них? От нее самой или от подруг? Как я понял, вы вчетвером дружили очень тесно.

— И это нас погубит… — пробормотала Катя.

— Что вы говорите?

— Ничего, глупости. Странно, что кому-то помешали мои подруги и могу помешать я сама. Надо быть настоящим маньяком, чтобы додуматься до такого. Вы действительно уверены, что это может быть кто-то из наших знакомых?

— Не важно, в чем я уверен. Пока об этом рано говорить. Что ж, раз вы больше ничего не можете рассказать об Ардашевой, перейдем к вашей второй подруге.

Катя машинально оглянулась на дверь. Он перехватил ее взгляд и спросил:

— Какие отношения были у Салаховой с мужем?

— Плохие… — Катя не сразу решилась сказать это, но все же сказала. В таком деле она боялась скрывать или вуалировать что-либо. Она прекрасно понимала, что это может обернуться чем-то серьезным. — Она мне пожаловалась на его неверность.

— Вчера?

— Во время нашего вчерашнего разговора. Я к ней заехала по ее просьбе, хотя в общем-то встретились мы чисто случайно, спонтанно.

— Почему — случайно?

— У меня оказалось дело в этом районе, по работе. И вышло так, что Лика про это узнала и просила меня зайти, поговорить.

— Значит, вчера она была расстроена, возбуждена? В отличие от Ардашевой?

— Да, — твердо сказала Катя. — Она сперва вела себя обычно, шутила, смеялась, потом вдруг стала плакать и сказала, что муж ей неверен. Она боялась распада семьи. Это уже второй ее брак.

— Ребенок, как я понял, у нее от первого брака?

— Да, но Тимур его усыновил, она мне рассказывала.

— Скажите… — начал он, но она по его глазам догадалась, что услышит, и перебила его:

— Послушайте, я в это не верю. Это не Тимур. Он мог ей изменять, но я никогда не поверю, что он убил ее только затем, чтобы избавиться от надоевшей жены. Для этого существует развод. Кроме того, зачем тогда связывать эти два убийства? Ведь Иру он убил бы вообще зря.

— Насчет развода не соглашусь, бывают разные ситуации… — Следователь почему-то улыбнулся. — А вот насчет ее мужа вы меня несколько опередили. Я вовсе не хотел сказать, что это он.

— Но вы подозреваете именно его?

— Не можем исключить такую возможность, хотя я лично в это не верю. Но то, во что я верю и во что не верю, никого не касается. Во всяком случае, к следствию мою веру не приобщишь. Нужны факты, а факт тот, что Салахова ссорилась с мужем вчера, и весь коллектив ее мастерской знал это. Она жаловалась подругам весь день, пока они не разошлись. Когда же она сама решила уйти, кто-то убил ее на обратной дороге к дому.

— Ясно, — хмуро сказала Катя. — Но не в подъезде?

— Нет.

— Он ведет себя не совсем так же, как в первый раз, верно? — заметила она. — Это характерно для маньяка или нет?

— Его поведение прежде всего характерно для человека, который тщательно обдумал эти два нападения. Он убил обеих женщин в тех местах и в такое время, когда ему никто не мог помешать. Та дорога, по которой шла Салахова домой, в это время совершенно безлюдна, и можно быть уверенным, что никто не помешает сделать задуманное.

— Для этого надо следить, для этого надо всех нас знать, — пробормотала Катя. — Да, вы правы, это кто-то из наших знакомых. Или из знакомых Лики и Иры — общих знакомых, с которыми я знакома не была. Если это так, то мне ничто не угрожает, верно?

— Я хотел бы, чтобы это было так. И все же вспомните, не говорила ли она, что чего-то или кого-то боится? Может, упоминала кого-то?

— Нет, ничего подобного. Жаловалась на личные проблемы, больше ничего… Переживала, что муж не успеет сделать ремонт до ее отпуска, они вместе собрались ехать в Эмираты.

— Значит, отношения все же были достаточно прочными, если они задумали совместную поездку?

— Спросите у Тимура… — вздохнула Катя. — Кто его знает? Может, ему просто были нужны лишние руки, чтобы тащить сумки с товаром… Впрочем, я несправедлива. Простите меня.

— Да не за что мне вас прощать. — Четвертая сигарета задымилась в его руке, и Катя подумала, что он устал так, что вряд ли что-то запомнит из того, что она ему сообщила. — Скажите лучше, можете ли вы составить мне список ваших общих знакомых? Пока я имею в виду всех, подчеркиваю, всех ваших знакомых. Я не требую, чтобы вы сделали это сию минуту, знаю, что это невозможно. Но я прошу вас посвятить этому сегодняшний день. Вечером я заеду к вам и заберу результаты. Договорились?

— Конечно. — Следователь снова стал нравиться ей. Молодой, усталый, приятное лицо. Образ грубого мента — расхожий стереотип — значительно побледнел после этой встречи. — Я напишу сегодня на работе. И знаете что? Вы попросите Лену, чтобы она сделала то же самое. Я могу кого-то забыть. Она тоже журналистка… — Катя замялась. — Впрочем, я напрасно говорю «тоже», ведь я давно занимаюсь не своим делом. У нее хорошая память, и она вам поможет лучше, чем я.

— Вы мне очень помогли. И я прошу вас, будьте в эти дни особенно осторожны. Никаких поездок в чужих машинах, подчеркиваю, никаких. Никого не зовите в гости и сами никуда не ходите. Старайтесь везде появляться вдвоем с человеком, которому вы доверяете, хотя мне и страшно советовать вам это.

— Потому что именно этот человек может оказаться тем самым? — уточнила Катя. — Тогда мне лучше всего соблюдать целибат.

— Что?! — удивился следователь.

— Обет безбрачия у католических священников, — мило улыбнулась Катя. — Ни с кем вообще не общаться. А вы лучше дайте мне охрану.

— Сам бы вас охранял, да не могу. — Тут он тоже улыбнулся, предлагая оценить шутку. — И приставить к вам кого-то тоже. Прошу быть бдительной, и тогда, надеюсь, вы обойдетесь и без охраны. Женщины погибли именно потому, что не соблюдали простейших правил осторожности, которые теперь станете соблюдать вы.

— И Лена?

— И она.

— И все мои одноклассницы? Все те девчонки, которые учились в нашей школе в выпускных классах? А то и во всех?

— Вашу иронию я ценю, — сказал он довольно грустно. — Но для меня она означает только огромный объем потенциальных жертв. Мне надо сузить этот круг, этим я и буду заниматься. Помогите мне! Я говорил с вами не так, как требуют правила форменного допроса, потому что вы для меня не обыкновенный свидетель. Вы, если даже вам это не по душе, потенциальная жертва, да, да, не качайте головой. И я не хочу, чтобы потенциальная энергия перешла в кинетическую.

— Всегда была не в ладах с физикой, но на этот раз я вас поняла. — Катя поднялась и взяла сумочку. — Всегда лучше учиться на жизненных примерах… Вот моя визитка, тут мой домашний адрес и телефон, а вот рабочие… И простите, ради Бога, но не могли бы вы повторить, как вас зовут? Я думала о другом, когда вы представлялись.

— Неудивительно. А зовут меня Василий Андреевич Былицкий. Вот мой телефон.

— Домашний?

Он улыбнулся и покачал головой.

На работу Катя попала в половине пятого. Она могла бы приехать туда и раньше, но у нее сейчас не было сил возвращаться, разговаривать с Димой и с Зиной, рассказывать им про эти убийства (или не рассказывать?). Диме рассказать, Зина обойдется — таково было ее решение. Целый час она бродила по улицам, останавливалась перед витринами, не видя того, что было за ними, сидела где-то на лавочке у фонтана и отшила парочку уличных приставал, которые пытались к ней обратиться. Все это время она обдумывала рекомендацию следователя быть осторожной, очень осторожной.

«Я буду очень осторожна, но как это совместить с моей жизнью? — думала она. — Возможно, маньяк сейчас следит за мной, ведь я одна, меня некому защитить.

Он торопится, почему он торопится, как будто что-то гонит его? Что-то или кто-то? Но что толку думать, что и кто, для этого надо знать, кто он такой. Кто он такой…»

Она поехала в агентство и уселась за свой стол. Дима отсутствовал, и она была этому рада. Зина болтала в своей комнатушке по телефону со своим другом или с кем-то еще, не имеет значения. Для Кати сейчас ничего не имело значения, кроме этих двух убийств. Она взяла чистый лист бумаги, ручку, пожелала мысленно, чтобы никто не захотел никуда ехать и не отвлек ее, и углубилась в составление списка. Дело шло туговато — кого включать, а кого нет? Если включать всех, не хватит бумаги, не хватит милиционеров, чтобы найти всех, кого она запишет; если подойти к делу избирательно, записать только тех людей, с которыми общались все четыре подруги, среди них может не оказаться убийцы. «А почему четыре подруги? — спросила она у себя и погрызла кончик ручки, совсем как в школе. — Четыре танкиста и собака. Четыре мушкетера. Нас было четверо, и вот уже двое. Никто не воскреснет, как бывает в замечательных фильмах, от которых сходишь с ума в детстве. И надо быть внимательной, очень внимательной…»

Она написала несколько фамилий и снова задумалась. «Лика. Лика. Он снял ее трусики. Будут искать мужчину, который снял трусики с двух женщин. Первые белые, кружевные, с красным бантиком, привередливость Иры облегчила следствию задачу. Раз он маньяк, то добровольно со своим трофеем не расстанется, будет его беречь, будет выделывать с ним свои мерзкие штуки, знаю я какие. Но Лика никому не облегчила задачи. Она могла носить что угодно, а могла не носить ничего. Что искать — непонятно. Но что-то на ней было надето, иначе почему он расцарапал ей бедра ножницами? Что?» И вдруг она поняла, что знает — что. Лика при встрече была в короткой, очень короткой юбке-стрейч. Когда она села в кресло напротив Кати, юбка задралась, Лика перекинула ногу за ногу, и в краткий миг трусики мелькнули перед глазами Кати, она еще подумала, что Лика, как всегда, очень развязно себя ведет. «Их цвет? Серые? Нет, с какой стати серые… Белые? Только не белые. Кажется, сиреневые, да, скорее сиреневые, сильно застиранные… Или серовато-сиреневые. Что-то дешевое, разумеется. Я уверена, что это так?» Она сказала себе: «Да, я уверена, я не ошибусь, если надо что-то вспомнить, я обязательно вспомню, отец всегда говорил, что память у меня фотографическая, даже спустя долгое время я могу вспомнить что угодно. Он говорил — это драгоценное свойство. Он сам был такой. Помнил все, ничего не забывал. Я в него, и хоть этим я могу немного гордиться. Маньяк еще не знает, с кем связался. Он ничего не знает, а я уже кое-что знаю. Будь уверен, голубчик, когда ты станешь убивать меня, я отвечу тебе чем-то получше, чем твой паршивый платок и твои говенные ножницы, которые ты даже не успел наточить! Я ничего не боюсь, у меня нет детей, ничего у меня нет, ты, гадина!» Она записала рядом со списком знакомых: «Лика — сиреневые трусики». И задумалась снова, уже надолго. К ней заглянула Зина:

— Привет! Что-то ты зачастила бегать в рабочее время? Опять к клиенту?

— Ну да… — мрачно ответила Катя. Она перевернула листок и недобро посмотрела на Зину. — А что? Меня кто-то искал? — Она вдруг вспомнила мужчину в рубашке «сафари». — Ко мне приходил такой тип, вроде как прямо из Африки? — осведомилась она.

— Негр, что ли? — поразилась та.

— Белый, то есть красный. Мужик лет пятидесяти. Он хотел на Багамы.

— Значит, перехотел, — покачала головой Зина. — Никого краснокожего не было. Сплошная белокожая Москва. А что? Обещал деньги принести?

Катя кивнула.

— Известный треп. — Мне вот тоже пообещали занести деньги, да не пришли. До сих пор жду. День какой-то неудачный. Не клиенты, а сплошные трепачи.

— День? Да… — рассеянно отозвалась Катя. — Но все же странно, что он не пришел. Я не думала, что он из таких.

Глава 5

К вечеру этого дня список знакомых был готов. Дома дело пошло быстрее — Катя достала выпускной альбом своего класса и просто переписала оттуда все фамилии учеников 10 «А». Призадумалась и добавила туда фамилии учителей. «Писать — так всех!» Учеников параллельных классов она пока решила не переписывать, а в случае нужды просто отдать альбом следователю — пусть разбирается сам. Со знакомыми после школы пошло труднее. Катя долго думала, кто же может представлять интерес. «Мои сокурсники с журфака МГУ? Но разве они знали моих подруг? Впрочем, Лену знали, но она-то пока жива… Мои преподаватели из университета? Сотрудники редакции, где я первое время работала? Чушь. Они-то знали только меня…» Ей пришло в голову, что, в сущности, совсем немного людей знали после школы ее подруг. «Мой муж, конечно, знал их всех. Моя мама, ее что, тоже вносить? Отец… Он всегда интересовался, с кем я дружу. Но его вносить бессмысленно. Кто еще? Кто? Тимур, муж Лики? Меня и Иру он, может быть, видел иногда, но Лену — никогда и ни в каком случае. Они с Ликой не общались. Но Лена жива. Дело, возможно, не в ней, а только в Ире и Лике. Маньяк? Маньяк, который знал только их двоих и хотел убить только их? Иначе получается, этот человек должен быть всеведущ, знать про всех нас все, а этого никто не знает, кроме наших родственников и одноклассников… Если бы располагать большими сведениями, чем я сейчас…»

Ей вдруг подумалось — для того, чтобы располагать такими сведениями, необходимо убийство еще кого-то. «Тогда можно уже знать, чей это был знакомый: только Ирин и Ликин или наш общий… Но это слишком дорогая цена…» Она поморщилась. «Вот будет здорово, если убьют именно тебя, и как раз ты послужишь такой зацепкой для следствия, но ты сама уже ничего не узнаешь. Вот и не говори глупостей!» Она сердито отложила в сторону ручку и сложила исписанные листки. Ей захотелось, чтобы позвонил следователь, — поговорить с ним. Потом ей самой захотелось кому-нибудь позвонить. Мужа не было дома, хотя было уже десять часов. «Взял себе за правило приходить поздно, — подумала она. — Ну ничего. Может, он тоже ищет себе кого-нибудь, а мне только врет, что ему никто не нужен. Так пусть ищет! Недолго нам жить вместе. Пора решать».

Дима вез ее домой, но она настаивала на том, чтобы он не поднимался с ней, как ему хотелось.

— Ты в жутком состоянии! — утверждал он, глядя на нее. — Через пару часиков тебе понадобится помощь, я уверен, что у тебя начнется истерика! Ну как мне сказать тебе, чтобы ты не принимала все это близко к сердцу?! Я ведь сам их знал. Черт, это просто ужасно. Ужасно. Следователь ничего определенного не сказал?

— Ничего… — качала она головой. — Просил составить список наших общих знакомых. Он думает, что маньяк из их числа.

— Почему?

— А ты не понимаешь почему? Как, по-твоему, велика вероятность того, что двух таких разных женщин, как Ира и Лика, живущих в разных районах, убьет совершенно случайно один и тот же маньяк. Сам подумай!

— Но это может быть просто случайность. Разве нет?

— Нет! — твердо отвечала Катя. — Пойми, он все про них знал! Где живут, где работают, когда возвращаются с работы, на каком этаже живут… И это были не случайные убийства, а спланированные заранее… А почерк у него своеобразный…

И она рассказала Диме про почерк маньяка. Тот призадумался и поехал медленнее. Сзади просигналила другая машина, и Катя положила ему руку на плечо.

— Не расстраивайся… — сказала она, неизвестно почему. Уж очень у него был растерянный вид. — Его найдут. Следователь — специалист по этому делу, он сказал, что занимается всегда маньяками. Он обязательно его найдет. Может, ты тоже составишь список наших общих знакомых? Ну, для перевыполнения плана? Я, кстати, тебя уже внесла.

Он очнулся. Сзади просигналили еще раз, и он прибавил ходу. Говорил отрывисто, как всегда, когда волновался:

— Пойми, я боюсь за тебя! Если он убил их не случайно, тогда и ты…

Она кивнула и хмуро посмотрела в окно.

— Да, можешь не продолжать, — проговорила она, не глядя в его сторону. — Мне самой ужасно неприятно чувствовать себя будущей жертвой. Но следователь сказал мне то же самое, что ты сейчас. Если их убили, то и мне это грозит. Это я еще в состоянии понять. Но вот чего я понять не могу — кому, зачем все это понадобилось?! Ты себе представляешь более безобидное существо, чем Лика?

— Лика? — Он сунул в рот сигарету и закурил. — Ну, Лика отличалась весьма своеобразным характером, ее вполне могла пристукнуть чья-то жена. Помнишь, в школе она отбила парня у Матвеевой?

— Матвеевой Людки? — вспомнила Катя. — Ну да, как же! Это было просто нагло… Матвеева хотела выцарапать ей глаза. Но ты не забывай, что Лика была изнасилована. Это что, тоже сделала чья-то несчастная жена?

— Да, прокол, — согласился он. — А что скажешь про Ирину? Тоже безобидное существо?

— Нет, так я не скажу, даже если мне скажут, что о мертвых либо ничего, либо хорошо… — согласилась Катя. — Я и следователю сказала, что Ира была весьма языкаста, могла спокойно нажить себе парочку смертельных врагов только потому, что любила высказаться на чужой счет. Но разве за это убивают?

— Разве нет?

— Да нет же, за это могут сделать мелкую гадость, отплатить той же монетой, насплетничать, наврать про тебя за твоей спиной, настроить против тебя близкого человека, но убить… Пойми, это шаг очень серьезный, если человек решился на это — значит, она ему чем-то очень крупно досадила… Или была опасна, но в это я не поверю! Какие уж такие страшные тайны могли быть у Иры, чтобы ее могли за них убить?!

— Опять тупик! — в сердцах сказал он.

— Ты прав, тупик, — вздохнула она. — Совершенно ничего не ясно… Но это кто-то из наших знакомых, тут я не сомневаюсь.

— Я тоже, — мрачно сказал он. — Послушай, список я могу составить, но туда попадут только школьные знакомые. Ты ведь тоже их туда запишешь?

— Обязательно, всех. Ну и ничего, что будут два одинаковых списка… Отдадим следователю оба. Я вот думаю, может, они и тебя будут допрашивать?

— Пусть допрашивают, сколько хотят, только бы нашли его скорей. Ты в опасности, если следователь прав. Я себе голову сломал, думая, как тебя защитить. Если бы ты жила у меня…

— Нет! — решительно сказала Катя. — Только не сейчас! Понимаешь сам, если выяснится, что я ушла от мужа и живу сейчас с тобой, мне обязательно зададут массу вопросов на наш счет. Зачем мне это надо?! Следствие следствием, но всем объяснять, почему я не могу жить с Игорем! С меня довольно подобных объяснений!

— Как все это мерзко…

— Мерзее некуда, ты прав. Мне надо пожить там до окончания следствия, так я думаю.

— Но там ты не будешь в безопасности!

— Почему? — удивилась Катя. — Мне сказали: не возвращаться домой поздно, не садиться в чужие машины, не ходить в гости и не звать гостей к себе. Этого, по-моему, совершенно достаточно, чтобы быть в безопасности! И не все ли равно, где я буду соблюдать эти правила! Кстати, сейчас я грубо нарушаю одно из них!

— Ты что?!

— Еду с тобой в машине, вот что! — вздохнула Катя. — Как мне объяснить следователю, что ты мне не чужой? И надо ли это ему объяснять? По его логике, я должна разъезжать с мужем.

— Ясно… Да, ты права. Нам не стоит афишировать наши отношения, — уныло протянул он. — Но как ты собираешься возвращаться домой раньше? Народ скоро пойдет потоком, надо будет сидеть до вечера.

— Народу все равно, и мне тоже, — сказала Катя. — Честно говоря, я никого не боюсь. Можешь себе представить, что я не думаю, что маньяк убьет меня? Я знаю, что меня убивать не за что!

— Может быть, они тоже так думали…

— Послушай, в такие дебри я уже не могу углубляться. И так перед глазами стоят их дети — вот что самое ужасное!

Игорь вернулся только к половине двенадцатого. Катя забыла следить за временем — так глубоко ушла в свои мысли, забыла вообще, что мужа до сих пор нет дома. Из задумчивости ее вывел только голос Игоря, который заглянул к ней в комнату.

— А, это ты! — воскликнула она, резко вздрогнув. — Напугал! Ты еще не знаешь, что случилось?

— Что еще случилось?

Он нерешительно вошел и присел в кресло. Катя обратила внимание на то, что вид у него был совершенно вымотанный и усталый. Под глазами — черные круги, руки дрожали. Она даже не сразу заговорила, рассматривая его и все больше удивляясь его состоянию. «Болен, что ли, до сих пор не полегчало? — раздумывала она. — Что с ним творится? Можно подумать, что это его хотят убить… А может, так и есть. Много ли я знаю о нем, о его делах на рынке? Вдруг что-то случилось?»

— У тебя все в порядке? — спросила она наконец. — Неприятности?

— Небольшие, — ответил он, отводя глаза. — Но это не важно. А что у тебя случилось?

— У меня пока ничего, но вот случилось с Ликой…

И она рассказала ему все — все, что узнала об Ире и о Лике. Он устало покачал головой:

— Ужасно. И ты думаешь, что тебе что-то грозит?

— Так думает следователь. — Ей стало обидно, что он воспринял эти новости не слишком эмоционально. «Ему как будто все равно! — подумала она. — Да ему и вправду все равно, как ни поверни. Вот уж защитник!» А вслух сказала: — Следователь велел мне составить список наших общих знакомых. То есть знакомых Иры, Лики и Лены. Пока мы под подозрением. То есть подозревают, что мы все — жертвы! Я внесла в список тебя, будь готов к вопросам следствия.

— Меня? — Он едва ворочал языком. — Зачем меня? Это обязательно?

— Обязательно, — холодно сказала она. — Убийца — наш общий знакомый. Надеюсь, это ясно из того, что я рассказала?

— Мне — неясно.

— Ну, это только тебе неясно, все остальные только так и думают! — Катя заставила себя говорить спокойнее, хотя равнодушие Игоря раздражало ее невероятно. — Подумай сам на досуге над этим делом и убедишься, что это именно так. Ты ведь знал Иру и Лику?

— Иру — да, помню, а вот Лика…

— Ну, не притворяйся, что не знал ее! — воскликнула она. — Лику забыть нельзя, один раз ее увидев. Она ведь бывала у меня на днях рождения. Рыжая, густо накрашена. Ты ее знал.

— Господи, может, и знал… Мало у меня было других проблем! — Он тоже, похоже, начинал раздражаться. — Твои подруги меня мало волновали!

— О, не сомневаюсь! И все же ты знал их! И не говори, что не помнишь Лену!

— Кто такая Лена?

«Да он разозлился! — поняла она. — Вместо сочувствия он злится. Представляю себе, как он станет разговаривать со следователем! Никого не знал, ничего не помнит! Прекрасный свидетель. Можно убить на глазах у такого, а он даже не заметит. И этот человек — тот самый, которому я, по логике вещей, должна больше всех доверять?!»

— Лена, — объяснила она, — моя подруга, мы учились в МГУ на одном факультете. Прошу не забывать этого, ведь ты ее прекрасно помнишь! Ну такая маленькая полная брюнетка!

— А, помню… — протянул он. — Такая симпатичная?

— Ну слава Богу! Так вот, предполагается, что ее и меня тоже захотят убить! Пока что убили двух наших подруг. Ведь мы дружили вчетвером.

— Но пока ведь ее не убили?

— Что за вопрос — пока нет! Разве надо, чтобы ее тоже убили, чтобы ты загорелся интересом к этому делу?

— Нет, ее смерти я бы не хотел, — ответил он. — Очень душевная, милая девушка. Кажется, у нее дочка есть? Они у нас были?

— Ну да, есть дочка. Но и у Иры был сын, и у Лики тоже. И из них двоих хотя бы Лика была душевной. Хотя ты и говоришь, что не помнишь ее совсем.

— Да, да, конечно… — Он поднялся с кресла. — Прости, я совсем лыка не вяжу. Можно, я пойду спать? Целый день мотался по рынкам, пока сдал…

— Скажи… — Она смотрела ему в спину, когда он шел к двери. — Ты вот заметил, что не хотел бы смерти Лены. Нашел ее симпатичной. А вот моей смерти ты хотел бы? Только честно?

— Ты с ума сошла! — раздалось из коридора. — Конечно нет.

Она посидела еще немного в одиночестве, покусывая губу и глядя в стену. Перед ней на стене возникали картинки из далекого прошлого. Вот четыре девчонки в школьной форме сидят на сломанной скамейке среди цветущей черемухи. Месяц май, выпускной класс. Сквозь кусты виднеется спортивная площадка, по которой носятся пятиклассники, гоняют футбольный мяч. Они орут, бьют по мячу, поднимают столбы пыли. Девчонки морщатся, хотя от пыли их надежно защищает духовитая черемуха. Ирка курит, часто затягиваясь болгарской сигаретой. Ее русые волосы (тогда еще не обесцвеченные до снежной белизны) свободно падают на плечи. Другая школьница, рыжеволосая, похожая на остроносую лисичку, щурится в зеркальце, подводя свои глаза (тоже какие-то лисьи), то и дело облизывая языком черный карандаш. Одновременно она что-то рассказывает подругам, что-то, наверное, очень увлекательное и в то же время немного стыдное, потому что Кате неловко ее слушать. Лена, полненькая, смешливая, снимает очки (она очень близорука), кладет их в карман и, сразу изменившись в лице, как все близорукие люди без очков, тянет к себе цветущую ветку черемухи. Она долго нюхает ее, улыбается, и Кате кажется, что она сейчас мыслями далеко-далеко от них. Потом она резко отпускает ветку, и черемуха осыпает девчонок маленькими белыми лепестками. Лена смеется. Сама Катя сидит не на лавочке, а на широком низком пеньке, у ног своих подруг. У них выдался свободный урок — математичка заболела. Через полчаса будет урок французского. Катя — лучшая по французскому, и приходится держать марку. Шорох ее обязательно вызовет отвечать, — и важно не осрамиться. Она достает из сумки учебник и раскрывает его на нужной странице. Сосредоточиться трудно — мешают крики на площадке, запах черемухи и голос Лики. «Матвеева сама виновата! — говорит Лика, засовывая в сумку зеркальце и карандаш. — Что она разъелась, как корова! Кто на нее такую посмотрит? Конечно, он клюнул на меня». Лика говорит так, совсем не думая о полненькой Лене. Лена беспомощно смотрит куда-то своими близорукими глазами. Кате становится неловко за подругу, но она ничего не говорит ей. За кустами видна девчонка из их класса. Новенькая, потому с ней никто не дружит. Какой смысл знакомиться как следует, если через полгода даже не вспомнишь, что она была?

Девчонку зовут, кажется, Оля. Да, Оля, и Оля проходит мимо, уткнувшись в учебник французского языка. Лика быстро оборачивается, замечает Олю и говорит подругам что-то в том роде, что Оля — круглая идиотка, хотя и лезет в отличницы, по ее мнению, она доносчица и вообще Лика ее ненавидит. Оля выслуживается перед Шорохом, хочет «пять» в аттестате, хотя на «тройку» не знает. Шорох — это учитель французского, он совсем молодой, только после института. С виду настоящий француз — обходительный, галантный, обожает красивых девочек. Лика находит, что он просто прелесть и вылитый Жерар Филип. Катя такого сходства не замечает. Шорох есть Шорох — немножко сальный, капельку пошловатый, любит пококетничать с ученицами. На самом деле он — Шахов Владимир Иванович, но когда он говорит что-то, то как будто шуршит — тихо-тихо, вкрадчиво, еле слышно.

Восьмое мая был день рабочий, но в редакции с самого утра начали отмечать грядущий праздник. Главный редактор делал вид, что этого не замечает. Он сперва сидел у себя, потом уехал в типографию и обещал вернуться к трем часам — к столу. Но стол действовал с самого утра, с начала рабочего дня, и вокруг этого стола сидели одни женщины.

— С ума сойти, журнал у нас женский, а редактор — мужик! — говорила одна, пожилая, иссохшая, в малиновой шелковой блузке. — Это же глупо. Верно, девочки?

Девочки согласились, что верно, глянули на прикрытую дверь и выпили. Пили вино «Монастырская изба», крепкие напитки ждали их впереди, когда вернется редактор и они окончательно усядутся за стол. Выпив, многие закурили, откинулись на спинки стульев, кое-кто расстегнул пуговицу на блузке и сказал, что очень жарко, настоящее лето. В это время зазвонил телефон.

— Лена, тебя!

Маленькая смуглая женщина встала из-за стола и взяла трубку.

— Я слушаю! — сказала она. — Кто? Как, это ты, Катюша…

— Да, — ответила Катя. — Представь, это я. Мне надо было позвонить тебе еще вчера, да что-то я поздно пришла в себя. Ну что? Ты все уже знаешь?

— Да, конечно… — Лена говорила негромко, потому что понимала, что к ее разговору прислушиваются все женщины, собравшиеся за столом. Все они уже были в курсе дела, все утро разговоров было только об этих двух убийствах. — Вчера вечером мне позвонили. Я должна была раньше прийти домой, но задержалась и поздно все узнала. Это ужасно.

— Ужасно, — эхом откликнулась Катя. — А как ты?

— Ты спрашиваешь в том смысле, жива я еще или уже нет? — спросила Лена. — Пока жива, хотя прийти в себя не могу. Хотелось бы поговорить с тобой. Увидеться.

— Конечно, я хочу того же. Ты скоро освободишься?

— Как тебе сказать… В принципе я свободна весь день, тут у нас небольшая пьянка, которая очень скоро перейдет в большую. Но я честно тебе скажу, что мне не до пьянок сейчас. Думаю, что и тебе тоже… Ты мне звонишь из дому?

— С работы. У нас как раз никакой пьянки нет, условия не позволяют. Но время у меня есть. Послушай, может быть, мы встретимся сейчас? Или вечером…

— Нет, вечером я буду сидеть дома, — вздохнула Лена. — Так мне приказали.

— Да и мне тоже. Скоро станем совсем невыездными. Так, может быть, сейчас? Белый день, и он…

Кто «он», женщины поняли обе, и развивать эту тему им не захотелось.

— Хорошо. Я думаю, сейчас я смогу уехать, — сказала Лена, — где увидимся?

— Давай, по старой памяти, в «Революции», — предложила Катя. «Революцией» они называли кафе в здании Музей Революции на Тверской, и когда-то они с Леной бывали там вместе.

— Хорошо, — поняла та. — Сейчас половина первого, я смогу быть там в час. А ты?

— И я смогу. Давай, буду тебя ждать.

Лена повесила трубку и взяла сумочку и пиджак, висевший на спинке стула, женщины встретили ее движение дружным неодобрительным гулом:

— Куда ты собралась? Только сели!

— Девочки, простите, но меня ждут по делу, — сказала она. — Я вернусь часа через полтора.

— Это из-за убийств? — поинтересовался кто-то. — Милиция?

— Не милиция, но из-за убийств. Мне надо идти. — Она накинула пиджак, причесалась перед зеркалом, протерла очки и вышла.

Катя сидела за угловым столиком в кафе Музея Революции. Голова у нее болела, и на душе было скверно. Ночь прошла без сна, и теперь ей казалось, что она вот-вот ткнется носом в свою чашку кофе и отключится. Дима позвонил ей утром домой и предупредил, что заехать не сможет: возникли непредвиденные сложности с его новым другом — японцем и он должен срочно с ним увидеться. «Прости, — сказал он. — Мне страшно тебя отпускать одну, но, может быть, ты поймаешь машину?» — «С ума сошел, — сказала ему Катя. — А в машине будет сидеть убийца?! Лучше я пешком пойду…» Мужа об одолжении она просить не хотела — он крепко спал, да и к тому же ей хорошо запомнился его отказ отвезти ее к Ирине. Добиралась она городским транспортом и метро и постоянно ловила себя на том, что оглядывается, ищет знакомые лица в текущей вокруг нее толпе, чувствует на себе чей-то пристальный взгляд. И теперь она была совершенно измотана этим новым чувством подозрительности. «Если так пойдет и дальше, — сказала она себе, помешивая ложечкой кофе, — мне придется ложиться в психиатрическую больницу. Начну подозревать собственного мужа!» В это время перед ней возник голубой пиджак, она подняла голову и узнала Лену.

— Слава Богу! — сказала Катя неизвестно почему и вдруг поняла, что сейчас заплачет. Лена быстро сняла очки, наклонилась, и подруги расцеловались.

— У тебя усталый вид, — сказала Лена, вглядываясь в нее. — Это из-за нашей истории?

— Да. И вообще, личные неприятности… — неожиданно призналась Катя. — Не знаю, что делать и к кому прислониться. Но это вопрос второй. Возьми себе что-нибудь и садись.

Лена заказала себе кофе, взяла бутерброд с сыром и пирожное.

— Потолстеть не боюсь, потому что всегда была толстой, — улыбнулась она, ставя все это на столик и усаживаясь. — А ты все такая же красавица.

— Перестань! Я бы на твоем месте не стала комплексовать из-за веса, — вздохнула Катя. — Помнишь, мы проводили опрос: сколько процентов мужчин предпочитают пухленьких женщин, а сколько — худых? И результат оказался не в мою пользу. Впрочем, это глупости. Расскажи сперва, как ты? Как с мужем?

— С мужем? — удивилась Лена. — Знаешь, наверное, он относится как раз к тем процентам, которые предпочитают пухленьких. С ним все прекрасно.

— Значит, ты исключение, — сказала Катя и тут же пожалела об этих словах. «Получается, что я пришла сюда в который раз рассказать одну и ту же историю. Нашла время, нечего сказать!»

Лена поняла и вздохнула.

— Значит, у вас с Игорем не наладилось, — медленно проговорила она. — Жаль. А я надеялась, что все будет хорошо.

— Уже ничего никогда не будет хорошо. Мы слишком много знаем друг о друге такого, с чем жить нельзя. Нет, не думай ничего про Игоря. — Катя перехватила взгляд подруги. — Он болен и вряд ли интересуется кем-то. Ничего не изменилось, и ничего уже не изменится. А если изменится, то я уже об этом не узнаю. Знаешь, сейчас я, как никогда, близка к тому, чтобы уйти.

— Дима? — проницательно спросила Лена, и Катя кивнула. — Вы все еще вместе?

— Если это можно назвать «вместе», — подтвердила Катя. — Впрочем, что мы об этом? Я рада, что у тебя все хорошо. Тебе одной повезло из нас четверых.

— Повезло нам двоим, — поправила ее Лена. — Мы то живы.

У Кати внезапно задергалось веко левого глаза. «Я не могу больше слышать об этом, но мне еще долго придется только об этом и слышать, — подумала она. — Что-то быстро я сдала. Впрочем, все происходит очень быстро. Слишком быстро». Она полезла в сумку и достала свой список.

— Вот, взгляни, — протянула она Лене листки. — Тебе ведь тоже велели составить такой? Это все наши общие знакомые.

Лена в ответ достала несколько листков из своей сумочки и дала их Кате. Женщины углубились в чтение.

— Все ясно, — сказала Катя несколько минут спустя. — Мы с тобой пошли по одному и тому же пути. Ты тоже вчера смотрела наш альбом?

— А что мне было делать? Что, у тебя все то же самое, что у меня?

— Ну, за исключением моего мужа. Можно было записать еще наших университетских знакомых, но они ведь не знали ни Лику, ни Иру. А убили-то именно их.

— Верно, верно… — вздохнула Лена. — И в результате вышло одно и то же. Ты записала какого-то Тимура Салахова. Я его не знаю.

— Муж Лики. Я тоже его едва знаю, понимаешь, все это выглядит бессмысленным. Все эти люди не могли убить их. Зачем? Я задаю себе только этот вопрос.

— Маньяк не будет спрашивать: «Зачем?», — возразила Лена. — Он просто будет убивать. Ему причина не нужна, или у него есть такая причина, какую нам с тобой ни за что не вычислить. В прошлом году у меня был материал про маньяка, который убивал женщин только потому, что на них были черные чулки со швом сзади. Это — причина?!

— Он убивал женщин, которые были знакомы друг с другом? — ответила вопросом на вопрос Катя.

— Нет. Случайные встречи — на улицах, в метро, где-то еще. Тогда он шел за ними и, улучив момент, убивал. Иногда мог следить за жертвой пару дней, пока не представится случай. Представь себе, одна женщина спаслась только потому, что во второй раз, когда он ее увидел, на ней были джинсы. Джинсы его разочаровали, он не захотел ее убивать. Он сам признался в этом.

— А наш убивает совершенно разных женщин! Ты можешь себе представить, что Лика и Ира одевались похоже?!

— Нет, Лика одевалась настолько… — Лена сделала в воздухе некий округлый жест. — Словом, это невозможно.

— Вот видишь… Есть большая разница между тем маньяком, о котором ты писала, и нашим. Нашему, кажется, все равно, во что одета жертва. Ты уже знаешь про трусики?

— Да. — Лена криво улыбнулась. — Сегодня я надела свои лучшие — черные кружевные. На случай, если его встречу.

— Шутки у тебя… — поморщилась Катя.

— Это не шутки, — серьезно сказала Лена. — Я говорю тебе об этом, чтобы ты могла кому-то подтвердить в случае чего. Это будет уликой.

— Ты с ума сошла?! Какая улика?! Ты что, собралась умирать?!

— Не кричи.

Лена оглянулась по сторонам, но в кафе было почти пусто. Только в другом углу за столиком сидел одинокий мужчина и пил коньяк. На них он не смотрел — уткнулся в «Вечернюю Москву».

— Не кричи и послушай меня, дело это очень серьезное. Кричать тут ни к чему. Ты думала о том, что он может все это время за нами следить?

— Думала. — Катя судорожно придвинулась к подруге. — Я все время… Да что об этом!

— Что?

— Понимаешь, я сегодня весь день чувствую на себе чей-то взгляд. Это нервы? Или ты думаешь, это действительно…

— Я не психолог, чтобы отличать нервы от действительности, — устало сказала Лена. — Я никакого взгляда на себе не чувствую, но это еще не значит, что он за мной не следит. Да и по логике это не сходится — раз он следит за тобой, или ты думаешь, что он следит за тобой, как он может следить за мной?

— А если он не один? — неожиданно спросила Катя. — Тогда что?

Лена изумленно посмотрела на нее и вдруг полезла в сумочку. Достала оттуда пачку «Салема», машинально протянула Кате, когда та отказалась, закурила сама. Ее глаза за стеклами очков казались больше, чем в действительности, казались изумленными и детскими.

— Ты сказала дельную вещь… — прошептала она, выдувая в сторону дым и оглядываясь. — Он может быть не один, верно? Ему трудновато следить за всеми нами в одиночку, ведь, насколько я поняла, он прекрасно был осведомлен о том, куда пошли Лика с Ирой, что они делали и во сколько возвращались домой. Он знал все, или нам кажется, что он знал все. Да, ты можешь быть права. Он мог быть не один. Но тогда это не маньяк.

— А его поведение не убеждает тебя в том, что это не маньяк? Он слишком выверяет каждый свой шаг. Для маньяка это свойственно? Это может быть присуще скорее матерому волку, уголовнику с опытом.

— Но он может оказаться именно таким типом и в то же время быть маньяком, — вздохнула Лена. — Послушай, когда ты встречаешься со следователем?

— Пока не знаю. У меня есть его телефон, у него есть все мои телефоны. Может быть, он уже сейчас звонит мне на работу, чтобы пригласить на встречу с моим списком. Но ничего, позвонит еще.

— А я встречаюсь с ним в половине третьего. Он еще вчера просил меня приехать в управление со списком.

— Вот бы и мне с тобой поехать, — помечтала Катя. — Мужик он толковый, с ним можно разговаривать нормально. На обычного милиционера не похож.

— А много ты их знаешь, обычных милиционеров? — спросила Лена. — Месяц назад к Наташке пристали на улице двое типов, зажали ее с двух сторон в тиски, не давали ни оглянуться, ни крикнуть. Вокруг было полно народу, и никто не обратил внимания на ее белое лицо. А она, бедная, дар речи потеряла. Они ей гадости говорили, один все щупал. И отбил ее от них такой вот обычный милиционер. Она его не звала, просто он подошел непонятно откуда и велел им убираться. И они исчезли. Она с тех пор обожает родную милицию.

— Я тоже буду ее обожать, когда она найдет этого гада, — мрачно сказала Катя. — Я согласна обожать следователя, но только пусть он ищет, скорее ищет! У меня уже нервы сдают. Осталось двое сирот.

— Да. Вот что меня пугает больше всего.

Лена достала из сумочки портмоне, открыла его и показала Кате фотографию. На ней были запечатлены члены семейства Лены: муж — высокий светловолосый парень с добродушным, несколько сонным лицом, она сама, улыбающаяся, снявшая в этот миг очки, ее сестра Наташа — девушка лет двадцати, в голубых тесных джинсах, и самое главное крохотное существо с круглой смуглой мордочкой и черными кудрями — дочка Лерка.

— Представь, что меня тут не будет, — сказала Лена. — Только представь себе.

— Не могу! — Катя накрыла фотографию ладонью, словно это могло уберечь изображенных на ней людей. — Не могу и не буду себе представлять, что ты можешь… Разве это в твоем духе — так паниковать. Следователь ясно сказал: мы будем в целости, если будем вести себя осторожно. Мы будем в целости. Послушай, прекрати такие разговоры, иначе я расплачусь! С самого утра глаза на мокром месте…

— Да, это мое малодушие… Но иногда я не могу быть веселой и спокойной, какой ты привыкла меня видеть. Иногда я просто наседка, которая сходит с ума, как подумает о будущем своей дочери. Понимаешь, глупая наседка, которая машет крыльями, кричит и не знает, что ей сделать, чтобы уберечь своего цыпленка. Тогда я очень слабая. Тогда я всего боюсь, понимаешь, маньяку этому могу кинуться в ножки, чтобы только он меня пощадил.

Катя закрыла лицо руками и просидела так несколько минут. Когда она снова посмотрела на Лену, та выглядела смущенной.

— Послушай, я виновата, что развела тут эту мерихлюндию, — тихо сказала та. — Но всю ночь об этом думала. Это ведь глупо. Со мной ничего не случится. Я знаю. Сергей заберет меня с работы сегодня и будет забирать до тех пор, пока маньяка не найдут. Я буду беречься. И Наташке наказала то же самое. Он будет забирать ее из университета.

— Ничего с тобой не случится, — повторила Катя. — Ничего с тобой не случится. Послушай, если ты поедешь к следователю, возьми и мой список. Вот здесь… вот… я записала цвет трусиков, которые были на Лике в тот день. Им будет легче искать.

— Ты знала цвет? — удивилась Лена.

— Да. Случайно увидела. Ты ведь помнишь, как Лика садилась в кресло. Ноги вверх! — И Катя невесело улыбнулась. — Списки наши, правда, не слишком отличаются, но ты все же возьми и мой. Там есть парочка людей, которых нет у тебя. Я боюсь, что эта информация дойдет до следователя только к вечеру. А ты увидишь его сейчас.

— Ладно, — сказала Лена, складывая листки в сумочку. — Надеюсь, нас не будут ругать за самоуправство. В конце концов, голова хорошо, а две — лучше. Тогда мне пора ехать. Давай я позвоню тебе, когда вернусь от него. Ты будешь на работе?

— Где же мне еще быть? Буду ждать твоего звонка. — Катя тоже закрыла сумочку и поднялась из-за стола. — Звони сразу, как освободишься. Передай ему привет.

— А больше ничего не надо от тебя передать?

— К сожалению, нечего мне передавать, кроме того, что я написала. А хотелось бы передать одну-единственную фамилию.

— Ладно… — Лена набросила на плечо ремешок сумочки. — Тогда я тебе позвоню, обязательно дождись моего звонка.

Подруги попрощались у дверей кафе. Катя пошла в магазин «Наташа» — сегодня утром она обнаружила, что у нее остались единственные целые светлые колготки, да и следовало купить на лето что-то потоньше. Лена отправилась в метро.

Она спустилась по эскалатору, проехала несколько станций по прямой, сделала пересадку и вышла наверх на той улице, которую ей указал следователь. Нашла нужное здание, дождалась пропуска, поднялась наверх. Наверху она пробыла около сорока минут. Спустившись, купила себе сигарет в близлежащем киоске, закурила, направилась к телефонной будке. Набрала номер редакции. Там было занято. Набрала его снова и снова прослушала частые гудки, оглядывая улицу. Мимо нее проходили десятки людей, но ни одного знакомого лица она не видела. Наконец на третий раз ей удалось дозвониться. Она сказала, что приедет сейчас же, спросила, пришел ли главный, услышала, что еще не пришел, и сказала, что это очень хорошо, потому что главный не любит, когда сотрудники уходят домой пораньше даже в те дни, когда работы нет и быть не может.

Она повесила трубку и пошла по направлению к метро. По дороге заскочила в парфюмерный магазин, купила запасные лезвия для «Жиллетта» мужа, Наташе — новую массажку для волос, Лерке — губку-уточку. Себе она купила глицериновое мыло красивого фиолетового цвета. Все это она уложила в свою объемистую сумку — сумку работающей женщины. Мелкие деньги, которые она по студенческой привычке носила в кармане пиджака, кончились, и она достала из кармана смятую сотенную бумажку, чтобы уложить ее в портмоне. Портмоне в сумке не было.

Лена похолодела, она отошла в сторону, к столу, где женщины перекладывали покупки, вытрясла все содержимое сумки на стол, пересмотрела его, осмотрела саму сумку — нет ли порезов. Сумка была цела, все было на месте, кроме портмоне. Лена сняла очки — так ей думалось лучше. В портмоне осталось сто пятьдесят тысяч с лишним, ключи от дома — она всегда носила их там, и самое главное — фотография.

«Где я вынимала его? — спросила она у себя. — В магазине? Я платила из кармана, сумка была закрыта, я открыла ее, только когда стала укладывать туда покупки. В редакции? Нет, оно у меня там было, я точно помню. У следователя? Не помню. Вынимала только бумажки. Кафе! — Она вспомнила, что показывала Кате фотографию своей семьи. — Конечно в кафе! Неужели я забыла положить его обратно в сумку? Забыла на столе? Или случайно смахнула его под стол?! Маша-растеряша! Сколько можно терять его! Удивительно, что до сих пор его тебе возвращали! Что теперь делать?! Деньги не огромные, но все же ощутимые. Ключи — вот это очень плохо. Ключи — это просто ужасно. Надо возвращаться. Случалось мне уже забывать в „Революции“ разные вещи, и всегда мне барменша возвращала. По-моему, она меня уже хорошо изучила по этому признаку. Можно быть уверенной: если уж я пришла в кафе — обязательно размякну, потеряю бдительность и что-нибудь еще потеряю. Черт, времени совсем нет. Приеду в редакцию после главного, а это ему не понравится. И так сокращения идут. Самодур! Царь Горох в бабьем царстве! Будь у нас редактором женщина, она бы лучше понимала, что иногда невозможно оставаться на работе до гудка. Невозможно и никому не нужно!»

Но делать было нечего — пришлось возвращаться. Проездной Лена тоже носила в кармане, так что средств к передвижению не потеряла. В кафе она была через полчаса.

— Ваше? — спросила барменша, протягивая ей что-то, обернутое в бумажку.

— Это что?

— Портмоне, — протянула барменша. — Ваше или не ваше? Вы тут сидели с подругой, я вас помню. Вы уронили?

Бумажка развернулась и приоткрыла коричневый кожаный бок. Лена радостно кивнула:

— Мое! А почему оно у вас в бумажке?

— Коньяком полили… — жалостливо сказала барменша. — Оно у вас под столиком валялось, посетители пришли, нашли, мне отдали. Наверное, кто-то на него рюмку вывернул. Бывает, что ж… Главное — вещь цела.

— Долго оно у вас валялось? — спросила Лена, брезгливо принимая портмоне из рук барменши.

— А не знаю… — вздохнула она. — Народ сейчас волной пошел, я времени не замечаю… Полный зал.

Действительно, час был самый горячий, в кафе набежали служащие из окрестных учреждений и студенты из расположенных рядом институтов. Хватало и сотрудников самого музея. Лена поблагодарила, приоткрыла портмоне, чтобы убедиться, что все на месте (все оказалось на месте), и вышла. В коридоре она думала было сунуть портмоне в сумку, но снова обратила внимание на его липкие от коньяка бока. Видимо, кто-то лишился всего напитка из своей рюмки.

«Как я его суну в сумку? — подумала она. — У меня там бумаги, все заляпаю. Руки какие липкие стали. И воняет. Надо его мокрым платочком вытереть. Хотя запах все равно останется».

Она пошла не к выходу из музея, а налево — туда, где по сторонам пустынного бетонного тамбура располагались туалеты. Туалеты были большие, как в кинотеатре. Большие и пустынные. Во всяком случае, в женском туалете никого, кроме Лены, не оказалось — только в одной кабинке кто-то возился и спускал воду.

Лена намочила носовой платок и принялась вытирать им портмоне. Вытирала она тщательно, осторожно, чтобы не заляпать деньги и фотографии. То и дело подносила портмоне к носу, чтобы определить — пахнет коньяком или уже нет. Когда убеждалась, что пахнет, продолжала свою работу.

Потом ей пришла в голову мысль вынуть из портмоне деньги, ключи и фотографию, а само портмоне просто завернуть в какую-нибудь бумажку и сунуть в сумку отдельно, чтобы дома отмыть в спокойной обстановке. Так она и сделала — деньги сунула в карман, ключи — в сумку, фотографию вынула и мимолетно в нее вгляделась. «Лерка похожа на меня, — подумала она. — Мои глаза, мое лицо, мои волосы…» Чтобы убедиться в этом сходстве, она глянула в зеркало над умывальником и вдруг увидела позади себя человека. Мужчину.

Сперва она ничего не подумала — не успела, потом вдруг поняла, что она этого человека знает, потом — что она не знает его и никогда не знала… Она вдруг перестала ощущать свое горло — на краткий миг. Потом она ощутила его снова, ощутила странную, переламывающую глотку боль, услышала, как ее каблуки скребут по бетонному полу, перед ней закачались стены, появилась исчерканная, высокая дверь кабинки, дверь распахнулась, и она увидела кафель, унитаз, похабную надпись на белой стене, там, где кончался кафель. Она видела все то же самое, и даже когда все кончилось, ее распахнутые беспомощные близорукие глаза все еще видели эту надпись.

Он дышал тяжело, но совершенно бесшумно. Его руки все еще поддерживали тяжелое тело женщины, он держал ее под мышками, не давая ей со стуком упасть на пол. В запертой кабинке было тесно, они едва поместились там вдвоем. Дверь была высокая и доходила до самого пола, и он не боялся, что его ноги — несомненно, мужские ноги — его брюки и ботинки увидит кто-то, вошедший в туалет, в женский туалет. Сумку женщины он бросил на пол. Она была раскрыта, туда же он бросил и широкий шелковый платок. Розовый платок. Времени у него было мало, но он боялся переменить положение, потому что чувствовал, что сейчас в туалет кто-то войдет. Так и случилось — послышался стук чьих-то каблуков, какая-то женщина, судя по походке — молодая, вошла в соседнюю кабинку. Он подождал, пока она выйдет, вымоет руки и исчезнет, и все время ждал, что его окликнут. Потом он понял, что это нелепо. Чтобы его никто не беспокоил, он сделал следующее — опустил женщину на стульчак унитаза в таком положении, что казалось, она уселась так сама, придерживая ее коленом, поднял с пола платок и ее сумку. Платок он сунул в карман, а сумку за ремешок повесил на угол дверцы так, чтобы всякому стало ясно — кабинка занята. «Так, кажется, они делают, чтобы к ним не лезли… — подумал он. — Кабинки запираются, это замечательно. У двух соседних запоры сломаны, но у моей — цел. Слава Богу, я ее занял, пока ждал ее. Она должна была прийти. Обязательно. Бумажник того требовал. Расчет был прекрасный. Черт, кто там еще?!»

Теперь совсем рядом раздались звонкие детские голоса — школьницы на экскурсии. Дверь его кабинки кто-то дернул снаружи, но, убедившись, что заперто, отошел. Девчонки ходили мягко, неслышно, они были в кроссовках или спортивных тапочках, и ему иногда казалось, что они везде, что они ходят своими тапочками у него в мозгу, который сейчас подавал сигналы тревоги. «Я здесь очень долго, — сказал он себе. — Надо снять с нее трусы. Когда они уйдут?!» Вдруг он понял, что напрасно таится, — будет куда лучше, если он будет возиться в кабинке, подавать признаки жизни.

Тогда он взялся за дело. Задрал женщине юбку, стянул с нее колготки, которые тут же лопнули, — его руки в тонких шелковых перчатках были слишком неловкими. Срезал с нее черные нарядные трусики и отправил в карман следом за платком. Ножницы он положил во внутренний карман куртки. Теперь в кабинке не осталось ничего, что принадлежало ему, — ничего, что могло его выдать.

Школьницы все еще шумели, выйти он не мог и поэтому волей-неволей должен был находиться здесь, смотреть на свою жертву. Во рту появился противный кислый вкус, он бесшумно развернул пакетик жевательной резинки, который всегда носил с собой в кармане, сунул одну плиточку в рот, стал усиленно жевать. Школьницы исчезли. Он взялся было за защелку, но тут уловил новый звук — кто-то наливал в ведро воду. «Уборщица! — похолодел он. — Стерва, что же она сейчас взялась мыть полы?! Середина дня! А если она захочет помыть и тут?!» Но тут же он приказал себе не паниковать — тем лучше, что уборщица вымоет пол сейчас, она не станет вытаскивать из кабины женщину, не найдет ее, как случилось бы, если бы он уже успел уйти. У него будет минут десять форы, пока кто-нибудь не откроет дверцу, на которой все еще будет висеть заградительный знак — ремешок сумочки.

Шарканье тряпки по полу приблизилось, теперь он слышал его под самой дверцей кабинки. Оно смолкло, и надтреснутый женский голос спросил: «Занято, что ли?»

Вместо ответа он раздраженно пошаркал по полу подошвами. Эта мысль пришла ему в голову тотчас — его голос, как бы он ни старался ответить потоньше, несомненно, не будет похож на голос женщины и вызовет подозрения у уборщицы.

Шарканье тряпки возобновилось. Теперь оно удалялось от кабинки. Уборщица вылила воду в унитаз самой дальней кабины и вышла, — видимо, мыть полы в мужском туалете. Тогда он смог выйти. Он молнией пролетел к двери, осторожно выглянул в коридор и вышел. Его никто не видел — в коридоре было пусто. Он быстро прошел мимо дверей кафе, откуда доносилась занозистая песня «Хэппинайшен», неторопливо прошел по тамбуру и оказался на улице. Только тут он понял, что перчатки снять забыл. Но на него по-прежнему никто не смотрел. Он живо содрал их и сунул в карман. Через минуту он совершенно скрылся в толпе.

Туалет пустовал недолго. Через пару минут туда вошла барменша. Она сполоснула руки под краном умывальника, посмотрела на мокрую цветную фотографию, которую кто-то, видимо школьницы, побывавшие тут перед приходом уборщицы, извлек из раковины и пришлепнул на кафельную стену. На фотографии были изображены две женщины, мужчина и ребенок — девочка лет трех. Лицо полноватой смуглой женщины показалось барменше знакомым, но она не спросила себя — почему. Вымыв руки, она отправилась к кабинкам — подтянуть колготки. Она знала, что из всех кабинок исправный замок только у одной — той самой, на дверце которой виднелся ремешок чьей-то черной сумки. Но, несмотря на то что замок был исправен, дверца все же немного приоткрылась. Барменша удивилась этому и почему-то спросила: «Занято?» Ей никто не ответил. Особой церемонностью она никогда не отличалась и потому еще немного приоткрыла дверь, чтобы погромче окликнуть засидевшуюся там посетительницу. Смотреть туда она не собиралась — хотела только окликнуть ее. Но все же кинула взгляд. То, что она там увидела, заставило ее завизжать тем тонким, пронзительным визгом, которым могут визжать только очень полные женщины. Она визжала потому, что в первый раз видела такое, потому, что женщина, криво сидевшая на стульчаке, была мертва, потому, что ее язык был высунут наружу и прикушен между белых ровных зубов, и еще потому, что эту женщину она теперь узнала, — это была та самая женщина с мокрой фотографии, которая висела на кафельной стене над умывальником. Как раз в тот миг, когда она закричала, фотография подсохла, отделилась от стены и, кружась, упала на пол лицевой стороной вниз.

Глава 6

А девятого мая был праздник. Но Катя его не заметила. Следователь — Василий Андреевич — позвонил ей поздно вечером и рассказал все. Это было накануне, восьмого мая. Катя была одна дома. Положив трубку, она сделала несколько шагов к своей комнате и внезапно перестала видеть коридор. Стены затянулись какой-то тошной дымкой и пропали. Очнулась она на полу. При падении она сильно ушибла бедро и поднялась поэтому с трудом. Поэтому и еще потому, что ее так и качало. Она добралась до своей комнаты, улеглась там на постель и пролежала несколько часов в темноте с открытыми глазами. Тем не менее она ничего не видела — комната, такая знакомая, родная, как будто находилась на другой планете. Катя была не здесь — она была в своем ужасе. То и дело перед ней вставало лицо Лены — но не той Лены, что сидела с ней в тот день в кафе, а той, что была на фотографии, которую она ей показала, — счастливое, улыбающееся лицо. Катя вглядывалась в это лицо, пыталась оживить его, заставить эти глаза посмотреть на нее, на Катю, заставить рассказать, что они видели в последний миг. Но лицо тут же исчезало, расплывалось, теперь у Лены были прозрачные голубые глаза, острый нос и узкие губы Лики, и тут же это лицо снова менялось — на нее смотрела Ира Ардашева, и смотрела почему-то с такой ненавистью, с какой никогда в жизни не смотрела. Откуда бралась эта ненависть — Катя понять не могла.

«Зачем, зачем… — проносилось у нее в голове. — Зачем он это делает, Господи, зачем?! Неужели он не понимает, что он делает?! Неужели он ничего не понимает…»

Игорь вернулся очень поздно. Катя не окликнула его, не вышла ему навстречу, ничего ему не сказала. У нее не было сил рассказывать кому-то эту историю. В тот вечер они так и не увидели друг друга.

Только к полудню следующего дня, девятого мая, Катя смогла заставить себя встать и умыться. Глаза опухли, хотя она не плакала. Все тело налилось свинцовой тяжестью. Она выпила жидкого чаю, ничего не съела, посмотрела на разрезанный магазинный торт, который стоял на кухне на столе. Этот торт напомнил ей о муже. Она прошла к нему в комнату.

Игорь лежал на диване и смотрел телевизор. Катя вошла, едва передвигая ноги, и он даже по звуку ее шагов почувствовал неладное и оглянулся. Лицо у него было испуганное.

— Что такое? — спросил он, вглядевшись в ее лицо. — Что случилось?

— Послушай… — Катя присела рядом с ним на диван. — Я хочу тебя предупредить…

— О чем? — Он окончательно испугался и сел тоже. — Я что, опять что-то натворил?

Она только махнула рукой:

— Нет, ничего ты не натворил, и думаю, что я тоже пока ничего не натворила. Но я хочу тебе сказать, что, когда меня убьют, отдай мои вещи маме, пусть она их продаст. Деньги у меня в шкатулке, ты знаешь где. Пусть она тоже возьмет их себе. А мебель я оставлю тебе.

— Что с тобой?! Ты в своем уме?!

Он даже подскочил, услышав ее слова.

— Я в своем уме, это просто мое завещание. Лену вчера тоже убили!

— Лену?!

— Да, ту самую девушку, которая тебе нравилась… Мы о ней говорили… Вчера, после того как мы с ней встретились в городе в кафе, он убил ее. Там же, в кафе. В туалете. В женском… — Горло у нее то и дело перехватывало, и говорила она с большим трудом. — У него хватило наглости подкараулить ее в женском туалете. Не побоялся, что на него обратят внимание. Ничего не побоялся. Задушил ее, как и остальных. Понимаешь, ведь мы с ней вышли из этого кафе вместе. Потом она туда вернулась, чтобы взять портмоне, — она его там забыла. Потом она пошла в туалет, и вот там-то он на нее напал. Я не понимаю! Я не понимаю, почему он знал, что она пойдет в туалет!

— Мистика… — пробормотал Игорь. — Он не мог это знать.

Катя наконец зарыдала. Он схватил ее руку и крепко, до боли, сжал, видимо забывшись. Пока она плакала, он смотрел на нее и только покачивал головой: «Ужасно, ужасно…» Он держал ее руку долго, и она почувствовала, что под конец его рука стала сильно дрожать. Тогда она отпустила ее и вытерла слезы.

— Это конец, — сказала она охрипшим, севшим голосом. — Это просто-напросто значит, что меня убьют тоже. Я не знаю за что, не знаю зачем, но я это хорошо понимаю. Следователь велел мне быть очень осторожной. Лене он велел то же самое, но это ее не уберегло. Разве она была неосторожна?! Пойти в туалет в кафе — даже это теперь неосторожно?! Значит, надо вообще засесть дома и не показывать носа на улицу…

— Он тебе так сказал? — подал голос Игорь.

— Кто?

— Следователь.

— А, следователь… Нет, он не мог мне приказать — дома. Он просто порекомендовал мне это. Но куда годятся его рекомендации? Не могу же я не ходить на работу! Дима, конечно, согласился бы дать мне маленький отпуск, но, если я буду сидеть дома, я просто сойду с ума! Здесь, одна…

Игорь промолчал, и она поняла, что ее слова задели его. «Он думает, что на работу я хожу из-за Димы, — подумала она. — Я туда хожу, чтобы не быть одинокой. Только поэтому и еще потому, что я боюсь этой квартиры, в которой пережила когда-то тот страшный полуголодный год, когда я поступила работать к Диме…»

— Ты стал часто уходить, — сказала она, чтобы поменять тему. — Много заказов?

— Очень много, — ответил он, и лицо его сразу замкнулось. Теперь на нем ничего нельзя было прочесть. — Теперь большой спрос на телятину.

— Хорошо зарабатываешь? — спросила она.

— Неплохо. Только не знаю, что от этого останется, когда я расплачусь со всеми, кому я должен. За мясо, за сертификаты, милиции, на рынке за места торговцам… Они теперь требуют, чтобы я оплачивал им половину стоимости торгового места, когда берут у меня мясо, — риск, иначе они боятся связываться с товаром…

— Они тебя дурят.

— Может быть, но я ничего не могу им возразить. Стоит только начать свару, и они откажутся вообще со мной работать. И кроме меня хватит желающих. В общем, если я что-то и получу, то немного…

— Только не думай, что я собралась проверять твои доходы… — Катя поднялась с места, уловив скучные прохладные нотки в его голосе. — Мне твои деньги не нужны…

— Катя! — донеслось до нее, но она уже вышла из комнаты. Прошла в кухню, прикрыла дверь, набрала телефон Димы. Через минуту он снял трубку.

— Да? — почти выкрикнул он, и ей показалось, что ее голос явился для него неожиданностью.

— Привет, — сказала она. — Как поживаешь?

— О, Катя! Я думал, это не ты.

— Пока это я, хотя скоро буду не я, — пообещала она. — Скоро я сойду с ума. Ты знаешь про Лену?

— Да, я разговаривал утром со следователем. Он приехал ко мне домой. Поднял с постели в семь утра, и с тех пор я как чумной… А ты когда узнала?

— Вчера. Как он тебя нашел?

— Просто — он ведь узнал, что я твой начальник, вечером, после нашего ухода, позвонил на работу и застал там Зину. Она дала ему номер моего телефона.

— А от кого он узнал, что ты мой начальник?

— От Лены. Она написала это в своем списке, наверное.

— Нет, я видела ее список, — возразила Катя. — Там про тебя ничего не было, были только имя и фамилия. Ну и то, что все мы учились вместе. Это и я в своем списке написала. Впрочем, она вчера ездила к нему и, наверное, сказала устно. Я до сих пор не могу ничего понять. Как ему удалось ее убить? Ведь для этого надо, по крайней мере, знать, что она пойдет в туалет.

— Куда? — поразился Дима.

— В туалет! Он что, ничего тебе не рассказал?

— Ничего. А тебе? Мне только сказал, что вчера она была убита.

— А мне рассказал, что она была убита в туалете кафе Музея Революции… Помнишь это место?

Дима помнил. Когда-то он сиживал там с Катей — еще в те времена, когда не был ее любовником и она еще не работала у него. Тогда, если она соглашалась пойти с ним куда-то, он выбирал кафе попроще — в дорогие она ходить отказывалась, чтобы не быть ему обязанной, и проще этого кафе в те годы трудно было что-то найти, разве что самую простецкую пельменную. В последнее время кафе изменилось к лучшему, но тогда они с Димой уже не бывали там.

— Вот там он ее и задушил, — прошептала Катя так тихо, что он расслышал только половину и переспросил. — Задушил, говорю! Это он тебе сказал?!

— Да… И еще сказал, что у нее осталась дочка трех лет.

— Это я знаю… Не могу найти в себе мужество позвонить ее мужу. Не могу. Мне кажется, это будет последним ударом. Для меня, конечно. Для мужа этот удар уже произошел.

— Ну, так что он тебе еще сказал? — не вытерпел Дима. Она так и видела его в эту минуту — вздрюченный до крайности, лохматый, в руке — сигарета.

— Еще он мне сказал, что он сделал то же самое, что раньше, — снял с нее трусики. Пойми, она сама просила меня запомнить какие! Черные, кружевные… Специально сказала, чтобы я запомнила… Тогда, в кафе… какой кошмар! Я не восприняла это всерьез, а теперь… Теперь для меня эти трусики — гарантия того, что следующей жертвой буду я.

— Почему?!

— Да потому, что, когда она говорила о них, я посчитала это нелепостью, расстроенными нервами… Не поверила. Свое возможное убийство я тоже считала нелепостью и тоже в него не верила… А теперь я понимаю, что случиться может все, вообще все. Теперь мне приходится верить. Верить в самое ужасное.

— Катенька, хочешь, я приеду? — спросил он. — По-моему, тебе нужна моя помощь.

— Ты с ума сошел, а Игорь? — Она понизила голос. Ей послышалась в коридоре какая-то возня — там ходил муж. — Нет, не надо. Мне сейчас никто не нужен, ты на меня не обижайся, но состояние дурацкое… Боюсь собственной тени.

— А я и есть твоя тень, и уже много лет… — вздохнул Дима. — Ладно, понимаю и не приеду. Как ты с Игорем?

— Плохо, то есть совершенно обычно.

— Держись. Знаешь, когда все уляжется, можно будет окончательно разобраться с этим вопросом. Сейчас, я понял, тебе не до этого.

— Правильно понял… Я только одного хочу — чтобы этого маньяка скорее нашли. Больше — ничего.

— Слушай, а он не сказал ничего в том роде — ищем, мол, скоро найдем? — поинтересовался Дима. — Они, следователи, любят так говорить, даже если никого не нашли.

— Ничего не сказал, по-моему, он мужик такой, что бросать слова на ветер не станет.

— Это я понял. Не очень-то он был многословен… Уж на что я был сонный, только вякал в ответ, он тоже был не в себе — то ли с бодуна, то ли еще что.

— Скорее всего, бессонница… У него характерные покрасневшие веки. Послушай, значит, он разговаривал с тобой совсем мало? О чем же он тебя спрашивал?

— Да вот, представь себе… о нас с тобой.

— Что?!

— Да то, что Ленка, по-моему, здорово ему наболтала, уж прости, что я так про покойницу… Рассказала ему, что мы — любовники.

— Как? Лена? Не могу себе представить, зачем ей это понадобилось…

— А я могу… — мрачно сказал Дима. — Знаешь, как женщины любят хранить тайны, особенно чужие? Наверное, он попросил ее рассказать подробней о своих друзьях, вот она и постаралась.

Катя закусила губу, слушая его возмущенный голос. На душе у нее стало совсем паршиво. «Так, значит, эта история выплыла наверх, — проносилось у нее в голове. — Здорово! Теперь и меня обязательно спросят… Впрочем, нет! Ведь Лена, если это была она, рассказала ему про нас с Димой еще вчера днем, а он звонил мне вечером, чтобы сообщить о ее гибели, и ничего не сказал… Но может быть, момент был неподходящий, по моему голосу было ясно, что я сейчас хлопнусь в обморок… Прекрасно. Теперь меня обязательно спросят обо всем. И придется рассказать про Игоря, про меня и про Диму. Рассказать все».

— Катя! — позвал ее Дима. — Ты меня еще слушаешь? Знаешь, я постарался максимально умолчать об этом. Сказал всего ничего — да, мы собираемся пожениться. В самом скором времени. А пока ты живешь там, потому что твой муж нездоров и его нельзя оставить одного. Вот такие дела. Я правильно сказал?

— Кроме двух вещей…

— Про мужа? Или про нас?

— Про все. — Катя вздохнула. — Ну что мне тебе сказать? Мне неприятно, что приходится рассказывать об этом всей Москве, но, раз мы попали в такую заварушку, выхода нет. Раз ты сказал ему, что мы собираемся пожениться и мой муж болен, — я скажу то же самое.

— Но он на самом деле болен!

— Да, конечно. — Катя сдалась. — Он болен. И мы на самом деле поженимся. Так я и скажу следователю, и, если понадобится, даже подпишусь под этими словами.

— Не злись, прошу тебя. — Его голос стал тихим и виноватым. — Мне пришлось так сказать. Тебя это ни к чему не обязывает. Просто повтори то же самое этому господину…

— Его зовут Василий Андреевич, — машинально напомнила она. — Ну что, завтра будем работать?

— Да… Конечно, это против всяких правил, ведь полагается три дня отдыха… Но в эти три дня люди как раз и займутся своими путевками, пойдут к нам. Я вообще считаю, что работать надо тогда, когда никто больше не желает. Понимаешь, другие фирмы будут отдыхать, а мы пашем! Куда пойдут клиенты?

— Задачка для первоклассника… Конечно, к нам. Но Зина, помнится мне, была очень недовольна, что мы отдыхаем всего день.

— Если она не явится, я вычту у нее из жалованья, — отозвался он. — Пусть попробует! Думает, что ей все позволено! Она у меня уже вот где! — Судя по тону, он провел ладонью по горлу. — Если она не придет, я вычту с нее и прибавлю эти деньги к твоему жалованью.

— А она опять скажет, что ты потакаешь своей любовнице! Послушай, если следователь ей звонил, может, это она рассказала ему про нас?!

— Как я не допер! — воскликнул он. — Конечно! На Лену это мало похоже!

— И я о том же… Надо будет спросить Зину.

— Она все равно не скажет… Ну ладно. Я это ей еще припомню. Паршивая балаболка! Хватит об этом, и так весь отдых полетел к черту. Не хочешь куда-нибудь выбраться?

— Нет настроения. Буду сидеть дома. Хозяйство опять же в запущении…

— Тогда я тоже буду сидеть дома, — проворчал он. — Займусь своим хозяйством… Как мне надоело быть холостяком!

— Ты давно мог бы перестать им быть.

— Не мог. И на ком мне было жениться? — возразил он. — На Ире, что ли? Кстати, ты не рассказывала следователю про то, как она меня охаживала?

— Нет. Это не имеет отношения к делу, — отрезала Катя. — Ну все, позванивай мне, что ли… А то я совсем загнусь от тоски. — И положила трубку.

Выйдя в коридор, она увидела, что муж куда-то собрался. Одет он был, как всегда, небрежно: потертые джинсы, майка, легкая куртка. Она оглядела его и осведомилась:

— А сегодня-то куда? В совхоз? Так они там все ради праздника перепились…

— Как раз время ехать, — сказал он. — Продадут мясо подешевле, чтобы на бутылку сообразить. Ты не беспокойся, зря не проезжу.

— А мясо ты куда денешь? Рынки точно не работают.

— А завтра мне что делать? Мне заказали телятину. Завтра ее уже надо продавать.

— Да куда ты ее сунешь? — продолжала удивляться она. — Твой холодильник забит до отказа! Оно пропадет! Сейчас уже не зима, когда можно было вынести сумку на балкон.

— Я сразу отвезу продавцу, у него своя морозилка, большая…

Он кивнул ей и скрылся за дверью. Катя успела заметить, что в руках у него ничего не было. Сумка, с которой он обычно ездил за мясом, — огромная сумка из черной толстой синтетики, укрепленная изнутри несколькими слоями целлофана, чтобы мясо не протекло в машине, валялась на полу. Она недоуменно посмотрела на нее.

«Надо догнать его и дать ему сумку, — сказала она себе. — К черту, сам сейчас увидит, что ушел без всего, и вернется…»

Она прошла в его комнату и выглянула в окно. Его машина — старый красный «Москвич», едва прошедший последний техосмотр, — стояла под окнами. Катя видела Игоря, который отпер дверцу и сел в машину. «Забыл окончательно… — подумала она. — Надо крикнуть!»

Она открыла балкон, вышла и прокричала: «Игорь!» Но он не слышал ее — машина тронулась и исчезла за углом дома. Катя пожала плечами и вернулась в комнату. «Нелепо! Он обнаружит отсутствие сумки уже за городом, сунет мясо в багажник и запачкает там все… Или приедет обратно, не взяв мяса… Пропал его заказ на телятину… Ну что поделаешь…»

Она принялась убирать его комнату, это оказалось трудным делом — Игорь никогда не отличался педантичной любовью к порядку. Вещи — чистые и грязные — были разбросаны на диване и на креслах, книги, снятые со стеллажа, тоже лежали в самых неожиданных местах, в том числе и на ковре рядом с диваном. Катя набрала в таз воды, кинула туда тряпку, отжала ее и принялась стирать с мебели пыль и расставлять вещи по местам. Начала она с книг. Ставя книгу обратно на полку, она сперва смотрела на ее название. Выбор книг ее немного удивил: детектив Юлиана Семенова, Ламброзо «Гениальность и помешательство», Фейхтвангер «Лисы в винограднике», «Висконти о Висконти», роман Гамсуна и несколько порнографических журналов. Журналы удивили ее больше всего. Она даже отложила тряпку и пролистала их.

«Да, вкусы у него значительно изменились, — подумалось ей, — раньше он не увлекался ничем подобным… И откуда у него деньги на такие журналы?! Это ведь даже не „Плейбой“ и тем более не „Пентхаус“… Эти — круче. Стоят минимум сто тысяч за штуку, а то и триста тысяч или даже больше… Ничего себе, заработки у него! Впрочем, это не мое дело. Женщин у него теперь нет, ему осталось только картинки смотреть…» Она сложила журналы стопкой и бросила их на нижнюю полку стеллажа. Вытирая пыль с остальной мебели, она по пути сортировала его вещи — чистые и грязные. Чистые откладывала в одно из кресел — повесить в его шкаф. Грязные кидала в угол — пойдут в стирку, которую она решила провернуть сегодня же. Стиральная машина была у нее хорошая, и стирка не заняла бы много времени. Потом она вычистила ковер и вымыла пол, забрала ведро, таз и тряпки и вышла в свою комнату. С ней она покончила еще быстрее. Убиралась уже час, но совсем не устала. Уборка всегда успокаивала ее, и ей вдруг вспомнилось, что Лена говорила, что это, мол, свойство многих людей с нечистой совестью — постоянно что-то чистить, мыть, убирать и мыться самим. Синдром вины.

«Но я ни в чем не виновата! — сказала себе Катя. — Просто-напросто мне некуда деться. Дверь стальная, надежная, и маньяк не заставит меня открыть ее… Только Игорь сможет ее открыть, где он сейчас? Катит в свой совхоз. Скоро его проймет, и он вспомнит, что не взял сумку. Или не проймет, и он доедет до конца, чтобы там схватиться за голову».

Грязные вещи — свои и Игоря — она тоже рассортировала: на светлые и темные, на сильно загрязненные и не очень. Как правило, темными и сильно загрязненными оказывались вещи Игоря: штук пять рубашек, брюки, тонкая куртка, которую он обычно надевал, когда ехал за мясом. Ее можно было стирать в машине, и Катя решила сделать это в последнюю очередь. Потом она занялась другим делом — стала проверять карманы. Лика говорила ей, что эта проверка карманов перед стиркой — увлекательное дело! В карманах у мужа всегда можно обнаружить что-то интересное — билет на электричку на то число, когда он врал, что сидел дома, чей-то телефонный номерок, записанный чужим мелким почерком на обрывке бумаги, и самое худшее — ключ, неизвестно кому принадлежащий… Ключ…

Катя вытащила ключ и посмотрела на него. Она сразу поняла, что ключ не от их квартиры, но все еще смотрела и смотрела на него, словно хотела увидеть на его месте что-то другое. Но ключ никуда не исчезал — бронзовый ключ, совершенно обычный, каких тысячи. И достала она его из кармана куртки Игоря. Наконец она опомнилась. Ей показалось, что ее рука нащупала в кармане еще что-то, и она снова запустила ее туда. И перед ее глазами возник другой ключ. На этот раз — с черной пластиковой головкой. А за ним третий — совсем новенький, блестящий, серебристый. Катя держала три ключа на ладони и тупо смотрела на них. Потом она сунула их в карман халата и лихорадочно принялась перетряхивать все карманы Игоря. Обнаружились странные вещи: ленточка автобусных абонементов — нового образца, зелененьких, с водяными знаками. Насколько она знала, Игорь не ездил городским транспортом, разве только тогда, когда «Москвич» в очередной раз чинился. Но чинился он зимой, а тогда такая форма абонементов еще не была принята. Теперь она соображала молниеносно, соображала и сопоставляла. Еще она достала запылившуюся пластинку жвачки и порванную сторублевую купюру, на которой почерком мужа был записан номер телефона (ей незнакомого) и слова: «Арарат, вечером». Больше ничего не было, если не считать многочисленных кровавых пятен на подкладке куртки и на рубашках. Но она знала, какого они происхождения, — муж всегда возвращался из загородных поездок как с бойни: при погрузке мяса неизбежно пачкался кровью. Так или иначе, перед ней был улов — три ключа, абонементы и чей-то телефон. Стирать ей сразу расхотелось. Она прошла на кухню, разложила свою добычу на столе и уставилась на нее.

— Или я сошла с ума, или у него кто-то есть, — сказала она вслух и сама испугалась своего голоса — так странно прозвучал он в пустой кухне. Перебрала ключи, перещупала их, словно они сами могли ответить, какую дверь отпирают. — Кто мог дать ему ключи? Друг? Друзей у него нет, никогда их не было. Да и не дал бы ему друг ключи. С какой стати?

«А с той, чтобы он мог приводить в его квартиру женщин, — подумала она и тут же отвергла эту версию, настолько нелепой она выглядела. — Нет, в это не поверю. Женщин?! Каких женщин?! Он же ни на что не способен!»

Но какой-то странный голос все продолжал нашептывать ей: «Ты не можешь знать, на что он способен, на что не способен… Он лечится от импотенции четвертый год. Он мог давно вылечиться, но не сказать тебе ничего, чтобы ты не подозревала ни о чем и он мог спокойно гулять. Ты давно, слишком давно ничего о нем не знаешь. Даже о Диме ты знаешь теперь больше. Игорь стал тебе чужим. Тебе неизвестно, на что он способен…»

«Значит, у нас завелись тайны, — сказала она себе. — Да еще какие! Ладно, телефон… Арарат — армянское имя, это вполне может быть один из торговцев, что сидят на рынке, тех, которым он сдает мясо… Черт с ним, с Араратом, будь это человек или гора! Абонементы тоже могут быть случайностью — ну захотел он запастись ими на случай, если вдруг сломается машина и придется добираться домой… Ну нет, тут ведь всего шесть штук. И они не выглядят затертыми, долго лежавшими в кармане. Он купил их недавно и ездил в автобусе четыре раза. Куда? Зачем? Ну, это тоже можно как-то объяснить. Но ключи, ключи! Они ведь отпирают какую-то дверь… или три разных двери?! Ведь они не на кольце, не в связке, значит, вполне могут принадлежать разным людям… Ключи от одной двери обычно носят вместе, на одном кольце или брелоке. Значит, все может быть, и может быть то, что он мог навещать сразу три разные квартиры… Впрочем, какая квартира сейчас запирается всего на один замок?! У всех — целый арсенал. Так что мне думать?!»

«Не думай! — прошептал ей голос. — Сделай так, чтобы он ни о чем не узнал. Он не должен знать, что ты нашла ключи. Тогда тебе будет легче следить за ним».

— А я буду за ним следить? — вслух удивилась Катя. — На самом деле?! Да как? Каким образом?!

«Сделай копию ключей и оставь ее себе, — сказал голос. — Сейчас же, сегодня!»

— Сегодня праздник, и мастерские закрыты… — сказала в ответ Катя и тут же вспомнила — не все. На площади у трех вокзалов она знала одну мастерскую, которая всегда работала — и в праздники тоже. Однажды, когда она потеряла ключи, ей пришлось в такой же праздничный день спешно делать копию с ключей Игоря — он ложился в санаторий на лечение, и ключи были ему необходимы. Он мог вернуться в Москву, когда Катя была на работе. А на работу к ней он категорически отказался бы прийти, да и сама она была бы против. Это было уже то время, когда она работала у Димы. А про мастерскую ей рассказала всезнающая старуха соседка по лестничной площадке.

«Неужели ехать?» — подумала она и тут же поняла: да, она поедет. Голос умолк, но теперь она обошлась бы и без его советов, настолько ее разобрало желание узнать, что утаивал от нее Игорь. С каждой минутой в ней крепла уверенность, что утаивал он что-то давно, все последние годы. «И вовсе он мог не в санатории отдыхать, а за той самой дверью, которую отпирают эти три ключа… — подумала она. — Или за одной из трех дверей. По ключу на дверь. Ну не жизнь, а сказка „Золотой ключик“!»

Катя быстро ликвидировала все следы своего намерения постирать — разнесла все грязные вещи по тем же местам, где подобрала их, чтобы до ее приезда ничто ее не выдало. Игорь мог вернуться в любой момент, а вернувшись — понять, что Катя разгадала его секрет. «Впрочем, до разгадки еще ой как далеко! — подумала она. — Загадка только загадана… Разгадай-ка ее, Катенька!»

Уже переодевшись для выхода и подкрасившись, она вдруг остановилась. «А не глупость ли я делаю? — спросила она себя. — Лене вчера стоило выйти в туалет, и ее сразу убили. Нет, я не могу погибнуть так глупо. Пусть мне даже нечего терять, но умирать я не хочу. А идти сейчас одной? Он может быть в подъезде, может быть везде… Мне нужна охрана…»

И она бросилась набирать номер Димы.

— Послушай, ты мне срочно нужен со своей машиной! — сказала она. — Можешь приехать?

— Могу, а что такое?! — встревожился он. — Еще кого-то убили?!

— Нет, но я не хочу, чтобы это случилось. Мне позарез нужно оказаться в городе, а я боюсь выходить одна. Ну как? Приедешь?

— Да о чем речь! — воскликнул Дима. — Только как быстро меняются у тебя планы! Час назад ты собиралась загибаться дома от тоски. А сейчас тебе срочно нужно куда-то ехать.

— Я тебе все расскажу… — неожиданно решила Катя. — Только приезжай быстрее!

— Понял. Небритый я тебе сгожусь?

— Всякий сгодишься. За щетину тебя не арестуют. Я жду!

— Буду через полчаса!

«Он угробится, если будет здесь через полчаса, — подумала Катя, кладя трубку. — Час надо ждать, минимум». Но тут же она вспомнила, что на дорогах, по случаю праздника, будет куда меньше машин, чем обычно, и поняла, что в обещании Димы был свой резон. А пока она умоляла кого-то неведомого, чтобы Игорь подольше не вспоминал про забытую сумку и не мешал ей уйти и унести на час его ключи. «Потом я положу ключи ему в карман, а вечером скажу, что собралась стирать, и пусть он соберет все, что надо кинуть в стирку, и проверит карманы — вдруг деньги застираю…»

Дима обманул ее на десять минут — приехал чуть позже, чем обещал. Позвонил в дверь, закричал, что это он, и влетел с совершенно безумным взглядом. Катя обняла его, сама удивившись подобному порыву, — только теперь она поняла, насколько ей не хватало чьего-то участия, пусть даже участия Димы.

— Что случилось — скажешь? — первым делом спросил он.

— Скажу в твоей машине. Скорее пойдем отсюда!

Она подхватила его под руку и увлекла за собой, торопливо заперла дверь и побежала вниз по лестнице. Дима скакал за ней, шумно отдуваясь. Внизу, когда они уже уселись в его машину, он повторил свою попытку:

— А теперь скажешь? У тебя что, труп в квартире и ты решила срочно рвать когти?

— Давай, поехали! — заявила Катя. — Я хочу оказаться вне пределов досягаемости.

— Зачем? — спросил он, выруливая на улицу, машин было мало, и он сразу погнал с необычной в черте города скоростью.

— Медленнее! — попросила Катя.

— Тебя не разберешь — то ты спешишь отсюда убраться, то боишься погибнуть в автокатастрофе… — проворчал он и сбавил скорость. — Слушай, что с тобой? Я тебя в таком состоянии никогда не видел… Что, Игорь подлянку подкинул?

— Вроде того. На! Посмотри! — На ее протянутой ладони засверкали ключи.

Дима посмотрел на них и присвистнул:

— Он что, поставил новые замки? Или купил квартиру и подарил тебе ключики?

— Не знаю, может, он и купил квартиру, но эти ключики я вижу сегодня в первый раз, — сказала Катя. — Говорю тебе как подружке, а не как другу: я думаю, что у него есть какая-то тайная хата.

— Это оч-чень интересно! — иронически сказал он. — С его-то болячками?

— А я уже не так уверена в том, что он болен, — сказала Катя. — И вообще, мне это не понравилось, если гуляешь — почему хочешь со мной жить? Если способен на что-то — например, на обольщение женщины, почему не уйдешь к ней? Почему все должна решать я, и при этом чувствовать себя поганкой, стервой, которая замучила своего кроткого муженька?!

— Твоя правда… — Дима снова сбавил ход. — И что теперь? Ты решила разорвать его на клочки? Или уже разорвала и оставила их дома на диване? Почему такая спешка?

— Потому что я хочу снять копию с ключей, — сказала Катя. — Пригодится в жизни. Мотив для развода, верно?

— Разве тебе был нужен мотив, чтобы развестись? — удивился Дима.

Теперь машина стояла перед светофором. Катя вздохнула и спрятала ключи в карман.

— Может быть, понадобится… — сказала она как бы про себя. Светофор что-то долго не переключался, и она рассматривала обочины дороги. Справа тянулся длинный ряд киосков, они торговали вовсю. Неподалеку от них было припарковано несколько машин. Одна из них, крайняя, — красный потрепанный «Москвич» — показалась ей очень знакомой. «Странно! — сказала она себе. — Почему он тут?» И показала на него Диме: — Ты помнишь машину Игоря?

— Нет, откуда мне ее знать? — удивился он. — А что? Лежит в кювете?

— Да нет же, вот я тебе показываю. Видишь красный «Москвич»?

— Это его?

— Думаю, да.

— Ты можешь ошибаться.

— Останови. Сверни к обочине. Я должна посмотреть на него вблизи. Мне все это не нравится. Он сказал, что поедет за мясом. Черт, он всегда говорит одно и то же!

Тем временем Дима подрулил к обочине и припарковался недалеко от «Москвича». Катя опустила стекло и высунула голову. В «Москвиче» никого не было, и это придало ей смелости.

— Машина наша, я узнала номер, — сказала она, поворачиваясь к Диме. — И игрушка под стеклом та же… Видишь бульдожку?

— Очень мило… — проворчал Дима. — Особенно если учесть, что этого бульдожку ты покупала при мне. Не думал, что он предназначен твоему…

— Не ревнуй, не будь смешным… — попросила Катя. — Я вылезу и посмотрю получше… По-моему, он меня круто обманывает.

— А теперь кто ревнует? — осведомился Дима. — Слушай, ты сама не своя из-за этих ключей! Я вожу по городу чужую ревнивую жену! Большое удовольствие! Не думал, что докачусь до такого.

— Прекрати. Какой смысл выяснять отношения, мы с тобой все давно выяснили. Все до последнего. Слушай, если заметишь его где-нибудь поблизости, посигналь один раз.

— Думаешь, я его узнаю? — спросил Дима. — Я его видел всего раза три или четыре.

Но она его уже не слушала. Она была рядом с машиной — и теперь была уверена, что машина принадлежит Игорю. Это действительно был тот самый «Москвич», который он купил в первый год их семейной жизни, — очередной подарочек его папы. «Хорошо иметь мужа, который имеет богатого папу, — как-то сказала ей Ирка. — Просто замечательно!» Видимо, тем самым она хотела сказать, что Игорь сам по себе не представляет ничего особенного, или намекнуть на то, что Катя вышла замуж по расчету… Теперь Кате некогда было раздумывать над этим. Она заглянула внутрь машины через стекло и увидела на сиденье куртку мужа. Ключей в замке зажигания не было, — видимо, он ушел надолго, а не просто подскочил к киоску, чтобы что-нибудь купить. Да, в таком случае она бы уже заметила его.

«Что это значит? — спросила себя Катя. — Куда он делся? Не поехал в совхоз, это теперь ясно. Но куда?! Машину бросил, значит…» И тут же ответила себе: «Значит, одна из тех самых квартир или всего одна-единственная квартира, к которой подходят эти ключи, находится поблизости. Он приехал к ней». Она не спрашивала себя, кто такая «она» и почему она так уверена, что Игорь именно у «нее». Она твердо была в этом убеждена. «Тогда все летит к черту! — подумала она. — Вся версия нашей жизни. Ведь мы давно уже живем по версиям, как шпионы… Двое шпионов в одной квартире, каждый скрывает свою настоящую жизнь. Каждый шпионит сам за собой, потому что другой стал ему неинтересен… Но теперь Игорь мне интересен, как же! Тайна! У него оказалась тайна! И надо же мне было обнаружить это в такое время, когда и без того хватает тайн и загадок!»

Она вернулась в машину Димы и уселась рядом с ним.

Он едва скрывал раздражение. Его длинные пальцы отбивали дробь на чехле руля.

— Ну, куда прикажете, королева? — спросил он наконец. — Может, заляжем в овраг и подождем, пока ваш супруг вернется в свою карету? Или поедем туда, куда вы так торопились, что я даже не побрился, потому что боялся вас задержать на пять минут?!

— Дима, ты ангел, а я просто дрянь, — сказала она, дотронувшись до его плеча. — Но я не могла предвидеть, как сложится этот день. Ну, посмотри на меня! Вот видишь — его ключи. Вот его машина, а она должна быть уже за пределами Москвы. Вся его жизнь со мной — сплошная ложь. Дима, возможно, этот человек не заслуживает даже той простой жалости, которую я еще испытывала к нему. Пойми меня по-человечески! О какой ревности может идти речь, когда уже четыре года мы совершенно чужие люди, просто соседи по квартире… Квартира превратилась в коммуналку, и только. Вот вся моя жизнь. Да что ты сердишься на меня? Я просто хочу разобраться во всем этом, понять, как я жила до сих пор… Особенно я хочу этого сейчас — когда вокруг, сплошная смерть.

— Хорошо, — сказал он, не поворачиваясь к ней. Выглядел он все еще раздраженно. — Пусть я чего-то не понял. Хотя никогда не считал себя дураком. Скажи хотя бы — зачем мы следим за ним?

— Пока сама не знаю.

— Тебе не жаль времени, которое мы могли бы провести иначе?

— Знаешь, я прямо кожей чувствую, что очень скоро у меня появится масса времени, которое я буду проводить иначе. Я уйду от него. Не сегодня-завтра. И это решено давно. Так подожди еще день! Или два дня, какая тебе разница! Дай мне распутать этот чертов узел!

— Какой узел?

— Да жизнь мою, черт бы ее побрал! — Катя отвернулась от него.

Дима вздохнул и закурил.

— Ладно, не плачь. Ты плачешь?

— Вот еще, — ответила она, глядя на красный «Москвич». — Этого мне не хватало. Прошу тебя, поедем. К трем вокзалам.

— Качества не гарантирую, — лениво сказал старый, словно закопченный, мастер, который взял у нее ключи. — Это все дубликаты.

— Что? — не поняла Катя. — Что-то не так?

— Я говорю — лучше принесли бы мне не дубликаты, а оригиналы ключей, — сказал тот. — Иначе мои дубликаты могут к замку не подойти. А еще лучше — принесите мне замок, гарантию могу дать при наличии замка.

«Я бы саму дверь сюда притащила со всеми замками, если бы только знала, где она есть, — подумала Катя. — Впрочем, теперь догадываюсь где. В домах, которые позади тех киосков».

— Пусть будет без гарантии, — сказала она. — Значит, эти ключи — тоже дубликаты?

— Красавица, не знаете, какие у вас ключи? — спросил мастер. — Конечно, дубликаты. И еще свеженькие, видите следы? — Он показал Кате на бородки ключей — сияющие, новенькие, со следами напильника. — Еще не пообтерлись, — заключил он. — Поэтому я и не дам гарантии, если они сами еще как следует замок не открывают, как я сделаю лучше?

— Мне все равно, — ответила Катя. — Сделайте, пожалуйста!

Барменша из кафе при Музее Революции прекрасно помнила двух женщин, которые сидели за столиком в углу и о чем-то оживленно, даже слишком оживленно разговаривали. Одна — стройная блондинка с очень усталыми глазами, другая — полноватая брюнетка в больших очках. Она вспомнила даже то, что они заказывали, — кофе, пирожные, бутерброды. Когда ее спросили, был ли еще кто-нибудь в кафе во время их беседы, она, подумав, ответила, что кто-то был, но точно утверждать она не может. Были ли мужчины? Да, конечно, были. Но лиц она не помнит. Примерно через полчаса после ухода женщин (они ушли вместе) кто-то из посетителей подал ей поднятое с пола портмоне. Она положила его под стойку, отметив, что оно залито коньяком, — тем самым, который продавала она сама. Портмоне было липким, и поэтому она завернула его в бумагу, чтобы не пачкать рук. Кто подал ей портмоне — мужчина или женщина? Женщина. Она точно помнила, что женщина. Ничем не примечательная женщина. Может быть, она и видела ее тут раньше, но не обращала внимания. Скорее пожилая, чем средних лет. Такая, интеллигентного вида… В очках. Женщина эта сказала барменше, что портмоне валялось под столиком.

Заглядывала ли в портмоне барменша? Да, заглядывала, что ж тут такого! Она посмотрела, чтобы узнать, нет ли там фамилии владельца. Но там были деньги, ключи и фотография. Узнала ли она женщину, изображенную на фотографии? Нет. Почему? Потому что там она была без очков, а они сильно меняли ее лицо. Она узнала ее только тогда, когда женщина пришла за своим портмоне. Тогда она и подумала, что это она изображена на фотографии вместе со своей семьей. А вот потом она приняла с десяток заказов подряд и совершенно забыла об этом, когда пришла в туалет, то не узнала фотографию. Просто скользнула по ней глазами, не вглядывалась. Только потом, когда открыла дверцу… Тут барменша закурила и, выпустив дым, вздохнула. «Надо же… — промолвила она. — Здесь такого никогда не случалось. Убить прямо в туалете. Среди бела дня… Это какую же надо наглость иметь, ведь все время кто-то ходит. Наши девчонки из кафе боятся теперь туда ходить. Ходят по двое. Я-то нет… Я одна хожу. Но все равно — страшно».

Много ли посетителей она обслужила в тот промежуток, который оказался между уходом женщин из кафе и тем моментом, когда посетительница подала ей найденное портмоне?

«Много. Очень много, — отвечала она. — Самый пик начался. Народ пошел толпой. Ну, могу приблизительно подсчитать сколько… Восемь столиков. По четыре места за каждым… Почти все были заняты, но, конечно, не за всеми столиками успели смениться люди за полчаса. Ну, приблизительно человек двадцать пять я обслужила. Приняла кучу заказов. У нас всегда так — то никого, то полно народу. Это когда у всех обед».

Многие ли посетители, попавшие в это число, заказывали коньяк? Тут женщина задумалась. Потом она обрадовалась и посмотрела на початую бутылку, стоявшую позади нее на полке, среди других напитков. Она давала показания в пустом зале кафе, пустом, несмотря на бойкое время, — это был вечер восьмого мая, последние рабочие часы. В зале, кроме нее и следователя, находилось еще несколько мужчин, двое снимали отпечатки пальцев со столиков, со спинок стульев, с посуды, которую посудомойка еще не успела загрузить в моечную машину. Да, она может точно сказать, сколько могло быть заказано коньяка. Эту бутылку она открыла тотчас после ухода женщин. И сейчас в ней оставалось не больше ста пятидесяти граммов. Значит, исходя из того, что обычный заказ составляет пятьдесят — сто граммов, она обслужила четырех или пятерых клиентов. Но точно она не помнит. Впрочем, нет! Она снова посмотрела на бутылку и уверенно сказала, что еще один мужчина заказывал коньяк, как раз тогда, когда женщины разговаривали. Но ему она налила из старой бутылки — выплеснула остатки. Вот их он и пил.

Этот мужчина сидел в зале все время, пока женщины разговаривали? Да, она уверена, что все время, и даже остался подольше после их ухода. А ушел, когда народу было уже много. Она не заметила.

Как он выглядел? Она не помнит, нет, не может вспомнить… Почему? Внешность незапоминающаяся? Нет, внешность нормальная, точнее, она совсем его не помнит. А, ведь он читал газету. Какую газету? Постойте-ка… Ну точно, «Вечерку»! Он закрылся «Вечеркой» с головой, и его совсем не было видно.

Он сидел далеко от женщин? Она думает, что далеко, — во всяком случае, в другом конце зала. Но зал, сами видите, маленький… Тут, как ни садись, все равно будет рядом…

Значит, он мог слышать все, что женщины говорили друг другу? Мог, подтвердила барменша, конечно, конечно, мог! Уж не думает ли Василий Андреевич…

Былицкий тогда только покачал головой и сказал ей, что он ничего не думает. Но она должна оказать ему большую-пребольшую услугу и вспомнить хоть какие-то приметы этого человека. Барменша (ее звали Зоя Васильевна) усиленно принялась думать, потом вздохнула и несколько виновато попросила разрешения выпить рюмочку коньяку, предложив выпить также следователю (симпатичному мужчине!) и всем его сотрудникам. Все равно день пропал! Сейчас бы самая торговля была…

Былицкий от коньяка отказался, причем от имени всей группы, но Зое Васильевне выпить разрешил — отчего же не выпить, когда завтра праздник, а если ей так лучше думается… Зоя Васильевна, тронутая участием милиции, выпила, вздохнула, закурила новую сигарету и задумалась уже основательнее. Наконец она неуверенно сказала, что вроде бы мужчина был одет очень просто, почти по-рабочему. Вообще, простой мужчина. Не крутой. Ну, обыкновенный… Кажется, на нем были джинсы, но тут она не уверена, потому что кто сейчас их не носит?! Лучше всего она помнит его газету. Он шуршал газетой очень громко.

Пил ли он свой коньяк? Этот вопрос поставил Зою Васильевну в тупик. Она пошевелила губами, крепко затянулась сигаретой и наконец сказала, что вроде бы он его не пил или только пригубил и поставил перед собой, а сам принялся читать газету… Наверное, допил его потом, после ухода женщин. Но этого она не видела, тут такая очередь была…

Не вспомнит ли уважаемая Зоя Васильевна, не проливал ли кто-нибудь из посетителей свой коньяк? Нет, таких подробностей она не вспомнит. Тут постоянно что-нибудь проливают. Ну, значит, кто-то пролил, потому что не сами же ведь женщины его пролили. Они пили кофе. Да, кто-то пролил, и это факт.

Былицкий посмотрел на своего эксперта и, встретив его взгляд, закурил. Отпечатков в кафе было много, очень много, но дело осложнялось тем, что после ухода каждого посетителя посуда уносилась со столиков и мылась, а сами столики тоже протирались, главная надежда была на спинки стульев, и Былицкий указал глазами эксперту на стул за левым угловым столиком. За которым, по словам барменши, сидел читатель «Вечерней Москвы». В грязной посуде обнаружили три рюмки из-под коньяка, и с них тоже были сняты отпечатки. Материала было много, слишком много, и это Былицкому не нравилось. Он не переставал себе твердить, что поражается наглости преступника. Если первые два убийства еще были выполнены достаточно осторожно, то это, третье, было проведено исключительно нагло, почти безрассудно. Выходило так, что убийца спокойно сидел в кафе рядом со своей жертвой или был там сразу после ее ухода. Первая возможность исключала его знакомство с Еленой Напалковой. Та сразу бы обратила на него внимание, по крайней мере окликнула бы его, указала на него своей подруге. Но ничего подобного не произошло, и Екатерина Булавина, с которой он говорил в тот вечер по телефону, тоже не заметила никого из своих знакомых.

Тогда его версия о том, что убийца знал свои жертвы, летела к черту. Если же предположить, что он был там сразу после их ухода, оставалось неясным — откуда он мог знать, что Напалкова забудет там свое портмоне? Как он мог подстроить ей эту приманку, чтобы она вернулась сюда? Возможно, это решение созрело у него уже на месте, но тогда невероятно точно все рассчитано. В том, что история с залитым коньяком портмоне — ловушка, Былицкий почти не сомневался. Коньяк был пролит специально, чтобы у Напалковой возникла необходимость зайти в туалет и вытереть его. И она действительно его вытерла — на портмоне остались только ее собственные отпечатки пальцев. А далее — подкараулить ее там, незаметно подойти, затащить в кабинку (в единственную кабинку с исправным запором!), задушить ее там, срезать трусики, усадить на стульчак унитаза, замаскировать кабинку под занятую, выйти так, чтобы его никто не увидел… У следователя даже разболелась голова от этих соображений, и он несколько раз послал все к черту. «Такого не бывает, — сказал он себе. — Он или сумасшедший, или такой волк, какой попадается очень редко…» Его поражала еще одна деталь: старуха уборщица, которая мыла полы в женском туалете как раз в то время, когда Напалкова была там (уже мертвая, предположительно или лишенная возможности подать знак), окликнула того, кто находился в запертой кабинке. И явственно услышала в ответ возмущенное шарканье подошв по полу туалета. И Былицкий был убежден, что это шаркал сам убийца. Можно было предположить, что этот звук произвела Напалкова, когда услышала чей-то голос, — попыталась позвать на помощь, но он почему-то был уверен, что это было только четко разыгранным представлением. «Он актер, он скверный актер… — подумал он. — Но пьесу свою он пока разыгрывает эффектно!»

Тут Зоя Васильевна его прервала. Она уверенно сказала, что мужчина, который заказал коньяк, читал «Вечерку» и слышал разговор двух женщин, был брюнет. Да, теперь она вспомнила — он был брюнет. Она повторила это несколько раз.

Глава 7

Игорь вернулся к семи часам вечера. Катя давно была дома. Эти часы ожидания (впервые за последние годы она ждала мужа с таким нетерпением) показались ей вечностью. За эту вечность она перерыла весь дом, ища другие улики (так она их назвала). Телефон Арарата был переписан ею в свою записную книжку, а копии ключей лежали в сумочке. Сперва она думала было спрятать их понадежнее, но в своей комнате она такого надежного места не нашла — все места теперь казались ей ненадежными, а везти ключи на работу и прятать их в сейф не решилась. «Кто знает, когда они могут мне понадобиться? — спрашивала она себя. — Что же мне, в этот миг отправляться на работу?!» А в том, что ключи теперь понадобятся ей, она была почему-то уверена. И уверенность эту поддерживал тот факт, что Игорь домой не возвращался, не вспоминал о сумке. Она придумывала, что она ему скажет на этот счет, но, когда в замке зазвенел ключ, все приготовленные вопросы вылетели у нее из головы, и она сделала только одно — вышла в прихожую и взглянула в лицо вернувшемуся мужу.

— Привет, — услышала она. Игорь был невозмутим и не смутился даже тогда, когда заметил сумку, все так же валявшуюся на полу. — Бестолковый был сегодня день.

— Да. — Она порадовалась тому, что ей тоже удается сохранять невозмутимый вид. — Ты забыл ее. Как же выкрутился с мясом?

— Нормально. Взял дерюгу и завернул туда тушу.

— Испачкал багажник, наверное?

«Он лжет, нагло лжет, — сказала она себе. — Стоит только прислушаться к его голосу. Нервничает, но пытается быть спокойным и лжет мне».

— Да нет, не больше, чем всегда, — сказал он и, взяв сумку, положил ее на тумбочку. — В следующий раз надо ее не забыть.

«Ну да, в следующий раз, когда ты поедешь к своей бабе, — сказала она про себя. — Ну надо же, кто бы мог подумать… Нашкодивший кот! Как он умудрялся обводить меня вокруг пальца со своей импотенцией! Я уверена, что он гуляет…»

Игорь скинул куртку, прошел в ванную, включил воду. Держался он спокойно, даже как-то заторможенно и действительно напоминал в тот миг сытого кота, вернувшегося с прогулки по крышам. По крайней мере, так казалось Кате. «Я ревную? — в который раз спрашивала она себя. — Кто знает… Никогда никого не ревновала. Игорь не давал мне поводов. А ревновать Диму — для этого надо его хоть немножко любить. То, что я сейчас чувствую, — ревность? Я зла на него, я очень на него зла. Почему? Потому, что он обманул меня? Или потому, что он мной пренебрегал? Или потому, что удерживал меня при себе своей ложью, потому, что украл у меня эту жалость, которую я, несмотря на все наши прохладные отношения, испытывала к нему? Пожалуй, последнее. Этот обман хуже всего. Если бы я его хоть чуть-чуть не жалела, теперь я не злилась бы на него…»

Игорь вышел из ванной и с недоумением посмотрел на нее. Катя все еще стояла столбом в прихожей. Такое поведение было для нее необычно. В другие вечера она просто задавала пару вопросов и уходила к себе в комнату — делать маникюр, читать книгу или просто спать. Но уйти и оставить его одного она не могла. Вопросы — язвительные, провоцирующие, злобные — рвались у нее с языка, и ей стоило большого труда сдерживать их. Но она заставила себя улыбнуться:

— Есть, наверное, хочешь?

— Да, очень… А что, ужин готов?

— Давай сделаю, — вызвалась Катя. — Я сама есть захотела. Весь день не могла ничего проглотить, все нервы, а сейчас хочу.

— Может, помочь тебе?

«Идиллия… — подумала она, изучая его лицо. — Семейная идиллия. „Дорогой, хочешь есть?“ — „О, дорогая, конечно. Я помогу тебе приготовить ужин“. — „Дорогой, хочешь в морду?“ — „Конечно, конечно, моя милая… Вот она. Целься!“».

— Не надо, сейчас я управлюсь.

Пока Игорь смотрел вечерний выпуск новостей у себя в комнате, она быстро нарезала овощной салат, сварила по две сосиски себе и Игорю, достала из холодильника торт. А потом они сидели за столом друг против друга и в молчании поглощали ужин. Игорь ел аккуратно, долго пережевывая каждый кусок, как ел всегда. Катя знала, что такой способ поглощения пищи является самым полезным для желудка, но сегодня эта манера есть ее ужасно раздражала. Поэтому сама она глотала куски, почти не разжевывая их. Вилку она отложила первой.

— Аппетит у тебя замечательный… — заметил Игорь, глядя на нее. — Завидую!

— А у тебя — плохой? — осведомилась Катя. — Ешь через силу, что ли?

— Да, что-то неважно…

— Скажи, а не пора ли тебе в очередной раз показаться врачам? — Она произнесла это как можно более невинным тоном. — Давно ты был на обследовании?

Он проглотил кусок сосиски быстрее, чем обычно. В его глазах появилось удивление.

— Давно ли я был у врача? — повторил он. — Не помню… Честно говоря, давно… А что? Почему ты вдруг заговорила об этом?

— А почему бы мне не заговорить об этом? — возразила она. — Ты лечишься уже несколько лет. Или ты думаешь, что я уже не жду никаких результатов?

— Ну, я-то их точно не жду…

— Ты меня удивляешь… — Катя ломала в пальцах корочку хлеба. — Почему? Тебе стало все равно?

— Ну, скажем, я потерял веру в свое выздоровление. Ты бы тоже потеряла, если бы тебе год за годом назначали одни и те же процедуры и советовали одно и то же и ничего бы от этого не изменилось.

— Значит, надо сменить врачей и попробовать другие методы. Хочешь, я найду тебе кого-нибудь покруче? Есть классные специалисты.

— Мне этого не нужно.

— Ты упрям. Почему ты не хочешь показаться другим врачам? Ты как ребенок… Это твое лечение… — Катя вложила в последнее слово максимум иронии. — Это твое лечение тянется так долго, что давно уже стоило плюнуть на него. Но не на себя! Если этот врач не помог, надо искать другого!

— Катенька, для этого надо иметь твою волю к жизни. Я не сомневаюсь, что ты нашла бы себе другого, и еще раз другого, и еще, еще…

— Двусмысленная фраза… — Катя смела все крошки в кучку и выбросила их в мусорное ведро. Собрала со стола грязную посуду, налила кофе, нарезала торт. Снова уселась напротив Игоря. — Надеюсь, ты имел в виду врачей?

— Конечно, врачей. Я не стал бы тебе хамить.

— Снова подкол? Тонкий намек на то, что я тебе хамлю? — поинтересовалась Катя. — Спрашивать о твоем здоровье — хамство?

— Перестань, прошу тебя. Просто я отвык от такого внимания к собственной персоне.

— Да, ты прав. Я уделяла тебе мало внимания. Но я решила исправиться. Теперь я буду интересоваться ходом твоего лечения. Ты бросил лечиться, так я позабочусь о том, чтобы ты снова думал об этом.

— Катя, объясни мне, что случилось?

Его глаза стали внимательными — излишне внимательными, почувствовала она. «Я веду себя неосторожно. Так можно спугнуть его. Он ни о чем не подозревал, даже не думал, что я могу следить за ним. Поэтому вел себя так небрежно, потому и дал мне возможность найти у него ключи… Но если я буду так выставляться, он станет очень осторожным. Я веду себя глупо». Она тяжело вздохнула, отведя глаза:

— Ничего. Ничего не случилось. Просто сегодня я подумала, что сама виновата, что ты не можешь вылечиться. Мне надо было верить в твое излечение больше, чем ты сам. Тогда я смогла бы поддерживать тебя. Тогда ты не бросил бы лечиться.

— Ты ошибаешься. — Он взял ломоть торта себе на тарелку и ложечкой отколупнул от него кусок. Отправил его в рот, прожевал. — Это я сам во всем виноват. Ты действительно забеспокоилась обо мне?

— Да. Ты уже не веришь в это?

— Почему же… Катя, не думай обо мне хуже, чем я есть. Я вовсе не считаю тебя виновной в том, в чем виноват сам. Когда-то я обвинил тебя во всем, что со мной случилось… Ты, наверное, все это время думала об этом. И злилась на меня. Справедливо злилась — что ты могла мне возразить? Но сам-то я понимал, что не ты виновата. Только я. Моя неудачливость, моя усталость, мое неверие в собственные силы. Боюсь, что меня должен лечить психотерапевт, а не уролог.

— Найдем и психотерапевта, и нового уролога. — Катя говорила спокойно, но внутренне ликовала: «Подожди, мой дорогой! К врачам я пойду вместе с тобой и выслушаю все, что они скажут. И я уже почти не сомневаюсь, что услышу, что ты здоров. Тебе больше не удастся водить меня за нос!»

Игорь пожал плечами:

— Если тебе так хочется, найдем. Только я сам заплачу за свое лечение. Я не допущу, чтобы это сделала ты.

«Хочешь убрать меня от дела? Нет, это тебе не удастся. Я не могу допустить, чтобы ты ходил к ним один. Или не ходил к ним один. Найти врачей я могу, но вот проверить, ходишь ли ты на лечение…» И она снова улыбнулась, мягко и грустно:

— Не сердись, но мне хотелось бы иметь к этому делу более непосредственное отношение. Пойми, меня гложет совесть, что я никогда не наведывалась с тобой к врачу. А может быть, надо было. Может быть, я могла бы чем-то помочь в твоем лечении. Во всяком случае, теперь все будет иначе. Я буду ходить с тобой.

— К врачам?!

— Да. Почему ты так взволновался? Ты меня стыдишься?

Он выдержал ее пристальный взгляд, но она заметила, что при этом он значительно побледнел. Ответил он не сразу:

— Просто это кажется мне бессмысленным. К урологу не ходят с женами.

— Ничего страшного. Введем новую практику.

— Нет, Катя. Я и так достаточно унижен своим положением. Не делай его еще унизительней. Можно подумать, что ты мне не веришь.

— Ну-ну! В чем я могу тебе не верить? «Проговорился! — ликовала она. — Проговорился, потому что не мог он сказать „не веришь“, если бы был чист. Он мог сказать так только потому, что совесть у него нечиста. Это „не веришь“ — его выдало».

Но он ничего, казалось, не заметил и продолжал, все больше горячась:

— Неужто ты думала, что я могу сознательно уклоняться от лечения?

— Я этого не говорила! — быстро заметила она. — Почему это пришло тебе в голову?

— Но я понял твои слова именно так. Зачем бы тебе иначе заводить весь этот разговор?

— Какая глупость! Я тебе не верю?! Я просто переживаю, вдруг эти врачи, у которых ты до сих пор лечился, ничем тебе не помогали, а ты тем не менее надеялся на них, ходил к ним… Мне следовало узнать про них заранее, прежде чем ты стал у них лечиться. Вдруг они ничего из себя не представляют? Верить такому врачу — лучше уж совсем не лечиться!

— Боже, какой взрыв заботы! Нет, ты мне все-таки не веришь. Но я не понимаю — почему?! И почему ты перестала верить мне именно сейчас?! У тебя было почти четыре года!

— Да сколько можно говорить — я верю тебе, верю, верю! — Катя не выдержала и взорвалась. — Я верю, что ты лечился честно, но я больше не верю в то, что врачи эти могли тебе помочь! Врач, если это настоящий врач, давно бы пришел к каким-то результатам!

— У тебя превратное понятие о медицине, — мрачно ответил он. — Дело не во враче. Дело только во мне.

— И тем не менее я хочу проверить, насколько были профессиональны врачи, к которым ты ходил. Ты помнишь их фамилии?

— Что ты говоришь?

— Фамилии. — Катя говорила очень твердо. Игорь был заметно смущен. — Я возмущена тем, как халатно отнеслись к тебе эти господа, и хочу проверить их компетентность, и имею на это право. Есть закон.

— Катя, не сходи с ума, у них лечится весь район.

— Тем хуже для района. Значит, ты не одинок в своей беде. Их фамилии ты можешь мне назвать?

— Боже мой, откуда мне помнить фамилии?! Обычные врачи, врачи из нашей поликлиники…

— Урологи из нашей поликлиники? Сколько их?

— Двое. Принимают попеременно.

— Ты был у обоих?

— Да. Но я не понимаю… Зачем тебе все это? Ты что, хочешь предъявить им какие-то обвинения?

— Прежде всего я хочу разобраться.

— Тебе вожжа под хвост попала? Именно сейчас, когда они уже забыли, кто я такой?!

— У них осталась твоя история болезни.

— Катя, не ставь в смешное, глупое положение себя и меня. Не ходи к ним.

— Ты настаиваешь на этом?

— Да, я прошу тебя…

Он выглядел растерянным, сломленным, и жалость снова шевельнулась в ней. «Может быть, он ни в чем не виноват… — подумалось Кате. — Может быть, он на самом деле лечился и потерял всякую надежду… И теперь я пытаюсь унизить его в очередной раз…» Но тут же она вспомнила о ключах. «Нет, он лжет. Не знаю почему, но он лжет мне. Эти ключи могут принадлежать мужчине, но могут принадлежать и женщине. Если дело не в сексе — то дело в чем-то еще».

«А имеешь ли ты право узнавать, в чем дело? — В ней снова проснулся тот самый противоречащий голос, который не давал ей покоя все утро. Только на этот раз он не обвинял Игоря, а защищал его. — Ты давно утратила к нему интерес, предоставила ему жить своей жизнью, в которую не вмешивалась. И теперь, когда перед тобой доказательства, что жизнь эта, отдельная, тайная, неведомая тебе жизнь на самом деле у него была, — теперь ты вдруг всполошилась и захотела узнать все?! Да разве он потрошил тебя, выспрашивая, где ты ночуешь время от времени и кто испачкал простыни на твоей кровати?! Разве он следил за тобой?! Так почему ты не оставишь его в покое, тем более теперь, когда вы живете вместе последние дни?»

«Ну нет! — ответила она этому голосу. — Именно потому, что мы живем вместе последние дни, я хочу узнать всю правду, иначе я потом не смогу быть уверена, что поступила верно, уйдя от него. Я буду мучиться. Я знаю это. Я буду думать о нем лучше, чем он есть, или хуже, чем он есть, — не важно, но я буду мучиться потому, что правда о нем будет мне неизвестна».

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я не пойду к врачам. Но я найду тебе новых.

— Не хлопочи так обо мне… Все устроится само собой.

— Никогда и ничего не устроится само собой. — Катя встала из-за стола. — Что ж, если ты так упорен, я ничего не могу сделать. Жаль.

— Не сердись. — Он поднялся тоже и попытался взять ее за руку. — Если ты хочешь — найди врачей… Но я заплачу сам. Я заработал достаточно, чтобы платить за свое лечение.

Мысли Кати приняли другое направление.

— Ты сдал мясо?

— Конечно. Сразу и сдал, сразу деньги получил.

— Много?

— Триста тысяч. Правда, часть уйдет на оплату места на рынке… Часть — на закупку мяса…

— Как? Опять мясо?!

— Да. Завтра я поеду за ним снова…

— Но разве ты привозишь недостаточно?! Ты ездишь за ним каждый день! Можно подумать — один ты снабжаешь мясом московские рынки!

— Сама понимаешь, что останавливаться в таком бизнесе, как мой, — нельзя… Остановлюсь — не привезу мяса один-два дня — привезет его кто-то другой, а мне откажут. Или истрачу на продукты те деньги, которые должен был крутить… Сама понимаешь…

— Ладно, я все понимаю… Я тоже завтра буду работать.

Эта новость, казалось, была для него неожиданностью. Кате почудилось, что он обрадовался, услышав это.

— Как, ты тоже работаешь? По обычному графику?

— Да. Уйду утром. — Она старалась, чтобы следующий вопрос прозвучал как можно небрежнее. — А ты когда?

— Я? Часов в двенадцать…

— А вернешься поздно?

— Не думаю… Часов в пять, наверное…

— Не забудь сумку, иначе испачкаешь багажник, — заметила она. — Спокойной ночи!

Следующее утро показалось ей черным. На самом деле это было просто пасмурное утро — казалось, что весна, внезапно передумав, уступила место осени. Стекло в ее комнате сотрясали сильные порывы северного ветра, и она совсем замерзла под легким покрывалом. Игорь, судя по всему, все еще спал.

Катя поднялась с постели, умылась, наскоро выпила чашку кофе, оделась и накрасилась. Она немного запаздывала — наступал тот час, когда за ней обычно заезжал Дима, и ей не хотелось, чтобы он воспользовался своей новой привилегией и поднялся к ней наверх. Тогда его столкновение с мужем было бы неизбежно.

Однако Дима оказался более деликатным, чем она думала. Несмотря на то что Катя опоздала, он ничем не проявил своего неудовольствия. Напротив — он притянул ее к себе и крепко поцеловал.

— Что-то опять неладно? — таковы были его первые слова.

— По мне видно?

— Да как тебе сказать…

— Понимаю. Не хочешь мне говорить, как скверно я выгляжу.

— Выглядишь ты, как всегда, прекрасно. Просто мне показалось, что глаза у тебя грустные.

— Тебе не показалось… У меня есть причины быть грустной.

— Те же, что вчера?

— Те же. Послушай, мне нужна твоя помощь.

— Такая же, как вчера?

Катя повернулась и внимательно посмотрела на него. Больше всего она боялась услышать вчерашние упреки, увидеть сцену ревности. Но Дима говорил в высшей степени дружелюбно.

— Почти. — Катя решилась. — Видишь ли, у меня созрел один план.

— Рассказывай, Агата Кристи ты моя… План касается Игоря, конечно?

— Конечно. Видишь ли, у меня появилось подозрение, что он на самом деле не ездит за мясом.

— За каким еще мясом, Боже мой?!

— Ну, вспомни, я ведь рассказывала тебе, как он стал зарабатывать…

— А… — пренебрежительно протянул Дима. — Ну, вспомнил. Значит, ты думаешь, что это мясо — только предлог, чтобы уезжать из дому?

— Ты удивительно верно меня понял. Именно так я и думала.

— Какие у тебя основания думать так? — Теперь он говорил резко, отрывисто, по-деловому. Кате это понравилось — наконец-то ей удавалось поведать свои подозрения кому-то дельному.

— Во-первых, это ключи.

— Это не основание.

— Как же не основание?! А куда же он едет, по-твоему, когда говорит, что едет за мясом?

— Но почему именно в ту квартиру, которую отпирают эти ключи?

— Да потому, что если он и отлучается из дому, то всегда якобы за мясом. Значит, хоть в пятидесяти процентах из ста он лжет. Других предлогов для отлучек он не выдумывал.

— А ты их требовала — эти предлоги?

«Сейчас он опять обвинит меня в ревности… — поняла Катя. — Трудно все-таки привлечь на свою сторону человека, который каждый твой шаг толкует по-своему и с угрозой для себя…» Она покачала головой, глядя на ряды домов, мелькавшие за окнами. Они подъезжали как раз к тем киоскам, где вчера она видела машину мужа.

— Я никогда, даже в ту пору, когда все было нормально, их не требовала, — сказала она наконец. — Но он сам почему-то считал нужным объяснять, где он был и что делал.

— Сокровище, а не супруг! — иронично откликнулся Дима. — Значит, это сокровище совсем завралось. А другие основания у тебя есть?

— Найдутся. Например, он вчера обманул меня, и ты был тому свидетель. Его машина стояла здесь!

Он взглянул за окно, куда показывала она, и пожал плечами:

— Ладно, это я принимаю как факт. Ну а еще?

— Еще он ездит за мясом, хотя дома его полно, еще он забыл вчера сумку, в которой возит мясо, но тем не менее за ней не вернулся, а пропадал весь день, еще много-много чего… Но дело не в этом. Ты прав — все эти основания могут оказаться вовсе неосновательными. Мне нужно что-то существенное. И я прошу тебя помочь мне его добыть.

— Кого? — не понял он.

— Не кого, а что! Доказательство, что он врет!

— Как же я тебе помогу?! Ты что, предлагаешь мне следить за ним?

Катя несколько смутилась:

— Я прошу тебя… Один раз. Сегодня. Есть прекрасный случай убедиться в том, что я права.

— Сегодня есть прекрасный случай поработать! — возразил он. — Разве для того я сделал для нас непрерывный график, вот-вот поссорюсь с рабочим законодательством, чтобы следить за твоим благоверным?!

— Дима, я отработаю тебе этот день! — Катя тут же поняла, что ее слова прозвучали двусмысленно. «Он, чего доброго, решит, что я предлагаю расплатиться в постели, — подумала она. — Боже мой, как я запуталась в своих правах и обязанностях!» — Я буду работать следующую неделю без обеда, — поспешила она объясниться. — Это тебя устроит?

— Ладно, я не мелочусь, — вздохнул он. — Только мне кажется, ты напрасно этим занимаешься. Зачем тебе нужно знать — врет он или нет? Из простого женского любопытства?

— Тебе трудно помочь мне? — Катя ушла от ответа. — Если трудно — скажи сразу. Я понимаю — зачем тебе все это сдалось…

— Я помогу, только при условии, что мы не поссоримся с Уголовным кодексом, — сказал Дима. — Говори, что ты придумала?

— Вчера он сказал, что снова поедет за своим вымышленным мясом.

— От бешеной коровки, — подхватил Дима. — И ты хочешь, чтобы я переехал его «москвичонок»?

— Помолчи! Я говорю серьезно. Он сказал, что выедет из дому в двенадцать. Я хочу, чтобы мы поехали за ним на твоей машине. Я хочу узнать, где он бывает. Это все.

— Все? Совсем немногого ты хочешь. — Дима вздохнул. — А тебе не приходило в голову, что он нас заметит?

— Он не знает твоей машины.

— Он ее иногда видел возле дома.

— Но вряд ли подумал, что она твоя.

— О, не беспокойся! Он именно так и подумал. Я часто ловил на себе и на своей тачке его взгляды.

— Смотреть никому не запрещено. Но он тебя не узнавал.

— О женщина! — Дима улыбался. — Ты видишь только то, что тебе хочется видеть. А я вижу то, что есть. Он знает мою машину и знает меня. Нам не удастся остаться незамеченными.

— Послушай! Не будет же он обращать внимание, что за ним в потоке других машин едет похожая на твою, даже если ты уверен, что твою машину он знает!

— Пусть не будет обращать внимания в потоке машин, как ты выражаешься, но обратит внимание, если мы выедем за ним из твоего двора. Надо придумать что-то другое.

— Хорошо! Тогда мы остановимся не во дворе, а рядом. На обочине дороги, он всегда выезжал из двора с одной и той же стороны. Когда он проедет вперед, мы поедем за ним.

— Этот план ничем не лучше предыдущего.

— Почему? — Катя была вне себя. — Кажется, он не будет обращать внимания на трассе, ты сам сказал! Что на этот раз не так?!

— Он проедет мимо нас и сразу обратит внимание на машину. А сами мы куда денемся?! Ляжем на пол?! Тогда на нас обратят внимание все вокруг. Примут за бандитов. Этого мне только не хватало для полного счастья!

— Но что же нам тогда делать?!

Дима на минуту задумался, потом посмотрел на часы. Сунул в рот сигарету, закурил, удерживая руль одной рукой. Катя не прерывала его молчания. Она видела, что он размышляет над ее планом, и была счастлива. Уже тот факт, что он размышлял, говорил о том, что без помощи она не останется. Наконец он заговорил:

— Около вашего дома, возле гаражей, есть маленький тупичок. Там всегда стоит трейлер. Чей он?

— Соседа, — отозвалась Катя. — Он шофер-дальнобойщик.

— Трейлер и сейчас там… — Дима продолжал размышлять вслух. — Где твой муж оставляет машину?

— В «ракушке».

— А, это в том ряду, что за домом? — понял он. — Значит, он выедет справа… А трейлер стоит в другом углу… Если мы замаскируемся там, он нас не заметит… Но мы можем его потерять, если не увидим сразу…

— То есть мы потеряем его, если не сразу поедем за ним, но, если мы поедем сразу, он нас заметит — так ты рассуждаешь?

— Приблизительно так. Постой, а куда же мы едем, спрашивается?! На работу?!

— Да уж… — Катя загрустила. — Из-за меня Зинка обязательно начнет разоряться. Скажет — сами шляются где-то, а я работай!

— Ну, ты не слишком переживай на этот счет. С Зинкой я сам разберусь, пусть попробует что-то вякнуть. Она мне надоела до черта!

— А что, ее влиятельный друг уже перестал быть влиятельным? — поинтересовалась Катя. — Или перестал быть ее другом?

— Ни то ни другое. Просто я перестал нуждаться в нем.

— А, вот оно что… прошла любовь, увяли помидоры. — Катя оживилась. — И теперь ты можешь погнать Зинку?

— Если она даст повод. Но я думаю, что теперь она его не даст. Стерва, у нее прекрасный нюх на ситуацию! Теперь она будет держаться не так нагло, если, конечно, не захочет вылететь с песней… И может быть, даже придет сегодня на работу.

— А мы — нет?

— Катя, не сбивай меня с толку! — потребовал он. — Твой план не такой уж дурацкий. Я им увлекся, надо признаться. Мне самому давно хотелось, чтобы ты увидела своего супруга в его настоящем виде. А то все выслушиваю от тебя, какой он милый, несчастный и прочее… Надоело!

— Ну так помоги — и больше вообще о нем не услышишь! Мне самой все это страшно надоело!

— Постой, я думаю. — Он молчал еще несколько мгновений и наконец изрек: — Вот что! Я отвожу тебя на работу. Ты спокойно работаешь.

— А как же…

— Подожди ты, торопыга! Ты работаешь, чтобы Зинка не выступала, и вообще — я больше доверяю тебе. Она способна нахамить лучшему клиенту, который входит к нам, уже держа в зубах деньги. Итак, ты работаешь. Потом я звоню тебе, и мы действуем по обстановке.

— Ладно, я, как ты выразился, спокойно работаю, хотя как спокойно работать, если в голове такое?! А что делаешь ты?

— Я слежу за ним.

Дима произнес это даже несколько самодовольно, и Катя удивленно подняла брови:

— Один?!

— Один. Ну, посуди сама — лучше будет, если он увидит мою машину, где буду один я, чем нас двое. Тогда он точно насторожится. Я один смогу пройти для него как что-то незначительное, но ты… Тогда он никуда не поедет, и еще неизвестно, кто за кем станет следить.

— Ты сам поедешь за ним? Выяснишь, куда он двинулся?

— Разумеется, не брошу его на произвол судьбы. Сейчас я отвезу тебя на работу, а сам вернусь к тебе во двор, разведаю местность, найду себе подходящее укрытие, чтобы он меня не заметил, когда я тронусь за ним. Мне надо непременно тронуться почти сразу же, иначе он может поехать в любую сторону по трассе, и тогда — куда я денусь?! Но это будут мои проблемы, я понял, что ты мне не помощница. Прятаться ты совершенно не умеешь, из твоих рассказов понятно: устроить засаду в вашем дворе, у подъезда — совершенно гениально ты придумала!

Катя, выслушав его речь, потаенно вздохнула — о таком повороте дела она и не мечтала. Дима избавлял ее от этой унизительной процедуры слежки, брал все на себя, и она снова подумала, что так вести себя может только по-настоящему любящий человек. «И мне надо кончать рассуждения, надо кончать. Если с Игорем больше жить нельзя — надо уйти к Диме. Жалкая судьба, но другой у меня нет. От одного к другому… А если быть одной? Но тогда появится кто-то еще, и еще кто-то… Нет, такова уж я есть, меня не переделать… И надо быть благодарной за то, что рядом оказался Дима. Никого у меня больше нет, и опереться мне не на кого…»

— Но ведь ты сразу позвонишь мне? — спросила она, всматриваясь в его лицо. — Правда? Сразу, как только увидишь, куда он пошел?

— Разумеется, Кать, обязательно. Ты мне будешь очень нужна. Без тебя мне не обойтись… Я не трогал бы тебя, только вот что я подумал… Мне ведь надо будет пойти за ним, когда он выйдет из машины. Тогда мне труднее будет спрятаться. Сделай вот что. Деньги у тебя есть?

— Есть, есть… — Катя открыла сумочку и заглянула туда. — А на что они нужны?

— На парик и на шмотки, — серьезно сказал Дима. — Купи себе парик, который сделает тебя неузнаваемой. Купи какие-нибудь шмотки, которые ты никогда бы не надела. И подготовься к тому, чтобы изменить походку и прочее. Сама будешь следить за ним.

— Как?! Я должна замаскироваться?!

— Шпионить так шпионить, — серьезно ответил Дима. — Ты, кажется, говорила со мной серьезно? Вот и я серьезно взялся за дело. Возможно, сегодня все это не понадобится, но понадобится завтра. Представь себе, что он подъезжает к какому-то дому, поднимается по лестнице, отпирает дверь… А я как дурак иду за ним? И он спрашивает меня, как я поживаю?

— Конечно, пусть за ним идет дура — его жена! — засмеялась Катя. — Слушай, неужели ты думаешь, что он меня не узнает даже в маскарадном костюме?!

— А вот думаю, что не узнает… Когда человек не подготовлен к такому, он не будет всматриваться слишком пристально. Он просто увидит в тебе незнакомую женщину.

— С ума сойти… О таком варианте я не подумала… — Катя напряженно смотрела прямо перед собой.

Они уже подъезжали к месту работы. Мимо мелькнул знакомый розовый дом на углу. В доме располагался крупный магазин одежды. Дима тормознул и развернулся.

— Вылезай! — скомандовал он. — Купи себе все, что надо, и, когда я свистну, приезжай на место уже загримированная.

— На чем?! — отчаянно воскликнула Катя. Эта затея нравилась ей все меньше. — На чем я приеду?! На палочке верхом?!

— Возьмешь машину, — сурово ответил Дима. — Ну, живо! Не задерживай меня, а то он улизнет. Он мог и соврать тебе насчет двенадцати часов, мне надо быть там. И учти — я жертвую на твою затею один, всего один день! Больше не могу, иначе надо нашу турфирму переименовать в сыскное бюро.

— Но следователь запретил мне ездить на случайных машинах! — Катя цеплялась за последнюю уловку, ей стало страшно. — Ведь маньяк может посадить меня, завезти в укромное местечко по своему желанию и пришить!

— Да тебя ни один маньяк не узнает, если ты загримируешься как надо! — возразил он. — Не забывай, измениться надо так, чтобы тебя собственный муж не признал, не то что маньяк…

Катя поняла, что спорить бесполезно, и вылезла из машины. Дима сразу уехал, а она осталась стоять на бровке тротуара — растерянная, испуганная, удивленная его напором и решительностью. «Вот взялся, прямо за шкирку схватил! — подумала она про него. — Вот кому надо вести следствие! Раз, раз, и готово! Это девиз его жизни!» Но долго удивляться не приходилось — время шло. Следовало торопиться, тут Дима был прав.

В магазине она купила то, чего никогда бы не купила, если бы собиралась носить, — какую-то коричневую хламиду явно китайского производства. На подоле хламиды были вышиты птички и болтались многочисленные кисточки. Это одеяние скрывало всю ее фигуру, и она могла быть уверена, что муж никогда не заподозрит ее в женщине, одетой подобным образом. Также был приобретен черный парик в виде кокетливого каре. Парик, правда, отличался неестественным, тусклым отливом и делал лицо Кати довольно вульгарным, но она исходила из того принципа, что ей надо думать не о красоте, а о неузнаваемости. Кроме того, она приобрела темные очки такого фасона, который совершенно ей не шел и совершенно ее преображал — большие, на пол-лица, с зеркальным эффектом. Засунув все это в пакет, Катя в очередной раз прокляла эту затею и торопливо пошла на работу.

Зина болтала с бухгалтершей Ниной Ивановной в ее кабинете. Появление Кати было встречено косым взглядом Зины и вздохом Нины Ивановны.

— Добрый день, — приветствовала их Катя и собиралась уже пройти к себе. Но ее остановил язвительный вопрос Зины:

— И где же наш начальничек?!

— Он поехал в посольство.

— В которое?

— В японское, — наугад сказала Катя. — Приедет после обеда. Посетители были?

— Трое… — отчеканила Зина. — И среди них тот самый «африканец», которого ты не могла позабыть. Заниматься им пришлось мне, хотя это был твой клиент.

— Ах «африканец»! — оживилась Катя. — Краснолицый?

— Ну да. Я сразу поняла, что это он. Все спрашивал, где же ты и когда будешь. Я сказала, что тебе у нас закон не писан. Страшно огорчился, но в конце концов купил путевку.

— Вот как? — рассеянно спросила Катя. — Но в таком случае тебе не пришлось его обрабатывать? Ты только взяла с него деньги? Разве тебе трудно сделать это? Уговаривала ведь его я.

— Ну и что? — возмутилась Зина. — Подумаешь, заслуга! Ты лучше скажи, зачем нас сюда согнали, когда все отдыхают? Чтобы ждать начальника?! Ты сама, я вижу, не слишком торопилась.

— Зато сейчас я очень тороплюсь. — И с этими словами Катя прошла к себе в комнатку.

Там она первым делом посмотрела на часы. «Это ужасно! Всего без пятнадцати одиннадцать! Сколько же мне придется ждать?! И что он предпримет?!» Она думала о муже, о Диме и в конце концов не могла уже думать ни о чем. Заняться ей тоже было нечем — посетителей не было. До половины двенадцатого она тупо смотрела в бумаги, ничего не видя и ничего не понимая. Потом пришел клиент, и она его обслужила — и даже не запомнила, куда он хотел отправиться отдыхать. В двенадцать она уставилась на телефон, надеясь, что он зазвонит. Но, не дождавшись звонка, поняла, что в настоящий момент Дима, скорее всего, едет за Игорем и позвонить не может — ему не до того, да и сообщать, скорее всего, нечего.

Еще один клиент пришел в начале первого. Потом клиенты пошли потоком. Телефон принялся звонить, но каждый раз это были люди, выяснявшие, работает ли турфирма «Острова» в этот день. Она отвечала: «Да, работает!» — приглашала приехать, улыбалась клиентам и проклинала затею Димы — работать тогда, когда никто не работает. Потом ей стало казаться, что все происшедшее сегодня утром — ее больная фантазия и Дима вовсе не следит за ее мужем, а значит, не позвонит ей… «И в самом деле, что за дикая история… — подумала она. — Любовник помогает выследить мужа… Нечего сказать — прекрасно! Все умерли бы от смеха… А я — от позора, если кто-то узнает… Я позорю всех — и мужа, и себя, и Диму тоже… Он, как ребенок, — ввязался в интересную игру, не понимая, насколько она грязная, эта игра… Мне следовало обойтись своими средствами, не привлекать его к этому. Но как я могла следить одна?! Я даже машину водить не умею, а на чем мне за ним ехать?! На автобусе?!»

Клиент, который пришел в два часа, привел ее в ярость. Он был страшно боязлив, непонятлив, и она собирала все последние силы, чтобы не вскочить и не наорать на него, посоветовав ему загорать на балконе. Вместо этого она продолжала твердить, улыбаясь, как манекен:

— Манила, Багио, остров Себу, остров Палаван… На ваш выбор — десять, двенадцать или четырнадцать дней. Трех и пятизвездочные отели. Полупансион. Экскурсии. От тысячи трехсот долларов.

Клиент мялся, сомневался, просил повторить все с начала и в конце концов ушел, не взяв путевки. Тогда Катя снова бросила отчаянный взгляд на телефон. И он зазвонил.

— Алло? — сказала она и не поверила своему счастью — звонил Дима.

Он был очень возбужден и говорил, захлебываясь от эмоций:

— Немедленно приезжай! Немедленно!

— Что случилось?! — Голос у Кати внезапно сел. — Ты его…

— Выследил, черт возьми, и не жалею об этом! Если ты мне объяснишь, что он такое делает и зачем, — даю приз! Поездку в твою любимую Европу!

— А что он делает?!

— Вот это я и хотел бы знать! Переодевайся и приезжай срочно!

— А куда?!

— Куда… — Он на секунду задумался. — Давай к остановке автобуса 325. Тут у вас рядом с домом, у парфюмерного магазина.

— У магазина?

Катя лихорадочно соображала: эта остановка была вовсе не там, где она нашла машину мужа.

— Значит, я ошиблась? Это не в тех краях, где мы вчера были?

— Господи ты Боже мой, это везде! Приезжай, я не могу за ним гоняться! Скоро он опять вылезет, и ты его увидишь!

— Откуда вылезет?!

Но ее вопрос остался без ответа — Дима повесил трубку. Катя заперла дверь и лихорадочно переоделась. Когда она нацепила парик и очки, на нее из зеркала глянула чужая, незнакомая, не слишком привлекательная женщина. Катя осталась довольна — она сама себя не узнала. Для Зины и Нины Ивановны она написала записку, в которой уведомляла их, что должна уехать в посольство по делам (посольство она не уточнила) и вернется, может быть, к вечеру. Ей больше не было дела до их сплетен — загадочные выкрики Димы заинтриговали ее донельзя. Ей казалось, что приключение на ее долю выпало куда интереснее, чем она думала поначалу. Кабинет она запирать не стала. Ей удалось выскользнуть из здания незамеченной — Зина в это время болтала по телефону у себя, плотно закрыв дверь (видимо, жаловалась своему влиятельному другу на горькую жизнь в «Островах»), а Нина Ивановна вообще куда-то исчезла — и Кате думалось, что до завтрашнего дня.

Ей повезло — она поймала машину, за рулем которой сидела женщина. Она-то во всяком случае не могла быть маньяком. К автобусной остановке Катя попала через полчаса — и это был рекорд, установленный потому, что день все еще был праздничный и машин было немного. С другой стороны, как подумала она, это было как раз скверно, потому что так Игорь мог скорее заметить преследующую его машину Димы. Но, по-видимому, пока он ничего не заметил.

Дима ждал Катю, нисколько не скрываясь, расхаживая рядом с машиной и покуривая сигарету. Катя подошла к нему совсем впритык, и только тогда он дернулся, воззрился на нее, а потом ахнул. Только тут она вспомнила про свою маскировку.

— Не узнал! — восторженно воскликнул он. — Мать, ты гениальна! Мата Хари! Тебе надо быть шпионом!

— Хари Кришна! — отозвалась она. — Где он?

— Пока его нет. — Он посмотрел на часы. — Будет через пять минут.

— Откуда ты знаешь?

— Садись в машину, потолкуем… Я сойду с ума от твоего супруга. Он задал мне такую задачку, что я не знаю, что подумать. Ты, наверное, лучше его знаешь, может, что-то поймешь?!

— Да ну же! — простонала она и сорвала с себя очки. — Ты поехал за ним?

— Да, мне удалось держаться на три машины позади него, — возбужденно рассказывал Дима. — Он ничего не заметил, а если заметил — то виду не подал. Да ни хрена он не заметил, но сперва я испугался — он остановил машину вот здесь, у остановки, и вылез. Она и сейчас тут. Я думал, что он меня засек и вылез разбираться.

Катя выглянула в окно. Действительно, машина Игоря стояла совсем рядом. В пылу разговора она ее даже не заметила.

— А где он сейчас? — спросила она. — Не опасно так стоять?

— Ни черта! Слушай! Он вылез, и мне пришлось выполнять сложный трюк, чтобы не потерять его из виду… Я проехал дальше, остановился и стал смотреть, как он себя поведет. Он стоял на месте, я ничего не понимал. Мне надо было уезжать, чтобы он меня не посек, но я стоял как болван… Потом сообразил — тут дальше есть кольцо, я поехал как можно быстрее, обогнул его и вернулся к остановке, только с другой стороны улицы. Он все еще стоял там, и я ничего не понимал. Стоял столбом, совершенно один. И тут подошел автобус, и он туда сел. 325-й номер. Мне пришлось поехать за ним. Я думал, он меня заметил, и решил ехать дальше в автобусе. Но потом стал сомневаться — слишком осторожно я держался. И дальше произошла чепуха. Он ехал в этом чертовом автобусе почти полчаса. Черт знает куда мы заехали, и я боялся, что он меня заметит — какого хрена я торчу «на хвосте»?! Но вот конечная — он вылез, и что ты думаешь? Перешел на другую сторону, где посадка, и снова уселся в этот самый номер. И поехал себе обратно. Ничего не купил, ничего не сделал — просто пересел!

— Зачем?! — не понимала Катя. — Может, он все-таки тебя заметил и старался отвести тебе глаза?!

— Слушай, что дальше было. Я еду совершенно обалдевший, время идет, надо тебе звонить, а мне некогда его оставлять. Наконец приехали обратно. Тут мой молодец купил себе жвачки в киоске, посмотрел на свою машину, снова сел в автобус…

— Только не говори, что он опять поехал до конечной! — воскликнула Катя. — Что за дурь?!

— Но он именно так и сделал! — Дима торжествовал. — Доехал до конечной, я уже язык высунул, вышел, перешел на другую сторону, сел и опять поехал к нам… А теперь он опять туда поехал, и я не выдержал — тебе позвонил. Скоро он приедет обратно и сядет опять. Тогда ты залезешь с ним.

Дима волновался и путался в словах. Катя сидела как громом пораженная. То, что она услышала, потрясло ее больше, чем весть об измене мужа. Его поведение ее пугало, она не находила ему объяснений, и это было самым худшим. Пожалуй, хуже этого была только перспектива ехать с мужем в одном автобусе и, может быть, выдать себя. Она попыталась возразить:

— Но ведь сейчас праздник, и автобус не заполнен. Как я буду следить за ним?! Он меня увидит, станет присматриваться и узнает.

— Автобус полон! — воскликнул Дима. — На этой остановке почти никто не садится, верно, но он битком набит! Там конечная — у платформы электрички. Люди едут на дачи.

— Ясно. Но ведь мне придется там выйти, и тогда он меня увидит.

— Там стоит газетный киоск. Зайди за него, как только выйдешь, и он тебя не увидит. А обратно тоже едет немало народу — с дач.

Больше он ничего не успел сказать — мимо них по другой стороне улицы проскочил автобус номер 325. Катя задрожала, Дима обрадовался:

— Сейчас он обогнет кольцо, там будет его конечная, я знаю маршрут. И Игорь сейчас выйдет. Остановка рядом. Он дождется автобуса на этой стороне и снова в него сядет.

И действительно, Катя вдруг увидела мужа, он переходил улицу, и, судя по всему, его нисколько не интересовал серый «Вольво», стоявший почти рядом с его машиной. Он подошел совсем близко, и Катя нацепила на нос снятые было очки. Игорь стоял на остановке, глядя себе под ноги. Вид у него был странноватый — он как будто ушел в себя и ничего не видел и не слышал.

— Видишь, в каком он состоянии? — шептал Дима, пригнувшись к самому ее лицу. — Ни черта не замечает. Еще минуту… Так. Автобус идет. Готовься.

К остановке подъехал автобус. Дима не соврал — народу там было предостаточно. Как только двери открылись, Игорь вошел. Катя выскочила из машины, бросилась к другим дверям, задним, и успела вскочить, когда они уже закрывались. Ее лихорадило, и действовала она словно против своей воли. Ее сразу же тесно зажали между двумя тяжелыми, словно камнями набитыми, рюкзаками, и она даже обрадовалась этому — Игорь в своем переднем отделении автобуса никак не мог ее видеть. Но и она его не видела. Зато видела машину Димы — он поехал за автобусом, держась чуть поодаль. Это несколько ободрило Катю — так она чувствовала хоть какую-то поддержку.

Пять минут, до следующей остановки, она ехала, не двигаясь с места. Потом ей пришло в голову, что в таком случае ее поездка становится бессмысленной — ведь она не могла разгадать странную тайну Игоря, не видя его. «Зачем ему понадобилось это мотание по автобусам?! — подумала она. — Это похоже на насмешку над нами… Может быть, он все же заметил Диму и решил поиздеваться над ним и надо мной?! Хороший способ свести нас с ума. Дима уже сам не свой, а я едва стою на ногах… И еще эти рюкзаки!» Но тем не менее она решила пробраться поближе к мужу. Несколько утешало ее то, что Дима, даже зная о ее маскировке, при встрече не сразу ее опознал. «Значит, Игорь подавно не узнает… — сказала она себе. — Надо рискнуть. Главное — не приближаться вплотную и не открывать рта — мой голос он узнает сразу. Вперед!»

Она сделала попытку пробраться ближе к Игорю, но получалось у нее плохо — в проходе тесно стояли люди. Чтобы пробираться вперед, нужно было толкаться, работая локтями, а она боялась таким образом поссориться с какой-нибудь голосистой пассажиркой и привлечь к себе внимание Игоря.

— Простите… — еле слышно шептала она. — Простите…

Медленно, но верно продвигалась она вперед, все время боясь столкнуться с Игорем лицом к лицу — ведь она не знала, где он стоит. Наконец это стало опасно — она дошла почти до головы автобуса.

— Простите… — прошептала она в последний раз, и слова замерли у нее на губах. Она его увидела.

Глава 8

Он, как ей показалось, смотрел прямо на нее. Еще секунда — и он ее узнает. Кате захотелось провалиться сквозь землю, нырнуть между спинами других пассажиров и скрыться от его глаз. Но она понимала, что такое поведение, скорее всего, привлечет к себе его внимание, и осталась стоять рядом с ним. Их разделял только один человек — молодой худощавый парень в джинсовой куртке. Катя сделала единственное, что могла, — незаметно отодвинулась назад, наполовину скрывшись за парнем. Так ей был виден муж, и в то же время она не бросалась ему в глаза. «Он меня не узнал! — сказала она себе, несколько собравшись с духом. — Если бы он меня узнал, то не стал бы молчать. Сделал бы хоть какое-то движение, что ли, вскрикнул. Или же он слишком хороший актер? Никогда за ним не замечала. Вряд ли! Просто я прекрасно загримирована. Но что он тут делает?! Куда едет?! В свой совхоз?! У него что, машина сломалась и он решил добраться городским транспортом и электричкой? Все было бы прекрасно, но с ним нет сумки и он, как говорит Дима, тут же пересаживается на конечной остановке и едет обратно тем же маршрутом. И это уж никак не объяснишь… Он ничего не покупает, ни с кем не общается на этих остановках. Он не делает совершенно ничего! Зачем ему это надо?!»

Внезапно она заметила, что Игорь передвинулся дальше. Теперь их разделяли по меньшей мере три человека. «Идти за ним?! — в отчаянии подумала Катя. — А я смогу сделать это незаметно?!»

Старушка, сидевшая рядом с ней у окна, вдруг встала и принялась толкаться, освобождая себе выход. Парень посмотрел на Катю и предложил ей сесть. Она кивнула и уселась на место старушки. Теперь она видела Игоря — видела его лицо, по крайней мере. Зато и он видел ее, но больше она этого не опасалась — она была уверена в своей маскировке. Через свои темные очки она незаметно рассматривала его. «Какое странное у него лицо… — думала она. — Почти незнакомое. Какое-то напряженное. Нет, отрешенное от всего. Он смотрит в окно. Перед ним стоит женщина. Блондинка. Довольно страшненькая… Хм, у нее тоже странноватое лицо! Как будто сейчас в обморок упадет… Покраснела. Да что это с ней?!»

Полноватая блондинка лет тридцати, стоявшая спиной к Игорю, действительно резко менялась в лице — то краснела, то бледнела, то шла пятнами. Ее глаза приобрели какое-то растерянное и испуганное выражение, она словно прислушивалась к чему-то. Катя смотрела на нее и не понимала, в чем причина таких перемен. Потом она перевела взгляд на мужа. Тот стоял позади блондинки очень прямо, почти навытяжку, и видно было, что толпа тесно прижала их друг к другу. Смутная догадка озарила Катю.

«А что, если… — подумала она. — Нет, не может быть. Баба просто больна…»

В этот миг автобус остановился, двери распахнулись, и блондинка, резко развернувшись, вдруг пулей вылетела наружу. Вслед ей ругались — она была вне себя и многим отдавила ноги своими каблуками. Игорь теперь стоял у окна, ничем не заслоненный от Кати. Она даже съежилась — маскировка маскировкой, но если она так хорошо его видит, то и он ее видит прекрасно. Но только пришло ли ему в голову, что эта мрачноватая женщина в дешевом платье, эта брюнетка в огромных черных зеркальных очках — его жена?! Нет, такого быть не могло. Катя такой возможности не допускала. И все же ей было очень странно и страшновато находиться так близко от мужа — быть лицом к лицу с ним. «По крайней мере, одна загадка разгадана… — сказала она себе. — Вот зачем ему автобусные талончики. Он, значит, обожает ездить в переполненных автобусах… Странное хобби, надо признаться. Не очень разорительное, но все же странное… Есть в этом что-то детское. Когда-то, когда я была школьницей, я тоже любила сесть на незнакомый маршрут и поехать до конечной остановки — все равно автобус привезет потом обратно… Я так делала, когда на душе было нехорошо. Тогда мне лучше думалось и почему-то улучшалось настроение. Иногда прогуливала так уроки… Правда, это в младших классах, в старших я училась как проклятая… И Шорох мне спуску не давал: как урок французского — так „Катя, отвечать!“».

Задумавшись, она не сразу обратила внимание на то, что теперь перед ее мужем стояла девчонка лет шестнадцати. Несмотря на прохладный день, она была одета очень легко — короткая дешевая юбочка в белый горошек и маечка, вроде тех, что носят на дискотеках, — крохотная, туго обтягивающая едва развившуюся грудь, ядовито-розовая. Девчонка вертелась, никак не могла устроиться поудобнее, наконец она нашла нужную позу и притихла, ухватившись тонкой рукой за верхний поручень. Катя смотрела на нее и вскоре заметила, что девочка начала вести себя странновато — она принялась оглядываться на Игоря, стоявшего позади. В ее взгляде было недоумение. Она оглянулась один раз, другой, потом перестала оглядываться и уставилась в окно. Вскоре на ее лице появилось странное выражение — она как будто собиралась рассмеяться или расплакаться. На бледных щеках выступил румянец. Катя не понимала, в чем дело. Потом она перевела взгляд на лицо Игоря. И лицо это ее испугало — совершенно застывшее, искаженное, безжизненное. «Ему плохо! — подумала она. — Он сейчас упадет… Что с ним?» Но уже в следующую минуту она поняла, что с ним. Она поняла бы это и раньше, но все ее существо противилось этому пониманию.

«Мой муж — маньяк! — простучало у нее в висках. Теперь ей самой стало дурно. — Стоит только посмотреть на него и на девочку… Он весь налился кровью… Стоит как истукан, глаза безумные… Что же это такое?! Почему он занимается этим?!» Ответ пришел сам: «Да потому, что не может жить нормальной жизнью, потому, что давно перестал быть полноценным мужчиной… Боже мой, так вот во что все это превратилось! И давно он так? Давно? С тех пор как заболел? Или заболел потому, что занимался этим? Неужели я права?!»

Но обманываться дальше было невозможно — она и сама понимала, что права. Автобус снова остановился. Вышло довольно много народу. Она думала, что девочка, поняв, что все это значит, тоже выйдет или, по крайней мере, перейдет на другое место, но она осталась стоять, как была. Игорь тоже не поменял своего положения. И Катя ехала рядом с ними, глядя и не веря своим глазам, — теперь муж действовал почти в открытую: толпа поредела, и всякий, кто захотел бы приглядеться, смог бы заметить, чем он занимается. Ей чудилось, что она даже видит его руку, запущенную под короткую юбочку и шевелящуюся там. Его лицо оставалось невыразительным, застывшим. Он, казалось, нисколько не смущался тем, что его могут заметить. И Кате стало страшно.

«С кем я жила все это время, Боже мой, с кем я жила… — твердила она про себя. — Но теперь мне все ясно! Вот что значили эти его постоянные отлучки из дому, вот почему он промокал насквозь, хотя уверял меня, что ехал на машине! Ни на какой машине он не ехал, она стояла возле остановки, а сам он мотался на автобусе туда-сюда и мок под дождем, и снова садился в автобус, и ехал, и щупал любую женщину, которая оказывается перед ним… Сколько можно?! Почему он не оставит девчонку в покое, почему она не отойдет от него, не обругает его?! Да ей просто любопытно, чисто подростковое любопытство, и ей лестно, что с ней, соплюхой, кто-то обращается, как со взрослой бабой… Поэтому она стоит спокойно и даже получает удовольствие, по лицу понятно, что получает… А блондинка возмутилась! Значит, не всегда ему везет так, как с этой девицей. Значит, иногда ему оказывают сопротивление и, может быть, даже поднимают скандал. Как же он не боится этого?! Игорь — добропорядочный, образованный человек — не боится, что его начнут материть в переполненном автобусе, среди стольких пассажиров?! Ему все равно, что ли?! Ему безразлично, только щупать их?! Что он с ними делает?! Щупает или даже засовывает?! Нет, для того чтобы засовывать, нужна не знаю какая наглость…»

И ей с отвратительной ясностью вспомнился один случай, происшедший когда-то с ней самой. Она ехала в автобусе, сидела на таком же месте у окна. Она тогда училась в пятом или шестом классе и ехала из бассейна. На ней была серая нейлоновая курточка. Она сидела, прижатая ногами стоящих людей к самой стене, но не жаловалась — хорошо было уже то, что никто не требовал, чтобы она уступила место. Вдруг она почувствовала, как по плечу ее курточки елозит что-то твердое. Она подняла глаза, и — ужас! Перед ней был ярко-красный, какой-то мокрый предмет, и что это такое, она поняла не сразу. Во-первых, потому, что никогда ничего подобного не видела. Во-вторых, потому, что не могла поверить в то, что это возможно — на глазах у всех! Мужчина, который терся об нее, был ужасно неприятный — потный, прыщавый, лицо было красное, глаза закачены под лоб. «Ты что — больной?!» — наконец выдавила из себя Катя. «Да…» — ответил он, и внезапно ее плечо обдало какой-то жидкостью. Жидкость была слизистая, прозрачная, с беловатыми прожилками. Пахла она резко. Катя поняла, что это такое, и разрыдалась. За нее вступился какой-то мужчина, по виду — рабочий. Он принялся выяснять отношения с мучителем Кати, и того мало-помалу выперли из автобуса, чуть не побили, а кто-то настаивал, чтобы его отвели в милицию, да никого для этого дела не нашлось. И вот теперь ее муж занимался тем же самым, только его «жертва» вела себя совсем не по-жертвенному — девчонка, казалось, была совершенно довольна. Катя закрыла глаза от позора.

А когда она их открыла, то увидела следующее: муж ее наклонил голову, сжал зубы, отчего на его скулах проявились желваки, и прерывисто вздохнул. В тот же миг он отстранился от девчонки. Та еще некоторое время стояла, словно осмысливая то, что произошло, а потом случилось совершенно невероятное — она обернулась, посмотрела на Игоря и улыбнулась ему!

«Я сойду с ума… — сказала себе Катя. — Ребенок! Девчонка! И это не сон, это реальность… Неужели выросло другое поколение?! Или она одна такая?! Но если это действительно новое поколение, тогда понятно, почему Игорь до сих пор занимается этим… Ему не оказывают сопротивления… Блондинка моих лет его испугалась, испугалась, но промолчала — промолчала, потому что сейчас такое время, когда на помощь никто не придет, все заняты собой. Она просто выскочила из автобуса — оскорбленная, изумленная, униженная этими приставаниями… А девчонка совершенно счастлива!»

Автобус подъезжал к конечной остановке. Многие пассажиры засуетились, подняли с пола свои сумки (и тут Дима был прав — все ехали на дачи) и повернулись к дверям. Автобус остановился. Двери распахнулись, и каждую загородили контролеры. Катя тоже встала, но сразу потеряла мужа из виду — он оказался первым у дверей. Зато теперь она стояла рядом с девчонкой. Та держалась тихо, на ее лице было написано почти сожаление. «Он кончил, по-видимому, а она только раззадорилась, — поняла Катя. — Ну вот, и она причастилась к этой гадости, и первым ее учителем был автобусный маньяк… Мой муж».

Больше она не скрывалась. Вышла из автобуса в числе последних и увидела спину своего мужа. Он удалялся куда-то по дорожке, ведущей в парк. Она успела заметить на его брюках, снизу, в промежности, темное пятно, становящееся видным, когда он шагал. «Идет сушиться, — поняла она. — Проклятый! Или щупать еще кого-то. Самое худшее случилось, а я даже не подозревала, что результаты будут такими. Ей-богу, если бы я выяснила, что он посещает какую-то женщину, я бы огорчилась меньше… Да что там огорчилась!!! Я была бы просто счастлива, по сравнению с тем, что узнала сейчас…»

Она совсем забыла, что автобус сопровождал Дима, и когда рядом с ней остановился его «Вольво», она вздрогнула. Дима открыл дверцу и замахал ей рукой.

— Садись скорее! — прошипел он. Катя села рядом с ним, и он вгляделся в ее бледное, обморочное лицо.

— Ну?! У тебя такой вид, словно ты увидела привидение. Рассказывай! Неужели что-то есть?

— Есть, — хрипло произнесла она. — Давай-ка поедем отсюда…

— А следить? Он пошел в парк!

— Слежка больше не потребуется. Я все узнала.

— Но ты вся трясешься! Что случилось?!

— Поезжай скорей, прошу тебя… Поезжай скорей… — Катя сорвала очки, а вслед за ними и парик. Ее волосы растрепались, но она не обращала на это внимания. Машина ехала все дальше, но ей по-прежнему казалось, что Игорь находится неподалеку. Это внушало ей отвращение и заставляло торопить Диму: — Ну, скорее! Ну можешь ты ехать еще быстрее?! Тащишься как улитка…

Наконец он не выдержал:

— Послушай, ты нас угробишь! Я еду на предельной скорости, ты — хочешь, чтобы нас остановили?! Скажешь ты, наконец, что там случилось?! Я же вижу — что-то случилось…

— Скажу, только отъедем подальше!

— Ты не сошла с ума? — Он тревожно посмотрел на нее. — Вид у тебя не того… Что случилось-то, наконец?! Он что, пришил кого-то на твоих глазах? В автобусе? Или украл кошелек у старушки пенсионерки?!

— Хуже.

— Что — хуже?! Ты в своем уме?! Нет, постой, я тебя дальше не повезу… Вот какое-то кафе, давай остановимся, ты выпьешь и расскажешь мне все спокойно. Я не могу везти тебя на работу в таком виде.

Катя согласилась, и он остановил машину. Кафе, которое он заметил, было обычной забегаловкой — маленькое помещение с несколькими столиками, стены, выкрашенные под «пузыри», несвежие скатерти, несколько компаний по углам и стойка бара. Но Катя ничего этого не замечала, настолько она была поглощена тем, что ей удалось узнать. Дима принес ей рюмку с коньяком, себе — чашку кофе, несколько пирожков на тарелке и уселся напротив.

— Ну, рассказывай! Больше я ждать не могу! Ты меня втянула во все это, а теперь молчишь! Что ты видела?

Катя глотнула коньяка и немного согрелась. Во всяком случае, дрожать она стала меньше. Выпив все до конца, она поморщилась (коньяк был скверный) и поманила Диму пальцем, чтобы он пригнулся к ней поближе.

— Сиди крепче, а то упадешь! Он — маньяк!

— Кто?!

— Маньяк!

Дима положил надкусанный пирожок обратно на тарелку. Его лицо стало задумчивым. Он смотрел на Катю как-то странно, словно сомневался в том, отвечает ли она за свои слова. Это ее взбесило.

— Да, да, он маньяк, мой муж — маньяк! И не смотри на меня как на сумасшедшую! Все это — чистая правда, я сама видела, своими глазами!

— Успокойся и говори тише. — Его глаза приняли обычное выражение. Теперь в них светился один неподдельный интерес. — В каком смысле — он маньяк?

— В прямом! Ну что, никогда не слышал о типах, которые щупают женщин по автобусам?!

— Как?! Он из таких?! Такой тихоня… — Дима вдруг засмеялся. Катя гневно посмотрела на него, и он оборвал свой смех. — Прости, не хотел. Уж очень неожиданное сообщение. И ты уверена в этом? Он кого-то щупал?

— Кого-то! Двух женщин, одна — совсем девчонка, лет шестнадцати… Какая гадость. Боже мой, какой позор… И это…

Она хотела снова сказать «мой муж», но не смогла вымолвить это слово. Ее щеки горели, сердце стучало, как будто она долго куда-то бежала и вдруг остановилась. Она прижимала к щекам тыльную сторону ладони и загнанно оглядывалась по сторонам. Ее вид внушал жалость, и Дима ее почувствовал.

— Ну, не принимай так близко к сердцу… Не ты ведь в этом виновата… Скажи лучше — ты уверена?

— Совершенно!

— Ты была рядом?

— Совсем близко. Мне удалось сесть, хотя там было полно народу. Я его видела, как вижу сейчас тебя! И я не сомневаюсь, что права. Ошибиться невозможно. Его лицо, стоило только на него посмотреть…

— Ох ты, какая гадость… — пробормотал он. — Но лицо — это так мало! Ты видела… еще что-нибудь?

— Что ты имеешь в виду?! Я видела его глаза, я видела его руку, когда он залез к девчонке под юбку, я видела его… — Она задохнулась и заговорила тише: — Я видела его мокрые брюки, когда он вышел из автобуса и пошел к деревьям. Он шел сушить их, теперь я понимаю. И не говори, что этого мало!

— Да, этого уже многовато, — согласился Дима. — Взять тебе еще коньяка?

— Давай! — Катя горестно кивнула. — Хочу напиться, хочу принять ванну, хочу никогда его больше не видеть… Иллюзии кончились. Ты был прав — не стоило мне так цепляться за него, а тем более — его жалеть. Таких не жалеют.

— Таких бросают… — проговорил он в тон Кате, и она ничего ему не возразила. Пока он ходил за коньяком, она заставила себя собраться с мыслями, открыла сумочку, достала зеркальце, косметичку и привела себя в порядок.

«Бледная как покойница… — Она смотрела на себя в зеркальце пудреницы. — Глаза дикие, совершенно дурацкие глаза. Глаза дуры. Как я ничего, ничего не подозревала! Неужели для этого надо было вывернуть его карманы — в первый раз вывернуть их! Другие женщины знали о своих мужьях больше, потому что выворачивали им карманы, я не знала ничего. Неужели мораль так проста?! Мне всегда были противны жены, которые обыскивают своих мужей. И вот — сама. Я тоже дошла до этого».

Дима снова принес ей коньяк, она выпила опять, и ей стало совсем тепло. Он сидел напротив, курил и задумчиво смотрел на нее.

— Итак, ты решила загадку талонов… — пробормотал он наконец. — А что ты скажешь насчет ключей?

— Ключей? — Катя почти забыла о них. — Ничего не скажу. Но теперь мне кажется, что это может быть похуже, чем я думала.

— Главное — не преувеличивай! — предупредил он ее. — Он может быть маньяком, но не приписывай ему чего-то похуже. Такие типы чаще всего вполне безобидны.

— Это ты так думаешь! И почему ты уверен, что он не занимается чем-то похуже? Я, например…

— Ты, например, слишком громко говоришь, и на тебя уже смотрят, — спокойно сказал он. — И еще ты озлоблена на него и теперь хочешь обвинить его во всех смертных грехах.

— Напрасно ты…

— Ну нет! Я не напрасно так думаю! Ты же максималистка, мне ли тебя не знать! Это ужасная черта! Ты то идеализируешь человека, то начинаешь смешивать его с грязью. А люди чаще всего — не злодеи и не добрые волшебники. Надо быть снисходительней. Мне, например, жалко Игоря. Несчастный мужик, да и только… Дойти до такого…

— Ты думаешь, я не понимаю, что его должно быть жалко? — Катя заставила себя говорить тише, хотя все в ней так и кипело. — Но ты не видел ту девчонку!

— А, это одна из его пассий?

— Пассий! — фыркнула Катя. — Видел бы ты эту пассию! Ей едва шестнадцать лет, а она кончала от его руки. И была ужасно разочарована, когда он вышел.

— Подумаешь… — Он пожал плечами. — Таких девчонок полно. Стоит расстраиваться! Ты мне лучше скажи — что будешь делать?

— Не знаю.

— Скажешь ему?

Катя вздрогнула. Одна мысль о том, что ей придется поговорить с мужем начистоту, внушила ей ужас. Ей все еще было стыдно за него, как будто именно она была ответственна за то, что случилось с ним. «А не так ли я не права, что стыжусь? — спросила она себя. — Ведь, как ни поверни, я была его женой… Официально я и остаюсь ею. И если не жена виновата в таких наклонностях — то кто?! Он сам?! Он не был таким, он не был таким, когда мы поженились. Но потом он резко изменился, и еще до того, как появился Дима… Он изменился первый, а вслед за тем пришлось измениться и мне… И кто виноват? Я или он? Или мы вместе — потому что оставались мужем и женой, хотя нам давно следовало расстаться?! Может быть, такие браки, как наш, преступны? Может быть, именно они и вызывают такие отклонения? Но я ничем их не поощряла, эти отклонения… Так где же правда?»

Она только покачала головой, услышав вопрос Димы:

— Нет, сказать ему я ничего не смогу… Лучше я уйду просто так — без объяснений. Он готов к этому. Единственное…

— Что? — Дима слушал ее напряженно. — Ты опять хочешь найти предлог, чтобы не принимать решения?

— Нет, ты меня не понял. Я хочу разобраться во всем этом до конца. Ты сам напомнил мне о ключах. Они ведь не от автобуса, верно? Я хочу знать, откуда они.

— Справедливое желание, — кивнул он. — И я тебе помогу это сделать. Только поделись со мной своими идеями. Ты уже придумала — как узнать?

— Пока нет, но буду думать… И еще… ведь сейчас идет следствие, а мы с тобой решили, чтобы не выставляться с нашими отношениями…

Внезапно ее поразило выражение его лица. Он, казалось, был чем-то ошеломлен.

— Что такое? — спросила она, выждав минуту и увидев, что он ничего не отвечает ей. — Тебе что, нехорошо? Почему ты молчишь?

— Да так, — медленно проговорил он. — Просто ты упомянула про следствие, а только перед этим…

Теперь поняла и она. Поняла — и замолчала. Так она просидела довольно долго, глядя на то, как он закуривает сигарету, дымит ею, смотрит куда-то в сторону. Молчание прервала она:

— Ты что — всерьез?

— Нет, это случайность. Я вовсе не думаю, что это он.

— Постой… У меня все запуталось… Ты связал то, что мы узнали сегодня, со следствием. Ты думаешь, такое возможно?!

— Глупенькая, ничего я не думаю! — Он улыбался, пытаясь загладить неприятное впечатление, вызванное своими словами. — Ничего я не думаю, просто мне показалось странным, что рядом с нами находятся два маньяка одновременно… Прости за шутку, но какая-то странная концентрация маньяков на душу населения…

Голова у нее закружилась. Она сидела как громом пораженная. Слова просились к ней на язык, но не находили выхода — она молчала. А Дима все говорил — медленно, неуверенно, словно думая вслух:

— Я не подозреваю его, о чем речь! Он слишком… как бы выразиться… тих, что ли… И кроме того, я не вижу веских причин, чтобы именно он сделал это. Хотя маньяку причина не нужна. А он — маньяк… Сложно привыкнуть к этому, я понимаю… Но ты должна смириться. И… рассказать следователю.

— Следователю? — Ей наконец удалось разжать губы. — Ты думаешь? Дело зашло так далеко? Но для этого нужно предъявить обвинения… Послушай, ведь пока он ни в чем не уличен! Сразу сдать его следователю…

— Следователь говорил с ним? — прервал ее возражения Дима.

Катя покачала головой:

— Я ничего об этом не знаю. Думаю, Игорь сказал бы мне, если бы следователь его вызывал… Но он ничего не говорил на этот счет.

— Возможно, он просто молчал об этом, — безжалостно сказал Дима. — Как знать, может, его подозревают? Может, милиция оказалась проницательней нас, что-то выяснила?

— Но что?

— Могли быть следы на месте преступления, без следов никогда не обходится… Могли быть косвенные улики, могло быть какое-то его алиби, которое не оправдалось…

— Ты думаешь, так пристально занимались Игорем? Мое алиби, например, никто не проверял!

— Ты — женщина! — возразил ей Дима. — Неудивительно, что тебя не проверяли… Ведь ты тоже подвергалась опасности… А вот мое алиби тщательно проверили. И слава Богу, я оказался вне подозрений — иначе меня начали бы мотать туда-сюда, пока не нашли бы убийцу.

— Тебя проверяли? — поразилась Катя. — Когда?

— Ну, в тот самый день, когда ко мне приезжал следователь… По-моему, Зина рассказала ему про то, где я был в то время, когда убили Анжелику… Во всяком случае, он меня не слишком пристрастно расспрашивал.

— А про Иру?

— Про Иру спросил, но и тут он обломился — меня видели сразу несколько человек, и как раз в то время, когда ее убили. Одним словом — я чист. Правда, меня еще не расспрашивали про Лену, но, как я понял, и не будут расспрашивать. Ведь убил их всех один и тот же человек, а если в первых двух случаях это был не я — с какой стати я им окажусь в третьем?

Катя согласно кивнула:

— Конечно, конечно… Послушай, вот что мне пришло в голову. Мой муж… — Она поправилась: — Игорь, ведь он удовлетворяет всем подозрениям следствия? Ведь он знал всех довольно хорошо — Иру, Лену и Лику, знал, кажется, их адреса… Телефон Иры, во всяком случае, он знал, и телефон Лены тоже… Как-то я просила его позвонить им домой и дала их телефоны… Это было давно — тогда я лежала в больнице и просила их навестить меня… Это было очень давно, но, возможно. С тех пор он сохранил эти телефоны?

— Бедная моя, — протянул Дима. — Да ведь все эти телефоны, включая телефон Лики, он мог взять в твоей записной книжке!

— Он никогда не брал ее в руки, — ответила Катя. — Не имел привычки рыться в моих вещах, так же как я — в его.

— А ты уверена в этом? Именно потому, что он был таким честным с виду, ты долго позволяла водить себя за нос. А то, в чем ты сейчас его уличила, — это что, совсем не играет роли? Маньяк!

— Теперь ты говоришь громко… — упрекнула она его. — Но ты прав. Он очень подозрителен… Ты думаешь — надо сказать обо всем этом следователю?

— Это надо еще обдумать… Во всяком случае, надо следить за ним. И будь осторожна!

— Как я буду осторожна, если живу с ним в одной квартире?! Он может придушить меня ночью… Впрочем, мне, наверное, больше не удастся уснуть…

— Если он не задушил тебя до сих пор, наверное, он не собирается это делать. Такие типы как раз очень бережно относятся к своим женам. Вспомни Чикатило!

Катю передернуло.

— Ты говоришь так, будто Игорь уже в чем-то виноват, — пробормотала она. — Но мы зашли слишком далеко… Обвинять его…

— Да, не будем его обвинять, — согласился Дима с некоторой иронией в голосе. — Сперва надо узнать, от чьей квартиры у него ключи.

— Ты прав. Потом… А что потом? Потом надо будет сдать его следователю.

— Решено. А теперь вставай и поедем на работу. Дела делами, но работать всегда надо.

— Даже когда никто не работает… — повторила Катя его слова, поднимаясь и идя за ним.

День закончился как обычно. Дима, когда они приехали на работу, отпустил по домам Зину и Нину Ивановну, сказав им, что вторую половину дня отработают они с Катей. Женщины ушли почти довольные. Зина, правда, отпустила несколько замечаний на тот счет, что нельзя требовать от людей, чтобы они пахали, когда тот, кто требует, не пашет сам, но в конце концов и она скрылась за дверью. Катя уселась у себя в комнатке и занялась приемом посетителей. Расчет Димы оказался верным — сегодня народу было больше, чем обычно. До восьми часов она не вставала с места, разве чтобы снять ксерокопию с документа или достать со стеллажа проспект. Дима сидел у себя, и чем он занимался — Кате было неведомо. Она все еще была несколько подшофе (выпитый натощак коньяк давал себя знать) и работала через силу. Мысль о том, что придется возвращаться домой и разговаривать с Игорем, ее пугала. Она готова была остаться здесь на всю ночь, если бы это было возможно. К половине девятого она наконец освободилась. Этот день был продленным, точнее, Дима настаивал на том, чтобы его продлить. «Пока работается, надо работать, — говаривал он, — но когда работы нет, надо отдыхать на всю катушку!»

Посетители ушли. Катя вздохнула, встала из-за стола, заперла дверь и сняла с себя ужасное платье, напоминавшее о слежке. Она так и не успела переодеться, когда вернулась на работу. Но Зина, всегда глазастая, ничего не сказала ей на этот счет. Вероятно, она считала, что Катя развлекалась где-то с шефом и так устряпала костюм, что пришлось переодеться. Как только Катя потянулась за своей одеждой, висевшей в стенном шкафу, в дверь осторожно постучались.

— Кто? — устало спросила она.

— Открой, я не маньяк… — Она узнала голос Димы. — Все ушли, почему ты заперлась?

— Переодеваюсь. — Она протянула руку и отперла дверь. — Войди, но не трогай меня, если можно… Я так устала… Сил нет.

— Я не собираюсь тебя трогать, если ты это так называешь, — успокоил ее Дима. Он сел на ее место и закурил. — Бедняжка, тебе сегодня досталось… Послушай, мне пришла в голову идея…

— Блестящая? — вяло спросила Катя. — Выкладывай!

Она уже успела переодеться и чувствовала себя куда увереннее под взглядом Димы. Тот поерзал на кресле и причмокнул губами:

— Персик! Персик, а не идея! Я думаю, нам стоит проделать небольшой эксперимент…

— Следственный?

— Ну, для этого у нас руки коротки и фактов мало, — возразил Дима. — Я исходил из самых простых мыслей: если у него есть ключи, есть дверь, которая ими отпирается. Если есть дверь, есть дом, где она находится. Если есть дом…

— Есть улица, на которой он стоит! — передразнила его Катя.

— Нет, если есть дом, мы увидим, как он туда войдет. Раз у него есть ключи — значит, он туда наведывается. Разве-что кто-то просил его взять эти ключи и передать третьему лицу, но что-то я в это не верю…

— Хотя версия тоже имеет право на жизнь, — отозвалась Катя. — И что ты предлагаешь? Какой вывод из твоей идеи?

— Да ничего нового. Будем за ним следить. Но для этого нужно время и ты.

— И я? — Катя вздохнула. — Значит, мне опять надо облачаться в парик и в это тряпье…

— Нет, парик еще куда ни шло, но платье нужно другое. Купи себе что-нибудь дешевое и нетипичное для тебя. Расходы я оплачу. Мне нравится наша затея. Ты переоденешься, мы выследим его, когда он поедет в тот дом, ты пойдешь за ним, выследишь квартиру, которую он отопрет, и потом, когда он уйдет и все из квартиры тоже уйдут, мы туда проберемся и осмотрим ее… В смысле квартиру.

— Ты в своем уме?! — Катя, пораженная этой затеей, не могла принять ее всерьез. — Это дело подсудное! Проникнуть в чужую квартиру! Как ты докажешь — с какой целью это сделано?!

— Следователь нас поймет, — твердо ответил Дима.

— Ведь мы собираемся облегчить его задачу.

— Мы?! А в квартиру пойду я, как я тебя поняла?! — возмутилась она. — Или ты соизволишь пойти со мной?

— Конечно, мы пойдем вместе, хотя кому-то надо бы следить, чтобы хозяева не вернулись… — вздохнул он. — Но постой ты, до этого еще не дошло. Мы начнем слежку завтра.

— А работа?

— Ты будешь работать, а я буду следить за ним! — вызвался он. — И когда он заедет в какой-нибудь двор и поднимется по лестнице, я постараюсь дать тебе знать. Впрочем, нет. Надо быть уверенными… — Он задумался. — Надо быть уверенными, что этот его визит — не случайность. Надо поймать его на одном месте раза два. Послушай, завтра ты мне не будешь нужна вообще. Я сам прослежу за ним. Если он поедет по своему дурацкому маршруту, тогда я вернусь на работу. Если поедет куда-то еще — поеду за ним. А вот тогда нам будет уже легче. Если мы будем знать двор, ты можешь заранее поехать туда, а потом, когда он подъедет, последуешь за ним и выследишь дверь. Понимаешь?

— И где будешь в это время ты? — Эта затея по-прежнему не нравилась Кате, но ничего другого она предложить не могла: — Ты поедешь за ним?

— Конечно. Впрочем, это мы еще обсудим. Во всяком случае, ничего не бойся! Я не пущу тебя одну и буду рядом. Ты не подвергнешься никакой опасности.

— Спасибо за гарантию… Но я подвергнусь одной опасности, от которой ты меня не сможешь уберечь. Я буду ночевать там, с ним. Дома.

— Это как раз и избавит тебя от возможной опасности! — возразил он. — Надо вести себя так, словно ты ничего не знаешь, ничего не поняла… Как ты думаешь, он может подозревать, что ты нашла ключи?

— Нет. Я сделала так, что он об этом не подозревает. Та куртка, где были ключи, грязная, я хотела ее стирать, но теперь она лежит на своем месте, как будто я ее не трогала. Я могу постирать ее сегодня вечером и сама попрошу его подготовить мне вещи для стирки. Он сам достанет оттуда все, что нужно, и будет думать, что никто, кроме него, не прикасался к ключам.

— Умница! Так и сделай. Если ты будешь вести себя как всегда, он ничего тебе не сделает.

— Мне бы твою уверенность… Ну что же теперь делать? Надо возвращаться домой.

У нее был такой убитый вид, что Дима только покачал головой, глядя на нее:

— Прошу тебя, приободрись! Иначе всякий сможет прочесть то, что у тебя на душе…

Игорь был дома. Катя только ценой величайших усилий смогла заставить себя поздороваться с ним.

— Привет… — прошептала она. — Как дела? — Но ее лицо не могло его обмануть — она была бледна, и под глазами проступили темные круги. Катя боялась собственного мужа, и боялась так сильно, как никогда и ничего не боялась. И когда Игорь подошел к ней поближе и протянул руку, чтобы помочь ей удержаться на ногах (а она почти падала), Катя отшатнулась.

— Что с тобой? — Он пристально и жалостливо смотрел на нее. — Ты заболела?

— Да… Скверно себя чувствую… Но ничего, пройдет. Не беспокойся…

Она сделала попытку пройти мимо него в комнату, но он пошел за ней, пораженный ее видом и поведением.

— И все же с тобой что-то случилось.

— Ничего, совершенно ничего… — Катя, не раздеваясь (она не могла сделать это при муже), присела на постель, а затем и прилегла.

Голова у нее сильно кружилась, и она приказала себе держаться в рамках. До такой степени ее страх никогда не доходил. «Я просто никогда не знала, что такое настоящий страх, — подумала она. — Даже его жертвы, мои подруги, не так боялись. Ведь они умирали внезапно. Они даже не успевали испугаться… А я… Я могу бояться сколько угодно, времени для этого полно, и место самое подходящее — в квартире убийцы, в квартире, которая ему принадлежит. Здесь мне не укрыться от него. Разве что выброситься в окно? Но стоит ли тогда игра свеч?! Никогда не думала, что я такая размазня… В конце концов, еще никто не доказал, что это — он!» И она выдавила из себя почти дружелюбно:

— Прости… Мне хочется спать… Мы немножко выпили на работе по случаю праздника, а коньяк оказался некачественным. По-моему, я даже отравилась…

— Тебе надо выпить чаю с лимоном… — Он беспокоился, и это беспокойство было неподдельным.

Катя верила и не верила себе — этот человек мог изображать теплые чувства к ней, но мог и думать о том, чтобы убить ее. С каждой минутой то спорное предположение, что Игорь и есть тот самый убийца, укреплялось в ней. Это переставало быть спорным, и она сама помогала этому, выискивая в поведении мужа подозрительные черты.

— Я сделаю тебе чаю.

Он вышел на кухню, а она тем временем переоделась в халат и запихала пакет с платьем, париком и очками поглубже в шкаф, чтобы он не мог случайно попасть мужу на глаза. Она была уверена, что хотя он и не узнал ее в автобусе, но женщину в очках и коричневом платье приметил прекрасно, и если эти вещи попадутся ему на глаза… Катя боялась думать об этом.

Игорь вернулся с чашкой дымящегося чая через несколько минут.

— Чайник был горячий… — Он осторожно поставил чашку на тумбочку перед Катей. — Пей!

— Спасибо… — Она снова села на постели и поднесла чашку к губам. Она пила, дуя и обжигаясь, и не поднимала глаза. Так ей было легче находиться рядом с мужем. Но вскоре она немного пришла в себя и подумала: «Зачем я так его боюсь? Он пока не сделал мне ничего плохого, не сделает и сегодня вечером… По крайней мере, сегодня вечером. Ведь все мои подруги были убиты одна за другой. А я пока жива. Если бы он хотел убить меня, я была бы первой жертвой… — Но тут же она поправила себя: — Да вовсе нет! Ты как раз была бы последней, потому что иначе стали бы копать как раз под Игоря — ведь он твой муж, а разве не копали под Тимура? Разве не искали среди близких людей убитых? Игоря сразу бы стали трясти, и у него не было бы свободы, чтобы действовать, как ему хочется…»

— Ну как?

Она вернула мужу чашку и даже улыбнулась при этом довольно естественно:

— Спасибо, лучше. И вообще, не обращай на меня внимания… Все пустяки и скоро пройдет… Мне надо поспать.

— Так я пойду!

Он сделал движение, чтобы уйти, но она, вспомнив о планах Димы, остановила его:

— Постой! Расскажи, как прошел твой день? Нормально?

— Прекрасно.

— Съездил за мясом?

Она говорила вполне естественным тоном, и он, ничего не подозревая, отвечал ей так же естественно:

— Конечно. Все хорошо. Арарат взял все, что я привез.

— Кто такой Арарат?

— Один армянин с рынка. Он обычно берет у меня мясо. Я, кажется, рассказывал тебе про него? Красавец парень. Бабы от него без ума.

— Ты мне ничего про него не говорил. — Она покачала головой. — Ну да ладно. Хорошо, что есть на свете мясо и Арарат, который его берет, красавец он там или урод.

— Получились стихи.

Он улыбался, разговаривая с ней, и ей на миг показалось, что все ее подозрения беспочвенны. Но в следующий миг они возродились с новой силой. Она небрежно спросила:

— Так ты опять поедешь за мясом?

— Завтра. Он попросил меня привезти еще. Торговля идет неплохо.

— Хорошо. Будешь ездить каждый день?

— Ну да, и что?

— Ничего… — Она улыбнулась. — Ты совсем заработался. Во сколько ты уезжаешь обычно?

— Да как когда… Зависит от дня. Завтра поеду к часу.

— А вернешься во сколько?

«Не слишком ли много я расспрашиваю его?» — подумала она. Но Игорь, ничуть не затруднившись с ответом, сказал:

— Да, наверное, часам к шести. Тебя все равно в это время не бывает дома.

— Да, ты прав… Моя работа от дня не зависит. Знаешь, я хотела постирать. Посмотри свои вещи, отбери грязные и подготовь их к стирке.

— Как это — подготовить? — удивился он.

— Ну, проверь карманы, маленький, что ли? Вдруг там будут деньги или бумажки? Испорчу и деньги, и вещи… В общем, чтобы завтра к вечеру все было готово, иначе мы зарастем в грязи.

— Ладно.

Он пожелал ей спокойной ночи и сам отправился спать. Она лежала в темноте и слушала, что он делает. Судя по звукам, он смотрел телевизор. И Катя несколько успокоилась: «Пока все нормально. Даже больше, чем просто нормально, — обычные семейные отношения. Если он о чем-то и догадается, то только из-за моей неосторожности. А я буду осторожна. Но не надо быть слишком ласковой и предупредительной. Такие вещи у нас давно не в ходу, и как раз тогда он может что-то заподозрить. Одним словом — спи, Катенька!»

Она закрыла глаза и приказала себе ни о чем не думать. Это вскоре удалось ей — она была слишком измучена.

Ключи все еще были у нее. Дима не пожелал их взять, когда наутро заехал за ней и повез на работу.

— Разве ты не будешь следить за ним? — расспрашивала его встревоженная Катя. — Возьми их! Вдруг понадобятся!

— Нет. Пока я не буду рисковать. — Он вел машину, не глядя на нее. Эта ночь, видно, не прошла для него даром — он сильно осунулся и как будто еще больше похудел. — Я все думал над этим делом… Один выход — следить за ним. Но надо быть очень осторожным. Если его спугнуть — он замаскируется так, что ни одна милиция его не достанет. Как прошла ночь?

— Да совершенно нормально, — с досадой ответила Катя. — Все было как всегда. Он ничего не подозревает. Ты думаешь, сегодня он поедет в ту квартиру, а не будет шататься по автобусам?

— Да. И больше тебе скажу — я уверен, что вчера мы сделали большую ошибку, когда бросили его в парке. Он мог поехать туда после своего рейса.

— И сегодня ты будешь следить за ним до конца? А вдруг он будет кружить по маршруту часов пять? Что тогда?

— Тогда ври всем на работе, что я поехал в японское консульство, — мрачно ответил он. — Черт, я совсем забросил дела с этой слежкой… Но я чую — сегодня что-то выяснится. Вчера я недодумал, дал маху, но сегодня…

Он высадил ее возле турагентства и укатил, помахав рукой.

Весь день Катя сидела как на иголках. Пожалуй, она чувствовала себя еще хуже, чем вчера. Вчера она, по крайней мере, не знала, что вытворяет ее муж. Сегодня она это прекрасно знала, и перед ней то и дело вставали те отвратительные картины, которые она наблюдала в автобусе. Дима не звонил ей в течение целого дня. Ей в голову приходили самые жуткие мысли: Игорь заметил его и они схватились… Что-то случилось. Что-то должно было случиться…

Дима позвонил ей в шесть часов. Она как раз проводила очередного посетителя. Она взяла трубку, почти не надеясь услышать того, кто ей был нужен, и в самом деле, она его не узнала. Дима говорил приглушенно, или же это автомат работал плохо.

— Угадай, откуда я звоню? — спросил ее Дима.

— Как я угадаю?! Да говори же толком, что ты узнал?! Ты его…

— Помолчи. Тебя никто не слышит?

— Никто. — Катя испуганно огляделась. — Я одна. Хочешь дверь запру, чтобы никто не вошел?

— Не надо. Я быстро. Я нахожусь на улице 1905 года. Что-то знакомое, верно?

— Знакомая улица, — согласилась она. — А где именно ты находишься?

— Мострансагентство. Представляешь себе, где оно?

— Еще бы! Там напротив живет… — Она осеклась. — Жила Ира.

— Ну вот. Ты сама все сказала.

Она молчала, слушая, как он молчит. В конце концов она поняла:

— Тот двор?

— Да.

— А дом?..

У нее сорвался голос. Хотя она и подозревала самое худшее, такая улика была слишком страшна для нее. И Дима подтвердил:

— И дом. И подъезд. Все сошлось. Если это случайность, пусть мне отрежут голову. Дверь? — опередил он ее. — В этом больше нет нужды. Скажи, кто живет сейчас в квартире Иры? Ее мать? Или ее сын?

— Нет, — сразу ответила она. — Ее мать собиралась забрать мальчика к себе. Но может, она сдала квартиру? Она такая противная баба…

— В таком случае он подружился с теми жильцами, которым она ее сдала, — твердо сказал Дима. — Потому что Игорь сейчас, в данную минуту, стоит на балконе Ириной квартиры.

Глава 9

Он сделал это машинально — открыл дверь, вышел на балкон и оперся на перила. Так он делал много раз, это был обычный жест — почти тик. Это случалось всякий раз, когда Ира начинала давить на него. Ему казалось, что, выйдя на балкон, он обезопасит себя от ее упреков и просьб, на людях она станет спокойнее. Но ничего подобного — она выходила вслед за ним и продолжала те же самые упреки шепотом.

Последняя такая сцена разыгралась вечером третьего мая. Он позвонил ей днем — парикмахерская не работала по случаю праздников. Ира велела ему приезжать немедленно. Он пытался уклониться — звонил только затем, чтобы узнать, как поживает Мишка.

— Плохо, — ответила она. — Ты должен приехать. Он испугался.

Из ее слов ему стало понятно, что с ребенком что-то случилось. Но когда он открыл дверь своими ключами (она сама сделала для него копии и настояла, чтобы он носил их с собой), оказалось, что его обманули. Мишка чувствовал себя хорошо. Он спал.

— Зачем врать? — спросил он тогда, пытаясь не встречаться с ней глазами. Что-то было такое в ее глазах, отчего он чувствовал себя неловко, отчего хотелось съежиться и пропасть из виду. Ира раздраженно пожала плечами. Она была тщательно причесана и подкрашена и одета не по-домашнему — короткое обтягивающее платье с глубоким вырезом на груди, туфли на шпильках, навязчивый сладкий запах духов.

— Ты разве не мог заехать к своему ребенку просто так? — спросила она, разворачиваясь и уходя на кухню. — Или при нашей Екатерине это невозможно?

— Перестань.

Он все еще стоял в прихожей, не решаясь ни пройти дальше, ни уйти прочь. Она прервала его колебания, позвала его на кухню и предложила выпить. Он отказался:

— Я же за рулем.

— Ты женат, в этом все дело! — сказала она, прищурила свои густо — накрашенные ресницы и залпом выпила все, что было в ее стакане. Пила она по-американски: и водку, и джин, и виски разбавляла содовой водой, но зато опрокидывала таких коктейлей штук по пять подряд. Пьянела сразу и при этом вела себя ужасно. Он уже предчувствовал, чем кончится этот злополучный вечер. Немало было у него таких вечеров в квартире Иры. Но уйти было нельзя. Он ее боялся — с некоторых пор ему стало казаться, что она способна на многое. Поэтому он присел за стол и стал смотреть на стенные часы, висевшие над плитой. Стрелка показывала половину девятого.

— Что ты соврал ей на этот раз? — поинтересовалась Ира, делая себе новый коктейль. — Опять поехал за мясом? Или что-нибудь новенькое?

— Ее не было дома, — коротко ответил он.

Ира расхохоталась:

— Понятное дело, ее опять не было! Идиот! Разве тебе до сих пор не ясно, что она уйдет от тебя?! Она же сейчас трахается с Димкой!

— И ты решила напомнить мне! — Он качал головой, глядя на нее. — Ира, я прошу тебя, не надо снова об этом. Сколько можно?

— И я тоже говорю — сколько можно! — Она опрокинула в рот едва составленный коктейль. Судя по ее лицу, он получился слишком крепким. Она поморщилась и вздохнула: — Сколько можно терпеть ее гулянки?! Ты же себя позоришь!

— Это мое дело.

— И мое тоже! В конце концов… — Она указала пальцем в сторону комнаты: — Я твоя настоящая жена! Уже четыре года! И у тебя ребенок — от меня, а не от нее! Эта шлюха даже не удосужилась родить тебе ребенка!

— Замолчи! — Он встал. — Если ты будешь ее оскорблять, я сейчас же уеду!

Это его выступление отнюдь не сбавило воинственности Иры. Она вся ощетинилась:

— Ах вот оно что… Мы все еще любим ее… Мы все еще думаем, что она нагуляется и станет образцовой женой! Да она за все это время даже не проверила, вылечился ты или нет! Разве не так?!

Он молчал. Зато она распалялась все больше:

— Если ты так любишь ее — так трахал бы на здоровье! Уж я-то знаю, сколько длилась твоя болезнь! Сперва всего месяц — это для всех нас — для нее и для меня! Заболел, бедненький, только потому, что хотел быть лучше всех, хотел быть порядочным! Тебе казалось непорядочным трахаться с двумя бабами сразу! А потом ты стал импотентом только для нее! И что же?! Она смирилась с этим! Если бы на самом деле болел, и я была бы твоей женой, я сама ходила бы к врачам, сама следила бы за твоим лечением! А если бы это длилось столько, сколько твоя комедия, — сразу заподозрила бы что-то! Да ей же наплевать на тебя!

Он молчал и почти не слушал ее. Вся эта история висела на нем тяжким грузом, и сбросить он его не мог — не мог, потому что сам взвалил на себя все это. Как такое случилось? Вот вопрос, который он задавал себе все эти годы. Случайность, странная случайность. И во что она выльется — ему тогда даже и не снилось. Четыре года назад — тут Ира не обсчиталась — ему надо было постричься. Всего-навсего постричься. Парикмахерская рядом с их домом, где обычно он стригся, закрылась на длительный ремонт. Кате надоело смотреть на его отросшие волосы, и она позвонила своей подруге, Ире Ардашевой. Звонила она при нем, и он помнил каждое ее слово. Впрочем, она не говорила ничего особенного:

«Ирочка, возьми моего супруга в обработку, пожалуйста… Мы отдельно… Что? Да ну тебя, всегда тебе не надо! Возьмешь с него, ладно? Ну, с меня еще ничего, раз ты так уперлась, но он-то тебе кто? Друг, подруга? Постриги, ладно?» Она повесила трубку и сказала, что Ира — святая душа, альтруистка, стрижет как богиня и при этом не берет лишнего. «Это удовольствие обойдется тебе в стандартную цену, — объяснила она ему. — Хорошо, что есть на свете друзья!» Денег тогда им все еще не хватало — она работала за двоих, и он сгорал со стыда, что не может ее кормить, как было раньше, когда она училась. Они давно залезли в долги. Димы на ее горизонте тогда еще не было.

Он пошел в ту парикмахерскую, которую указала ему жена. Иру он помнил — она бывала у них в гостях. Правда, тогда он не обращал на нее особого внимания. Так, симпатичная женщина, всегда причесанная, накрашенная — словом, достаточно привлекательная для любого мужчины. Но что-то не срабатывало, и, возможно, в этом было повинно присутствие жены. Теперь же он увидел ее другими глазами. На Ире был голубой полупрозрачный халатик — под ним виднелось щегольское белье. День был очень жаркий, и такая вольность не казалась чрезмерной. И все же он сказал себе, что дамочка ой-ой-ой, не из робких. Ира стригла его неторопливо, расспрашивала про Катю, интересовалась его работой (бывшей, новой у него еще не было). Он рассказывал ей, в какую ситуацию попал, она сочувствовала, качала головой, и он, глядя в зеркало, видел в ее глазах несомненный интерес к себе и к своим делам. Надо сказать, забытое удовольствие — Катя, отчаявшись в его способностях зарабатывать, давно уже не смотрела на него так. Он не обвинял ее — ей приходилось нелегко, и все же… Ира смотрела совсем по-другому. Она улыбалась, кокетничала, и даже несколько раз прижалась к его спине своей высокой грудью, крепко обтянутой белым кружевным лифчиком. Он почувствовал горячее возбуждение, но все еще не верил в такую удачу. Ему казалось невероятным, чтобы женщина, едва знавшая его, вела себя так раскованно и зазывающе. «Может быть, она со всеми такая», — подумал он и тут же прогнал эту мысль — думать так не хотелось, хотелось представить себе, что все эти взгляды, улыбки и прикосновения — только для него. И ее руки — действительно необычайной красоты и ухоженности. На ее руки он обратил внимание первым делом. Сейчас они быстро касались его головы, шеи, летали над ним, как две бабочки, и он млел, расслаблялся все больше. «Ну и что, что она себя так ведет… Нормальная женщина, а я — нормальный мужчина…»

И все же эта встреча не имела бы никаких последствий, если бы она не заговорила о деле. Говорила она серьезно, сразу утратив свою кокетливую легкомысленность. «Есть возможность заняться мясом, — сказала она, глядя на него в зеркало. — Неплохой заработок, если взяться как надо. Мой знакомый может тебе помочь. Машина у тебя есть?» Машина была, и она оживилась еще больше: «Тогда полдела сделано! Главное — собственный транспорт, иначе можно разориться на тачках. Я поговорю с кем надо, и ты будешь зарабатывать получше, чем многие другие…»

Она поговорила с кем надо, и вскоре Игорь приехал к ней домой. Он, по рассказам Кати, знал, что Ира не замужем, и ее квартира говорила о том, что мужчина тут не живет. Это была чисто женская квартира, такая же кокетливая, как ее хозяйка. Домашний халатик Иры был еще более вызывающим, чем рабочий, — так, чистая фикция, почти совершенно прозрачная ткань, смелый покрой. Игорь сидел на кухне, пил коктейль и наслаждался взглядами Иры — а они ласкали, притягивали, заставляли чувствовать себя мужчиной. Она говорила о деле, рассказывала, что ему надо будет делать, куда ездить, и при этом улыбалась так, что ему становилась даже неудобно. Странным ему показалось только одно: Ира настойчиво просила его ничего не рассказывать жене, особенно о том, кто дал ему такую возможность заработать. «Когда раскрутишься и станешь делать деньги, скажи ей, что помогли знакомые, — говорила она. — Но про меня — ни слова!» — «Почему?» — спросил он, не сводя с нее глаз. Она усмехнулась несколько горько: «Жены обычно ревнивы». Он покачал головой: «Ну, Катя не будет меня ревновать». — «Почему?» — спросила на этот раз она, и в ее глазах он прочел живейшее любопытство. «Да потому, что она никогда этим не грешила, — пояснил он. — По-моему, она вообще не способна к ревности». — «Ты, наверное, никогда не давал повода ревновать?»

Как мог ответить на этот вопрос мужчина, уважающий себя? Он пожал плечами, уклоняясь от прямого ответа. Получалось, что повод он давал, только Катя ничего не замечала. Понравился ли такой ответ Ире, было неясно, только она сразу перевела разговор на другую тему. Теперь она говорила не о новом занятии Игоря, а о нем самом. Снова расспрашивала про его жизнь с Катей, про их отношения. Вопросы все ближе подбирались к той области, которую не разглашают посторонним, но Игорь, словно загипнотизированный ее мягкой настойчивостью и улыбками, отвечал на все. Наконец он сказал то, что в других обстоятельствах показалось бы ему диким: «Катя немного холодна. Может быть, я сам виноват…»

«Дурак! — выругался он про себя. — Что ты так рекламируешь свои способности! Она же решит, что ты импотент!»

Но ничего подобного не произошло. Ира подхватила тему, но развила ее по-своему: «А не она ли виновата? Мы всегда считали ее мороженой рыбой». — «Кто — мы?» — нелепо переспросил он. Он сам себя не узнавал — в его присутствии, на его глазах пытались развенчать Катю — его божество, его королеву, в прелести и очаровании которой он сам никогда не сомневался и не позволял сомневаться никому. Но вот перед ним сидела обыкновенная женщина, с самым обыкновенным лицом и самым обыкновенным кокетством и говорила про Катю весьма неприятные вещи. А он молчал и слушал.

«Мы — ее подруги по школе… — Перед ним оказался еще один коктейль. — Мы-то ее прекрасно знали. О, Игорь, если хочешь получше узнать женщину, расспроси про нее других женщин! Тогда тебе откроются такие вещи…»

Но расспрашивать ему не пришлось — она все выложила сама. Он услышал про тяжелый характер Кати, про ее высокомерие и даже грубость, про ее барственные замашки, про ее любовь к поклонению и про ее нелюбовь к людям вообще… Со многим он соглашался, кивая в ответ. Многое явилось для него новостью. Но так или иначе — ни встать, ни остановить излияния Иры, иногда становящиеся откровенно злыми, он не мог. Он чувствовал острую потребность выплеснуть все эмоции, накопившиеся за годы супружеской жизни, он хотел услышать от кого-то про Катины недостатки. Да, теперь он понимал, что давно этого хотел. Ира как будто угадывала его желания и шла ему навстречу. Но слишком далеко она все же не зашла — когда ее злословие стало слишком заметным, она замолчала, предложила ему кофе и снова переменила тему. Точнее, она больше ни о чем не говорила. Она улыбалась, клала ему руку на плечо, по-дружески — ведь она так помогла ему с работой! И Игорь задержал эту руку, притянул ее к себе и поцеловал. «Пойдем, — сказала Ира, медленно поднимаясь с места, — пойдем!»

Он не слишком ругал себя за этот вечер. Ира была красива. Она была нежна. Ее руки делали чудеса, рот был мягким и податливым, грудь — свежей и упругой. В постели она двигалась быстро, тело у нее стало горячим, обжигало его, у него пересохли губы. Он почувствовал себя обновленным и легким, когда застонал и несколько раз, дернулся над ней. Потом он увидел ее улыбку. Она просила его не беспокоиться насчет предохранения — у нее стояла спираль. Он ни о чем не беспокоился. Он был счастлив. Совершенно счастлив. У него появилась любовница. Единственным ее недостатком в его глазах было то, что волосы у нее были жестковаты — она их обесцвечивала.

С Катей он больше не жил. Случилось это само собой. В один из вечеров, когда все располагало к тому, чтобы вспомнить о своих супружеских обязанностях, он понял, что совершенно сыт. Отговорился в тот вечер он своей усталостью — слишком много работал. Катя ничего ему не сказала, ни о чем не спросила. Она тоже очень устала. Зарабатывал он вовсе не так много, как обещала Ира, и ей приходилось брать работу на дом — она даже перепечатывала на машинке рукописи, которыми ее снабжала знакомая машинистка из редакции, знавшая о ее обстоятельствах. В сущности, ей тоже было не до секса.

Вскоре он понял, что его жизнь вовсе не так безоблачна, как ему казалось сразу после знакомства с Ирой. Она стала его ревновать. Сперва ненавязчиво, слегка — можно было не принимать это всерьез. Потом ее приставания стали его тяготить. Больше всего она упирала на то, что он живет с двумя женщинами одновременно. «Она же не любит тебя, как я! — кричала Ира. Она стала нервной, почти истеричной. Ее трудно было узнать — лицо опухло, походка отяжелела, характер сильно изменился. — Она же рыба, рыба, мороженая треска!» Игорь пытался ее успокоить. Он рассказал ей, что не живет с женой, отговариваясь усталостью. Тогда Ира подняла голову (она в тот миг лежала ничком на постели) и сказала: «Почему бы тебе не стать для нее импотентом?» Эта мысль ему не понравилась, тем более что он сам замечал ослабление своей потенции — сказывались истерики Иры. Она же считала, что он уклоняется от того, чтобы ложиться с ней в постель, говорила, что подурнела и сама видит это! Говорила, что любит его. Истерики становились все более частыми. Наступил вечер, когда он оказался ни на что не способен и с Ирой. Ему пришлось лечиться. Лечение длилось недолго. Когда оно закончилось, он дал себе слово бросить свою подругу. Но она преподнесла ему сюрприз. Ира ждала ребенка. Он пришел в ужас, пытался уговорить ее избавиться от этой обузы, но она его не слушала. Истерики кончились — теперь она была так кротка, мила, так влюбленно смотрела на него, так старательно готовилась к тому, чтобы стать матерью, что мало-помалу он начал успокаиваться. Кончилось тем, что он пообещал заботиться о ней и о малыше. Она ответила, что денег ей не нужно, зарабатывает она больше, чем он. Ей нужно только одно — он, Игорь. Муж и отец ее ребенка.

Долгое время ему удавалось держать ее на расстоянии, не подавать ей твердых надежд на развод. Она терпела. Ребенок — мальчик с зелеными глазами Игоря и светлыми волосами Иры — родился в апреле следующего года. Игорь часто бывал у Иры, но по-прежнему не делал никаких решительных шагов к разводу и женитьбе. Отношения с Катей вступили в новый этап. Она завела любовника. Об этом он узнал от Иры — Катя проболталась ей, когда стриглась. Для Игоря это было немалым оскорблением. Но что он мог поделать? Ведь он поддерживал легенду о своей импотенции, говорил, что лечится, а в сущности — почти ежедневно бывал у Ирины. «Я предал Катю, — думал он. — И она сделала ответный шаг — предала меня. Что же теперь терзаться…» Но он ревновал ее — ревновал до такой степени, что иногда ему хотелось ее избить. В его душе воцарился полный хаос. Он сам не мог себе сказать, любит ли он еще жену, которую ревнует так страшно, как он относится к Ире, погубившей его семью, как он относится к себе… Иногда он оправдывал свое поведение — Катя сама виновата в том, что ему однажды потребовалась другая женщина. Иногда — казнился. Но выхода не было.

Единственным светлым пятном был ребенок. Он сам не заметил, как привязался к сыну. Он любил играть с ним, часто приносил ему подарки, с радостью гулял бы с ним, если бы не боялся, что на него обратят внимание соседи. Довольно было и того, что его несколько раз видели, когда входил к Ирине. Огласки он не хотел. Для всех родственников и знакомых Иры ребенок не имел отца.

Он часто задумывался над этим вопросом. «Может быть, плюнуть на все и развестись? — спрашивал он себя. — Катю уже не вернуть, этот тип крепко вцепился в нее… Да и она сама, если все узнает… Ира грозится, что позвонит и расскажет. Пока она молчит я говорил ей, что, если она сделает такое, я больше никогда не приду к ней. Заставить меня она не сможет. Пока она молчит, но гадость в том, что Мишка…» Один раз ребенок назвал его «папой». Ира торжествующе улыбнулась. Игорю стало дурно. Он ничего не сказал сыну, поцеловал его на ночь и помог Ире уложить. Вечером на кухне произошел серьезный разговор. Ира больше не просила и не плакала. Она держалась твердо и говорила, что больше ждать не будет, что все расскажет его жене. Мишке уже три года, и больше оставаться без отца ему нельзя. Он должен знать, кто его отец. Все должны знать. Иначе его жизнь будет сломана. Сын нуждается в отце, и она сделает так, чтобы он у Мишки был.

Игорь молчал. Он решился бы на этот шаг — на развод, если бы не перспектива жизни с Ирой. Теперь он хорошо знал все ее недостатки: ревнива, истерична, мстительна, склонна к интригам. Мишку он любил, но пожертвовать из-за него своей свободой… Пока он жил с Катей — до связи с Ирой и после, — он был свободен. Теперь, даже не женившись еще на Ире, он чувствовал себя опутанным какой-то сетью, из которой трудно было вырваться. В тот вечер он уговорил ее подождать. Но потом все стало еще хуже.

Она нарушила данное ему обещание и принялась звонить ему домой. Звонила она пока ему, а не жене — тем более что жена всегда возвращалась поздно. Чаще всего она требовала, чтобы он приехал, — и ему приходилось ехать, чтобы не злить ее. Даже встречи с сыном не радовали теперь Игоря. Он измучился, уверяя Иру, что скоро, совсем скоро примет какое-то решение. Она ему не верила. Когда он, совершенно разбитый, пытался уйти, она удерживала его и говорила, что он опять спит с женой. Она позвонит ей и проверит это. Он шарахался от ужаса, услышав такие слова. Ее подозрения проистекали из того, что теперь Игорь все реже хотел спать с ней, с Ирой. В конце концов ему опротивели все женщины. Тогда-то и случилось с ним то, странное…

Машина у него сломалась. Он выругался, оставил ее на обочине и решил вернуться домой автобусом. День был дождливый, и на душе у него было скверно. Ни единого просвета. В автобусе было очень тесно — час пик, все ехали по домам, как и он. Толпа прижала его к спине молоденькой девушки, светловолосой, тоненькой, в очень короткой юбке. Их тряхнуло раз, другой… Он опустил глаза и увидел, что ее юбочка неудержимо лезет вверх по ее ногам. Показался край трусиков. Он смотрел на них как завороженный. Потом ему пришло в голову, что кто-нибудь может обратить внимание, куда он смотрит. Он незаметно осмотрелся по сторонам. Но никто не смотрел на него, все слишком устали, были слишком замучены теснотой. Никто не обращал на него внимания. Девушка пошевелилась, пытаясь стать поудобнее, и юбочка совсем уползла вверх. Теперь она прижималась к его бедрам своей аппетитной попкой, едва прикрытой дешевыми трусиками. Он сам не знал, что с ним произошло, — ему стало так сладко, что даже затошнило. Он придвинул к ее попке руку — для этого пришлось сделать одно незаметное движение — и коснулся гладкой, атласной кожи. Девушка почувствовала его прикосновение. Она напряглась и замерла. «Сейчас она повернется! — в ужасе подумал он. — Что я делаю? Сейчас она повернется и обматерит меня!» Но она не повернулась. Он все еще держал руку на ее теле. Потом принялся слегка поглаживать нежную кожу. Девушка стояла смирно, только слегка дрожала. Он поймал себя на мысли, что ему вовсе не хочется увидеть ее лицо, не хочется услышать ее голос, не хочется познакомиться с ней, даже спать с ней ему не хотелось. Хотелось стоять так целую вечность, поглаживая и лаская ее, все смелее и откровеннее, чтобы она никогда не поворачивалась, не видела его, чтобы не влюбляться, не разговаривать, не встречаться, не иметь от нее ребенка, не знать, кто она и чем она живет, и вообще никогда больше не видеть ее… Чтобы не страдать.

Она вышла, когда он достиг крайнего возбуждения. Она так и не посмотрела на него. Была вся красная. Может быть, даже вышла она не на своей остановке, но это его не волновало. Он хотел только одного — приехать скорее домой и уединиться в ванной. Так он и сделал. Ему случалось иногда удовлетворяться таким незатейливым способом — тюбик с вазелином помогал ему в этом, но никогда это не было так остро и так сладко. Когда он мыл руки под краном с горячей водой, перед ним стояла та девушка — ее спина, ее волосы, ее гладкая попка… Он подумал, что это слишком опасно. Девушка не повернулась, но другая на ее месте могла бы повернуться… Но на другой день он повторил этот опыт. И женщина, со спины — его ровесница, тоже не оказала сопротивления. Более того — случилось нечто новое: она доехала с ним до конца, и, когда автобус тряхнуло и их сильно прижало друг к другу, он внезапно кончил и смочил себе брюки. Ему пришлось выскочить и спрятаться в ближайшем парке, прикрыв брюки газетой. Дальше все пошло само собой. Это стало для него единственной отдушиной. Здесь ему не приходилось притворяться: здесь он был никто и ласкал никого. Он всегда смотрел в другую сторону, когда занимался этим, чтобы окружающие не могли даже заподозрить, что он в этот миг лезет женщине под трусы. Сам он никогда не обнажался — такого он не допускал. Никто не знал, чем он стал заниматься, и он надеялся, что никто об этом и не узнает. Стыдно ему не было — он слишком устал.

И в тот вечер, третьего мая, когда Ира снова потребовала, чтобы он к ней приехал, он ощущал эту усталость сильнее обычного. Он больше не спорил с ней, не пытался ее обмануть. Ему было все равно. Она, увидев, что он никак не реагирует на ее просьбы и угрозы, перешла к действиям.

— Она сейчас дома? — спросила Ира, выскочив из-за стола. — Ты меня не слушаешь?! Я тебя спрашиваю: дома она или нет?!

— Зачем тебе? — выдавил он. — Какого черта ты меня мучаешь? Я больше не могу…

— Зачем мне это надо? — Она схватила его руку. — Слушай, я немедленно, слышишь — немедленно звоню ей и все рассказываю! Она будет более решительной, чем ты! Она даст тебе развод, как только узнает про ребенка!

— Не смей!

Она выбежала в коридор, к телефону. Он догнал ее, когда она начала набирать номер, и отнял у нее трубку. Она взвизгнула. Ребенок проснулся и позвал их:

— Папа? Ма-ам!

Они замерли, глядя друг на друга. У него больно сжалось сердце, и он отпустил руку Иры. Она тяжело дышала. А в ее глазах была такая ненависть, что ему по-настоящему стало страшно. Но он попытался ее успокоить:

— Сходи к нему, а потом мы поговорим. Я прошу тебя, не впутывай его!

Ира пошла к мальчику. Игорь ждал ее на кухне. Ему было так скверно, что он больше не владел собой, — хотелось сбежать отсюда и забыть обо всем, даже если придется убить Ирину. «Вот до чего она меня довела, — подумал он. — Проклятая! Как мне жить с ней?! Чтобы жениться на такой женщине, надо сойти с ума… Я и сойду с ума, она добьется только этого. Как мне избавиться от нее? Я ее ненавижу!»

Ира вернулась и села напротив него. Он заметил, что она совсем пьяна.

— Мишка спит? — спросил он.

— Ты его напугал.

— Это ты… Ты стала кричать.

— Не важно. Виноват только ты. И что ты хочешь мне сказать? Ты решился? Ни за что не поверю!

Она говорила все громче. Он испуганно посмотрел на дверь:

— Ты опять его разбудишь. Постой. Я сам поговорю с Катей. Даю слово.

— Врешь! Убирайся отсюда! Я сама позвоню ей! Ты меня снова обманешь, если я поверю тебе… Сколько можно ждать?! Другая давно сделала бы это… У меня, в конце концов, ребенок от тебя.

Он открыл рот, чтобы возразить, но она не дала ему сказать ни слова:

— Молчи! Я слишком хорошо тебя знаю!

— Ты уверена, что знаешь меня?! — Он пришел в ярость. Он больше не мог спокойно смотреть на эту женщину. — А ты знаешь, что я тебя ненавижу?! Я никогда не женюсь на тебе! Ты хотела меня поймать, обманывала, что не можешь забеременеть, и решила заставить меня жениться обманом! Стерва!

Так он никогда не говорил с ней. Ира оцепенела, слушая его. А он продолжал:

— Попробуй только позвонить Кате! Попробуй! Она не поверит тебе! Она знает, что я болен!

— Врачи знают, что ты здоров, — ответила она, несколько оправившись от изумления. — И не говори со мной таким тоном! Об этом ты пожалеешь!

— Я ухожу!

Он встал и двинулся к выходу. Она его не удерживала. Но когда он открывал дверь, до него донеслись ее слова:

— Ну теперь держись…

Он не обернулся и захлопнул за собой дверь, совсем забыв о ребенке.

Игорь опомнился. Он стоял на балконе Ириной квартиры — квартиры, где больше никто не жил. Предварительно он позвонил сюда, чтобы убедиться, что ни с кем не встретится. Иначе ему было бы очень трудно объяснить ее матери, откуда у него ключи. Она никогда не видела его, и он надеялся, что Ира хранила тайну. Она хотела, чтобы все обнаружилось только после того, как он разведется. Игорь торопливо вернулся в комнату, запер за собой балкон и посмотрел на книжные полки. Книги стояли ровно. В одной из них — он один знал в какой — находились фотографии: Ира, он и Мишка на прогулке в зоопарке. Там они гуляли этой осенью. Это была, пожалуй, единственная прогулка, на которую они отправились так открыто. Ира тогда вела себя образцово — не закатывала скандалов и как будто оставила идею о его немедленном разводе. И — вот странно! — именно то, что она не торопила его больше, уже подталкивало его к тому, чтобы развестись и жениться на ней. Тогда они шли по дорожкам зоопарка. Осень была теплая, золотая. Мишка бежал впереди, орал, радостно глазея по сторонам, требовал объяснений — что за звери сидят в клетках?! Тогда они сфотографировались втроем. Каждый, кто увидел бы эти фотографии, сразу понял бы, что перед ним — мать, отец и их сын. И эти-то фотографии (все они были на месте) Игорь извлек теперь из книги, которую поставил на стеллаж. Задержался он в квартире потому, что это место странно подействовало на него — столько тут было пережито! На полу в углу валялись Мишкины игрушки. «Почему же их не забрали? — подумал он. — Чем он теперь играет у бабушки? И играет ли он вообще… Бедный парень! Когда все кончится, я найду, как ему помочь…»

С этими мыслями он покинул квартиру. Ему везло — на лестнице и во дворе ему никто не встретился. Он сел в машину, которую оставил поодаль, и поехал к набережной Москвы-реки. Там он вышел, отошел подальше от «Москвича» и бросил в воду ключи — по отдельности, стараясь, чтобы они упали в разных местах. Фотографии он сжег и пепел тоже бросил в воду.

Напротив, у кинотеатра «Зарядье», стояло много машин, и он не мог знать, что за ним давно наблюдают из серого «Вольво».

А когда стемнело, Дима и Катя сидели в укромном кафе, тесно придвинувшись друг к другу, и горячо что-то обсуждали. Горячо, но не громко, ибо и она, и он постоянно оглядывались, чтобы убедиться в том, что их не подслушивают. Их не подслушивали — народу было не много, а устроено кафе было так, что каждый столик был огорожен с трех сторон спинкой кожаного диванчика. «Будто раковина, а в середине — моллюск, — сказала Катя. — То есть мы».

— Ты уверена, что он никак не общался с Ирой? — в который раз спрашивал Дима.

— Господи, сколько же можно, конечно, я уверена! — уже раздраженно отвечала Катя. — Никогда! И даже, кажется, никогда он ей не симпатизировал…

— В самом деле?

— Ну, слышала я от него высказывания в том роде, что Ира слишком любит потрепаться на чужой счет, — пояснила Катя. — Ну, ты что, плохо Иру знал?!

— Даже слишком хорошо… — Дима вздохнул и опрокинул далеко не безобидный коктейль. Сегодня он решил расслабиться и забыть свое правило: за рулем не пить. — Язык у нее был ужасный. До сих пор удивляюсь — откуда в одной женщине, и даже вполне милой, может быть столько желчи и яда?!

Катя, услышав это, очень удивилась:

— Прямо-таки яда?! Да брось, ты преувеличиваешь. Ну, любила Ирка потрепаться на чужой счет. Но не злилась, разве что съязвить могла… Правда, некоторые принимали это за яд, но я никогда не ошибалась. Иначе не стала бы с ней общаться вообще.

— Видно, что тебе никогда не случалось схватиться с ней, — заметил Дима. — Иначе ты не защищала бы так свою бывшую подругу. Или, может быть, женщин она миловала, но мужиков…

— Знаешь, мне случалось иногда выслушивать от нее какие-нибудь высказывания в свой адрес, — возразила Катя. — Но никогда это не было ядовито и зло.

— Что ты говоришь? — Дима иронично сощурился. — Впрочем, это в сторону. Значит, Ирина ему не нравилась?

— Никогда.

— А как в последнее время — больше не нравилась, чем обычно, или меньше? — задал он заковыристый вопрос. — Постой, не пугайся! Я тебя прошу вспомнить — его отношение к ней не менялось?

Катя задумалась. Игорь знал Иру почти с тех самых пор, как знал саму Катю, — а значит, очень давно… Впрочем, раньше было проще — Игорь только добродушно выслушивал все ее рассказы о подругах или самих подруг, зашедших в гости, а после их ухода долго надо было над ним поработать, чтобы выудить хоть какое-то определенное мнение. Обычно он ограничивался чем-то вроде «симпатичная девушка», «серьезная девушка», «немножко развязная девушка»… Лика его часто и откровенно смешила. Конечно, смеялся он не ей в лицо, и подруга Кати была уверена, что производит на Игоря неизгладимое впечатление. Кате вспомнилось между делом, как однажды Лика забрела к ним на огонек, вечер был незабываемый. Катя была вдребезги больна, но тем не менее решила хоть как-то угостить подругу и заставила себя встать на кухне у плиты и жарить курицу. Лика в это время находилась в комнате Игоря (тогда эта комната была еще «общей»). Катя слышала оттуда ее звонкий смех и думала, а не послать ли все это к чертовой матери — чувствовала она себя как кухарка, которая должна быстрее приготовить пожевать для своих господ. Но господа ее чувств не разделяли. По крайней мере, Лика развлекалась — когда Катя вошла в комнату с блюдом, на котором была уложена курица, она увидела такую картину: Игорь с обреченным лицом перелистывает страницы парфюмерного каталога, привезенного Катей из Англии, а Лика тычет пальцем в каждую картинку и спрашивает: «А эти духи ты знаешь? Тебе нравятся?..» Спрашивать было тем более глупо, что Игорь многие годы вообще никакими духами не пользовался, а потом пользовался всегда одной и той же туалетной водой. Катя поставила блюдо на стол и кое-как вытерпела этот нудный вечер. Лика засиделась, она никак не могла встать и уйти (этого она вообще не любила делать). По большей части она предпочитала оставаться ночевать у своих знакомых. В конце концов пришлось недвусмысленно намекнуть ей по-дружески, что Катя, мол, больна и надо честь знать. Ушла.

Катя, когда вспомнила все это, только улыбнулась — как все смешно и глупо… Разве стала бы она обижаться сейчас на свою несчастную, немного нахальную, а в сущности — доброй души подругу? Да ни за что. «Тем более что Игорь меня не волнует, — подумала она. — А тогда я немножко приревновала. Впрочем, сейчас-то он меня и волнует, ох как волнует! И трудно поверить, что он имел какие-то дела с Ирой. С виду все было совершенно невинно — виделись они раз, ну два раза в месяц… Может быть, когда он стригся у нее… И еще когда, по случаю…»

Все это она рассказала Диме, но тот только покачал головой:

— Ты могла ничего не знать. Я думаю, что все три ключа от квартиры Ирины. Я потом снова поехал туда, поднялся и осмотрел замки. Три замка. И насколько я помню внешний вид ключей — они подходят к ним.

— Ты поехал туда после того, как он выбросил ключи в реку?

— Да. Я проследил, куда он едет. Он снова отправился крутить свой маршрут.

Катя поморщилась:

— Маньяк. Самый настоящий. И я никак не могу смириться с этим. Трудно поверить.

— А ты не переживай. Сейчас найдутся проблемы похуже, чем его поездки в автобусах. Прежде всего — как нам себя вести?

— В смысле?

— Ну, сдавать его милиции или подождать?

— Я думаю, — решилась она, — сдавать. Ждать дольше страшно, да и нечего ждать. Ключи от Ириной квартиры — это уже интересно. Автобусы — тоже. Может быть, это и не он, а может быть — я живу с убийцей в одной квартире. И мне это вовсе не доставляет удовольствия.

— Постой. — Лицо Димы сделалось мягким и сочувственным. — В конце концов, мы не можем сдать человека просто так… Как бы мы оба к нему ни относились… Тут есть один фактор…

Он замолчал, И Катя, подождав продолжения, не вытерпела:

— Какой же фактор?! Тот, что тебе неудобно сдать моего мужа?

— Да, если хочешь. Следователь ведь осведомлен о наших отношениях. И можешь мне поверить — держит их на заметке. Если мы наведем его на Игоря, он сразу решит, что мы хотим избавиться от надоевшего мужа.

— Демагогия! — отчеканила Катя. — Почему он так решит?

— Улик мало.

— А, ты хочешь дождаться, когда их станет еще больше? Может быть, следующей уликой буду я?! Прекрасная будет улика, без обмана, но только мне от этого уже никакой радости не будет… Я понимаю, что не надо вытаскивать на свет наше грязное белье; то, что следователь узнал о наших отношениях, уже неприятно… И все же разве он не проверит наших данных? Можно просто дать ему ключи — ведь у нас есть копии. Так, мол, и так… Нашла у мужа в кармане.

— А я тебе говорю — этого недостаточно. Разве станут его шмонать из-за ключей? Нужны твердые основания, чтобы утверждать, что это он. А у нас их нет. Это наши догадки, и еще его маньячество.

— Я так не думаю… — Катя нахмурилась и отвела взгляд. — Во всяком случае, я хочу скорее кому-то сообщить обо всем этом. Страшно держать такие сведения при себе.

— Не только при тебе, но и при мне, — напомнил Дима. — Ты что, всерьез его боишься?

— Да.

— Но я тебя в обиду не дам, — пообещал он. — Раз уж дело так повернулось, надо тебе перебираться ко мне на полный пансион. Кто знает, может, ты и права… Жить в той квартире для тебя тяжело, я сам понимаю… Но все же хотелось, чтобы вся эта история кончилась, и тогда мы бы зажили спокойно, без чужих глаз… А так… Неприятно.

— Неприятно! — фыркнула Катя. — Не то слово! Ну ладно, это тебя, как я вижу, волнует только теоретически.

— Что волнует теоретически?! — всполошился Дима.

— Мои переживания, — пояснила та. — Лучше скажи мне, какие реальные планы? Что нам делать? Кому говорить, а если говорить про все это, то что? Какую часть правды?

— Если правду — то всю, — бескомпромиссно заявил Дима. — Хуже нет, если мы скажем половину. Тебе не хочется говорить про его страсть к автобусам?

— Разумеется. Но если это надо следствию…

— А может быть, следствие само все уже знает! — ввернул Дима. — Ты что же думаешь, что эти три убийства прошли так себе, по дурочке?! Их расследуют, и не позавидую я тому маньяку, который сделал это. Даже если это твой муж.

— Почему «даже»? — обиделась Катя. — Ты что, думаешь, ему сделают скидку только потому, что он мой муж? Или ты еще что-то имел в виду?

— Я имел в виду только то, что хорошо бы знать, насколько следствие заинтересовано им. А для этого надо поговорить либо с Игорем, либо со следователем. Кстати, у следователя ты давно была?

— У, давно. — Катя махнула рукой. — По-моему, он мной не интересуется.

— Этого еще не хватало… — Дима призадумался. — Вот я думаю: может, тебе сходить к нему и ненавязчиво так поинтересоваться, допрашивали ли твоего мужа, потому что муж, дескать, ходит как в воду опущенный и ведет себя подозрительно.

— Ты сдурел?! Это называется — ненавязчиво поинтересоваться?! Да он сразу начнет расспрашивать меня про мужа и ничего не скажет о том, как он вел себя на допросе.

— Ну, хотя бы узнаем — давал он показания или нет?

— Господи… — задумалась Катя. — Раньше я ответила бы тебе просто — давай я спрошу у него самого. Но теперь… Я даже не решаюсь спрашивать, куда он пойдет и когда придет. Вчера спрашивала и чувствовала удавку на своей шее… А мало ли что?! Вдруг ему очень не понравится такой интерес к его делам?!

— Как с тобой трудно… Ну, спросила бы его, в конце концов. Разве он что-то заподозрит? Наоборот, будет куда подозрительней, что ты совсем не интересуешься его делами. Это ненормально, особенно когда вокруг тебя происходят подобные вещи… Спроси!

— А вот не буду! — отпарировала Катя. — Пусть со мной будет трудно, зато не случится ничего более худшего. Я лучше предпочту следователя…

— Симпатичный мужик, верно?

— Не в моем вкусе… — Катя допила то, что оставалось в ее бокале. — Ладно. Новостей у нас много, а вот до чего-то путного мы так и не договорились… Ты можешь мне все же сказать — что делать дальше? Где мне жить, и как мне жить? И к кому идти? К Игорю или к следователю?

— Ко мне, — внезапно ответил он. — Знаешь, я веду себя как последний трус. Какое мне дело, что про нас подумает следователь?! Да пусть хоть полицию нравов зовет. Мне совершенно наплевать, поедем, и ты спокойно отдохнешь.

«Он просто соскучился по мне, — поняла Катя. — Шутка ли сказать — несколько дней у нас ничего не было… И ему еще есть дело до секса!»

Он как будто угадал ее мысли:

— Не бойся, ради Бога… Я уже вижу, как ты напряглась. Ты на самом деле отдохнешь. Думаешь, я ничего не понимаю, такой дурак… Да не качай головой, я часто думаю, что ты обо мне такого мнения. Еще со школы… Хотя там были и дурнее меня…

— Например, Шорох.

Дима распахнул глаза. Потом полез в карман за сигаретами и закурил.

— Объясни… — попросил он, не сводя с нее глаз. — Кто это такой?

— Да ты что?! — Она постучала пальцем себе по лбу. — Я понимаю, что ты совсем заработался, кроме бизнеса, уже ничего не помнишь, но нельзя же до такой степени! Шороха забыл?! Наш «француз»!

— О Господи, это такой болван со сладкими глазками… — вспомнил Дима. — Слушай, я в первый миг не понял, о ком ты говоришь. Какая-то уголовная кликуха…

— Ну, брось, так его звали все…

— Наверное, кроме меня… Что-то я не помню, чтобы мне приходилось слышать что-то подобное.

— Ну, ты и на французский редко ходил, — успокоила его Катя. — Так что не бойся, это еще не склероз. Мог и не знать. А вообще-то тип этот был незабываемый. Надо было видеть, как он гладил Ликину задницу… Не про покойницу будь сказано.

— Что ты? — оживился Дима. — Она и его успела припахать? Кажется, у нее тогда был другой парень…

— У нее всегда был кто-то про запас, а то и еще кто-то для понта, — пояснила Катя. — Ну, понимаешь, такой человек, с которым она не спала, но с которым лестно было показаться на людях…

— Это с учителем-то?!

— Не делай таких ужасных глаз, — посоветовала ему Катя. — Во-первых, Шорох был совсем не старик. Тогда он был нашего возраста, по-моему. Только что закончил иняз. Во-вторых, он сам наводил учениц на подобные мысли. То посмотрит так маслено, то за ручку потрогает, а то и за что похуже… Знаешь, один раз мы вернулись с физкультуры, прошли в свою раздевалку и увидели там его! Он щупал наши вещи.

— Кошмар… — протянул Дима, не сводя с нее глаз. — На хрен они ему сдались? Может, он хотел что-то украсть?

— Да ты что… Он просто эстетически наслаждался, хотя чем там было наслаждаться, не понимаю… Рваными колготками? Дешевым бельем? Нашими школьными платьями?

— Ну вот… Опять же ты не понимаешь нас, мужчин. Думаешь, он не мог наслаждаться даже самой затрепанной тряпкой? Ему нравились девочки, так ведь?

— Ну конечно. Невооруженным глазом было видно. На учительниц, даже на самых молоденьких, он никак не реагировал, хотя они-то к нему так и липли… У Лики, я помню, был даже конфликт с географичкой на этой почве. Она обожала Шороха, в смысле географичка, и когда застукала его с Ликой, то чуть не сошла с ума… Лике вывела двойку в конце четверти, она вся изревелась.

— Как — застукала?! Они что же…

— Да ничего там не было! Просто Лика пришла к Шороху в кабинет французского, якобы она чего-то там не понимает и хочет объяснений… Она в самом деле ничего не понимала, так что, может быть, и пришла-то по делу… Ну а Шорох, не будь дурак, воспользовался моментом и, пока объяснял, стал поглаживать ей одно место… — Катя жестом показала какое, и Дима присвистнул:

— Хам… Ну а дальше?!

— Дальше — вошла Девушка…

— Кто?!

— Ну, ты совсем одичал! Забыл даже географичку?! Плоская, как доска, вечно румяная, как от чахотки, и ужасно нервная… Мы ее звали Девушкой, потому что она никак не могла выйти замуж… Ей было уже под тридцать — возраст критический… Ну а на Шороха она почему-то возлагала большие и серьезные надежды… Хотя, мне кажется, он их не поощрял. Девушка была вовсе не героиня его мечты. Да, пожалуй, и ничьей другой мечты тоже… Ну, эта несчастная жертва дистрофии увидала его руку на Ликином заду, что-то пискнула и вывалилась обратно в коридор. Так рассказывала Лика. Ее это ничуть не смущало — напротив, она хвасталась всем, как обломила Девушку… Ну а продолжение разыгралось на глазах у всего класса. Девушка вызвала Лику, велела ей рассказывать что-то про африканские реки, та бекнула, мекнула и замолчала… На этом все и кончилось.

— Странно, что я ничего этого не помню, — загрустил Дима. — Получается, что лучшие моменты школьной жизни прошли мимо меня… Человек, лишенный детства, — вот кто перед тобой…

— Ну, Девушка и Шорох — вовсе не лучшие моменты, — возразила Катя. — Да ладно уж. Теперь поздно злословить. Девушка, наверное, вышла замуж, Шорох окончательно свихнулся от своей страсти к девочкам, а Лика уже мертва.

— Может быть и по-другому… Девушка не вышла замуж, Шорох стал образцовым педагогом…

— Но Лику уже не оживить, — закончила Катя. — Ах, если бы хоть кто-то из них мог рассказать, кто был их убийца! Они ведь видели его…

— А может быть, и нет. Ну что, поедем ко мне?

— А что я мужу скажу?

— Ничего, — хладнокровно отреагировал Дима. Не в первый раз.

Он не обманул Катю — этот вечер они провели по-братски. Дима сварил крепкий грог, и они долго его пили, закусывая холодным вареным мясом, смотрели телевизор и о деле больше не говорили. Катя отдыхала душой. «Никогда бы не подумала, что отдыхать мне будет суждено только в обществе Димы… — говорила она про себя. — Раньше все было наоборот — я в его обществе напрягалась, а дома, в своей комнате — отдыхала… Впрочем, что это был за отдых? Постоянно думала о своей глупой семейной жизни… А глупой она стала давно… Давно мы перестали говорить по-человечески и на человеческие темы… Если и обменивались парой фраз — то это касалось его работы или самого больного…» Ей вспомнился один чудовищный вечер приблизительно полгода назад. Игорь пришел откуда-то (теперь она не стала бы утверждать, что с работы) — невероятно взвинченный, злой и раздраженный. Она некстати напомнила ему о том, что надо хоть изредка прибираться в своей комнате. В ответ последовал настоящий взрыв — он наговорил ей кучу гадостей про-нее саму и про жизнь с нею вообще… Она слушала его, онемев, не понимая, чем вызван такой тайфун. В конце концов она услышала…

— Постой! — Катя вдруг подняла голову со спинки дивана, на котором она уютно свернулась калачиком. — Я, кажется, кое-что вспомнила…

— О Боже мой… — пробормотал Дима. Он в этот миг уже начинал дремать. — Это касается твоего мужа?

— Ну да. Где-то полгода назад…

— Катенька, мне так плохо… — протянул он. — Может, завалимся спать? Я уже совсем отключился…

— Да постой ты, а то я потом забуду! — Катя резко села. — Полгода назад он ни с того ни с сего заявил мне, что сама я… особа легкого поведения, и все мои подруги — такие же! Причем когда я уточнила, что особой легкого поведения можно назвать одну Лику, он взорвался и заявил, что все мы одним миром мазаны и что Ира ее вполне стоит… Лики то есть.

— Нервы лечить надо, — раздраженно отозвался Дима. — Нашел, кого сравнивать! Не говоря уже о том, что ты вовсе не легкого поведения дамочка, Ира тоже не подходит под эту категорию.

— Представь, я тоже заступилась за свою честь и за честь Иры. Но тут он заявил мне, что все мы покрываем друг друга, одна шайка-лейка, и чтобы ни Иры, ни Лики, никого вообще в нашем доме он больше не видел! Надоели они ему — вот что!

— Вот как? — Дима несколько оживился. — А что, Ира часто к вам захаживала?

Катя прикусила губу, и вдруг для нее что-то прояснилось. Она вспомнила еще кое-что.

— Знаешь, после той сцены как отрубило. Хотя Ира у нас иногда бывала до этого. Но я же не говорила с ней на эту тему! Ни слова… Ну разве я стала бы описывать ей такие сцены? Это была наша личная грязь, и мне не хотелось никого в ней купать… Но ходить к нам она перестала… Я ее даже приглашала несколько раз, но она — ни в какую. Как будто что-то почувствовала…

— А может быть, он сам намекнул Ирине, чтобы она не смущала его семейный покой? — промурлыкал Дима. — Ты так не думаешь?

— А, вот оно что… Значит, ты записал Иру к нему в любовницы?.

— Почему бы нет?

— Но она…

— Твоя подруга? — съязвил он. — Полно, Катенька! Насколько я ее знал, таких ценностей, как чужое семейное счастье, для нее не было. Потому что не было своего семейного счастья.

— Ну, ты прав, быть может… И все же слишком много откровений для меня… Муж — маньяк, подруга — предательница… — Катя снова подобрала под себя ноги и сгорбилась, обдумывая услышанное. — Значит, ты не исключаешь такой возможности? Она сама дала ему ключи от своей квартиры?

— Мне сдается, что это был самый реальный выход. Иначе приходится предположить, что твой муж — квалифицированный слесарь. Раз он сам сделал ключи.

— У него руки из одного места растут… — пробормотала Катя как бы про себя. — Значит, все так просто… Да, это было бы слишком просто! Зачем же ему тогда убивать ее? Мотивы? Мотивы?

— А мотивы я тебе предоставлю немедленно… — Дима тяжело вздохнул и отвел от Кати глаза. — Шантаж.

Глава 10

Кате снился сон. Ей шестнадцать лет, хотя во сне она — та Катя, что сейчас, с той же стрижкой, в одном из своих костюмов. И все же ей шестнадцать. Она находится в кабинете французского — в своей школе. Это маленький кабинет, всего на шесть парт — три ряда по две парты в каждом. На выбеленных стенах — портреты французских писателей: Бальзак, Гюго, Мольер, Вольтер, Мопассан, Барбюс, а также Арагон — автор романа «Коммунисты», как говаривал Шорох. Катя сидит за первой партой среднего ряда. Рядом — Лена. На ней тот самый голубой пиджак, который Катя видела на свидании в кафе. Очки Лена сняла, положила перед собой. Она сидит чуть ссутулившись, не глядя на Катю. Катя хочет заговорить с ней, но вдруг вспоминает — она же умерла… Во сне ее волнует только один вопрос — как теперь вести себя с Леной, чтобы не обидеть ее, не дать понять, что Лена мертвая, а она, Катя, — живая? Она оглядывается. Возле окна сидит Лика. Она тоже взрослая, как Лена и сама Катя. На ней тот плащ ядовито-зеленого цвета, который Лика носила в последнее время. Сидит она, почти отвернувшись от них, смотрит в окно. Ее лицо совершенно закрыто прядью рыжих, просвеченных солнцем волос. За ее спиной Катя замечает Иру. Ира одета в голубой халат, вроде того, в каком она работала в парикмахерской. Катя наконец решается и окликает ее: «Ира?» Та глядит на нее, и Катя отводит глаза — Ира смотрит так холодно и зло, словно Катя сделала ей какую-то гадость. «Она ненавидит меня, потому что я жива…» — думает Катя. Вдруг все они встают. В класс входит Шорох. Он остался в том возрасте, в каком был, когда Катя заканчивала школу. Он — их ровесник, ровесник тех, кто сидит в классе. Его черные волосы слегка растрепаны, длинный «французский» нос лоснится, маленькие глаза смотрят, как всегда, маслено. Его подошвы слегка пришаркивают по линолеуму — из-за этой походочки его и прозвали Шорохом.

Шорох проходит к своему столу, окидывает взглядом учениц и бормочет: «Бон матэн, мез анфан!» Девочки встают и хором отвечают: «Бон матэн, Владимир Иванович!» Шорох удовлетворенно кивает, садится и вперяется взглядом в окно. За окном колышется тополь. Шорох долго смотрит на него, и со стороны кажется, будто он забыл, что ему предстоит вести урок. Но впечатление обманчиво — Шорох ничего не забывает. Обычно он смотрит так долго-долго, потом вдруг шумно вздыхает и начинает быстро листать журнал. Увидев список учеников, он делает большие глаза, как будто этот список — полная неожиданность для него, и тут же нараспев начинает выкликать фамилии. В этом нет нужды — во французской группе всего шесть человек, и всех он, естественно, знает в лицо. Но этот церемониал повторяется каждый раз. «Ардашева!» Ира встает. Шорох выжидательно смотрит на нее, и та цедит сквозь зубы обычное «Же сюи ля» — «Я здесь»! Она Шороха не выносит, но он, словно не замечая ее нелюбезности, улыбается, отчего его нос становится еще длиннее, и говорит: «Ком тужур, шарман!» — «Как всегда, красива!» Все остальные вежливо улыбаются. Ира садится. «Вальковская!» — выкликает он. Лика вскакивает и делает глазки. Шорох начинает сиять, долго ставит крестик в журнале и протяжно говорит, поедая Лику глазами: «Асье туа, ма пти шевр!» Лика вспыхивает и садится. Катя переглядывается с Леной. «Садись, моя козочка!» — еще не самое фривольное, что можно услышать от Шороха, особенно по отношению к Лике. «Мищенко! — продолжает Шорох. — Мищенко!» Катя оглядывается и видит на последней парте в третьем ряду Диму. Он в своем лучшем костюме — бежевом, том самом, что был на нем в день, когда погибла Лика. Дима не встает, а только вскидывает руку и рапортует: «Же сюи ля». Шорох кивает и ничего ему не говорит. «Напалкова!» Лена медленно поднимается. Шорох ставит крестик и замечает: «Асье туа, ма шер фий!» Его «дорогая девочка» садится и тут же начинает краснеть. Очередь дошла до Кати, и она готовится уже выслушать какую-нибудь любезность от Шороха, но тот почему-то медлит, смотрит в журнал, потом неуверенно произносит: «Уфимцева?» Все вдруг поворачиваются к задней парте среднего ряда, и Катя тоже оборачивается. У нее за спиной сидит девушка в школьной форме — одна из всех них в форме, и одна — по-настоящему шестнадцатилетняя. Катя удивляется, что не заметила ее. Она уверена, что девушка появилась в классе только что — появилась из ниоткуда, по законам сна. Оля Уфимцева действительно появилась в классе поздно и как бы ниоткуда — перешла из другой школы уже в десятом классе. С ней никто не подружился, ее никто не замечал. А между тем она симпатичная, как отмечает сейчас Катя, шатенка с длинными гладкими волосами до пояса, карие глаза с загнутыми ресницами. Все бы хорошо, если бы не замкнутое, отчужденное выражение, которое всегда у нее на лице. «Же сюи ля…» — тихо отвечает она, привстав со своего места. Ей Шорох тоже ничего не говорит. Ей вообще редко что-то говорят. Ее почти не спрашивают, ее просто не замечают… Оля садится, и теперь действительно очередь Кати. Она слышит: «Фомина!» Катя встает. «Нотр Катрин Денев!» — улыбается Шорох. «Наша Катрин Денев!» Выслушав эту дежурную любезность, Катя садится. Шорох откладывает журнал и снова делает большие глаза. «Э ментнан!» — «А теперь!»

Но что теперь — Катя не успевает узнать. Внезапно все меняется — куда-то исчезает Шорох. В классе становится холодно и быстро темнеет… Она смотрит на тополь за окном — его ветки мечутся как сумасшедшие. «Начнется дождь…» — думает Катя. И действительно, первые капли уже ударили в подоконник. Ира Ардашева встает со своего места и, ни слова не говоря, уходит из класса. За ней медленно, как будто загипнотизированная, выходит Лика. Катя смотрит на Лену. Та, очень бледная, тоже поднимается с места. Кате становится страшно. «Лена, постой!» — пытается крикнуть она и хватает подругу за рукав пиджака. Ей нельзя дать уйти, мелькает у Кати в голове, если она уйдет, то все пропало… Но пиджак Лены как будто тает у нее — в пальцах, и Лена тоже исчезает в дверях. В классе становится совсем темно, шум дождя усиливается. Катя уже ничего не видит, ей хочется обернуться, чтобы увидеть Диму и Олю, убедиться, что она не осталась в этой темноте совсем одна. Но обернуться она не может… Она снова пытается крикнуть, и теперь звук все же вырывается у нее из горла, она кричит, кричит…

— Катя!

Теплая рука трясла ее за плечо. Катя распахнула глаза и услышала наяву отзвук своего крика. Ей было холодно, шел дождь — она слышала резкий стук капель по стеклам окна. В первый момент она подумала, что все еще продолжается ее сон, и сжалась от страха. Но лицо Димы, — встревоженное, близко придвинувшееся к ней, — вернуло ее к реальности. Она тяжело перевела дыхание и прижалась головой к его плечу.

— Кошмар!

— Сон приснился?

— Отвратительный… Спасибо, что разбудил… Мне так дурно…

— Ты кричала… — Дима провел пальцами по ее лицу. Теплые, живые, дружеские прикосновения… Катя прижалась еще теснее и снова вздохнула:

— Я расскажу тебе… Спать совсем не хочется… Который час?

— Четвертый… Я тоже не усну… Бедная, как ты крикнула! Что тебе снилось? Может, зажечь свет?

Его рука потянулась к светильнику над кроватью, но Катя перехватила ее:

— Нет, не надо… Мне так легче прийти в себя… Ты рядом, и все нормально… Кошмар кончился…

— Спасибо. Я, значит, тебе вместо света… Ну, что там было такое?

— Знаешь… — Катя шептала, обдавая горячим дыханием его шею. — Мне снился наш класс, где мы занимались французским… Шорох и все мы… Ты там тоже был…

— Ну, это разве что во сне… — пробормотал Дима. — В реальной жизни я редко ходил на французский… Хотя Шорох и говорил иногда, что у меня недурные способности к языку… Ну и что было дальше?

— Шорох сделал перекличку, и только хотел вызвать кого-нибудь отвечать, как вдруг исчез… И вслед за ним исчезли Ира, Лика и Лена. В классе стало темно и жутко. Знаешь, мне показалось, что вокруг меня — сама смерть… Это была обычная темнота, но в ней… Словно пахло смертью.

— Это как? — поинтересовался Дима, не слишком впечатлившись рассказом Кати. — Какой-то особый запах? Мертвечины?

— Нет… Никакого запаха, я же говорю — словно пахло… Но у меня было такое чувство, словно она — вокруг и уже почти во мне…

— Да, неприятно, — согласился Дима. — И все же это не повод, чтобы провести остаток ночи без сна…

— Спи на здоровье, если хочешь… — Катя отстранилась от него и села на край постели. — Я, пожалуй, посижу на кухне…

— Кать, не надо так впечатляться каким-то сном, — попробовал успокоить ее Дима. — Ляг и увидишь — скоро уснешь! Ты и без того вымоталась за эти дни. Ведь сейчас снова станешь думать про своего несчастного мужа-маньяка, я ведь знаю!

— Не ревнуешь, надеюсь? — Катя встала и нашарила на полу «гостевые» тапочки, которые выдал ей Дима. — Ты спи, — я посижу… Не бойся, ничего крамольного думать не буду…

— Подумай лучше про нашу свадьбу! — попросил ее Дима и перевернулся на живот. — А я буду смотреть ее во сне. Надеюсь, я не закричу.

Катя ушла на кухню. Там окно было открыто, и на подоконнике уже собралась вода — дождь припустил не на шутку. «Надеюсь, к утру он кончится, — подумала она. — Иначе я промокну, зонтика у меня нет… Правда, теперь на работу меня отвезет Дима…» Она вспомнила о пакете с маскировочной одеждой, который лежал дома, в ее комнате, в шкафу… «Может быть, Игорю придет в голову порыться в моих вещах? — подумалось ей. — Тогда все пропало… Впрочем, что теперь может пропасть? Все пропало и так. Дима сказал — шантаж. Но чем Ира могла его шантажировать? Тем, что я узнаю про их связь? А была ли связь? Были ключи от Ириной квартиры, был Игорь на балконе… Значит, что-то было… А Ирино отношение ко мне в последнее время? Что-то переменилось, что-то явно переменилось… Куда-то делось ее спокойствие, и она стала жесткой, замкнутой больше, чем обычно… Она стала не похожа на себя… А может, только тогда и стала похожа на себя? Может быть, все остальное время она притворялась моей подругой? Кто знает…»

Ей пришло в голову, что Иру должны хоронить на днях. «А я ничего пока не знаю… Сама обещала помочь и не позвонила до сих пор ее матери… Надо будет позвонить, возможно, я проворонила… Впрочем, она сама откликнулась бы, позвала меня… А может, и не откликнулась бы… Тимур меня на похороны Лики вряд ли позовет — не того характера человек… Да и подруг у нее было много, из тех, что живут поближе и работали вместе с ней… А потом будет Лена. Вот ее родне и надо было позвонить! Наташу я помню. Хорошая девушка… А ее муж?! А дочка… Похороны — одни за другими… Ира, Лика, Лена…» У нее в голове снова прозвучала перекличка из сна: «Ардашева! Вальковская! Напалкова!» Катя вдруг замерла, глядя в окно, как глядел во сне Шорох. «Ардашева, Вальковская, Напалкова… „А“, „В“, „Н“… Ира, Лика, Лена… Они умерли по алфавиту, так, как были записаны в школьном журнале… „А“, „В“, „Н“… Умерли и вышли из класса… Одна за другой — подряд… Как будто их фамилии назвал не Шорох, а кто-то другой… И они послушно встали и вышли в смерть…»

Кате снова стало холодно. Она машинально поднялась и закрыла окно. Включила две конфорки на электроплите, выпила стакан воды… В голове у нее наступило какое-то странное прояснение — все мысли как будто залило ровным ярким светом. Она снова повторила про себя фамилии подруг: «Ардашева, Вальковская, Напалкова… Случайность? Или строгая закономерность? Что может быть случайным в таком деле, где их ничто не связывало, кроме того, что они учились в одном классе? Следователь сам сказал мне, что существует только эта связь… Только эта… А что их связывало помимо класса? Ничего. А в классе? Что, кроме дружбы?» И она сама себе ответила: «Наши совместные занятия во французской группе… Как я раньше не понимала?! Мы все учились в одной группе, и еще поэтому так тесно дружили — чаще бывали вместе…»

Катя остановилась посреди кухни и прикусила губу. Огляделась по сторонам, словно кухонная обстановка могла дать ей ответ. Но на какой вопрос? Она и сама этого пока не знала. Но чувствовала, что вопрос повис в воздухе. Катя зашагала по кухне, пришаркивая тапочками, которые были ей велики. Шарканье навело ее на мысль о Шорохе.

«Бедный Владимир Иванович… Он знал, как мы его зовем, — как-то случайно услышал наш разговор с Леной… Мы думали — будут какие-то репрессии, какая-то месть… Шорох похож на тех, кто мстит. Но ничего подобного не было. Те же улыбки, те же комплиментики перед занятием — это обязательно… В сущности, человек он был беззлобный… Зимой я его видела на вечере встречи. В феврале. Десять лет спустя… Из нашего класса пришли немногие — кто забыл, кто не хотел, а кто просто не смог… Но мы все были — Лика, Лена, Ира и я… Димы не было. И кажется, не было этой странной девочки — Оли Уфимцевой… Если бы не сон, я ни за что не подумала бы о ней… А ведь она тоже входила в нашу французскую группу… Отвечала, правда, очень редко и всегда как-то вяло… Хотя всегда знала урок. Кажется, она училась неплохо… Что я еще помню о ней? Лика ее травила… Правда, слабо. Оля никому ничего не отвечала — проходила мимо… Да, всегда проходила мимо — и прошла мимо меня… Я совсем забыла о ней…»

Вдруг Катя остановилась. «А почему я говорю, что забыла о ней? — поймала она себя на мысли. — Почему у меня такое чувство, словно о ней забывать нельзя? Да потому, что она — У-фим-це-ва! На „У“! Она будет следующей! Он начал с Ардашевой, потом Вальковская, да, Вальковская, а не Салахова, потом Напалкова… Лена не меняла фамилию, чисто журналистская черта… Потом следовал Мищенко, то есть Дима… Но он не в счет, он мужчина… Потом — Оля Уфимцева. Потом… потом — я. Катя Фомина. „Ф“. Последняя фамилия в нашем коротком списке. Больше убивать некого…»

Она снова стояла неподвижно и смотрела на окно. Дождь кончился, а мысли шли сплошным потоком, стучали в виски не хуже любого ливня: «Я уверена, что он убивает по списку… По списку в журнале французского языка. Именно французского языка, а не общего журнала. Потому что в общем журнале после Иры следовали фамилии на „Б“. Я помню Юльку Богуславскую, Быченко Динку… А после Лики до Лены — от „В“ до „Н“! Так было по крайней мере восемь фамилий! И вспоминать не надо… Нет, это именно французский журнал. Именно французский… Именно…»

Она вдруг бросилась в комнату, где спал Дима. Схватила его руку и сжала ее в своей. Дима ойкнул и подскочил:

— Кто?!

— Да я! Я! — Катя быстро зажгла светильник, и Дима сморщился, заморгал ресницами. Вид у него был заспанный и ошалелый.

— Господи, что еще?! Опять кошмар приснился?!

— Послушай, не сердись… Но эту ночь тебе суждено провести без сна! Потому что, если я тебе сейчас расскажу, до чего додумалась, ты и вправду больше не уснешь! — Катя присела рядом с ним. — Ты помнишь, как мы были записаны в журнале по французскому языку?! Ты же помнишь, какой у нас был странный порядок фамилий?

Дима посмотрел на нее совсем уже дико и моргнул в последний раз. Потом его черные глаза навыкате посерьезнели и перестали быть сонными.

— Представь себе — не помню… — ответил он, помолчав. — А что?

— А я думала — ты догадался, — разочарованно протянула она. — Вид у тебя был такой… А жаль. Потому что, если не одна я поняла это, значит, это действительно что-то значит…

— Да что поняла?

— Послушай… — Она пригнулась к нему и взволнованно зашептала, словно кто-то мог их подслушать: — Ардашева, Вальковская, Напалкова… Вот как шли фамилии! Одна за другой! И между ними ничего не было!

— То есть?

— Никаких других фамилий! Понимаешь, в общем журнале между ними были фамилии, и сколько хочешь, но именно в журнале по французскому — ничего… И убиты были они именно в такой последовательности!

— Боже мой… — Дима наконец встрепенулся. Он сел, нашарил на столике рядом с кроватью сигареты, закурил и снова уставился на Катю. — Ты это серьезно?

— Да что за вопрос — конечно, все так и было! При чем тут — серьезно?!

— Ты не возмущайся… Погоди, это надо обдумать… Если ты права…

— Я права!

— Ты всегда права… — заметил Дима и пыхнул сигаретой. — Но в таком случае ты раскрыла тайну…

— Вот и я так думаю! Пойми — кто-то, кто знал, как мы были записаны в журнале…

— Не торопись… — Дима сосредоточенно курил, и сигарета в его зубах сокращалась на глазах. Пепел падал прямо на постель, но он этого не замечал. — Тут главное — не торопиться… Иначе мы можем обвинить не того, кто нам нужен…

Но Катя не находила себе места, она расхаживала по комнате и думала вслух:

— Завтра я еду к следователю! Это необходимо ему сообщить! Можно молчать пока про мужа, но про журнал я ему скажу…

— Я тоже еду к следователю — подал голос Дима. — Я как-никак тоже был в этом списке…

— Да. — Катя остановилась и повернулась к нему. — Но тебе-то ничего не грозит!

— Почему это? — прищурился Дима. — Ты так уверена, что он не заинтересуется мной?

— Ты — мужчина!

— Ничего себе — аргумент… Нет, ты сама подумай — ты ведь сузила круг поисков… И если предположить, что подобное совпадение очередности — не случайность, тогда ему все равно, кто будет перед ним — мужчина или женщина! Главное — соблюдать очередность, убивать по нашему школьному списку! Вслед за Леной был я… Я теперь все вспомнил. Напалкова, Мищенко. — Он слегка поклонился. — Потом некая девушка с вечно опущенной головой…

— Оля Уфимцева… — нервно напомнила Катя. — Если она еще жива…

— Конечно, жива, ведь сейчас будет моя очередь! — обидчиво сказал Дима. — Не забывай — ты сама изменила принцип!

— А что он снимет с тебя?! Семейные трусы?! — возразила Катя. — Ты не забывай — он маньяк! Ему нужна женщина, женщина, понимаешь?! Он не просто убивает, он иногда насилует — это что?!

— Маньяк-бисексуал! — предположил Дима. — Только почему он вцепился в наш школьный журнал? Как-то это дико получается…

— Это получается, что он знал нас со школы! — возразила Катя. — И дикого тут ничего нет! Это вполне можно предположить… Нет, прав был следователь! Он всех нас знал, раз уж знал такие подробности, как наша очередность в журнале французского языка…

— Же сюи ля! — вдруг сказал Дима. — Нам надо говорить ему: «Же сюи ля!» Как Шороху. Он ведь делает нам перекличку…

Катя медленно подошла к нему и присела рядом на постель. Взяла его руку. Дима изумленно поднял брови:

— Что с тобой? У тебя такой вид, словно ты увидела привидение.

— Дай мне по голове… — попросила Катя, впрочем, не слишком горячо.

Дима проигнорировал это предложение и заглянул ей в лицо:

— Слушай, ты не в обмороке? Совсем белая… Может, тебе чего-нибудь дать?

— Я повторяю — дай мне по башке! — Катя глубоко вздохнула и отпустила его руку. — Шорох, Димка, Шорох! Это Шорох!

— Ты обалдела?!

— А кто же еще?! — Катя теперь говорила быстро и горячо. — И мне, именно мне надо было догадаться! Его нездоровое пристрастие к девочкам! Его любовь к нашим потным одежкам в раздевалке! Его вечные любезности, его щупальца!

— Что его? — переспросил потрясенный Дима.

— Щупальца! Его руки! Он всегда норовил пощупать за какое-нибудь место… И Лика! Лика! Единственная, кто был изнасилован перед смертью! А в школе именно ее он клеил больше всех!

— Нет, это бред… — Дима покачал головой, не сводя с Кати глаз. — Ты перенапряглась. Сперва у тебя твой муж — маньяк, потом Шорох — убийца… Надо как-то остыть и спокойно обдумать… Мне не кажется, что Шорох был способен на что-то подобное…

— А мне кажется! Я уверена!

— Господи, да почему именно он?! Почему не любой другой учитель, в конце концов?!

— Да почему-почему! Потому же, почему убивали не по списку в общем журнале, а по французскому списку! Потому что это Шорох!

— Знаешь что? — рассердился Дима. — Ты свою уверенность оставь пока при себе! Кто-то мог просто узнать, как мы были записаны, и тогда…

— «Просто узнать»?! — передразнила Катя. — А зачем? Каким образом? И почему именно по этому принципу? Почему?

— Я могу задать тебе те же вопросы: зачем Шорох убивал женщин, каким образом и почему именно по этому принципу?

— Зачем — затем, что маньяк! Каким образом — это ему лучше знать. А почему по этому принципу… Потому же, что и «зачем», — потому, что он маньяк… А порядок наших фамилий в журнале он помнил!

— Ты сама себе противоречишь. Сперва сказала, что Шорох любил только девочек… Помнишь историю с географичкой? Ты говорила, что он совершенно не реагировал на женщин своего возраста… А ему тогда было столько же, сколько нам теперь, — лет двадцать восемь. Почему же он вдруг стал реагировать на двадцативосьмилетних женщин? Откуда такая перемена ориентации? Да будет тебе известно, что маньяки своих пристрастий не меняют! Особенно такие, которые основывают свои влечения на возрасте! Представь себе, что Гумберт-Гумберт вдруг перестал пылать страстью к Лолите и трахнул с такой же страстью ее мамочку?!

— Гумберт-Гумберт тут ни при чем! — жарко возразила Катя. — И оставь Набокова в покое! Лучше скажи: могло так быть, что маньяк, то есть Шорох…

— Зови его пока просто «маньяк»! — попросил Дима. — Иначе я чувствую себя так, словно несправедливо кого-то расстрелял… Ему ведь грозит вышка.

— Шороху? Поделом!

Дима поморщился, а Катя продолжала:

— Этой зимой, точнее в феврале, мы все собрались в школе на вечере встречи. Шорох тоже там был. И он танцевал с Ликой! Так вот я спрашиваю тебя — могло быть так, что он, увидев нас всех вместе, вдруг понял, что в корне был не прав, вожделея только к девочкам… Что ни говори, формы у нас теперь более развитые, следим за собой и одеты получше… Ну, могло быть так, что он вдруг захотел трахнуть Лику?

— Могло быть так, — кивнул Дима. — Но убивать-то зачем?

Катя призадумалась.

— А вот зачем… — Она цеплялась за любую мысль, которая приходила ей в голову. — Вот зачем: трахнув ее, он вдруг понял, что сам разрушил образ девочки, к которому когда-то вожделел… И тогда он решил убить ее, чтобы не замутнять тот, первоначальный образ… Чтобы оставаться тем, кто он есть, — маньяком!

— О, грамотно изложено! — восхитился Дима. — Вполне хватит, чтобы засадить невинного человека на веки веков! Но ты мне вот что скажи — при чем тут тогда Ира? При чем тут Лена? Почему они-то попали в жертвы?! Их-то никто не насиловал перед смертью! А Лика… Тут тоже спорно… Я думаю, она отдалась бы Шороху и без принуждения, а следователь ведь говорил — грубо изнасилована… Ну, где соответствие?

— Ну, Лика могла и не согласиться… — возразила Катя, впрочем, не слишком уверенно. — А почему он убил Иру? Потому, что к ней он тоже вожделел, и причем неприкрыто. Но она его всегда охлаждала — вела себя дерзко, даже грубила. Мог отомстить ей за пережитые унижения… Просто убил и срезал трусики на память… Фетишисту этого хватило бы… Но когда дело дошло до Лики — тут возникли более глубокие связи… Ее он всегда щупал, гладил, особо выделял… Лена… Лена… — У Кати снова помутилось перед глазами, как всегда, когда она думала о Лене. Лена — кроткая, добрая, задумчивая… Ее беспомощный взгляд, когда она снимала очки…

Дима обнял ее за плечи:

— Ну, хватит. Я вижу, что ты сейчас заплачешь. Хватит на сегодня, запрещаю тебе говорить.

— Не могу не говорить… — тихо ответила Катя. — Я все равно думаю об этом… Почему он убил Лену? Она ему ничего не сделала…

— По инерции… — так же тихо ответил Дима. — Просто потому, что она пришла на вечер. Просто потому, что тоже вызвала у него какие-то желания… Бог знает почему… Это на его совести.

— Скажи… — Она сглотнула комок, вставший в горле. — Ты признаешь, что я права?

— Может быть, ты и права… Но я не стал бы утверждать, что это Шорох…

— Нет, ты признаешь это?

— Ты давишь на меня.

— Нет, ты признаешь…

Дима крепко сжал ее плечи, и Катя замолчала.

— У тебя истерика, — твердо, но тихо сказал он. — Я не могу тебя переубедить. Да может быть, этого и не требуется, может быть, ты права. Только не говори больше ничего… Помолчим. Я дам тебе выпить…

Он принес ей стакан, почти наполовину наполненный коньяком. Катя взяла его и едва удержала — мысли ее бродили где-то далеко…

«Если это Шорох, если это он… Тогда он убьет и меня… Я была на том вечере. Я помню его глаза… Он выглядел как-то жалко… Старый пиджак. Потертый ворот рубашки. Я еще подумала — Шорох, наверное, бедствует… И до сих пор не женился… Он смотрел на меня, я помню… В зале было полутемно, все танцевали… Меня кто-то приглашал, но я отказалась. Стояла у стены и думала: „Как давно я была молодой!“ Еще упрекнула себя тогда — почему была молодой, разве сейчас я уже не молода? Тогда подошел Шорох… Точнее — стал подходить… Вспыхнул свет, на сцену вышла директриса… Она тоже сильно постарела… При свете мне стало видно, как сдал Шорох. Я еще подумала: а не выпивает ли он втихомолку? Он был трезв, но уж как-то очень далек… Держался пришибленно… Он сразу переменил направление, когда зажегся свет. Сразу пошел в другую сторону, как будто шел вовсе не ко мне. Он, наверное, боялся, что я ему скажу что-то вроде: „Как вы постарели!“ Но я бы не сказала. Мне было жаль его. Я еще подумала: разве он не может давать уроки французского? Как-то подработать? Но если он пьет… Тогда, конечно, давай уроки, не давай… И я помню, что Лика с ним протанцевала один танец. Она потом подошла ко мне и сказала, что Шорох стал совсем стариком. Совсем стариком за десять лет — и если ему тогда было лет двадцать шесть — двадцать восемь, то сейчас всего тридцать шесть — тридцать восемь. Как же он успел состариться? Но больше я о нем не думала… Наш список в журнале французского… Наш список… И мы — те, кто пришел на вечер… Нас было всего четверо… И осталась я одна. Не было Оли Уфимцевой… Не было или была? Я не помню… А если была — то не показалась… Или я ее не узнала… Многие изменились так, что с трудом узнаешь. Но зачем пришла бы Оля? Ее никто не любил, ее никто не помнил… Зачем ей было приходить?.. И цела ли она? Может быть, уцелеют только те, кого не было на вечере?

Только те, кто никак не задел его самолюбие? Ведь мой вид его уязвил — я сразу поняла это. Именно мой, богатый, вид, именно мое платье, мое колье из жемчуга, запах моих духов… Но не Лика! Не ее куцая юбочка и блузка дикого цвета! Не она! Так почему же он убил ее?.. И почему Лену? Только потому, что все мы как-то вышли в люди, стали кем-то, а он остался тем же Шорохом? Невероятно… Какая должна быть зависть… Нет, это невозможно! Но если это произошло на сексуальной почве, как я думала с самого начала… Тогда все правдоподобней… Да, я могу оказаться права… Именно наш вид — взрослый, оформившийся. Он его возбудил. Возбуждение надо было как-то погасить… Он начал с Иры, может быть, убил ее случайно… Может быть, случайно… И потом все пошло само собой… А потом была Лика… Она могла спровоцировать его на половой акт… Потом он тоже убил ее… Потом Лену… Потом должна была быть Оля Уфимцева… Потом, по алфавиту, — я…»

— Ты выпьешь коньяк? — услышала она голос Димы и машинально поднесла стакан к губам. Отпила немного, запоздало поморщилась и снова замерла, сжимая бокал в руке.

«Оля Уфимцева… Да, по всей логике, следующей должна быть она… Не Дима, тут он прав… Изнасилование, трусики, срезанные с них… Все это исключает гомосексуализм… И Шороху никогда не нравились мальчики… С Димой он вообще редко разговаривал, все зачеты ставил ему просто так… По-моему, его интересовал исключительно женский пол в возрасте до семнадцати лет… Так, значит, Оля Уфимцева… Где она и что с ней? — Катя вдруг похолодела. — Может быть, она уже погибла, а я ничего не знаю!» Эта мысль твердо установилась поперек всех остальных.

Она окликнула Диму, терпеливо курившего очередную сигарету:

— Послушай! Ты не знаешь случайно телефона Оли Уфимцевой?

— Да Боже мой, откуда?!

— Ладно…

Она снова погрузилась в задумчивость, а он сделал очередную затяжку.

«Срочно узнать про Олю… Может быть, с ней уже что-то случилось… Если нет, вот-вот случится… А следующей должна быть я! Впрочем, нет… Зачем ему Оля? Он ее едва замечал, как все мы… И на вечере ее не было, кажется… Нет, следующая — я…»

— Светает… — послышался голос Димы. Она подняла голову и посмотрела на окно. Действительно, небо приобрело молочно-голубую окраску. Ее слегка знобило, и она снова отпила из стакана. Думалось ей все легче и легче, мысли были простые и ясные. «К следователю! Немедленно, сегодня же… Все ему расскажу, всю правду… К чертовой матери… Всю правду, чистую правду — и про мужа, и про Шороха… Пусть сам разбирается. Одно из двух, кто-то из них… Если Игорь — его связь с Ирой… Все остальное — неясно, зачем ему Лика и Лена… В связь с Ликой я поверила бы, но Лена отпадает… Совершенно глупая идея… Шорох мог убить всех».

— Я сделаю кофе. — Дима загасил сигарету в пепельнице и устало поднялся. — Ночь пропала…

— Прости. — Катя опомнилась и встала тоже. — Посижу с тобой, не прогонишь? Не могу быть одна. Меня так и колотит. Хочется скорее рассказать все следователю. Ты на самом деле решил пойти со мной?

— По крайней мере, я тебя туда отвезу, — отозвался он. — А ты решила, что будешь ему говорить?

— Все.

— А именно?

Катя вошла вслед за ним на кухню и остановилась у дверного косяка, наблюдая, как Дима засыпает в кофеварку все нужные ингредиенты. — А именно — про Игоря и про Шороха. Пусть сам выберет — кто ему больше не нравится.

— А я тебе советую — выбери сперва сама.

— Почему?

— Потому что, если ты предоставишь ему сразу двоих подозреваемых, твоим словам не будет доверия. Скажет наш следователь про себя: «Ага, эта дамочка решила подвести под монастырь мужа, который ей помешал жить, и учителя, который, может быть, тоже чем-то помешал…» И скажет тебе «спасибо», а делать ничего не будет.

— Обязан что-то сделать!

— Ни черта он не обязан, — возразил Дима. — И сама подумай — это будет как-то несолидно. Выбери кого-нибудь одного, а про другого пока молчи…

— Тогда ты мне скажи — кого выбрать?

— Я не рискну так советовать… — Дима пожал плечами и уставился на кофеварку. — Ты должна решать сама. Кто кажется тебе более подозрительным…

— Шорох… — поколебавшись, ответила Катя. — Именно он. Но куда я дену ключи от Ириной квартиры?! Они-то были у Игоря!

— Пока спрячь! — посоветовал Дима. — Спрячь и забудь. До времени. И следователю пока ничего про них не говори. Раз взялась за Шороха — давай накручивай Шороха… Ты, может быть, и права… Я его плохо помню, но что-то мне сдается, что тип это был пренеприятный…

Пока они пили кофе, совсем рассвело. Дима отставил в сторону свою пустую чашку, широко и сладко зевнул и предложил подремать часика два… Катя легла рядом с ним, и точно — задремала… На этот раз ей ничего не приснилось, может быть, потому, что она все время не теряла чувства реальности и ощущала под боком живое и уютное тепло Димы… И ей стало спокойнее.

— А я уже было собрался вызвать вас, — сказал Василий Андреевич, указывая Кате на стул. — А вы сами ко мне являетесь… Хорошо, что позвонили. Садитесь и рассказывайте.

— А вы знаете, о чем пойдет речь? — спросила она, присаживаясь и глядя ему в лицо.

Лицо было приятное, ничего не скажешь. Более приятное, чем в первую их встречу, — с той поры, как видно, следователь успел хорошо выспаться. Глаза у него стали совсем не красные, а самые обыкновенные — спокойные и светло-голубые.

— Нет. Хочу услышать, что скажете вы. Ведь вам есть что сказать, верно?

— Верно. Просто так к вам не придешь, — улыбнулась она и тут же сменила дружеский тон на деловой: — Василий Андреевич, у меня действительно есть что вам сообщить. Не знаю, насколько это будет полезно для вас, но надеюсь, что будет… Только скажите сперва — вы кого-то уже подозреваете?

Он уклончиво покачал головой.

— Ясно, — вздохнула она. — Подозреваете, но мне не скажете. Тогда скажу я. Вам ничего не говорит порядок, в котором были убиты мои подруги?

— Интересно… — проговорил он, щелчком вышибая сигарету из пачки. — Интересно… Что можете сказать по этому поводу?

— А! Обрадовалась Катя. — Так и вам есть что сказать! Верно я поняла?!

— Говорите, говорите, я сказать успею…

— Верно, время терпит, не так ли? — произнесла она с долей издевки, о чем тут же пожалела. — Впрочем, простите мою иронию… Тут уж не до смеха, тут до слез… Он еще не пойман, насколько я поняла, а я хожу, как под ударом…

— Это все понятно. Вы начали говорить про порядок, в котором были убиты ваши подруги. Продолжайте. Я потом скажу вам, что думаю сам по этому поводу.

— Ну конечно, вы правы… Я не должна говорить предвзято, верно? Если вы скажете мне, что думаете, я тут же начну думать так же…

— Ну, вы, насколько я понял, не из таких людей, — усмехнулся он. — И меня это очень радует. Именно поэтому мне интересно выслушать вас.

— Спасибо. Так вот что пришло мне в голову этой ночью… Мне вспомнились наши уроки французского в школе. В группе нас было всего шесть человек. Назвать кто?

— Да, прошу вас… — Следователь весь как-то подобрался, и Катя с удовольствием отметила это: «А не такая уж все это чепуха!»

— Я, если позволите, назову по алфавиту… как мы были записаны в школьном журнале. В журнале по французскому! — Это она выделила интонацией. — Ардашева Ирина. Вальковская Анжелика. Напалкова Лена. — Она сделала паузу и на выдохе закончила: — И далее Мищенко Дмитрий, Уфимцева Ольга и я — Фомина Екатерина.

Следователь молчал. Его глаза застлал дым, и, когда он рассеялся, Катя поздравила себя — он смотрел более чем внимательно, так и ел ее глазами.

— Итак? — Она первая нарушила молчание. — Я сказала все. Что скажете вы?

— Вы сказали далеко не все. — Он погасил сигарету и достал из пачки новую. Повертел ее и сунул обратно в пачку. — Что вы сами думаете об этом?

— Убивали по алфавиту, — просто сказала Катя. — И убивал тот, кто знал эту запись в журнале французского. А кто это знал? Тут я боюсь быть пристрастной… Но я могу рассказать вам про Шороха…

— Про кого?!

— Про нашего учителя французского… Простите, что я употребила его кличку… не потому, что это неприлично, — вам-то не привыкать иметь дело с кличками, а не с именами, — просто потому, что тем самым я как бы сразу признаю его… непорядочность, что ли… Но судите сами… Шахов, это его настоящая фамилия, Шахов Владимир Иванович, был весьма своеобразной личностью… Он, как бы это сказать… был необычно сексуально озабочен…

— А именно?

— Именно — обожал приставать к ученицам… — Катя поймала его пристальный взгляд и поправилась: — Нет, не подумайте, что я пришла с личной жалобой на него. Меня он почти не трогал… Ну, во всяком случае, я сразу пресекла его попытки быть излишне нежным со мной… Но были люди, которые по каким-либо причинам этих попыток не пресекали…

— Говорите прямо, — посоветовал ей следователь. — Имена можете назвать?

— Пожалуйста! Ира, кстати, пресекала. Она грубо, резко оборвала его, когда он попытался приобнять ее за талию… Об этом она мне рассказала. Но вот Лика… Вальковская то есть… Она-то ничего такого не предпринимала…

— Почему?

— Не знаю, — солгала Катя и, уловив тень недоверия в его глазах (ах, какие ясные были в то утро его глаза!), поправилась: — Простите. Знала. Не хотела оговаривать покойницу…

— Говорить правду — не значит оговаривать, — заметил он. — Прошу вас, будьте объективны, тем самым вы поможете найти убийцу ваших подруг. И не оговаривайте, — он особенно выделил это слово, — не оговаривайте никого. Хотя, я думаю, вы не станете этого делать. Вы разве что можете быть слишком деликатны.

— Я не буду слишком деликатна! — пообещала Катя, польщенная таким замечанием. — И буду правдива. Можете записать мои слова в протокол.

— Пока позвольте побеседовать с вами без протокола. — Он покачал головой. — Не хочу вас стеснять. Говорите. Говорите все, что сочтете нужным.

— Хорошо. Лика поощряла его приставания. Она всегда радовалась, когда видела, что на нее обратил внимание мужчина… Все равно кто. Она часто подчеркивала, что Шорох ее особенно выделяет. Гордилась этим.

— Какого рода были их отношения?

— Вполне невинные. Вполне школьные. — Катя слабо улыбнулась. — Объятия, почти шутливые, редкие поцелуйчики… В общем — чепуха… Но Лика цвела как маков цвет, когда видела его… Не знаю, имеет это значение или нет. Лена… Та просто боялась что-то ему возразить… Но она применяла другую тактику — бегала от него, старалась не оставаться с ним наедине…

— А вы?

Катя замялась. Потом она решила не скрывать ничего и одним духом произнесла:

— Что до меня, я просто дала ему понять, что могу накатить… простите, донести директорше. И тогда его погнали бы с этой работы… Не подумайте, что я была доносчицей… — Катя почувствовала, что краснеет. — Просто ничего другого мне тогда не пришло в голову… Вы еще решите, что доносить — это в моей природе и сейчас я тоже пришла…

— Помочь нам, — закончил Василий Андреевич. Он вдруг начал улыбаться. — Пожалуйста, продолжайте.

— Ну вот и все, наверное… — Катя едва переводила дух. — Остальное — мои субъективные догадки… Шорох, то есть Шахов, был в общем-то вполне добрым человеком… Никого не притеснял, ни с кем не рассчитывался за обиды… Девочкам всегда говорил что-то приятное, когда делал перекличку… Эта вот перекличка… Она меня и смутила, когда мне вспомнилась школа… Понимаете, мне стало жутко, что они умерли именно в таком порядке, в каком их вызывали…

Катя замолчала, не в силах больше произнести ни слова. Василий Андреевич тоже помолчал, посмотрел на пачку сигарет, вздохнул, решился, вытащил оттуда сигарету и сунул ее в рот. Закурив, вздохнул еще раз («Никак не может сократить число сигарет…» — поняла Катя) и заговорил сам:

— Ну что ж… Я теперь только понимаю, как вы были мне необходимы… Видите ли, такая мелочь, как другой журнал… Да, да! Вы меня поняли! — Он заметил движение Кати. — Мне тоже пришла в голову такая мысль — раз уж женщины эти были школьными подругами, не стоит ли повнимательнее рассмотреть именно школьное время их жизни… А что это за время, где оно записано? В журнале… Я поднял журнал вашего класса… И разумеется, сразу увидел то, о чем вы говорили сегодня. Порядок их фамилий… Алфавитный порядок… Случайность или нет?

— Вы меня спрашиваете? — откликнулась завороженная Катя. — Я тоже об этом думала…

— И что придумали?

— Да ничего… Думаю, что не случайность…

— Вот и я так думаю, — вздохнул он. — Да только этого мало. Нужно было еще что-то… Ваша история про учителя французского… Да, именно ее мне недоставало… Вы все учились вместе во французской группе. Это я тоже выяснил. Но точно так же все вы посещали факультатив по русской литературе…

Катя сперва заморгала, а потом вспомнила:

— Ах вот вы о чем?! Да его посещали только те, кого почему-либо хотели вытянуть на пятерку! И в списке были мы все, это верно! Но посещали только я и Лена! Ире и Лике было все равно, они не ходили… И получили тройки на экзаменах… А зачем им нужны были пятерки?.. То есть не им, а учительнице… — Она задумалась на миг и потом твердо ответила: — Для плана. Точно. Она специально записала на этот факультатив полкласса, чтобы говорить всем, как у нее поставлена работа…

— Вот видите. И поди разберись, что вы действительно посещали, а что нет… И еще десять лет назад.

— Я вам сочувствую… — кивнула Катя. — Половина наших мероприятий и занятий была только фикцией… Потемкинской деревней. Для проверок… Но могу вам поклясться, что на французский мы ходили все, правда, с переменным успехом. И Шахов до сих пор там работает.

— Откуда вы знаете это?

— Была зимой на встрече выпускников, — сообщила Катя. — Как, разве вы этого не узнали в школе?

— Узнал, узнал, — пробормотал он. — От вас ничего не скроешь. Просто хотел узнать еще раз от вас самой.

— Ну, так бы и сказали. Была и видела Шороха. Он сильно изменился, постарел, как-то пообтерся… Сильно сдал, понимаете? И не захотел со мной разговаривать. А с Ликой протанцевал один танец. Это я видела сама, а больше ничего утверждать не могу.

— Кто был на вечере?

Катя мгновенно поняла, о чем он спрашивает, и ответила четко:

— Ардашева, Вальковская, Напалкова и я. Все мы. Из нашей группы не было только Уфимцевой… Впрочем, она часто не посещала занятий… Вообще, на нее никто не обращал внимания… То есть… ее не замечали… — Она совсем погрязла в перечислении качеств Уфимцевой и была вызволена из них кивком следователя. — Ну да это не важно. И не было Димы Мищенко.

— Это…

— И тут вы правы… — На этот раз Катя не покраснела. — Это тот человек, с которым я намечаю провести остаток своей жизни. Можно сказать — мой второй муж. Кстати, откуда вы узнали и об этом?

— От вашего первого мужа, — прозвучало в ответ. — Так что же, больше ничего необычного на вечере вы не заметили?

— Ничего… — Катя пыталась одновременно отвечать и соображать: «Так, значит, Игоря все же допрашивали!»

— А никто из ваших подруг ничего не говорил вам о Шахове? Никто не поддерживал с ним отношений после школы?

— Да зачем бы? — рассеянно ответила она. — Никто. По-моему, никто. Не отвечу точно. Простите.

— Вы, я вижу, устали… — Следователь понимающе ей улыбнулся. — И еще хотите о чем-то меня спросить. Спросите, я отвечу.

— Да, пожалуйста! — Катя оживилась. — Вы допрашивали Игоря?

— Вашего первого мужа?

Она была очень благодарна за такое наименование супруга.

— Да, я говорил с ним.

— И что же? — Она не выдержала повисшего и кабинете молчания. — Можно узнать — что? Каковы результаты?

— А какими они должны быть, по-вашему?

— Вы что-то знаете? — нервно спросила Катя и тут же пожалела об этом — он впился в нее взглядом.

— А вы что знаете? — услышала она в ответ.

— Ничего, — деревянным тоном ответила она и вдруг рассмеялась: — Нет, невозможно с вами говорить! Вы заставляете все рассказывать меня, хотя все знаете сами! Ну, я вам скажу попросту. Мне думается, у него были какие-то отношения с Ирой Ардашевой. Просто подозреваю об этом. Вот и хотела узнать — вам он ничего не рассказывал? Это не ревность, сами понимаете… Просто… Что-то вроде любопытства…

— Как раз об этом нам ничего не известно. А вы не могли бы поподробней?

— А нечего — поподробней! — Катя решила последовать совету Димы. «Лучше промолчать. Я сейчас кинула ему кость. Пусть сам ее откапывает… Теперь будет внимательней к Игорю. А ключи… Будет надо — скажу…» И она покачала головой. — К сожалению… Это просто догадка. На уровне женской интуиции. Если хотите — на уровне интуиции жены. И все.

Они помолчали еще немного, и Василий Андреевич наконец вздохнул:

— Ну что же… Спасибо вам за ваши показания… И за вашу интуицию. Спасибо. И еще будет просьба. Мне надо запротоколировать ваши показания. Сейчас. Найдете время?

— Найду.

Через полчаса было запротоколировано все, что касалось Шахова, и ничего — что касалось интуиции. Об Игоре ее больше не расспрашивали, и Катя, сама не понимая почему, была этому рада.

Уже уходя, она спросила следователя:

— А нельзя ли как-то узнать — что теперь стало с Олей Уфимцевой?

— Можно. Почему нельзя… Вас что интересует — род ее занятий, место жительства?

— Место жительства. Телефончик. Можно мне его получить? У вас есть?

— Я вам его дам… — пообещал он. — Когда он у меня будет. Честно вам скажу — я до сих пор не могу найти связи с Олей Уфимцевой. Ее старый адрес недействителен. А новый пока мне неизвестен. И это меня, признаюсь, беспокоит.

— Вот и меня тоже… — вздохнула Катя и вышла.

Глава 11

— Ну да, я с ней переспал…

Сергей Петраков сидел как на иголках. Его обычно мрачноватое лицо приобрело выражение совершенно траурное, он часто менял позу, его руки беспокойно гладили одна другую. Следователь некоторое время смотрел на эти руки, потом заставил себя оторвать от них взгляд и посмотрел Петракову в лицо. Тот тяжело вздохнул и скривился:

— А что тут такого? Я же не знал, что ее убьют…

— Петраков, почему вы молчали? Мы разговаривали с вами на эту тему еще седьмого мая.

— Думал, это не важно.

— Вы знали, что она была изнасилована?

Петраков вскинулся и горячо возразил:

— Какое там изнасилована! Я же говорю — все было по доброму согласию… Она сама захотела.

— Салахова сама изъявила желание?

— Ну, понятно, сама. Не стал бы я ее насиловать. Явилась ко мне в мастерскую… Ну и говорит, давай…

— И все же вы знали, что мы считаем, что она была изнасилована. Почему не признались сразу? Вы тем самым сильно помешали следствию.

— Да откуда мне знать, помешал я или нет, — протянул Петраков. — Это уже потом у нас все стали говорить — маньяк ее трахнул… Простите, изнасиловал.

— И вы решили прийти восстановить истину? — сощурился следователь. — Спасибо, что все же пришли. Расскажите мне все с начала.

— Да что рассказывать? — Петраков вздохнул еще тяжелее. — Мы всегда нормально общались. Ничего такого никогда не было… И ее мужа хорошо знал. Ну, помогал ему ремонт делать. Иногда. Иногда он мне чем-то помогал. С машиной там возиться… В общем, нормально жили. Я к Лике никогда не клеился. Это пусть никто не врет.

— Никто не врет, — заметил следователь. — Я слушаю только вас, но вы и должны рассказать мне всю правду. Я на этот раз хочу ее услышать.

— А нечего рассказывать в общем-то… Ну, до последнего времени все нормально было… Потом она как-то ко мне зашла…

— Давно?

— А хрен ее знает… — Петраков осекся. — То есть не знаю. Может быть, в начале мая. Точно, первого числа. Пришла и попросила что-то ей передвинуть, а то Тимур укатил за товаром…

Тут он снова запнулся, и следователь его подбодрил:

— Вы рассказывайте, рассказывайте. Не думайте, что коммерция вашего соседа для нас тайна. И не бойтесь, говорите спокойно. Мы не налоговая инспекция.

— А я спокойно говорю. Что тут скрывать? Да, он занимался там всяким барахлом… Аппаратуру мог возить. В общем, я не вникал. И вот он уехал, а Лика хотела что-то достать из ящика… У них ремонт, вы сами видели. Ну, я ей ящик сдвинул, она достала… Потом говорит — останься, попей кофе. За работу, значит.

— За ящик? — уточнил следователь, а Петраков хмыкнул:

— Ну знаете, когда баба озабоченная, это сразу видно, тут не в ящике дело… Я вижу — она не в себе. Подумал, что, может быть, с Тимуром снова неладно…

— А отношения у нее с мужем были плохие?

Петраков, как видно, пожалел, что сказал «снова», но поправляться было поздно. Он нехотя согласился:

— Ну да. Паршивые, в общем, были отношения. Тимка гулял. Завел себе девицу какую-то… Я ее видел. Ничего особенного. Так себе. Только что молоденькая совсем. А в общем, я его не одобрял. Лика куда лучше.

— Вам она нравилась?

— Как вам сказать?.. — Петраков задумался. — Если по-мужски, то есть и лучше. А так вообще ничего. Ну, нормальная баба… Но если бы она не захотела, я бы ничего делать не стал. Вы меня не подозревайте — мне в общем-то по фиг…

— Верю, — отозвался следователь.

— Ну вот… — Петраков заметно оживился. — В тот вечер ничего не было. Просто я понял, что она не против. И Тимур приехал. Ну и забыли… А потом… В тот день, как вы говорите, когда ее убили…

— Шестого мая.

— Ну пусть шестого. Я тогда пришел на обед домой, и вдруг — звонок. Открываю — стоит та девушка из агентства, которая у меня деньги брала за путевку… Ну, я удивился — почему она тут? Она мне объяснила, что поехать я не могу — у меня документы не в порядке.

Ну, поговорили, и она ушла. Потом я на работу снова пошел. И работал как всегда… А потом, к концу дня, что-то вдруг решил выпить… Ну, просто делать было больше нечего, а домой что-то прособирался… Позвал еще Генку… Мы с ним выпили. Больше никого не оставалось… Генка потом тоже пошел домой. А я остался. Сижу курю. Тут она вдруг в цех вошла.

— Салахова?

— Да. И говорит: есть у тебя выпить? Я говорю: поздно пришла, уже ничего нет. Она сидит сама не своя. Потом говорит: слушай, сделай мне одолжение. Я вам ее слова передаю. Сделай мне одолжение — трахни меня! Таким вот текстом… — Петраков перевел дух. — Ну, раз она просит… К тому же я выпил чуточку. Ну, я ее и того. И ничего я ее не насиловал. Свидетелей, конечно, такому делу нет, но можете мне поверить — ни к чему мне ее насиловать. У меня девушка есть.

— Значит, все произошло по доброй воле? — уточнил следователь.

— Да.

— А эксперт утверждает, что половой акт был грубым, почти садистским. Что вы на это скажете?

— А ну его… То есть не хотел никого обидеть, но какой же это садизм?! — Петраков не на шутку взволновался. — Я ей просто сунул как надо, а она заорала… Конечно, может, я грубовато… Но я вообще нежничать не привык… Мою девушку это удовлетворяет. А Лика сама виновата: у нее муж есть — зачем к чужим мужикам лезет?! Я, честно говоря, рассердился… Сама ко мне липла, а теперь орать. Я ей сказал: если не нравится — давай уходи. А она замолчала — и ничего, нормально… Потом ей вроде понравилось…

— Когда она ушла?

— Когда… Ну, где-то в полдевятого…

— А вы остались там?

— Да нет, я тоже скоро пошел…

— Какой дорогой вы шли?

— Да обычной. Задами.

— А именно?

— Да за нашим цехом в заборе есть лаз… Мне оттуда ближе.

— Ближе до чего? До вашего дома?

— Нет… До дома моей девушки… — Петраков замялся. — Я решил к ней зайти. Вы спрашиваете, почему я Лику на дороге не увидел?

— Вот именно.

— Да я никогда той дорогой не хожу, как она ходила… Можете у кого хотите спросить, как я обычно из цеха уходил. Я задом ходил… То есть с заднего двора… И я ее не видел, это верно…

— Как вашу девушку зовут?

— Мою? Марианна… А что?

— Она может вспомнить, во сколько вы пришли к ней в тот вечер?

— Да ее дома не было.

— Значит, вы Марианну не видели?

— Точно. Но я мать ее видел. Она мне сказала, что Марианна на даче с отцом. Так что если вам надо, чтобы кто-то подтвердил… Мать ее подтвердит, что я и к ним заходил, только недолго был. Спросил, когда она приедет обратно, и ушел. Пошел сразу домой… Но это другая дорога, там Лику мне не увидеть было…

— Откуда вы знаете, где она лежала?

— Как… — Петраков был ошеломлен. — Да все говорят… Все на то место ходили, смотрели… Ну вы скажете! Вы что, думаете — это я?!

— Успокойтесь, мы ничего не думаем. Оставьте адрес вашей девушки и адрес вашего друга.

— Генки-то?! Да что он помнит… Алкаш. И не друг он мне, просто работаем вместе. Ну, вот… — Петраков порылся в карманах своей джинсовой куртки, вытащил потрепанную микроскопическую записную книжку и выудил оттуда телефоны. — Только Генка сейчас в отпуске.

— Ничего. Скажите мне еще вот что… Вы, как я понял, работаете в цехе по изготовлению заколок?

— Ну да.

— Получаете сколько?

— Да сколько… Лимона полтора-два я получаю… Мы на сдельщине. А что?

— В таком случае откуда же у вас средства для поездки на Фиджи?

— А, вот вы что… — Петраков снова сцепил руки. — Ну, прирабатываю я.

— Если не секрет — как?

— А это пусть налоговая потрошит — как. Вам это нужно?

— Мне это интересно. — Следователь подчеркнул последнее слово. — И хотелось бы, чтобы вы ответили правду. Можете?

— А что — могу… — Тот пожал плечами. — Вы сами попробуйте проживите на полтора лимона… И машина сколько мне обходится? Даже если я сам в ней копаюсь, без всякого автосервиса — мне детали нужны? Пробег у нее уже какой… Ну подрабатываю я… Иногда возьму отгул, когда мы стоим, не работаем, и смотаюсь в Турцию. Скину шмотье на рынок знакомому, получу свой процент и снова живу… А что я на Фиджи хотел… Знаете, хотелось по-людски. Почему мне одна Турция сраная? Купил путевку, все нормально было. И вот обломилось. Жалко.

— Девушку, которая к вам заходила — из турагентства, раньше не видели?

— Нет. Лика мне сказала, уже в тот день, что она ее подруга, и вот случайно обнаружилось, что я с их телефона звоню… Да там путаница… Короче, я ее вроде видел раньше, но не помню.

— Хорошо. Я подписываю вам пропуск. Больше сказать ничего не хотите?

— Да мне нечего говорить… Вы мне лучше скажите: Тимку будете тягать по этому делу?

— А почему мы должны его тягать? — поинтересовался следователь. — Что, разговоры такие ходят?

— Да херню всякую говорят… Говорят, что типа он мог ее убить, чтобы квартиру всю себе получить… Она у них в совместном владении… Он сам и подписал на такое владение… А потом завел себе эту соплюху, и вроде бы как Лика ему помешала… Да вы не верьте. Тимка, может, и имеет какой грешок, но Лику убить не мог. Он мужик нормальный, серьезный. Он сейчас как убитый ходит. Вы его не таскайте.

— Мы его не таскаем, — в тон ему ответил следователь и протянул пропуск: — Все, спасибо. Можете идти.

А вечером пожилая женщина в заношенном халате, проживающая в доме напротив Мострансагентства, ткнула пальцем в фотографию, которую показывал ей Былицкий, и уверенно сказала:

— Да, это он.

— Вы уверены? — Следователь сам посмотрел на фотографию и снова показал ее женщине. — Вы всмотритесь в лицо. На обстановку не глядите.

— Да он, он. Что я, его не узнаю, сколько раз видела… — протянула та, вглядываясь в фотографию. — Я его давно заметила. Все ходит к Ирочке, все ходит… И на балконе я его часто видела… А что, это тот самый?!

— Нет, но вы все же еще вот эту посмотрите… — Он протянул ей другую фотографию. — Это он?

— Ну да, тоже он. — Следователь прикрывал половину цветной фотографии ладонью, и женщина изнемогала от любопытства. — А что?! Это, наверное, все же он… вы мне просто не говорите… Слушайте, он, наверное, и убил ее.

— Почему вы так считаете? — Следователь убрал фотографии в папку.

— Да они ссорились постоянно.

— Вы слышали их ссоры или это Ардашева вам рассказывала?

— Она ничего не рассказала бы… Она вообще неразговорчивая была… А как родила — вообще стала какая-то деревянная… Иногда даже поздороваться забудет… А он к ней часто заходил… А насчет ссор… Так тут стены какие! Панель! Я все слышала, если они на кухне цапались. Страшно ругались. Слов, правда, не разобрать… Но если у них еще и окно было открыто — смысл понятен. Она его ругала, что он никак жене не расскажет… А он отбрыкивался… Женатый был, как я поняла… И на балконе ссорились, а балконы у нас вообще впритык… Я нарочно не слушала, но все равно каждое слово в ухо вкладывали. Поэтому я вам и говорю: он мог убить. Страшно ругались!

— В случае надобности подтвердите ваши слова?

— Конечно. Вы его проверьте, это он! Вы адрес знаете?

— А вы?

— Да откуда мне… Знаю только, что он на машине приезжал. А где жил, не знаю…

— Машину видели? Марку помните? Или цвет хотя бы?

— Помню машину. Я видела как-то раз, как он оттуда вышел. С балкона. Красный «Москвич», старый… Номера не помню, если бы я знала, чем кончится…

— Вы не видели, он больше не приезжал?

— Кто? Мужик этот? А когда ему приезжать? Ира-то умерла…

— Вот именно. После ее смерти он здесь был?

— Ни разу. Не видела, может быть… Да зачем ему сюда ездить… Вы знаете что? — Она доверительно понизила голос: — Я думаю еще, что мальчик был от него… В принципе не похож, только почему-то я уверена… Ну а от кого же еще?

— Что, у нее никогда никого не бывало, кроме этого человека?

— Бывали какие-то… Но всякий раз разные. Вы не подумайте — не так себе мужики… Ира вообще строгая была на этот счет… Она ведь спокойно могла гулять — жила отдельно, мать далеко… Но она хорошо держала себя. Я думаю, больше по делу к ней приезжали…

— По какому делу?

— Да по какому. — Женщина замялась. — Она же парикмахер. Может, стригла на дому? Но вы меня не слушайте, она вообще мало кого принимала… Это я вам говорю — бывали всякие, а на самом деле, может быть, раз-два в год кого-то я замечала… Никого, можно сказать… А этот тип был особенный. Что я, не разберу?!

Игорь сидел на диване в своей комнате, его колотила мелкая дрожь, которую он всячески старался скрыть. Но руки все равно выдавали его — они тряслись, даже если сжать их вместе. Былицкий сидел в кресле, приехавший с ним милиционер — на стуле у двери.

— Где ваша жена? — спросил Былицкий.

— Не знаю, — тихо ответил Игорь.

— Она вообще-то здесь живет?

— Иногда. — Игорь поднял голову и посмотрел на следователя. — Это ее личное дело. Я в ее дела не вмешиваюсь. Вы об этом хотели со мной поговорить?

— Нет. — Былицкий закурил и сделал знак милиционеру, тот вышел. — Скажите, в каких отношениях вы находились с покойной Ириной Ардашевой?

— В нормальных, — ответил Игорь без запинки. — Я иногда у нее стригся. Моя жена посоветовала мне ее. Как мастера.

— Кроме стрижки — в каких еще?

— Почему вы считаете, что были какие-то еще отношения? Вы меня уже спрашивали про всех ее подруг. Я вам все уже рассказал. Зачем идти по второму кругу?

— Очень плохо, что вы мне все уже рассказали, — возразил следователь. — Потому что вы мне рассказали неправду.

— Нет. — Игорь вдруг почувствовал, что дрожь прошла, ему стало жарко. — Я рассказал вам все.

— А мне кажется, что не все. Я хотел бы еще раз услышать про ваши отношения с Ардашевой.

— Никаких отношений не было.

— Вы упорствуете, — вздохнул следователь. — Я вам не советую этого делать.

— А я вам не советую мне угрожать!

— Вам никто не угрожает. Я просто прошу вас еще рассказать мне про ваши отношения с Ириной Ардашевой. Вы можете сделать это?

— Ардашева — подруга моей жены, — монотонно начал Игорь. — Они вместе учились в школе. После жена часто у нее стриглась. Потом она посоветовала мне тоже стричься у Ирины. Я стригся у нее в течение нескольких последних лет. Это все.

— Вы уверены, что это все?

— Совершенно уверен. — Игорь смотрел прямо на следователя. — Могу подписаться под этими словами.

— Это вы уже сделали один раз, когда давали показания, — вздохнул Былицкий. — И я очень об этом жалею. Дача ложных показаний… Теперь вы подпишетесь только под правдивыми показаниями, надеюсь… Посмотрите вот на это.

У него в руке оказалась фотография. Он протянул ее Игорю. Тот мельком взглянул сперва на нее, потом на следователя, потом уставился в окно. Некоторое время оба молчали. Следователь закурил и устроился в кресле поудобней. Игорь заговорил первым:

— Ну и что вы хотите этим сказать?

— Ничего. Может быть, что-то скажете вы?

— Ничего, — ответил Игорь, словно издеваясь. — Ничего не могу сказать. Я вспомнил, когда была сделана эта фотография.

— Расскажите, пожалуйста, когда. — Следователь говорил подчеркнуто вежливо. — Припомните все обстоятельства. Вы нам очень поможете.

— Ирина как-то попросила меня проводить ее до зоопарка. Она работала в парикмахерской неподалеку… я проводил ее с сыном. Там она захотела сфотографироваться. Почему-то со мной вместе. Я согласился — не портить же отношения из-за фотографии… И мы сфотографировались. Вот и все. Я совсем об этом забыл. Доказывается, теперь эта фотография может навлечь на меня ваши подозрения. Я прав?

— Ну что вы… При чем тут подозрения… Мне вот что интересно… Вам не показалась странной такая просьба? Ведь женщина вас едва знала, если судить по вашему рассказу… Полузнакомый человек, простой клиент… Разве что муж подруги…

— Ну и что? Именно потому, что муж подруги, она и попросила меня об этом… Все же не совсем с улицы человек… Насколько я понял, она сделала это из-за мальчика. Сами понимаете — ребенок без отца… Ей, наверное, хотелось, чтобы он почувствовал рядом мужчину… Ну, не знаю… В общем, я этому не придал такого значения, как вы. Просто одолжение хорошей женщине.

— Ирина Ардашева была хорошей женщиной, верно?

— Странный вопрос. Наверное, была. Мне это неизвестно. В общении со мной она не зарекомендовала себя как плохая женщина… Во всяком случае, она была хорошим парикмахером.

— Хорошая женщина, хороший парикмахер… Из-за чего же вы тогда ссорились?

— Ссорились? — Игорь вдруг рассмеялся. — Да что вы?! Когда же это?! У меня не было причин ссориться с ней. Она никогда не испортила мне стрижку.

— И все же вы ссорились. Есть свидетели ваших ссор. Могу их вам предъявить.

— Хорошо бы! Иначе ваши обвинения будут голословными!

— Вас никто ни в чем не обвиняет. Просто есть люди, которые слышали, как вы ссорились с Ардашевой, когда приезжали к ней в гости.

— Они меня с кем-то путают.

— Вероятно, нет. Они вас опознали по этой фотографии. И вот по этой…

Игорь взглянул на другую фотографию, протянутую следователем, и отвернулся. Руки он сжал крепко-накрепко, и они не тряслись. Теперь говорил только следователь:

— Вы узнали себя, надеюсь? Не будете говорить, что это фальсификация? Прекрасно. Я вижу, что вы узнали. И себя, и балкон. Не буду спрашивать, почему вы оказались в ее квартире вечером одиннадцатого мая. У вас были на то причины. Можете сами рассказать мне — какие. Не хотите? Хорошо. Я сам расскажу вам. Причиной были те самые романтические фотографии в зоопарке. Мы нашли их при обыске квартиры Ардашевой. После ее смерти. Мне пришла в голову мысль оставить их у нее, на том же самом месте, где мы их нашли. Мне почему-то казалось, что их хозяин рано или поздно объявится. И вот пришли вы. Извлекли фотографии из тайника, уехали и сожгли их. Мне остается непонятным только одно — зачем вы позировали тогда на балконе и тем самым предоставили нам хорошую возможность снять вас.

— Просто так стоял, — вдруг откликнулся Игорь. — Вы, значит, следили за мной… Но я ее не убивал. Могу вам поклясться!

— Не надо. Лучше скажите — у вас были ключи от ее квартиры?

— Да, она сама настояла на том, чтобы они у меня были. Да, да, да! Я был ее любовником. Несколько лет. Но это не имеет отношения к делу. Никакого! Я не убивал ее, не мог убить!

— Почему?

Этот вопрос привел Игоря в бешенство. Он почти закричал:

— Да потому, что она была матерью моего ребенка! Моего единственного ребенка! Слышите?! Это мой сын! И я не хотел, чтобы это коснулось его… Эта история… Я хотел помочь ему, но не объявляться так… После того как кто-то ее убил. Вот теперь я рассказал вам все… И послушайте… — Дыхание у него прерывалось, ему не хватало воздуха. — Послушайте, не приписывайте мне ничего подобного… Мы ссорились, это так. Она настаивала на скорейшем разводе. Но я все не мог решиться… Я хотел быть с ребенком, но она меня выводила из себя…

— Успокойтесь. — Следователь говорил спокойно и негромко. — Рассказывайте по порядку.

— Мне надо будет ехать с вами? — Игорь пытался взять себя в руки. — Но я не убивал ее!

— Успокойтесь, прошу вас. Она угрожала вам, что расскажет все жене?

— Да, очень часто. Мне не хватало смелости самому сообщить Кате… Но это не важно… Все это — совершенно банальная история! И я не мог ее убить только потому, что она устраивала мне истерики… Не так я боялся истерик, в конце концов… И с Катей все было почти кончено… У нее давно появился другой человек… Но это не имеет отношения к делу… Во всем был виноват я сам. Не трогайте ее…

— Может, дать вам воды? — осведомился следователь. — Вам нехорошо.

— Ах, спасибо! — Игорь как-то неестественно рассмеялся. — Вы очень добры! Но я обойдусь, обойдусь… Я сам не знаю, почему тогда поехал в ее квартиру… Меня туда тянуло… Я думал, что теперь будет с ребенком… Хотел ему помочь… Поехал просто так, только потом мне пришла в голову мысль, что надо забрать свои фотографии, чтобы никто не увидел их… Сразу ведь ясно, что я — отец ребенка, вы правы… Но я никого не убивал… Я забрал фотографии. А вы их оставили нарочно?! — Он снова рассмеялся, уже не так истерично, скорее устало. — Я был в отчаянии. Мне трудно вам описать, что я чувствовал эти дни. Эта женщина все же была мне чем-то близка… Во всяком случае, меня с ней многое связывало… Но убить ее я не мог! Постойте, не сбивайте меня… — Он заметил движение следователя. — Я не могу вам доказать, где я был в тот вечер, когда она погибла… Не могу! Меня никто не видел!

— Вы в первый раз сказали мне, что просто ездили по городу, — напомнил ему следователь. — Вы и сейчас повторите это?

— Да.

— Это, значит, был обычный способ провождения времени? Вы сказали, что часто просто катаетесь по городу на своей машине.

— Да. Не вижу в этом ничего криминального… Я ездил по разным улицам, по центру… Потом выехал на Ленинградское шоссе, проехал немного и вернулся домой… Довольно поздно, жена подтвердит, она была дома. Больше меня никто не видел…

— Вспомните, может, вас останавливал пост дорожной автоинспекции? Или кто-то просил подвезти?

Игорь покачал головой.

— Ну что ж… — Следователь собрал свои бумаги в папку и поднялся. — Ваша жена, я думаю, не придет. Уже поздно. Собирайтесь, поедем.

— Меня арестовывают? — Игорь едва шевелил губами. — Вы меня арестовываете?

— Нет, только задерживаем до выяснения вашего алиби. Не будем препираться. Вы пока должны поехать с нами.

Игорь встал. Беспомощно взглянул на следователя. От его вспыльчивости и раздражительности не осталось и следа.

— Можно я оставлю жене записку? — только и сказал он.

Следователь кивнул. Игорь пошарил на столе, вытянул из кучи бумаг какой-то журнал, нашел страницу с рекламой (маленький черный флакон внизу чистого белого листа) и принялся писать. «Катя, меня арестовали. Обвиняют в убийстве Иры. Ты в это не верь. Я перед тобой виноват. Я сам знаю. Только не обвиняй меня в том, чего я не делал. Катя, прости… Я этого не делал…» Он постоял еще немного над листом и вдруг разорвал в клочки. Следователь смотрел на него со спокойным удивлением.

Игорь выпрямился и повернулся к нему:

— Я готов.

… — Давай считать этот вечер праздником, — предложил ей Дима.

— Почему? — Катя удивленно склонила голову. Она сидела за тем самым столом в кабинете Димы, который так ее удивил. Сиделось уютно, мягкое полукресло располагало к раздумьям. Дима мерил шагами красный ковер, дымил сигаретой — впрочем, вовсе не озабоченно и не нервно, как часто бывало в последнее время. Услышав ее вопрос, он подошел ближе и оперся о стол. Теперь он нависал над Катей, так что ей пришлось поднять голову, чтобы глядеть ему в лицо.

— Почему? Ну да просто потому, что ты наконец живешь здесь.

— Тогда праздничным можно считать вчерашний вечер, — возразила Катя. — А ты говоришь про этот… Я не слишком занудна?

— В меру! — Он погасил сигарету и широко улыбнулся. — Знаешь, я теперь убеждаюсь в том, что твое так называемое занудство — это обыкновенный здравый смысл. А мне как раз его и не хватает…

— Не прибедняйся! — сказала польщенная Катя. — Если бы у тебя не было хоть капли этого здравого смысла, твое агентство развалилось бы ко всем чертям. А оно живет, хотя иногда я этому и удивляюсь…

— Для того чтобы процветало мое предприятие, мне нужен как раз не здравый смысл, а безумие! — пояснил Дима. — Людям достаточно здравого смысла в обыденной жизни. Когда они отдыхают, им хочется безумств…

— Да, о безумствах… — вспомнила она. — Что ты скажешь о своем кубинском проекте?

— Ничего. Или все то же, что уже говорил. Я от него не откажусь.

— Так-таки и не откажешься?.. — недоверчиво протянула она. — А когда клиенты подадут на тебя в суд за испорченный отдых?

— Не подадут.

— Ты слишком в этом уверен… — Катя постучала карандашом по столу. Карты, которую она как-то рассматривала, здесь больше не было. Стол был абсолютно чист. «Не к моему ли переезду это сделано? — подумала она. — Может, Дима решил, что я теперь буду вмешиваться во все его дела? Прибрал свое холостяцкое логово… Во избежание разборок, ревности… Какие-то следы его прошлой одинокой жизни… Да, хорошо бы мне почувствовать или ревность, или какой-то интерес к его прошлой жизни… А то ведь ничего. Ничего, кроме благодарности, — он мне, правда, очень помогает в эти дни. Да еще общие воспоминания. Школьные и последующие.

Нет, он гениально сделал, раз собирался всю жизнь заполучить меня в жены… Сопровождал каждый мой год, звонил мне, встречался или случайно, или нарочно… И я к нему привыкла. Привыкла настолько, что, если бы теперь он куда-то пропал, я бы сильно беспокоилась, не находила себе места… Вот, пожалуйста! Нет любви, но есть сильная привязанность… Есть много общего. А там? — Она вспомнила об Игоре. — Там любовь была. Не надо обманываться — была. Но от нее совсем ничего не осталось… Совсем-совсем…»

Дима прервал ее размышления, вырвав у нее из рук карандаш.

— Пойдем выпьем! — сказал он, завладевая ее пальцами. — Сегодня особенный день, я прямо кожей чувствую… Давай устроим праздник?!

— Ну что ж… Давай!

Праздник сводился к любимому коньяку Димы, джину с тоником для Кати и шницелям. Катя их приготовила молниеносно, благо свинина была разморожена. Они уселись не в кухне, а в той комнате, которая служила Диме одновременно и спальней, и столовой, и гостиной. Обоим хотелось есть — в последние дни питались они кое-как, и потому за столом не разговаривали. Катя жевала свой шницель и думала об Игоре, о Лене и о своих одиноких каникулах в Австрии. Она признавалась себе, что больше всего на свете хотела бы их повторить, остаться совершенно одной. Одиночество наедине с Димой — это было все же не одиночество. «Нет, больше всего на свете мне хотелось бы остаться одной, когда маньяк будет найден, — поправилась про себя Катя. — Иначе одна я все равно не останусь, будут мысли о нем. Слишком много я думаю об этом, а как мне думать мало, если и меня он хочет убить?.. Девчонки из нашей французской группы… Ни в чем не повинные девчонки… А я почему-то до сих пор жива… И это странно. Разве он не имел возможности убить меня? Имел, сколько угодно… И то, что я время от времени живу у Димы, меня никак не охраняет. В конце концов, тут же не бронированный сейф, я выхожу на улицу, часто остаюсь одна или среди незнакомых людей… Лену он убил нагло — среди бела дня, в женском туалете, в многолюдном здании, в центре Москвы! Ему ничто не помешало, ничто… И глупо было бы думать, что ему что-то помешает… Как ни берегись, какие меры предосторожности ни принимай — все равно в твоей жизни выдастся такая минута, когда никто тебе не поможет, никто тебя не увидит. И он пользовался такими вот минутами… Хотя в случае с Леной все по-другому… Он выбрал такую минуту, когда как раз мог появиться свидетель. Зачем он так рисковал? Спешил? Зачем ему спешить? Разве маньяк будет спешить? Или же он потерял всякую осторожность, два первых убийства внушили ему, что он неуязвим… В случае с Ирой он был хитер. В случае с Леной — безрассуден… Как будто действовали два разных человека… Впрочем, и один человек в разные минуты своей жизни ведет себя по-разному… Например, я…»

Дима придвинул к ней заново наполненный стакан с коктейлем:

— Выпьем. Это за нас.

— Пусть за нас. — Катя проглотила содержимое стакана и вздохнула. — А почему ты все-таки решил, что сегодня праздник? У меня, напротив, на сердце как-то тяжело… Не знаю почему.

— Я знаю, — заметил Дима. — Ты все еще думаешь о Шорохе?

— Ну и о нем тоже. Но больше об Игоре.

— Праздник померк, — сообщил Дима. — А ты не могла бы не думать о нем? Или выбрать другое время?

«Здорово, — сказала себе Катя. — Мы уже указываем, о чем мне думать, а о чем нет… Так я и знала. Кстати, о птичках! Игорь никогда бы не позволил себе такого. Впрочем, там были другие прелести…»

Она нехотя улыбнулась:

— Да не обращай на меня внимания! Стоит думать! Могу же я вспомнить ненароком про свою прошлую жизнь? Она ведь прошла, а это главное. Не ревнуй к прошлому. Ничего там не осталось.

— Ладно, не буду! — пообещал он. — А то ты решишь, что я тиран и деспот. Верно? Уже решила?

— А это моя маленькая тайна… — рассмеялась Катя. — Нет, шучу. Ничего я не решила. Поговорим о более приятных вещах. Что ты решил с Индонезией?

— Черт, ты все-таки почувствовала! — Ее вопрос привел Диму в восторг. — Я решил… Закрой глаза, открой рот!

Катя удивленно распахнула глаза, игнорируя его просьбу.

— Да ладно, оставайся как есть, — согласился он. — Я просто хотел тебя поцеловать. А решил так: в ближайшее время мы с тобой покатим туда и вместе выберем себе необитаемый островок…

— С ума сойти, — прошептала Катя. — Ты все же решил осуществить свой проект?

— Робинзонада в чистом виде! Как в фильме с Монтаном и Катрин Денев, только не помню в каком…

— «Дикарь» назывался фильм, — напомнила Катя, — и ты — самый настоящий дикарь! Необитаемый остров? А как же обычная программа?

— Ты о чем? — лениво спросил Дима. — Чем это мне предстоит заниматься? Устраивать уникальный отдых или отбрыкиваться от твоих консервативных предложений?

— И тем и другим, — заявила Катя. — Почему бы тебе не прислушаться к консерватору? Ведь все равно больше никто не посмеет тебе что-то сказать. А я скажу — если ты переменишь программу в корне…

— Да у нас никогда не было никакой программы! — воскликнул он. — Индонезия впервые в наших турах! О чем ты говоришь?

— А я смотрю, как все устроено у других, — отпарировала Катя. — Джакарта, остров Бали, ну, может быть, Ломбок и Комодо… И это предел!

— А ты, разумеется, хотела бы, чтобы все было «как у людей»? — ехидно спросил он. — Вот чисто женская психология! Даже в ущерб туру — только бы все как у других! Да это уже никому не интересно! В Индонезию теперь только ленивый не ездит! И что там видят люди?! Всегда одно и то же — праздники, танцы, сувениры, и всегда в одних и тех же магазинах, Боробудур, храмы на Бали да десяток ресторанов! Суп из хвостов буйвола! Батик! Нож для вспарывания брюха! И это экзотика?! И это ты мне говоришь?! Ты?!

Но Катя уже ничего не говорила — она сидела молча и поражалась страсти, с какой проповедовал Дима.

На миг свои собственные взгляды показались ей пошлыми и банальными — сколько можно кормить людей одним и тем же блюдом? Сколько они могут купить одних и тех же сувениров? Все туры похожи как близнецы, все идут проторенной дорожкой, тут Дима, конечно, прав. Немного придя в себя, она сделала попытку оправдаться:

— Ну, прости меня… И все же мне казалось, что люди ждут именно этого…

— Уже не ждут! — возвестил он. — Никто уже не хочет видеть то же самое! А кто хочет — пусть катится в другую фирму!

— А вот это твое заявление мне не нравится. Так говорят, когда озлоблены на конкурентов. А раз ты озлоблен — значит, завидуешь, и раз завидуешь — значит, есть чему позавидовать.

— Прелестно… — протянул Дима. — Я еще не начал заниматься Индонезией, а уже, оказывается, завидую! Ну нет! Тут ты ошиблась, Катенька! Это мне, мне все будут завидовать! Потому что мало у кого хватило бы мозгов сделать то, что придумал сделать я. И ты мне поможешь.

— Помогу в твоем безумии? Ну что же… Скажи только, каким образом?

— Видишь ли… — Дима отодвинул от себя пустую, вымазанную кетчупом и горчицей тарелку и закурил. — Видишь ли, ты для меня представляешь интерес не только как жена.

— А, вот оно что? — поразилась Катя. — Какой же еще интерес для тебя имею я — скромная, консервативная и занудная женщина без фантазии?

— А, брось… Ты для меня — образец той женщины, твоих лет, с твоими запросами, которая будет покупать мой тур. Как угодить этой женщине?

— Да, как? — поддержала его Катя. — Если эта женщина, к тому же такая белокожая, как я, а таких много по Москве… Тогда тебе придется туго. Пойми, для меня все эти экзотические страны — только мучение! С одной стороны, очень красиво, интересно и все такое прочее… А с другой… Обожженные плечи, несчастное лицо, которое становится красным и болит, наконец — естественная брезгливость… Мне милее старая Европа, где нет ничего непредсказуемого, где на каждом шагу урны для мусора и маленькие кафе, где знакомая музыка, белые лица и тишина… Восточные страны для меня — это прежде всего солнце, вопли торговцев и чьи-то руки, которые стремятся меня пощупать… У тебя же — чисто мужская тяга к неизвестному, экзотическому, чему-то непредсказуемому… И тебя можно понять. Но тогда не пытайся, чтобы все это нравилось и мне в той же степени, что тебе самому.

Дима задумался. Дымок от его сигареты вился и исчезал в сумраке потолка. Только над столом, где они сидели, горела маленькая уютная лампа, ее оранжевый абажур пропускал мягкий свет, и все в нем казалось апельсиновым, будто в комнату был налит густой оранжевый сироп. Катя тоже притихла, спорить ей расхотелось. Наконец Дима очнулся и взглянул на нее несколько неуверенно.

— Так что же ты предлагаешь мне делать? — спросил он. — Отказаться от своей затеи?

— Зачем спрашивать, ведь все равно ты не откажешься, — вздохнула она. — А насчет того, чтобы я поехала с тобой… я не против, ты не думай… В конце концов, меня волнует только одна сторона дела… деньги.

— Там все решает взятка, — пояснил он, немного оживившись. — Я бы не брался за такой проект, если бы не разузнал все как надо. Все обойдется нам раза в полтора дороже, чем обычное устройство банального тура.

— Неужели? — удивилась Катя. — Всего в полтора раза? Кто же сделал такой расчет?

— Я сам. А, ты мне не веришь… — Он поймал на себе ее взгляд и покачал головой. — Знаешь, я не буду с тобой спорить. В конце концов, женщину не переубедишь, пока не сунешь факт ей под нос. А я тебе его суну!

Катя рассмеялась:

— Пошло звучит! Давай-ка приберем тут и подумаем, что делать завтра. Я согласна с тобой. Поеду на Бали, в Джакарту, к черту на рога. Мне так надоело тут сидеть… Но послушай… — Ей вдруг пришла в голову одна мысль. — А нас выпустят из Москвы?

— Почему нет?

— А следствие…

— А какое это имеет отношение к нам? — Он пожал плечами. — Пусть ищут маньяка, пусть трясут хоть Шороха, хоть кого хотят… Кстати, как следователь принял твою идею? Забыл спросить…

— А ты бы стал меня слушать тогда? Был какой-то сам не свой… Знаешь, он очень внимательно меня выслушал. По-моему, он сам думал над этим. Кстати, я молчала про Игоря. Обмолвилась только, что что-то подозреваю про его отношения с Ирой. Правильно сделала?

— Наверное… Кто его знает… Может быть, он ни в чем не виноват, просто несчастный мужик… Хотя я не представляю себе, как он мог быть несчастным с тобой…

— Очень даже мог, — вздохнула Катя. — Ладно, слушай, мне тут пришла в голову одна мысль… Я ведь с тех пор, как все это случилось, никому не звонила… Ни матери Иры, ни Тимуру, ни родственникам Лены… Это просто безобразно. Почему-то не могу себя заставить взять трубку. Мне все кажется, что, пока я не звоню, им не больно. Лишний раз напомню о беде…

— Давай-ка позвони, — согласился Дима. — Это, конечно, свинство. Друзья мы были или нет? Ну, я-то ни при чем… Но я учился с ними. Может быть, мы им чем-то поможем?

— Вот и я так думаю.

Первый номер, который набрала Катя, был номер Тимура. К телефону подошла женщина. «Мать Лики? Мать Тимура? — пыталась быстро сообразить Катя. — Голос что-то очень молодой… Или кажется?» Она попросила Тимура, и тот вскоре подошел.

— Здравствуйте, — осторожно сказала она. — Тимур, это звонит Катя, подруга Лики. Я хотела узнать… про похороны.

— Завтра, — мрачно ответил он. — Если хотите, приезжайте. Вынос тела в три часа.

— Вот как… Да, я приеду… К вашему дому?

— Куда же еще… — Тимур говорил как с того света, в голосе звучала едва скрытая неприязнь, и Катя спросила себя, почему он говорит с ней, как со своим кровным врагом. Впрочем, это тут же разъяснилось. Тимур, помолчав немного, спросил: — А если не секрет, кто рассказал следователю про Алину?

— Про кого?! — поразилась Катя.

— Да вы не бойтесь, скажите… — Тимур как будто усмехнулся. — Я же вам ничего не сделаю. Мне просто интересно — кому это было надо? Вы хоть знаете, что тут мне устроили?

— Нет, — убито сказала Катя. Она уже поняла, что речь пошла о его любовнице. — Я ничего не знаю. Тимур, никому я ничего не говорила. Вы можете мне не верить, но это так.

— А мне все равно! — отрезал тот. — Кто-то сказал, а кто — мне безразлично. Теперь меня тягают каждый день на допросы — на кого была записана квартира, усыновлял я Борьку или нет и все такое прочее… Они думают, я убил Лику из-за квартиры.

— Ужасно… — пробормотала Катя. — Тимур, поверьте мне, я ничего подобного…

— Да мне какое дело! Если хотите — приезжайте! Все. Уже поздно. Я кладу трубку.

Катя услышала гудки — быстрые, нервные, как голос самого Тимура. На душе у нее снова воцарился полный мрак. Она уже забыла, как чувствовала себя, когда узнала о смерти подруг, но сейчас ей было еще хуже. «Ведь никому, если подумать, нет дела до того, что они погибли. Все озабочены только тем, как это отразится на них. И Тимур, ну, это еще понятно… Мужик гулял, и Лика ему осточертела. И мать Иры… Вот это ужасно, особенно потому, что ребенок остался у нее на руках… А отца нет. У Лены, наверное, все по-другому…» И она набрала номер Лены.

Гудки она слушала с замиранием сердца. Слушала долго, у нее даже возникла абсурдная мысль, что квартира, где жила Лена, вымерла и никто там больше не живет. Время было позднее, тут Тимур был прав, и она собиралась уже было положить трубку, как вдруг гудки прекратились и ей ответил женский голос. Она узнала Наташу.

— Здравствуй, — робко сказала Катя. — Ты меня, наверное, не узнаешь… Я — Катя, Катя Фомина… — Она почему-то назвала свою девичью фамилию, хотя тем самым снижала шансы на то, что Наташа поймет, с кем разговаривает. Но Наташа ее узнала:

— Катя, ты… А я тебе звонила…

— Когда? — Катя ухватилась за возможность оттянуть разговор собственно о Лене.

— Сегодня вечером. Но никто не подошел.

— А, ты звонила мне домой… Я сейчас там не живу. У меня, знаешь, обстоятельства изменились… Но это не важно. Наташа, я хотела узнать… Может, надо что-то сделать? Помочь?

— Мы ее хороним через два дня, — тихо ответила Наташа. — Если ты приедешь…

— Конечно. Конечно, приеду… Но может быть, мне приехать пораньше? Я помогла бы…

— Нам помогут… — отозвалась Наташа. — У Лены на работе женщины помогут и ее знакомые… У нее их очень много было. Только сейчас я поняла, как много… Звонят, звонят и приходят… Она такая была…

Катя ничего на это не ответила. Какая была Лена, она и сама знала. И говорить об этом не было ни сил, ни мужества. Она только сказала:

— Я приеду на похороны. А как… — Она не решилась сказать «муж и дочка», но Наташа все схватила на лету.

— Плохо, Катя… Очень плохо… Сергей как мертвый. Я просто с ума сошла, когда его успокаивала… Да разве успокоишь… У него была настоящая истерика… Похоже было на эпилепсию… Упал на пол и трясся… И задыхался. Да что я тебе говорю… Это так, наше…

«Ваше, — сказала про себя Катя. — Вашей семьи. Да, ты можешь сказать — „наша семья“. И Лена могла так сказать. У вас была настоящая семья, в отличие от всех нас. И теперь этой семьи нет…»

А Наташа продолжала:

— А Лера все поняла. Не спрашивала, где мама, ничего. Как взрослая. Молчит и молчит. А была такая веселая. Я боюсь. Я за нее больше боюсь, чем за Сергея. Знаешь, он все же выплеснул свое горе. А она затаила в себе. И мне страшно — что в ней происходит, когда она молчит и сидит в углу?

— Сколько ей?

— Три года всего. — Наташа вздохнула. — Моя дочка теперь. Я так Сергею и сказала: будет наш ребенок. Я считаю, что теперь она моя дочь. Он мне ничего не говорит. Я знаю, он думает — я молодая, не смогу ухаживать за ребенком, воспитывать его… Конечно, как Лена, не смогу…

— Сможешь, — уверенно сказала Катя. — Ты все сможешь. Только держись. Я не знаю, что тебе сказать. Принято говорить, что соболезнуешь. Тут я ничего не скажу. Уж ты прости. При чем тут соболезнования? Тут все по-другому… Лена и мне была дорога, хотя с твоей потерей это не сравнить.

— Я держусь, — ответила Наташа. — Спасибо тебе. Я смогу это вытерпеть. Сейчас, конечно, очень тяжело. Очень. А я даже поплакать не могу. Раз они такие убитые — как я буду плакать?! И еще родители… Там тоже кошмар… Следователь ничего тебе не говорил — его ищут?

— Ищут. Я сегодня была у следователя. Так, по делу. Может быть, скоро найдут…

— Знаешь, мне ведь тоже пришлось давать показания, — сказала Наташа. — В первый же день. Конечно, что я могла тогда вспомнить… А сегодня я следователю звонила. Понимаешь, ведь Лене кто-то звонил и назначал встречу. Она мне сказала. И было это буквально за день перед ее смертью. Какой-то незнакомый мужчина… Она, конечно, отказалась пойти на эту встречу. Мне сказала — какой-то странный тип. Хотел увидеться, причем скрывал, зачем ему это надо. Она ответила, что не будет с ним встречаться. Она ведь уже боялась маньяка. А он сказал ей — что она потом об этом сильно пожалеет.

— Ничего себе! — воскликнула Катя. — А она что же, совсем не знала этого мужчину?

— Совсем. Он не захотел представляться, а голос был незнакомый…

— А возраст?

— Не определить… Лена долго думала об этом, но я-то забыла… И вспомнила только сегодня… Поздно, наверное… Позвонила следователю, все ему рассказала… Но сам он мне ничего не сказал — как продвигается следствие, подозревают ли кого-то… А я места себе не нахожу… А тебе? Тебе он ничего не сказал?

— Ничего… Знаешь, Наташа, я думаю, очень-очень скоро он будет найден. Почему-то есть у меня такая уверенность.

Видимо, Наташа поняла, что Катя недоговаривает сознательно, и решила больше ее не расспрашивать.

— Хорошо. Ты приезжай, простишься с ней, я буду ждать.

— Приеду.

Они попрощались, и Катя положила трубку. Прошлась по кухне. Посмотрела на черное окно. Сердце у нее сжималось. Телефон казался чудовищем, адской машиной, скопившей в себе боль. Она долго думала, прежде чем снова поднять трубку и набрать номер матери Иры.

Через несколько минут она вышла из кухни и прошла в кабинет Димы. Он поднял голову от каких-то бумаг:

— Ну, что?

— Как я и думала… — Катя подошла и уткнулась лицом в его плечо. — Иру похоронили сегодня утром.

Глава 12

— Благодарю вас, — сказала Катя, улыбаясь и складывая бумаги в папку. — Приятного путешествия.

И молодая пара вышла из ее крохотной комнатки — как ей подумалось, прямо на берег океана. Внезапно Катя поймала себя на мысли, что ей тоже хотелось бы выйти за ними и оказаться там же, где вскоре окажутся они, — на белом песочном пляже, среди лохматых, иссиня-зеленых пальм, под отвесным экваториальным солнцем. «Дождалась! — подумала она. — Наконец-то и мне это понравилось… Лучше поздно, чем никогда…» Еще она подумала, что поедет в Индонезию вместе с Димой. И еще что сегодня в три часа надо подъехать к дому, где жила Лика. Дима обещал ее отвезти. «А я буду в светлом костюме… Все мои вещи у Игоря. В том числе и моя жуткая автобусная маскировка. И если она попадется ему на глаза…» Она устала от этих мыслей, ей было невмоготу думать об этом дальше. «Наплевать! — сказала она себе. — Все устроится, все уже устроилось…»

Дима заглянул к ней в комнату с каким-то расстроенным видом. Его черные волосы были взлохмачены, круглые глаза смотрели грустно. Катя удивилась:

— В чем дело?

— Тебе звонит следователь.

— Да? Странно… — Сердце у нее сильно стукнуло несколько раз. — Что-то говорит?

— Говорит, что хочет срочно с тобой переговорить, — так же уныло ответил Дима. — Мне это надоело. Почему тебя-то не оставят в покое?!

— А мне не надоело. — Катя торопливо бросилась в кабинет Димы. — Я — лицо заинтересованное…

Она взяла трубку и заметила, что Дима никуда не ушел — он стоял рядом, напряженно вытянув шею и вслушиваясь. Она сердито подняла бровь, но он не двинулся с места. Тогда она смирилась и заговорила:

— Я слушаю. Василий Андреевич?

— Да… — услышала она знакомый, несколько измененный телефоном голос. — Вы можете подъехать ко мне? Прямо сейчас?

— Могу… А что случилось?

— Я вам все расскажу на месте. Мне нужно с вами поговорить. Так вы приедете?

— Конечно!

— Я вам оставлю пропуск. — И он положил трубку.

Катя растерянно взглянула на Диму:

— Он хочет, чтобы я приехала…

— А я должен тебя отвезти? Ладно, только я думаю, что тебе стоит пореже туда наведываться.

— А почему? — Катя мучительно старалась понять, зачем она понадобилась следователю, и вопрос Димы пропустила мимо ушей, уловила только интонацию. — Почему?

— Да потому, что ты можешь к этому привыкнуть, — заявил Дима. — И кроме того, давай выбирай: или я везу тебя к следователю, будь он неладен, или на похороны Лики?!

— В самом деле… Я уже не успею к ней, если поеду к следователю…

— Так давай выбирай!

— А чем ты так взволнован? — спросила она, пристально глядя на него. — Прямо можно подумать, что ты ревнуешь меня к следователю?!

— А, слушай! У меня просто паршивое настроение! Могу я чувствовать себя паршиво?!

Катя притихла. Дима редко чувствовал себя паршиво, зато, если уж такое случалось, вел себя непредсказуемо. С этой особенностью его характера она уже успела познакомиться и только надеялась, что не она тому причиной.

— Знаешь… Лучше я доеду своим ходом, — сказала наконец. — Раз у тебя все так скверно.

— Нет нужды, я тебя довезу.

И он ее довез. По дороге они молчали, и Катя старалась даже не смотреть в его сторону. Дима тоже не предпринимал никаких попыток объяснить свое дурное настроение. Высадив ее у здания следственного управления, он сказал:

— А уж дожидаться я тебя, прости, не буду. Ты сама на работу приедешь?

— Конечно. — Катя захлопнула за собой дверцу и, не оборачиваясь, скрылась в дверях.

Состояние следователя тоже ее не обрадовало — он держался как-то отстраненно, всякие признаки дружелюбия исчезли. Сегодня он был просто вежлив. «Что с ними со всеми?! — удивилась Катя. — Мужики точно взбесились…» Но, по крайней мере, следователь хотя бы объяснил ей, что случилось. Он сказал:

— Екатерина Сергеевна, мне нужно, чтобы вы вспомнили, где находился ваш муж вечером пятого мая, шестого мая и по возможности в середине дня восьмого мая.

Катя онемела. Она тут же поняла, что ей были названы числа, когда были убиты ее подруги. Спустя минуту она смогла выдавить из себя:

— Я… Не знаю…

— А вы постарайтесь!

— Но я… — Она решилась: — Василий Андреевич, скажите мне прямо — зачем этот вопрос? Вы что же, подозреваете в чем-то Игоря?

На это ей не ответили. Следователь закурил, повернул голову к окну и стал смотреть на мутное стекло, забранное между рамами редкой решеткой. Катя тоже посмотрела на решетку и содрогнулась.

— Вечером пятого мая… — начала она, чтобы как-то прервать молчание, — вечером пятого мая я пришла домой довольно поздно. Он пришел еще позже. И где он был — мне неизвестно.

— Во сколько именно он пришел?

Вопрос поставил ее в тупик. Соображала она плохо, потому что уже чувствовала неладное, и еще потому, что с ней стали разговаривать не о Шахове, как она сперва предполагала, а о муже.

— Я не помню… Честное слово, не помню… Во всяком случае, после десяти… Да, я еще высказала ему, что он пришел поздно…

— В таком случае он пришел около одиннадцати? — уточнил следователь. — Если уж вы сказали — «поздно»?

— Я не могу определенно сказать… — повинилась она. — Я могла забыть… После десяти, но ничего более конкретного не могу…

— Хорошо. А шестого мая?

— Вечером? — слабо улыбнулась Катя. — Вас интересует, не пришел ли он домой приблизительно после девяти часов?

Она встретила хмурый взгляд его голубых глаз. «Ну, это конец… — подумала она. — Они подозревают Игоря… А я? Я…» Ей было страшно что-нибудь говорить. Она чувствовала, что любое ее неосторожное слово может подставить мужа, даже если сама Катя этого не захочет. И все же говорить было необходимо. «Молчать — хуже!» — сказала она себе и решилась:

— Да, он пришел поздно, и не помню когда. Но точно — вечером.

— А еще точнее?

Она замялась.

— Вы были, когда он пришел домой?

Его взгляд невыразимо смущал ее. Ей казалось, что он видит ее насквозь. Она заставила себя быть спокойней, хотя бы с виду. И ответила как могла тверже:

— Я дома была. Я видела, как он пришел. И я могу даже сказать, что он насквозь промок под дождем. Это вас убедит, что я действительно его видела?!

— Вполне. Да вы не волнуйтесь так…

— Я не волнуюсь. Мне просто хотелось бы знать — в чем цель ваших вопросов? Вы что же, выясняете алиби моего мужа на те дни, когда были убиты…

— Ваши подруги, — закончил он за нее. — Да, секрета тут нет. Мы выясняем его алиби. И вы пока ничем не подтвердили, что оно у него было…

— Значит, вы его подозреваете?

Он не ответил и вместо этого спросил ее:

— Как часто вы живете у вашего друга?

— Часто, — с вызовом ответила Катя. — Особенно в последнее время.

— С чем это связано? Я имею в виду то, что чаще обычного вы живете там в последнее время?

— Ах, да оставьте эти церемонии! — Катя уже не могла сдерживаться. — Спрашивайте прямо — я отвечу. Почему в последнее время? Да просто потому, что именно в последнее время решила уйти от мужа. И это никак не связано с теми событиями…

— Ясно. Но может быть, как-то изменилось поведение вашего супруга? — Он говорил подчеркнуто вежливо. — Почему именно в последнее время явилось такое решение — уйти от него?

— Да ничего не изменилось, только мое решение изменилось! — резко ответила она. — И давайте не будем углубляться.

Но углубиться пришлось. И углубиться именно в этот неприятный для Кати вопрос — почему она решила уйти… Она наконец поняла, что скрыть что-либо не удастся.

— Он был болен… Он и сейчас болен… — Она мучительно искала нужные слова. — Он… словом, был несостоятелен как мужчина… И если хотите, это и есть его алиби. Ведь Лика была изнасилована?!

Следователь молча смотрел на нее. Катя на миг смутилась и продолжала:

— А почему именно сейчас… Просто накопились какие-то чувства… Не к Игорю. Он ни в чем не виноват. Просто я решила, что хватит так жить. Ведь это совершенно ненормальная жизнь.

— Хорошо. — Он наконец нарушил молчание. — Значит, вы не можете утверждать, что находились дома в те вечера, когда он поздно возвращался? А именно — пятого и шестого мая?

— Как? — ошеломленно спросила Катя. Сейчас она и сама потеряла уверенность, что была дома в те дни. Но, немного собравшись с мыслями, опровергла предположения следователя: — Неправда! Я была дома! Я не стала бы вам лгать! И скажите, наконец, к чему весь этот разговор?! Ведь чтобы подозревать человека, нужны какие-то основания?!

— Ну, мы его не подозреваем в совершении этих убийств, — холодно ответил некогда симпатичный следователь. — Мы просто сделали некоторые выводы… Что ж, придется вас с ними ознакомить…

— Да, прошу вас! — Катя едва владела собой. — Неужели этими основаниями послужили вам мои слова, что Игорь как-то общался с Ирой?! Но я сказала это, не подумав… Я не знала…

Она кривила душой, но не могла упрекнуть себя в этом — ей было очень страшно, и еще страшнее ей стало, когда она услышала следующее:

— Я думаю, для вас не будет большой неожиданностью то, что я вам сообщу… Ведь вы сами в прошлый раз обмолвились насчет женской интуиции… Нет, вы не правы в том, что мы арестовали его только из-за ваших слов…

— Арес… — Слово застряло у Кати в горле. Больше она ничего сказать не могла, прижала пальцы к накрашенным губам и сидела, превратившись в мраморную статую, мысли в голове у нее тоже сделались мраморными — тяжелыми, твердыми, холодными… Она молча слушала его.

— Видите ли, когда мы обыскивали квартиру Ардашевой, опрашивали ее соседей, мы выяснили следующее… Она близко общалась с неким человеком — и были сведения, что он был ее любовником… Были найдены их совместные фотографии. Не нужно было много времени, чтобы установить, кто был на них изображен… Я сделал следующее: оставил эти фотографии там, где они были, и установил слежку за домом Ардашевой. У меня было предчувствие, что убийца — если это тот самый человек, который изображен на фото, — явится за этими уликами… Мне было странно то, что он не избавился от них заранее, позволил обыскать квартиру Ардашевой… В сущности, это вроде снимало с него подозрения. Но были у меня и другие предположения. Одним словом, мы ждали. И в один прекрасный день дождались — он пришел, отпер квартиру, пустую, своим ключом, забрал свои фотографии и уничтожил их… Мы его допрашивали ранее, и он категорически утверждал, что не имел никакого отношения к Ардашевой. Мы допросили его еще раз… Выяснилось, что отношение он все-таки имел…

Следователь сделал паузу. У Кати сильно стучало сердце. Она не услышала ничего нового, но ее поразила одна мысль: Дима и следователь одновременно следили за ее мужем, подозревали его.

— У вашего мужа и у Ирины Ардашевой был общий ребенок, — закончил следователь. — Вы об этом знали?

— Мишка?!

— Значит, не имели понятия?

— О нет!.. — Катя отняла от губ руку, измазанную помадой. Бессмысленно посмотрела на нее. — Это просто невозможно.

— И все же это так. Что вы можете нам сказать сейчас?

— Я вас не понимаю…

— Я вас спросил: что вы можете мне сказать в свете того, что сейчас узнали? Вам больше нечего прибавить?

— А, вы думаете, что я вам лгала… Выгораживала его… Нет, мне прибавить нечего… Не знаю, что тут сказать. Значит, я была обманута. И давно. — Катя вдруг рассмеялась. Смех вышел нервный, придушенный. Следователь внимательно на нее посмотрел и налил ей воды. Она покачала головой: — Не надо! Что вам сказать… Я не думала, что она на такое способна…

— Она?

— Да. Я обвиняю только Иру. Постойте, помолчите… — Она забыла всякую вежливость. — Я хочу сама во всем разобраться… Значит, она хотела его увести… Я что-то чувствовала… Но я не понимала ничего… А все эти годы… Сколько лет Мишке?

— Три года. — В голосе следователя появились сочувственные нотки. — Может быть, нам стоит прерваться?

— Не стоит, — грубовато ответила она. — Не надо, не жалейте меня! Вообще не стоит тут никого жалеть. Я понимаю, что все получили по заслугам.

— О ком вы говорите?

— Да не о ней, не вообразите, пожалуйста… Я говорю только о себе… И может, отчасти о нем… Постойте… — Она недоуменно посмотрела на него. — А как же его болезнь?!

— Он не болен.

— Вот как… — тупо повторила она. — Не болен… Значит, все на свете обман.

— Ну, не надо так мрачно… — В его глазах мелькало что-то неуловимое, но что — Катя понять не могла, да и не пыталась: слишком велико было потрясение. Она в этот миг вспоминала все последние годы их совместной жизни с Игорем и говорила себе, что ожидала чего угодно, но не этого… «Впрочем, чего же я ожидала? — спросила она себя. — Ведь того, что он — автобусный маньяк, я тоже не ожидала… Сколько сюрпризов он мне преподнес под конец… Да, это конец. Дальше — ничего».

— Скажите… — донесся до нее голос следователя. — Скажите, в тот день, когда вы встретились с Еленой Напалковой в кафе, вы не заметили нигде Игоря?

— Где?

— Ну, где-то… — Он неопределенно помахал в воздухе рукой. — Поблизости? Случайно?

— Нет. Не заметила… Но послушайте, разве этого достаточно, чтобы обвинять его в убийстве? — Она несколько пришла в себя. — У него мог быть ребенок… Да что я говорю — у него и есть ребенок от Ирины… Но разве это мотив, чтобы ее убить?!

— Мы поговорили с ним, и он откровенно все нам рассказал, — пожал плечами следователь. — Возможно, вы не знали, но Ирина хотела, чтобы он развелся с вами. Заставила его симулировать импотенцию. Из ревности. Он слушался ее беспрекословно — боялся, что она сама все расскажет вам. Надо сказать, что ваш образ для него — свят. Он говорит о вас с трепетом. И считает, что вы не заслуживали, чтобы узнать об этой связи подобным образом. Словом, ведет себя как провинившийся муж. Но не как преступник. Но есть один момент! Он очень боялся разоблачения со стороны вашей подруги.

Катя подняла голову и уставилась на него.

— Согласен, это слово здесь не подходит, — поправился он. — Вашей знакомой, идет? И я пока не буду ничего утверждать, но боюсь, что это как раз и могло послужить основанием для того, чтобы избавиться от нее… кроме того, характер у нее был не из легких, это говорят все.

— Да, да… — кивнула она. — Но… Как же вы объясните, что были убиты еще и Лика и Лена?! К Лене он прекрасно относился…

— В самом деле?

— Вы из вежливости слушаете меня, я понимаю… Вы думаете, я его стремлюсь выгородить… Но это не так… Мне, наверное, стоит все вам рассказать…

— Что именно? — Он так и подался вперед.

Катя решилась:

— Знаете, совсем недавно я случайно обнаружила, что он занимается… Словом, он — маньяк. Нет, вы меня не поняли! — Она увидела, как страшно расширились его глаза. — Вы послушайте… Это даже смешно рассказывать… Но я все же расскажу. Я ехала в автобусе. Вдруг я обратила внимание, что он стоит впереди меня — неподалеку… Тогда я стала следить за ним. И обнаружила, что он… щупает женщину, которая стояла перед ним. Сперва одну, потом другую… Потом я вышла. Вот и все.

— И вы только сейчас сочли нужным рассказать мне это?! — Он говорил то ли ласково, то ли сердито — она не могла понять. — Вы не понимаете, насколько это важно?

— Я все понимаю… Раз он маньяк, тогда не стоит искать мотиваций для остальных двух убийств? — переспросила она. — Но я все же не стала бы его подозревать всерьез.

— Тогда предположим, что мы его подозреваем не всерьез, — предложил он. — В этом свете — что вы еще можете нам сообщить?

— Теперь уже ничего.

— Как же вышло, что он не обратил внимания на то, что неподалеку находится его жена?

— А, вы про автобус… — замялась Катя. — Видите ли, я была в тот раз в темных очках, которые он никогда на мне не видел… Я купила их утром. Что ж, он слишком был увлечен своим делом, чтобы обращать на меня внимание… Впрочем, я и не старалась попадаться ему на глаза. Этого вам хватит?

— Вы уверены, что это вышло случайно? — ответил вопросом на вопрос следователь. — То, что вы встретились в автобусе?

— Совершенно случайно, — твердо ответила Катя. Она решила ни словом не упоминать о слежке, которую вели она и Дима. — Это была случайность. Роковая, можно сказать, ведь иначе я бы не стала говорить, что мой муж — маньяк. И не дала бы такого права вам. Но раз дело зашло так далеко…

— Оно зашло довольно далеко, — подтвердил он. — А скажите-ка, вам не думается, что он занимался этим и раньше?

— Когда — раньше?

— До того, как вы это обнаружили? Поймите, это очень важно — как давно он стал этим заниматься. В последние годы? Или только в последние дни?

— О, откуда же мне знать. Спросите у него, — обиженно ответила Катя. — Мы давно уже не откровенничали на подобные темы… Да и какие темы?! Я все узнала только что, только на днях… Кстати… — Ей в голову вдруг пришла блестящая идея. — Только не говорите, что я снова пытаюсь его выгородить.

— Я молчу. Так что там — кстати?

Она посмотрела, как он выбивает из пачки сигарету — его характерный жест, и решилась:

— В те вечера, когда вам нужно было его алиби… Ну, в те вечера, когда они были убиты… Возможно, он тоже ездил в автобусах… Мне только сейчас пришло это в голову. Поймите — это было бы алиби!

— Каким образом? Кто его заметил? Кто может сказать, что в данное время он был там-то и там-то? Для этого надо по крайней мере обратить на него внимание. И еще — мы должны найти этих людей. Как же мы определим — кто именно ездил в автобусах?!

— А вы поспрашивайте водителей… Автобус номер 325.

— Понимаю ваше желание спасти мужа, но это чистой воды утопия…

— Нет, не утопия! — умоляюще сказала Катя. — И вовсе я не хочу его спасти! Но должна же быть справедливость! Почему вы полагаете, что он — тот самый убийца?! Мне страшно даже предположить такое… Я не могу… Не могу… Он не такой! Ну можете вы мне поверить, я прожила с ним довольно долго! И я могла убедиться в том, что на такое он не способен!

— Ваше замечание насчет характера вашего мужа, конечно, ценно… — Он пожал плечами. — Но мы не можем им руководствоваться. А насчет свидетелей… Что ж, теперь мы поговорим непосредственно с ним. Спасибо.

— Это все? — растерялась Катя. — А про Шахова вы ничего мне не скажете?

— Про кого?

— Как же… Я рассказывала вам…

— А, вы про своего школьного учителя… Нет, ничего вам сообщить не могу… Ничего утешительного для вас и вашего мужа.

— Понятно. — Катя резко встала. — Спасибо за приглашение. Надеюсь, я вам смогла чем-то помочь.

— Вы на меня рассердились?

— О, ничуть! За что мне на вас сердиться?! Я только поняла одну вещь…

Катя сделала шаг в сторону двери, но он остановил ее:

— Хотелось бы узнать — какую именно?

— Только ту, что вы сознательно наваливаете всю вину на моего мужа и так же сознательно не желаете замечать ничего другого и никого другого… Вы очень изменились. В прошлый раз мне было показалось, что будете объективны.

— Я объективен, — довольно мягко сообщил он ей. — А вот ваш пропуск, до свидания. Мы с вами еще увидимся.

— Может быть. — И Катя вышла.

Все в ней кипело, и она шла быстро, ни на кого не глядя. Даже пару раз сильно толкнула кого-то плечом, пару раз ее кто-то толкнул. В конце концов она заставила себя смотреть под ноги и по сторонам. Это ее немного отрезвило. Она подумала: «Я взбесилась, хотя он говорил только то, что когда-то говорил мне Дима. И на Диму я так не сердилась. Почему? Может быть, потому, что Дима — обыкновенный болтун, его слова можно пропустить мимо ушей, не принимать всерьез… Но если следователь всерьез уверен, что мой муж… Нет, тут не пошутишь, не пропустишь мимо ушей… Тут все серьезно, а я не верила! Не думала! Боже мой! И значит, Мишка — его сын… Что теперь будет?! Наверное, мать Иры уже все узнала… Или нет? Нет, не должна была узнать, с какой стати…» Катя совсем запуталась и пожалела, что нет Димы, которому она могла бы все рассказать. Но в то же время она отдавала себе отчет, что и Дима ей в этой ситуации ничем не поможет, только подольет масла в огонь. «Я уже слышу его! Он скажет: „Я так и думал! Он маньяк, а следующая ступень — убийца! Ты просто не замечала этого!“ О, я все знаю, все знаю, я знаю, что все они могут мне сказать… Нет, я так не думаю. Делайте со мной, что хотите, — я так не думаю!»

Она подумала об Игоре. «Где он теперь? В камере предварительного заключения? Надо было спросить… Надо было чем-то его поддержать… Ужасно. Ужасно. Ключи у него были, тут нечего отрицать. Я сама должна понимать, насколько он подозрителен. Но я не понимаю… Нет, он не мог убить. Он мог запутаться, мог бояться Ирки, мог что угодно, но не это… Только не это…»

Она подошла к зданию метро и сильно толкнула тяжелую тугую дверь.

…В это время барменша, стоявшая за стойкой Музея Революции, подняла голову и окинула взглядом зал. Снова опустила глаза, несколько раз нажала на широкую кнопку калькулятора — подсчитывала чеки. Потом что-то заставило ее снова поднять голову. И она поняла — что. Сунув калькулятор под стойку, заперев кассу поворотом ключа, она бесшумно скрылась в заднем помещении и накрутила на телефоне номер, который нашла в записной книжке. Когда ей ответили, она лихорадочно прошептала: «Он здесь! Тот самый, который сидел в тот день…» Ее ни о чем не расспрашивали и сказали, что через две минуты будут. Она торопливо вернулась в зал. Мужчина был на месте. Она сразу узнала его, хотя и одет он был по-другому, и газеты не читал. Но она была уверена — это он. Она взяла чистый стакан, дунула в него, посмотрела на свет, дунула еще раз… Поставила стакан на место, ее лихорадило, и она с удовольствием бы выпила, но боялась даже отвести взгляд от посетителя. Кроме него, в кафе были еще посетители, но она сейчас видела только его.

Ее не обманули — двое парней с автоматами быстро вошли в зал, она метнулась за стойкой и показала глазами на угловой столик. Они встали по бокам сидящего мужчины. Тот удивленно поднял голову. Барменша закрыла глаза. Ей было очень страшно. Она почему-то ожидала, что вот-вот начнут стрелять. Но ничего подобного не случилось, — открыв через несколько секунд глаза, она увидела, что мужчина покорно и недоуменно поднимается и идет между парнями к выходу. Он казался совершенно растерянным, но шел смирно. Когда он скрылся за дверью, барменша охнула и быстро налила себе коньяку. Выпила, пригнувшись к стойке, чтобы в зале на нее не глазели. Сцена эта произвела большое впечатление на клиентов — многие переглядывались, обменивались удивленными взглядами и репликами. Мало-помалу все успокаивались, и барменша сказала себе, что ей повезло, очень повезло, что все обошлось так тихо, и именно в ее смену… И она выпила еще.

Катя не опоздала, хотя это и казалось почти невозможным — было уже половина четвертого, когда она подходила к дому, где жила Лика, а перед подъездом еще толпился народ. Она поняла, что Лику еще не выносили. Остановившись среди наблюдателей — все женщины пожилого возраста, она сказала себе, что ее место здесь, что лучше не идти туда, в квартиру, где находится Тимур… «Я лучше постою тут… Посмотрю на Лику и уеду… И на работу больше не поеду… Поеду домой… Домой, а не к Диме! Все равно Игоря там нет… Боже мой, как я устала от всех них! Почему я могу остаться одна только тогда, когда все вообще рушится, когда муж арестован, когда Дима бесится, когда следователь грубит… Ну и пусть, останусь одна — на день или на всю жизнь… Ничего не хочу!»

Рядом с ней разговаривали две женщины. Судя по их виду, они только что вышли из подъезда — в халатах, в мягких тряпочных тапочках, непричесанные… У одной даже были мокрые руки, — видимо, стирала или мыла посуду, а тут случились похороны… Другая держалась более чопорно: то и дело поджимала узкие губы, строго глядела на двери подъезда. Она-то и говорила, а соседка слушала.

— Сука, — уверенно и твердо говорила женщина. — Натуральная сука! Такую только поискать… Жена едва умерла, а она уже с ним живет…

— Да ты что?! — в ужасе переспрашивала ее подруга. — Алинка?!

— Алинка… Шлюха она, а не Алинка… А мать ее от позора вообще боится показываться.

— Если бы моя такое сделала, я бы ее убила, — убежденно говорила женщина с мокрыми руками. — Убила бы на месте!

— Твоя-то еще молодая… Еще рано об этом думать. А вот Алинка — сиськи отрастила на пол-улицы, здоровая кобыла, а мозгов нет… Поселилась там.

— Прописалась?!

— Кто ее знает… Вроде квартира была их пополам, Лики с Тимуром, а что теперь будет…

— А сына он выгонит?

— От такого подлеца всего можно ждать. Выгонит, не пропишет у себя… К матери отправит, к Ликиной. Он его не усыновлял.

— Я говорила Лике, чтобы она добилась усыновления, а она не слушала… — вздыхала женщина с мокрыми руками. — Молодая, понятно, думала, что век будет жить… На себя надеялась…

— Надо было на себя надеяться и умнее себя вести, — отвечала ей подруга. — Сама профукала квартиру.

— Ей теперь квартира не нужна.

— А сын?!

Тут их разговор, чрезвычайно интересный для Кати, прервался — двери подъезда широко распахнулись, их закрепили, и в проеме показался гроб. Все зашептались и заохали. Катя увидела Тимура. Он нес передний край гроба вместе с Петраковым, Катя его тоже сразу узнала.

Гроб был закрыт, и Катя подумала, что со дня смерти Лики прошла уже неделя. Ей стало дурно. Она едва держалась на ногах. Почему-то подумала, что гроб должны открыть, чтобы с Ликой попрощались, но тут же поняла — гроб стоял открытым в квартире и все, кто хотел попрощаться, попрощались уже там. Ей представился светлый восковой лоб Лики, ее закрытые глаза — наверное, без грима, ее узкие бледные губы…

Гроб вдвинули в микроавтобус, Тимур впрыгнул следом, Петраков сел в кабину. Автобус тронулся, за ним — несколько машин. На асфальте остались лежать веточки ельника. Катя повернулась и пошла.

Она шла к железной дороге, шла как заведенная, не глядя по сторонам. Солнце припекало, ей было жарко, хотелось пить, хотелось плакать, хотелось скорей остаться одной. Она ни о чем больше не думала, знала только, что на работу не вернется, а поедет в квартиру Игоря. «Квартира Игоря» — так она теперь называла свой бывший дом. Больше у нее не было ничего своего.

И через час, когда она отперла дверь, вошла и увидела на полу в прихожей свои розовые тапочки с помпонами — они ждали ее так приветливо и невинно, словно знать ничего не знали о том, что их хозяйка больше здесь не живет, — она заплакала. Плакала она, открывая бутылку джина, наливая себе воды, проглатывая по очереди — сперва джин, потом воду, потом снова джин… Плакала, глядя на разгром в комнате Игоря, — там явно был обыск. Нашла на полу скомканные листки глянцевитой бумаги. Она сразу поняла, что листок был вырван из журнала, валявшегося рядом. Она прочла несколько слов: «В убийстве Иры… Не верь… Виноват…» Внизу скомканного листка красовалась черно-белая реклама — флакон новых духов, французская надпись…

Катя положила листочки на столик и прошла к себе. У нее обыска не было. В комнате был порядок, окно было открыто, занавеска развевалась на теплом, совершенно летнем ветру… Катя села на постель и обхватила голову руками. Потом легла и закрыла глаза.

Мужчина, задержанный в кафе Музея Революции, оказался преподавателем расположенного рядом гуманитарного института. Он долго не понимал, о чем его спрашивали. Потом понял и страшно рассердился. Он кричал:

— Восьмого мая?! Восьмого мая?! Проверяйте!!! Я был на ученом совете! В институте! Проверяйте! Канцелярия открыта! Проверяйте! Меня видели все!

Ему сказали, чтобы он не беспокоился — все будет проверено. Пока названивали в канцелярию и разговаривали с методисткой, преподаватель бродил по комнате и злобно смотрел на решетку в окне. Следователь вздыхал и тоже смотрел на решетку. В руке он вертел карандаш со сломанным грифелем.

— Ну, что?

— Проверили. Все в порядке, — услышал следователь. — Пятнадцать свидетелей могут подтвердить, что он там был.

Это было сказано негромко, но преподаватель — его звали Виталий Семенович — все услышал и снова раскричался:

— Вот видите! Что вам еще нужно?! Забрать меня из кафе, на глазах у всех!! Меня там знают!

— Спокойней, — попросил его следователь. Он морщился от его криков, как от зубной боли. — И все же вы были в кафе.

— Да, я потом сразу пошел на ученый совет! Проверьте по времени — до института три минуты ходьбы, пусть даже две — и я не опоздал!

Все было верно, все сходилось. Следователь бросил карандаш и поднялся:

— Мы приносим вам свои извинения. Ваше задержание было проведено только для проверки. Вас приняли за другого. Я лично извиняюсь.

— Так что же?! Я могу идти?!

— Конечно, идите… Вот вам пропуск…

Когда за разъяренным преподавателем закрылась дверь, следователь все еще морщился. Его помощник стоял рядом и морщился тоже — он бессознательно повторял мимику своего начальства. Следователь закурил, помощник закурил тоже. В это время зазвонил телефон.

Катя сама не заметила, как уснула. Она бы ни за что не подумала, что в таком состоянии может проспать хоть минуту, но проспала несколько часов. Когда она открыла глаза, в комнате было уже сумрачно. Занавеска больше не металась над открытым окном. Окно было закрыто. Катя с минуту смотрела на него, потом до нее дошло — кто-то закрыл окно, не могло же оно закрыться само… Она прислушалась — на кухне что-то звякнуло. Она порывисто села на постели. Волосы у нее были спутаны, костюм совершенно измят, но ей даже в голову не пришло приводить себя в порядок. Она торопливо пошла на кухню.

Там был Игорь. Катя замерла у двери, не решаясь ступить дальше. Игорь тоже замер со стаканом в руке. В стакане колыхался какой-то ярко-зеленый газированный напиток. Катя видела, как лопались на стенках пузырьки, как шел дымок от поверхности влаги. Наконец Игорь поставил стакан на стол. Она перевела дух и спросила:

— Как, ты здесь?

Больше ей ничего не пришло в голову, но Игорь, казалось, остался вполне удовлетворен таким приветствием.

Он кивнул:

— Да, как видишь… Да и ты здесь.

— И я здесь… — обреченно прошептала Катя, вошла в кухню и присела за стол. — Но послушай… Как же так?

— Да так. Меня отпустили.

— Нашли свидетелей?! — выпалила Катя. — Нашли?! Я была права — они нашлись!

Но ее встретил тяжелый взгляд Игоря. Она никогда бы не подумала, что эти знакомые зеленые глаза могут смотреть так тяжело. И замолчала. Зато заговорил он.

— Свидетели?! — переспросил он. В его голосе звучала то ли ярость, то ли презрение — презрение к ней, к Кате. — Нет, свидетели тут ни при чем.

— А… Что? — спросила она севшим голосом. «Он знает, — поняла она. — Я же сказала следователю, что видела его в автобусе. Он теперь знает, что я за ним следила».

— Что? Нет, ничего. Просто я не виноват.

Он выпил то, что было у него в стакане, поставил на плиту чайник, открыл холодильник и принялся доставать оттуда колбасу, сыр, холодное жаркое, банку шпрот, яблоки… Весь стол был уже уставлен едой, а он все доставал и доставал оттуда очередные банки и кастрюльки. Катя следила за ним молча.

— Меня просто отпустили… — Теперь он намазывал себе бутерброд. На хлеб ложились шпротины, кусочки сыра, помидоров, огурцов и прочие несочетаемые вещи. Он откусил от своего произведения и принялся жадно жевать. Потом откусил еще раз, проглотил целиком и запил кофе. Кофе стоял рядом — видимо, еще со вчерашнего дня. Он выпил его с удовольствием и наконец взглянул на Катю. — Меня отпустили, несмотря на то, что ты рассказала им про автобус.

— Да, я рассказала… Ты рассержен?

— Прекрасный вопрос. Нет, я не рассержен. Мне уже все равно. Если ты хотела окончательно втоптать меня в грязь — что ж, тебе это удалось…

— Не надо так, — попросила его Катя. — Дай мне что-нибудь выпить, пожалуйста…

— Выпей джина. Своего джина. — Он подчеркнул слово «своего».

Катя послушно налила себе джина и пригубила его. Она теперь совершенно не знала, как вести себя с мужем. В нем появилось что-то новое — видимо, результат ареста, смутно подумалось ей. Говорил он спокойно, и в его голосе уже не слышалось ни злобы, ни презрения. Одно спокойствие — почти без эмоций и интонаций.

— Ты за мной следила, я это понял. Только вот не понимаю — кто тебя надоумил?

Катя промолчала, и он сам себе ответил, глядя в потолок:

— Да что тут спрашивать — известно, кто надоумил. Ему это было выгодно — чтобы ты узнала сама… Ты меня видела? — Катя молчала. — Видела меня, — продолжал он. — Я понимаю, что ты как-то умудрилась изменить свою внешность, чтобы я тебя не узнал. Слежка по всем правилам, верно? Облегчить работу милиции, верно?

— Да нет же!

— Послушай… — Он криво усмехнулся. — Теперь не стоит врать. Я знаю, что ты хотела подставить меня. И тебе это удалось бы… Если бы они меня не отпустили.

— Так почему тебя все-таки отпустили? — Катя не поднимала на него глаз. Его упреки она решила пропустить мимо ушей — все равно ничего не докажешь.

Игорь снова усмехнулся:

— Не знаю. Просто извинились и отпустили. Мне ничего не сказали.

— Ладно. Теперь ты свободен. Чем думаешь заняться?

— Поесть, — сообщил Игорь. — А потом принять ванну и выспаться. И еще… Я хотел бы знать — почему ты здесь? Что, нелады с Димой?

— Все нормально. Просто приехала за вещами. — Кате хотелось плакать. — Я скоро уйду, не переживай… Я за тебя беспокоилась.

— Не надо было беспокоиться, все равно я был невиновен. Меня должны были отпустить рано или поздно. Никаких улик против меня.

— Мне следователь сказал иначе…

— Когда?

— Еще сегодня утром. И мне непонятно — что вдруг изменилось?! Еще сегодня утром я думала…

— Что я убил твоих подруг?

— Да. Он почти убедил меня в этом. А я, между прочим, защищала тебя, как могла… Но ты можешь мне не верить.

— Мне все равно — верить тебе или не верить. Теперь это не имеет никакого значения… Все в прошлом. Ты, может быть, и защищала меня… Я тебе благодарен. Что еще? Я должен упасть на колени и просить прощения?! Как я делал всю жизнь — даже когда и не был перед тобой ни в чем виноват?!

— Ты что-то выдумываешь. — Катя снова смотрела на него. — По твоим словам получается, что я тебя терроризировала…

— Да, так все и было.

— Объясни… Почему ты так считаешь? Мне кажется, я никогда не стесняла твоей свободы… Ты делал что хотел, ходил куда хотел, и я никогда тебя не обыскивала, как делают другие жены, не слушала твоих телефонных разговоров, не запрещала тебе встретиться с другом, если ты этого хотел… Ты просто не представляешь себе, какие бывают отношения в семьях… Иначе ты бы так не говорил…

Но ее слова не нашли должного отклика — Игорь спокойно жевал, как будто не слушая ее. Катя снова умолкла. Ей казалось, что она говорит с пустотой. Но он откликнулся:

— Милая ты моя! До чего ты проста и наивна! Не обыскивала меня. Спасибо тебе! Не слушала мои разговоры?! Не запрещала мне ничего?! Спасибо тебе, спасибо на веки вечные! И ты считаешь, что это делает тебя безупречной женой? Что это — предельная добродетель, которая только может быть у женщины?

— Я во всяком случае… — начала оскорбленная Катя, но он не дал ей договорить:

— Ты всего-навсего перечислила то, чего ты не делала. Что ж, это прекрасно. Но что ты делала?

— По-моему, все, что полагалось… Готовила, стирала, перепечатывала для тебя что-нибудь, если тебе это было нужно… В конце концов, зарабатывала деньги…

— А, деньги! Ты меня думала купить своими деньгами, своими продуктами, своей мебелью и шмотками?!

— Что ты говоришь?!

— То, что есть, то, что было! Ты считала, раз уж зарабатываешь — я не могу ни слова сказать на твои гулянки? Я должен терпеть, когда ты врешь, когда не ночуешь дома, когда он приезжает за тобой по утрам?!

— Мои гулянки… — Катя едва могла говорить от возмущения. — Да ты бы себя послушал со стороны! Да как ты можешь?! Разве ты не знаешь, с чего все началось? Сегодня я все узнала про тебя — все!

— Ах, как пышно ты это произносишь! Что — все?

— Про твоего ребенка, про Ирину и про тебя. Боже мой, разве этого мало?! Ведь Мишке три года! Я умею считать! Значит, по крайней мере четыре года ты гулял с Ирой! И ты мне рассказываешь про мои гулянки! Да это просто было ответом на твои собственные похождения! Тебе это никогда не приходило в голову?!

— А ты разве знала, что у меня кто-то есть? — ответил он, ничуть не смутившись. — Разве ты знала? Ты просто думала, что я болен, поэтому и завела себе любовника… И теперь рассказываешь мне про добродетель!

— Прошу тебя, помолчи. — Катя прижала руку к щеке. Щека была горячая, и она приказала себе успокоиться. — Мне все ясно. Ты не был болен. Ты притворялся. Тем хуже для меня. Значит, я изменила тебе, хотя спокойно могла не делать этого. Значит, я была обманута. Что же еще? Что еще ты можешь мне приписать? Мою развратность? Все эти годы ты только и делал, что деликатно обходил этот вопрос… Хотя мог бы и просветить меня прямо: я тебя больше не хочу, не люблю, я люблю другую женщину, мне нужно развестись с тобой, у меня есть сын… Разве я хоть на минуту удерживала бы тебя?! Разве я не отпустила бы тебя к ребенку?! Но ты предпочитал оставаться чистым, обманутым мужем, несчастным человеком — добрым и порядочным! И постоянно упрекать меня в моей непорядочности, в моей развратности… Тебе это доставляло удовольствие? Тогда ты неплохо позабавился… И как я умудрилась ничего не понимать?! Почему я такая?! Пока меня не ткнешь носом в самое дерьмо, я не почувствую запаха…

— Да ты никогда в жизни не призналась бы, что перед тобой — дерьмо и ты сама по уши в дерьме, — холодно ответил он. — Не из таких ты дамочек…

— Прекрасно. Под занавес — хамство. Но теперь, по крайней мере, меня не будет мучить совесть. Так что давай успокоимся и поговорим нормально.

— О чем говорить? Развод.

— Да, развод… — повторила она. — Но почему ты… Зачем было доводить до этого? Чтобы мне обо всем сказал не ты, а следователь.

Он долго молчал, и когда она встретила его взгляд, то в нем что-то изменилось. Она не могла понять — что, да и не хотела ничего понимать. На сердце было тяжело, и она чувствовала такой холод и одиночество, какого не испытывала никогда в жизни. Он тихо сказал:

— Конечно, Катя, я виноват. Я не могу этого отрицать. Все случилось как-то само собой… Я имею в виду Иру. Я даже не понял, что случилось… Потом было уже поздно. Она наступила мне на горло… Да, я тебя боялся. Почему? Сейчас не понимаю… Мне так тебя жаль… Но и себя мне жаль… Во что превратилась наша жизнь?.. Куда что делось? Конечно, виноват больше я, чем ты. Ты только вела себя, как вела бы обычная женщина… Но послушай, Катя… Я всю жизнь считал тебя женщиной необычной. Это была моя ошибка. Когда я связался с Ирой — не говорю, что это была любовь, ничего подобного… Когда это произошло, когда я понял, что отвязаться от нее будет очень трудно, что будет большой и грязный скандал, тогда я почему-то надеялся — вот ты сама все поймешь, сама мне скажешь: «Не беда, все уладится». Почему-то я думал, что ты меня поймешь и не будешь осуждать… И не скажешь: «Я с тобой развожусь, мне такой подлец не нужен…» Вот ты сидишь и смотришь на меня. Такая красивая, такая милая. И я думаю: почему я сделал все это? Но, Катя, есть еще нечто… Мне не стыдно перед тобой, не буду врать… Я тебя обвиняю в том, что мне понадобилась другая женщина. Ты была для меня слишком хороша — может, в этом все дело?

— А может, в том, что ты выдумал для себя слишком хорошую жену? — вставила Катя. Она слушала его внимательно, ее высокие, выгнутые брови поднялись еще выше, лицо приняло задумчивое, какое-то детское выражение.

Он посмотрел на нее пристальней и вздохнул:

— Может быть, я тебя идеализировал… Говорят, такие браки плохо кончаются… Наступает разочарование… Но и сейчас ты для меня все та же — красивая, умная, тихая, добрая… Может, я сумасшедший… Да, что касается сумасшествия… Ты меня выследила. Не знаю, что мне делать, как я буду себя вести. Может, буду по-прежнему ездить по автобусам, не знаю. Мне казалось — это какой-то отдых от женщин и от проблем, какая-то разрядка… Честно говоря, я сам думал, что я ненормальный. Но это тоже из-за тебя, хотя, и из-за Ирины тоже… В общем, полная тьма впереди. И нам надо скорей расставаться… Пока ты здесь, ты все путаешь, для меня ничего не прояснится… Ты меня запутала, я сам в тебе запутался. Наверное, ты просто не была создана для меня… Но и не для Димы.

Катя улыбнулась. Его тихий голос словно что-то прояснил для нее, если Игорь находился во тьме, по его словам, то она — на открытом пространстве, залитом ярким светом.

— Конечно, мы разведемся. — Она все еще смотрела на него. — Больше нам ничего не остается. Но давай больше не скандалить. Ты прав. Если не во всем, то во многом. Дима — не моя судьба. Но пока я буду вынуждена… Впрочем, о чем тут говорить. Это будут мои проблемы. Теперь я буду все решать сама, без оглядки на тебя. Посмотрим, как я разделаюсь со своей совестью. — Она улыбнулась. — Она всегда была больная, может быть, теперь выздоровеет?

— Желаю тебе успеха.

— Одно я хочу знать. — Она поднялась из-за стола. — Как быть с Мишкой?

— Не спрашивай меня, — раздался его голос. Он стоял, отвернувшись к окну. — Если бы я знал.

Она посмотрела на него, повернулась и, ни слова не сказав, ушла в свою комнату. Открыла шкаф, достала из ящика сложенные дорожные сумки и стала укладывать в них вещи. Вещей было много, и кое-что, наверное, не пригодилось бы ей прямо сейчас, в начале лета, но она все равно укладывала их: оранжевый шарф от Пако Раббана, теплый костюм от Эскада, кожаные перчатки, белье, купальник, шерстяную клетчатую юбку… Руки ее двигались быстро, а мысли — медленно. Собственно, она ни о чем уже не думала — слишком много ей пришлось думать в этот долгий день. Долгий и жаркий.

Катя посмотрела на окно. Сумерки были летние, тягучие, розово-дымчатые, какие бывают только в Москве, в дни жаркого мая. Она подумала, что поедет к Диме. Подумала, что сейчас напрасно рассуждать, для кого она предназначена, раз выбора нет… Был только Дима. Игорь исчез — она даже забыла, что он все еще находится рядом с ней, стоит, наверное, на кухне, смотрит в окно, так же как и она. Еще она подумала, что завтра поедет на похороны к Лене. И положила в сумку черное платье.

Через час она вышла в коридор с двумя набитыми под завязку сумками. Сняла тапочки, запихала их поглубже под тумбочку, подумала, что вряд ли их еще наденет. За остальными вещами надо было заезжать на машине — Катя и не думала, что у нее так много имущества. Игорь выглянул из кухни:

— Уходишь?

— Да. — Она взялась за дверную ручку. — Ты не падай духом.

— Постараюсь… Давай я помогу тебе.

Он подхватил обе сумки и пошел впереди нее. Вместе они спустились по лестнице, вместе ловили машину на трассе, а потом Игорь помог запихать сумки в багажник и сделал какое-то странное движение рукой — то ли помахал Кате, то ли поманил ее к себе. Она улыбнулась ему на прощанье и захлопнула дверцу.

Глава 13

Ночь Катя провела нормально — лучше, чем ожидала. Дима пришел поздно, невероятно вымотанный, усталый, выпил чашку кофе и завалился спать у себя в кабинете на диване. Катя только спросила его — не против ли он, что она притащила к нему свои вещи. На такой вздорный вопрос он даже не стал отвечать — махнул рукой, чмокнул губами воздух и уснул. Ей подумалось — а не пьян ли он? Но она сама устала и легла спать, не углубляясь в этот вопрос. А наутро, отпросившись у Димы с работы, поехала в самый центр — на Арбат, где в одном из переулков жила когда-то Лена.

Катя хорошо помнила этот дом. Лена часто приглашала ее посидеть, поболтать, и хотя в последние годы у Кати редко появлялась такая возможность, иногда она все же заезжала к Лене. Ей нравился ее дом, ее семья, и здесь она отдыхала душой. Но теперь она поднималась по лестнице, тяжело переставляя ноги, словно на них висел какой-то груз. Катя прекрасно понимала, что больше никогда не увидит того дома и той семьи, которую так любила.

Дверь квартиры Напалковых была открыта. Катя для порядка потопталась на пороге, заглянула внутрь и вошла. В дальней комнате заскрипел паркет — кто-то ходил. Из кухни выглянула незнакомая женщина.

— Вы из редакции? — спросила она Катю.

— Нет, я подруга…

— Проходите туда… — Женщина указала на дальнюю комнату. — Все там.

Катя прошла по коридору мимо двух закрытых дверей и вошла в дальнюю комнату. Сразу увидела гроб с закрытой крышкой. Гроб стоял на трех табуретках, а вокруг, на разномастных стульях, сидели люди. Катя увидела мужа Лены — Сергей сидел в изголовье гроба. Он был в черной рубашке и темных, явно зимних брюках. Лицо у него было спокойное, невыразительное. Только изредка он морщился, словно его кусала какая-то навязчивая мошка. На Катю он взглянул мельком — или не узнал, или просто не отреагировал. Она стояла, не трогаясь с места. Какая-то женщина в черном гипюровом платке поднялась, уступила Кате свой стул и вышла. Катя уселась и только сейчас вспомнила, кто была эта женщина, — мать Лены. Она не сразу узнала ее: женщина постарела за эти дни сразу на несколько лет. Отец Лены стоял у окна и вертел в пальцах незажженную дешевую сигарету без фильтра. Дочки — трехлетней Лерки — в комнате не было. Не было и Наташи. Катя сидела среди незнакомых людей, которые молчали, не глядя друг на друга. Все смотрели только на гроб.

Ей показалось, что она сидит тут очень долго, но на самом деле прошло едва десять минут. Наконец кто-то сказал:

— Где же Наташа?

Сказано это было тихо, но все же разрядило атмосферу. Катя еще на похоронах отца заметила, что люди в такие моменты стараются говорить о чем-то постороннем, чтобы не думать о том, кто лежит сейчас среди них, но уже не с ними, — о покойнике. Тогда это ее бесило и приводило в ярость. Ей казалось, что, разговаривая о поминках, о месте на кладбище и о прочем, люди словно презирают память ее отца. Сейчас она подумала, что, возможно, такое поведение имеет какой-то смысл. «Иначе, — сказала она про себя, — иначе я упала бы в обморок… Как тут тяжело… Не страшно, нет, ничего страшного нет… Но в воздухе висит что-то свинцовое, когда все молчат… Почему-то кажется, что вот-вот кто-то закричит в голос и начнет биться в истерике…»

— Наташа поехала к следователю. — Это сказал Сергей. Произнося эти слова, он качнулся вперед, словно собираясь что-то поднять с полу, и тут же снова сел прямо. — Она обещала скоро вернуться.

— Зачем же ее вызвали в такой день… — Отец Лены повернулся лицом к сидящим. Сигарету он все еще держал в руке, хотя измял ее в лохмотья. — Разве она им не сказала?

— Сказала, но там что-то срочное.

— Не нашли этого гада? — раздался молодой женский голос. Катя поискала взглядом и обнаружила женщину в кокетливом черном платье. «Наверное, из редакции… — поняла она. — Тут половина женщин должны быть из ее редакции».

— Пока нет.

В коридоре застучали каблуки — все ближе и ближе. В комнату вошла Наташа. Сразу было видно, что что-то случилось, и все повернулись к ней. Она же не смотрела ни на кого — обвела взглядом стены и прислонилась к дверному косяку. Сергей встал и пошел к ней.

— Что случилось? — расслышала Катя. Наташа ничего не сказала, только помотала головой и быстро вышла — так же быстро, как вошла. Все стали переглядываться. Катя поднялась со стула, хотя и говорила себе, что теперь Наташе не до нее. И все же что-то толкало ее в спину, когда она шла прочь. Интуиция ее не подвела — Наташа стояла теперь в комнате Лены, в хорошо знакомой Кате комнате. Тут же был и Сергей. Он взглянул на Катю и теперь, казалось, только и узнал ее.

— Послушайте, что она говорит. — Он указал на Наташу. Та в этот момент ничего не говорила — стояла отвернувшись к окну, царапала пальцем стекло. Катя подошла ближе. Наташа обернулась, и Катя с ужасом увидела вокруг ее глаз — таких же близоруких темных глаз, как у ее старшей сестры, — воспаленные красные круги. «От слез», — поняла Катя. Однажды такие круги были и у нее. Давно. Когда умер отец.

Наташа секунду молчала, потом быстро заговорила:

— Он арестован. Его арестовали, понимаете?! Он уже арестован!

— Он? Кто? Преступник?!

— Да. — Наташа говорила по-прежнему быстро. В этой быстроте было что-то ненормальное, обычно она говорила совсем не так. — Его арестовали еще вчера, и сегодня меня вызвали, чтобы я опознала…

Тут она запнулась, и Катя поняла, что потребовалось опознать. «Черные нарядные трусики, — сказала она себе. — Итак, их нашли».

Наташа снова зачастила:

— Я опознала. Я опознала, я их видела. Они разрезаны. Сбоку. Он их снял и задушил ее…

— Успокойся! — сказал Сергей. — Перестань!

Он тряхнул Наташу за плечи, она стукнула зубами и закрыла глаза. Все молчали. Катя стояла ни жива ни мертва. Наконец она решилась задать вопрос:

— И… кто же это? Тебе сказали?

— Да. — Наташа теперь говорила несколько медленнее. — Это ваш школьный учитель.

— Шорох?!

— Как?.. Ах да, да… Шахов. Шахов, Шахов…

Катя подумала, что у Наташи снова начнется истерика, но та справилась с собой.

— Вы его звали Шорох, верно. Теперь я вспоминаю. Так мне и сказали. Шорох. Противное имя. Противное. Я его не видела. Может быть, скоро увижу… — Она сжала кулаки. — Зачем?! Зачем это ему нужно?!

— Он всегда был ненормальный, — отозвалась Катя. — Значит, это все-таки он. Я на него и думала.

— А я даже не помнила, кто это такой… Она про него никогда не вспоминала. И вот — он ее убил. Почему? Зачем? Меня спросили — виделись ли они когда-нибудь. Я сказала, что никогда. Это правда. Зачем же он убил ее, если никогда не видел после школы? Ну зачем это ему надо? Если бы мне сказали, если бы мне могли объяснить… Я не понимаю, все бессмысленно… Он думал, что это так просто — взять и убить. Он ни о чем не подумал. Ничего не знал про Лену. Про Лерку тоже. Про Сергея он ничего не знал. Как это — человек идет и убивает? Почему?

— Тебе никто не сможет ответить. — Сергей, казалось, пришел в себя. По крайней мере, исчезла пугающая неподвижность его лица. Он казался сильным и мужественным рядом с трясущейся Наташей. И Кате подумалось, что ему, наверное, недоставало самой малости, чтобы выжить, — знать имя убийцы. А дальше можно не погибать от муки — дальше можно ненавидеть, даже мстить… — Наташа, пойдем к ней. — Сергей взял ее под локоть. — Пойдем посидим. Теперь уже ничего не сделаешь. Пойдем. Скоро ее унесут.

Они двинулись к двери, а Катя осталась на месте. «Значит, теперь я спасена, — почему-то сразу подумала она. — Убийца арестован. Мне больше ничего не грозит. А все это время он мог убить и меня… Скоро выяснится, зачем он сделал все остальное… Хотя объяснить это никак нельзя — тут Наташа права… Но ведь он больной. Совершенно больной. Значит, и объяснение будет ненормальное, сумасшедшее… Его расстреляют? Нет, если он болен, его засадят в психушку, а потом то ли смягчат ему срок, то ли он будет сидеть вечно… Надо увидеться со следователем. Надо все подробно узнать. Может, мне тоже предложат что-то опознать… Может, дадут поговорить с ним…» Но кто даст ей поговорить с учителем и о чем они будут говорить, Катя даже представить себе не могла. И она стояла здесь в одиночестве, глядя на потертый письменный стол Лены (стула перед ним не было), на закрытое окно, на фиалку в горшке, которую, наверное, никто в эти дни не поливал. Она стояла, пока ее не позвали.

Владимир Иванович Шахов представлял собой жалкое зрелище. Жалок он был и до ареста, но после стал просто карикатурен, и следователь отметил про себя это. Шахов был высокого роста, очень худой, но с резко обозначившимся, чуть выпяченным животом, словно он был на пятом месяце беременности. Его черные волосы, где прилизанные, а где взлохмаченные, отросли так, что совершенно закрыли шею и уши. Лицо? Кто-то назвал бы его симпатичным, кто-то — невероятно уродливым. Маленькие, часто моргающие глаза, длинный своеобразный нос, красивый рот мягкого рисунка. Подбородок нерешительный, голос очень тихий. Когда следователь услышал этот голос, он сразу понял, за что его назвали Шорохом. Он не говорил в голос, а как будто однообразно шелестел — почти не поднимая глаз. В это утро он был одет в синюю потертую шелковую рубашку с серебряными узорами — звезды и полумесяцы, да так часто, что в глазах рябило. Во всяком случае, у следователя. Он с неприязнью посмотрел на Шахова и тут же упрекнул себя за это — всегда пытался быть беспристрастным, хотя бы до той поры, пока не будет вынесен приговор. Чтобы скрыть свою гримасу, закурил и снова себя упрекнул — «слишком много курю». Его помощник, который вошел вместе с конвоем, уселся поодаль, у окна. Шахов беспомощно посмотрел на него потом на следователя. Тот выругался про себя: «Вот ублюдок!» — и приступил:

— Ваше имя?

— Владимир… — прошелестел Шахов.

— Я спрашиваю — ваше полное имя.

— Владимир Иванович Шахов.

— Год рождения?

Шахов замялся, и следователь это тоже отметил. «Кокетничает, что ли?! — поразился он про себя. — Он больше похож на голубого…» А Шахов обреченно ответил:

— Пятьдесят девятый. Восьмого июня…

«Близнецы», — почему-то подумал следователь. Когда ему называли дату рождения, он всегда почему-то думал о Зодиаке. Впрочем, никогда не руководствовался астрологическими прогнозами, хотя знал среди своих коллег и таких, которые без этих прогнозов просто не мыслили себе допроса. Он же считал это дурью, и все же… Он одернул себя: «Делать больше нечего?» И спросил:

— Где проживаете?

— Вы же там были, — тихо ответил Шахов. — С обыском. Сегодня утром.

Он как будто выдавливал из себя по слову. Шахов был еще настолько ошеломлен визитом милиции в пять часов утра, что как будто спал и видел кошмар. Во всяком случае, следователь мог сомневаться, отвечает ли он сейчас за свои слова. «Но не могу же я дать ему выспаться! — сказал себе следователь. — Выспимся потом…» Сам он тоже провел если не две бессонные ночи подряд, то, во всяком случае, полторы — нервы сдавали. Внешне это никак не проявлялось, но результатом была сильнейшая бессонница. «Мне потом надо будет отдохнуть, — подумал он. — Где-нибудь далеко-далеко…» И он вспомнил о Кате.

— И все же называйте все, о чем я вас спрашиваю, — спокойно пояснил он Шахову. — Таков порядок.

— Закон есть закон, — криво усмехнулся тот. — Проживаю улица Кисловодская, 18, квартира 42. Один. Мама там же прописана, но не живет.

— А где она живет?

— А вам не все равно? — неожиданно вспылил Шахов. — Маму-то оставьте в покое! Мама тут ни при чем!

— Я вас спросил: где проживает ваша мать? — Следователь говорил терпеливо и устало, не реагируя на выкрик Шахова.

Тот снова как-то съежился и вяло протянул:

— Она живет у своей сестры.

— Где именно?

— На Бауманской.

— Точнее!

Шахов поколебался и назвал адрес.

— Вы собираетесь ей сообщить о моем аресте? — спросил он в свою очередь. — Не надо… Она не переживет… У нее сердце больное.

— Почему же ваша мать живет у сестры, а не по месту прописки?

— Почему?

— Да, почему? Квартира у вас двухкомнатная, насколько я понял. Места хватает. Так почему же?

— Моя мать… Мы с ней никогда не были близкими людьми. Она всегда… Да почему я должен вам рассказывать про это?! — Шахов снова вспылил, еще сильнее, чем в первый раз. — Чего ради? Арестовали — так спрашивайте, а унижать себя я не позволю!

— Вас никто не унижает. Я вас просто спросил о причинах, по которым ваша мать проживает отдельно.

— Есть причины, есть! Ну так что?!

— Назовите их, и мы перейдем к другому вопросу.

Хотелось ли учителю перейти к другому вопросу — неизвестно, но он смирился так же быстро, как и возмутился, и сказал:

— Она меня не любит.

«Я рехнусь, — подумал следователь. — Вот так типчик. Любит — не любит… И глазки у него так и бегают». Он потушил сигарету и спросил:

— Как давно она переехала к сестре?

— Год назад.

— Именно год назад? А до этого отношения были нормальными, значит?

— До этого? До этого мы тоже ссорились… Ей не нравился мой образ жизни.

— Что именно?

— Что я не женат. Надеюсь, вы не станете меня спрашивать, почему я до сих пор холост?!

— Не стану, — успокоил его следователь. — Вы работаете учителем французского языка в 326-й школе?

— Да.

— Как долго?

— Всегда. Все время после института. Я мог бы найти другую работу, тоже с языком, но не хотел. Многие ушли, а я остался… Школа теперь не укомплектована учителями. Нет учителя русского языка и литературы. Это ужас. Уже полгода нет.

— Значит, вы остались на этом месте только из любви к школе?

— Можете считать, что так! — с вызовом произнес Шахов. — Можете даже смеяться надо мной! Кстати, это тоже было причиной того, что моя мать была мной недовольна. Она считала, что я напрасно гублю себя на таком окладе. Что я мог бы поискать что-то другое. Когда есть язык — работу найти в общем-то несложно… Но я не хотел. Понимаете — просто не хотел. Что — за это тоже сажают? Ответьте мне!

«Псих ненормальный! — подумал следователь. — Он еще тут проповедует!» Он заставил себя унять злость, тяжелой волной поднимающуюся против учителя, и спросил:

— Как часто проводят в вашей школе вечер встречи с выпускниками?

— Каждый год. В феврале. А что?

— Вы посещаете эти вечера?

— Когда у меня есть время… Язык — такое дело, что его нельзя запускать. Надо совершенствоваться, надо говорить. Без живого общения язык мертв. А с кем мне говорить в школе? С учениками?! Они ничего не знают и не желают знать. Английский они еще как-то учат, но французским больше не интересуются… Раньше было по-другому, а теперь только так. Что я могу сделать для них? Просто быть в школе, что же еще… По крайней мере, у меня есть надежда, что хоть один ученик из целого выпуска будет что-то знать. Сможет прочесть текст, при случае объясниться… И на большее я не рассчитываю. Уже давно.

— Прекрасно, но вы не ответили мне на мой вопрос. Вы посещаете эти вечера?

— Иногда. Я же сказал вам — я стараюсь больше заниматься вне школы. Времени у меня мало.

— Прекрасно. Все это замечательно, но все же ответьте, по возможности точно, в этом году был вечер встречи выпускников?

— Ах, вы об этом? Был, был…

— И вы, как я понимаю, на нем тоже были, раз так уверенно говорите, что он был?

— И я был… И что тут такого?

— Ничего, можете быть спокойны. Меня интересует вот что: кто из прошлых выпускников посетил этот вечер?

— Ну, вы спросите тоже… — Шахов вдруг визгливо рассмеялся. — Их было много!

— Вот и славно, что много. И все же — можете вспомнить хоть кого-то?

— Кого, например?

— Кого хотите. Кто бросился в глаза.

— Я не понимаю, какое это имеет отношение к моему задержанию! — вскрикнул Шахов. Он становился все неувереннее и раздражался все чаще. — Это просто немыслимо! Вы мне даже не объяснили, за что я задержан!

— Объясню, но позже, — мило улыбнулся следователь. — Не беспокойтесь, мои действия законны. Вы видели санкцию на обыск?

— Видел! Какие там у меня наркотики!

Следователь едва не взвыл, вспомнив, какими трудами далась ему эта санкция. В конце концов, он провел ее как санкцию на обыск по обнаружению наркотиков — тут трудностей было куда меньше. И Шахов до сих пор не подозревает, что именно искали у него в квартире. «Не подозревает или уже знает? — Следователь тщетно вглядывался в его лицо. — Если знает, то ведет себя как хитрая лиса, матерый уголовник… Или просто ломает комедию… Что на него вполне похоже. Но не может же не подозревать!» И он ласково спросил:

— Что же вы так переживаете? Мы только расспросим вас как полагается, и вы будете совершенно свободны. Если говорите, что наркотиков у вас нет.

— Я с ума сойду — зачем мне наркотики?! Откуда у меня наркотики?! Ученики, что ли, подкинули?! Или вы сами?! Я слышал про такое, только не понимаю, зачем вам это надо… Но если вы что-то там нашли — я предупреждаю, что это было подкинуто! Подкинуто!

«Крышка тебе! — решил следователь. — Подкинуто! Невинная овечка!»

— Мы с вами говорили о вечере встречи. Ну, так что же? Можете кого-то припомнить?

— Ах, ради Бога! — воскликнул Шахов. — Да там было человек пятьдесят!

— А кто-нибудь из старых любимых учеников?

— У меня не было любимых учеников.

— Неужели? При вашем-то отношении к работе? Ни одного любимого ученика или ученицы?!

— Я запрещаю вам издеваться над моей работой! Довольно мне этих издевок!

— Кто же издевается? Я просто удивлен тем, что у вас за долгие годы работы не оказалось ни одного ученика, о котором вы потом могли бы вспомнить… Это по меньшей мере странно.

— Послушайте, вы, кажется мне, человек интеллигентный… — начал Шахов. Его длинный нос вспотел.

Следователь скучающе посмотрел в окно. Немытое стекло плохо пропускало солнечные лучи, но, несмотря на это, он понял — сегодня в Москве будет настоящая душегубка. «Если я не закончу с этим типом сегодня, завтра я буду покойником…» — подумал он.

А Шахов тем временем горячо объяснял:

— Представьте себе, как бы я сохранял какие-то отношения с выпускниками? Ну представьте! Особенно теперь! Все они, когда заканчивают школу, больше не желают об этом вспоминать никогда. Если приходят на эти вечера встречи, то только затем, чтобы выпить где-нибудь старой компанией. И меня в эту компанию они не пригласят! Не пригласят, не думайте!

— Вы этим, кажется, очень расстроены?

— Да ничуть! Я просто думаю, что после того, как их пребывание в школе окончено, вряд ли кто-то вспоминает учителей иначе чем с руганью… И тут дети где-то правы! Правы, потому что учителя тоже бывают безобразные… Но все же хотелось бы, чтобы тебя хоть в лицо помнили. Не помнят! Не помнят даже те, с кем я возился все свободное время! Иногда даже не здороваются… Какие уж тут отношения… Да и притом… Знаете, жизнь после школы предъявляет к ним совсем другие требования, чем мы… Другие добродетели, знаете ли… Надо быть зубастым, грубым, пробивным. Мы их учили черт знает чему, так они полагают. Им это не нужно. И не знаю, какую школу им надо посещать, чтобы потом было легче жить… Во всяком случае — не общеобразовательную… Или же эта школа должна сама измениться и приспособиться к жизни… Я пытаюсь как-то это сделать. Больше уделяю внимания практике, чем теории языка. Им все равно не поможет грамматика, так пусть затвердят хоть какие-то фразы… Меня часто ругают за это. Пардон, надо поправиться — ругали. Теперь никому нет дела до того, как и что я преподаю. Раньше было, теперь нет… Это тоже понятно и объяснимо. Времена переменились… А я не смог приспособиться. Отсюда все шишки, которые на меня валятся…

— Да, ситуация, которую вы мне обрисовали, действительно беспросветна, — согласился следователь. — Вам можно посочувствовать.

— Не издевайтесь, прошу вас!

— Да что же это — я над вами не издевался и не собираюсь издеваться! — возмутился следователь. — Давайте говорить серьезно.

— Давайте. Вы меня спросили про выпускников, которые были на том вечере?

— Именно. Вспомнили кого-нибудь?

— Вспомнил, но…

— В чем дело?

— Не уверен, что они были в этом году, а не в прошлом… У меня, знаете ли, прескверная память… Ужасная. Это мой бич всю жизнь…

— У меня тоже плохая память, — пококетничал следователь. — Если вы не вспомните — кто же вспомнит? Только не я.

— Ну, по-моему… Были девочки из выпуска восемьдесят шестого года… — неуверенно сказал Шахов. — Но я предупреждаю — точно не скажу, в этом году или в прошлом!

— А что за девочки?

— По-моему… Катя Фомина и еще Анжелика Вальковская… — Шахов немного помолчал и неуверенно сказал: — Кажется, все.

— Как — все?! — поразился следователь. Так-таки они одни и были? Их же было пятьдесят человек, по вашим словам! Вы запомнили только их?!

— Да. Что же поделаешь! От меня большего требовать нельзя. Если бы вы меня лучше знали, вы бы удивились и тому, что я вспомнил этих.

— А почему вам запомнились именно эти девушки?

— Может, потому, что они изменились сильнее всего.

— Я не ослышался? Изменились? Обычно запоминаются те лица, которые почти не изменились, или я ошибаюсь?

— В моем случае — да, — ответил Шахов. — Простите, можно закурить?

Следователь подвинул к нему свои сигареты. Шахов робко взял одну и благодарно кивнул, поднося ее к зажигалке:

— Спасибо… Так о чем я? А! Девочки! — Он сильно оживился — сигарета или тема разговора тому были причиной, неизвестно, но следователь слушал его, затаив дыхание. — Девочки очень переменились! Особенно Катя! Да вы не знаете, о ком я говорю… Такая высокая, очень красивая девочка, внешность совершенно исключительная… Какое лицо, какие кости!

— Что?! — изумленно вымолвил следователь.

Шахов улыбнулся и пояснил:

— Кости лица. В лице красивой женщины главное не макияж, не выражение, а именно кости, лицевые кости. Они определяют красоту. Конечно, при том условии, что они не заплыли жиром. Кости должны быть видны. Обязательно! Иначе весь эффект пропадает. Мало кто это понимает… Но при случае вглядитесь в красивую женщину и спросите себя, почему вы нашли ее красивой. Вглядитесь, мысленно сотрите с нее косметику, уберите волосы, забудьте про ее ужимки и улыбки! Что от нее останется?!

— Наверное — ничего?

— Останутся кости, мой дорогой! — Шахов совсем разошелся и, видимо, забыл, кто перед ним сидит. — Кости ее лица, и это будет главным и основным… Так вот, у Кати Фоминой это было! Надбровные дуги, скулы, линия носа и подбородка! Ей не требовалось ни грамма косметики, чтобы выглядеть красивой! А это очень много, это огромное значение, это преимущество! Кроме того, при светлых волосах у нее были темные ресницы.

Тут он внезапно замолчал, и следователь спросил себя, не безумен ли этот человек. Во всяком случае, выражение лица у него было безумным. «Что он мне толковал про кости?! — в смятении подумал следователь. — Сдерите с женщины кожу, уберите волосы… Маньяк, идиот!» Ему вспомнилась Катя — разумеется, с кожей и с волосами, и он не мог представить ее другой, чем она была, когда сидела вот так же перед ним, даже на том же самом стуле, что Шахов.

— Ну, что вы остановились? — опомнился следователь. — Все, что вы рассказали, было чрезвычайно интересно. Продолжайте! Вы видели, значит, Катю Фомину. Она сильно изменилась?

— Да.

— Каким образом?

— Что?

Теперь Шахов, казалось, решил перейти на односложные ответы. Следователь протянул ему другую сигарету, тот взял, но курить не стал — повертел ее в пальцах и забыл о ней. Его глаза приняли совершенно отсутствующее выражение и, казалось, даже стали больше. Он просидел так еще минуту и вдруг встряхнулся:

— Простите, нахлынули воспоминания… Такое нелепое утро! Вот не думал, что мне придется вспоминать о девочках! Это имеет какой-то смысл?!

— Наверное, да, — небрежно сказал следователь. — Так что же? О Фоминой все?

— Все или ничего, — поплыл улыбкой Шахов.

— Что вы хотите этим сказать?

— О красивой и умной девушке никогда нельзя сказать, что знаешь все. Скорее всего ты не знаешь ровным счетом ничего и никогда не узнаешь, даже если проживешь с ней всю жизнь…

— Да, наверное, это разумная мысль…

— Разумная? — Шахов рассмеялся. — Разумнейшая! Вынесенная из окопов на рваной шинели!

Следователь незаметно переглянулся со своим помощником. «Псих!» — сказали глаза помощника. «Придурок!» — так же безмолвно ответил ему следователь.

А Шахов, ничего не замечая, продолжал:

— Во всем нужен собственный опыт, и в этом тоже. Кто не ошибался? Я больше всех… Никогда не был женат и, наверное, уже никогда не буду… Девочки… Видите ли, эти девочки все прошли через мой класс. О, это совсем маленький класс, всего на шесть парт, и те не бывают полностью заняты… Французский, как я уже сказал, — всеми презираемый язык, в школе, конечно… Боже мой! — простонал он. — Какое жалкое завершение всей моей жизни! Этот кабинет с убогими портретами, этот чертов тополь за окном, на который я каждый раз смотрю, эти девочки — то робкие, то наглые… Они как маленькие призраки проходят мимо и где-то исчезают… Впрочем, иногда они снова появляются — на таких вот вечерах выпускников. Какое убожество! Во что превращаются девочки! Иногда я смотрю на них и думаю — лучше бы им никогда не вырасти, сидеть в моем классе, смотреть на тополь за окном. Я называю их фамилии, они отвечают мне «же сюи ля», Боже мой, Боже, с каким ужасным произношением! И в этом моя вина. Но все же мне спокойней, когда они со мной. Но кто их удержит? Бедняжки… Они превращаются в заморенные создания, дико раскрашенные, изменяющие своим сопливым и не сопливым мужьям, Бог знает какие…

Он снова замолчал, замкнулся и открыл рот только тогда, когда следователь его спросил:

— Но Катя Фомина, насколько я понял, не вызвала у вас таких скорбных чувств?

— Нет. Она изменилась только в лучшую сторону.

— Вы назвали еще одну фамилию.

— Фамилию? А, вы про Анжелику… Ангелочек Лика… — Он рассмеялся. — Действительно, ангелочек. С такими рыжими волосами, которые бывают только в мультиках Диснея… Она там тоже была.

— И каковы ваши впечатления?

— Прекрасные. Мы с ней даже танцевали. Лика-то меня не забыла, хотя как раз она училась совсем неважно, что поделать!

— Еще кто-то вам запомнился?

— Больше никто.

— Только эти две девушки?

— Да, только они… Но я хотел бы знать — какое это имеет отношение к тому дикому ночному визиту? Вы пришли, ничего мне не объяснили, велели следовать за вами… Я не сопротивлялся, но это недоразумение, я вас уверяю… Меня могли оклеветать.

— У вас много врагов?

— Очень много.

— Почему же?

Шахов теперь заговорил тихо, с опаской поглядывая на помощника, который сидел, не шевелясь и не произнося ни слова. По его лицу было видно, что он считает разговор затянувшимся. Но следователь не мог ограничиться с Шаховым простыми вопросами и ответами. Он видел, что Шахов будет протестовать и возмущаться всякий раз, как он, следователь, сделает попытку ограничиться протокольными рамками. И следователь поклялся себе, что этот разговор последний или один из последних, какие ему приходится вести ради этого дела.

— Врагов у меня много, хотя я сам не знаю почему. Ах, да знаю, знаю, только не хотелось бы об этом распространяться…

— А все же?

— Вы решите, что я все придумал.

— Не решу. Пожалуйста, расскажите мне, отчего у вас так много врагов и чем они занимаются, эти ваши враги.

— По вашему тону понимаю, что вы считаете меня сумасшедшим, — быстро отреагировал тот, и следователь с досадой подумал, что предпочел бы разговаривать с ним вообще без свидетеля — помощник его отвлекал, и в его голосе, помимо его воли, иногда звучала ирония.

— Помилуйте, вы меня уже в чем-то подозреваете! — возразил следователь. — Огня? Прошу вас.

Он любезно протянул зажигалку Шахову и дал себе слово больше не смотреть на помощника. Следователь начал «танцевать балет», как он сам называл такие допросы, когда ему приходилось быть для допрашиваемого одновременно и строгим следователем, и добрым следователем, и психологом, и исповедником, и старой нянюшкой… Это его несказанно выматывало, зато давало хорошие результаты.

— Врагов у меня много, поверьте мне… — Шахов с наслаждением выдувал дым. Сигарету он держал как-то очень манерно — при взгляде на нее казалось, что его пальцы вот-вот разожмутся и он ее уронит. — И все из-за моего поведения, так я считаю.

— А что же такое заключается в вашем поведении? — полюбопытствовал следователь.

— Да ничего особенного… Просто в любом коллективе, особенно в школьном, не любят ничего выдающегося, не становящегося в общий ряд… Я не считаю себя таким уж исключительным человеком…

«То есть считаешь!» — подумал следователь.

Шахов заливался соловьем:

— Просто я веду себя так, как велит мне моя натура. А Руссо, как известно, за то же самое закидали камнями. Вы читали Руссо?

— Читал.

— О, это прекрасно! «Исповедь».

— По-моему, у Руссо читают все одно и то же. «Исповедь», конечно.

— Ваше мнение? — промурлыкал Шахов, и следователь снова подумал, что тот похож на гомосексуалиста.

— Сперва ваше.

— Мое? — Шахов раскрыл глаза широко, как только мог. Он совсем перестал стесняться. — Мое мнение таково, что это был гениальный человек, и более гениален он был именно как человек, как личность, а не как писатель… Бедняга! Кого-кого, а его я прекрасно понимаю…

«Тебе бы маркиза де Сада понимать, красавец мой!» — подумал следователь.

— Общество избило его камнями — и я говорю не только о тех камнях, которые полетели в него в конце жизни… А за что? Только за то, что он позволил себе испытывать естественные чувства… Что могло быть проще и невинней?! Но этого никто не вынес — общество сочло себя оскорбленным. И я нахожусь в своей школе точно в таком же положении. Другие, я уверен, питают точно такие же чувства, у них точно такие же наклонности и мысли — подчеркну, что я себя не считаю каким-то исключительным человеком! Но их никто не трогает! А почему?! Почему?! Потому что они стыдливо скрывают свое истинное лицо, молчат, молчат все, как один! Ах, вы себе представить не можете, что это за существо — учительница, всю жизнь посвятившая школе! Какое это стыдливое, черствое, холодное и неуверенное в себе существо! Для нее закрыт весь мир, для нее не существует ничего, кроме интриг в учительской, страха перед наглыми старшеклассниками и бедности… Да — бедности позорной, унизительной, постоянной! Но она же стыдится признаться, что бедна! Бедна не только материально, но и морально! Ведь с самой ранней юности она окостенела в одних и тех же книгах, в одних и тех же предметах, в одних и тех же интригах! Ах, школа! Они говорят — это храм! А я считаю — это конвейер, на котором штампуются юные души учеников и старые души учителей… И вне этого производства для нас жизни нет. Спрашивается, кто потерпит, чтобы я был не как все?! Да никто! Каждый мой жест, каждое мое слово, каждая моя высказанная вслух мысль — это повод для бесконечных сплетен, для осуждения, для интриг… Меня давно выгнали бы из школы, если бы только знали, кем меня заменить… Но на мое место никто ведь не придет. Оно останется незанятым. И они едва-едва мирятся с необходимостью моего существования в школе… Потому что вынуждены. Но если бы у них появилась хоть какая-то возможность убрать меня — они бы это сделали, даже не объяснив почему.

— Так далеко зашло дело? — сочувственно спросил следователь.

— Дальше, чем можно было предположить, потому что я сам никогда не выступал против них… Это они всегда ополчались против меня… Это горько, конечно, но я все понимаю… Я — белая ворона, всю мою жизнь. И ничего тут не исправишь. Да вы не поверите — я и исправлять бы ничего не стал! Я свободен — это главное… Впрочем, сейчас я даже не свободен… Что же у меня осталось? — Шахов умоляюще посмотрел на следователя, словно только сейчас осознал, что с ним случилось. — Я вас прошу, вы ведь интеллигентный человек! Выясните, кто на меня донес! Наркотики — это какой-то бред! Я никогда их не употреблял и даже не знаю, как они выглядят! Кто-то из преподавательского состава донес на меня! Это отвратительно! Нет, я совсем даже не удивлен, удивляться было бы глупо… Я не зря спросил вас про Руссо… Вы меня лучше поймете, если вспомните, что ему пришлось пережить!

— Вы считаете — кто-то из преподавательского состава имеет на вас зуб?

— Разумеется! И все из-за каких-то пустяков, уверяю вас! Но месть — особенно месть женщины, а особенно школьной учительницы — всегда страшна и несоразмерна… Это просто ужасно.

— Вы можете конкретно указать, кто на вас донес или мог бы донести? Угрозы были?

— Если на меня кто-то донес, вам лучше знать — кто именно, — выкрутился Шахов. — Ведь не стали бы вы делать обыск по анонимному доносу… Она должна была подписаться или прийти лично. Верно? Иначе уже ничего не имеет смысла, ведь это чистый произвол!

— Почему вы думаете, что это была «она» — женщина? Почему не мужчина?

— Из мужчин в нашей школе только физрук и военрук, а с ними я не контактирую — почти или совсем.

— Значит, женщина?

— Так вы на самом деле арестовали меня по анонимному доносу? — всполошился Шахов. — Послушайте, имеете ли вы на это право?

— К сожалению, имею. — И следователь изобразил на лице сожаление. Он надеялся, что ему удалось это сделать, — уж слишком его раздражал Шахов. Раздражал и забавлял, он не знал, что больше.

— В таком случае у вас ужасное право врываться в чужие судьбы и ломать их, — тихо ответил Шахов. — Я не хотел бы обладать таким правом.

— Поверьте, что я тоже. Но мне приходится им обладать — вы сами сказали, что каждый должен делать свое дело. Мне тоже хотелось бы быть исключительно справедливым и тактичным, но как раз такого права у меня и нет.

— Права быть справедливым?

— Я оговорился. Конечно, я обязан быть справедливым. Но в данном конкретном случае — вы ведь считаете, что вас арестовали несправедливо? Кстати, это не арест. Это задержание.

— Есть какая-то разница?

— И большая. Ну так что: вы можете нам назвать конкретное лицо? Я имею в виду женщину, которая могла на вас донести?

Шахов сцепил руки на коленях, потом разжал их, безвольно помахал ими в воздухе и снова сцепил. Тихо произнес:

— Не хочу оговаривать человека.

— И все же оговорите, пожалуйста! — попросил его следователь. — В ваших же интересах это сделать.

— Так всегда — чтобы спастись самому, надо подставить кого-то другого. У вас именно такие методы?

— Вы, я вижу, читали не только Руссо, но и «Архипелаг ГУЛАГ», — заметил следователь. — Но здесь не НКВД. Вам-то не надо писать ни на кого донос. Просто скажите — кто мог вас оговорить? Мы проверим этот факт, и все.

— Это могла быть Елена Дмитриевна. — Шахов едва шевелил губами, произнося это. — Учительница географии.

— Зачем бы ей это понадобилось?

— Это тяжелая история.

— Личные счеты?

— Да, очень личные… Простите, она — несчастный человек, и мне не хотелось бы…

— Я даю вам слово, что все сказанное вами не выйдет за пределы этой комнаты.

— Хорошо… Когда-то она питала какие-то надежды на мой счет… Я ей их не подавал — она сама вообразила себе, что в конце концов мы должны пожениться. Объявила это всем учительницам. Начались шепотки за спиной. Без всякого основания начала делать мне намеки, что я будто бы к чему-то ее склонял… Да ни к чему я ее не склонял и склонять не мог! Просто как-то на ее день рождения подарил ей букетик цветов… Очень давно, когда еще работал первые годы… Сразу после института. Такой обыкновенный знак внимания вызвал у нее дикую реакцию. Я даже подозреваю, что никто и никогда не дарил ей цветов. Бедная девушка! Бедняжка! Вы знаете, ученики дали ей очень злое прозвище…

— Какое?

— Девушка.

— Как?

— Девушка. Они намекали на то, что она останется старой девой. Только дети могут быть такими жестокими и прямолинейными… Я же никогда и ничем ее не оскорблял. Просто давал ей понять, что ее претензии беспочвенны и никакого результата иметь не будут… Что ж? Она меня возненавидела. Старается отравить мне жизнь, прозвала меня подлецом, всячески преследует и унижает меня… Даже выдумала, будто я неравнодушен к ученицам старших классов.

— С чего она это взяла?

— Да просто с того, что я всегда любезен с девочками, я отношусь к ним как к будущим прекрасным женщинам… Никогда не оскорбляю их, не унижаю их женственность, напротив, стараюсь, чтобы они привыкли к комплиментам, к любезности, к мужскому вниманию… Что тут такого? Она же переворачивает все это наизнанку, и получается дикий ужас. Вот и все.

— Все? Да, что уж тут сказать… — Следователь пожал плечами. — А вот скажите мне, Владимир Иванович, приходилось ли вам видеться с вашими ученицами вне школы?

— Значит, это она донесла… — как бы про себя отметил Шахов. — Сплетни, да? Но зачем же обыск?

— Ответьте на мой вопрос, прошу вас.

— Приходилось! Ну и что?! Иногда я приглашаю девочек к себе домой позаниматься языком… Это некоторым просто необходимо… Но ее выдумки — это просто грязная клевета… Представьте, однажды она даже дежурила у моего подъезда и видела, как от меня вышла одна ученица. Был скандал!

— Да, неприятно, — согласился следователь и неожиданно спросил: — У вас есть машина, Владимир Иванович?

— Машина? — растерялся тот. — Да, есть… То есть это машина моей матери, но она, с тех пор как стало шалить сердце, не водит… Я сдал на права и пользуюсь ею по доверенности… А что?

— Ничего. Скажите, пожалуйста, где вы были вечером пятого мая?

— Что? Не помню. А какое это имеет значение?

— Небольшое, но все же имеет. — Следователь заметил, как оживился его помощник — наконец-то, мол, дошло до дела. — Так вы вспомните?

— Пожалуй… А какой это был день недели?

— Вот календарь.

Шахов долго смотрел на маленький календарик, потом вдруг вскричал:

— Ах, помню, помню! Дома! Я смотрел телевизор! Шел чудесный фильм, «Гибель богов» Висконти! Вы смотрели?

— К сожалению, нет. Значит, вы были дома? Весь вечер?

— Да.

— Один?

— Я всегда один.

— Никто не звонил вам, не заходил в гости, вы никуда не выходили?

— Никто не звонил, не приходил, я никуда не выходил. Кажется, шел дождь.

— Верно. Ну а что вы скажете насчет вечера шестого мая? Тоже были дома?

— По-моему, да… Знаете, я вообще-то домосед… Люблю уют, тишину и, грешным делом, люблю смотреть телевизор. А что?

— Ничего. И вас тоже никто не беспокоил? Никто? Даже по телефону?

— Кажется, нет… Ах да! Позвонила мать, но очень поздно. Да, именно шестого мая, поздно вечером… Ей надо было узнать, не принесли ли счет за телефон… Она разговаривала с моего телефона с родственницей в Воронеже… Счет обычно приносят шестого или седьмого мая, вот она и поинтересовалась. Счет не принесли, так что мы разговаривали совсем недолго. К сожалению, мне совсем не о чем говорить с собственной матерью…

— Так. А во сколько она вам позвонила?

— Около одиннадцати часов. Да почему вы меня спрашиваете об этом?

— Я вам все объясню. А что вы скажете о середине дня восьмого мая?

— Господи… Да что случилось? Почему это вам важно? Я не помню! Не помню!

Шахов раскричался, и следователь был весьма этому рад. Он видел, что тот потерял над собой всякий контроль. Он кричал:

— Не помню, не помню и помнить не желаю! Объясните, почему вы меня спрашиваете, немедленно объясните!

«Душа не вынесла протокола… — сказал про себя следователь. — Как я и думал». А вслух произнес:

— Я обещал вам все объяснить и объясню немедленно, как только вы ответите мне на этот вопрос. Где вы были?

— Я же говорю вам — не помню! У меня плохая память! Невозможно помнить все! Я не помню, говорю вам!

— Успокойтесь. Так вы не помните? Вы были не в школе?

— Нет! Это был праздник, выходной день!

— Значит, вы были дома?

— Нет!

— Так где же?

— Не помню!

— Если вы вспомнили, что были не дома, значит, все же помните что-то, — заметил следователь. — Так скажите мне. Опять что-то личное?

— Боже мой, Боже мой… Да какое это имеет значение?! Хорошо! Пусть! Я встречался с одной девушкой. Не с Девушкой, которая меня травит, а с нормальной девушкой! Вам этого довольно?!

— Девушка — ваша ученица?

— Нет!

— Кто же?

— Вы не имеете права меня спрашивать! Это произвол! Это безобразно! Почему вы…

Шахов задохнулся. Следователь налил ему воды и протянул стакан, но тот грубо оттолкнул его руку. Вода плеснула на рукав следователю, и он снова поймал на себе взгляд помощника. «Все деликатничаешь с этой свиньей?» — спрашивал этот взгляд. «Сейчас перестану!» — пообещал себе следователь и поставил стакан на стол.

— Кто эта девушка?

— Так… Девушка… — прошептал Шахов. Его глаза погасли, голос упал. — Просто девушка.

— Во сколько вы с ней встречались?

— В три часа. Но я с ней не встретился.

— Почему?

— Она не пришла.

— Не пришла?

— Да. Я и об этом должен вам рассказать?! Да, она не пришла, поделом мне… Размечтался. — Он говорил хриплым и сдавленным голосом. — Все сорвалось. Она, конечно, не про меня… Можно я не буду называть ее имени? Мне это больно.

Следователь помолчал, потом выдвинул ящик стола и положил на стол целлофановый пакет, набитый каким-то тряпьем.

— Узнаете? — спросил он Шахова.

Тот посмотрел на пакет, потом на следователя, потом смертельно побледнел и закрыл глаза. Он молчал. Следователь взялся за краешки пакета, перевернул его и вытряхнул на стол груду женского белья — лифчики, трусики, колготки, носочки… Размеры совсем детские и более чем внушительные. Модели дорогие и дешевые, вещи старые и почти новенькие, но все — ношеные. Это сразу бросалось в глаза.

— Ваша коллекция?

Шахов по-прежнему молчал. Только кинул косой взгляд на вещи и тут же отвел глаза. Следователь терпеливо ждал. Среди вещей, валявшихся на столе, он видел три рваные тряпочки — белую кружевную с кокетливым красным бантиком, сиреневую, застиранную, и черную. Они оказались на самом верху, потому что лежали на дне пакета.

— Вы меня слышите, Шахов?

Тот поднял глаза. То, что его назвали не по имени-отчеству, а просто по фамилии, видно, поразило его сильнее, чем содержимое пакета. Он хрипло прокашлялся и заговорил:

— Я… Да, я узнаю… Это мое… Но вы не должны… Боже мой. Это издевательство!

— Вы признаете, что это ваш пакет и его содержимое — тоже ваше?

— Да.

— Откуда у вас эти вещи?

Он молчал. По его лицу было видно, что он вот-вот упадет со стула. Следователь повторил:

— Откуда у вас эти вещи?

— Я… Боже мой… Не надо! — Последние слова он почти выкрикнул. — Я вас прошу, не надо!

— Что это значит — вы меня просите? Откуда у вас эти вещи?

— Это… Боже мой! — Шахов закачался на стуле. — Ну да, это мои… Это на память…

— Что?!

— Да, на память… — Шахов визгливо рассмеялся, но тут же оборвал свой смех. — Боже мой, это ужасно… Вы меня выворачиваете просто наизнанку! Так же нельзя! Ну да! Я брал эти вещи из раздевалки… Спортивной… Около спортзала. Так просто…

— Зачем вам эти вещи?

— Боже мой… Боже мой… Я не буду вам отвечать… Я не могу…

— Из раздевалки, значит, брали… — отметил как будто про себя следователь. — Ну а что вы скажете о вот этих трусиках?

— О каких?

— Вот они, наверху. Белые, черные, сиреневые. Узнаете?

Шахов молчал.

— Я вас спрашиваю — вы их узнаете?

Молчание.

— Шахов! Откуда вы взяли эти вещи? Из раздевалки? Откуда вы взяли эти вещи? Я вас спрашиваю — откуда?

— Не помню, — вырвалось у него. Звук его голоса был ужасен — слова исказились почти до неузнаваемости. Губы тряслись, левую щеку сводила судорога.

— Шахов! Откуда…

— Я не помню!

Теперь он кричал, кричал отчаянно, надрывно, каким-то страшным голосом:

— Я не помню! Не помню! Не помню!

— Шахов!

Ответа не было. Шахов упал в обморок.

Глава 14

Дима купил Кате огромный букет малиновых роз — «в честь окончания дела», как выразился он. «И в оправдание своего плохого настроения в последние дни, — подумала Катя, глядя на эти розы. — Раз уж Дима чувствует себя плохо — жди извинений… Уже это в нем хорошо, даже очень хорошо… Когда Игорь чувствовал себя плохо, извинялась за это чаще всего я…»

После последнего разговора с мужем все для нее встало на свои места. Больше ей не надо было оглядываться назад, не надо было мучиться и просчитывать разные варианты своего поведения: уйти от мужа, остаться с мужем и уйти от Димы, оставить все как есть и жить на два дома. Теперь выбора не было, не было никаких вариантов. Она выбросила их из головы, как выбросила уродливое коричневое платье и ужасные очки, в которых следила за мужем. Парик она оставила — вдруг пригодится… «Если следить ни за кем не придется, то вдруг облысею?» — сказала себе Катя. Когда она вернулась с похорон Лены, то, причесываясь перед зеркалом в ванной у Димы, вдруг обнаружила несколько седых волосков на макушке. Они, проклятые, блестели что было сил, резко выделяясь в общей массе русо-золотых волос. «Вовремя все кончилось… — Катя осторожно, один за другим, вырвала волоски, морщась от боли. — Иначе я скоро превратилась бы в настоящую старуху…»

Ее вещи висели в шкафу у Димы, ее туфли выстроились у Димы в прихожей, ее духи и лосьоны украсили ванную комнату. Дима радовался и цвел не хуже своего букета.

— Наконец-то! — говорил он, влюбленно глядя на Катю. — Я боялся, что ты никогда не решишься уйти… Ты ведь не передумаешь?

— Да вот еще! — усмехнулась Катя. — Успокойся. Теперь все совершенно ясно. Некуда мне идти.

Дима, слава Богу, не почувствовал оттенка горечи в ее словах и совершенно развеселился. Предложил провести вечер в хорошем ресторане. Купить Кате новые духи — «новая жизнь, пусть все будет новым!». Заявил, что в Индонезию надо ехать как можно скорее — развеяться… И вообще едва ли не пел во весь голос. Он носился по квартире, отыскивая утюг — собирался гладить костюм для ресторана, а Катя вяло следовала за ним, пытаясь его отговорить.

— Мне не хочется в ресторан, — бубнила она. — Посидим дома… Мне не хочется в ресторан…

— Да ладно, мать! — Дима с возгласом радости обнаружил утюг в стенном шкафу. — Давай собирайся! Надо отметить это дело!

— Арест Шороха?

— А все! Наплевать мне на Шороха! Я счастлив, что это не Игорь убивал, потому что иначе ты погрузилась бы во мрак навсегда — жила с убийцей, как же! Я рад, что ты переехала. Я вообще радуюсь жизни, как могу, и тебя этому научу!

— Попробуй… — Катя стояла у него за спиной и смотрела, как он гладит брюки. Гладил он ловко, ничего не скажешь. — Это еще никому не удавалось.

— А кто пробовал? — Дима на миг обернулся и сильнее прижал утюг к дымящейся влажноватой ткани.

«Мой отец, — сказала про себя Катя. — Мой отец пробовал это сделать. Но ему не удалось… Или удалось? Когда-то он мне говорил почти всякий день: „Катя, радуйся всему, радуйся даже тому, что совершенно обычно, что не выходит из ряда вон… Счастье — везде. В тебе самой. Я вижу, ты ищешь каких-то поводов, чтобы быть счастливой… Не ищи их. Их на самом деле в жизни маловато, этих поводов… Будь счастливой просто так“. Удалось мне следовать его советам или нет? — спросила себя Катя. — Радоваться жизни и не искать в ней поводов для счастья? Слишком рано ты умер. Теперь мне не у кого спросить, какой я стала… А ты видел меня насквозь… Теперь я для всех — закрытая книга. И для себя самой тоже. И радости в этом маловато. А что сказал бы отец о таком человеке, как Дима? Ему понравилось бы его жизнелюбие? Он радовался бы, что я буду жить с человеком, который радуется вообще всему, просто тому, что солнышко в небе светит?» И ей вдруг вспомнился один разговор с отцом. Дима как-то проводил ее до дому из школы. Он довел ее до самой двери ее квартиры — той квартиры, где Катя жила с родителями. Отец тогда прихварывал, сидел дома, мать была на работе. Но Катя не пригласила Диму к себе вовсе не потому, что его пришлось бы знакомить с отцом. Ей просто не хотелось проводить с Димой лишние пять минут. «Как я была скупа на эти минуты! — вспомнила Катя. — Удивительно, что теперь я решилась провести с ним всю жизнь… Или не решилась? Игорь сказал — ты не для Димы. Конечно, тут можно усмотреть остатки ревности, остатки супружеского и просто мужского самолюбия… А может быть, он был объективен. Хотя Диму почти не знал. А отец тогда что-то сказал… Кажется, он смотрел в окно, когда мы подходили к подъезду, и видел нас… Что он мне сказал? Что?»

— Слушай, Дима… — обратилась она к его спине. — Ты всегда был таким весельчаком?

— Что? А ты не помнишь, каким я был?

— Смутно. Помню только, что ты был в меня влюблен.

— А, ну это состояние протяженное… — весело ответил Дима. — Влюблен я в тебя был всегда. То есть с тех пор, как стал чувствовать себя мужчиной. Ужасно, конечно, что ты так поздно меня оценила. Но это теперь не важно. Мне все равно. Главное — ты теперь со мной. А что ты вдруг ударилась в воспоминания?

— Так просто. В последние дни многое наводит на воспоминания, особенно о школьной жизни.

— А вот я ничего не вспоминаю, — ответил Дима. — Все, уступаю тебе доску. Гладь самое шикарное платье, и пошли! Я тебя поведу в японский ресторанчик. Прелесть что такое.

— Это палочками есть? — возмутилась Катя. — Не пойду! Вся измажусь!

Но ее возражение не было принято. Катя гладила свое выходное платье из серого бархата, доставала жемчужное ожерелье, красилась, и все время ее не покидало чувство, что она что-то забыла, забыла и теперь никак не может вспомнить. Только тогда, когда она села рядом с Димой в машине, она вспомнила. Отец тогда сказал: «Что это за мрачный молодой человек тебя провожал?» Тогда она рассмеялась, рассмеялась и теперь. Дима спросил ее, почему она смеется, но она ничего ему не ответила.

Вечер удался. Палочки ничему не помешали, рыбные и прочее блюда из морских продуктов были отменны, Катя спросила, не может ли Дима заказать ту самую знаменитую ядовитую рыбину, ужин с которой превращается в лотерею — сто человек съедят ее безнаказанно, сто первый отравится насмерть. Дима посоветовался с официанткой и с сожалением выяснил, что такую рыбину можно съесть только в самой Японии. И утешил Катю:

— Мы еще туда поедем и поедим! — Рассмеялся своему каламбуру. — А вообще-то в русскую рулетку мы можем сыграть и дома.

— Пистолета нет, — сказала Катя, цепляя палочками какие-то водоросли. — А когда мы поедем в Индонезию?

— Очень скоро. На днях. Сделаем визы, я вытащу деньги из одного места и поедем.

— Надолго?

— От многого будет зависеть… Вообще-то я думал сделать так: ты поедешь туда первая, я еще улажу кое-какие дела в Москве…

— Как?! — Катя выпустила палочки из рук. — Ты меня отправишь туда одну?!

— Ну не на Северный же полюс я тебя отправлю! — примирительно возразил Дима. — Всего-навсего в Индонезию, безопасную и прекрасную Индонезию. Ты сама прекрасно справишься со всеми делами. Я дам тебе нужные адреса и парочку ходов… Надо будет кое-кого уломать насчет острова…

— Послушай, ты это серьезно? — Катя все еще не могла прийти в себя.

— Да, совершенно серьезно. Знаешь, я решил — ты лучше моего сумеешь сэкономить наши деньги. Как-никак, ты теперь моя жена и скоро станешь ею официально… А муж да убоится жены своей! — Он перефразировал известное изречение. — Я тебя убоялся. И решил, что лучше, если ты сама все сделаешь, чтобы потом не упрекала меня в том, что я напрасно потратил деньги и время.

— Но… Ты хочешь свалить на меня всю ответственность? Я не смогу! Ты что?!

— Если я смог бы, то ты и подавно сможешь. У тебя два языка, у тебя обаяние…

— У тебя один язык — русский, но болтаешь ты им на всех языках мира! — возразила она. — А обаянием и тебя природа не обделила. Ты говоришь так, словно я там должна кому-то отдаться, чтобы нам сдали в аренду остров…

— Я тебя убью, если ты кому-то там отдашься, — предупредил он. — Ну Катя! Будь же человеком! Я не могу так надолго бросить фирму! Ей-богу, не могу! Ты поедешь сперва одна, а потом и я приеду туда… Кроме того, у меня Куба зависла.

— А, я предупреждала! — возликовала Катя, забыв на миг об Индонезии. — Что — нет желающих?!

— Желающих — пруд пруди… — грустно ответил Дима. — Так, организационные проблемы, пока никому об этом не говори.

— Боже мой, да я вообще ни с кем не говорю о делах, — вздохнула Катя. — И в Индонезию я одна не поеду! Не надейся!

— Глупая женщина… — сказал Дима, глядя в свою тарелку, — я тебе даю возможность выдвинуться… Не говори потом, что я развел тиранию в фирме и не предоставляю другим возможностей для профессионального роста… Практически ты явишься организатором этого тура в Индонезию, это честь, это деньги, это рост! И ты вдруг отказываешься. А мне больше попросить некого! Почему я один должен заниматься всем, буквально всем?! Не Зину же мне просить помочь, на самом-то деле?! Почему ты отказываешься? Это, учти, не просто просьба, а задание… Разве я не вижу, что ты напрасно гробишься на своем месте! «Ах, здравствуйте, купите у нас тур!» Это любая дура может сделать, даже та, которая до этого торговала газетами в киоске! Для этого большого ума не надо! А ты?! Что, присиделась на этом месте? Не желаешь ничего другого? Вообще не думаешь о своем будущем.

— Подожди-ка! — попробовала его остановить Катя, но это было бесполезно: Дима читал одну из своих блистательных лекций.

— Какие-то соплюхи, дебилки делают большие дела, а ты все сидишь в своей конурке, считаешь деньги, пишешь два-три слова, и вот все, все, на что ты считаешь себя способной?! Мне просто стало обидно за тебя… Не будь такой! Я надеялся, что ты справишься со всем сама, дал тебе задание, а ты устраиваешь мне тут сцену…

— А, ну ясно. Ты считаешь, значит, что я даром получаю деньги?

— Нет. Я считаю, что ты могла бы получать куда больше. И не потому, что мы поженимся. Не желаю, чтобы ты ловила на себе чьи-то взгляды… Хочу, чтобы тебя все уважали за твои деловые качества.

— Ладно. Тебе стоило только сказать, что это не просто просьба, а задание. — Кате наконец удалось вставить слово. — Я бы даже не стала этого обсуждать. Я поеду.

И они чокнулись.

И последний сюрприз ожидал ее совсем поздно вечером. Зазвонил телефон, трубку снял Дима, и она, глядя на него, поразилась, как изменилось его лицо.

— Да… — процедил он. — Да, даю трубку…

Он ткнул трубкой в Катю, та схватила ее и прижала к уху. Звонил следователь.

— Екатерина Сергеевна? — осведомился он. — Я не слишком поздно?

— Вы никогда не будете «слишком поздно», — любезно отозвалась Катя. «Несмотря на то что иногда он бывает хамоват, он все же поймал Шороха, — подумала она. — Надеюсь, никаких новостей…» И она спросила его: — Что-то случилось?

— Да, если вы еще не слышали…

— Учитель?

— Да. Можно пока не говорить об этом по телефону?

— Хорошо, прекрасно. — Катя перевела дух. — Может быть, только мне надо что-то опознать?

— Что именно? Нет, ничего не надо, все уже опознали, нашлось кому это сделать.

— Тимура больше не будете подозревать?

— Нет. Да мы его и не подозревали никогда. И… вашего первого супруга тоже.

— А моего второго? — пошутила Катя. — А меня саму?

— Ну, это лишнее… Екатерина Сергеевна, я хотел только извиниться перед вами за наш последний разговор. Я был излишне резок… Зато сейчас совершенно вымотан.

— Скажите, это точно он? — Катя не решилась назвать Шороха по имени. — Вы уже уверены?

— Позвольте пока не отвечать. Во всяком случае, все к тому идет. Да, я хотел выполнить одну вашу просьбу. Ну, как бы в компенсацию за мое поведение… Вы хотели получить координаты вашей школьной подруги Ольги Уфимцевой?

— Вы ее нашли?

— Да. Она сменила фамилию, так что это представило некоторые сложности. Кроме того, несколько лет она жила не в Москве. Но об этом вы сами с ней поговорите, если увидитесь. Так что же? Вас еще интересует ее адрес и телефон?

— Да, — спохватилась она. — Только вот… Вы считаете, что ей, то есть нам с ней, больше ничто не грозит?

— Думаю, да. Поэтому я и даю вам этот адрес. Если бы у меня были сомнения, я бы предпочел, чтобы вы пока не встречались. Записывайте.

Он продиктовал ей телефон и адрес — где-то в районе метро «Бибирево». Катя с благодарностью записала и сказала напоследок:

— Значит, все кончилось. Слава Богу, иначе меня ожидало бы сумасшествие. Я вам еще понадоблюсь? Хотя бы в качестве свидетеля?

— Пока я не знаю, свидетелем чему вы могли бы быть… Но может быть, мы запишем некоторые ваши воспоминания о школе. Если будет надобность в этом. Впрочем, я так не думаю. Фактов и так хватает.

— Спасибо вам, — сказала Катя. — Спасибо.

И повесила трубку. Обернувшись, она заметила, что Дима выходит из кухни.

— Постой! — окликнула она его. — Ты что же, так тут и стоял все время?

— Только не говори мне, что я ревную… — пробурчал он, не оборачиваясь.

— Так почему же ты тут стоял?

— Да просто потому, что возмущен! Сколько можно тебя допрашивать!

— Меня никто не допрашивал. Напротив — мне сообщили адрес Оли Уфимцевой. Ты ее помнишь?

— Нет. Только имя. Какая-то застенчивая девица, если не ошибаюсь.

— Эта застенчивая девица тоже могла быть убита. — Сообщила ему Катя. — По крайней мере, уже поэтому мне хотелось знать, где она и что с ней.

— Ты что же, поедешь к ней? — удивился Дима. Он расположился за своим письменным столом в кабинете. Катя подошла и обняла его за шею. Он усмехнулся, впрочем, немного хмуро. — Никак не расстанешься со школьными воспоминаниями?

— Это трудно сделать… — Катя поцеловала его в щеку. Щека была небритая, колючая. Она поцеловала его еще раз и задумчиво произнесла: — Ведь ты тоже мое школьное воспоминание, разве нет?

Он оттаял и обнял ее. Потом они лежали в большой комнате на широкой постели, среди смятых простыней. Дима что-то шептал ей на ухо — всякую нежную чепуху, от которой Кате становилось необыкновенно тепло и уютно. Его рука блуждала по ее обнаженной груди, гладила бок, спускалась к бедрам. Она сжимала бедра вместе, ловила его пальцы, смеялась, забавляясь этой игрой в легкое сопротивление. Дима все больше распалялся, все теснее прижимался к ней, его тело стало совсем горячим, словно у него внезапно повысилась температура. Катя откинулась на спину, разбросала руки в стороны. Теперь она чувствовала тяжесть его тела — эта горячая тяжесть попеременно менялась, делая упор то на ее грудь, то на живот, то на податливые бедра, то вся сосредоточивалась на ее полуоткрытых губах. Она больше не улыбалась, дышать ей становилось все труднее. В какой-то миг она ощутила себя охотницей — Дианой-охотницей, преследующей в тропическом душном лесу свою ускользающую дичь, свое блаженство. Надо было быть очень осторожной, очень вкрадчивой, чтобы его не упустить, не дать ему скрыться, и в то же время стремительно преследовать его, задыхаясь, падая то на живот, то на колени, то на спину, выжидать миг, ловить миг, слышать шорох и потрескивание ветвей, чье-то запаленное дыхание у себя на лице, на груди, в паху, опасность, огонь, последний рывок, невесомый полет, исчезновение…

Щелкнула зажигалка, над ней поплыл сигаретный дым. Она лежала, чуть приоткрыв слипшиеся ресницы, следя за движением руки, которая проводила на ее груди какие-то невидимые полосы и круги. Дима курил и продолжал поглаживать ее тело.

— У тебя мраморный живот, — наконец сказал он. — Очень красивый.

— Да? — Катя закрыла глаза. Ей было так хорошо, что хотелось немедленно уснуть, чтобы больше ничего не видеть и не слышать, чтобы уснуть в самый счастливый миг этого дня. — Ты не ляжешь?

— Я лягу, но позже… Хочу посидеть над своей Кубой.

— Скоро я тебя стану ревновать к твоей Кубе, — сонно ответила она ему. — Сколько можно… Когда-нибудь ты откажешься от этой затеи…

— Это вопрос?

— Нет, пророчество… — Катя сонно рассмеялась. — Это так, просто… Надеюсь, ты меня не заставишь ехать на Кубу? Хватит с меня Индонезии… Кстати, когда я поеду в Индонезию?

— Через неделю, наверное… Или даже скорее…

— Дату не можешь назвать?

— Завтра назову. Вообще-то мне тебя жаль. Там начинается сухой и жаркий сезон… Тебе бы зимой туда поехать… Нет, не открывай глаза! Ты такая красивая, когда так лежишь! Я тебе даю слово, что сам скоро приеду к тебе! Очень скоро… Очень скоро…

Катя хотела возразить ему, что это свинство — в последнюю минуту говорить о жарком сезоне, но ничего не сказала — не успела, уснула.

Когда Катя закрыла глаза и стала дышать ровно, спокойно и размеренно, Дима осторожно поднялся с постели, накинул потрепанный лиловый шелковый халат с драконом на спине — какой-то сувенир — и прошел к себе в кабинет. Там он снова уселся за стол и придвинул к себе карту. Долго смотрел на нее, теряясь взглядом в синеве океанов и желтых, песочных точках островов. Потом крепко потер ладонью щеку, словно у него вдруг заболел зуб, сморщился и погасил лампу.

Следующим днем была суббота — а в этот день работы всегда было предостаточно. Катя сбилась с ног — сперва ее чуть не свело с ума исчезновение проспектов путешествий на Ямайку, так что она помнила только цены, а услуги — забыла… Потом проспекты отыскались в комнате у Зины, зато пропали документы участников уже сформированного тура на Маврикий. Документы тоже обнаружились: Катя, как оказалось, сама сунула их под старые журналы в один из ящиков своего стола. Потом у нее вдруг отключился телефон — она долго билась с аппаратом, пока не обнаружила, что просто-напросто отсоединился провод от штепселя… И наконец, Зина заявилась к ней с большой кружкой растворимого кофе, посплетничать.

— Как дела? — лениво осведомилась она, присаживаясь напротив в кресло для посетителей.

— Как сажа бела… День какой-то безумный. А ты, похоже, все цветешь.

Этот вежливый комплимент, один из тех, на которые Катя никогда не была скупа, порадовал Зину, и язвительный тон ее несколько потеплел:

— Да нечего мне цвести… Димка куда-то опять умотал. Смотри следи за ним, а то он загуляет!

— Что сделает? — рассеянно отозвалась Катя, тупо глядя в бумаги. Она пока боялась себе в этом признаться, но ей сдавалось, что опять что-то пропало. Она только надеялась, что это не деньги. — Что он там сделает?

— Загуляет, — отчеканила Зина. — Он в последние дни какой-то сам не свой. Или наоборот — это от счастья? Ты, говорят, ушла от своего супруга?

— Кто это говорит? — вскинулась Катя, наконец оторвавшись от бумаг.

— Да кто… Все говорят.

— Хотелось бы знать — кто распускает эти слухи обо мне, — отметила Катя, хотя сама все прекрасно знала. Дима никогда не был особенно скромен, особенно в том, что касалось его побед, а на этот раз он, несомненно, одержал большую победу. И все же ей не хотелось в это верить. «Хотя почему он должен измениться в лучшую сторону? — подумала она. — Мужчины — сплетники куда почище баб…»

— Не будем называть имен! — подмигнула ей Зина. — Знаешь, мне кажется, он мог бы быть более счастлив в таком случае. А он какой-то хмурый…

— Может, он как раз несчастен, — злобно ответила Катя. — Может, ему жаль терять свою холостяцкую свободу. Может, он во мне разочаровался.

Если бы Зина была лучшим психологом, тогда она уловила бы настроение Кати и немедленно ушла бы. Но Зина только разохотилась.

— Да, ты знаешь… — продолжала она, — тут я слышала, что у него была интрижка с одной бабой… Страшная! — Зина зажмурилась и тут же распахнула свои густо накрашенные ресницы. — Ты не думала никогда, что он мог жить на два дома?

— Никогда, — отрезала Катя. — Слушай, вообще-то еще рано поздравлять нас с помолвкой. Я еще пока ничего не решила.

«Об этих моих словах Дима узнает сегодня же, — подумала она. — Ну и пусть, все равно лучше, чем так, как Зина мне сообщила… Надоели эти сплетни, этот шепоток за спиной, эти сладкие поздравления, под каждым — яд и змеиное жало… Все эти „добренькие подруги“! Знакомые! Дуры! Идиотки! Нет, он был тысячу раз прав, когда говорил, что мне стоит переменить мое занятие… Сколько можно тут сидеть? Я поеду, куда надо, и сделаю все, что будет нужно… Лучше уж сгореть под тропическим солнцем, чем от стыда, — в этой мрачной конторе…»

— Зина, ты не могла бы пока пойти к себе? — сказала Катя, делая холодные глаза и поднимая вверх одну бровь — ну точь-в-точь Марлен Дитрих! — У меня тут опять бумага запропала, я не могу ее найти…

Зина подняла с сиденья свой массивный, обтянутый карамельно-розовой юбчонкой зад и обиженно удалилась. «Пустые бабьи сплетни, — подумала Катя. — Ничего не стоящие бабьи разговоры. И в этом мне надо утопить мою жизнь? Может, мне еще начать читать журнал „Бурда Моден“ и обсуждать поведение своего любовника с целой кучей подруг?!»

Бумага нашлась, явился очередной посетитель. Катя расправилась с ним в несколько минут, подняла бровь, улыбнулась и почти пинком выкинула его куда-то на Карибские острова. Становилось жарко, кондиционер еле тянул, она поставила рычаг на максимальную мощность и снова удивилась тому, каким ясным и солнечным выдался этот май. В глубине коридора раздались вопли Димы — она прислушалась. Судя по голосам, он ссорился с Зиной. «Из-за меня?» — подумала Катя. Заперла изнутри дверь — пусть стучат кому надо, уселась за стол, снова порылась в бумагах. Ей стало скучно. Она подумала: почему бы это? И поняла — загадки, тайны, которая возникла в ее жизни в этом мае, больше не было. Шорох сидел в милиции, ей больше ничто не грозило, и даже не стоило подозревать мужа в том, чего он никогда не делал и не сделал бы.

Ей захотелось поговорить с кем-то обо всем, что произошло. Но с кем? Игорь теперь был ей совершенно посторонним человеком, с Димой ей говорить не хотелось, да и он не проявил бы такого желания, подруги были мертвы… Только сейчас она поняла, какая пустота оказалась в ее жизни из-за этих трех смертей. Как ни редко она виделась с подругами, все же она всегда знала, что в любой день может назначить встречу, увидеться, пожаловаться на судьбу или выслушать их жалобы. Теперь она была одна. Целый кусок прошлого оторвался от нее, как кусок льда от большой льдины, и уплыл куда-то, унося на себе тени трех подруг.

«Впрочем, нет… — сказала себе Катя, доставая из сумочки записную книжку. — Вот телефон Оли… Но я ее едва знала. Зачем нам видеться, разговаривать? Если она теперь в безопасности, можно считать, что это вторжение в ее жизнь будет совершенно ненужным… Да и кто знает, какие у нее остались обо мне воспоминания… Может, я тоже как-то обидела ее — кто ее только не обижал! Может, я ее просто не замечала — а это обида тоже немалая… Может быть, школа, наш класс вообще для нее самое неприятное воспоминание в жизни и она пошлет меня подальше, как только поймет, кто с ней говорит…» И тем не менее Катя набрала этот номер.

Ей ответили сразу, и она даже растерялась — в глубине души она надеялась, что никого не будет дома. Пришлось представиться по всей форме.

— Здравствуйте. — Она обращалась к женщине, которая ответила ей, на «вы», несмотря на то что была уверена, что это и есть Оля, ее одноклассница. Что-то в этом голосе показалось ей знакомым. — Здравствуйте, это говорит Катя Фомина. Мне хотелось бы поговорить с Олей Уфимцевой.

— Я Оля Уфимцева, — отозвались ей несколько растерянно, и Катя возликовала — она не ошиблась, этот неуверенный тихий голос был тот самый, что запомнился ей со школы.

И тут же весь облик Оли возник перед ней, как на экране телевизора, — опущенные длинные ресницы, блестящие темные волосы до пояса, скованная походка. Она прогнала этот образ — должна же была эта девушка измениться! И продолжала:

— Тогда я — ваша одноклассница. Вы, наверное, меня не помните.

— Не помню? Нет, почему же… Я вас помню.

И больше ничего, только этот холодный и скованный ответ. Катя замялась, продолжать ли этот разговор, но все же решила продолжать:

— Я вам звоню по поводу последних событий… Вы слышали о том, что происходило в последнее время?

— О чем?

«Мне кажется или голос у нее изменился? — спросила себя Катя. — По-моему, ей не слишком-то хочется говорить об этих, да и о любых событиях со мной…» Но она сделала еще одну попытку:

— Вообще-то это не телефонный разговор, но… Мои одноклассницы, то есть наши одноклассницы, три девушки… Они погибли.

— Как? — отозвалась Оля. — А, да. Я знаю об этом. Следователь мне звонил… Вы по поводу этого дела? Но я уже дала показания, я ничего не знаю.

— Да нет, я не имею отношения к следователю… Хотя ваш телефон он мне дал. Я просто хотела с вами поговорить…

«Дура, вешай трубку! — разозлилась на себя Катя. — Зачем ты навязываешься человеку?! Она же не хочет с тобой общаться! Ну, немедленно скажи: „Очень жаль, простите, до свиданья!“» Но тут она услышала голос Оли, та говорила:

— Вы можете приехать ко мне. Конечно, если хотите. Я об этом деле ничего не знаю, только в общих чертах… Только… Если я все правильно поняла из разговора со следователем, все закончилось?

— В общем, да. Маньяк арестован и сейчас под следствием… Я, собственно, беспокоилась за вас… Если он вам сказал, убивали по алфавиту… Потом должны были быть вы, потом я.

— Приезжайте, — ответила Оля. — Я буду вас ждать. Вы мой адрес знаете?

— В общих чертах. Доберусь. Когда вам будет удобно?

— Можно сегодня… — как-то вяло ответила Оля. — Если хотите.

«То есть подразумевается, если я этого хочу, но никак не ты! — подумала Катя. — Ты, наверное, решила мне немножко отомстить за школьные обиды? Теперь я выступаю в роли смиренной просительницы — нельзя ли мне приехать, нельзя ли с вами поговорить? Ладно, пусть. Это будет твой реванш, я согласна. По крайней мере, я закрою это дело. Пусть немного позже, чем наш милый следователь, но все же закрою. Иначе я буду думать о тебе, насколько я себя знаю». Она поблагодарила Олю, уточнила час и адрес и повесила трубку. Только тут она обратила внимание, что ручка запертой двери уже давно и безрезультатно поворачивается. Катя встала и отперла дверь. В комнату буквально ввалился Дима.

— Что тебе сказала эта дура?! — прошипел он. — Я ее убью!

— Кто? — Катя отступила к своему столу. На миг у нее явилось бредовое предположение, что Дима говорит об Оле, но тут же она прогнала эту мысль: он не мог знать, с кем она только что говорила.

— Зина! Дура набитая! Она тебе что-то наболтала про меня?!

— Да ничего нового она мне не наболтала. — Катя успокоилась, и ей было даже смешно наблюдать за перекошенным от злобы Диминым лицом. — Перестань метаться. Выпьешь кофе?

— Трахал я это кофе и эту контору! Сплетница!

— Я? — холодно отозвалась Катя.

— Дура! Я о Зинке. Она каким-то образом узнала об этой глупой истории и теперь сообщила тебе… Да, у меня была любовница! Я не железный! Ты совсем недавно соизволила жить со мной, а как я должен был обходиться все остальное время?!

— Сбавь обороты! — попросила его Катя. — Я вовсе не стала бы требовать от тебя монашеской верности. Можешь спокойно заводить любовниц, если я стану тебе отказывать в постели… Успокойся. Зина — дура, и не надо обсуждать это лишний раз.

Он вздохнул, облокотился на ее стол и попросил его простить и поцеловать, а также отказаться от своих слов, что она, дескать, не собирается связывать с ним свою судьбу. Катя простила, поцеловала, отказалась и подумала, что ей надо срочно ехать в Индонезию — жалкая уловка против обступающей ее скучной действительности. Этим примирением она воспользовалась для еще одной своей цели.

— Скажи, — протянула она, когда его губы оторвались от ее открытой шеи. — Скажи, как ты намерен провести сегодняшний вечер?

— Ох, как ты официально выражаешься… — вздохнул он. — Ну, я думал провести его дома, приготовить что-нибудь исключительное, в смысле пожрать. Надоели мне эти рестораны.

— Верно, что хорошо для любовницы, плохо для будущей жены? — подольстилась она. — А ты не будешь иметь ничего против, если я навещу маму?

— Конечно, ничего… — удивился он. — Кстати, ты не думаешь, что пора твоей маме кое-что узнать?

— О нас с тобой?

— Ну да. Иначе она будет очень удивлена. Я хочу, чтобы она меня признала, если это так называется.

— Мама тебя признает. Она признает все, что угодно, если только это будет нравиться мне. Она вовсе не строгая мать. Так я съезжу к ней?

— Конечно. Подвезти тебя?

— Не надо, иначе ты простоишь под нашими окнами весь вечер. Я думаю, что лучше тебе пока не показываться. Все же я еще не разведена официально, а это ей не понравится. Она не любит двусмысленных положений.

Катя сама не знала, зачем ей понадобилась эта ложь. Но она инстинктивно чувствовала, что ее совместная жизнь с Димой будет коренным образом отличаться от жизни с Игорем и на большую половину состоять из взаимных недомолвок и подобных мелких обманов. Его ревность тяготила ее, хотя он давно ее не проявлял в тех диких формах, которые ей были уже хорошо знакомы. Она чувствовала, что стоит только подать малейший повод — и эта ревность расцветет пышным цветом. «Не теперь, теперь я этого не вынесу, — сказала себе Катя, втискиваясь в битком набитый вагон метро. — Пускай на первых порах он меня не ревнует, и тогда я как-нибудь приспособлюсь…»

Олина квартира располагалась в большом панельном доме, выстроенном, судя по кучам земли вокруг, совсем недавно. После прыжков по этим кучам туфли превратились в грязные галоши, и Катя подумала, стоило ли ехать сюда ради сомнительного удовольствия вспомнить школьные годы. Но передумывать было поздно — она уже нажимала на кнопку звонка.

Ей открыла девушка, в которой она смутно узнала Олю. «Она очень переменилась! — подумала Катя. — И в лучшую сторону…» Оля очень похорошела, исчезла ее легкая сутулость, скованность движений. Перед Катей стояла весьма даже красивая молодая женщина, одетая в цветастую трикотажную кофточку, длинную трикотажную юбку и туфли на высоких массивных каблуках. Фигура — хоть для рекламы одежды. Взгляд больших карих глаз — цепкий и настороженный. На лице минимум косметики. И только прическа осталась прежней — длинные волосы, чуть ниже пояса. Та тоже рассматривала Катю, и даже весьма невежливо — не отводя глаз. Катя улыбнулась и вошла.

— Вы меня совсем не узнали? — спросила она Олю. — Я бы тоже вас не узнала… Неудивительно, столько лет прошло.

— Всего десять с небольшим, — ответила та. — Проходите. Извините за дорогу — у нас тут еще стройка не закончилась. Вы испортили себе туфли.

— Не важно… — Катя переобулась в предложенные ей тапочки — по иронии судьбы точно такие же, розовые, что остались в ее прежнем доме. — Я вам не слишком навязалась?

— Ну что вы…

«Если так дальше пойдет, скоро мы станем раскланиваться после каждого слова! — сказала про себя Катя. — Небольшое удовольствие от такого разговора… Нет, она очень переменилась».

Оля тем временем провела ее в комнату — довольно обширную комнату, почти без мебели. Катя увидела новенький, с иголочки, мягкий уголок — два кресла и диван, журнальный столик, большой телевизор с видеомагнитофоном в углу, два картонных ящика в другом углу и свернутый трубкой ковер. Оля перехватила ее взгляд и пояснила:

— Мы недавно переехали сюда. До этого жили вообще не в Москве. Хотите кофе?

— Спасибо.

Пока хозяйка варила кофе. Катя в комнате собиралась с мыслями. Ей показалось, что Оля вовсе не интересуется целью ее визита и разговор будет скучным и затяжным. И в который раз сказала себе, что зря приехала. Подумала также о том, что, судя по расположению дверей в коридоре, квартира трехкомнатная. «Она здесь одна живет? — спросила Катя себя. — Нет, фамилию она ведь поменяла, значит, есть муж. Но его, наверное, дома нет».

Оля внесла на подносе две чашки кофе, плетеную корзиночку с магазинным печеньем и сахарницу. Поставила поднос на столик и пригласила Катю:

— Присаживайтесь! К сожалению, больше угощать нечем. Я недавно вернулась с работы, и вот вы позвонили.

— Ну что вы… Я ведь не ради кофе к вам приехала, — улыбнулась Катя. — Кстати, как вы относитесь к тому, чтобы перейти на «ты»? Все-таки мы вместе учились… а как-то странно называем друг друга, как на дипломатическом приеме!

Катя надеялась этим снять какое-то напряжение, которое она ясно ощущала в воздухе, но Оля, казалось, ничуть не обрадовалась ее предложению. Она только слегка подняла брови, потом опустила их, слегка сощурилась и спокойно сказала:

— Хорошо. Давайте на «ты».

— Ты как поживаешь? — нелепо спросила Катя. Ее все больше обдавало холодом, который так и веял от этой девушки. Если Оля и изменилась внешне, стала более привлекательной и ухоженной, то ощущения от общения с ней остались все те же — казалось, что она только и ждет, чтобы ее собеседник замолчал и вообще исчез из ее поля зрения. Теперь Катя действительно узнавала ее.

Оля ответила очень сдержанно:

— Спасибо, все нормально.

— Ты вышла замуж?

— Да. — Оля немного помолчала, словно обдумывая, не ограничиться ли этим ответом, а потом все же расширила его: — Несколько лет назад. У меня теперь другая фамилия, Логиновская. Мой муж создал маленькую мастерскую по ремонту холодильников. Я у него бухгалтер. Правда, работаю неполный день — просто когда это нужно… А ты? Вышла замуж?

— Уже успела и выйти, и почти развестись, — ответила Катя. — И похоже, скоро выйду опять… Да ты ведь знаешь моего будущего мужа!

— Вот как? — поинтересовалась Оля. — Кто же он? Кто-то из школы?

— Ну да. Ты помнишь такого Диму Мищенко? Он был с нами в одной французской группе.

— Нет, — быстро ответила Оля. — Я такого не знаю.

— Ну как же… Его не заметить было невозможно! Такой веселый чернявый парень, всегда в движении…

— Нет, не помню такого…

Катя вздохнула и перешла к другой теме:

— А Шороха ты помнишь?

— Кого? — вежливо удивилась Оля. — Кого-кого?

— Нашего учителя французского. — Катя сказала это так же вежливо и сухо, даже подчеркнуто вежливо и сухо. Оля начинала ее раздражать. «За кого она меня принимает, в самом деле? — злилась Катя. — За свою горничную? За надоедливую любопытную сплетницу?»

— Ах, учитель французского… Постой-ка, это тот самый, который был арестован?

— Да. Ты ведь знаешь об этом?

— Да. Только я не знала, что вы его звали Шорох.

Это ее «вы звали» прозвучало так подчеркнуто отчужденно, что Катя сразу поняла — для этой женщины не кончились ее обиды школьных лет и даже, может быть, стали еще болезненней. «Кто знает, какой след в ее жизни оставила наша травля? — спросила себя Катя. — Может быть, более значительный, чем я думала…»

— Знаешь, Оля, о чем я хотела тебя спросить… — неожиданно сказала она. — Я ведь помню, как к тебе относились в школе…

— Как ко мне относились?

Какой холод, какая вселенская сушь были в ее голосе и в ее глазах! Катя даже поежилась и подумала, не уйти ли ей теперь же. Но она не двинулась с места. Несмотря на то что Оля так с ней держалась, Катя чувствовала, что разговор отнюдь не окончен и даже, может быть, будет интересным.

— Ну, как к тебе относились… Лика, если ты помнишь, кто это такая, тебя травила. Верно?

— Лика? Такая рыжая?

— Да. Она и вообще-то не отличалась деликатностью, но почему-то тебя ненавидела. И мне теперь совершенно непонятно — почему?

— А мне понятно, — ответила Оля неожиданно горячо. — Я ведь пришла к вам из другой школы, в середине года. Меня никто не знал, никто не захотел со мной познакомиться. Наверное, никому не хотелось тратить на меня время — ведь все равно скоро выпуск и мы никогда больше не увидимся. Это все было мне понятно, но не в этом было дело. А дело было в том, что во мне она нашла совершенно идеальный объект для издевательств. Ведь за меня никто не захотел бы заступиться! Никогда не заступался никто! Вот она и старалась… Я тебе поверю, что она травила меня без всяких причин. Может быть, она даже незлая женщина. Но мне это все равно.

— Она ведь умерла, — тихо сказала Катя. — Ее задушили.

— А я это знаю, — резко ответила та. — Это, конечно, повод, чтобы поговорить о справедливости, которая восторжествовала. Но не я ее задушила, и не мне об этом говорить.

— Оля… — Катя старалась подавить в себе возмущение, вызванное ее словами. — Оля, я понимаю, ты на нас на всех очень зла… И ты имеешь на это полное право. Только не надо так говорить.

— Да, я же совсем забыла! Вы ведь дружили все вчетвером! Прости.

«Говорила, что ничего не помнит, а то, что мы дружили вчетвером, хорошо усвоила… — подумала Катя. — Ну что за странная личность!»

А Оля тем временем продолжала:

— Если я правильно поняла следователя, задушили Лику, потом еще ту блондинку…

— Иру, — машинально вставила Катя.

— Да, Иру, и еще одну девушку…

— Которая не сделала тебе ничего дурного.

— Вот как. Пусть ничего. Никто мне ничего не сделал, совершенно ничего. И незачем говорить об этом. И вообще — зачем ты меня расспрашиваешь, кого я помню и что об этом думаю. Я ничего не думаю, мне все равно.

— Тогда, наверное, мне лучше уйти… — Катя сделала движение, чтобы подняться. — Спасибо за кофе. И прости за мой неожиданный визит. Я вижу, что тебе неприятно все, что касается школы… Только я-то ничего тебе не сделала. Я тебя не травила. Прости, если я ошибаюсь.

— Не надо. Сядь!

Голос Оли прозвучал так резко, почти грубо, что Катя удивленно уселась обратно в кресло. Эта женщина пугала и поражала ее все больше. Ее порывистость, переходы от язвительности к угрюмой неразговорчивости очень интриговали Катю, но она совершенно не знала, как следует с ней обращаться. И поэтому она просто села и взяла в руки чашку с кофе, к которому до этого даже не притронулась. Оля пошарила на нижней полке столика, достала пачку сигарет, протянула ее Кате. Та отказалась, тогда Оля закурила и уставилась на свои колени. Так она просидела почти минуту в полном молчании. Потом сказала:

— Прости и ты меня. Зачем я так с тобой говорю? Ты совершенно права — не стоит придавать всему этому столько значения… И ты еще решишь, наверное, что я очень рада, что их всех поубивали. Вовсе нет!

— Да я так не думала, — солгала Катя, хотя очень даже думала так.

— Перестань, я знаю, что говорю… Конечно, я веду себя глупо. Не могу даже слышать об этой проклятой школе. Но ты мне ничего не сделала. Ты меня просто не замечала, а за это нельзя винить. Просто я была неинтересна тебе, вот и все. Такое с каждым может случиться. В сущности, я могу даже сказать, что ты была мне хорошей одноклассницей. И Лена, так ведь ее звали? Лена тоже. Кажется, она тогда собиралась поступать на журфак?

— Она и стала журналисткой.

— Вот видишь! А ты?

— Ну, я-то — пустой номер… Стала журналисткой и тут же перестала ею быть. Не стоит и говорить об этом.

— Да, вы пристойно устроили свою судьбу. Я так и думала. Сразу ведь видно, что с кем будет. А хочешь знать, что было со мной?

— Что?

— Я закончила вашу школу — своей я ее называть не могу, попыталась поступить в институт. Потом мне пришлось отказаться от этой попытки — из-за здоровья. Меня подкосило сразу после первого экзамена.

Катя действительно вспомнила, что Оля часто болела и даже экзамены сдавала не с классом.

— Это у меня очень давно… Гипертонические кризы. Ваша школа моего здоровья не улучшила. Каждое утро я просыпалась в ужасе — мне опять надо было идти туда, к вам. Вас я всех ненавидела. Для тебя это новость? Да, я не поднимала головы, но всех вас ненавидела! Даже тех, кто ничего плохого мне не сделал. Уж не знаю, почему так. Если бы я постаралась, я смогла бы, наверное, с кем-то подружиться. Но я не старалась.

В общем, я считаю, что вся жизнь пошла под откос… Закончила бухгалтерские курсы. Работала где попало. Сменила много мест работы. Ты знаешь, у меня навсегда осталось чувство, что я в любом коллективе — лишняя, белая ворона. Потом я познакомилась со своим будущим мужем. Он увез меня из Москвы в провинцию — там у него было предприятие. Там я тоже работала бухгалтером. А теперь вот он смог купить квартиру в Москве, и мы вернулись. Самое интересное, что все вокруг считают меня счастливой. Как же — муж любит, деньги есть, профессия нужная, внешность приличная… А ты знаешь, кем я хотела быть?

Катя только покачала головой. Она ничего не знала об Оле — ничего вообще.

— Конечно, откуда тебе знать… — Оля словно прочла ее мысли. — Я хотела быть спелеологом!

— Я тоже не стала тем, кем хотела быть… — откликнулась наконец Катя. — И тоже работаю не по специальности. И меня тоже считают счастливой, хотя я вовсе такой не являюсь. Я могу тебя понять. Только вот… Меня ведь никто, не травил в школе. Никто не унижал. Никто не сделал мне ничего плохого. И все же судьба сложилась именно так. Так что права ли ты, когда обвиняешь только нас?

— Не говори, пожалуйста, «нас», — попросила ее Оля. — Ведь ты к ним не относишься.

В комнате повисло молчание, а потом Катя вздрогнула: где-то в глубине квартиры что-то обрушилось, какая-то кастрюля, судя по звуку.

Оля только улыбнулась:

— Это мой кот. Шастает там. Я его заперла. У него ужасная привычка рвать всем чулки.

— Я в брюках… — почему-то заметила Катя.

— Значит, брюки, — покладисто согласилась Оля. — Одним словом, это я должна просить прощения у тебя, что так накинулась. Ты-то ни в чем не виновата. Так о чем, собственно, ты хотела со мной говорить?

— О Шорохе, о моих подругах, о том, что следующими жертвами должны были быть мы с тобой… — пожала плечами Катя. — И о том, что теперь мы спасены… Только потому спасены, что я вовремя вспомнила о нашем незадачливом учителе… Но я вижу, что все это тебе безразлично.

— Моя жизнь мне не безразлична, но раз ты говоришь, что мы теперь спасены, тогда и рассуждать тут не о чем, — заметила Оля. — Прости, я пойду посмотрю, что он там натворил.

Она вышла, а Катя, чувствуя, что теперь уж ей придется уйти, встала, прошлась по комнате, подошла к окну. Вид из окна открывался самый скучный: белые и голубые высотные дома, кучи рыжей земли, дальний массив какого-то парка…

Ее взгляд остановился на книге, лежавшей на подоконнике. Судя по яркой обложке — мужское лицо, пистолет, чья-то кровь, разлившаяся лужей, — это был детектив. Катя взяла его и прочла название — «Грязь на снегу». Что-то припоминалось ей, но смутно, очень смутно, когда она держала в руках эту книгу. Она открыла ее на первом попавшемся месте и увидела большой абзац, обведенный красной шариковой ручкой. Вчиталась. Речь шла о том, что какой-то Франц вошел в какой-то дом и прикончил двух стариков, которые когда-то его воспитывали… Катя отошла от окна и уселась в кресло, внезапно увлекшись чтением. Она дошла уже до того, как Франц шарит в шкафу в поисках коллекции часов, как вдруг какая-то буря пронеслась над ее головой. Книгу у нее вырвали — грубо, резко, внезапно. Катя даже вскрикнула, подскочив в кресле. Перед ней стояла трясущаяся Оля, книгу она сжимала в руке.

— Что такое? — еле вымолвила Катя. — Что случилось?

— Ничего.

Оля швырнула книгу в угол, и Катя растерянно проследила взглядом за ее полетом. Детектив ударился о стену, раскрылся снова и зашелестел страницами. Катя не знала, что и думать. Впервые к ней в голову закралось подозрение, что ее знакомая — ненормальная.

— Прости. — Оля наконец разжала губы. — Я не хотела.

— Это ты меня прости… Книга лежала на подоконнике, вот я ее и взяла… Знаешь, я тебя задержала. Я пойду.

Оля не стала удерживать ее, да Катю уже ничто не могло бы удержать. Она торопливо попрощалась с хозяйкой, переобулась и покинула ее негостеприимную квартиру, дав себе слово больше никогда тут не показываться.

Оля дождалась, пока за гостьей закроются двери лифта, заперла дверь квартиры и вернулась в комнату. Там стоял мужчина — высокий, худой, с очень бледной, нездоровой кожей лица. Оля вошла, не глядя на него, и без сил опустилась в то самое кресло, где перед тем сидела Катя.

— Ну что? — спросил ее мужчина. — Зачем она приходила? Ты узнала?

— Просто поговорить, вспомнить прошлое.

— Врет?

— Наверное. Кто ее знает. Зачем она притащилась, ну зачем!

Мужчина взял сигарету и уселся напротив. Его взгляд упал на книгу, валявшуюся у стены. И в его прозрачных голубых глазах появился испуг. Оля сразу заметила, куда он смотрит, и покачала головой:

— С моей стороны это была глупость.

— Она что, видела книгу?

— Видела и даже листала ее. На том самом месте.

— Догадалась?!

— Не знаю. Очень испугалась, когда я вырвала у нее книгу.

— Вырвала?

— Да. Я вела себя очень глупо. Я испугалась, что она сейчас все поймет. А может быть, что она все уже знает лучше меня.

— Тебе не надо было вырывать у нее книгу. Зачем было так светиться?!

— Не кричи на меня. С меня хватит. Я уже не могу так. Зачем она пришла?!

— Тебе надо было вести себя естественней и выспросить у нее все.

— Она ничего бы мне не сказала, она ведь не дура! Она пришла сюда не случайно…

— Вот и я так думаю. Слушай… — Он нагнулся к Оле, положил ей руку на колено. Та вздрогнула и опустила голову, словно собираясь заплакать. — Слушай, а ты не думаешь, что она вообще ничего пока не знает?

Оля молчала. Мужчина убрал руку с ее колена и погасил сигарету в пепельнице. Вздохнул, посмотрел в окно. И сказал:

— Во всяком случае, доверять ей нельзя.

— Не говори мне больше ничего. Я и сама теперь ничего не знаю.

Глава 15

Отъезд Кати был назначен на восемнадцатое мая — на вторник. Воскресное утро она провела в препирательствах с Димой. Катя не желала брать с собой большую сумму денег и после за нее отвечать.

— Послушай, — возмущалась она. — Что за пещерный век?! Достаточно будет, если я подпишу договор об аренде, а ты после проплатишь через банк… Вовсе необязательно тащить с собой чемодан с долларами… Страна все-таки полудикая, и ты представляешь себе, что будет, если меня обворуют?!

— В гостинице не обворуют, — возражал он. — Кроме того, я хочу, чтобы ты взяла деньги не для оплаты аренды.

— А для чего?

— Для взяток.

— Чего-чего?

— Взяток, милая моя, необходимы будут взятки… Сама понимаешь, они все захотят заработать. А для таких господ нет ничего лучше наличности. Доллары все решат. И, прошу тебя, не будь слишком деликатненькой. Торгуйся! Они сбавят свою таксу.

— Но… — Катя чуть не лишилась дара речи от возмущения. — Но как ты себе представляешь нашу торговлю?! Где мне с ними торговаться?! В муниципалитете? Где?! Я ни за что не решусь…

— Милая, Восток — дело тонкое. Ты никого не удивишь тем, что дашь взятку, но если ты ее не дашь — вот тогда все очень удивятся, что ты что-то от них хочешь… Главное — держись с достоинством, они это очень ценят. Тогда все будет хорошо.

— Нет, уволь меня от этого предприятия! Поезжай сам! Я не буду этим заниматься! Может, мне еще и в ножки им поклониться, чтобы они сдали нам остров в аренду?! Ты же сам говорил, что для них это большое благо, то, что мы возьмем остров в аренду. А теперь оказывается, что это благо — не такое уж благо, раз за него придется доплачивать…

— Глупенькая. — Дима поморщился. — Да как раз потому, что ты дашь им в лапу, это для них и благо. Думаешь, им очень нужно, чтобы на каком-то убогом, забытом острове ошивались иностранцы?! Да на хер им это нужно! Им нужно что-то с этого поиметь, вот и все…

— Ладно. Сколько же мне надо дать? И кому?

Дима оживился, видя, что она начинает сдаваться.

— Первым делом поговори обо всем с тем человеком, который тебя встретит… Очень нужный человек… Он тебе все расскажет — кому давать и сколько.

— Что за человек? Индонезиец? Ему тоже надо дать?

— Нет, он англичанин. Его зовут Ричард.

— Львиное Сердце?

— Сердце у него нормальное, насколько я могу судить. Во всяком случае, приставать он к тебе не будет. Мне его рекомендовал один человек…

— Один человек, другой человек! — Катя начинала злиться. — Послушай, так все это — нелегальная затея?! Откуда взялся этот Ричард? Что он собой представляет?

— Он представляет собой человека, который вот уже пятый год арендует маленький островок и занимается тем же, чем собираемся заняться мы — туризмом для избранных… Усталые богатые страдальцы и в Англии водятся. И они просто бьются насмерть за право отдохнуть на его острове. И он знает все ходы и выходы в их муниципалитете и земельном управлении.

— И он согласился мне помочь. Даром.

— Не совсем. Но как раз тебе ничего не придется ему платить. Мы этот вопрос решили внутренними средствами.

— Какими же?

— Ну, какими… Я помогу ему в Москве, он поможет мне в Индонезии… И мы будем в расчете. Короче, тебя это вообще не касается. Не думай об этом. Давай-ка лучше посмотрим на карту.

Они сидели в кабинете Димы — точнее, Катя сидела, а Дима взволнованно расхаживал взад-вперед перед столом. Красный ковер давно был засыпан сигаретным пеплом. Катя машинально подумала, что убирать все это придется ей, но тут же поймала себя на мысли, что никогда не видела, чтобы Дима убирался в своей квартире. Между тем тут всегда было довольно чисто.

— У тебя что, горничная есть? — поинтересовалась она.

— Что? Горничная? Просто приходит одна женщина убирать квартиру. Я ее горничной не называю… Раз или два раза в неделю приходит, если надо. А что? Ты против?

— Я только за, но почему я ее никогда не видела?

— А ты часто тут изволила бывать? — Дима скорчил кислую рожу, которая должна была пристыдить Катю. — И вообще, приходит она по утрам, а ты сейчас думаешь не о деле, а о всякой чепухе. Вот карта. Смотри сюда.

Его палец прошелся по карте, и Катя увидела большое скопление островов — больших, маленьких и совсем ничтожных. У нее зарябило в глазах.

— Гляди сюда! — Дима склонился над ней, и Катя почувствовала его горячее дыхание на своей щеке. — Видишь? Вот остров Вути. Вот, рядышком, — Керам. Между ними островок, на нем город Амбон. И еще куча островов. Почти все они меньше километра в длину и в ширину. Это первый наш объект. Тут есть еще два совершенно необитаемых острова. Ричард тебе все покажет на деле. А вот… — Катя проследила за его пальцем, опускающимся вниз по карте, — Кепулиан Танимбар. Правее — большой остров — Тимор. А между ними, видишь?

Катя видела: в синеве нарисованного моря виднелось множество мелких островков.

— Один из них может нам подойти. Короче, ты вместе с Ричардом посетишь все эти места, обдумаешь свои впечатления и посоветуешься с ним насчет своего решения. Дальше сделаешь только то, что скажет он. Ясно? Так что все твои страхи напрасны. Если с ним договоришься, то даже взяток никому давать не будешь — все даст он сам. Разумеется, твоими деньгами.

— Прелестно. — Катя скептически посмотрела на карту. — И сколько же мне времени понадобится, чтобы осмотреть все эти острова?

— Ну, по дню на остров… — задумался Дима.

— По дню?! Да мне тогда и месяца не хватит! Ты посмотри, сколько их там!

— Спокойно. Во-первых, не каждый остров, который есть на карте, сдадут нам в аренду. На многих кто-то живет. Но есть действительно необитаемые уголки. На этой карте у меня старые данные. Возможно, за прошедшее время какие-то из этих островов были заселены… Но Ричард тебе поможет. Слушайся его, но не слишком ему доверяй. Не рассказывай ему о наших планах.

— Как не рассказывать? Ведь он, наверное, хорошо знает, зачем нам понадобился остров?

— Пусть его знает. Главное, не говори о нашей программе.

— Ты сам себе противоречишь! Сперва ты говорил, что он занимается тем же самым! Так какой смысл что-то от него скрывать?! Ты ведь собирался поставить там бунгало, соорудить пристань и поселить туда Робинзона? Разве он делает не то же самое?

— Мне нет дела до того, что он там у себя делает. Пусть делает все, что хочет. Главное, не вдавайся в подробности. Понадобится что-то объяснять — например, для чего мы хотим снять остров, — говори: для базы индивидуального отдыха. Строительство минимально легко ликвидируемое.

— Как это понять?

— Тебя все поймут. Это значит, легкое бунгало, маленькая пристань и еще парочка объектов, самых примитивных. То есть все это правительство может в любой момент снести. Если ему это не понравится.

— Ну, пусть так… Значит, мне надо осмотреть все эти уголки… Хорошо. Сгорю и превращусь в красную котлету. Это я предвидела с самого начала… Раздадим кучу взяток с помощью загадочного Ричарда. Кстати, сколько ему лет? Как он выглядит? Как я его узнаю?

— Лет ему достаточно, выглядит мерзко, а узнаешь его по плакату. Он будет тебя встречать прямо в аэропорту. На плакате будет твое имя по-английски.

— Постой, как это — мерзко выглядит? — заинтересовалась Катя. — Урод?

— О женщина… Не все ли тебе равно? Не урод, по-моему, но все же не красавец… Кроме того, он краснокожий. И еще, мне кажется, не совсем англичанин.

— Как это?!

— Да, по-моему, у него кто-то русский в семье… То ли мама, то ли бабушка… Но это не важно.

— А по-русски он говорит?

— Я об этом ничего не знаю.

— Постой, да ты сам видел его или нет?

— Как тебе сказать… Видел-то я его, да только не по нашему вопросу… И давно, полгода назад. Он тогда был в Москве, и мы случайно встретились в одном месте… А потом уж мне его рекомендовали, чтобы уладить дела. Да хватит говорить об этом придурке! Давай лучше обсудим, как ты там устроишься. Я решил, что для тебя самым лучшим вариантом будет отель в центре Джакарты. Пятизвездочные отели тебе ни к чему — придется пожить там довольно долго, а значит, и потратишься ты недурно. Лучше всего трехзвездочный скромный отель мирового класса.

— Здорово звучит, — протянула Катя. — «Скромный отель мирового класса»? С полным набором тараканов? Не забывай, что Индонезия — страна не из богатых. Трехзвездочный отель в Эмиратах и в Индонезии — разные вещи, две большие разницы.

— Ну, не будь такой! — воскликнул Дима. — У них вполне приличный сервис и нормальные номера… Разумеется, не везде, но я же выбрал для тебя отель поприличней. Он называется «Аркадия».

— Обычно в таких странах отели с пышными номерами — вонючие клетушки… — вздохнула она. — Ну да ладно. Я там все равно засиживаться не буду. Насколько я поняла, мы с Ричардом будем все время разъезжать по островам. Кстати, на каком виде транспорта?

— У него прекрасный катер, приспособленный для передвижения между островами. Он будет тебя возить.

— Слушай, что это за услугу ты ему оказываешь в Москве? — удивилась Катя. — Почему он соглашается так хлопотать для нас? Возить меня на собственном катере, все показывать, все улаживать, да вдобавок не брать с нас денег? Рыцарь Ричард Доброе Сердце?

— Слушай, пусть это будут мои проблемы! — категорически сказал Дима, и Катя смирилась. Она поняла, что больше из него ничего не вытянешь.

Обед они готовили вместе. Дима неплохо готовил, и Катя просто была у него на подхвате: почистить картошку, вымыть мясо, взбить яйца… Ели они тоже по-семейному — на кухне. Катя рассказала ему о своем вчерашнем вымышленном визите к матери.

— Ты ей сообщила, что будешь разводиться? — Дима замер с куском мяса, нацепленным на вилку. — Надеюсь, я больше для нее не тайна?

— О нет. Не тайна, — врала Катя, мучительно стараясь сообразить, как ей выпутаться из этой лжи. Выход был только один — навестить мать перед отъездом. Но как теперь объяснить Диме свой повторный визит к ней? Катя задумалась над этим вопросом, а Дима истолковал ее задумчивость в другую сторону. Он спросил:

— Мама не в восторге, верно?

— Что? Да нет же, в полном восторге… Просто она человек пожилой, других правил, и ей нужно дать время освоиться с этой мыслью.

— Наверное, она очень жалеет бедного Игоря… — Дима произнес эти слова с невыразимым ехидством. — А ты ей рассказала, чем занимался в автобусах бедный Игорь?

— Послушай, мама вообще ничего не знала обо всем, что было у нас за последние годы, — отрезала Катя. — И зачем вываливать на нее всю эту грязь? Я имею в виду только свои отношения с Игорем.

— Значит, мама просто поставлена перед фактом, что ты решила развестись, — вздохнул Дима. — Конечно, ей это не по нраву… Но я бы на твоем месте все ей рассказал. А то она будет всю жизнь считать меня подлецом, который разрушил твою крепкую семью.

— Не будет, успокойся ты! — Кате вдруг пришла в голову одна мысль. — Послушай, дорогой мой! А как насчет твоих родителей?

— Моих родителей? — Дима положил вилку и посмотрел на Катю как-то странно. — А при чем тут мои родители?

— Ну, наверное, при том, при чем моя мама… Мы ведь породнились, разве не так? Почему бы и тебе не рассказать об этом родителям?

Дима молчал, и молчал как-то странно. Потом он встал, плеснул себе пива из стоявшей возле открытой раковины открытой бутылки, отпил из стакана и уставился куда-то в окно. Катя удивленно наблюдала за ним.

— Что-то не так? — осторожно спросила она, когда молчание стало совсем уже гнетущим. — Я спросила что-то не то? Прости, но я не думала, что тема твоих родителей…

— У меня нет родителей, — просто ответил Дима. — А ты никогда об этом не догадывалась?

— Нет родителей? — ошеломленно спросила Катя. — Я не знала… Как же так… Почему ты мне не говорил?

— Да ты ведь никогда и не спрашивала. И всегда была больше занята собой, чем мною… Нет-нет, я тебя не упрекаю, зачем тебя упрекать. Ты права, что никогда не интересовалась моей жизнью. А жизнь-то, в общем, была паршивая…

— Но постой… — Катя удивленно смотрела на него, все еще не в силах прийти в себя. — Как же так? Почему же мы все считали, что ты сын каких-то влиятельных родителей?

— Вы считали? — Дима горько скривился и снова отхлебнул пива. — Где это вы считали? Кто это — вы?

— Мы, в школе. А кто… Из тех, кто так считал, осталась одна я.

— Ясно. Вы — четыре подружки. Вы всегда считали одно и то же — все вместе. Что одна, то и другая… Ира считала меня глупым, Лена меня презирала, Лика со мной кокетничала, а ты меня не замечала. Но вы все считали, что я ни в чем не нуждаюсь, так ведь?

— Да, так… А ты нуждался? Ты всегда был хорошо одет, и мы думали…

— Наивные вы девчонки! Значит, меня подвела хорошая одежда?

— Дима, но ты же сам рассказывал нам про своего отца! — вдруг вспомнила Катя. — Твой отец, который занимал какой-то пост в Министерстве по культуре и спорту! Это что, выдумка?

— Нет. Но он давно умер, когда я это рассказывал. Я, наверное, просто не закончил свой рассказ. Надо было рассказать вам: все это было давно, девочки, этого человека больше нет. И все стало бы на свои места. Не знаю, почему я все это вам не сказал. Наверное, не хотел вызывать к себе жалость?

— Понятно… А как же твоя мать?

— Мать? — Дима пожал плечами. — У нее всегда была своя жизнь.

— То есть она жива?

— Для меня — нет.

— Постой, как же так… Ты сказал, что родителей у тебя нет?! А мать жива?! Дима, ты что-то намудрил… Какая бы мать ни была…

— Ох, я знаю, что ты хочешь сказать! — вспылил Дима. — Какая бы моя мать ни была, она все равно мне мать — хорошая или плохая?! Да она просто…

Он задыхался, и Катя вдруг испугалась за него. Она никогда не видела, чтобы веселый Дима так волновался. Она попыталась его успокоить:

— Ну брось ты. Конечно, это твое личное дело, что думать о своей матери… Не надо сходить с ума. Я больше не буду тебя расспрашивать!

— Да и не надо расспрашивать. Я сам все тебе расскажу. Моя мать — проститутка.

Катя онемела. Дима сказал это так горько и серьезно, что у нее не возникло ни малейшего сомнения — он говорил правду.

— Она самая настоящая проститутка. Я могу повторить это слово сколько угодно. Я привык его повторять, но никогда никому не говорил этого. Я про себя повторял это слово всю жизнь… И мне этого было довольно, чтобы никогда не рассказывать никому о ней… Но тебе я расскажу. Я хочу, чтобы ты все знала обо мне, все… Я так устал молчать…

Он закурил и продолжал в более спокойном тоне:

— Она всегда была такой, сколько я себя помню… Нет, материальная нужда тут ни при чем. Никто не заставлял ее заниматься этим. Никто. Она сама выбрала такую судьбу. Ты ошибаешься, если представляешь ее на панели, всю размалеванную, в короткой юбке… Да в те времена такое было просто невозможно! Нет, мама поступала по-другому, она просто отдавалась всем, кто хотел этого. И красилась в меру. И одевалась совсем не так, как одеваются путаны. Одевалась, правда, очень хорошо и меня тоже одевала хорошо… Тут вы, девочки, были правы. Я ни в чем не нуждался. Но каково мне было знать, откуда все это берется? Она брала деньги у любовников. Их у нее было… Не соврать, штук двадцать.

Катя совсем окаменела. Она просто не знала, что можно сказать в ответ на это признание, а Дима все продолжал. Казалось, он счастлив возможности выговориться перед кем-то.

— Когда я учился в шестом классе, отец умер. Я думаю, мать была тому виной. Сердце у него было слабое, работа нервная… Да, он правда занимал какой-то пост в этом министерстве. Приходил всегда поздно. Усталый, нервный, вымотанный. Видел мать. Она всегда была чуть-чуть в подпитии, в расхристанном халате, с размазанным гримом. Это значило, кто-то сегодня у нас был. Я все это видел, ведь я приходил из школы, когда эти мужики еще были у нее. Мать никогда не показывалась с ними передо мной, они были в ее спальне… Я открывал дверь своим ключом, проходил к себе в комнату, закрывался там — у нас на всех дверях были замки… И врубал музыку на полную мощность. Чтобы ничего не слышать. Она всегда очень громко выдавала свои чувства. Они иногда тоже. Как ты думаешь, мог я считать такую женщину своей матерью?

— Не знаю, — выдавила из себя Катя. — Прости, но я же ничего не знаю… Говори, говори!

— Говорить? Хорошо, если тебя не тошнит. Дома у нас все было. Отец зарабатывал очень хорошо, у него была служебная машина, правда, личной не было… Он ездил в загранкомандировки, привозил шмотье… Мне и ей тоже. А она в этом шмотье принимала мужиков. Пойми, она занималась этим просто так… Из любви к этому делу. Ей надо было все больше любовников, все чаще их менять. Когда-то я выучил такое стихотворение:

Послушай, что Клавдий претерпевал,

Как почует супруга, что муж почивает,

То, дерзнув предпочесть палатинскому ложу рогожу,

И ночной башлык августейшая взявши блудница

Тотчас уходит, с собой одну лишь взяв служанку,

И под светлый парик волоса свои черные спрятав,

Входит она в вертеп, от тряпья устаревшего душный,

И в пустую отдельную клеть. Там она предстояла.

В золоте грудь, под именем ложным Лициски,

И казала свою, благородный Британик, утробу,

Тут, поцелуями встретя входящих и требуя денег,

Навзничь лежала она и многих вкушала дары.

А когда уже дев своих распускал содержатель,

С грустью она уходила, но что могла, хоть последней

Клеть запирала, еще горя раздражением страсти,

И утомясь от мужчин, уходила, еще не насытясь…

Дима читал эти стихи с каким-то застывшим, издевательским выражением на лице, и Катя слушала его, не шелохнувшись.

— Это Ювенал писал о Мессалине, супруге императора Клавдия, — пояснил он. — Немножко экзотично это звучит, зато прекрасно передает характер моей матери. Зачем ей это было нужно? Нормального ответа не было. Я теперь понимаю, что она была больна. Есть такая болезнь — бешенство матки. И Мессалина ею страдала, и моя мать — тоже. В какой-то мере они были супругами императоров, то есть моя мать тоже ни в чем не нуждалась, и многие женщины позавидовали бы ее материальному положению. Она не работала. У нее все было — квартира, муж, сын, любые тряпки. Но она, видишь ли, не могла жить без грязи. Купалась в ней, хотя понимала, что все ее осуждают. Странное дело — при всех своих прекрасных качествах она еще была и стыдлива… Ужасно боялась, что кто-то плохо про нее скажет… Скрывала этот свой порок, насколько могла. Но конечно, те мужчины, которые с ней были, не молчали… О ней шли самые чудовищные сплетни. Кто-то начал намекать отцу на работе, что моральный облик его супруги… Отец сгорал от стыда. У него пошли припадки — один за другим, сплошной чередой… Потом его увезли в больницу. Там он умер. Я повторю, что тогда я учился в шестом классе… В тот день, когда его хоронили, я почему-то твердил эти стихи про себя… Я их выучил, когда случайно нашел у Ювенала. Мне показалось таким совпадением, что две женщины, разделенные тысячелетиями, ведут себя так одинаково. Впрочем, все это не важно. Мы стали жить с матерью. Для меня это был ад. Я старался меньше бывать дома… Пытался не замечать их всех… Но это мне все равно не удалось бы: то и дело встречал в коридоре какого-то мужика в халате моего отца. Он шел в ванную мыться, — этот мужик… Всегда разный. Один раз я кинулся на такого посетителя и стал срывать с него халат. Он меня ударил. Выбежала мать, голая. На бедрах у нее было размазано что-то белое… Я знал, что это такое, Я ударил мать по лицу. Она зарыдала и стала меня ловить, уж не знаю зачем… Хотела побить, что ли… Или обнять. Кто ее поймет! Я убежал из дому.

Дима налил себе пива и предложил Кате. Она согласно кивнула, взяла стакан и снова уставилась на него. Дима пожал плечами — как будто виновато.

— Я никому никогда не рассказывал этого… — Он смотрел на пиво в своем стакане. — Не знаю, почему я тебе все это говорю… Наверное, потом мне придется пожалеть об этом.

— Почему? — мягко спросила Катя. — Ты ведь не думаешь, что я буду кому-то это пересказывать?

— Что ты… Я думаю, что ты меня станешь жалеть. Ах, мол, какой ты был несчастный! Не хочу так. Хочу, чтобы ты любила меня не потому, что мне было плохо. Я хочу, чтобы ты меня любила потому, что любишь. Это возможно?

— Конечно. Но я не буду тебя жалеть, если ты не хочешь. Хотя это трудно будет сделать, признаюсь тебе… Но продолжай!

— Хорошо. Значит, я тогда убежал из дому. Слонялся по улицам. Думал броситься в Москву-реку. Даже такие мысли были. — Дима усмехнулся. — Потом я вдруг разозлился. Почему я должен умирать, а она жить? Почему? Я захотел ее убить… Ты меня осуждаешь?

— Нет, — твердо сказала Катя. — Если ты еще любил отца, тогда эти чувства мне понятны.

— Я не буду врать, что очень уж любил его. Дело в том, что меня-то никто как следует не любил. Ни отец, ни она… Может быть, отец потому так сухо держался со мной, что я был свидетелем ее распутства. А может, еще и потому, что внешне я на нее очень похож. Вылитая она. Мне самому это было препротивно, каково же было ему?

— А развестись с ней он не мог?

— Вылетел бы из партии… Тогда знаешь как строго было! Короче, выхода не было. Мне пришлось вернуться домой. Мать была тише воды, ниже травы… Несколько дней никого не приводила, только звонила все время кому-то по телефону. Потом появился дед.

— Дед?

— Да. Я про него ничего тебе не рассказывал? А ведь это в его квартире мы живем. Мать живет на прежнем месте. Но я там никогда не бываю. Короче, дед — отец моего отца — взял надо мной покровительство. Он был крупный ученый, по какой-то узкой специальности… Это было связано с исследованиями морского дна, кажется… Не важно. Я стал жить у него. Он меня, наверное, и любил… Один он. Я жил тут, но иногда переселялся к матери. У них была такая договоренность. В те дни, когда я там жил, она никого не водила. Короче, благопристойность была соблюдена. Я больше не видел ее любовников. Но я знал, что они есть. Дед много занимался мной. Я стал совсем другим человеком. Я его тоже полюбил… Так мы и жили, пока дед не умер. Он прописал меня тут, в своей квартире, и я стал наследником. С матерью виделся еще реже. Работал. Потом создал фирму. Что было потом, ты знаешь. Это все.

Какое-то время они молча сидели друг против друга. Потом Катя положила руку ему на плечо:

— Знаешь… Если бы ты рассказал мне все это раньше…

— Ты ушла бы от Игоря?

— Нет, но я относилась бы к тебе по-другому.

— Вот, начинается! А ты не можешь относиться ко мне просто как к человеку, даже если бы не знала моего прошлого?

— Могу. Но гораздо лучше все знать. Я не потому говорю, что меня грызло любопытство… Просто лучше знать. Прости меня, если я тебя чем-то обидела.

— Я тебе все заранее простил. И прошлые обиды, и будущие.

— Постараюсь, чтобы в будущем их не было.

— Ты идеалистка, — улыбнулся Дима и прижал ее пальцы к своей щеке. — Знаешь, мне так не хочется отпускать тебя одну в Индонезию! Поехал бы с тобой… Вместе бы обшарили эти острова… Но не могу.

— Ты же говорил, что приедешь туда?

— А если не приеду — ты очень огорчишься?

— Очень. Ты же обещал…

— Ну, пока я ничего не могу сказать определенно. Тут кое-что надо отладить. Я не могу бросить дела.

— Ах, Димка, Димка… — покачала она головой. — Любишь ты выкладывать правду по частям! Сначала ты говорил, что мы поедем вместе, потом — что приедешь попозже, а теперь — что вообще не приедешь… Да Бог с тобой. Сама управлюсь.

— Да? Вот молодец! — обрадовался Дима. — Слушай, я что-то рассентиментальничался, а между тем у меня есть дела… Ты ничего не имеешь против, если я уеду сейчас на пару часиков?

— Да ради Бога. — Катя прикинула про себя возможность съездить к матери или просто ей позвонить. — Давай! Я пока просмотрю свои вещи.

— Так я побежал!

Дима сразу превратился в прежнего Диму — веселого, резвого, словно налитого неуемной энергией. Он вскочил, быстро переоделся в комнате, схватил какую-то папку и, прокричав Кате: «Не скучай!», хлопнул дверью. Катя посмотрела в окно, как он отъезжает в своей машине, и подняла телефонную трубку. Мать была дома, смотрела какой-то сериал. Кате даже показалось, что она совсем не обрадовалась, что дочь наконец-то ей позвонила.

— Мама? Как ты? — осторожно спросила Катя. — Знаешь, нам бы надо увидеться…

— Что-то случилось?

— Да кое-что… Нет, ничего страшного… То есть было страшное, но не со мной… Ты ведь ничего не знаешь…

— Так приезжай! — воскликнула мать. — Давай прямо сейчас! Надеюсь, с Игорем все в порядке?

Это был самый обычный вопрос, который мать задавала всегда, когда Катя ей звонила, но сейчас он очень затруднил Катю — как на него следует ответить? И она осторожно сказала:

— Не совсем… Ах, мама, да не переживай ты так! Все живы и здоровы!

— Неужели вы поссорились? — изумилась мать. Она ничего не знала об истинной причине охлаждения, появившегося между Катей и Игорем, но об этом охлаждении знала прекрасно. — Катя, ты опять что-то натворила?

«Мама всегда считала Игоря идеальным мужем, — подумала Катя. — И никогда не могла даже предположить, что он может сам завести скандал… Виновата всегда была я».

— Мам, давай не по телефону! — попросила Катя. — У меня есть свободный час… Я сейчас приеду.

— Для матери у тебя всегда есть только час, — раздалось в трубке. — Я тебя не видела уже две недели с лишним! А ты хоть бы раз позвонила!

Больше всего в словах матери Катю поразило то, что действительно с начала мая прошло всего две недели и два дня, а случилось с ней за это короткое время все, о чем она раньше думать не могла… «Надеюсь, что все уже случилось! — поправилась про себя Катя. — Остался развод, но это не представит трудностей, Игорь ведь согласен. Осталась Индонезия, в которой я ничего и никого не знаю… Алиса в Стране чудес… Впрочем, там будет Ричард…» Катя сказала матери, что она очень торопится и приедет прямо сейчас, пусть мать никуда не уходит. Она быстро собралась, надела отглаженный зеленый костюм — жилеточка без рукавов с большим вырезом на груди, ловкие брючки с разрезами внизу, сунула в сумочку деньги. «Обязательно куплю маме торт, — подумала Катя. — Это ее утешит в любой беде…» Мать у нее была сладкоежкой, стала такой сразу после смерти отца. Она действительно говорила, что сладкое ее утешает и приводит в хорошее расположение духа.

Сегодня было еще жарче. Солнце палило, на улице лежали совсем южные, тропически короткие синие тени. «Ну прямо репетиция перед Индонезией!» — подумала она. Катя быстро пошла по переулку к Сретенке. Там, впереди, неслись машины, шли люди, в переулке же никого не было. Был только один человек, кроме Кати, — высокий мужчина, который стоял у запыленной, разбитой витрины и глазел туда. «Что он там рассматривает? — пришло ей в голову. — Вот чудак… Пьяный, наверное…»

Мужчина, заслышав стук ее каблуков, обернулся и уставился на Катю. Очень бледный, очень худой, очень неприятное лицо — Кате он не понравился. Еще больше ей не понравилось то, что мужчина быстро пересек переулок и двинулся прямо к ней. Она прибавила было шагу, отвела в сторону глаза, но это не помогло — он встал у нее на дороге. Катя раздраженно поджала губы и попыталась обойти его. Ей снова подумалось, что он пьян, хотя стоял мужчина прямо, не шатался, от него ничем не приятным не пахло. Одет он был очень просто: джинсы, майка — но не неряшливо. Глаза голубые. Брюнет. Впалые щеки. Все это она успела рассмотреть, пока обходила его.

— Постойте! — Мужчина снова загородил ей путь. — Мне надо с вами…

— Перестаньте! — резко сказала Катя и снова сделала шаг в сторону. — Дайте пройти!

— Нет, постойте!

Он протянул руку, и Кате показалось, что он хочет схватить ее. Она так и шарахнулась. Мужчина же тем временем говорил:

— Я вам ничего не сделаю! Мне только надо спросить вас.

— Да отойдите вы! — вскрикнула Катя. Как назло, люди были слишком далеко, чтобы позвать на помощь. В переулке по-прежнему никого не было, кроме нее и этого неизвестного. — Что вам нужно?!

— Поговорить с вами!

— О чем?!

— Об очень важном деле! — Мужчина произнес это как-то неуверенно. Катя заметила, что он изо всех сил вглядывается в ее лицо, словно стремясь хорошенько его запомнить. Это ей еще больше не понравилось.

— Какое еще важное дело?! Я вас первый раз вижу!

— Я вас тоже!

Катя вдруг расхохоталась. Она внезапно перестала бояться этого странного человека, тем более что теперь он ее не хватал, стоял смирно. Она заставила себя успокоиться и сказала:

— Никакого важного дела у нас с вами нет и быть не может! Дайте мне пройти, не морочьте голову. Ну?

Но он не пропустил ее. Катя снова разозлилась.

— Я сейчас закричу и на помощь позову, — предупредила она его, — тут рядом пост милиции. Вам что — в отделение захотелось?

— А вам? — ответил он на вопрос вопросом. Катя обалдела от такой наглости. Но препираться с ним было выше ее сил. Кроме того, она очень спешила. Катя пожала плечами и спокойно спросила:

— Мне — нет. А вот вы туда попадете, если немедленно не пропустите меня. И вообще, что я с вами разговариваю?

— Вы со мной разговариваете, потому что боитесь. — Какая-то язвительная улыбка появилась на его лице. — Я ведь вас не держу. Вы сами не можете уйти.

— Я вас не боюсь. — Катя снова шагнула в сторону. Теперь он действительно не двинулся за ней. Стоял где был и смотрел на нее. Катя подняла руку и покрутила пальцем у виска. — Вы что, сумасшедший?

— Это вы сошли с ума, если отказываетесь со мной поговорить.

— Хорошая фраза. Пока! Советую вам убраться отсюда, и поскорее!

Катя пошла прочь и услышала в ответ:

— Вы за все ответите.

Она круто обернулась и смерила его взглядом. Он тоже смотрел на нее — пристально, испытующе. Взгляд, да и весь его вид был совсем не безумный, и Катя пожала плечами:

— За что мне отвечать? За то, что я не собираюсь вести с вами идиотскую беседу?

— Вы лучше меня знаете за что, — последовал ответ. — Вы обо всем очень пожалеете.

— А шли бы вы!

И пока она шла к Сретенке, она все время чувствовала спиной его взгляд.

Следователь сидел у себя в кабинете за своим столом. На столе был порядок — он даже предпочел бы, чтобы беспорядка было больше. Пепельница полна окурков. Напротив сидел эксперт, его приятель.

— Он не косит под психа, нет? — осведомился следователь, со скукой глядя в окно. В кабинете было очень жарко, кондиционер сломался. Форточка была открыта, но это никак не спасало положения.

Эксперт вздохнул:

— Да нет, не косит… Только вот что я думаю… Когда с ним это случилось? У нас или еще раньше? До ареста?

— А какая разница? — меланхолично ответил следователь и стряхнул пепел. — Поговорить-то с ним можно или запретишь?

— Говори на здоровье, только толку от этого не будет. Процесс идет как-то очень быстро, боюсь, скоро нам совсем нечего будет с ним делать… Знаешь, единственный выход сейчас — отправить его на лечение. Потом допрашивай его, сколько душе угодно. А сейчас…

— Я дело закрыть не могу.

— Он же признался?

— Он признался только в том, что вещи — его. Но что убил — это он отрицал с первой же минуты.

— Он у меня закатил такую истерику на полу, что я боялся, что он мне руку откусит, — заметил эксперт. — Совершенно разрушенная личность… Нет, у нас это случиться не могло. Он такой и был, просто после ареста процесс пошел очень стремительно… Скверное положение, ничего не скажешь…

— Я уже могу сдать дело, только суд признает его невменяемым… — как бы про себя проговорил следователь. — И отправит опять же в психушку…

— Ну так давай сделаем так, — кивнул эксперт. — Какая тебе разница?

— Большая. Я хочу, чтобы он сам признался. Кроме того… Ты же в курсе…

Эксперт тоже закурил и с тоской посмотрел в окно. Вздохнул. Пепел упал на полу его белого халата, он стряхнул его и сказал:

— К сожалению, знаю… Он отрицает, что эти трусики из его коллекции. Да?

— Да, но отрицать он это стал только тогда, когда я ему сказал, кому они принадлежат… Он может отрицать сколько угодно, я все равно его засажу — мне все равно куда, в психушку или в зону, или вообще на вышку его пошлют… Мерзкий тип. Но что-то мне тут не понравилось. Слишком естественно удивляется, понимаешь? Впрочем, для такого артиста это неудивительно. Может изобразить все, что угодно… Жан-Жак Руссо!

— Понятно, он и тебе проел мозги со своим Руссо, — заметил эксперт. — Слушай, Вася, а пошлем-ка мы его вообще! Сдавай дело, сколько можно его держать! Он и мне устроил с этими трусами. Целый час вопил — это не его, ему подкинули, его хотели подставить враги… У него типичная паранойя. Что с таким возиться? Он ничего никогда не признает. Разве что подловить его на чем-то…

— Вот и подлови, — проворчал следователь. — Я с сумасшедшими разговаривать не люблю.

— А я люблю? Просто мы слишком с ним возимся. Я даю тебе гарантию, что он мог это сделать. Тормозные реакции отсутствуют почти полностью, есть признаки регрессивной амнезии. Самооценка чрезвычайно слабо выражена.

— За это не сажают.

— А за что сажают? Вася, ведь это он убил.

— Ты мне это рассказываешь? Я лично вытащил у него из шкафа пакет с этими проклятыми трусами, лично ему предъявил, лично его допрашивал… Он мерзавец, но что-то тут не то…

— Да ну тебя! Сам с ним поговори, если хочешь! — Эксперт поднялся с места. — Я могу устроить тебе свиданку. Но мой тебе совет: перестань с ним возиться! У тебя всегда так: сперва все раскопаешь, всех уличишь, а потом начинаешь сомневаться — а правильно ли ты сделал то, а правильно ли подумал это? Кончай эту достоевщину, и поехали ко мне на дачу. Будет шашлычок. Маньке подарили половину сайгака. Везли в рефрижераторе из самого Казахстана. Ну, добро?

— Половину сайгака? — рассеянно переспросил следователь. — Да ну?

— Ну да. Встряхнись, я тебя прошу! Совсем ты тут загнил! На Клязьме знаешь как сейчас хорошо! Надо срочно выехать на природу! Манька уже мясо маринует на даче, я ее там бросил с пацаном и бутылкой уксуса… Гости будут, все наши… Ну Вася! Я тебя придушу, если ты скажешь, что тебе некогда!

Следователь снова посмотрел в окно — с еще большей тоской, закурил очередную сигарету и виновато сказал:

— Прости, Леха, но мне правда некогда… Давай-ка лучше устрой мне встречу с Шаховым.

Эксперт только развел руками.

Шахова привезли через пятнадцать минут. За это время следователь успел сварить две чашки кофе. Из одной прихлебывал сам, другую поставил перед собой. Эксперт, который кофе в жизни не пил (он предпочитал водку), удивленно посмотрел на приятеля:

— Это кому?

— Ему.

— Шахову? Запрещаю. Он почти невменяем. Получишь в морду кипятком, и только. Убери эту гадость.

— Ничего. В морду-то получу я, а не ты. Сядь в углу, ладно? И не вмешивайся.

— Ты орангутанг, вот ты кто… — заметил эксперт. — А вот и наш красавец!

Шахов был в серой потертой пижаме — так одевали тех, кто сидел в судебном отделении психиатрической больницы. Больница была рядом с управлением, где обитал следователь, и при желании он мог бы беседовать с Шаховым каждый день. Однако такого желания у него не возникало. После заключения эксперта и перевода Шахова в больницу он встречался с ним в первый раз.

— Садитесь, — сказал следователь, глядя, как Шахов столбом стоит перед ним. — Садитесь же.

Он молча присел на стул — бочком к следователю. Смотрел себе под ноги, на затоптанный пол.

— Как вы себя чувствуете, Шахов?

— Плохо. Я спал.

— Можете спать — уже хорошо.

— Мне что-то вкололи… Это ужасно…

— Ничего особенного, просто успокаивающее, — заметил из своего угла эксперт. — Он совсем не мог спать.

— А вы могли бы? — спросил Шахов, не глядя в его сторону. — Послушайте, я никого не убивал! Поймите, я не мог бы убить! Просто не мог бы!

— Успокойтесь, — сказал следователь. — На эту тему мы уже с вами говорили. Тогда объясните мне, как к вам попали эти трусики?

— Я их не брал.

— Это не ваши?

— Не мои. Мне их подкинули. Вы подкинули во время обыска!

— Не говорите глупостей, Шахов, — примирительно заметил эксперт. — Отвечайте по существу.

— Я вас очень прошу, не надо так со мной говорить! Не надо! — Шахов вдруг опустил голову еще ниже, уткнувшись подбородком себе в грудь. Он молчал довольно долго, перед ним дымилась чашка остывающего кофе.

Следователь окликнул его:

— Шахов! Вы меня слышите? Выпейте кофе, я сварил специально для вас.

— Не надо мне вашего кофе.

— Не беспокойтесь. Это вас ни к чему не обязывает. Выпейте.

Шахов вдруг поднял голову, покосился на эксперта и прошептал следователю:

— Пусть он уйдет.

— Кто? Наш эксперт? Что вы имеете против? — удивился следователь.

— Пусть он сперва уйдет, потом я вам скажу… Иначе он снова скажет, что я сумасшедший.

Следователь посмотрел на эксперта таким взглядом, что тот окончательно обиделся и вышел, прикрыв за собой дверь. Тогда Шахов выпрямился и взял чашку с кофе. Его рука слегка дрожала, он пил сосредоточенно, мелкими торопливыми глотками. Следователь терпеливо ждал, глядя в окно.

Шахов допил кофе и поставил чашку на стол. Руки у него перестали дрожать, да и вид стал куда уверенней. Он вытер губы тыльной стороной ладони и проговорил:

— Я вам хотел сказать, только вам. Я не сумасшедший.

— Я это знаю.

— Знаете? Тогда почему вы допустили, чтобы надо мной так издевались?

— Над вами не издеваются. Вас обследуют.

— Этот человек… Ваш эксперт. Он же не врач, он коновал! Он прямо мне сказал, что я ненормальный!

— Он не мог вам так сказать. Наверное, он сказал что-то другое, а вы его неправильно поняли.

— Защищаете друг друга? — горько усмехнулся Шахов. — Что я слышал, то слышал. Но это не важно, в конце концов… Вы в самом деле думаете, что я убил этих трех девушек?

— Все факты против вас. Вы сами знаете. Если вы не сможете мне ничего объяснить, тогда я буду вынужден…

— Что объяснить?! Как попали ко мне эти трусики?! Я не знаю, повторяю вам! Но это не мои!

— Это не ваши, это тех трех женщин. Меня интересует, почему вы не сразу признали, что эти трусики не из вашей коллекции?

— Я был слишком подавлен тем, что вы нашли пакет… Вы бы тоже были подавлены и ничего не смогли бы сказать…

— Я бы не стал собирать подобной коллекции, — заметил следователь. — Но это не важно.

— Знаете… — Шахов говорил быстро, возбужденно, его глаза блуждали по лицу следователя, так что тому стало очень неуютно. — Знаете, я все обдумал… Кто-то мог проникнуть ко мне в квартиру…

— Каким образом? Зачем?

— Ах, я не знаю, каким образом! А зачем — это ясно. Чтобы подставить меня!

— Вы что же, думаете, это кто-то из ваших недругов по школе? Учительница, на которой вы не захотели жениться?

— Не знаю!

— Но откуда у ваших коллег могли взяться эти трусики? Вы понимаете, что они могли принадлежать только одному человеку — тому, кто убил…

— Ах, Господи! Но не мне же! Зачем мне было убивать моих учениц?!

«Эксперт знает зачем, — подумал следователь, глядя на Шахова. — Он выстроил целую теорию. Что-то там про маниакальный комплекс…» А вслух он сказал:

— Шахов, послушайте, если вы назовете нам имя той девушки, с которой у вас была назначена встреча днем восьмого мая, она даст нам показания. Может быть, у вас появится какое-то алиби. Пока вас может спасти только алиби. Но у вас его нет. Трусики были обнаружены среди вашей коллекции. Все против вас.

— Я не могу назвать эту девушку… — Шахов занервничал еще больше. — Не могу! Не надо! Если она еще и узнает, что мне приписывают убийство… Не могу! Не просите!

— А разве в школе еще не знают, что вам приписывают? — заметил следователь.

— А разве я говорил, что она из школы?

— Значит, не из школы?

— Нет же. О, я не могу больше… Я вас прошу! Это слишком!

— Шахов, я вас прошу по-человечески. Не губите себя. Это вас может спасти. Скажите, кто эта девушка, и, может быть…

— Нет! Нет! Нет! — Шахов внезапно начал кричать. — Мерзавцы! Вы меня топчете ногами, ногами! Я вас всех ненавижу! Мерзавцы! Сволочи! Негодяи!

Он кричал так громко, что в кабинет просунулась голова эксперта. Он быстро оценил ситуацию и вошел, шурша полами халата.

— Так, Шахов, кричать мы не будем. Кричать не надо.

Он положил руку на плечо Шахову, тот дернулся несколько раз, с ужасом посмотрел на эксперта и затих. Его трясло, следователь даже чувствовал эту дрожь через стол.

— Я хочу продолжить, — сказал он эксперту. — Все в порядке.

— Не все в порядке, — возразил тот. — Шахов, пойдемте. Бай-бай. Хватит на сегодня.

— Я не пойду! — снова завизжал тот, вертясь и пытаясь сбросить руку со своего плеча. — Я к вам не пойду! Убийцы! Сами вы убийцы!

— Спокойно, Шахов, тихонечко… — ледяным голосом говорил эксперт, бросая зверский взгляд на следователя. — Если мы будем кричать, это будет хуже для нас. Мы сейчас поедем обратно в больницу. Спать.

— Я не хочу спать! Меня убивают, а я должен спать! Я не буду спать! Не смейте колоть мне вашу гадость! Есть права человека!

— Есть, есть, — успокоил его эксперт. — Вот мы поедем туда, и я вам все расскажу про ваши права, Шахов.

— Алексей! — укоризненно произнес следователь.

Но эксперт был непроницаем. Он рывком поднял Шахова (тот безвольно обвис на его сильных руках) со стула и почти вынес в коридор. Через пару минут в дверь снова просунулась его голова. Он торопливо сказал:

— Ну, получил? Много ты вынес из этой беседы? Говорю тебе, с ним больше нечего возиться! Его не пошлют на вышку, он невменяем. Тебе этого мало?

— Уйди, Леха, я тебя прошу! — резко откликнулся следователь, и эксперт исчез за дверью.

В конце рабочего дня приятели снова встретились и помирились. Дружили они уже давно — с тех пор, как работали вместе — Алексей уговорил друга поехать к нему на дачу, не заезжая домой. Следователь, не обремененный семьей, согласился. И через час они уже катили по шоссе, мимо лесов и перелесков, мимо зеленых майских полей… Эксперт даже запел, выставив в открытое окошко машины незагорелый локоть. Следователь подхватил, и так, с песней, они вкатили на дачу.

Весь вечер они просидели у мангала, установленного позади белого деревянного домика. Маня, жена эксперта, тоже психолог по образованию, носилась в дом и из дома с чашками, тарелками, шампурами, а мужчины сидели рядышком и благоговейно ворочали над угольями шампуры с мягким сайгачьим мясом. Время от времени сын эксперта — мальчишка лет восьми — энергично махал над угольями дощечкой, раздувая жар. Пепел летел во все стороны, мальчишка получал от отца поджопник — легкий, незлой — и с визгом отбегал прочь. Маня смеялась и рассказывала про то, как ее отец, живущий в Казахстане и тоже работающий в суде, получает взятки в виде дичи. Муж шутливо запрещал ей говорить про взятки, иначе Вася не будет есть оскверненное мясо. Вася мирно смотрел на уголья и пытался ни о чем не думать. Шашлык пах одуряюще. Вкус у него был божественный. Следователь остался ночевать на даче, так как они с другом изрядно выпили.

Наутро им пришлось возвращаться на работу. Алексей по дороге нещадно проклинал свое занятие, при котором даже воскресенье, святой день, приходится проводить среди этих грязных психов. Следователь молчал. У него болела голова.

У себя в кабинете он первым делом повозился с кондиционером, убрался на столе, вымыл кофейные чашки и поставил вариться новую порцию кофе. В это время зазвонил телефон. Он поднял трубку и узнал голос приятеля.

— Похмеляешься? — спросил его следователь. — Завидую…

— Да тут не до опохмелки… — И Алексей выругался. — Слушай, Вася, тут такое дело… Короче, этот наш красавец сегодня ночью повесился.

— Кто?!

— Да Шахов, твой пациент. Такой вот попался тип…

— Да как же он мог повеситься? — закричал в трубку следователь. — Его что, никто там не охранял?!

— Он в сортире повесился, — хмуро ответил Алексей. — Разодрал зубами одну штанину на полосы, связал себе петлю и повесился на батарее. Короче, финиш. У меня тут будут крупные неприятности… За это полугодие — второй случай. А они давали бы полный комплект санитаров, не мне же самому за ними в отделении ходить! Может, мне еще и срать вместе с ними садиться?! Главный меня уже вызвал, сейчас пойду к нему… Черт меня дернул ввязаться! Я этому Шахову и врач, я ему и эксперт! Все сразу! Я же мог отказаться!

— Да шел бы ты! — проорал следователь и бросил трубку.

Глава 16

Дима шел впереди с чемоданом. Катя имела при себе только маленькую сумочку — как раз такую, чтобы поместились деньги и документы. Они подошли к зданию аэропорта, поднялись по бетонной лестнице на террасу второго этажа и вошли в раздвинувшиеся перед ними двери. Катя увидела хорошо знакомый огромный зал, и у нее вдруг сладко забилось сердце. «Уезжаю! — поняла она. — Слава Богу!» Только тут, в аэропорту, ей стало ясно, насколько ей хотелось уехать из Москвы. И уехать одной — почти невозможный вариант. Пусть в самую жаркую страну, пусть к туземцам, куда угодно! Она с благодарностью посмотрела на Димину спину. Он живо оглядывался по сторонам, пытаясь сориентироваться.

— Слушай, постой пока здесь, я сбегаю посмотрю, где регистрация…

Чемодан он хлопнул ей под ноги и мгновенно умчался куда-то. Катя осталась одна. Она еще раз проверила замки и ремни на чемодане. Там лежала видеокамера, которую дал ей Дима, объяснив, как следует ею пользоваться. Понравившиеся острова она должна была заснять и потом предъявить ему материалы. Сама она в этом смысла не видела — ведь все равно аренда будет оформлена прежде, чем Дима увидит эту кассету, но он так настаивал на этом, что она согласилась. Ей подумалось, что во время длинного перелета ей будет совершенно нечем заняться. Спать? Смотреть в окно? Книгу она забыла взять с собой, а слушать музыку из плеера, взятого напрокат, не хотела. Она оглянулась и увидела совсем неподалеку от себя киоск с книгами в ярких обложках. Подтащила чемодан к киоску и стала изучать предлагаемое чтиво.

В основном здесь были детективы, а также карты Москвы, путеводители и журналы. Журналы Катя сразу отвергла — сплошная реклама, читать нечего. К детективам присмотрелась повнимательнее. Ей бросилось в глаза знакомое название. «Грязь на снегу». Жорж Сименон. И сразу вспомнилась Оля. Совершенно безумные глаза Оли, когда та вырвала у Кати книгу и швырнула ее об стену. Катя достала деньги и протянула их в окошечко. Книга оказалась у нее в руках. Так, с книгой в руках, ее и застал запыхавшийся Дима.

— Помчали! — воскликнул он и рванул с пола чемодан. — Там уже толпа народа! Это совсем рядом!

Катя, торопливо стуча каблуками, пошла за ним. Они встали в хвосте длинной и широкой очереди, двигающейся через небольшой проход. За высокими пластиковыми щитами виднелись компьютеры и таможенники. Очередь состояла из толстых теток, насквозь обесцвеченных перекисью, нескольких импозантных пар, разодетых хоть на выставку, и парочки ничем не примечательных личностей. Катя кивнула Диме:

— Посмотри! Это наши потенциальные клиенты. Сейчас-то они едут по путевкам других фирм… А будет ли у нас такой поток?

— У нас потока не будет, — среагировал Дима. — У нас будут избранные единицы… Говори тише, на тебя смотрят.

— Кто? — Катя обернулась, посмотрела по сторонам. Книгу она прижала к груди, в сумочку она не влезла бы, скорее уж сумочку можно было положить в книгу. Когда она снова посмотрела на Диму, ничего особенного не увидев, выражение его лица ее поразило. Он стоял красный как рак и смотрел на нее ничего не видящими глазами. — Что с тобой? — забеспокоилась она. — Тебе плохо?

У Димы был такой вид, словно его вот-вот хватит удар. Наконец он открыл рот и невнятно сказал:

— Это что?

— Детектив, — ответила Катя, удивленно протягивая книгу Диме. — На, посмотри. По-моему, как раз прочту до Джакарты.

Дима взял книгу, посмотрел на обложку, потом на заднюю страницу и вернул Кате. Краска немного отлила с его лица, но вид по-прежнему был нехороший.

— Где ты его взяла? — спросил он, с отвращением глядя на книгу.

— Да вот тут же и купила, — недоуменно ответила Катя. — Ой, слушай, мне же надо задекларировать доллары! Постой тут!

Она бросилась к стойке неподалеку от очереди. Там никого, кроме нее, не было, и она расправилась с декларацией быстро. Когда вернулась в очередь, Дима уже был почти нормален. Во всяком случае, дышал ровно. Катя снова вгляделась в его лицо.

— А что с тобой только что было? — поинтересовалась она. — Прихватило сердце?

— У меня здоровое сердце, вообще на здоровье не жалуюсь, — ответил он. — Слушай, дай мне книжку почитать.

— Ничего себе! А что я буду читать в самолете?

— Я тебе другую куплю. Давно хотел прочесть этот роман.

— Может быть, и я давно хотела, — отрезала Катя. — Слушай, пойди и сам купи там эту книгу. Стоит она пятнадцать тысяч. Твердая обложка. Красивая картинка. Видишь, какой парень нарисован? Дело того стоит. Вот только проводи меня сперва, а то сразу кинешься покупать. Не думала я, что ты так любишь детективы.

— И я не знал, что ты их читаешь, — ответил Дима. — Катя, а кто тебе посоветовал ее прочесть, если не секрет?

— Никто. Я сама решила. А что такого? Я что, не могу купить себе книжку по собственной воле? Странный ты какой-то… Если хочешь знать, мне не только никто не советовал ее читать, мне даже отсоветовали…

— Кто?

— Да не бросайся ты на меня! — возмутилась Катя. — Теперь на тебя уже смотрят. Одна женщина, ты ее не знаешь. Судя по всему, это ее любимый роман. И вообще, хватит об этом, давай прощаться. Скоро мне туда входить.

Дима подтащил чемодан к самому проходу. Перед Катей проходил контроль всего один человек. Она повернулась к Диме:

— Ну что ж… Пока! Я найду там самый лучший остров. Клянусь! Ну, давай поцелуемся…

Дима, как во сне, прикоснулся губами к ее щеке и снова странно посмотрел на нее. Глаза у него были какие-то совсем чужие, будто незнакомые Кате. Эти-то смешные черные глаза навыкате показались ей незнакомыми! Она рассмеялась своим мыслям и снова обняла его:

— Пока, мой Кай… Я тебя все-таки люблю…

— Что? — откликнулся он, словно издалека. — Что ты сказала?

— Я тебя люблю… — еще тише повторила она. — Мне что, закричать об этом на весь зал? Ну, все! Я иду!

— Отдай книгу! — вдруг прошептал он, хватая Катю за руку. — Отдай!

— Сумасшедший! — Она резко вырвала у него пальцы. Он сжал их так сильно, что они онемели. — Дурак!

И после короткой заминки Катя оказалась перед таможенниками. Предъявила декларацию, паспорт, билет. Ее чемодан досматривать не стали. Она взяла его и пошла к выходу. Оказавшись за очередным заслоном из прозрачного толстого пластика, она оглянулась. Дима все еще стоял там, где она его оставила. Катя подняла руку и помахала ему. Он не ответил, повернулся и исчез за стоявшими в очереди людьми.

Дима шел к выходу из зала. Двери раздвинулись перед ним и пропустили на террасу — на пустую террасу — его, опустошенного. Он подошел к барьеру, достал сигареты, закурил. Его слегка подташнивало, во рту был металлический привкус. Он сплюнул на плиты террасы, посмотрел на женщину в желтом сарафане, стоявшую рядом с тремя огромными чемоданами. Женщине было лет сорок на вид. Сильно нарумяненная, в ушах бриллиантовые массивные серьги. Вид — как из русского народного ансамбля. Рядом с женщиной появился мужчина в белых одеждах шейха — видимо, муж. В другое время эта картина братства народов позабавила бы Диму, и он обратил бы на нее внимание Кати. Та бы тоже посмеялась. Но Кати больше не было рядом с ним, и ничто не могло позабавить его сейчас, когда он стоял тут, на террасе. В голове его была совершенная пустота, в висок стучал крохотный острый молоточек пульсирующей боли. Он курил и высматривал на стоянке свою машину. Увидел, выбросил сигарету, повернулся, чтобы идти вниз. И тут он не увидел — нет, почувствовал, — что из-за стеклянной стены на него кто-то смотрит. Чей-то взгляд. Чей-то неотступный взгляд. Прямо ему в лицо. Он заставил себя всмотреться туда, откуда, по его мнению, исходил этот взгляд. Но за стеклами зала было трудно что-то разглядеть, особенно теперь, когда на улице светило яркое солнце. В зале же было сумрачно, да и человек этот вполне мог стоять не вплотную к стеклу, а подальше… Но он стоял там и смотрел, Дима был уверен, хотя он его и не видел.

«Повернуться медленно и осторожно и уйти», — была его первая мысль. За ней явилась другая: «Никуда не уходить. Только не убегать. Быстро пройти в зал. Он не успеет убежать далеко. Тогда я его догоню. Припру к стене. Он у меня узнает!» Но кто «он» — Дима не мог себе ответить. Это и было хуже всего. Можно догонять конкретного человека, которого знаешь в лицо, но как догнать призрак? Как догнать чей-то взгляд?

Он решился. Рывком двинулся с места, быстро подбежал к раздвигающимся дверям, чуть не прошиб головой стекло, ворвался в зал как оглашенный… Под пальмами, на пуфиках, сидело семейство загорелых немцев. Семейство их чемоданов стояло рядом — как будто стадо овец паслось вокруг них. Около таможенных стоек толпился народ, сияли витрины магазинчиков… Со всех сторон несло духами, потом, жареными сосисками и еще чем-то промозглым и холодным, чем всегда пах этот зал. По лестницам поднимались и спускались люди. Множество людей. Никто на него не смотрел.

«Это бред, не надо сходить с ума, — сказал он себе. — Мне показалось. Как это может быть?! Нет, нет… Она случайно, совершенно случайно… И здесь никого нет».

Он еще раз огляделся по сторонам и подошел к киоску, торговавшему книгами. Сунулся в окошко.

— Мне роман Сименона «Грязь на снегу», — сказал он. — Вот деньги.

— У нас нет этого романа, — кокетливо ответила ему перезрелая девушка, очень бледная блондинка. — Могу вам посоветовать новый роман Незнанского…

— Как это у вас нет Сименона? — вспылил он. — Пять минут назад у вас его покупали!

— Так это было пять минут назад. — Девушка сразу перестала кокетничать, увидев его раздраженное лицо. — Был и нету. Кончился.

Он выругался, сунул деньги в карман и пошел прочь. На террасе его снова ослепило солнце. Он посмотрел вниз и сквозь стиснутые зубы прошептал:

— Катя, Катя… Неужели это возможно?..

Катя выпила принесенный стюардессой сок, откинулась в кресле и достала из сеточки книгу. При посадке она сунула ее туда, чтобы не держать в руках, потом долго смотрела в иллюминатор, прощалась с землей… Ей предстояло провести в воздухе почти четырнадцать часов. Сосед слева уже мелодично похрапывал. Это был тучный мужчина, сильно потевший. На Катю он едва взглянул, и она была этому очень рада. Она ненавидела дорожные знакомства. Открыла книгу на первой странице. Стала читать и читала часа два без остановки.

— Вам курицу или рыбу? — раздался над нею голос стюардессы.

Катя выбрала рыбу, и перед ней поставили аккуратный лоточек, запакованный в фольгу.

Сосед тоже проснулся и накинулся на обед. Обед состоял из салата с ломтиком ветчины, картофельного пюре — очень горячего, сочного кусочка великолепно приготовленной рыбы и диковинной зелени к ней. После Катя выпила кофе со сливками и с нетерпением стала ожидать, когда лоток уберут. Ей хотелось скорее вернуться к роману.

«Итак, снова Франц… — подумала она. — Удивительная книга! Никогда бы не подумала, что это написал Сименон! Не ожидала от него!»

Действие романа происходит в некоей стране — наверное, вымышленной. Страна чем-то напоминала Германию времен фашизма и в то же время была оккупирована немцами. Речь шла о молодом парне — Франце. Совсем молоденький, симпатичный, хорошо одетый, сытый паренек на фоне общей страшной нищеты. Вокруг все голодают, а он каждый день ест мясо. В доме, где он живет с матерью, никто не может топить свою квартиру, а у них всегда жарко. Все это благодаря матери — она проститутка, впрочем, бывшая, и теперь содержит так называемый маникюрный салон. А на самом деле это публичный дом. У нее живут несколько девок для нужд офицеров. Франц ненавидит и презирает мать. Сам он спекулирует всем, что попадется: валютой, продуктами, одеждой… В него влюбляется бедная девушка — соседка. А он продает ее своему приятелю, которому захотелось переспать с невинной девушкой. И еще совершает много разных вещей… Теперь Катя снова читала тот отрывок, который попался ей на глаза в квартире Оли. Один офицер захотел купить часы. Любые и за любую цену. Франц говорит приятелю: «Я их достану…» В детстве он воспитывался не у матери, которая тогда сама жила в публичном доме, сама была рядовой проституткой, а не бандершей. Его воспитывали милые старички в маленьком городке неподалеку от того места, где живет теперь Франц. У этих старичков была большая коллекция старинных редкостных часов. Франц берет машину, шофера. Едет ночью в тот городок. Старичок открывает ему дверь, узнает его, радуется: «Франц приехал! Франц приехал!» Его старушка радуется тоже, бежит готовить Францу кофе с молоком и доставать пирожные… Франц убивает их и забирает коллекцию. Потом Франц попадает в гестапо…

Катя закрыла книгу и сунула ее обратно в сетку. Роман ее взволновал. «Это реальный характер? — думала она. — Или он выдуманный? Может ли молодой парень, в общем-то неплохой парень, сделать такое? Бросить подонку влюбленную в него девушку, убить людей, которые любили его, как родного? И все это почти без эмоций, хладнокровно… Просто потому, что он подонок? Нет, все было бы слишком просто! Он хотел отомстить всем за свой позор, за свою мать, но кому он отомстил в конце концов? Только самому себе… Ох, не знаю, не знаю…».

Она откинула голову на спинку кресла. Сосед вдруг очнулся (после обеда он долго и крепко спал) и спросил ее, нельзя ли ему почитать эту книжку.

— Пожалуйста, — ответила Катя и сама постепенно уснула.

Стюардесса разбудила ее еще раз — на ужин. Катя поела, посмотрела в окно. Они летели над белыми, ослепительными облаками, словно над какой-то снежной страной с таинственными пропастями, с огромными вершинами… Катя загляделась. Она всегда любила воображать себе, какие люди могут населять такую страну. Какие-то удивительные люди, а может, и вовсе не люди! Жители затонувшей Атлантиды… Теперь они же переселились сюда, на облака, и вот-вот покажутся из-за какого-то белого утеса, который смотрится совсем как каменный… Она смотрела долго-долго, а потом снова уснула и спала уже до конца полета.

В аэропорту она заполнила иммиграционную карточку, задекларировала видеокамеру и протащила свой чемодан через таможенный контроль, впрочем не слишком строгий. Сразу у выхода ей бросился в глаза мужчина лет пятидесяти. Седой, краснолицый, полный, одетый в белые брюки и рубашку с короткими рукавами, он держал табличку с большими красными буквами: «Катя». Она подошла к нему и поздоровалась по-английски. Мужчина опустил табличку и пожал ей руку:

— Очень приятно. Меня зовут Ричард.

— Мне о вас рассказали… — Катя огляделась по сторонам. — Я здесь в первый раз.

— Вы быстро освоитесь. Вы хорошо говорите по-английски.

— Вы тоже, — пошутила Катя. Ричард поднял седые кустистые брови, внимательно посмотрел на нее и произнес:

— Извините. Не хотел вас обидеть.

— Вы меня не обидели. Я говорю и по-французски, если вам будет угодно.

— Это мне не будет угодно! — улыбнулся он. — Потому что как раз я по-французски не говорю. Пойдемте? Моя машина у выхода.

Он не понес ее чемодан, как думала Катя, а нанял носильщика. Они вышли из аэропорта, и Ричард направился к стоянке. Возле малинового джипа он рассчитался с носильщиком, дав ему несколько монет, и пригласил Катю вовнутрь. Она села на заднее сиденье. Он уселся за руль и захлопнул дверцу. В салоне было невыносимо душно, и он тут же включил кондиционер.

— Вы долго намерены пробыть здесь? — осведомился он, лихо выруливая со стоянки и проносясь мимо грандиозного здания аэропорта.

Катя только покачала головой, забыв, что это невежливо. Она во все глаза смотрела по сторонам. «Природа у них потрясающая, — подумала она. — Да и здания ничего себе… А народ-то весь коричневый…» Она заставила себя оторваться от местных красот и обратилась к Ричарду, снова замолчавшему:

— Простите! Я не расслышала, вы что-то сказали?

— Я спросил — как долго вы здесь пробудете?

— Пока не найду что-то подходящее. Я имею в виду остров. Вы ведь знаете, зачем я сюда приехала?

— Конечно! — Ричард слегка обернулся, чтобы взглянуть на нее. — Я думаю, вы быстро найдете то, что вам нужно. Больше хлопот будет с оформлением аренды… Но это тоже вполне устранимо…

— Вы бы так мне помогли, если бы взяли на себя труд… отблагодарить чиновников.

— А, вот вы о чем! — Ричард широко улыбнулся, глядя в зеркальце заднего обзора, и Катя увидела, что зубы у него ослепительно белые, ровные. «Протез», — поняла она. — Хорошо, я могу пройти с вами по нужным кабинетам… Только я вам ничем не помогу. Тут все решат только ваши деньги. А кто их будет давать — безразлично.

— Разумеется, деньги, — кивнула Катя. — Но вы лучше знаете их психологию…

— Их — что?

— Психологию, их характер… Я могу их ненароком чем-то обидеть…

— Это будет трудно сделать. Главное, не признавайтесь, что вы атеистка, коммунистка и держитесь с большим достоинством…

— Я не атеистка и не коммунистка, — ответила Катя. — Тут бояться нечего. А меня не могут обвинить в даче взятки?

— Тут нет такого понятия. Это в порядке вещей. Они очень дисциплинированный народ, что касается денег. Деньгами их тут не обидишь… Давайте смело, но не слишком щедро. Иначе они запросят больше. Я могу вам помочь только тем, что прослежу, чтобы вы никому не дали больше, чем они всегда берут.

— Я буду вам очень благодарна, — отозвалась Катя.

И они молчали до самого города. К отелю «Аркадия», располагавшемуся в самом центре города, они подъехали уже в сумерках. Темнело очень быстро, как всегда темнеет в странах, близко расположенных к экватору. Ричард вышел, помог выйти Кате и жестом подозвал отельного носильщика. Тот с готовностью подхватил чемодан и бросился с ним к стойке администратора. Администратор — тучный индонезиец, очень смуглый, очень важный — нашел заказ на номер для Кати и выдал ключ носильщику, предварительно показав его Кате. Они с Ричардом вошли в объемистый лифт и вознеслись на пятый этаж. В лифте было жарко, в коридорах еще жарче, но номер у Кати был прохладный, просторный, и он ей понравился. Никакой ложной роскоши. Широкая кровать, жалюзи, телевизор, телефон, холодильник, два кресла и стол. Стенные шкафы. Прекрасно оборудованная ванная. Ричард тоже, казалось, остался доволен.

— Единственный недостаток этого отеля — это центр Джакарты, — пояснил он Кате, когда носильщик получил свои чаевые и ушел. — Вы сами поймете, что я имел в виду. Здесь ведут ночной образ жизни, и через дорогу большая дискотека. Пятый этаж вас не спасет.

— Да, это неприятно, — согласилась Катя. — Но я думаю, что поездки на острова утомят меня так, что спать я буду беспробудно. Спасибо вам!

Ричард понял намек.

— Я ухожу. Отдыхайте, располагайтесь… Могу я пригласить вас на ужин этим вечером? В знак начала нашего сотрудничества?

— Буду рада, — вежливо ответила Катя, хотя на самом деле она была бы рада освоиться здесь без Ричарда. Чем-то он ей не понравился, хотя был вовсе не так уродлив, как расписал ей Дима. Его пренебрежение к ней, к русской, иногда было слишком явно, а иногда становился явным и его мужской интерес к ней. Такая смесь ее не радовала.

Ричард ушел. Катя заперла за ним дверь, распаковала чемодан, бережно извлекла оттуда камеру, повесила в шкаф свои вещи. Среди вещей преобладали шорты — нарядные, и самые простые, и дешевые, из холста. Была также юбка-саронг, легкие кофточки из хлопка и крепдешина, одно вечернее платье и один деловой костюм — с закрытым воротом, длинными рукавами и юбкой до колена. Катя помнила, что ей придется посещать разные учреждения, а также то, что Индонезия — страна мусульманская.

Очень скоро за окном настала ночь. Катя долго стояла, разглядывая сквозь стекло большой освещенный проспект, неоновые рекламы, которых она не могла прочесть. Движения на улице не было видно, хотя Катя хорошо помнила, что, когда они с Ричардом подъезжали к отелю, улица была полна машин. Теперь же тут был устроен ресторан под открытым небом. Катя поняла, что имел в виду Ричард, говоря о недостатке выбранного места, — на улице было полно народу, слышались шум голосов, музыка, чьи-то крики. Действительно, ее не спасли бы от этого, шума ни пятый этаж, ни плотно закрытое окно.

Катя приняла ванну, вымыла голову, переоделась. Твердо решила платить за себя в ресторане — отдельно от Ричарда. Ей почему-то не хотелось быть ему ничем обязанной. Вскоре раздался телефонный звонок. Катя подняла трубку и услышала уже знакомый, чуть квакающий голос.

— Катя? — Он делал сильное ударение на «я», и у него получалось «Катяа». — Вы готовы? Я жду вас внизу, в холле.

— Да, я иду, — без особого энтузиазма отозвалась она, заперла номер и спустилась вниз.

Ричард тоже переоделся. На нем были желтоватые, очень элегантные брюки и шелковистая рубашка в полоску — бежевую и золотистую. «Какой франт, скажите на милость!» — подумала Катя. Сама она оделась в длинную цветастую юбку-саронг и кофточку без рукавов. Было очень жарко.

Они вышли на улицу. Там она увидела джип Ричарда.

— Почему исчезли машины? — спросила она его.

— Вечером эту улицу перекрывают… Здесь — ночные кафе.

— А как вы проехали?

— Так же, как всегда. Дал взятку полицейскому, — мило улыбнулся Ричард. — Ну что же? Какой ресторан вы предпочитаете?

— Во всяком случае, не этот. — Катя оглядела толпу, расположившуюся на тротуаре за многочисленными столиками.

— Я никогда бы не предложил вам подобный ресторан, — откликнулся он. — Я имел в виду только кухню. Американская кухня, европейская, индийская, китайская?

— А как насчет местной?

— Прекрасно. Не стоит упускать такой шанс. Я поведу вас в ресторан самых изысканных блюд. Это — падангская кухня.

Они сели в машину, и Ричард, осторожно маневрируя, пробираясь сквозь толпу к проспекту, продолжал говорить:

— Здесь что ни остров — своя кухня… А кухня у них поразительная… Сочетание пресного риса и таких приправ! Вы любите острую кухню?

— Я люблю вкусную кухню.

— Здесь любая кухня — вкусная. И в отличие от многих экзотических стран — совершенно безопасная. Можно даже покупать еду на улице, но я вам не советую этого делать. Вообще, здесь все очень дешево…

— Сколько народу! — Катя все еще смотрела в окно. — Мне просто не верится, что здесь можно найти необитаемый остров!

— О, очень даже можно! Многие едут в столицу из деревень — там сплошная беднота… Поэтому в Джакарте перенаселенность, а в провинциях пустовато…

В ресторане, куда ее привел Ричард, их столик сразу же уставили множеством блюд. А что было на этих блюдах, Катя даже определить не могла. Рис? А почему желтый? Курица? Не похожа!.. Какое-то овощное рагу, залитое… свежей кровью. Натертый лед с сахарным сиропом и бобами. И множество совершенно загадочных творений кулинарного искусства.

— Это слишком пышный ужин, — заметила Катя. — Мне даже не удастся все попробовать…

— Это вовсе не обязательно. В этих ресторанах — именно этих — такой обычай: вам выставят на стол все, что у них есть, но платить вы будете только за то, что съели. Эдакий шведский стол в миниатюре… Катя, вы не желаете попробовать обезьяньи мозги?

— Что?!

— Обезьяньи мозги, — спокойно повторил Ричард. — Их могут приготовить прямо при вас.

— Нет, спасибо… — Катю чуть не вывернуло. — Надеюсь, тут, на столе, нет ничего подобного? — И она подозрительно осмотрела блюда.

Ричард засмеялся:

— Ну что вы! Тут все вполне обыденное… Курица, тушенная в кокосовом молоке с перцем и специями, лапша, креветки, трепанги, кальмары, устрицы… А вот — лягушачьи лапки в тесте.

— Нет, этого не надо! — решительно сказала Катя. — Я не хочу никого обидеть…

— Вы обидите только себя, — заметил Ричард. — А я их очень люблю. Вкус изысканный.

— И совсем не английский, верно? — отозвалась Катя. — Скорее французский…

— Ну, французского во мне совсем ничего нет, но поесть я люблю, — сознался Ричард, решительно накладывая себе лапки.

Катя проследила за тем, как он орудует ложкой и вилкой, и обратила внимание, что ножи совсем отсутствуют, а некоторые из посетителей едят просто руками. Сама вооружилась ложкой и стала есть по примеру Ричарда.

Ужин начинал ее занимать. Все было вкусно и во всяком случае необычно. Ее больше не шокировали ласточкины гнезда в бульоне, хвост буйвола и прочие диковины. Она даже упрекнула себя за то, что приехала в чужую страну и пытается тут жить по своим собственным вкусам. «В конце концов, можно сколько угодно восхищаться венскими кондитерскими, — сказала она себе, — но не стоит ожидать, что и все остальные тоже будут ими восхищаться. И не надо убеждать себя, что тебе нигде, кроме Европы, не будет уютно… Люди тут очень милые. И еда вкусная. А Ричард, слава Богу, жрет и молчит…»

Но тут Ричард снова заговорил. Он пил то, что называлось «баджитур» (кокосовое молоко с рисом и пальмовым сахаром), и рассказывал:

— Я давно здесь живу. Сперва мне тоже казалось, что я никогда не привыкну. Уж слишком экзотично. Но потом я перестал замечать экзотику. Это совершенно обычная страна, и населяют ее совершенно обычные люди.

— Да? Пока я этого не заметила.

— Заметите, когда пойдете со мной к здешним чиновникам. Я думаю, что вам они покажутся даже более привычными, чем мне…

— Почему?

— Потому что взятка в Англии и взятка здесь… — Он покачал головой. — Это очень разные вещи. А в России? Насколько я знаю, у вас это тоже распространено.

— Да, вы правы. Наверное, весь Восток таков. Вы ведь считаете Россию Востоком? — подколола его Катя.

— В какой-то мере да. Вы не обижаетесь?

— Нет. Только замечу вам, что Восток в России и Восток в Индонезии… Это очень разные вещи, — спародировала его Катя.

Ричард рассмеялся и вдруг поднял палец:

— Слушайте! Это гамелан!

Катя обернулась и увидела оркестр, расположившийся на эстраде в глубине зала. Мужчины в белых шелковых рубашках и зеленых штанах, в каких-то странных золотых шапочках расселись прямо на полу и завели тягучую мелодию, состоявшую из звона, глухих ударов и резких модуляций звука. У каждого оркестранта за ухом красовался маленький белый цветочек с желтой середкой, чем-то напоминающий Кате нарцисс.

— Вам нравится?

Катя кивнула. Ей действительно нравилось. Она давно уже перестала есть и теперь вслушивалась в эти необычные звуки — звуки гонгов, барабанов и металлофонов.

— Мне тоже нравится, — почти мечтательно сказал Ричард. — О, я думаю, наши вкусы во многом совпадут.

— Надеюсь на это. — Катя поняла, что спокойно послушать музыку Ричард ей не даст, и снова повернулась к нему. — Ведь остров мы будем выбирать вместе, если я правильно все поняла.

— Да. У меня очень комфортабельный катер.

— Я смотрела по карте… Нам предстоит проплыть довольно большое расстояние по морю… Это не опасно? На катере?

— Он очень мощный. Это будет не опасно. Кроме того, он предназначен даже для того, чтобы там можно было жить. Там есть крытая каюта.

«А вот это мне как раз и не нравится! — подумала она. — Жить в одной маленькой каюте вдвоем с этим типом? Он смотрит на меня что-то совсем не по-британски! Господи! Во что меня втравил Дима! Он-то сам хоть знал, что мне предстоит? Или же… Или эта совместная ночевка входит в услуги?!» Но такой мысли она даже допустить не могла, зная, как Дима ревнив. Скорее всего она просто неверно истолковала слова Ричарда и услышала в них то, чего там вовсе не было. Катя попыталась убедить себя в этом. А Ричард все говорил:

— Это будет вовсе не трудное путешествие… Кроме того, я нашел еще парочку островков, которые могут вам понравиться. Кроме тех, о которых речь шла еще раньше. Так что выбор будет богатый. И вы сможете быстро выбрать то, что вам по душе.

— То, что пригодится нашей фирме, — прохладно сказала Катя. Именно — не холодно, а прохладно. — Ведь я не для себя выбираю остров.

— Я это знаю. Постараюсь вам помочь, как смогу… Вкусы русских клиентов пока еще не слишком взыскательны? Или же что-то изменилось за последний год?

— Не знаю. С русскими клиентами может быть хлопот даже больше, чем с какими-либо другими, — ответила Катя. — Люди слишком долго не имели возможности вообще что-то выбирать и теперь хотят самое лучшее… И всегда уверены, что их обманут, подсунут какую-нибудь дешевку, что-то второсортное. Да чаще всего так и бывает.

— Остров будет первосортный! — успокоил ее Ричард. — Я об этом позабочусь! Вы уже поели? Тогда, может быть, я покажу вам ночную Джакарту?

Катя поколебалась и согласилась. Она сделала робкую попытку расплатиться, но Ричард, увидев это, побагровел.

— Простите, но я вас приглашал, — отрезал он.

Катя заметила, что в нем сочетаются два или даже больше характеров: один — любезный, немного даже навязчивый, другой — резкий, грубоватый… Третий… третий Катя не рассмотрела хорошенько, но была уверена, что именно третий и не придется ей по вкусу больше всего.

— Я не хотела вас обидеть, — сказала она, когда они оказались в машине. — Но стол был слишком шикарный. Я буду чувствовать себя неловко.

— На будущее знайте, Катя, что самый шикарный ужин здесь обходится не дороже пятнадцати долларов, — ответил он, не глядя на нее. — И скажите мне — я что-то делаю не так?

— Почему вы так решили? — Катя смутилась.

— Потому что вы как будто не доверяете мне. Надеюсь, я ничем вас не оскорбил?

— О нет! Хотя я и восточная женщина, как вы изволили выразиться, но приглашение в ресторан не принимаю за оскорбление.

— И все же пытаетесь расплатиться? Понимаю. Вашей страны тоже коснулась феминизация…

— Эмансипация? Да, коснулась. И коснулась не лучшим образом. У нас еще не дошло до того, что женщины не могут рассчитывать на помощь мужчин, как в Скандинавии, но идет к тому… В любом случае ваша британская любезность для нашей дамы — экзотика, не хуже обезьяньих мозгов.

— Странные вещи вы говорите… Я думал, что в России… Впрочем, не будем про Россию, когда мы в Индонезии. Смотрите! Это маленькая иллюстрация к вопросу о женской независимости.

Катя посмотрела в окно и увидела незабываемое зрелище — тысячи женщин вдоль стен облупленных домов. Яркий неон, мигающие вывески, татуировки, едва прикрытые груди и ноги, зазывные взгляды. Некоторые женщины стояли на месте, другие прохаживались. Катя поняла, кто перед ней.

— Зачем вы меня сюда привезли? — спросила она, повернувшись к Ричарду.

— Это знаменитый квартал Кераматтунгал. А привез я вас сюда затем, чтобы вы знали, куда поедут ваши туристы. Они, я вас уверяю, никогда не минуют этого милого местечка.

— Ну, хорошо. Только я не знаю, как это может пригодиться нам. Мы собираемся организовать отдых, а не плантацию по выращиванию СПИДа.

— Да? Я не имел в виду проституцию… Но я что-то слышал о сервисе, который вы собираетесь организовать…

— О чем, о чем?

«Димка дурак! — со злобой подумала Катя. — Это его затея с Пятницей из местных девушек… Вот что имеет в виду Ричард! Однако он недурно осведомлен! Он знает даже о том, чего мы не собираемся делать, а Дима велел мне держать язык за зубами! Какой в этом смысл? Или же… Или это я ничего не знаю?»

И она отрицательно покачала головой:

— Мне ничего не известно об этом, как вы выразились, сервисе. И я хотела бы оказаться в более веселом месте.

— Это место — самое веселое.

— Я неудачно выразилась. Просто эти женщины не вызывают у меня никакого веселья. Может быть, вы отвезете меня в мой отель?

— Только не сейчас. Там напротив шумит дискотека, и вы все равно не сможете уснуть. Я предлагаю вам поехать в американский бар и что-нибудь выпить. Вы не откажетесь?

— Наверное, откажусь…

— Ну, не поймите меня неверно. Я замечаю, что вы держитесь настороженно. Почему? Я просто стараюсь, чтобы между нами возникло какое-то понимание. Иначе мы никогда не добьемся толку с островами.

«Да что ты говоришь? — злобно подумала Катя. — Может быть, мне сразу тут же, в машине, трахнуться с тобой? И тогда возникнет взаимопонимание? Старый дурак!»

А вслух сказала:

— Наверное, вы меня неправильно поняли. Я вовсе ни в чем вас не собираюсь подозревать. Но я слишком устала. Мне хотелось бы отдохнуть.

— Еще полчаса, и вы будете в отеле. — Ричард круто развернулся и поехал обратно.

На тротуарах толпа мало-помалу начинала редеть, и вскоре они снова оказались в центре Джакарты. Около какого-то небоскреба, сплошь залитого неоном, Ричард остановился и пригласил Катю выйти:

— Пара коктейлей, и я больше не буду отнимать у вас время.

Катя покорилась и вошла вслед за ним в бар. Здесь обстановка была совершенно привычная — стойка, столики, голос Стинга из магнитолы, посетители — европейцы. Ричард заказал виски с тоником себе, а Кате — ее любимый джин. Кондиционеры работали вовсю, и в баре было даже холодно. Катя быстро выпила свой коктейль. Ричард словно нарочно медлил.

— Знаете, Катя… — внезапно сказал он. — Я думаю, что сделал одну ошибку… Я понял, что вас настроило против меня.

— Что вы? Меня ничто против вас не настроило. — Катя посмотрела на часы над стойкой. Время было местное. «А сколько в Москве? — подумала она. — Что сейчас делает Дима? Спит или едет на работу? Какой-то он был странный перед отъездом… И все из-за книги? С ума они, что ли, посходили… Что Ольга, что он… Тут что-то не так. А где книга?» И тут она вспомнила, что так и не забрала ее у соседа в самолете, и очень расстроилась. Ей хотелось узнать, что будет дальше с Францем. Тут она опомнилась и поняла, что Ричард что-то ей рассказывает.

— Моя бабушка со стороны матери — русская, — говорил он. — Ее семья уехала из Киева после революции. Они остались жить в Англии. Я помню бабушку, и она всегда вспоминала о России просто ужасно. Может быть, поэтому я так говорю… Кроме того, у меня был личный опыт… Я ничего не смог сделать с вашими чиновниками. Они ужасны.

— Согласна с вами. А ваша бабушка еще жива?

— Она умерла год назад. В сущности, я тоже мог бы назвать себя русским. На четверть.

— Ну, вам этого не стоит делать, — сказала Катя. — Зачем считать, сколько в тебе какой крови, если чувствуешь, что в тебе всего одна?

— Интересная мысль… Но не все ее разделяют.

— Я знаю. Национализм — одна из любимых народных забав в России. Ну а теперь отвезите меня в отель. Прошу вас.

Через полчаса Катя уже лежала в постели. «И слава Богу, одна, — подумала она. — Боже мой, каков тип! Он, видите ли, русский на четверть! Да будь он хоть негром преклонных годов! Главное, чтобы он не приставал ко мне на своем комфортабельном катере… Да пусть только попробует! Я выкину его за борт! А на необитаемом острове? Там мне куда его выкидывать? Он сказал, поедем прямо завтра с утра… Сперва на машине по всей Яве, до города, который в его устах звучал как Бануванги, потом на его катере, к островам… К вечеру будем на месте. А это значит ночевка… Да пошел он!»

Она откинула прочь простыню и скоро уснула.

В комнате сидели двое мужчин и одна женщина. Женщина, впрочем, не сидела, она нервно расхаживала взад-вперед, изредка останавливалась позади кресла, где сидел мужчина постарше, и клала ему руку на плечо, пытаясь его успокоить. А тот все кричал:

— Знаешь ли, это слишком! Зачем тебе это понадобилось?! Ты только начал работать!

— Я отработаю, — отвечал тот мужчина, что был помоложе. Он сжимал худые руки, пытаясь совладать со своим волнением. — Если ты это сделаешь для меня, я никогда этого не забуду.

— Я тебя прошу, Максим! — сказала женщина, обращаясь к другому мужчине. — Я тебя прошу! Ему действительно это очень нужно. В конце концов, мы можем это сделать!

— Ну, ребята! У вас какие-то тайны, я вижу! — ответил тот, глядя на жену. — Нет, я не могу выбросить такие деньги на ветер! У меня слишком много расходов.

— Максим… Алексей, уйди. — Она махнула рукой на молодого мужчину, тот встал и вышел из комнаты. Женщина уселась в освободившееся кресло и схватила руку мужа. — Максим, а если это действительно очень важно?

— Я понимаю, что ему ни с того ни с сего понадобилось уехать, да еще куда! — ответил тот. — Нет, Оля. Нет. Не проси меня об этом. Я не могу дать ему три тысячи. Я не миллиардер… Ты сама знаешь…

— Хорошо. Он не будет просить тебя об этом. — Она все еще держала его руку в своей. — Но я тебя уверяю — это очень серьезно.

— Да что случилось?!

— Не могу тебе объяснить.

— Не можешь?! Тогда скажи хотя бы, почему у тебя появилось столько тайн?! Может быть, вы…

— Как тебе не стыдно… Мы дружим Бог знает сколько лет!

— Это ничему не помешает. Я тебя спрашиваю: разве я мало сделал для твоего друга?! Устроил его на работу, это после зоны! Первое время он у нас даже жил! Я разве сказал хоть слово против?! Но теперь он просит такие деньги. Это слишком.

— Договорились. Это слишком, — покорно сказала Оля. — А теперь дай слово, что не будешь подозревать нас во всяких гадостях!

— Не дам я тебе такого слова. Где он? Пусть уйдет. Я не хочу, чтобы он бывал у нас так часто.

— Ты еще выгонишь его с работы? — спросила она, поднимаясь. — Максим, это будет совершенно лишнее… Он и я… Мы никогда бы…

— Не хочу тебя слушать! Пусть он сперва уйдет. Мне надоело, что он все время тут! Можешь с ним дружить сколько хочешь, только не здесь!

— Максим! — В голосе женщины прозвучало такое отчаяние, что муж пристальней посмотрел на нее. — Максим… — повторила она уже тише. — Ладно. Он больше никогда здесь не появится. Ты его выгоняешь с работы?! Скажи мне только это.

— Пусть работает. Но если он сейчас уедет — путешественник тоже мне, — тогда пусть знает: я найду на его место двух других за ту же зарплату!

— Значит, ты его выгонишь… — безнадежно прошептала женщина.

В коридоре стукнула дверь. Она выбежала туда и увидела, что тапочки, в которых Алексей ходил у нее дома, стоят, а его ботинок нет.

— Ушел? — Муж тоже вышел в коридор. — И скатертью дорога!

— Максим, ты не понимаешь! Это вопрос жизни!

— Чьей?! — издевательски спросил он, но женщина его уже не слушала. Она набросила на плечи легкую куртку и выбежала следом за Алексеем. Догнала она его уже на автобусной остановке. Схватила за рукав, тот резко повернулся.

— Ну что тебе еще? — спросил он. — Дождалась?! Я тебе говорил, что он ни за что не поверит, что между нами ничего нет!

— Алеша, я тебя прошу… Не говори со мной так…

— Я пошел, а ты — как знаешь. Я всегда знал, что мне придется дорого заплатить за вашу доброту.

Оля еще крепче ухватила его рукав:

— Не пущу! Я не хочу умирать!

— Не кричи! — Он испуганно огляделся по сторонам. — На тебя смотрят… Ладно, пойдем. Проводи меня до метро.

— Алеша, я сама дам тебе деньги… — Она почти бежала следом за ним. Он шел широко, размашисто, не глядя на нее. — Алеша!

— У тебя я денег не возьму.

— Почему?

— Я ему сказал, что отработаю, а он посмотрел на меня, как будто я альфонс какой-то!

— Он ревнует. Боже мой, неужели ты не понимаешь! Не принимай его всерьез!

— Да? Значит, он меня не выгонит?

Ей нечего было сказать. Она замотала головой, обогнала его и схватила за локти, заставив встать лицом к себе.

— Алеша, ведь это нужно мне самой… Ты возьмешь у меня деньги!

— Откуда у тебя деньги?

— На шубу собрала…

— Не нужны мне твои деньги. Останешься без шубы.

— Я без головы останусь, неужели ты не понимаешь?! И она тоже!

— Мне все равно.

— Да?! — гневно спросила она. — Тогда иди! Я думала, ты человек, а ты…

Теперь уже он держал ее руку:

— А ну стой! Ты что мне хочешь сказать?! Что я все забыл?! Забыл все эти годы?! Забыл зону?! Забыл, как он меня засадил?! Нет, Олечка, я ничего не забыл… Но твоих денег я не возьму!

— Алеша, это ведь взаймы! Ну я прошу тебя… — Она чуть не плакала. — Кто же меня еще защитит? Я тебя прошу! Сегодня, часов в десять… Я принесу тебе их. В метро встретимся… Я тебя прошу, приходи, иначе он меня убьет.

— А если придешь, тебя муж твой убьет, — усмехнулся он. — Выбирай.

— Боже мой, ты еще смеешься, — обессиленно сказала она. — Ладно, можешь смеяться, только приди! Я тебя умоляю! Ну как ты не понимаешь! Разве мало было смертей?! Ты хочешь еще?!

— Но эти деньги я тебе верну! — сказал он. — Запомни это!

— Да-да! Тогда давай на «Отрадном», в десять. У первого вагона к центру… Ладно?

— Ладно. Ну, иди к нему… Объясни, если сможешь… Черт, как погано все получилось…

Он махнул рукой и пошел прочь. Оля побежала домой.

В десять часов они снова встретились на станции метро «Отрадное». Женщина, торопливо стуча каблуками, подошла к мужчине. Огляделась по сторонам. Сказала, что муж ее совсем сошел с ума. Что ей стоило большого труда вырваться и приехать. Она отвела мужчину в сторону, достала из сумочки маленький пакет в белой бумаге и передала ему. Он спрятал пакет во внутренний карман своей джинсовой куртки и молча продолжал смотреть на нее. Женщина вдруг заплакала — при людях. На нее начинали смотреть. Она сказала, что смертельно боится. Что не думала, что дело так обернется. Что она боится за него, за Алешу. Что она думает, что все напрасно… Им уже ничего не изменить! Мужчина ответил ей, что кое-что изменить можно. Женщина попросила его этого не делать. Он промолчал. Потом обнял ее за трясущиеся плечи. Сказал, что деньги ей вернет. Сказал еще, чтобы она ожидала его через четыре дня. Что больше звонить не будет. Если он не вернется через четыре дня, тогда пусть она сделает то, о чем они договорились. Женщина все еще плакала. Тогда он развернулся, перешел зал и сел в поезд, который шел по направлению к центру. Женщина проводила взглядом последний вагон, вытерла слезы и села в тот поезд, который шел в другую сторону.

Глава 17

Белый пенистый венчик океанского прибоя. Смугло-желтоватый песок. Прозрачная лазурная вода. Загляни в нее сверху, с борта катера, и увидишь подводное царство: кораллы, рыбы, снующие между ними, желтые, красные, полосатые…

Катя несколько минут снимала рыб, потом общий вид острова — темные заросли пальм, пляжи, остатки какого-то древнего вулкана… Потом опустила камеру.

— Причаливаем? — спросил ее Ричард. Он стоял на корме, тоже вглядываясь в остров. — Вам нравится?

— Это тоже можно снять? — спросила Катя, показывая на остров. — Я имею в виду аренду?

— Конечно. Сейчас я посмотрю… — Ричард выудил откуда-то замусоленную папку с бумагами и быстро просмотрел ее. — Площадь — полтора квадратных километра. Вулкан — недействующий. Никаких следов цивилизации. Он никому не нужен. Земли тут нет — только каменистая почва. Земледелие исключено.

Катя вздохнула. Она уже столько перевидала этих островов, и почти всегда Ричард говорил то же самое: остров никому не нужен. А потом оказывалось, что из-за коралловых рифов к нему нельзя причалить, или что вулкан все-таки действующий, или на острове в помине нет питьевой воды. Или же он был слишком велик, и правительство заломило бы за аренду неслыханную цену. Или он оказывался слишком близко расположен к какому-то обитаемому острову, и это тоже повлияло бы на цену. Нужен был остров маленький, но не слишком, совершенно безопасный и необитаемый… Но где такой взять?

— Причаливаем, — сказала Катя. — Мы ездим уже четвертый день… Больше нет сил. У вас еще осталось что-то для просмотра?

— Еще с десяток островков между Халмахерой и Минданао… Но это слишком далеко от Явы… Вас это не устроит.

Он ловко провел катер по мелководью, причалил и помог Кате сойти. Она прыгнула прямо в воду. Вода была теплая, ласковая. Катя прошлепала к берегу, вышла на песок и стряхнула намокшие шорты. Одета она была как заправская покорительница необитаемых островов — грубая рубашка-сафари, которая уже успела выгореть, шорты до колена, со множеством карманов, крепкие ботинки, колониальный шлем… Все это пришлось купить по совету Ричарда перед их отъездом. С тех пор прошло всего несколько дней, а Кате казалось — месяц… Москва была так далеко — словно на другой планете. И все было далеко, и все были далеки… Катя успела загореть (удивительно, но она не сгорела!), у нее был прекрасный аппетит и хорошее настроение. Его не портил даже Ричард, который, несмотря на все ее подозрения, оказался компанейским мужиком и незаменимым спутником в подобном путешествии. Спал он на палубе — если вообще спал, — а Катя преспокойно уединялась в каютке. Каютка была тесная — узкая кровать, крохотный стенной шкафчик и откидной столик с привинченным табуретом перед ним. Она больше не думала ни о Диме, ни о муже, ни о Шахове… Ни о ком.

Катя огляделась, дождалась, пока вылезет Ричард, и они вместе отправились по берегу.

— Здесь есть небольшой источник, — сообщил Ричард. — Где-то в центре острова.

— Пресный?

— Конечно. Но я только слышал об этом, его надо найти и осмотреть… Взять пробы воды. Вдруг ее пить нельзя? Мало ли что мне могли сказать…

— А куда вы их возьмете, эти пробы? — поинтересовалась Катя.

Ричард показал ей на свой рюкзак:

— У меня все для этого есть… Я даже могу провести небольшую возгонку в походных условиях… Я немного химик.

— Ричард, а где ваш остров? — спросила вдруг Катя. Она с уважением глядела на него — этот человек так много мог и знал! — Далеко отсюда?

— Мой остров? — Ричард удивленно посмотрел на нее своими серыми прозрачными глазами. — Мой остров? У меня нет острова.

— А как же… Гм, значит, меня неверно информировали. Мне сказали, что вы снимаете какой-то островок, то есть делаете то, что собираюсь сделать я.

— В самом деле? Я ничего об этом не слышал. — Ричард улыбнулся. — Давайте осмотримся хорошенько. Кажется, здесь надо свернуть в глубь острова…

Они вошли в длинный извилистый коридор между буйной растительностью. Мерный шорох океана немного стих. Но все равно Катя его слышала. Все дни этот шум стоял у нее в ушах. Они шли и шли, и вскоре между пальмами стало совсем темно. Какой-то огромный алый цветок — невероятный по размерам — посмотрел прямо Кате в лицо. Она даже отпрянула.

— Что это? — почему-то шепотом спросила она Ричарда.

— Раффлезия Арнольди, — довольно равнодушно оглянулся он на цветок. — Да пойдемте же! Я боюсь, что скоро начнет темнеть… Тут не заметишь, как солнце уйдет…

Немного погодя он сам показал Кате на огромную, какую-то древесистую лиану:

— А это лиана ротанг… Из нее делают канаты… Как видите, природа здесь довольно богатая… Не было бы только проблем с водой…

Вскоре почва под ногами стала вязкой, захлюпала вода. Чем-то остро воняло из зарослей. Катя поморщилась. Ричард снова оглянулся:

— Заболоченная местность… Тут темно, она не может высохнуть. Надо всего-навсего разредить заросли… Тогда солнце само все сделает. А вы избавите своих гостей от малярии и лихорадки.

Ричард снова замолчал и только время от времени что-то бормотал себе под нос. Катя уже знала эту его особенность. «Привычка одинокого человека, — подумала она. — Наверняка не женат. Довольствуется тут услугами тех красоток из веселого квартала… В сущности, неплохой мужик. Дельный. И не пристает ко мне… Впрочем, в первый вечер мы с ним чуть не поцапались. Этого было довольно, чтобы расставить все на свои места. Хотя что я тут выдумываю? Может быть, у него есть белая любовница… Мало ли тут англичан и прочих белых людей?!»

Наконец они вышли на открытое место. Перед ними была небольшая скала — скорее часть какой-то разрушенной скалы. Из ее гранитных трещин бил родник. Ричард скинул рюкзак, пристроил его на выступ скалы и достал оттуда какие-то пробирки с пробками и штатив. Катя наблюдала за ним, потом она сама подошла поближе. Попробовала воду рукой. Вода была ледяная. На вид совершенно чистая, кристальная. Ричард набрал в пробирки несколько проб — из самой верхней трещины, из трещины пониже и совсем внизу, где вода стекала по скале. Отколупнул кусок растрескавшегося гранита, уложил его в отделение рюкзака. Пробирки заткнул пробками и составил в штатив, штатив он тоже поставил в рюкзак. Поднялся:

— Теперь пройдем на другую сторону острова — мы сейчас где-то на середине… И по пляжу вернемся к катеру.

Катя двинулась за ним. Они увидели тот самый вулкан, который привлек ее внимание с берега. Даже на вид он был недействующий, старый как мир… Катя с надеждой глянула на Ричарда:

— Он безопасен?

— Совершенно. Могу поручиться. Кстати, на склонах — обратите внимание — самая буйная растительность. Это от пепла.

Через полчаса они вышли к берегу. Тут был точно такой же пляж, как там, где они причалили. Видимо, такие пляжи опоясывали весь остров. Катя блаженно вздохнула.

— Вот этот остров взять бы в аренду, — мечтательно сказала она.

— Вам понравилось?

— Очень! Просто сказочное место. Даже жалко, что сама я тут отдыхать не буду.

— Почему?

— Потому что я всего лишь сотрудник фирмы. Я не миллионерша, которая устала от жизни. Я могу только посмотреть на него и уйти, чтобы дать место кому-то другому.

Ричард пристально смотрел на нее. Потом отвернулся и снова зашагал по песку. Катя шла за ним, уйдя в свои мысли. «Неужели здесь кончится мое отвращение к экзотике? — спрашивала она себя. — Какая дивная страна! Какой океан! Какая природа! И этот остров… И всему этому я скоро скажу „прощай“… Потому что теперь я нашла то, что надо. И мне надо уезжать…»

Когда они дошли до своей стоянки, Катя почувствовала себя совершенно вымотанной. А Ричарду, казалось, все было нипочем. Он снова сходил к катеру, принес оттуда консервы, котелок, пакет с углем, треногу… Развел огонь, поставил котелок с пресной водой, которую вез с собой на катере, сунул Кате консервы:

— Нам надо поесть, пока не зашло солнце… Мы еще успеем выкупаться. А пока я произведу кое-какие анализы… Лучше сразу здесь, на месте, чтобы потом не расстраиваться.

Катя занялась стряпней, распечатала галеты, сухой пирог, открыла банку варенья… Выложила в кипящую воду содержимое двух банок, забросала все морской капустой, стала помешивать… «Тропический» суп вскоре стал восхитительно пахнуть.

Появился Ричард. В одной руке он нес гроздь бананов, другой приветственно махал Кате:

— Все в порядке! Соли в воде только минеральные, никаких признаков тяжелых металлов. Она совершенно пригодна для питья. Можем получать пищевой сертификат. Небольшая примесь железа — но в этом виновата сама скала. Уверен, что она железистая… Если поток заключить в желоб, то этой примеси не будет.

— Значит, нашли? — спросила Катя, почему-то с грустью слушая его радостный голос.

— Да. А вы не рады?!

— Рада, очень рада… Значит, нам надо отсюда уезжать. И поскорее.

— Но почему? — удивился Ричард. — Вам не хотелось бы здесь остаться?

— Нет.

Катя сказала это даже слишком резко и упрекнула себя за это. «Человек так старался, помогал тебе, носился по всем островам, а ты теперь как в воду опущенная… Ну что я могу поделать, если я не хочу тут оставаться ни на минуту! Не хочу привыкнуть к этой красоте, не хочу даже думать о том, что она могла бы быть и моя тоже, не хочу влюбиться в этот остров, в этот огромный цветок, в эту лиану, в эту скалу, откуда бьет безвредный источник! Все здесь так просто и так прекрасно… Нет, не хочу… А на самом деле я просто не хочу уезжать отсюда. Значит, нужно уехать скорее, чтобы потом не мучиться». И она виновато взглянула на Ричарда:

— Простите. Я очень рада, я вам благодарна… Но меня ждут дела в Москве… Мы можем уехать сегодня?

— Хоть сейчас. — Ричард все еще внимательно рассматривал ее, и Катя вдруг поняла, что он видит все ее мысли, как если бы голова у нее была из прозрачного стекла. — Вы правы. Эта красота может отравить. Лишить покоя на всю жизнь. И плохо то, что она совсем чужая.

— Чужая? Что вы хотите сказать?

— Только то, что она нам недоступна. Даже если купить этот остров в полную собственность, то она все равно будет чужой. И мы, европейцы, будем ей чужими.

— Вы теперь и меня причислили к европейцам? — иронически спросила Катя. Ирония как-то помогала ей не расслабиться, не упасть духом окончательно.

— Вы все еще помните наш идиотский разговор в первый вечер? — спросил Ричард. — Что ж… Могу вам даже сказать, почему я так с вами говорил.

— Почему же?

— Да потому же, почему вы теперь хотите поскорее уплыть отсюда. Я боялся вас. Вы мне слишком понравились. Мне нужно было или найти в вас какой-то существенный недостаток, или поссориться с вами. Первое мне не удалось, второе — почти не удалось. Вы, Катя, для меня — чужая красота. Которая никогда не будет мне принадлежать. Так зачем мучиться? Лучше сразу сказать себе: не смотри в эту сторону.

Катя смотрела на булькающий котелок. Ричард поймал ее взгляд, подхватил котелок на маленький ухват, переставил его на песок. Вода все еще продолжала булькать. Затем он спокойно закончил:

— Надеюсь, вы не будете считать, что я к вам пристаю, потому что говорю сейчас об этом. Это не имеет никакого значения. Пусть эти слова останутся тут. На необитаемом острове. Чтобы никому не было стыдно.

— Адам и Ева… — Катя наконец посмотрела прямо ему в глаза. — Вот, оказывается, о чем говорили первые люди на необитаемой земле… А знаете, Ричард… Один человек уже называл меня необитаемым островом.

Они поели, глядя на сгущающиеся сумерки. Катя все еще не успела привыкнуть к тому, как быстро тут темнеет. Короткий прекрасный закат — и сразу ночь. Ричард встал и попросил позволения у Кати выкупаться. Он всегда купался в темноте, сразу после захода солнца. Катя же почему-то боялась это делать. Она уселась на песке, возле самой линии прибоя, расстегнула рубашку и подставила грудь легкому бризу. Ричард купался несколько в стороне, и она его не видела и не слышала. За ее спиной покачивались пальмы, в зарослях что-то потрескивало, щелкало и пищало. Небо было чернильно-черное. Катя задремала с открытыми глазами.

Шагов она не услышала. Увидела тень, упавшую перед ней на песок. Резко обернулась. Ричард стоял перед ней. Догоравший огонь бросал на его тело багровые отблески. Он опустился рядом с ней на песок и внезапно сжал ее руку. Катя не сводила с него глаз. Тогда он другой рукой обхватил ее обнаженные плечи и привлек к себе. Она не сопротивлялась. Эта странная, незнакомая ночь словно опьянила ее, лишила способности действовать здраво. Где-то мелькнула мысль: «Зачем я это делаю?!» Мелькнула и пропала. Он целовал ее, проводил быстрым языком по ее сжатым губам, и они понемногу разжимались. Она не делала ничего — только позволяла ему делать с ней все, что угодно. Его плечи были крепкими и горячими, грудь покрыта мокрыми солеными волосами… Он действовал слишком быстро, чтобы она сама могла почувствовать что-то. Но она ничего не сказала ему. Не издала ни звука. Ничего не видела и не слышала. Только ощущала на губах новый вкус — вкус океана, пота или слез.

Потом она лежала на спине на песке. Песок был теплый и жесткий. Она сжимала песок рукой, поднимала кулак и позволяла песку вытекать через щели в неплотно сжатых пальцах. Ричарда рядом не было. Он возился на катере. Потом явился и снова сел рядом — смущенный, немного виноватый.

— Мы можем отплыть сейчас же, — сказал он очень тихо. — Идет?

— Ах, мне все равно, — ответила Катя. — Мне все, все равно.

Вечером следующего дня они снова были на Яве, в том городке, где оставили машину. Пересели в джип и половину ночи ехали в полном молчании. Катя тянула кока-колу через трубочку. Ричард на нее не смотрел. На рассвете они были в Джакарте.

Ричард отвез ее в «Аркадию» и, все еще отводя глаза, сказал:

— Переоденьтесь и через час будьте в холле. Мы поедем арендовать остров. Возьмите ваши бумаги и деньги. К ним лучше всего ехать прямо утром, позже можно никого не застать.

— Хорошо, — равнодушно ответила Катя и поднялась к себе в номер. Здесь все показалось ей таким чужим, словно она впервые тут оказалась. После острова она больше ни на что не смотрела, ничему не удивлялась. То, что произошло там, превысило все ее удивление, на какое она была способна. Она не могла сказать, что жалеет о чем-то. Скорее она ничего не понимала, Да и понимать не желала. Она приняла ванну, переоделась, как советовал ей Ричард, выпила ледяной минеральной воды из холодильника. Отыскала бумаги и деньги. Ей захотелось горячего кофе, и она решила спуститься вниз, в бар, и уже оттуда идти к Ричарду.

В баре было много народа, кое-где звучала русская речь. На соотечественников Катя не смотрела. Она заказала кофе, кусок торта и уселась за единственный свободный столик. К ней тут же подсела семейная пара — судя по речи, французы. Катя посмотрела на часы. Кофе ей не несли — или забыли, или же ей казалось, что время идет слишком быстро. Она вдруг поняла, что больше не хочет видеть Ричарда. Видеть его больше не может! С тоской огляделась по сторонам, поймала на себе чей-то взгляд. И почувствовала, что сейчас лишится сознания. Этого человека она знала. Узнала его сразу же — узнала бледную кожу, коротко остриженные черные волосы, странные голубые глаза… То есть в самих глазах ничего странного не было, но странным был взгляд, каким он смотрел на Катю. «Сумасшедший из переулка! — сказала она себе. — Ну, повезло мне! Он что же, путешествует вместе со мной?! Вот где не ожидала его встретить!» Она сама не знала, почему так разволновалась, но волнение было сильным. В сущности, что было странного в том, что этот человек случайно оказался там же, где она? Пусть даже в том же отеле? Здесь было довольно русских, отель был недорогой… И все же ей было сильно не по себе… Особенно ее смущал его взгляд — он смотрел прямо на нее, не отводя глаз. Смотрел, потом встал и подошел к ней. Уселся, не спросив разрешения. Катя с ненавистью посмотрела на него.

— Это вы… — тихо сказал он. — Я вас искал.

— А я вас — нет. Я вас не знаю! И что за наглость — навязываться! Убирайтесь, честное слово, вы меня довели! Как вы тут оказались?!

— Приехал за вами следом, — прямо сказал он. — Мне нужно с вами поговорить.

— Да вы кто?!

— Вы меня не знаете. Но я вас знаю.

— Болван вы! Я не буду с вами говорить, вообще не буду! Идите к чертовой матери! Псих!

Катя никогда бы не позволила себе говорить с кем-то в подобном тоне, пусть даже со своим кровным врагом, но этот тип злил ее просто невероятно. Ей принесли кофе и торт. Она отвернулась от него и, увидев свободное место за соседним столиком, тут же пересела туда. Стала есть, не чувствуя вкуса торта, обожглась кофе. В ярости обернулась. Его в баре больше не было. Но и аппетита у нее тоже больше не было. Она отодвинула чашку и пошла в холл.

Там он снова появился — просто ниоткуда. Она сжала кулаки.

— Вы не можете так это оставить… — сказал он, глядя прямо в ее глаза. — Вы пожалеете об этом. Я все про вас знаю.

— Убирайтесь, я вам говорю! Что вы там про меня знаете?! Я сама про себя все знаю!

— Да? И не боитесь? — спросил он, еще более понизив голос.

Катя похолодела. Ей вдруг почудилось, что это лицо она уже когда-то видела… Когда-то очень давно, так давно, что память сохранила самые общие черты… Но его глаза — это несомненно… Она огляделась по сторонам. Ричарда все еще не было. На них никто не обращал внимания. Она повернулась к нему лицом и быстро сказала:

— Вы меня знаете?

— Да. Вы никогда не думали, что вам грозит опасность?

— Что?! Опасность?! Вы мне угрожаете?!

— Не могу я вам угрожать. Хотя ничего другого вы не заслуживаете.

— Прекратите хамить, отвечайте — кто вы?

— Так я вам и сказал. Вам это не надо знать. Я вам просто говорю: вы отсюда живой не уедете.

— К-как?

— Доброе утро! — Это был голос Ричарда. Она повернулась к нему. Посвежевший, чисто выбритый, снова щегольски одетый, он стоял рядом и внимательно смотрел на молодого человека. Она схватила Ричарда за руку, повернулась к парню, но того уже и след простыл. Она увидела только его удаляющуюся спину.

— Кто это был? — с интересом спросил Ричард. — Какое странное лицо! Как будто он просидел много лет в подвале.

— Или в больнице, — ответила Катя. — Я его не знаю. Какой-то мерзкий тип, пристает. Ну что? Поехали?

За утро они успели объехать только половину тех чиновников, которые были им нужны. Началась бюрократическая тягомотина. Ричард уверял Катю, что все сводится только к тому, чтобы вытрясти побольше денег, но Кате иногда казалось, что причина серьезней. Просто того острова, который она выбрала, не существовало на свете. Он ей приснился. Она сошла с ума, когда ей казалось, что она там была. В той части океана просто нет никаких островов. По крайней мере, все чиновники старались убедить ее именно в этом. Но Ричард не унывал. Он послал ее обедать в какой-то ресторанчик, а сам исчез на час. Катя давно уже съела все, что смогла, — аппетит так и не проснулся. Ее тошнило то ли от какого-то экзотического блюда, то ли от чиновников, то ли от Ричарда, то ли от парня в баре…

Кто-то сел рядом с ней. Катя подняла голову и в ужасе увидела…

— Я сейчас позову полицию! — только и сказала она. — Что вам нужно от меня?!

— Вы решили скрыться? — спросил парень, придвигаясь ближе и оглядываясь по сторонам. — А где тот тип, что с вами ходит?

— Сейчас он будет тут, этот тип, и вам не поздоровится!

— Сомневаюсь. Вы решили снять тут хатку и укрыться? Да? Вам это не поможет. А он? Он тоже здесь будет? Вы думаете, вас тут никто не найдет?

— Господи, я сейчас закричу… — Катя беспомощно огляделась по сторонам. — Убирайтесь! Вам же будет хуже!

— Значит, я был прав. — Парень встал и с шумом двинул стулом. — Вы тоже с ним заодно… Ну, все. Вам конец. Разве вы не поняли?! Вам же все равно конец. Вы живой отсюда не выберетесь…

— Убирайтесь!

Катя уже почти кричала. На них все смотрели. Официант подошел ближе, казалось, он готов вмешаться. Это придало ей смелости.

— Вы немедленно отсюда уйдете, и я вас больше никогда не увижу. Иначе…

— Я уйду. Но вы запомните то, что я вам сказал. Вам не на что надеяться. Вы сами не знаете, во что ввязались. А если знаете — я удивляюсь тому, что вы так спокойны.

Она ничего не успела ему ответить — он пропал. Официант вопросительно смотрел на нее. Она слабо кивнула ему — все в порядке и снова уселась за стол. Руки у нее дрожали. Вошел Ричард.

— Если вас это интересует, тот молодой человек снова был здесь, — сказал он, подходя к Кате.

— Меня это совершенно не интересует. Почему пускают сумасшедших за границу? — с яростью сказала она. — Ну что?! Вы что-нибудь выяснили?!

— Да, — ответил он непроницаемо-спокойно. Было трудно понять, волнуют ли его хоть как-то Катины выкрики. — Вам надо пойти со мной, немедленно. Все сделаем за пять минут. Оказался на месте один человек… Тут все решает личное знакомство.

А через два часа Катя уже снова была в своем номере. И опять одна. Ричард все уладил, Катя сунула взятку, и аренда на пять лет была оформлена. Условия ставились следующие: легко ликвидируемое строительство, неприкосновенность ландшафта и недр острова и ежегодный отчет перед правительством. Ричард объяснил Кате, что это значит:

— Каждый год они будут выделять команду чиновников, которые должны осмотреть остров и решить, не причинили ли вы ему вреда. Осмотр вполне можно заменить ужином в «Хилтоне» и раздачей подарков. Подарки — в зависимости от занимаемого положения этих чиновников. В общем, простая формальность в местном духе… Соблюдайте ее и эти условия — и все будет в порядке. Я пойду. Вы когда уезжаете?

— Завтра, — ответила ему Катя. — Мы еще увидимся?

— А стоит? — спросил Ричард. Его лицо на миг перестало быть непроницаемым. — Вы этого хотите?

Катя тогда ничего не смогла ему ответить. Она хотела только одного: чтобы кто-то мог защитить ее от безумного молодого человека, угрожавшего ей смертью. Но никого, кроме Ричарда, она здесь не знала. И ей было страшно. Ричард обещал позвонить ей вечером. А до тех пор Катя решила никуда не выходить из номера и никому не открывать. У нее было сильное подозрение, что этот тип живет в той же гостинице, что и она.

Она валялась на постели с каким-то старым журналом, который обнаружился в ее чемодане (значит, взяла она что-то почитать!), и листала его. Напитками она была обеспечена, есть ей не хотелось, и она вполне могла бы продержаться в номере дня два… Она молила Бога, чтобы никто не постучал к ней. Билет она решила поехать покупать вместе с Ричардом.

Но ее надежды оказались напрасны. В дверь постучали. Катя испуганно повернула голову и села на постели. Прислушалась, стук повторился.

— Катя! — раздался в коридоре приглушенный голос. Она не поверила своим ушам, спрыгнула с постели и подкралась поближе.

— Катя! — повторил голос. — Открой! Ты же там! Я тебя прошу!

— Кто это? — Голос у нее срывался от волнения.

— Да я. Я, Катя, открой! Ты что, меня боишься? Открой, я тебе все объясню! Я тебя прошу!

Катя отперла дверь. В комнату ввалился Дима. Она вскрикнула, когда увидела его, и отступила от двери. Он же стоял там, где был, и держал руку на дверном косяке. Вид у него был странный: растрепанные волосы, щетина на щеках, безумные глаза. Катя жестом показала ему, чтобы он закрыл дверь. Он покорно подчинился и сделал несколько шагов вперед.

— Это ты… — Она снова отошла и опустилась на постель. — Не ожидала…

— Да? — пробормотал он. — Почему ты меня боишься? Почему убегаешь от меня? Катя… Я не заслужил! Не надо!

Внезапно он бросился к ней, упал на колени и крепко обхватил ее ноги. Он заплакал. Катя смотрела на него и только качала головой:

— Я не ожидала, что ты приедешь…

— Катя! — Он поднял к ней лицо, залитое слезами. — Умоляю тебя, скажи мне что-нибудь!

— Да что мне тебе сказать… Не знаю…

— Тебе совсем нечего мне сказать?! О, я понимаю. Я все понимаю! Но ты должна меня понять.

— Я не понимаю тебя… Зачем ты приехал? Ты же не собирался?

— Зачем я приехал? — бессмысленно повторил он. — Ты смеешься надо мной? Я боялся тебя потерять и вот приехал… Я не мог допустить, чтобы ты… Катя! Скажи мне, наконец!

— Да что тебе сказать?! Что?!

— Что-то изменилось? — Он спросил это так странно и так смотрел при этом на нее, что она совсем растерялась. Ей даже пришло в голову, что он каким-то образом узнал про ее интрижку с Ричардом. Но это было невозможно. «Если только Ричард никому не раззвонил, — подумала она. — И если до него не дошли какие-то слухи. Но я не думаю… Черт знает что! Почему он тут?!»

Она собралась с мыслями и ответила:

— Ничего не изменилось. Если не считать того, что я взяла в аренду остров. Замечательный остров.

— Да? — дико переспросил он. — Но… Это что — все?!

— Нет, не все… Кроме того, меня тут преследует один тип.

— Кто?

— Я его первый раз вижу… Какой-то подозрительный парень… Все время твердит, что убьет меня. Представь себе, я его видела в Москве!

— Где в Москве? — Слезы моментально высохли у Димы на глазах, он вцепился в Катю и расспрашивал ее очень быстро и оживленно. — Где?

— Рядом с твоим домом. Он нес какую-то ересь, ничего нельзя было понять. Одно я только поняла: он почему-то думает, что я должна умереть, что надеяться мне не на что и что я за что-то расплачусь и о чем-то пожалею…

— Как его зовут?

— Он не представился. Отказался назвать свое имя. Дима, я его боюсь! Я потому тут и сижу взаперти… Понимаешь, он сказал, что из Индонезии мне не уехать. Что я тут погибну.

— А как он выглядит? — Дима поднялся с пола и сел рядом с Катей на постель. Он обнял ее за плечи и тревожно вглядывался в ее лицо. — Какой он из себя?

— Ну, не слишком приятная внешность… Такой высокий, бледный, очень худой. Брюнет, подстрижен почти под ноль. Глаза голубые, самые обычные, очень навязчивый. Одет в джинсы, майку. Словом, ничего замечательного. И почему он ко мне привязался?! Псих какой-то…

— Он тебе больше ничего не говорил?

— Слава Богу, ничего, — вздохнула Катя. — Если бы он что-нибудь еще мне говорил, я бы его убила на месте… Он такой наглый…

— Где он живет?

— Откуда мне знать? Наверное, здесь… Во всяком случае, он сегодня утром был в здешнем баре… Там-то он и пристал ко мне, паршивец… Дима, я прошу тебя, не оставляй меня тут одну! И давай скорей уедем! Я все уже сделала! Остров просто классный!

— Да, да… — Дима о чем-то задумался, а потом резко встал. — Оставайся тут. Я попробую узнать, кто он такой. Будут стучать — не отпирай. И не слушай, что тебе будут говорить.

— Куда ты пошел! — вскричала Катя. — Он же псих! Самый настоящий! Не связывайся!

Дима только махнул ей рукой и хлопнул дверью. Катя подскочила к ней и повернула ключ. Снова забралась на постель, но на этот раз устроилась поудобнее. Странное появление Димы ее поразило, но все же немного и успокоило. Она теперь была уверена, что одна в беде не останется. Она лежала на постели, пытаясь понять, почему Дима так неожиданно примчался за ней — да еще куда! На край света! И что его так взволновало, почему он просил прощения, был так испуган? Ведь он был испуган, в этом она была уверена… А потом его испуг вдруг прошел без следа, и он снова обрел уверенность в себе… Обрел и умчался… Это было выше ее понимания, но она дала себе слово, что расспросит Диму обо всем. Сегодня же! Как только он вернется! Они сразу уедут отсюда! С нее хватит!

Зазвонил телефон. Катя вскочила и сняла трубку. Она почему-то думала, что это звонит Дима, но услышала голос Ричарда.

— А, это вы! — довольно невежливо произнесла она. — Вы внизу?

— Да. И ваш преследователь тоже. И он теперь не один.

— Боже мой! Кто там еще?

— С ним какой-то странный человек… Очень странный. Они о чем-то говорят. Так, кажется, это не понравилось вашему знакомому…

— Которому? — Катя совсем запуталась. Она понимала, что Ричард случайно стал свидетелем встречи Димы и незнакомца. Она бы дорого дала, чтобы тоже на это посмотреть. И еще дороже она дала бы, чтобы увидеть, как Дима говорил с Ричардом, если бы узнал о приключении на островке… Но эту мысль она прогнала и спросила: — А что они теперь делают?

— Уходят, — честно ответил Ричард.

— Вместе?!

— Нет, вроде по очереди… Сперва идет тот парень, который к вам приставал. О, он очень спешит! Почти бежит. А за ним двигается другой. Он тоже спешит…

Внезапно Кате пришла в голову одна идея. Она быстро сказала:

— Ричард, окажите мне одну услугу, последнюю!

— К вашим услугам. Что надо делать?

— Выйдите вслед за ними и посмотрите, куда они пойдут. Ваша машина здесь? Да? Тогда я сейчас тоже выйду. Я хотела бы посмотреть продолжение.

— Хорошо, — сказал Ричард. — Я согласен. Выхожу за ними. Но вы поторопитесь! Они тоже торопятся!

Катя бросила трубку и пулей вылетела из номера. К счастью, она была одета вполне для улицы — на ней был тот самый костюм, в котором они утром ходили по разным учреждениям. Ричарда в холле не было, но он обнаружился на улице, возле входа в отель.

— Скорее! — сказал он Кате и почти толкнул ее в машину. — Они сели в такси.

— Где они? — лихорадочно спросила Катя. — Далеко?

— Первый сел в такси, второй тоже взял такси и едет за ним… Вон, в конце улицы, огни… Они поворачивают, так…

Они быстро догнали последнюю машину, ту, в которой был Дима. Катя надеялась, что тот слишком увлечен своей погоней, чтобы заметить, что его тоже преследуют. Ричард вел свой джип великолепно, не хуже любого таксиста. Катя постоянно видела впереди те две машины. Наконец первая машина выкинула фортель — она резко свернула в какой-то проулок и помчалась там со скоростью совсем не городской. Такси Димы тоже прибавило ходу, прибавил и Ричард. Катя боялась, что их остановят и оштрафуют, но Ричард ее успокоил:

— Пока скорость дозволенная… И полиции нет. Если только они не поедут на проспект… Нет, он сворачивает к западу… Похоже, направляется в трущобы… Ну, там ему не скрыться. Там машин вообще нет.

Катя напряженно смотрела вперед. Внезапно она затаила дыхание — первое такси, едва различимое в конце длинного переулка, вдруг остановилось. Из него выскочил человек и бросился в какую-то открытую дверь. Катя его узнала. Это был тот парень. Такси, где сидел Дима, проехало чуть дальше, но тоже остановилось. Дима тоже выскочил и исчез в той же двери. Ричард, подъезжая к тому месту, вопросительно взглянул на Катю. Та — на него.

— Если хотите посмотреть продолжение, придется выйти, — сказал Ричард. — Но предупреждаю: там притон.

— Притон? — испуганно спросила Катя. — Что за притон?

— Публичный дом, — пояснил тот. — Или массажное заведение, как вам больше нравится. Итак? Вы идете?

— В публичный дом?

— Значит, должен пойти я? — Ричард посмотрел на Катю и покачал головой. — Хорошо. Вы мне нравитесь, я, кажется, уже успел вам это сказать?

— О да… — Катя немного смутилась под его испытующим взглядом.

— Ладно, я иду. — Ричард выскочил и захлопнул дверцу. Сделал Кате знак рукой — не выходить! И исчез в дверях, освещенных розовым и красным неоном.

Она ждала его почти полчаса. Это время показалось ей вечностью. В двери массажного салона (над дверями пульсировала огненная реклама — полураздетая девушка в национальном наряде, то красная, то зеленая) то и дело кто-то входил, кто-то из них выходил, но среди входящих и выходящих не было ни одного из троих мужчин, которые там исчезли. Потом из салона вышла девушка — почти голая, встала у порога и закурила. Она курила и смотрела на машину и на Катю, которую было прекрасно видно в окошко. Катя тоже посмотрела на нее, потом отвернулась и стала смотреть на дом напротив салона. Там тоже размещалось нечто подобное, но у порога толпились не девушки, а мужчины.

Вдруг что-то заставило ее обернуться. Она увидела, что из дверей салона выходит Дима. Он вышел, огляделся по сторонам и пошел вдоль тротуара по направлению к центру. Было незаметно, чтобы он очень спешил. Катя заволновалась. Ричарда все не было, и она уже боялась, что Дима приедет в гостиницу первым, когда тот показался и пошел к машине.

Ричард открыл дверцу, сел рядом и какое-то время молча смотрел прямо перед собой. Потом повернулся к Кате.

— Скверная история, — сказал он ей, почти не разжимая губ. — Сейчас тут будет полиция. Нам надо уезжать.

— Что случилось?!

Он не ответил на ее вопрос, пока они не оказались достаточно далеко от салона. Когда они выехали на проспект, ведущий к гостинице, Ричард сказал:

— Тот парень пропал, и как-то странно пропал… Он вошел в массажный кабинет и не вышел оттуда… Там есть задний выход… Но его никто не видел, а та девка, которая с ним была, отлучилась за шампанским, когда он пропал… Может быть, ничего страшного, но таких историй тут не любят…

— Как это парень пропал? — поразилась Катя. — Может быть, он просто убежал через заднюю дверь?

— Все может быть, — холодно ответил Ричард, думая о чем-то своем. — Все может быть… Не слушайте меня. Мне это не понравилось, вот и все…

— Ричард, а что делал тот человек, который ехал за ним?

— Он выпил чего-то и ушел.

— Он не нашел того парня?

— Я не знаю, — сдержанно ответил тот. — Какая разница? А вы знаете того человека?

— Нет, — неожиданно соврала Катя. — Первый раз вижу. По-моему, он русский… А что?

— Ничего. Я везу вас в отель.

Катю лихорадило. Эта гонка по узким улицам, этот подозрительный салон, исчезновение парня, Дима, приехавший в Индонезию неизвестно зачем… Она хотела было что-то сказать Ричарду, но передумала. «Чем он мне поможет? — спросила себя она. — Мы больше никогда не увидимся… И я соврала, что не знаю Диму. То есть сама отрезала себе всякий путь к отступлению… А куда отступать? И зачем? Надо возвращаться в Москву… И забыть весь этот дурдом! Когда-нибудь все это кончится или нет?»

Около отеля они простились, не выходя из машины. Ричард сказал:

— Я думал сначала, что вы согласитесь пообедать со мной где-нибудь… На прощанье. Но вижу теперь, что вам не до этого.

— Не до этого, — виновато подтвердила Катя. — И кроме того, мне надо быстренько вернуться в отель.

— Зачем? — спросил Ричард, и Катя закусила губу. Не могла же она сказать ему, что ее там ждет Дима…

И она снова соврала:

— Мне будут звонить из Москвы. Мой начальник.

— В конце концов, это не мое дело, так ведь? — спросил Ричард. — Ну, хорошо. Тогда давайте скажем друг другу «прощай».

— Прощайте. — Катя протянула ему руку, чтобы он ее пожал, но Ричард внезапно обхватил ее за плечи, притянул к себе и поцеловал. Она не сопротивлялась, но и не отвечала на этот поцелуй. Он отстранился и тихо спросил:

— Это лишнее?

Катя ничего не ответила, улыбнулась и снова сказала:

— Прощайте!

Открыла дверцу, вышла из машины и, не оглядываясь, вошла в отель. Поднялась к себе, открыла дверь своего номера. Димы там не было, да и быть не могло — ведь у него не было ключей… Но ей почему-то казалось, что он будет ждать ее здесь. Она присела на постель, достала зеркальце, стерла с губ помаду, размазанную Ричардом, и нанесла ее заново.

Дима не появился и через полчаса. Это начинало ее беспокоить. За это время она успела переодеться, причесаться, понервничать и передумать кучу всяких ужасов. «Что с ним могло случиться? — спрашивала она себя. — Неужели что-то все-таки случилось?.. Может быть, он опять встретился с тем пропавшим парнем и на этот раз все кончилось не так просто, как было на моих глазах?!»

Наконец она решила не ждать его, а просто спуститься вниз и поесть — благо время шло к ужину. Или ужин уже кончился? Она потрясла свои часы — они остановились. С досадой бросила их на постель, взяла деньги и спустилась в бар — хоть кофе напиться. Первым человеком, который бросился ей там в глаза, был Дима. Он преспокойно сидел за стойкой и пил какой-то оранжевый коктейль. Катя примостилась рядом и прошипела ему на ухо:

— Ты мог и зайти ко мне наверх, предупредить, что вернулся. Я волновалась, если хочешь знать!

— И зря, — спокойно ответил он. Катя поражалась переменам, происходившим с ним в этот вечер. Теперь лицо у него было совершенно блаженное, умиротворенное, как будто он хорошо покушал, принял ванну и теперь смотрит телевизор.

— Что значит — зря?! — переспросила Катя. — Ты нашел того парня?

— Парня? Ах да… Нашел.

— Ты с ним поговорил? — напряженно спрашивала она. — Он тебе сказал, зачем преследовал меня?

— Ничего он мне не сказал. Но у меня возникла одна мысль… Это касается лично тебя.

— Что за мысль?

Бармен, неплохо понимавший на всех языках мира, в том числе и на русском, спросил Катю, что она закажет. Дима по своему усмотрению заказал ей коктейль, кофе и пару сладких булочек и снова спокойно заговорил, понизив голос:

— Видишь, какое дело… По-моему, этот парень был не так прост… Во-первых, он сумасшедший. Во-вторых, он откуда-то все про тебя знает. В-третьих, он тебе угрожал. В-четвертых, от меня он скрылся… Значит, боится меня, а тебя нет… И какого черта он приехал сюда за тобой, если ты видела его в Москве и он приставал к тебе с теми же глупостями?!

— Ну? Это все я и сама знаю! — нервно сказала Катя. — Какая у тебя была мысль?

— А такая, что, возможно, арестовали не того, кого нужно, — ответил Дима.

Катя смотрела на него широко распахнутыми глазами, а потом шумно вздохнула и зашептала:

— Ты так считаешь?! Это не Шорох?! Но почему тогда этот парень… Откуда он меня знает?

— Я и сам хотел бы это выяснить. Но он скользкий как угорь, — ответил Дима. — Ничего толком не ответил, выдал только старую программу — ну, про тебя… Что ты за что-то должна ответить, расплатиться… И умотал куда-то, только его и видели…

— Но трусики?! У Шороха же нашли трусики?!

— А Шорох мог быть просто сообщником, — ответил Дима. — Ты представляешь себе нашего Шороха, который кого-то душит?! Еще насилует — туда-сюда, можно понять, но убивает! А этот?! Он тебе понравился?!

— Совершенно уголовный вид, и вообще он мне не мог понравиться, — с ходу ответила Катя. — Потому что он мне угрожал. Значит, ты считаешь, главный убийца на свободе?! Здесь?! И он меня преследует?! Значит, он все же решил от меня избавиться…

Все в ней похолодело, когда она поняла, что история не кончена… Дима говорил все так же спокойно:

— Пока ты со мной, тебе ничто не грозит. Он меня хорошо запомнил, и хотя он и псих, но смог понять, что приставать к тебе не стоит…

— Господи, но что я ему сделала?! И почему он хочет, чтобы я за что-то расплатилась?! За что?! Я никогда и никому не причиняла такого зла, чтобы меня захотели убить… И знаешь, что самое странное? Я его тоже знаю!

— Как?! — воскликнул Дима, наконец оторвавшись от бокала с коктейлем. — Ты его знаешь?! Ну-ка, рассказывай! Он показался тебе знакомым?

— Вроде бы да… — неуверенно ответила Катя. — Лицо и глаза… Но когда и где я его видела? У меня такое чувство, что это было очень, очень давно, если вообще было… Но память на лица у меня прекрасная, и раз мне так кажется, значит, правда, что-то было… Если я пойму, почему он мне кажется знакомым, мне многое станет ясно. Ну хотя бы какой-то проблеск появится…

— А ты не можешь вспомнить? — встревоженно спросил ее Дима.

— В том-то и дело, что нет… Ну да ладно. Ты со мной, и я ничего не боюсь.

— Спасибо… — пробурчал он. — Не зря я, значит, приехал…

— Кстати! — Она оживилась и еще ближе придвинулась к нему. — Почему ты приехал? Ты мне так и не объяснил. Ты выглядел таким встревоженным. Я даже испугалась, не случилось ли что в Москве!

— Ничего не случилось. Но я что-то почувствовал… И знаешь… Глупая мысль, но мне вдруг подумалось, что ты меня перестала любить…

— Почему? — Катя чуть не рассмеялась — такой мальчишеский, обиженный был у него вид. — Какой ты странный! Я разве дала тебе повод так думать? Это скорее ты меня удивил перед отъездом…

— Как удивил?

— А твоя реакция на книгу? Можно было подумать, что ты увидел у меня в руках радий, или бациллу чумы, или еще что… Что это было?

— Да ничего… Я был не в себе. Не хотелось с тобой расставаться, вот и выкидывал всякие штуки. А как тебе книга? Ты ее прочла?

— Не до конца, — вздохнула она. — У меня ее забрал мужик в самолете, мой сосед. Взял почитать, а я забыла взять ее обратно, так и пропала книга.

— Ну и все равно — как? Она тебе понравилась?

— Да, очень интересно. Ты бы тоже почитал, когда будет случай… Ну, Бог с ней, с книгой… Ты сам тогда сделался как сумасшедший, вы все словно как с ума сошли…

— Все? А кто еще?

— Да Ольга.

Катя сказала это машинально. Она вовсе забыла, что Дима ничего не знает про ее визит к школьной подруге. И теперь, увидев его реакцию — глаза у него расширились, стали излишне внимательными, — она поняла, что придется говорить правду. Или часть правды.

— Да, я навестила Олю Уфимцеву, ту самую девочку, которую ты почти не помнишь. Мне дал ее адрес следователь. Я его просила узнать… Я и тебя спрашивала, помнишь?

Он кивнул. Она виновато продолжала:

— Я выкроила часок и заглянула к ней. Я тебе ничего не сказала, просто забыла… И знаешь, у нее была такая же книга, только другое издание. Более старая. И она, когда увидела, что я держу эту книгу в руках, вырвала ее у меня и швырнула об стенку! Словно взбесилась, хотя до этого мы разговаривали нормально. Вот и все. Поэтому ты меня тоже удивил, даже еще больше… Дело в книге? Или во мне? Я уже сама не знаю.

— Интересно… — протянул Дима. — И что же она, эта Оля… Сильно изменилась? Живет в Москве? Замужем?

— Все разы попал в яблочко, — подтвердила Катя. — И еще она стала очень нервная. И недовольна своей жизнью. Работает бухгалтером, живет в районе новостроек в Бибирево. Чуть не вышвырнула меня из квартиры…

— Постой, что ты мне говорила про алфавитный порядок, в котором убивают? — вдруг спросил Дима. — Как ее фамилия?

— Уфимцева. А теперь, по мужу, — Логиновская. А что? Ты думаешь, он все же убийца… — Катя снова вспомнила про парня. — Значит, она следующая? Да? Почему же он так долго оставлял нас в покое? Почему мы еще живы, хотя он шел по алфавиту? Прямо фантастика…

— Может быть, он затаился и боялся что-то предпринимать, — хмуро заметил Дима. — На твоем месте я бы опять навестил эту твою Олю, когда мы приедем в Москву. С ней может что-то случиться…

— Я обязательно все расскажу следователю! — подумала Катя вслух.

Но Дима запротестовал:

— Ты что?! Они уже посадили Шороха, какое им дело до твоих подозрений?! Надо сперва самим убедиться, что это он.

— Ну да, — иронически сказала Катя. — Сперва он убьет Олю, а потом уж нам нужно будет пошевелиться!

— Если мы пошевелимся и сообщим все Оле, он ее не убьет, — возразил Дима. — И хватит об этом! Мы едем в Москву!

— В Москву, в Москву, — мрачно повторила Катя. — Знаешь, мне тут даже понравилось… Хотя тебя тут не было. А был этот псих.

— А может быть, тебе тут понравилось именно потому, что меня тут не было? — заметил Дима. — Это шутка. Идем спать.

Они поднялись наверх, в ее номер, и Дима сразу раздел ее и уложил в постель. Катя придвинулась к нему поближе и обняла его:

— Я скучала.

— Ты загорела… — Он с какой-то ревнивой нежностью осматривал ее золотистую грудь, впалый бархатный живот, длинные ноги… — Где загорала? На островах? Одна? С Ричардом?

— Ах, перестань. — Катя уткнулась носом в его плечо. — Как кавалер он был совсем неинтересен…

— Катька…

Он тяжело задышал, прижался к ней сильнее, почти сделав ей больно, его колено уже просовывалось между ее ног. Катя немного отстранилась, чтобы дать ему свободу действий, но Дима вдруг отпустил ее и лег на спину. В комнате было темно, она освещалась только светом, проникавшим из двери ванной. Свет забыла потушить Катя. Она приподнялась на локте и внимательно посмотрела на Диму.

— Что-то не так? — тихо спросила она.

— Прости меня, я что-то устал… — послышался его голос. Он говорил словно с того света. — Весь разбит… Нелегко мне далась эта гонка…

— Гонка? — Она погладила его грудь, убрала руку. — Спи. Ведь мы улетаем завтра?

— Завтра… завтра мы улетаем… — пробормотал он сквозь сон. — И ты сама увидишь… Сама увидишь…

Она с удивлением увидела, что он уснул — сразу, тут же. Осторожно придвинулась ближе к стене, чтобы не задеть его. Закрыла глаза. Вдруг Дима резко вздрогнул, его рука толкнула ее в бок. Она подняла голову и увидела, что губы его шевелятся… Мало-помалу это шевеление стало озвучиваться, появились слова:

— Как ты сюда попал… Это ты… Заткнись, замолчи… Поздно… Тебе не удастся… Поздно! Поздно!

Это слово он повторил несколько раз, со все нарастающей угрозой, а потом громко вскрикнул и тут же открыл глаза. Катя провела пальцами по его лбу. Лоб был влажный.

— Я долго спал? — прошептал Дима.

— Минуту, не больше. Тебе снился кошмар.

— Кошмар, да, кошмар… Дай попить…

Катя принесла ему из холодильника бутылочку тоника, он выпил ее почти всю и снова откинулся на подушку. Дыхание его стало ровным. Он уснул и больше не просыпался.

Глава 18

Как только они вошли в квартиру Димы и поставили на пол чемоданы, он схватил Катю за руку и потащил к телефону.

— Звони! — приказал он. — Звони Ольге!

— Постой… — Она растерянно отняла у него руку. — Что же мне ей сказать?

— Скажи, что вам надо встретиться. Назначь встречу. И не говори, что звонишь от меня, и про парня ничего не говори. Просто назначь встречу.

— Как мне ей объяснить, зачем надо встретиться? — все еще сопротивлялась она. — Знаешь ли, она не слишком была рада меня видеть в прошлый раз… Может отказаться!

— Не откажется! — уверенно сказал Дима. — Все, я набираю номер. Какой номер?

Катя назвала номер телефона, и Дима его набрал. Прослушал гудки и сунул трубку Кате.

— Алло! — быстро сказала она. Ей откликнулся мужской голос. — Позовите, пожалуйста, Олю.

— А кто ее спрашивает?

— Ее подруга. — Катя вслушивалась и чувствовала, что мужчина говорит как-то очень напряженно. — Я у нее была недавно, и нам надо встретиться… Можно ее позвать?

— Ольги нет, — ответил мужчина. — Как ваше имя?

— Катя. — Она сделала большие глаза, глядя на Диму. Тот тоже сделал большие глаза и показал рукой: «Расспрашивай!»

— Катя? — ответил мужчина. — Я не знаю такой среди ее подруг.

— Я ее старая школьная подруга, вы меня не знаете. Но она-то меня знает! А когда ей можно будет позвонить?

— Ольга пропала, — сказал мужчина. — Я ее муж. Ольга пропала два дня назад. Я сам не знаю, где она.

— Боже мой… — пробормотала Катя. — Какой кошмар. Ведь с ней могло что-то случиться…

— Могло, — угрюмо ответил ей мужчина. — А вы не знаете, к кому она могла поехать?

— Как это — к кому? — удивилась Катя. — Разве она должна была к кому-то поехать?

— Не знаю! — в сердцах ответил он. — Я обзвонил всех ее знакомых, в Москве и не в Москве… В Москве у нее вообще мало друзей. Вы знаете сами, мы недавно приехали! И никто ничего о ней не слышал.

— А… В милицию вы заявили?

— Пока нет. Я все-таки думаю, что с ней ничего не случилось.

Катя не нашлась, что ему ответить. Она-то сильно подозревала, что с Олей что-то случилось… Но как сказать об этом ее мужу? Тем более что он сам не слишком-то расположен к откровенности. Она извинилась, сказала, что позвонит еще — вдруг Оля вернется, — и повесила трубку.

— Ну, доигрались мы! — зло сказала она Диме. — Она пропала!

— Как — пропала?!

— Так! Два дня назад! Нет, я не переживу. «У», ты понимаешь, «У»! Он дошел до буквы «У»! Уфимцева! А следующей будет буква «Ф»! Фомина! И мне конец! И я пропаду точно так же, и никто не будет знать… До каких пор это будет продолжаться!

Как ни зла она была, но все же заметила, что Дима сильно побледнел. Он сказал:

— Погоди ее хоронить. Все могло случиться. С мужем у нее отношения были нормальные?

— Что?! Да откуда мне знать! — Но Катя попыталась взять себя в руки и припомнить свой разговор с Олей. — Кажется, из того, что она мне сказала, следовало, что муж ее любит больше, чем она его… Во всяком случае, безумной любви с ее стороны не было. Но это не повод, чтобы так исчезнуть!

— Прекрати истерику! — резко заметил он. — Ты же умная женщина, не сходи с ума… Мало ли почему она могла уйти. Могло быть сто причин. Поссорились, черт их знает, или хахаль завелся… Он заявил в милицию?

— Нет.

— Вот видишь! Значит, что-то предчувствует, знает, почему она могла уйти… Ну а если там сугубо личные причины — тогда что? Так он тебе и сказал, что у них там вышло в постели и почему она ушла. И в милицию не заявил — это ведь тоже доказательство?

— Да ничего я не знаю… — простонала Катя. — Знаю только, что маньяк на свободе… Я сейчас сама позвоню в милицию!

— Не делай глупостей! — Дима отнял у нее трубку и положил на рычаг. — У милиции своих дел хватит. У них есть Шорох, а у нас — никого. Ты даже не знаешь имени того парня.

— Зато я знаю, что он хотел меня убить! И что убиты уже три мои подруги, а четвертая — пропала!

— Эта четвертая не имеет к вам никакого отношения, — заметил Дима. — Жила отдельно, вы не встречались. Пропасть могла по своим собственным причинам. Постой так паниковать! Надо немного потерпеть…

Однако в то время как он уговаривал Катю сохранять спокойствие, сам он был вовсе не спокоен. Глаза блестели, руки подрагивали, вид был нервный и сильно возбужденный. Он полез в шкафчик, достал бутылку коньяку, плеснул себе, налил Кате:

— Выпей и успокойся…

Катя выпила, но не успокоилась. Напротив, заметила ему:

— Ты же сам сходишь с ума, я же тебя знаю! Ну признайся хоть мне, что сходишь с ума! Ты ведь прекрасно понял, что значит это исчезновение! Скоро найдут ее труп! И каков ты будешь после этого! А что ты скажешь, если найдут и мой?!

— Твой не найдут, — ответил он, глядя на свой опустевший стакан.

— Да почему ты так уверен! — закричала она и вцепилась ему в рубашку. — Отвечай! Почему ты так уверен!

Он с трудом оторвал от себя ее руки, подхватил Катю и перетащил ее в комнату. Уложил на диван, она тут же сделала попытку соскочить с него.

— Спокойно! — уговаривал ее Дима. — Да полежи ты смирно! Тебе ничего не грозит!

— Мерзавец! — визжала она. Краем сознания она понимала, что у нее начинается самая настоящая истерика, но остановиться не могла, не находила сил. — Подлец! Почему ты молчишь! Почему ты так уверен?! Говори!

Дима отпустил ее, пошел в прихожую, втащил в комнату чемоданы, раскрыл тот, что принадлежал Кате, и вытащил из кучи смятого тряпья видеокамеру и несколько кассет. Включил видеомагнитофон, вставил кассету, и несколько мгновений спустя на экране появился остров. Дима уселся спиной к Кате, и она видела только его затылок из-за спинки кресла. Как ни странно, такое его поведение успокоило ее больше, чем стакан воды или пощечина. Она замолчала и тоже стала смотреть на экран. Остров покачивался (это камера качалась на плече у Кати). Потом он приблизился, разросся. Над островом тянулась гряда облаков. На берегу бились пальмы — синеватые и черные. Судя по освещению, только что кончился закат, или он еще догорал… Катя сразу вспомнила, что это был за остров. Один из первых островов, который она осмотрела. На нем не было питьевой воды, и расположен он был слишком близко к обитаемым островам. Но сам он был прекрасен. Катя смотрела на него и думала: «Странно, что на экране он выглядит несколько зловеще… Или это настроение у меня такое, что мне все видится таким мрачным? На самом деле он был вовсе не мрачный. Тихий, славный, загадочный… Почему я не могла остаться там…»

Дима быстро просмотрел кассету до конца и наконец обернулся к Кате.

— А где то, что ты выбрала? — спросил он. Катя встала и нашла нужную кассету. Теперь на экране возникли рыбы, мелькающие в прозрачной воде. Потом мелькнул Ричард — он доставал папку с бумагами. Потом — общий вид острова. Дима нажал на «стоп», перекрутил кассету обратно, и на экране снова появился Ричард. Катя поморщилась.

— Больше не на что смотреть? — спросила она. — Ты бы лучше на остров посмотрел. Чудесное место. Родник, огромные цветы, лианы, пляжи, вулкан… Да ты смотри!

Но Дима все еще смотрел на Ричарда.

— Где-то я его видел… — задумчиво произнес он. — Не скажешь — где?

— Господи, где бы тебе его видеть? — удивилась она. — Ты же его видел раньше, еще в Москве! Сам мне рассказывал!

— Нет, это было там, в Джакарте… — возразил Дима. — Очень-очень знакомое лицо… Кроме того, он немного изменился со времен нашей встречи в Москве… Нет, я его видел где-то…

Катя прикусила губу. Она-то знала, где Дима видел Ричарда, — в отеле, когда тот звонил Кате и «вел репортаж» с места событий… И еще — в притоне. Она только пожала плечами и пошла на кухню — заваривать кофе. Дима еще какое-то время смотрел на экран, потом выключил его, тоже встал и пошел следом за ней.

— У Оли есть номер твоего телефона? — спросил он.

— Нет. — Катя возилась с кофеваркой. — У нее вообще нет моих координат.

— Скверно… Значит, она тебе позвонить не может?

— Исключено.

— Да уж… Тогда позвони сейчас ее мужу и оставь наш телефон. Пусть она позвонит тебе, если объявится.

— Если объявится… — горько повторила Катя. — А если она уже мертва?

— А если нет?! Ну, давай, не теряй времени! Звони!

Катя снова набрала номер Оли. На этот раз ей вообще никто не ответил. Она подождала немного, потом положила трубку.

— Ну, вот… — вздохнула она. — Теперь и муж тоже пропал! Кому теперь звонить? Что делать?

На этот вопрос Дима ответить не мог. И видимо, это его серьезно волновало. Он бродил по квартире сам не свой, отказался от ужина и в конце концов прилег отдохнуть в своем кабинете на диване. Звал с собой Катю, но она не пошла. Уснуть ей все равно не удалось бы. Она сидела на кухне рядом с телефоном и в тоске смотрела на него.

Телефон зазвонил только поздно вечером. Она схватила трубку и услышала женский голос.

— Мне Катю, — сказал голос.

— Это я, — напряженно ответила она. — С кем я говорю?

— Это Ольга, — ответили ей. — Катя, ты одна?

— Почти.

— Это как?

— Дима спит. Слушай, Оля, мне столько нужно тебе сказать! Откуда ты звонишь?!

— Не важно: — Оля помялась и вдруг быстро проговорила: — Ты можешь приехать сейчас, прямо сейчас, в центр?

— О Боже… Куда — в центр?

— Я тебе расскажу, только ответь — можешь или нет?

— Могу. — Катя понизила голос: ей показалось, что в кабинете Димы что-то зашуршало. — Оля, ты ушла из дому?

— Я все, все тебе расскажу. Слушай, я буду ждать тебя возле ночного кабака на Большой Грузинской. Я буду в машине. Это белый «Москвич». Подходи и садись в машину. И не говори ему, куда ты поехала. Вообще, постарайся уйти незаметно!

— Хорошо… Да он спит, ничего не слышит. Я приеду, тут не очень далеко… А кстати, как ты узнала мой номер телефона?

— Я его всегда знала, — ответила Оля. — Катя, приезжай быстрей! Я жду!

Катя положила трубку. В тот же миг в коридоре показался Дима. Встрепанный, сонный, он хлопал ресницами и подозрительно смотрел на Катю. Та приняла невинный вид.

— Кто звонил? — спросил Дима, оглядев ее как следует.

— Мама, — ответила она. — Ей плохо. Мне нужно туда ехать. Срочно.

— Я тебя отвезу, — вызвался он. — Заодно познакомимся.

— Не надо, ей может стать еще хуже… Она застенчива и не любит чужих людей. Спи спокойно. Я тебе позвоню от мамы.

— Да я могу и у подъезда, в машине подождать, — возразил он. — Делов-то!

— Я тебе говорю: не надо никуда ехать! — резко сказала Катя. — Оставайся здесь!

Дима молча следил за тем, как Катя переодевалась. Она влезла в джинсы, накинула плащ, взяла зонтик — на улице шел дождь. Больше он не сделал ни одной попытки остановить ее. Она выскочила из квартиры и на Сретенке поймала машину.

Белый «Москвич» был виден издалека. Он стоял возле освещенного входа какого-то ночного ресторана. Катя вышла, сунула водителю деньги и побежала к машине. Оля открыла ей дверцу.

— Забирайся, — скомандовала она. — За тобой никто не следит?

— Да что ты. — Катя оглянулась. — Кому за мной следить?!

— Узнаешь кому… — пробормотала Оля и тоже оглянулась. — Ну, вроде никого… Давай отъедем отсюда и поговорим.

Они отъехали недалеко — Оля затормозила возле дворика, за решеткой которого виднелся маленький садик и детская площадка. Там она велела Кате вылезать. Сама накинула дождевик из розового пластика — ультрамодную вещицу, вылезла следом и заперла машину. Направилась прямо во дворик. Катя шла за ней. Она думала сперва, что Оля поведет ее в дом, но та углубилась в заросли сирени и вывела ее к разваленной беседке. Собственно, от беседки сохранилась только протекающая крыша, да половина лавочки, да еще кусок перил… На эту-то половину лавочки Оля уселась и пригласила Катю сесть рядом:

— Вот теперь мы в безопасности. Я все тебе расскажу. Сперва скажи мне только — ты так ни о чем и не догадалась?

— О чем я должна была догадаться?! — воскликнула Катя. — Слушай, я тебе тоже кое-что скажу! За тобой может быть слежка! Тебя хотят убить!

— Это я знаю… — Оля нервно оглядывалась по сторонам. Но дворик был совершенно пуст. Только дождь, кусты сирени, она и Катя. — А кто меня должен убить — ты знаешь?

— Да. Я его видела. Это маньяк. Все думают, что это наш учитель, но это не он! Или учитель был только сообщником…

— Учитель никем не был.

— Что?! — Катя схватила Олю за руку. Рука была ледяная и мокрая. — Откуда ты знаешь?

— Я, к сожалению, знаю все, только рассказать никому не могу… Учитель никого не убивал. Убивал совсем другой человек… Но тот ли это, на кого ты думаешь? Кто он?

— Да в Индонезии… Я была в Индонезии, и там меня преследовал один парень. Он говорил, что меня убьют. Он…

— Значит, он тебя нашел?

— Нашел, конечно, даже жил со мной рядом, в одном отеле. А ты откуда знаешь про него?

— Я его вообще знаю. Так что же этот парень?

— А ничего… Он пропал. Исчез в каком-то притоне! Дима пытался его выследить, но он от него ускользнул.

— Слава Богу! — воскликнула Оля. — Но почему же он мне не позвонил?! Значит, с ним ничего не случилось?! Скажи, ты сама при этом была?

— Знаешь, мне твои речи непонятны, — протянула Катя. — Ты радуешься, что наш убийца скрылся?!

— Да не убийца, не убийца он, Боже мой! — Оля сжала в кулаках свои разметавшиеся длинные волосы. Подергала их, словно не находя слов, отпустила и сложила руки на коленях. — Он хотел тебя спасти, ты ничего не поняла! Он тебя подозревал, что ты покрываешь убийцу, но он все же хотел тебя спасти! Потому что ты должна была погибнуть! Ничего ты не поняла! Где он пропал?! Как он пропал?! Скажи мне, ты видела, как это случилось?

— Ну, ты меня удивила… Нет, я ничего не видела, все передаю со слов Ричарда…

— Кто это такой?

— Один человек… Мы сотрудничали там, в Джакарте. Видишь ли, когда я поняла, что парень за мной следит, я все рассказала Диме, он туда приехал неизвестно почему… И Дима помчался за парнем. А Ричард помог мне проследить за ними обоими. Но в тот притон, где пропал тот парень, я не ходила. Туда ходил Ричард, и он сказал, что парень вошел в какой-то массажный кабинет со шлюхой и не вышел оттуда, вообще пропал. Там, правда, был еще один выход, но Ричард все же забеспокоился, он сказал — это ему не понравилось. И еще сказал, что скоро туда приедет полиция. Мы не стали ждать полиции и уехали. А Дима ушел оттуда еще раньше.

— А Дима видел этого парня в лицо? — взволнованно спросила Оля.

— Конечно. Я думаю, он его хорошо рассмотрел.

— Тогда все пропало… Какой он дурак! — Оля снова принялась дергать свои волосы. Катя даже испугалась, что та выдерет у себя изрядный клок. — Какой болван! Я ведь его предупреждала: не попадайся ему на глаза, иначе мы все погибнем… Ну, теперь он и меня вычислит.

— Да кто?! — взмолилась Катя. — О ком ты говоришь?!

— Ты еще не поняла?! О Диме!

Катя остолбенело смотрела на нее. А та повернулась к ней, придвинулась ближе, чтобы видеть в полутьме Катино лицо, и громко зашептала:

— Я пока не могу сказать, что это он… Но это он, только мне нужны были доказательства… Ужасно, но я не могу поймать его за руку! Алексей, ты говоришь, пропал? Я ждала его до условленного срока, потом ушла из дому. Иначе Дима мог меня найти и накрыть в собственной квартире. Мужу я ничего не сказала. Он до сих пор не знает, где я… А я нигде! Я и живу-то в таком месте, которое нигде не отмечено… Во всяком случае, никто не подумает, что там можно жить… Три дня не мылась. Я забрала машину у мужа. Без машины мне было бы трудно. Слушай, Катя, тебе тоже нельзя к нему возвращаться! Он знает, что ты уехала?

Катя по-прежнему не могла вымолвить ни слова. Она всматривалась в лицо и глаза Оли, но не видела в них ничего безумного. Усталое лицо, тревожные глаза. И в этих глазах — что там, в глубине? Жалость, страх, затаенное недоверие? Оля полезла в карман дождевика, достала сигареты, закурила, пряча огонь в ладони, огляделась по сторонам и продолжала:

— Теперь мне надо сказать тебе все, иначе ты мне не поверишь. С чего все началось? Боже мой, теперь не знаю… Началось все очень давно, с моей дружбы с Алешей… Нет, с вашей школы… Нет, сама не знаю… Мне кажется, что вся моя жизнь запуталась в этой истории… Одним словом, в первых числах мая, этого мая, я пошла в одну парикмахерскую делать маникюр… Когда я сидела за столиком, то обратила внимание на одну женщину… Эта женщина — парикмахер, стригла кого-то совсем рядом от меня. Я подумала, что эту женщину где-то видела… Кто-то из мастеров окликнул ее: «Ира!» И тут я ее узнала. Это была моя одноклассница, Ира Ардашева. Она тоже посматривала в мою сторону, наверное, тоже начинала меня узнавать… Мне захотелось поговорить с ней… У меня были на то причины. Я потом объясню. Когда маникюр был готов, я встала, подошла к Ире, назвала себя. Она, оказывается, сразу меня узнала. Я попросила ее, чтобы она уделила мне время — поговорить. У нее не было сменщицы, она работала полный день. Мы договорились на обеденный перерыв. Я дождалась ее рядом, в какой-то лагманной или шашлычной, где она всегда ела. И там я спросила ее о Диме. Я повторяю: у меня были причины спрашивать о нем. Ира мне рассказала, что из всего выпуска Дима устроился лучше всех. У него турфирма, он здорово зарабатывает, и ты у него работаешь. Знаешь, то, что ты у него работаешь, явилось для меня полной неожиданностью… И мне это не понравилось… Тогда-то я и стала тебя подозревать…

— О Боже мой, в чем?! — перебила ее Катя. — И вообще, о чем речь? В чем виноват Дима?

— Узнаешь сейчас… Но я с того самого момента думала, что ты все уже знаешь… Оказалось — ничего ты не знаешь, а потому и жива до сих пор… Но теперь он догадается… Я тебя спрашиваю: он знает, что ты ушла из дому?!

— Да, — ответила Катя. — Но я сказала, что поехала к больной матери.

— Он поверил?

— Не знаю… Ему это не понравилось, и он предлагал меня подвезти… Я отказалась, он обиделся…

— Но не поехал за тобой?

— Уверена, что нет… Он очень устал и уже спал, когда ты звонила.

— Это не показатель… — пробормотала Оля и продолжала: — Помнишь ли ты ту контрольную по французскому, последнюю в году?

— Не помню, — честно ответила Катя.

— А почему?

— Как — почему? Не помню, вот и все…

— А я тебе скажу, почему ты ее не помнишь. Ты на ней не была! И я тоже, — сказала Оля. — Вот об этой-то контрольной и зашла речь… Не с моей подачи, тут разговор повела Ира… Мне и в голову не могло бы прийти, как это связано со всем, что случилось после…

— А при чем тут контрольная, на которой мы не были? — спросила Катя. — У меня уже голова не работает! И почему Ира заговорила о ней?

— Потому что именно на этой контрольной Дима формировал свое жизненное кредо, — твердо сказала Оля. — Я вижу, что ты ничего не поняла. Я тебе все объясню. Слава Богу, я пока жива и могу что-то рассказать… А ты знаешь, почему мы одни остались живы?

— Ну, объясни мне, — несколько раздраженно сказала Катя. — Не из-за контрольной, надеюсь?

— Именно из-за нее! Потому мы еще живы, что не были на ней! Обе мы не были! Мы болели: и ты и я… А на контрольной произошло следующее…

Катя закрыла глаза и, слушая Олин голос, вновь увидела свой класс. Беленые стены, портреты французских писателей, шесть парт и тополь за окном. За партами — Дима, Ира, Лена, Лика. Всего четверо. Оли и Кати нет — они больны. Шороха тоже нет — он дал задание и вышел из класса. Это вполне в его манере — уйти на весь урок, дав всем переводить какой-то текст. Вот они все сидят и переводят. А переводят они отрывок из Жоржа Сименона. Из его романа «Грязь на снегу». Сименон очень популярен среди учителей французского. Тексты у него простые, слова встречаются распространенные… Все сидят со своими словарями и трудятся. Речь в тексте идет о том, как какой-то Франц вошел в какой-то дом, где жили старички, которые его воспитывали. Этот самый Франц специально пошел в этот самый дом, чтобы убить их и ограбить. Расчет у него таков: кто заподозрит его, Франца, который любил этих людей, как родителей? Тем более что его родная мать уделяла ему слишком мало времени… Итак, Франц приезжает в тот маленький городок, где живут эти старички, с шофером… Шофер ждет в машине, а Франц входит в дом, убивает старичков и крадет у них коллекцию часов. Скрывается. На этом и закончился текст.

Дима перевел его первый, и вот опять он сидит и вслух диктует всем продолжение. Девочки записывают. Наконец все написали контрольную и теперь сложили листки на стол Шороха, сидят и просто болтают — о том о сем… Дима осуждает Франца. «Он дурак, — говорит Дима. — Не знаю, о чем там дальше шла речь, но я уверен, что Франца поймали». Девочки интересуются — почему он так думает? Дима охотно объясняет. Франц правильно придумал, что пошел в дом к знакомым людям, чтобы их ограбить. Такой наглости никто не ожидал, и на него не подумают. Но вот что он сделал неправильно: во-первых, у него был свидетель — шофер. «Я уверен, что шофер его выдал! — сказал Дима. — Он был возмущен его поведением, хотя сам был подонок! А во-вторых… Во-вторых, Францу просто надо было подставить кого-то вместо себя!» Девочки требуют, чтобы он объяснил — как это можно подставить кого-то вместо себя! Дима на ходу сочиняет и объясняет: он, Дима, если бы он был на месте Франца, сперва навестил бы этот дом, где собрался что-то украсть, вместе с другом. А в друзья взял бы парня попроще, понаивней. Они с другом посидели бы там, а старик… Девочки поправляют Диму: в романе Сименона не старик, а старик и старушка. «Ну, все равно! — говорит Дима. — Старик со старушкой показали бы нам свою коллекцию. Причем они ее показывают всем, кто приходит в дом. Часы там, ордена или монеты… Потом, через некоторое время после нашего визита, кто-то убил бы их… То есть я! Но на меня бы никто не подумал, потому что все это и так доставалось мне согласно завещанию! Ну зачем мне красть то, что и так мне принадлежит?! Тем более и старика я люблю…» Девочки снова его поправляют: «Там не старик, а старик и старушка!» Дима машет рукой: «Один черт! Одним словом, украли то, что по завещанию доставалось мне… А я в стороне! У меня нет свидетелей, у меня хорошее алиби, и я оставил там, в квартире, улики против своего друга… Нашел бы что-нибудь характерное для него… Окурок там или какую-то бумажку… Стали бы подозревать моего приятеля и в конце концов его посадили бы! А сам я… Сам я украл бы тогда как раз то, что для других никакой ценности не представляло, о чем вообще никто не знал, потому что старик никому этого не показывал! А монеты и часы — для отвода глаз! Самое важное — отвести глаза с одного человека на другого, поменять мотив ограбления и убийства и украсть что-то для следствия, а что-то для себя… А коллекцию часов я бы подбросил тому парню! Хрен бы он отвертелся!»

Дима заканчивает свою блистательную речь. Девочки переглядываются, кто-то, кажется Лена Напалкова, возмущается — ей это кажется очень жестоким разговором. Лика весело спрашивает Диму: а что бы он сделал, обокрав квартиру и оставшись в тени? И Дима торжественно отвечает: «Когда я получу деньги, я открою свое дело, разбогатею, женюсь на самой красивой девушке в нашем классе и найду клад!» Все рассмеялись, и тем дело и кончилось. Вошел Шорох и собрал листки с переводом.

— Вот и все, что было сказано и сделано на той контрольной, где мы с тобой не были… — закончила Оля.

— Я вспомнила! — Катя открыла глаза и подняла голову. — Мы же с тобой вместе писали эту контрольную. Одни. После всех. И ты принесла роман Сименона, верно? Чтобы не мучиться с переводом? А Шорох дал нам другой текст, другого автора! Чтобы нам жизнь медом не казалась! Он ведь знал, что нам расскажут, какой был роман! И я видела у тебя этого Сименона! Того самого, который был у тебя в квартире!

— Да, книга пережила все эти годы. Всегда была со мной, — подтвердила Оля. — Сколько раз я могла ее забыть, потерять, выбросить, но все равно она была со мной. И вот, столько лет спустя, мне снова пришлось ее открыть. И то, что я там прочла… Но сейчас ты все узнаешь…

И Оля продолжила рассказ:

— Теперь надо рассказать про Алексея, про Алешу. Если он сейчас жив, у нас есть надежда. Если нет — все мои слова являются голым обвинением. У меня нет живого свидетеля. Кроме того, мне больше не на кого надеяться. Я надеюсь только на то, что он действительно убежал от Димы в том притоне, как ты говоришь. Я буду молиться, чтобы это было так. Ты Алексея видела. Я думаю, что он тебе не слишком понравился.

— Верно, — согласилась Катя. — Уж слишком он сумасшедший!

Оля снова схватила свои волосы и сжала темные густые пряди в кулаках. Похоже, это был ее обычный жест. Она слегка отвернулась, и Катя не видела ее лица.

— Знаешь, ты права. Теперь он очень изменился. Стал таким психованным, нервным, часто бросается на людей, не терпит никакой критики. Но ты мне поверишь, если я скажу, что десять лет назад он был просто замечательным парнем?

— Почему не поверить… — Катя осторожно пожала плечами, поплотнее запахнулась в плащ. Ноги у нее совершенно замерзли — было холодно и все еще шел дождь. Оле было лучше — у нее был капюшон, который можно было накинуть на голову, но она почему-то этого не делала. Время от времени с прогнившей крыши срывались капли и падали на ее склоненную голову. Но она даже не вздрагивала. Голос звучал ровно и спокойно:

— Мы с Алешей учились в одной школе, было много общего: ходили на плавание, оба мечтали быть спелеологами, оба читали одни книги… Дружба была очень старая, очень… Наверное, потому он никогда не видел во мне женщину… Да и времени у него на это не было. Семья была бедная, ему приходилось подрабатывать летом, да и вообще… Много было трудностей. Нас прозвали женихом и невестой, но на самом деле мы дружили, как могли бы дружить два парня или две девчонки… Совершенно без всякой любви. Но какая разница… Может быть, и вышло бы у нас что-то, но судьба распорядилась иначе. Я перешла в другую школу, потому что мы переехали в другой район. Стали реже видеться с Алешей. Я забросила бассейн, реже звонили друг другу. Но все равно не забывали друг о друге… Хоть раз в месяц, но виделись. Ходили в кино, рассказывали, у кого какое горе… У меня самым главным горем была ваша школа. Но я ничего не рассказывала Алеше. Кому охота рассказывать про свои унижения? У Алеши появился какой-то новый друг. Он мне часто рассказывал про него — они ходили в одну секцию по подводному плаванию… У этого друга был очень интересный дедушка. Прославленный спелеолог. Алеша рассказал мне как-то, что друг водил его к дедушке и тот показывал очень интересные коллекции минералов, кораллов и тому подобного… Это было сразу после выпуска. Потом… Потом Алешу отдали под следствие. Этот старик был задушен в своей квартире, задушен и ограблен. Пропали его коллекции… А еще в той квартире были найдены кое-какие улики… Например, билет в бассейн на имя Алеши. Раздавленная жвачка, на которой отпечатался характерный узор его кроссовки. А коллекцию нашли у Алеши. В его доме. Это был ужас! Он ведь не убивал этого старика! Но его друг дал показания: он сказал, что Алеша долго просил привести его к деду в гости (а так и было!). Что Алеша очень заинтересовался коллекцией, просил у деда разрешения прийти еще… И еще вот что… Дверь в ту квартиру не была взломана. Старик сам открыл дверь тому, кто позвонил… Значит, знал того человека. Говорили, что Алеша заранее все продумал. Отпечатки пальцев на двери и замке все были тщательно стерты… Короче, преднамеренное убийство с целью ограбления. Его посадили.

Оля швырнула прочь сигарету, вторую по счету, и сунула руки в карманы. Говорила она теперь очень невыразительным голосом:

— Я не верила, и никто не верил. Алеша держался просто ужасно! Он плакал, кричал, что он не убивал, не мог убить! Но его никто не слушал… Больше я его не видела. Писала письма ему в зону. В одном письме он назвал наконец имя того своего друга. Нет, он ни в чем его не подозревал, его никто ни в чем не подозревал… Этот друг страшно переживал гибель деда. Дед был его единственным близким человеком. У него было алиби, это проверили. Его мать и еще один мужчина показали, что в тот день он был все время дома. Это был Дима, Дима Мищенко. Мой одноклассник. Алеша и раньше называл мне его имя, но фамилию — никогда. И школу, в которой Дима учился, — тоже… Наверное, он сам не знал номера школы. Иначе бы сразу сказал мне, что познакомился с моим одноклассником. Только в зоне написал про это подробно. И тогда мне стало плохо. Понимаешь, ведь я прочла тогда тот отрывок из текста Сименона. Нет, про трепотню Димы я ничего не знала, кто бы мне стал рассказывать! Со мной вообще редко говорили. Но что-то показалось мне таким зловещим, таким странным… И еще, понимаешь, то, что Алеша был невиновен! Уж я-то его хорошо знала! Он не мог убить, никогда в своей жизни не мог! Не был на такое способен…

Оля повернулась к Кате лицом, и та увидела, что щеки подруги блестят от слез. Но не подняла руку, чтобы их вытереть. Катя совсем оцепенела — то ли от того, что услышала, то ли от холода. Оля снова рассказывала, теперь уже не сводя глаз с Кати:

— И все же я не подозревала Диму. Как я могла его подозревать? Я просто предполагала случайное стечение обстоятельств… Билет Алеша мог потерять в квартире, жвачка тоже могла попасться ему под кроссовку… Но вот убил кто-то другой… И самое интересное — его друг, Дима, изо всех сил защищал его на суде! Тоже кричал-плакал! Говорил, что Алеша убить не мог, он в это не верит… И вообще был в истерике… Словом, вел себя очень благородно… Но ни разу ему не написал. Алеша и не ждал от него писем. Как-никак, он сидел за убийство его деда… Он отсидел от звонка до звонка… Вернулся совершенно другим человеком. Сломанным, нервным, озлобленным. Не желал принять от меня помощь. Я его просто на коленях умоляла, чтобы он согласился работать у моего мужа, на хорошей ставке. У Алеши руки золотые… Он и работал, и жил у нас. Но он был совсем другой. Не такой, как раньше… Знаешь, нас обоих сломала несправедливость… Я ведь до вашей школы тоже была не такая. Я была веселая, часто смеялась. А потом я разучилась смеяться. А его сломали эти годы, которые он несправедливо за кого-то отсидел. Сломало сознание, что все его считали убийцей, а он им не был! Поэтому не удивительно, что он тебе не понравился… Никому он больше не нравился. С матерью своей не ужился. И жил какое-то время у нас. Потом снял комнату. Но мужу моему он тоже не понравился. Сперва ничего было, а потом он вдруг стал в чем-то нас подозревать… Но я тебе клянусь! Ничего не было!

— Зачем мне-то клясться… — прошептала Катя. — Все, что ты рассказала, ужасно… Значит, когда Ира выложила тебе всю правду про Димины речи на контрольной, ты поняла, что это был его план? Подставить вместо себя Алешу?

— Да. Я понимаю, что тебя с Димой связывают нежные чувства, но скажи мне: ты в это веришь?

— Это ужасно, но я почему-то верю. — Катя закрыла лицо руками. — Голова раскалывается… Боже мой, неужели это он… Но почему он стал убивать, если это был он?!

— Из-за моей глупости, — тихо ответила Оля. — Послушай меня… В сущности, во всем виновата только я. Мне надо было молчать, похоронить в себе все это и ни одной живой душе не говорить…

И Катя узнала, что она не первая слышит всю эту историю. Тогда, в шашлычной или лагманной, где они с Ирой обедали, где Ира рассказала Оле про контрольную и про богатство Димы, Оля не удержалась и в сердцах рассказала ей все про Алексея… Ира только всплескивала руками и не верила своим ушам. Наконец Оля поняла, что сболтнула лишнее. Спросила между делом, не общается ли Ира с Димой. Узнала, что они общаются. Испугалась. Взяла с Иры слово, что та ничего не расскажет Диме. «В конце концов, — сказала тогда Оля, — все это может быть простым совпадением. Не бери в голову!» Но Ира, видимо, очень даже взяла это в голову, потому что через несколько дней она позвонила Оле (та оставила ей свой телефон) и испуганно сказала, что видела Диму и нечаянно спросила его… Буквально она спросила следующее: «Ну, дедушку ты убил, парня вместо себя подставил, теперь у тебя есть свое дело, ты богат, а когда же ты женишься на Кате и найдешь клад?!» Эффект был потрясающий: Дима побледнел как смерть и чуть не бросился на Иру с кулаками. Та испугалась, потому что думала, что это будет воспринято как шутка. Но Дима не шутил. Он требовал, чтобы та рассказала, откуда взяла, что он кого-то там убил… Но Ира держалась стойко. Ничего про Олю не рассказала, отвертелась от Димы. Сказала только, что вдруг вспомнила про ту контрольную, где Дима развивал перед девчонками свою теорию идеального убийства и ограбления. Дима сказал ей, что она сумасшедшая. Что он тогда просто пошутил. Что Ира сама не знает, что говорит. И еще спросил — почему она только теперь спросила его про контрольную? Ира нагло отвечала: «Просто школа вспомнилась!» На этом Диме пришлось успокоиться. То есть он не успокоился, а, напротив, забеспокоился. Ира прекрасно почувствовала это беспокойство, и оно ей очень не понравилось. И она позвонила Оле. Оля умоляла ее быть осторожней и отречься от своих слов, если Дима еще раз спросит ее об этом. Но, видимо, Ира не успела этого сделать. Оля уезжала из города в командировку вместе с мужем; когда вернулась и позвонила Ире, узнала о ее гибели. И не только о ее гибели. Погибли все девушки, которые были на той роковой контрольной. Кроме Кати и Оли.

— Вот и все, — сказала Оля, снова отводя взгляд от Катиного застывшего лица. — Можешь мне верить, можешь нет…

— Почему же… — У Кати дрожали губы. — Я тебе вполне верю… Но Боже мой… Значит, Дима мне все наврал! Он говорил про своего деда, и говорил, что только дед его любил! И Дима сам мне сказал, что и он любил деда! Так как он мог это сделать! И так хладнокровно. Ему же было всего семнадцать лет!

— Ему было больше, — отозвалась Оля. — Возраст убийц совсем особенный. Иногда они рано достигают своей зрелости.

— Только я никак не могу понять… — Катя вдруг почувствовала, что ее тошнит. Тошнило от волнения, от холода, от запаха табака. Тошнило от всех этих рассказов. Она сглотнула слюну, переждала минуту и снова заговорила: — Я никак не могу понять, почему он убил только тех, кто был на контрольной? Ведь ни Лика, ни Лена ему ничего подобного не говорили! Ничего похожего на то, что ему сказала Ирка!

— А он просто подстраховался, — пояснила Оля. — Не поняла? Он решил — раз Ирка догадалась только потому, что была на контрольной, так почему бы не догадаться и всем остальным? Ведь все они слышали его неосторожный треп!

— А он не мог подумать, что и мы могли знать об этом? — возразила Катя. — Ведь мы все были знакомы! Почему бы девочкам не поделиться таким рассказом Димы? Почему он не боялся, что Ира рассказала о своих предположениях нам всем?

— Тогда ему надо было убить тебя, а тебя он любит, насколько я поняла… А я… Что я? Я всегда была за бортом, всегда вне игры. То, что кто-то мне что-то расскажет или я кому-то что-то скажу, это для него было просто невероятно… Он только не знал, что я могу рассказать. Ведь он понятия не имел, что я знакома с Алешей… На суде он меня видел, но, наверное, подумал, что я пришла из-за него… Или не знаю, что он там подумал… Может, знал, что мы с Алешей из одной школы… Короче, он ведь думал, что я не знаю текста, понимаешь? И не знаю про его болтовню. Даже если бы я знала про историю Алеши, я все равно бы ничего не поняла. А девчонки из класса знали только про текст и его болтовню. Они даже не догадывались, что потом Дима на самом деле кого-то посадил вместо себя… А что касается Алеши… Он знал только свою собственную историю. И Дима, таким образом, мог ничего не бояться! А ты… Ты ведь вообще ничего не знала! Текста у тебя не было, на той контрольной ты не была, про Алешу не слыхала… Так зачем ему тебя убивать, тем более что он тебя любит?

— Что это за любовь такая… — прошептала Катя. Она встала со скамейки и заходила по прогнившим доскам беседки. — Нет, это не любовь… Он ведь мне говорил, что дедушку тоже любил… И это не помешало его убить… Слушай, Оля, не знаю почему, но я тебе верю! Может, это даже дико покажется, что я так сразу поверила, ведь я живу с Димой и столько лет его знаю… И все эти годы он делал мне только самое хорошее… Никогда не причинил зла. И все же я тебе верю… Мне только кажется, что с этим убийством все не так просто для Димы… Знаешь, у него сложная судьба.

— Меня его судьба больше не волнует, — резко ответила Оля. — Я хочу подумать о своей собственной! Мне плевать на Диму и на его страдания! Я все знаю про его мать-шлюху! Видела ее на суде! Он рассказывал про нее Алеше! Алеша ему сочувствовал! Зря! Зря он сочувствовал! Мать — проститутка, сын — убийца и вор! Поделом ему!

— Алеша жалел его?! — резко остановилась Катя. Теперь она стояла прямо под тонкой струйкой воды, льющейся в щель на крыше беседки, но даже не сразу это заметила. — Ох, зря он его жалел! И не потому, что жалеть было не за что! Очень даже было за что его жалеть! А только Дима жалость воспринимал как оскорбление! Всегда! Всю свою жизнь! И только недавно у нас был разговор на эту тему. Он как раз впервые рассказал мне про свою мать и очень просил меня не жалеть его… Есть люди, которые жалости не выносят. Они убить готовы за жалость!

Оля подняла голову, посмотрела на нее. Достала сигареты, чиркнула зажигалкой. Пламя осветило ее лицо — залитое дождем или слезами… Потом в темноте остался только огонек ее сигареты. Оля сказала:

— Он и убил Алешу. Убил сперва один раз, тогда, когда засадил его… И теперь. Я знаю, что он его убил. Где бы Алеша ни был, он дал бы мне знать о себе, если бы был жив. Он молчит. Все сроки давно прошли. Я не знаю, что там видел твой Ричард, когда вошел в притон, но Алеша был мертв. Поверь моему сердцу.

Теперь Катя молчала, ей нечего было сказать. А Оля курила, неторопливо затягиваясь сигаретой, и в этом размеренном движении огонька в темноте было что-то очень страшное. Она молчала, и в какой-то миг Кате вдруг показалось, что Оля исчезла, больше нет ее, остался только этот странный огонек в темноте, который движется сам по себе — то вверх, то вниз…

— Мне осталось рассказать совсем немного… — Оля наконец подала голос. — Как только я узнала про гибель этих девушек, я сразу стала подозревать Диму. Тогда и убийство старика прояснилось. Я все рассказала Алеше. Он хотел поговорить с тобой. И в то же время боялся. Пойми, он думал, с одной стороны, что ты — сообщница Димы. Не могла ты ничего не знать, живя с ним! Или же ты — слепая!

— Я была слепа, — согласилась Катя. — Слушай, так я что — первая пришла к вам?! А вы хотели встретиться со мной, чтобы предупредить меня?! А я… Я пришла и заявила, что опасность миновала… Представляю себе, как ты потешалась надо мной!

— Потешалась? — Оля швырнула сигарету в лужу. — Не то слово. Я ужасалась, твой визит показался мне издевательством. Я не думала тогда, что ты настолько ничего не знаешь, что уверена, что маньяк — это наш учитель французского! Я думала, твой визит — это такая демонстрация перед боем. Что он прислал тебя, чтобы разведать обстановку… И я отвечала тебе, что я ничего не знаю, никого не помню, даже самого Диму!

— Даже книгу! — Катя кивнула ей. — Да, теперь я все поняла. Ты боялась, что я увидела эту книгу, потому что она так тесно связана со всей этой историей…

— Конечно. Я не совладала с собой, выдала себя. И ты решила прочесть эту книгу… Наверное, что-то вспомнила?

— Я все вспомнила только сейчас… Я ведь видела эту книгу только у тебя в руках, когда ты принесла ее на контрольную… Я ее не читала. А откуда ты знаешь, что я стала читать эту книгу?

— Алеша следил за тобой и за Димой. Он сперва думал в чем-то вас уличить. Вас обоих. Но когда он увидел сцену в аэропорту… Дима рвал у тебя книгу, ты ему не давала и вообще казалась такой невинной и напуганной… Он тогда и подумал, что ты не виновата… И еще понял, что Дима стал тебя подозревать. Из-за книги. И понял, что он теперь может тебя убить. Чтобы ты не поняла все и не выдала его. Он мог подумать, что ты знаешь больше, чем ты знала на самом деле. И Дима поехал за тобой. И Алексей тоже поехал… Он сказал мне, что вернется через четыре дня. Но он не вернулся, не позвонил, не дал о себе знать… И я думаю, что все пропало. Раз Дима его видел, он все понял.

— А я еще пожаловалась ему, что ко мне пристает какой-то тип! — Катя снова уселась рядом с Олей. — Что же нам теперь делать?

— Что делать? Я не знаю… Я пока прячусь. Думаю, что теперь он будет и меня подозревать…

— Уже подозревает! Ты знаешь, что, как только мы приехали в Москву, он сразу велел мне звонить тебе и назначать встречу! Причем запретил упоминать его имя!

— Я этому не удивляюсь…

— А я вот чему удивляюсь… Как ты нашла мой телефонный номер?

Оля подняла голову и рассмеялась — как-то глухо, словно издалека:

— Твой номер! Номер Димы! А может быть, телефонный номер старика? Ведь Алеша знал его телефон… И знал, что Дима живет в этой квартире… Дима просто пораньше получил наследство, получил свободу… Свободу от матери. И отнял свободу у Алеши. Вот и все.

— А где ты прячешься?

— На одной старой-престарой даче, за городом. Приехала в Москву специально, чтобы встретиться с тобой. Все поняла, поняла, что ты невиновна. Книга в аэропорту. Вот что тебя выдало. Иначе бы я до сих пор думала о тебе плохо.

— Ты вернешься на дачу?

— Не знаю теперь… А что ты предлагаешь?

— Я предлагаю ехать немедленно к следователю! — твердо сказала Катя. — Он мужик умный, все поймет и предпримет все, что надо. Хватит, самодеятельности! Почему вы сразу не заявили в милицию?

— Это была мысль Алексея… Знаешь, он совсем потерял веру в людей, а уж в милицию тем более… Слишком богатый опыт по этой части. Он помнил время, когда его никто, совершенно никто не хотел слушать. А ведь он мог бы оправдаться! Никто даже не заботился о том, чтобы хорошенько проверить его алиби! Его могли спасти какие-то минуты… Но никто не стал искать эти минуты, никто, никто!

Оля вся тряслась. Катя обняла ее за плечи, почувствовала под пальцами холодную скользкую поверхность дождевика. Оля прижала голову к ее плечу и замолчала. Так они сидели несколько минут, глядя в темноту. Во дворе было совсем безлюдно, и Катя только сейчас заметила, что в домах, окружающих этот двор, не было света. Ей стало жутковато. Она спросила:

— А почему ты меня пригласила именно сюда? Тут же никто не живет… Наверное, какие-то бродяги прячутся… Тут опасно.

— Сюда? — откликнулась Оля, не поднимая головы. — Не знаю… Наверное, потому, что я тут раньше жила. Мы с Алешей жили в одном доме… Вот в том, что напротив. Его назначили под снос, но так и не снесли, просто выселили всех жильцов. И раскидали их по городу. Так разъединились многие судьбы. А ведь я могла бы прожить такую хорошую жизнь в этом доме, в этом дворе, и с Алешей… Знаешь, я тебе одной скажу всю правду. Даже он не знал.

— Я знаю… — Катя погладила ее по голове, ощутила ласку шелковистых волос. — Я все уже знаю. Ты его любила.

Оля ничего не ответила, поймала Катину руку и тихонько пожала ее. Так они и сидели, прижавшись друг к другу, в разрушенной беседке под дождем, в темном пустом дворе. Наконец Катя опомнилась:

— Ну, что же мы будем делать? Давай-ка поедем сейчас не к следователю, тем более что следователь дома, а я его домашнего адреса не знаю. Поедем к моей маме, переночуем там, а рано утром — в управление!

— А Дима возьмет и заявится к твоей маме! Ты же сказала ему, что ты у мамы!

— Ну и что? Адреса-то он не знает! А фамилия у нее не отцовская, не Фомина… В жизни не найдет! Даже по адресной книге!

— Ну, не знаю… Зачем ее обременять? — сомневалась Оля.

— А куда нам ехать? У меня больше нет адресов… Можно было бы к Лене… Но ведь она умерла, а сваливаться на голову ее семье… У меня больше никого нет. Совсем никого. А твои знакомые?

— Я им показала корму, — ответила Оля. — Они ничего про меня не знают. Кстати, мой-то муж не собирается подать в розыск?

— Не собирается. Это очень странно!

— Это не странно. Он думает, что я ушла к Алеше. Знаешь, ты на самом деле права… На дачу ехать — полночи займет, а утром обратно. На улице ночевать, в машине? В гостиницу не примут — прописка московская… А твоя мама нас примет в такую пору?

Катя посмотрела на часы и ахнула — был второй час ночи.

— Знаешь, она пустит, конечно, но надо сперва ей позвонить. Тут есть поблизости автомат?

— Возле ресторана. А куда нам ехать?

— У, далеко! — Катя назвала адрес, и Оля даже присвистнула. — Ты сперва посмотри по карте. Карта есть?

— Карта в машине. Вот что, давай-ка ты иди звони, а я пока разберусь с картой и подберу тебя у ресторана. Я вообще в Москве очень плохо ориентируюсь, но думаю, найдем…

Так они и сделали. Катя пошла к ресторану, а Оля уселась в свою машину, зажгла свет и принялась изучать карту. Изучала она ее долго, Катя за это время успела дойти до автомата, позвонить, разбудить недовольную маму, которая сразу спросила ее: «Что случилось?» — и объяснить, что приедет через час с подругой, им надо переночевать, а больше негде. Мама пустилась в препирания и упреки. Она считала, что Катя так вообще никогда не создаст семью, раз уходит куда-то ночью от Димы… Катя доказала, что семья семье рознь и что есть люди, от которых только и следует уходить. Кончилось тем, что мама велела ей все немедленно рассказать, иначе она не пустит Катю ни с какой там подругой. Катя сказала, что придется ей пустить их, иначе она больше никогда не увидит свою дочь.

— Мама, это не пустые слова, — убеждала она ее. — Мне грозит опасность. Я не могу там ночевать! Нет, ни в коем случае ему не звони! С ним все в порядке, это со мной не в порядке! Не смей ему звонить! А если позвонишь — то убьешь меня! Я все тебе расскажу!

В этот миг она увидела машину Оли. Белый «Москвич» уже подъезжал к ресторану на большой скорости.

Катя сказала маме, что ей пора ехать, повесила трубку и двинулась к машине. Однако Оля, вместо того чтобы затормозить, только прибавила ходу, как показалось Кате, и проскочила мимо, обдав ее брызгами. Катя остановилась в недоумении. Сперва она решила, что Оля где-то подальше развернется, чтобы снова подъехать к ресторану — ведь Катя не знала, в какую им надо сторону… Но Олино лицо, когда машина пронеслась мимо… Оля в тот миг посмотрела на Катю, и как-то странно посмотрела, как будто не понимала, что с ней делается… И проехала мимо, даже не сбавив хода. Катя следила за огнями ее машины. Эти огни все удалялись, приближаясь к оживленному перекрестку… И вдруг там раздался треск, грохот, и огни погасли. Катя на ватных ногах двинулась туда, всматриваясь в то, что делалось впереди, и не веря своим глазам…

Олина машина на полном ходу проскочила красный свет и врезалась в другую машину, которая в этот миг проезжала через перекресток на зеленый… Та, другая машина была многотонным рефрижератором. На белом борту рефрижератора был нарисован знак Черкизовского мясоперерабатывающего комбината. Олина машина врезалась прямо в этот борт. Со стороны могло показаться, что от «Москвича» осталась только задняя часть. Передняя ушла внутрь рефрижератора. Катя подходила все ближе, ближе, ей уже приходилось толкать кого-то, чтобы взглянуть на машины… Движение остановилось, мало-помалу образовывалась пробка — столкновение произошло на середине перекрестка, объехать его было невозможно. Очевидцы галдели. Катя улавливала обрывки слов:

— Проскочила, сука, на красный! Без тормозов!

— Пьяная, наверное…

— Ошизели совсем, как ездят… Чего она не тормозила?! Куда ехала?!

— Милиция, милиция…

Катя двинула кого-то локтем в бок и увидела наконец белый «Москвич» совсем близко. И увидела еще кое-что. Из разодранного бока рефрижератора виднелся смятый, изуродованный нос «Москвича». А там, среди жести, стекла и металла, там виднелся розовый пластиковый дождевик — по последней моде, — откинутая в сторону тонкая рука и как-то неестественно повернутая голова девушки с длинными-длинными, такими живыми волосами.

Глава 19

Она была мертва — тут и сомневаться было нечего. Прибыла милиция, приехала «скорая». Кате пришлось отойти подальше — место столкновения оцепили. Она пыталась прислушаться к разговорам вокруг машин и трупа (водитель рефрижератора, бледный как мел, стоял рядом), но поняла все то же: Оля проехала на красный свет на большой скорости и врезалась. По своей вине? «Чепуха! — сказал какой-то голос в голове у Кати. Какой-то давно забытый голос. Но все же она его сразу узнала. Это был голос отца — это он говорил с ней в трудную минуту. Но слишком давно этот голос молчал. — Чепуха! Оля не была пьяна, реакция у нее была нормальная. Она была очень взволнована — это правда, только что исповедалась тебе. Вспомни ее лицо, когда она проехала мимо ресторана. Вспомни его и подумай: что было в этом лице?» — «Непонимание, — тут же ответила Катя. — Она не понимала, что происходит. И еще — какой-то напряженный взгляд в мою сторону. Она как будто не волновалась, просто ничего не понимала. Может быть, еще не успела понять…» — «Что не успела? — ухватился за оброненное ею слово голос. — Значит, у ресторана она вдруг что-то обнаружила, а понять не успела? И посмотрела на тебя, как бы ища объяснений? Что же это было? Что ей надо было понять? И почему она поехала дальше, почему не тормозила у перекрестка?»

— У нее тормозов не было, — вдруг сказал кто-то над самым Катиным ухом.

Она вздрогнула и повернулась. Мужчина, который сказал это, оказался довольно симпатичным, средних лет, с русой бородкой и озабоченными глазами. Он только что отошел от оцепления, за которым милиция осматривала машину, что-то промеряла и зарисовывала.

— У нее не было чего? — спросила его Катя. — Как вы сказали?

— Тормозов, — спокойно ответил мужчина, даже не взглянув на нее толком. — Тормоза вышли из строя. Она, наверное, сама этого не знала. Иначе не села бы за руль. Набрала скорость, а скинуть не смогла, так и влетела в фургон. Да, страшное дело! Она, наверное, так ничего и не поняла…

— Значит, у нее испортились тормоза? — Катя все еще ничего не понимала. — Но почему вдруг так сразу?

— А кто их знает, но вообще-то дело нехорошее… Ни с того ни с сего тормоза не испортятся.

— Значит, кто-то должен был их испортить? — продолжала расспрашивать Катя. — Так получается?

— Значит, должен был… — меланхолично отозвался мужчина. — Да уж, влетел я… Теперь тут и через час не проедешь. Пробочка. А вы тоже застряли?

Катя пожала плечами. Он продолжал:

— Уже два часа почти. Может быть, в объезд попробовать? Через тротуар выбраться?

— А милиция? — машинально ответила Катя.

— А что милиция? Мне тут не ночевать… А вам куда?

— Мне далеко… — Катя едва шевелила губами.

В голове у нее постепенно наступало прояснение, и странное это было прояснение, какое-то последнее, окончательное. В глупой надежде она оглядывалась по сторонам, но серого «Вольво» среди машин, попавших в пробку, не увидела. И сама усмехнулась: «Как же, будет он ошиваться тут, поблизости! Значит, он все же выследил меня… Когда и как? Ну, мог просто выйти за мной, увидеть, как я сажусь в машину, завести мотор и рвануть следом. Я его вряд ли заметила бы — не в том настроении была. Да и не верила тогда, что он будет следить за мной. Ни во что я тогда не верила и ни о чем не догадывалась. Хотя история с притоном в Джакарте и исчезновением того парня мне тоже не понравилась. Но я просто думала, что Дима его шугнул, чтобы тот больше не показывался… А шугнул он его, наверное, неслабо! И Дима видел, как я подошла к машине Оли. Видел, как мы немного отъехали и вошли во дворик. Может быть, даже пошел следом за нами… Нет, это невероятно, ничего он не слышал. Я же ясно видела подворотню, видела освещенную улицу… Это он не смог бы найти нас в темном дворе, да еще во время дождя, а мы-то его увидели бы сразу, когда он входил с освещенной улицы в темный двор. Значит, он не подходил к нам. И зачем ему подходить? Он обо всем, буквально обо всем догадался. Знал, что сейчас Оля рассказывает мне обо всем, буквально обо всем. И не мог ей помешать. И зачем бы ему вбегать во двор? Что бы он мог сделать? Убить нас обеих? Обеих — потому что я уже успела что-то узнать? А если бы не успела — как бы он убил Олю на моих глазах? Как бы объяснил мне это?! Нет, все объяснения кончены, больше он ничего не смог бы мне объяснить, выкручиваться было поздно. Он мог только удержать меня, когда я выходила из дому, но он этого не сделал. Наверное, догадался, кто меня вызвал на свидание, хотел выследить Ольгу. Потому что уже знал, что Оля опасна, все про него знает и скрылась — ее не найти… Это был единственный выход — найти ее, чтобы она назначила мне встречу. На этом он и настаивал, когда велел звонить ей. Я была приманкой. Приманка вышла из дому, поехала куда-то, явно соврала, что к маме… Он поехал следом. Увидел меня с Олей. Мы вошли во двор. Понял, что все кончено. Понял, что ему осталось только убить нас… Нас двоих. Вот его любовь! Вот она! Пока мы разговаривали, он испортил ей тормоза. В машинах он здорово разбирается, это я знаю… Как он отключил сигнализацию? А включала ли ее Оля? Не помню, нет, кажется… Она сразу вышла и заперла машину… Значит, он спокойно портил машину, пока мы говорили, и был уверен, что нам потребуется немало времени, чтобы объясниться, мог не торопиться, не нервничать. Знал, что мы выйдем вместе и вместе сядем в машину. Вместе поедем куда-то и вместе погибнем на первом же перекрестке, при первой же потребности затормозить… Или не погибнем, а здорово покалечимся? Это промашка… Кто-то мог остаться в живых, фургона он не мог предусмотреть… Автокатастрофа — не слишком надежный способ, чтобы все погибли, нужны многие причины, стечение обстоятельств… Тем более ночью, когда движения мало. На что он надеялся? Или уже ни на что? Может быть, туго соображал… Во всяком случае, он выбрал машину как способ убийства. Но он не мог предусмотреть, что в машину мы сядем не вместе. Где он был в то время, когда Оля тронулась с места? Он следил за ней или нет? Если решил скрыться, тогда он думает, что я уже мертва… А если следил, тогда сейчас видит меня и знает, что я уцелела. Я — ходячая опасность, живой свидетель, который знает все, все. И в любую минуту он готов меня убрать. Где он?! Где он?! Он должен торопиться, ведь я могу прямо сейчас обратиться к милиции. Вот она — милиция, прямо передо мной. Он должен действовать быстро, очень быстро, у него совсем нет времени…»

Движение на перекрестке возобновилось — с помощью милиции мало-помалу был расчищен проезд. Машины уже трогались с места, осторожно объезжали место катастрофы и исчезали… А мужчина с русой бородкой и озабоченным взглядом все стоял рядом с Катей, курил и смотрел на белый расплющенный «Москвич». Потом он громко вздохнул и снова обратился к Кате.

— Странное дело! — повторил он. — У меня точно такой же. Вот стою и смотрю… Как будто я сам там внутри…

— У вас богатое воображение, — откликнулась Катя.

— Профессия обязывает.

— А вы кто?

— Сказочник.

Кате показалось, что она ослышалась. Она наконец посмотрела на мужчину и подняла брови:

— Кто вы?

— Сказочник, — мрачно повторил мужчина. — Да, я не шучу. Я член ассоциации детских писателей. Пишу детские книжки, там всякие детективчики и прочее…

— Вот оно что… Ну и как вам эта история? — Катя кивнула на машины. — Похоже на сказку?

— Похоже на бойню, — вздрогнул он.

— Нет, вы ошибаетесь… Эта самая настоящая сказка… Знаете, с таким обычным началом: «Жил-был добрый старичок, и был у него внучок… Хороший мальчик, только уж очень изобретательный. И вот он изобрел способ разбогатеть. А для этого придумал, как ему убить дедушку… И вот мальчик его убил…» Заметьте. — Катя чувствовала, как ее трясет с ног до головы. — Заметьте, прошу вас, что мальчик любил дедушку! Ну, а потом он убил трех красавиц, трех принцесс. У одной были белокурые волосы, у другой — рыжие, у третьей — черные…

— Зачем же он их убил? — спросил сказочник, мгновенно включаясь в игру. — Несчастная любовь?

— Вы правы, тут замешана любовь… Только не к этим девушкам. К чему-то другому. Наверное, к самому себе. Уж очень тот мальчик боялся, что кто-то узнает, как он избавился от любимого дедушки. Ну, он убил их… У всех красавиц были маленькие дети, но это к сказке не имеет отношения… Потом он убил еще одного рыцаря… Рыцаря, который когда-то расплатился за его вину, за то убийство… Рыцарь исчез, растворился в сказочной стране, среди прекрасной черной ночи, без свидетелей…

— С ума сойти! — воскликнул сказочник. — Может быть, пойдемте в мою машину, расскажете там?

— Я никуда не пойду! — резко сказала Катя.

— О, простите… Вы только не подумайте, что я к вам пристаю и всякое такое… Просто вы так рассказываете…

— А, вам нравится! Тогда слушайте дальше! Осталось совсем немного. Рыцарь был убит. Тот самый рыцарь, которого долгое время и считали убийцей… И была убита еще одна девушка… Принцесса с длинными волосами, в розовом дождевике…

Мужчина обалдело посмотрел на белый «Москвич», перевел взгляд на Катю… В его глазах отразилось что-то странное. «Он сомневается в моей нормальности, — поняла Катя. — Ну и пусть. Я сошла с ума, тем лучше. Стою здесь и рассказываю все Бог знает кому, вместо того чтобы пойти и взять за рукав первого попавшегося милиционера».

— Да, посмотрите, посмотрите на нее! — резко сказала Катя. — Это она. Я о ней говорю.

— Она… Вы что же, думаете, это не несчастный случай?

— Вы сами мне сказали — тормоза кто-то должен был испортить!

— Но я только предположил…

— В данных обстоятельствах только это и надо предполагать! Наш мальчик следил за ней и за мной тоже. В машине должны были быть мы — мы двое. Но вот она — там, а я пока еще здесь… Я — последняя жертва.

— Вы ужасные вещи говорите… — Сказочник, судя по выражению глаз, все еще не верил. — А как же милиция? Столько убийств, по вашим словам, а следствия не было?

— Было, и не одно. По убийству старика был осужден тот парень, что погиб, как я вам рассказала. А за убийство трех женщин еще один человек… Но он невиновен. Он сидит за чужую вину. А она — вот та, что в машине, — погибла на наших глазах… Несчастный случай!

— Почему же вы молчите?! — воскликнул он. — Надо все рассказать!

— Да, я расскажу… Но есть дело и поважнее. Надо поймать убийцу.

— Того мальчика? — сообразил он. — Но получается… Простите, ведь получается, что это вас он должен ловить.

— Роли часто меняются… Кстати, говоря со мной сейчас, на виду у всех, вы подвергаетесь большой опасности. Он, наверное, думает, что я вам все рассказываю. Не боитесь?

— Я за вас боюсь. Вы сами-то себя слышите?

— А что? — Катя нервно провела рукой по растрепанным волосам, огляделась по сторонам. — Что, я вам кажусь сумасшедшей?

— Во всяком случае, очень возбужденной. Вам надо срочно уехать отсюда, если, конечно, вы не собираетесь давать показаний.

— Не собираюсь.

— Но почему?!

— Не ваше дело, — грубо сказала Катя. — Ладно, замнем для ясности. Вы мне не поверили?

Мужчина с сомнением посмотрел на нее, потом неуверенно покачал головой:

— Поверил. Но… Вы уверены, что он за вами следит? Сейчас?

— Ни в чем я не уверена.

— Но вы сказали только что…

— Не слушайте меня. Бред пьяной бабы.

— Вы трезвы, насколько я могу унюхать… А вот я немножко пьян от всего этого… Послушайте, давайте адрес, по которому вас надо отвезти, и дело с концом. А потом позвоните мне и расскажете всю вашу историю до конца.

— Конца пока нет, — отозвалась Катя. Она к этому моменту была уже почему-то совершенно уверена, что Димы поблизости нет. Не стал бы он так рисковать, вокруг столько милиции. — Конец будет потом. Послушайте, я вас, наверное, чем-то обидела, не берите в голову. Вы меня можете отвезти отсюда?

— Только что это предлагал. Ну, поедем? Куда вам?

— Я вам скажу. Вы один в машине?

— С мишкой.

— С каким таким Мишкой?

— Это не человек, это плюшевый медведь, или там не плюшевый, не знаю, из чего их сейчас делают. Везу подарок одному парнишке. Ну, не боитесь вы моего медведя?

— Не боюсь. Я вообще вас не боюсь. Можно было бы предположить, что вы его сообщник, но не буду этого делать. Я вам верю.

Они подошли к его машине, стоявшей у обочины неподалеку от места столкновения. Действительно, «Москвич» был точно такой же модели и того же цвета, что у Оли. Катя уселась рядом со сказочником, окинула взглядом здоровенного медведя на заднем сиденье, и они тронулись. Сказочник спросил:

— Так вам куда?

— Куда?.. — Катя задумалась, а потом, махнув на все рукой, сказала адрес матери.

Уже подъезжая к ее дому, она снова обратилась к сказочнику, который всю дорогу молчал, только покачивал головой, видимо обдумывая ее рассказ:

— Знаете, я вам рассказала столько, что уже все равно. Давайте договоримся!

— Охотно. Чем могу помочь?

— Пока только не мешайте. Вы моих слов никому не передавайте. Никому, ни единой живой душе, даже этому медведю. Когда поедете домой, следите, не едет ли за вами кто-то. Сейчас движение слабое, сможете заметить, если кто-то будет. Особенно обратите внимание на серые «Вольво», если такие окажутся поблизости. Он может следить за вами.

— Ну хорошо, — нервно сказал он. — А что потом? Вы что же, так и будете молчать? Хотите, чтобы убили еще одну принцессу?

— Я думаю, что он уже спрятался где-то. И думает, что я уже донесла на него. Не такая уж я дура. Точнее, он думает, что я дура, но я умная… Короче, его уже нет. Наверное, уже успел смотаться куда-то. Возможности для этого у него богатые, у него турфирма. Свободный и быстрый выезд в любую часть света… И поймать его могу только я. Ну и еще Интерпол.

— Круто, — отозвался тот.

Машина остановилась перед домом Катиной матери. Катя выглянула в окошко. В окне кухни горел свет — мать ждала гостей.

— Так давайте договоримся об одной вещи, — сказала она. — Я исчезаю. Прямо сейчас. У матери долго не пробуду. Разве что переночую. Разумеется, забудьте, куда вы меня привезли. Меня уже завтра не будет в Москве.

— Вы будете его ловить? — поразился он. — За границей?

— Посмотрим, куда он мотанет. Одним словом, у меня нет времени разбираться со следствием. Они не дадут мне даже прикоснуться к этому делу и в результате его упустят… Я его могу поймать, только я!

— Вы храбрая женщина, но разве в вас сейчас говорит рассудок? — спросил он. — Не надо брать на себя такую страшную задачу…

— А вы помолчите! Уж простите меня, но эта задача и так на мне лежит, с самого начала… Я оказалась в самом центре этого дела, я — единственный свидетель и единственный человек, который его прекрасно знал. Одним словом, молчите про мою сказочку. Но вот что… Мне нужен человек, такой человек, который в случае опасности для меня или в том случае, если он от меня ускользнет, подал бы знак тревоги. Мать не годится. Больше у меня никого нет. Это будете вы.

— Я?!

— Испугались? — спросила она, вглядываясь в его лицо. — Тогда мерси, что подвезли, и забудьте вообще обо всем! Езжайте домой, супруга беспокоится!

— Постойте, так неожиданно… Вы меня во что-то такое втянули… — Он постучал ладонями по рулю, откинулся на спинку сиденья и замолчал на минуту, потом вдруг резко сказал: — Я согласен.

— Согласны? Прекрасно, тогда давайте ваш телефон. Все ваши телефоны давайте, рабочие, домашние, ваших любовниц, словом — все!

Он испуганно продиктовал ей несколько номеров, а также назвал свое имя — Александр Семенович Заборков.

— Я вам позвоню, — сказала Катя. — Не знаю, когда и откуда, но если понадобится, чтобы обо всем узнал следователь, я вам позвоню.

— Вы делаете большую ошибку… — прошептал он, не сводя с нее глаз. Теперь в этих глазах был страх — он ей поверил. «Струсит, — подумала она. — Струсит, но не выдаст меня, потому что некому ему меня выдавать. Диму он не знает. Так пусть трусит! Может быть, мне еще повезет… Больше мне не на кого рассчитывать… Не на кого, кроме себя!»

Она попрощалась и вышла из машины. Возле двери подъезда обернулась и сделала ему знак рукой — «уезжайте!». Он послушался и уехал.

Мать не спала. Прежде всего она накинулась на Катю — как та могла…

— Мама, я тебя прошу, не будем ни о чем говорить! — Катя сидела в своей бывшей комнате, на своей бывшей девичьей постели, и устало смотрела на нее. — Я больше не могу. Я должна поспать. Мне плохо, понимаешь ты или нет?

— А где твоя подруга?

— Ее нет. Она не смогла приехать. Мама, я тебя прошу, не задавай вопросов, так будет лучше.

— Но как ты можешь! — Мать бралась за сердце и не уходила. — Ты хочешь остаться совсем одна?! Разрушила первую семью, ушла от жениха… Ты ведь сама сказала, что Дима твой жених?

— Мало ли что я сказала… Он не звонил, кстати?

— Нет. Я сама чуть ему не позвонила, хотелось бы узнать, что у вас там случилось…

— Но ты, надеюсь, не позвонила?!

— Да нет… Господи, ты меня в гроб сведешь… Как ты умудряешься выкидывать такие штуки! Мы с твоим отцом прожили вместе двадцать пять лет, и никогда ничего подобного не было!

— Так это с моим отцом, — пробормотала Катя. — Есть большая разница между папой и всеми остальными…

— Ну не скажи! Твой отец тоже был не подарок во многих отношениях!

— Да? — Катя сбросила туфли, стянула плащ — она так и вошла в свою комнату, не раздеваясь, и начала стягивать джинсы. — А мне казалось…

— А, что ты могла понимать… — Мать присела рядом с ней на постель, продолжая всматриваться в Катино лицо. — Он был такой твердолобый, такой принципиальный! Мне с ним совсем не сладко приходилось… Такой человек… Ради своих убеждений готов был перешагнуть через кого угодно.

— Мама, через кого же он перешагнул? — спросила Катя и забралась под одеяло. — Ты что-то выдумываешь…

— Ну хотя бы через тебя!

— Через меня?

— Да! Он мог бы побольше заниматься твоим воспитанием! Но он почему-то считал, что разумней будет ни в чем тебя не стеснять… Вот ты и выросла такая… Себе на уме. Ты мне все-таки скажешь, что у тебя вышло с Димой?

— Не скажу… — пробормотала Катя и накрылась одеялом с головой.

— Вся в него! — Мать встала, поправила одеяло и тихо вышла из комнаты, спросив уже от двери: — Во сколько тебя разбудить?

— Рано-рано утром, — послышалось из-под одеяла, и мать погасила свет.

Как ни странно, все случившееся в этот долгий день совсем не помешало Кате засыпать. Но одновременно с сонными мыслями у нее в голове вертелись самые реальные. Она думала о Диме: «Он где-то спрятался или готов спрятаться… Если он знает, что я жива, то должен бежать… Или убить меня. Он способен меня убить? Что я спрашиваю! Конечно, да. Испорченные тормоза… Оля. Не думать об Оле. Придет время, когда я вспомню и о ней, и обо всех остальных… Но сейчас не надо. Сейчас надо думать только о нем. Итак, если он хочет меня убить, где он меня ищет? У мамы? Наверное, он подумал, что я ни за что не спрячусь у нее… Раз я сама ему сказала, что еду к ней. Наверняка он решил, что у Оли было какое-то убежище, и туда мы собирались ехать, и теперь я там… Какая-то разрушенная дача под Москвой. Ему ее ни за что не отыскать, но пусть ищет, раз хочет… Есть еще дом Игоря. Но это исключено, он это знает. Слишком много было сказано и сделано. Возврата нет. Итак? Мои подруги? Их больше не осталось. Никого нет. — Вдруг Катя выругала себя и постаралась сосредоточиться на одной мысли. — Да не ищет он меня! Не будет нигде искать! Он ведь уверен, что я уже сижу у следователя и все ему рассказываю! Или рассказываю всем подряд! Разве он мог подумать, что я буду молчать после всего, что узнала, и после того, как Оля погибла на моих глазах? Нет, сейчас он срочно ищет место, где бы ему спрятаться, такое место, чтобы никто не знал, никто даже подумать не мог. Наверняка за границей. Наверняка в тех местах, где я не бывала, а не бывала я во многих. За время своих одиночных поездок он мог свободно подготовить себе разные убежища во всех частях мира! Для того чтобы сбежать в такую даль и жить там, ему нужны деньги. Было у него столько денег? Сколько нужно для этого? Много, очень много… Еще ему нужны связные с Россией. Какие-то люди, которые могли бы передавать ему новости и деньги… С фирмой покончено, конечно. Пропал наш начальник! Исчез! Растворился! Зина безработная… Зина. Зина что-то знала?! Про его убежища? Про деньги? Нет, не должна была, они друг друга ненавидели. Тогда кто знал? Человек из фирмы? Человек просто из его окружения? Кого я толком могу назвать? Я никого не знаю. Я полная идиотка, ведь он столько раз предлагал мне познакомиться с его приятелями, а я всегда отказывалась. Теперь бы это так пригодилось! Нет, друзьям он ничего бы не сказал. Он никому ничего не скажет. Дима не так прост. Он просто исчезнет, он сможет это сделать. А я не смогу ему помешать… И никто на свете не сможет. Но что можно сделать? Догнать его и вернуть на родину — в руки правосудия? Так он и вернется… А если… — Катя похолодела и свернулась в клубок. — А если… самой совершить это правосудие? Как там в „Алисе в Стране чудес“? „Я и суд, я и следствие, — Цап-Царап ей ответствует. — Присужу тебя к смерти я, тут тебе и капут…“ Глупости, так он мне и дался в руки. Как его убить? Боже, о чем я думаю… Но ведь он виновен, виновен в смерти шестерых, шестерых людей! Но как мне его убить! Я никогда не убивала, не задушить же мне его, как он всех задушил… Впрочем, нет. Оля погибла в катастрофе, а что с ее другом случилось, этого вообще никто не знает… Где же сейчас Дима? Наверное, в своей хате. Собирает деньги… Вещи… Документы… Заметает следы и уходит, куда-то исчезает. Наверняка он уйдет оттуда немедленно, потому что думает, что я его заложила и к нему сейчас нагрянут! Уйдет и больше не вернется. На работу он тоже не пойдет. У него есть кредитная карточка, он может расплачиваться ею во всех частях света. То есть деньги у него с собой. Еще ему нужна наличность — хотя бы на билет… Билет — куда?»

Ей внезапно вспомнился остров. Безобидный, мирный остров с журчащим источником, текущим по выветренному граниту, эти яркие трепетные цветы, шорох океана, закат и стремительно темнеющее небо и стук пальм на ветру…

«Нет, это немыслимо! — сказала она себе. — Конечно, остров — убежище идеальное, но только при том условии, что он действительно необитаемый и никому не известен. Но про него знаю я, знаю еще лучше Димы, ведь я сама его нашла! Значит, остров отпадает, и слава Богу… Это место вовсе не заслужило того, чтобы стать ареной мести, убийства или еще чего-то в этом роде… И пусть даже наша фирма уже не построит там ни бунгало, ни причал… Пусть там вообще никто не живет! Пусть…»

И с этой мыслью она уснула. Утром ее растолкала мать:

— Вставай! Надеюсь, хоть на работу ты пойдешь?

— На работу? — Катя захлопала ресницами и вдруг поняла одну вещь, такую простую, что раньше она даже не приходила ей в голову. Чтобы преследовать Диму на таких расстояниях, нужны большие деньги. У нее в кармане почти пусто, какая-то мелочь дела не спасет. Занять не у кого. Не у Димы же! Свои запасы, которые он хранил дома, Дима наверняка уже унес с собой. Больше у нее ничего и никого в денежном плане нет. Оставалась только работа. Кате пришла в голову противозаконная, но удивительно четкая комбинация: сесть на свое рабочее место, продать несколько туров, прихватить денежки и смыться с ними на поиски Димы. Туры у них дорогие, некоторые за две тысячи долларов, и при условии, что утро будет насыщенное, она наберет себе денег на вполне оснащенную погоню. Во всяком случае, океаны вплавь переплывать не придется…

— И обязательно помирись с Димой! — настаивала ее мать. — Слышишь?! Обязательно! Чтобы этого больше не было! Ты уже не девочка! Пора серьезно подумать о семье!

— Мама, я сейчас серьезна как никогда… — Катя порылась в сумке, убедилась в отсутствии косметики, расчески, вообще самого необходимого… Мать кое-что выделила ей из своих старых запасов, и Катя впервые за последние годы накрасилась помадой не от Диора, а от «Дзинтарс». Вздохнула и побежала ловить машину.

В агентстве никто не обратил внимания на ее встрепанный и необычный вид. Зина бросилась к Кате и, сияя глазами, начала ее с чем-то поздравлять. Нина Ивановна тоже сдержанно ее поздравила и вернулась в свою клетушку. Катя схватила Зину за руки и потребовала объяснить, что все это значит. Та изумленно ответила:

— Как… Разве ты не знаешь?.. Ты же теперь глава фирмы!

— Что?! — Катя села на первый попавшийся стул, иначе бы не устояла на ногах. — Что за глупая шутка?!

— Как, ты не знаешь?! — вторично возмутилась Зина и бросилась в кабинет Димы — открытый, как заметила Катя. Оттуда она вернулась с фирменным бланком, на котором виднелись ровные компьютерные строчки. Она сунула листок Кате под нос: — Читай!

«Дорогие мои коллеги! Возможно, состояние моего здоровья было не так хорошо, как я всю жизнь думал. Словом, мне пришлось срочно уехать на лечение, куда я давно собирался. Настоящим приказом назначаю на свое место Екатерину Сергеевну Булавину, а попросту Катю. Слушайтесь ее, потому что она — женщина умная. Кстати. В моем состоянии здоровья она не виновата. Виноват я сам. Меньше курить надо. Катя в курсе всех дел фирмы и успешно продолжит начатое мною дело. Наверное, я вернусь не скоро, но не спешите меня хоронить. Всех целую, а если перед кем виноват — простите… Ваш Дима Мищенко, в чем и подписываюсь…» Число — вчерашний вечер, и подпись…

Катя смотрела на листок и ничего не понимала. Он болен? Уехал… Куда давно собирался? Куда это он собирался? Не сошел ли он с ума? Почему вчерашнее число?! Ведь он обо всем узнал только этой ночью, а значит, любые решения должны быть приняты сегодня, этим числом. Она повернулась к Зине и показала ей листок:

— Где он был?

— В его кабинете, на столе, — с готовностью ответила Зина, глядя на Катю с каким-то восторгом. Казалось, что назначение нового начальника доставило ей огромное удовольствие. — Мы пришли и заглянули туда, думали, он там, вернулся… И увидели записку. Наверное, оставил вчера вечером. А разве ты не в курсе?

— Абсолютно. — Катя снова посмотрела на листок. Она все еще ничего не понимала. Не такого конца она ожидала. — Я ничего не знала. Он ни о чем подобном не говорил.

— Наверное, не хотел, чтобы ты знала о его болезни, — предположила Зина. — Вот и сбежал! Ну, ты хоть рада?

Катя встала и, ничего не ответив, вошла в кабинет Димы. Выдвинула поочередно все ящики его стола, порылась на стеллаже, включила компьютер, добралась до того файла, где обычно печатал свои приказы Дима. Вот она — копия приказа. Слово в слово. Значит, он ночью сюда приехал. И принял такое безумное решение. Или это ловушка? Чтобы Катя никуда не убегала, а была на виду, чтобы ее спокойно можно было убить? «Нет, риск слишком велик… — ответила она себе, глядя на голубой мерцающий экран. — Ведь у него нет никаких гарантий, что я уже никому не рассказала. Он сбежал. Но что-то тут есть странное… Какая-то недосказанность… Зачем этот трюк с моим назначением на его место? Подставка? Зачем записка, зачем просит всех его простить? Не покончил же он с собой? Нет, кто угодно, но не Дима, такие с собой не кончают, такие кончают с другими… Так что же это значит? Куда он давно собирался? Никуда… Или…»

Она выключила компьютер и резко повернулась к Зине:

— Зиночка, проверь, пожалуйста, никто из наших сотрудников не заказывал себе билет за бугор?

— То есть кто? — озадачилась та. — Ты про Диму говоришь?

— И про него, и вообще про всех нас… Проверь даже мою фамилию. Ладно?

— А зачем?

— Да хочу я поймать нашего артиста… — призналась Катя. — Что же он так — умотал и даже не попрощался! А вдруг с ним что-то случилось?

— Ну так я проверю только его фамилию!

— Нет, все, — ласково, но твердо ответила Катя. — Сама знаешь, как это бывает, — кто-то заказывает билет просто для сотрудника агентства, а приехать и взять его может кто-то другой… Ну что тебе стоит?

Зина ушла, а Катя тем временем отперла сейф — ключи нашла в ящике стола — и с трепетом туда заглянула. Как она и ожидала, сейф был пуст. Ничего, ни одной бумажки. «Так, — злобно подумала Катя. — А как насчет нашего банковского счета? Ведь не мог он ночью взять с него деньги?» И она по селектору вызвала Нину Ивановну. Та вошла и неприветливо кивнула:

— С назначением еще раз.

— Спасибо, — небрежно ответила Катя. — Нина Ивановна, вчера в конце дня вы переводили деньги на наш банковский счет?

— Да, конечно.

— Прошу вас, проверьте, есть ли на нем деньги сейчас.

— Как… Что случилось? — Нина Ивановна страшно изменилась в лице.

— Ничего ровным счетом. Я хочу знать, сколько у нас денег на текущем счету. И срочно.

Та почти выбежала из комнаты. Тут же вошла Зина:

— Ну, подруга, я не поняла юмора… Он заказал себе билет в Джакарту. Ему что, там понравилось? Сколько можно туда ездить? Какие там больницы?!

— В Джакарту? — Катя с минуту молча смотрела на нее, потом сказала: — Сделай еще один запрос. Да! На какое число был заказан билет?

— Вылет завтра.

— Иди и сделай еще один запрос.

— Но, Катя… Зачем?!

— Затем! И не забудь про собственную фамилию. Иди быстрей!

В дверях Зина столкнулась с Ниной Ивановной. Та тяжело дышала, но вид у нее был счастливый.

— Катя, как ты меня напугала… Я думала, что-то случилось… Деньги все на месте.

— Нина Ивановна, поезжайте в банк и снимите все.

— Как?

— Слушайте меня внимательно! Откройте другой счет и положите деньги на него. Номер счета сообщите только мне. И снимите тысяч пятнадцать, привезите их сюда.

— Катя, но зачем все это?!

— Нина Ивановна, нет времени объяснять. Так надо. Для нашего общего блага.

Та удалилась, а Катя злорадно подумала: «Все, Димочка, теперь ты фиг что снимешь со счета… Этих денег тебе не видать!» В дверях снова появилась Зина. Вид у нее был взмыленный, грудь высоко вздымалась под ядовито-оранжевой маечкой. Она растерянно сказала, не дожидаясь вопроса:

— А теперь я вообще ничего не понимаю. Получается, что я заказала себе билет в Гавану?!

— Куда?.. — Катя почувствовала, что стул под ней исчез. — Куда-куда?

— В Гавану…

— На какое число?! На чье имя?!

— На сегодня… Вечером… А имя никакое… — Зина от волнения прижимала пальцы к горящим щекам и сбивалась: — Но, Катя, я никогда… Получается, что я заказала для себя билет…

— Для себя или просто для сотрудника фирмы? — Катя вышла из-за стола и вплотную подошла к растерянной Зине. — Говори!

— Да говорю же я — просто билет… — Зина отняла руки от лица и вдруг расхохоталась: — Катька! Как он нас обдул! В Гавану! Конечно! Там же классные врачи! Лечиться! Вот куда он поехал, а не в эту сраную Индонезию!

«Куда давно собирался, — простучало у Кати в висках. — Он давно собирался на Кубу! Тот самый неудавшийся тур! Черт меня возьми!»

— Зина, скажи… А что, кто-то уже поехал на Кубу по нашей новой турпутевке?

— Группа уехала, когда ты была в Индонезии, — уверенно ответила Зина. — Ясно, он тоже туда ломанул.

— Значит, он все же сделал этот тур… — Катя нашла в себе силы улыбнуться. — Ну все, теперь мы все выяснили. Спасибо за службу.

— Слушай, ты классно нами заправляешь! — призналась Зина. — Только села на его место и сразу задала нам всем жару! Нина Ивановна чуть инфаркт не схватила! А теперь что делать?

— Работать. Иди на свое место.

Зина, казалось, немного обиделась, но противоречить не стала — ушла. Катя бросилась к столу и нашла расписание авиарейсов. Самолет улетал в половине восьмого… Сейчас было без нескольких минут двенадцать. «Где он?! — лихорадочно соображала Катя. — У себя на квартире? Нет, вряд ли… Почему он так выдал себя, почему подставился? Почему он не боится? Почему сделал все так небрежно? Да еще намекнул — уеду, мол, туда, куда давно хотел…» И вдруг ей в голову пришла потрясающая мысль. Катя выпустила из рук расписание и опустилась на стул. «Он меня не боится. Он думает, что я его не выдам. Он думает, что я… Что я его сообщница?! Он специально оставил столько следов, чтобы я могла его найти!»

Она еще раз обыскала кабинет Димы. Ничего подозрительного, никаких следов. «Следов чего? — спросила она себя. — Он и вообще не оставил никаких следов. Или оставлял чужие. Два раза! Первый раз он подставил Алексея, второй — Шороха… Даже если бы я не поверила Оле, все равно пришлось бы призадуматься над таким двойным совпадением… Это уже почерк. Это уже характер… Каждый раз кто-то должен погибнуть вместо него. Но что же он решил сделать со мной? Когда оставил записку? После того как понял, что я уцелела? На что он надеется? Что я прощу ему эти смерти и смерть Оли и свою смерть, которая была неизбежна? Нет, не такой ведь он дурак… А если такой? Я в последнее время говорила ему, что люблю его. Люблю его. Повторила это ему несколько раз. Он был так счастлив! Он добился своего, так или иначе, даже пусть я лгала. Его не слишком-то волновало, лгу я или говорю правду, все равно я принадлежала ему. Все в моей жизни оказалось завязано на нем. Он этого добился… Где он сейчас? Дома? Нет, не может быть… В аэропорту? Ждет вылета? Рискованно… Там его могут накрыть, он ведь не может быть уверен, что я не выдала его. Наверное, он где-то, в каком-то месте выжидает до последнего момента. А потом — в самолет и в Гавану. А что в Гаване? Что?! Жить он там собрался? Думает, что Интерпол его не отыщет? Его найдут везде, но только он может так спрятаться… А возможно еще, что оба этих билета — в Джакарту и в Гавану — заказаны для отвода глаз… Будут следить за аэропортом и не будут искать его в другом месте. Но в каком? Где?»

Вернулась из банка Нина Ивановна совершенно вымотанная, положила на стол перед Катей пачку долларов и еще одну — потоньше…

— Здесь пятнадцать тысяч, — отчиталась она. — Расписку дай.

Катя написала расписку в получении денег, сунула их в сумочку и встала из-за стола.

— Теперь я уеду, — сказала она. — Если кто будет мне звонить, все равно кто, меня нет и когда буду — неизвестно.

— Ладно, — проворчала Нина Ивановна. — Только ты далеко не уезжай смотри. А то Дима пропал, ты пропадешь… Как работать — непонятно.

— Как работать? Да как всегда. Даже если на несколько дней оставлю вас одних — ничего страшного. Зина принимает посетителей, вы денежки считаете… А начальница в отъезде. Что тут страшного?

— Ничего. А Дима на Кубу уехал? — поинтересовалась та, вместе с Катей идя к двери. — Лечиться? Чем он болен? Вроде такой здоровяк…

— Ну, не такой уж он здоровяк… — возразила Катя. — Он очень, очень болен… И наверное, надолго.

Нина Ивановна только головой покачала, но больше к Кате не обращалась. Та попрощалась с Зиной, заглянула в свою клетушку… Все как обычно, все вещи на местах, все бумаги в папках… Телефон молчит. И Катя ушла.

Она поехала на Сретенку. По дороге ее трясло — то ли от нервов, то ли от холода, погода была мерзкая, промозглая, время от времени на Москву обрушивался ледяной дождь. Ключи от Диминой квартиры лежали у нее в сумочке. Никакого оружия, никаких средств защиты у нее не было, да она и не смогла бы ими воспользоваться. Была только странная уверенность — ей ничто не грозит в той квартире, куда она едет.

Она позвонила в дверь, подождала ответа. В квартире было тихо, впрочем, даже если бы Дима и стоял за самой дверью, она все равно не услышала бы этого. Катя достала ключи, повозилась с замками и отперла их один за другим. Вошла, зажгла в прихожей свет — шел обложной дождь и в доме было сумрачно. Ничего, никаких признаков жизни. На всякий случай дверь запирать на все замки не стала, защелкнула только на один — такой, чтобы его можно было открыть одним движением и выскочить из квартиры. Потом она прошла в кухню, в большую комнату, в кабинет Димы… Осмотрела кладовку, заваленную всяким старым хламом, ванную и туалет… Никого нигде. В глаза бросалось, что многие предметы не на месте, кое-что сдвинуто, что-то повалено на пол, ковер сбился в складки, шторы наглухо задернуты… «Собирался драпать ночью и закрыл шторы, чтобы никто не видел света, — поняла Катя. — Нет, это разоренное гнездо. Он сюда больше не вернется… Что же он взял?»

Она осмотрела шкаф, где Дима держал свою одежду, потом его письменный стол и книжные шкафы — на всякий случай. Обнаружилось, что исчез его парадный бежевый костюм, водолазка из тонкой черной шерсти, шорты, в которых он был в Индонезии, легкие туфли, бритвенные принадлежности и его любимый одеколон «Платиновый эгоист» от Шанель. Это были те вещи, которые у него помнила Катя. «Но возможно, — подумала она, — исчезло кое-что еще». Что? «В конце концов, жаль, что я недолго тут прожила, — сказала она себе. — Я бы лучше его знала… А так получается, что он почти ничего с собой не взял». Денег в квартире не обнаружилось, если не считать мелочи, которую Дима каждый вечер высыпал из карманов в хрустальную вазу, стоявшую на кухне. Ваза была почти полна. Не было и его документов, не было вообще никаких документов, включая страховой медицинский полис. Катя знала, где он хранит свои бумаги. Этот ящик стола был пуст. Не обнаружилось никакой записки, адресованной Кате или другому лицу. Ничего.

Катя посмотрела на часы. Начало третьего. «Ждать вылета здесь или ехать в аэропорт? — спросила она себя. — Или не дурить и позвонить следователю? Может быть, мой сказочник был прав, я занимаюсь не своим делом? Но чье же это дело, если не мое… Следствия хватило только на то, чтобы посадить невинного учителя. Они пошли у Димы на поводу. У них есть преступник, зачем им другой? И против Димы у меня нет никаких доказательств. Ничего. Только рассказ Оли, а она мертва. И умерла в результате несчастного случая… Разве что меня обвинить в том, что я испортила ей тормоза… А Дима, я уверена, состряпал себе железное алиби, как и в прошлые разы… На него никто не подумает, скорее уж решат, что я сошла с ума и наговариваю на своего любовника. А если даже не решат, если станут его проверять? Ну ведь проверяли же его алиби и ничего не нашли! Куда подозрительней выглядел мой несчастный муж-маньяк, у которого вообще не было алиби, ничего не было… Игорь. Нет, Игоря у меня больше нет. Никто мне не нужен, рассчитывать не на кого. Мне нужны доказательства, мне нужно найти улику, поймать его за руку…»

Катя вскочила и снова принялась перерывать шкафы. В какой-то момент она поняла, что ошиблась, — бежевый костюм обнаружился в пакете, засунутом под грязное белье, валявшееся на дне шкафа. Она вытряхнула костюм из пакета, убедилась, что это тот самый костюм, и отметила про себя, что костюм-то выглядит совсем не парадно… На брюках земляные пятна, потеки от грязной воды, пиджак страшно измят… Впрочем, это было неудивительно, ведь костюм лежал скомканным, втиснутым в пакет. Катя запихала его обратно и спросила себя, где и когда Дима успел его так изгадить. Совсем недавно, перед отъездом в Индонезию, она видела его в этом костюме, и вещь была новая, с иголочки… «Наверное, когда меня не было, — решила она. — Но это не улика. Мне мог бы помочь Ричард, но что он видел, что он слышал? Ничего. Дима что-то там пил, а потом вышел на улицу, вот все, что удалось заметить Ричарду. Это тоже нельзя использовать против него. Дима пил, а потом вышел… А Алексей пропал. Ричард выскочил ко мне страшно взволнованный, потом постепенно успокоился. Но он ничего не видел. Нет! — внезапно крикнуло что-то в ней. — Он должен, должен был что-то видеть! Он вошел туда сразу за Димой! И раз он знал, что сейчас приедет полиция, раз он знал, что случилось что-то нехорошее, что Алексей исчез, он должен был что-то видеть! Иначе Ольга мне врала и Дима не убивал Алексея! Не мог Дима убить его на расстоянии! Не мог! А с Алексеем что-то случилось, ведь он так и не объявился после того притона. Значит… Значит, либо Дима — гипнотизер и может убивать на расстоянии, не приближаясь к объекту, либо… Либо Ричард мне все наврал! Потому что я не верю, что Оля мне врала! Она говорила правду, врал Дима, и врал Ричард! Ричард был знаком с Димой, я знаю, они познакомились в Москве, это Дима мне сам сказал… Но он мог соврать, насколько близко они познакомились… Ричард отрицал, что владеет островом, Дима это утверждал. Кто тут врал? Ричард? Наверное, Дима мне проболтался, а Ричарду это невыгодно… Ричард знает в Индонезии все ходы и выходы, он прекрасно разбирается в островах, вообще во всем, так неужели все это возникло на пустом месте? Нет, у Ричарда есть остров, есть остров… И этот остров тоже необитаемый… А значит…»

Телефона Ричарда у нее не было, не было и его адреса, хотя бы приблизительного, она поняла вдруг, что не знает даже его фамилии… «А может быть, его зовут вовсе не Ричард? — спросила она себя. — Вот попала так попала!» Из Диминого кабинета на работе она прихватила с собой расписание авиарейсов. Теперь она снова достала его и нашла рейс в Джакарту. «Завтра утром, — подумала Катя. — Черт, это фикция или нет?! Какой из билетов настоящий?! Куба или Индонезия?! Был ли он на Кубе? Откуда мне знать… Может быть, был до нашего знакомства… Вообще что-то странное с этой Кубой… Он не отмечал ее на карте наших туров, отметил только тогда, когда я обратила на это внимание. Тур какой-то странный… Какие-то спортивные забавы под водой, стоит ехать ради этого на край света… Так Куба или… Его дедушка был специалистом-океанологом. Сам он посещал секцию подводного плавания. Я ничего об этом не знала. Какого черта… Не сам же он будет нырять на Кубе! Не для себя же…»

Она снова окинула взглядом кабинет, где стояла сейчас. Посмотрела на книги на полках, отметила, что один огромный том — какая-то научная энциклопедия — сильно выдается вперед. На полках у Димы всегда был абсолютный порядок, поэтому это ее заинтересовало. «Зачем ему нужно было заглядывать в энциклопедию перед побегом? — спросила она себя. — Чтобы прочитать про население в Гаване?» Катя подошла к книжным полкам, потянула на себя огромный фолиант… И уронила его на пол — от неожиданности. При таком объеме книга должна была весить несколько килограммов, не меньше, а оказалась она совсем легкой, словно журнал… Собственно, это больше была не книга — от книги остались только переплет да поля, а вся сердцевина была насквозь вырезана. Маскировка. Тайник, где больше ничего не было.

«А это улика! — сказала себе Катя. — Здорово!» Но тут же себя одернула — никому ведь не запретишь вырезать середку из книги и спрятать туда что-то. А вдруг Дима просто хранил там свои деньги или какие-то документы? Куда сейчас люди не прячут свое добро от воров… «Нет, если тут был не героин, чтобы собака могла унюхать, ничего у меня не выйдет… А все же занятно. Такая огромная книга! Что там можно было спрятать? Да что угодно. Можно было оружие, можно было другую книгу, мне никогда не догадаться… Что теперь делать? Ехать в аэропорт, — ответила она себе. — Немедленно ехать туда и искать Диму. Куба может быть фикцией, но гарантии нет. Рисковать нельзя».

Она доехала до метро «Речной вокзал», уселась в автобус, едущий в аэропорт, и была на месте в пять часов. До начала регистрации рейса на Гавану оставалось время. Это время Катя потратила на то, чтобы прочесать здание аэропорта, вплоть до помещения перед туалетами (она минут пятнадцать следила за входящими и выходящими мужчинами, так что на нее даже стали посматривать). Просмотрела магазины, кафе, балкон, стоянку… Димы нигде не было. Она устала и хотела есть, купила себе хот-дог и банку пепси, уселась в креслице в зале ожидания и задумалась. Дала себе слово сообщить обо всем следователю, если Дима не явится к рейсу. «Долго я так не выдержу, и я его боюсь. Занимаюсь не своим делом… Молчать — преступление, все утро самолеты улетали во все концы земли, и Дима мог сесть в любой из них. Для этого достаточно купить билет в аэропорту… Боже мой, как я наивна… Ведь все эти заказы билетов от нашей фирмы могли быть для отвода глаз. Оба заказа. Зачем ему было так подставляться? Я спрашиваю — я сама стала бы так высвечиваться, приезжать на фирму, делать заказы на чужие фамилии, вообще где-то мелькать? Я поехала бы в аэропорт, взяла билет и свободно улетела. Дура я набитая, идиотка! Я его уже упустила, и где его теперь искать — непонятно. Надо было шевелиться сразу же, ночью!»

От злости на саму себя она зажмурилась и потрясла головой. Посмотрела на часы. Через несколько минут начнется регистрация. Табло еще не видно, но вот сейчас, сейчас… «А где гарантия, что он приедет к началу регистрации? — спросила она себя. — Если вообще приедет? Он может подойти к самому концу и пройти внутрь, прежде чем я успею что-то сделать… И на каких основаниях я его задержу?! Буду кричать: „Остановите его, он убийца!“ Мне скажут: „Дамочка, проспитесь…“».

Кто-то опустился в кресло рядом с ней. Она подняла глаза и увидела Диму.

— Только не кричи, — тихо сказал он. — Посмотри на меня. Так. Зачем ты приехала?

Катя молчала, не могла выдавить из себя ни крика, ни слова. Во-первых, потому, что Дима был рядом. Во-вторых, потому, что на Диме был его бежевый парадный костюм. Тот самый костюм, который она нашла в пакете в испоганенном виде.

— Ты здесь одна? — так же тихо спросил Дима. — Послушай, молчать необязательно, можешь что-нибудь сказать. Не бойся, отвечай. Ты одна?

— Да. — Катя сжала вместе колени, потому что они тряслись. Дима прекрасно заметил эту дрожь, но ничего по этому поводу не сказал. Смотрел он как-то странно: спокойно, с каким-то последним, равнодушным спокойствием. По его лицу нельзя было определить, что он чувствует и чувствует ли вообще что-нибудь.

— Загранпаспорт у тебя с собой? — спросил он вдруг, не сводя с Кати взгляда.

— Да, — снова ответила она. — Всегда с собой.

— Деньги есть?

— Ни копейки.

— Поедешь со мной?

— Куда? — В горле у нее что-то сжалось, словно перед рыданиями. — Куда — с тобой?

— Как будто ты не знаешь. На Кубу. Поедешь?

— Ты с ума сошел.

— Катя. — Он говорил еле слышно, она улавливала смысл его слов скорее по шевелению губ, чем слухом. — Поехали со мной. Ты же все про меня теперь знаешь. Больше мне нечего скрывать. Я мог исчезнуть этой ночью. Ты меня не нашла бы. Но я специально оставил тебе намеки… Чтобы ты нашла меня, если захочешь. Катя, ты ведь никому не сказала?

— Я… — Она говорила с трудом и тоже очень тихо. — Я тоже могла исчезнуть этой ночью. Навсегда. Ты это знаешь.

— Я не допустил бы этого. Я не дал бы тебе сесть в машину.

— Послушай… Я никуда не поеду. Твой рейс объявили.

По залу разносился мелодичный женский голос — регистрация на Гавану начиналась. Дима поднял голову, огляделся по сторонам, поморщился:

— Катя, ты должна поехать со мной. Я не хотел ее убивать. Помолчи, послушай меня. Я тебе все объясню, но не здесь. Потерпи немного. Поедем? Сейчас еще можно взять билет. Ты ведь не выдала меня, ты не способна на такую пошлость! Я тебя знаю. Ты мне нужна, Катя, очень-очень. Я тебя люблю. Уедем!

— Уедем со мной, моя Кармен, туда, где мы будем счастливы, — проговорила Катя прямо ему в лицо. — Помнишь, кто это пел? Дон Хосе, контрабандист. Дима, а зачем тебе остров?

— Низачем. Катя, теперь не время…

— Я тебя не держу. Иди, регистрируйся. Я шагу не сделаю.

— Зачем же ты пришла?! — воскликнул он, чуть повысив голос.

— Тс-с… — прошептала Катя. Все в ней переворачивалось, когда она видела его лицо. Но это была не любовь. Она знала, что это было. Никогда не испытанное чувство. Ненависть — слепая, глубокая, вечная. — Уедем со мной, моя Кармен…

— Ты сошла с ума… — тихо сказал он, беря ее за руку. — Остаться здесь? Ты будешь совсем одна. Катя, я тебя не слушаю. Ты поедешь со мной.

— Нет, — почти весело ответила она. — Я с тобой не поеду никогда.

Он замолчал, только его горячие пальцы сжались крепче на ее запястье. Кате хотелось вырвать руку, вскочить, закричать, но ничего этого она не сделала. Рядом с Димой стояла небольшая черная сумка. Она кивнула на нее:

— Твои вещи? Немного ты с собой берешь. Возвращаться собираешься?

— Нет… — Он покачал головой. — Возвращаться мне незачем. Но не потому, что я боюсь.

— Еще бы! Ведь не осталось никого, кто бы мог тебя выдать, верно? Чего тебе бояться? А что ты собираешься делать на Кубе? Это секрет? Страшный секрет?

— Ты должна поехать со мной, — послышалось в ответ. — Сейчас же. Немедленно. Ты пока не отдаешь себе отчет, что тебя ждет здесь и что будет там…

— Так что же будет там? — прищурилась Катя. — Я уже догадываюсь, что нечто удивительное… Но может быть, ты мне скажешь?

— Потом. Когда ты будешь со мной.

— Тогда я сама тебе скажу. Ты собрался искать клад?

— Откуда… Кто тебе сказал?! — Дима внезапно выпустил ее руку, и Катя тут же убрала ее с колена, чтобы он снова не схватил ее. — Никто не знал. Почему ты так решила?

— «Я возьму деньги, открою собственное дело, женюсь на самой красивой девушке из нашего класса и найду клад», — процитировала Катя. — Узнаешь собственные слова? Напомнить, кому ты это говорил? При этом присутствовали девушки, три молоденькие девушки. Лена, Лика, Ира. Я называю их не в том порядке, в котором ты их убил, но это все равно. Теперь это не имеет значения, главное, что тебе удалось это сделать. Не беспокойся… Они мне ничего не сказали, не успели сказать… А может быть, просто не знали, почему их убивают, даже не могли предположить. Хотя Ира, должно быть, знала… Мне вспомнился мой последний визит в ее парикмахерскую… Перед самой ее смертью. Она меня стригла и вдруг сказала ни с того ни с сего: «Смешно, что Дима пользуется одеколоном „Платиновый эгоист“. Это так ему подходит!» Я пропустила мимо ушей. А ведь она уже все про тебя знала. Знала, что ты подставил своего приятеля, что убил своего дедушку, того самого, про которого так тепло вспоминал… Ей все рассказала Оля. Но она не выдала тебе Олю, верно?

Дима молча слушал ее, глядя на черную сумку, которая стояла у его ног. В ответ он даже не взглянул на нее, даже не кивнул, вообще ничем не показал, что он ее слышит.

Катя продолжала, тихо и неторопливо:

— Она не выдала тебе Олю. Ты запаниковал. Понял, что она догадалась, откуда у тебя взялись когда-то денежки. Решил, что дело было именно в той проклятой контрольной, когда ты откровенничал перед одноклассницами. Тебе повезло — это была контрольная по французскому языку. Меня и Оли в тот день в школе не было. Свидетелей было трое. Так мало! Так легко их убрать — одна, другая, третья… Правда, это было легко?

Ответа она снова не получила. Сложа руки, заставила себя говорить спокойней. Это спокойствие давалось ей с большим трудом.

— Не будем вспоминать об их детях. Какая разница, верно? О них легко забыть, они маленькие, не причинят тебе зла. Наплевать на них, давай на них наплюем. Поговорим о деле. Твоим делом было убрать всех, кто мог поймать тебя за руку. Как раз перед поездкой на Кубу. Сокровища на Кубе? Сказочка. Сказочка, если не принимать во внимание, кем был твой дедушка. Странно, странно, что ты так много рассказал на той контрольной. Ты ведь всегда был таким осторожным. Я только теперь поняла, как ты умеешь владеть собой. Поздно, но теперь я тебя оценила. Ты потрясающий человек, Дима! Преклоняюсь перед тобой. Ты можешь все, что угодно, преград для тебя не существует. Опыт у тебя уже был, ты подставил вместо себя другого человека. Первый раз — Алексея, своего друга, второй — Шороха. Что ты знал о его пристрастиях к женскому белью? Как тебе удалось проникнуть к нему и подкинуть трусики? Как тебе удалось внушить мне мысль пойти и донести именно на него? Ведь это именно я донесла на Шахова. И наполовину донесла на мужа. Ведь ты отрабатывал обе версии, верно? Сперва, конечно, Шахов, потому что трусики ты снял уже с Иры, а тогда про Игоря ты даже не думал. О его милых привычках мы узнали потом. Но ты и эту возможность не упускал, так ведь? Почти внушил мне, что мой муж — маньяк… Я поверила. Шахов сел. Ты успокоился. Что было дальше? Ты готовишь поездку на Кубу. Посылаешь меня снять островок в Индонезии. Совершенно необитаемый островок с питьевой водой. Я стою здесь, в аэропорту, с сумочкой и книгой в руках. Ты видишь книгу и чуть не падаешь в обморок. Ведь это тот самый роман, который вы переводили на той контрольной? Ты решаешь, что я что-то узнала или вот-вот узнаю. Едешь за мной. Теперь я понимаю истинную цель твоего приезда. Я, дура, жалуюсь тебе, что за мной ходит какой-то человек, описываю его тебе. Я уверена, что ты сразу понял, кто это такой. Я помню твои глаза. Ты все понял сразу. Ты преследуешь его. Но и я преследую тебя. Почти случайно. Вместе с Ричардом. А теперь скажи мне: ты видел Ричарда в том притоне? Что видел Ричард?

Дима покачал головой:

— Ничего. Катя, мы теряем время. Все эти рассуждения не имеют никакого смысла. Ты еще можешь поехать со мной.

— Что случилось с Алексеем? — настойчиво повторила Катя. — Ты должен мне сказать. Ведь тебе все равно. Что ты с ним сделал?

— Ничего. Поговорил с ним.

— Тогда его нет в живых, — пробормотала Катя. — Ладно, ничего нового я не узнала… Потом ты выследил меня и Олю. Хотел убить нас. Но убил только ее. Ты видел, как она погибла?

Короткое движение руки — «нет».

— Вот как. Картина была эффектной. Если бы там была еще и я, картина была бы еще эффектней. Жаль, что меня там не было.

— Я поставил машину в подворотне рядом с рестораном, — неожиданно заговорил Дима. — Сам я был неподалеку от ее машины. Вы были во дворе. Я думал, что вы там заночуете. Но дом был нежилой, ни одного огня. Но вы могли там спрятаться. Я не думал, что вы выйдете так скоро. И не думал, что вы будете вместе. Но вы вышли вместе. Пошли к машине. Я решил выйти, когда ты станешь садиться, и отозвать тебя. Даже думал, что и она тогда подойдет ко мне, поднимет тревогу и все пропадет. Но я не допустил бы, чтобы ты туда села. Все вышло иначе. Ты пошла к ресторану звонить, а она стала рассматривать карту дорог. Потом машина поехала… Я видел, как ты смотрела ей вслед. Больше ничего. Ты побежала туда, к перекрестку, я вернулся в свою машину — ты стояла совсем рядом с ней. Сел и уехал.

— А убийство Лены? Как ты придумал душить ее в туалете, да еще в женском?

— Она сама придумала это, Я просто следил за ней. Вы говорили в кафе, а я курил в закутке перед туалетами. Оттуда я видел вход в кафе. Видел, как вы вышли. Если бы вы пошли в туалет, я бы успел спрятаться в мужском. Но вы просто ушли. Вместе. Я пошел в зал и тут же увидел кошелек на полу… Посетителей совсем не было. Я сел за тот столик, запихнул кошелек под стол, накрыл его ботинком, сделал заказ… Коньяк я заказал случайно.

— Не скажи! — возразила Катя. — Это твой любимый напиток!

— Случайно… — не слушая ее, повторил Дима. — Тогда мне вдруг пришла в голову мысль. Я был уверен, что кошелек — ее, это был точно не твой. Я незаметно подобрал его в носовой платок, открыл, увидел ее фотографию. Снова кинул под стол, незаметно облил коньяком. Кафе стало наполняться. Народу было уже много. Я оказался рядом с какой-то женщиной средних лет. Встал, сделал вид, что очень спешу, вдруг нагибаюсь и говорю: «Кто-то потерял кошелек!» Сказал так тихо, что меня услышала только она. Я попросил ее передать кошелек барменше — пусть она отдаст его тому, кто потерял. Женщина даже не стала говорить, чтобы я сам это сделал, ведь я уже почти шел к двери. Вот и все. Я был уверен, что Лена вернется, найдет кошелек, захочет его отмыть. Не совать же такую липкую дрянь в сумку! А где она будет его отмывать? В туалете. Выбрал подходящую кабинку, спрятался. Дождался ее. Мне просто повезло, что никого не было. Я был в отчаянии. Мне надо было очень спешить. Я не знал, насколько она осведомлена. И мне сильно не нравилось, что ты общаешься с ними со всеми…

— А Лика?

— Это было не так сложно. И вообще нам пора. — Он нагнулся было, чтобы поднять с пола сумку, но она остановила его вопросом:

— Скажи мне все-таки, почему с Ликой было не так сложно? Шел дождь, верно? Было поздно, место было безлюдное… И было еще кое-что. Твой костюм.

— Мой костюм? — сдавленно спросил он, проверяя целость «молний» на сумке. — А что такое?

— Ты ведь испортил себе костюм, когда ждал ее там, под дождем. А ко мне в агентство явился в сухом костюме, как будто почти не выходил из машины. У тебя ведь два одинаковых костюма, Дима? Тогда мокрый грязный костюм был в твоей машине, в пакете на заднем сиденье. Я помню тот пакет. А теперь пакет лежит у тебя дома. Тебе очень идет этот костюм, Дима. Носи его всегда. Если будет случай, купи себе еще один такой. На всякий случай. На тот случай, если твоя жертва будет очень сильно сопротивляться, как сопротивлялась она. На том костюме, на брюках — следы грязных каблуков-шпилек. Она отбивалась ногами.

— Я забыл его выбросить, — прошептал Дима. — Черт! Где он лежит?

— В твоей квартире, — очень спокойно ответила Катя. — А ты сидишь в аэропорту. Через час улетает твой самолет. Ты можешь опоздать на регистрацию. Предлагаю обмен. Ты мне скажешь, что ты сделал с Алексеем, зачем едешь на Кубу, что ты украл у своего деда на самом деле, а не для виду, зачем тебе нужен был остров. А взамен я поеду к тебе и уничтожу костюм. Ключи от квартиры могу выбросить или выслать тебе почтой — на выбор. И больше я туда никогда не вернусь. И никому не скажу.

— Ты думаешь, этот костюм для меня так важен? — спросил он обеспокоенно.

«Да ведь он до сих пор думает, что я его не выдам! — воскликнула про себя Катя. — Думает, что я его сообщница, что я стану его покрывать… Черт возьми! Он сошел с ума. Никогда никому не доверял, а передо мною колется… А я, дура, молчала до сих пор… Можно было договориться со следователем, чтобы он не отстранял меня от дела! Ведь никому он не рассказал бы того, что рассказывает мне! А прямых улик нет! Только костюм». А Дима поманил ее пальцем, огляделся и быстро, на одном дыхании прошептал ей в лицо:

— Алексей болван, он думал, что его там арестовали полицейские в штатском. А это были просто парни со стороны. Все устроил Ричард. Я его попросил. Я ему нужен, и он мне тоже необходим. Я не знаю, что стало с Алексеем. Он пошел с этими парнями, как покорная овечка. Спрашивай Ричарда, что с ним было дальше. Остров был мне нужен, чтобы кое-что перепрятать… Конечно, я не собирался заниматься там никаким строительством. И жить там не собирался. Там будет склад. А Куба… Тут ты все правильно угадала. Клад, старинные золотые дублоны и прочая хреновина… У деда была карта. Даже не одна. Две — шестнадцатого века, одна — девятнадцатого… Больше никто не располагал сведениями об этом кладе. Затонул испанский галеон. Там их целая куча затонула когда-то. Некоторые уже подняли, а про этот никто не знал. Дед как-то показал мне карты, все объяснил. Хранил он их в большой изрезанной книге. Он купил их когда-то на дружественной Кубе у одного типа. В виде сувенира. Дед никогда всерьез не воспринимал этот клад, а я воспринимал… Я давно решил поднять его. Там сейчас сформированная мною группа подводников, ждут только моего приезда, чтобы выехать на место и начать работу.

— Ты сумасшедший, — также прошептала Катя. — Никакого клада там нет, а если он и был, то его давно нашли. И ради этого… Ради этого ты убил стольких людей?

Дима поморщился, поглядел на часы, встал.

— Не читай мне мораль, — уже нормальным голосом сказал он. — Я знаю, что делаю. Ты не едешь со мной?

— Нет. А ты уже идешь?

— Да, иначе регистрация кончится… Ну что мне тебе сказать, чтобы ты поехала?! Хочешь — встану на колени? Думаешь, не встану?!

— Думаю, что это не самое большее, на что ты способен, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. «Сейчас он уедет, уедет, и потом его будет трудно найти… Его будет искать Интерпол, а сперва мне нужно убедить следователя, что убивал не Шорох». — Знаешь, купи мне на прощанье кока-колы.

Он удивленно посмотрел на нее, пожал плечами, бросил еще один взгляд на часы и понесся к маленькому кафетерию неподалеку. Катя действовала быстро. Ей нужно было только наклониться, открыть «молнию» на одном из боковых кармашков сумки и выпрямиться. Она сделала все это и была уверена, что Дима ее не видит. Через минуту он появился с банкой кока-колы.

— Бери. — Банка оказалась в ее руке, и неизвестно, что было холодней — рука Кати или кока-кола из холодильника. — Бери и прощай. Ты пожалеешь. Ты пожалеешь и захочешь меня найти. Я сам тебя найду. Скоро. Когда найду галеон. И тогда ты примешь другое решение.

— Я провожу тебя… — Катя поднялась и тоже взглянула на часы. — Я тебя так задержала… Смотри, там уже совсем нет народу.

Они вместе подошли к стойке, у которой шла регистрация на Гавану. Дима поднял руку, слегка согнул и разогнул пальцы. Это значило, что он прощается ненадолго. Потом он поудобнее перехватил сумку, вытащил из кармана пиджака паспорт, декларацию и билет и двинулся к таможеннику в голубой форме. Тот быстро просмотрел билет, заглянул в паспорт, в декларацию… Сумку Дима держал в руке, не опуская ее на пол. Таможенник посмотрел на сумку. У Кати сжалось сердце. Она стояла совсем близко и хорошо слышала, что таможенник говорит Диме. Он сказал:

— В декларации указано, что вы вывозите восемь тысяч долларов?

— Да, — небрежно кивнул Дима. — А что? Могу предъявить деньги.

— Предъявите, пожалуйста.

Дима полез во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда белый сложенный конверт. В нем оказалась пачка стодолларовых бумажек. Таможенник оценил пачку на взгляд и сказал:

— А теперь предъявите те, что у вас в сумке.

— У меня ничего нет в сумке, — ответил Дима, несколько смешавшись. Для наглядности он тряхнул сумку в руке. — Можете смотреть!

Таможенник протянул руку и извлек из бокового кармана сперва одну пачку долларов, потом другую — в два раза тоньше. Положил их на стол рядом с компьютером и спокойно спросил:

— Сколько здесь?

— Это не мои… — пробормотал Дима. — Откуда они?

Катя сделала несколько шагов назад и почти бегом кинулась прочь. Бежала она к телефонам. В голове у нее вертелось: «Сейчас его задержат на три часа для составления протокола. Потом могут отпустить, чтобы он катил куда хочет, а по его возвращении заставят заплатить штраф. Но может быть и по-другому. Его могут никуда не отпустить. Сумма крупная. Вляпался!»

Она достала записную книжку, нашла нужный номер и набрала его. Ответил сам следователь:

— Былицкий слушает.

— Василий Андреевич? — быстро заговорила она, не давая ему опомниться и вставить слово. — Говорит Катя, Катя Булавина. Я задержала убийцу, настоящего убийцу. Шахов не виноват.

— Екатерина Сергеевна? — недоуменно ответил тот. — Это вы? Что это значит? Какого убийцу?

— Убивал не Шахов, вещи ему подкинули. У меня есть доказательства, есть улика. Он сознается на очной ставке. Вы должны срочно приехать.

— Куда? — В голосе следователя появилась тревога. Катя сходила с ума от мысли, что он ей не поверит. — Вы говорите, что кого-то задержали?

— Да, но не я, а таможенник. Он собирался сбежать за границу. Приезжайте! Делайте ордер, делайте что угодно, я отвечаю, что это он! Я в Шереметьеве и жду вас!

Следователь молчал всего несколько секунд, а ей они показались вечностью. За эту маленькую вечность перед ней появились и исчезли лица четырех женщин. Как будто во тьме вспыхивал магний и освещал мертвенным светом то замкнутое лицо Оли, то Лену, сидящую в кафе, то густо обведенные лисьи глаза Лики, то Иру — ее голубой халатик парикмахера, ножницы в руке, ее взгляд, устремленный прямо на Катю. Взгляд несчастной женщины. Наконец следователь сказал:

— Вы меня слышите? Вы здесь? Кто он?

— Мищенко Дмитрий.

— Мы сейчас приедем. Держитесь от него подальше.

— Дальше просто невозможно, — ответила Катя. — Я вас жду, слышите, я вас очень жду!

Она повесила трубку. К стойке, где уже заканчивалась регистрация на Гавану, она больше не пошла. Таможенные законы Катя знала слишком хорошо, чтобы сомневаться, в надежных ли руках сейчас Дима. Она прошла по залу, вышла на балкон, остановилась у ограды и закрыла глаза. Лиц больше не было. Тьма распалась. «Надо плакать, — сказала она про себя. — Сейчас же надо плакать, а то я окаменею и останусь на этом балконе навечно, как статуя… Памятник жертвам таможни». Но слез не было. Не было больше и дождя. Ничего больше не было, только чистое вечернее небо. И Катя дала себе слово смотреть на него, и только на него, пока ее не позовут.

Эпилог

Кончалось лето, и кончалось все, что только могло кончиться. Катя развелась с мужем, съехала с его квартиры и теперь снимала однокомнатную халупку на окраине. Все деньги, которые она зарабатывала, ей теперь приходилось откладывать на покупку жилья. Об отпуске нечего было и думать, и Катя теперь ездила в Австрию только в мечтах и воспоминаниях. Пыталась отдохнуть с меньшими затратами, сходила даже как-то в зоопарк. Одна. Там, возле павильона выдры, где толпилось много народу, Катя увидела русоволосого мальчика лет трех-четырех. Мальчик дико визжал и пытался через стекло погладить брюшко кувыркающейся выдры. Рядом с мальчиком стоял мужчина в джинсах и дешевой майке. Катя сразу узнала его, хотя мужчина стоял к ней спиной. Окликнула Игоря, заговорила с ним. Он усыновил Мишу. Усыновление помог оформить следователь через своих друзей. Бабушка от ребенка отказалась, отдала его в детский дом, мотивировав это тем, что не может по состоянию здоровья воспитывать мальчика. Теперь Игорь жил один, с сыном, по-прежнему пытался заниматься своей коммерцией и как-то умудрялся что-то зарабатывать. Говорили они с Катей недолго. Катя хотела купить мальчику мороженое, но Игорь испуганно сказал, что у того больные гланды. Тогда Катя купила ему сахарную вату на палочке, робко погладила ребенка по голове и попрощалась с Игорем. При этом она подумала, ездит ли он еще по автобусам. Но, в конце концов, это было его личное дело. Она отвернулась и стала смотреть на двух обезьян, шустро бегающих по канату, натянутому над озером. По озеру плавали лебеди и сердито кричали на обезьян.

Когда она ехала домой, ей вспоминались все события минувшего мая. Дима был арестован. Испорченный костюм был извлечен из пакета. Катя дала все показания, какие только могла дать. Было следствие, был суд. Дима был приговорен к высшей мере наказания. На суде он не глядел на Катю, и она не глядела на него. Это был последний раз, когда она его видела. Он сильно осунулся, оброс черной щетиной, двигался заторможенно, говорил вяло. Словом, был неузнаваем. Признался во всем. Когда его уводили, он посмотрел в зал, словно ища кого-то глазами, но Катя была уверена, что он ее не видел. Он смотрел совсем в другую сторону.

Тело Алексея так и не нашли. «Океан большой, — подумала тогда Катя. — Ричард мог сбросить его куда угодно». Сам Ричард вышел сухим из воды. В притоне никто его не опознал, все клялись, что никогда его там не видели. Катя не слишком удивилась такому единодушию.

С Кубы вернулась группа подводников. Они даже не знали, на какую работу их подрядили и, разумеется, не догадывались, какая опасность грозила им в случае находки клада. Впрочем, особенной опасности не было, потому что не было и клада. В том месте, которое было указано на карте, не было вообще ничего. Километр чистой воды и нетронутое дно. Никакой галеон там не тонул. Карты оказались фальшивыми. Они действительно годились разве что на сувенир. Катя повесила их в своем кабинете на работе и часто на них смотрела. Сделаны они были прекрасно, неопытный человек ни за что не заподозрит подделки. Две карты — на пергаменте с истрепанными краями, одна — на плотной бумаге с водяными знаками, на бумаге девятнадцатого столетия. Место крушения галеона было отмечено крестом.

Галеон назывался «Святая Екатерина». Катя невольно усмехалась, когда вспоминала это название. «Судьба часто играет с нами злые шутки! — думала она. — Если бы Дима немного больше интересовался историей, он смог бы обнаружить, что галеон с таким названием затонул за тридцать лет до той даты, которая указана на картах… Кто-то думал заработать на этой подделке. Знал ли о подделке дедушка Димы? Может быть, и знал, но не захотел разочаровывать внука. У Димы и так было слишком мало иллюзий с такой матерью… Он не верил ни во что, но в сокровища он поверил. Поверил как ребенок и был по-детски жесток. Потому что дети не знают, что такое смерть. Она не имеет для них никакого значения».

Сказочнику, которого она встретила в тот вечер, когда погибла Оля, Катя так и не позвонила. Иногда ей думалось, что позвонить надо, хотя бы для того, чтобы его успокоить, но всякий раз не могла себя заставить поднять трубку и снова говорить обо всем, что случилось. Так и остался он в полном неведении.

«Может быть, когда-нибудь напишет сказку про принца и мертвых принцесс, — думала Катя. — И этого будет довольно».

Роман Сименона ей удалось дочитать. Она купила его, прочла до конца и сразу подарила кому-то на работе. Во-первых, потому, что перечитывать больше не собиралась. Франц о многом успел подумать, пока сидел в тюрьме. Потом его вывели во двор на расстрел. На этом все кончалось. Во-вторых, Катя избавилась от романа, потому что знала другой конец. Душный зал судебных заседаний. Зачитывается приговор. Высшая мера наказания. Мужчина со впалыми щеками, заросшими щетиной, стоит неподвижно, глядя себе под ноги. Потом поднимает голову и смотрит в зал. Может быть, он ищет взглядом кого-то, кто попрощался бы с ним или простил его. Но не видит никого.

Content

Анна Малышева
Привидения являются в полдень

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог