Игорь Васильевич БЕЛЫЙ

(Георгий Петрович Жеребчиков)

Заговор Сатаны. ИСПОВЕДЬ КОНТРРАЗВЕДЧИКА

Документальная повесть

ОТ АВТОРА

Судьба! Кто из нас, детей войны 1941–1945 гг., не задумывался над этим вопросом и над силой этого слова? Я уверен: редкий из нас в восьми, — девятилетием возрасте не просил милости у своей судьбы, не просил ее сжалиться над нами, укротить свою жестокость, хотя бы иногда пожалеть нас, голодных и холодных. Работающих не менее взрослых, по шестнадцать-двадцать часов в сутки, падающих в голодные обмороки и чудом выходящих из них. Кто из нас не хотел поменять свою судьбу на другую? Более добрую, которая лишила бы нас необходимости постоянно заглядывать в холодные, безжалостные глаза смерти? Кто из нас тогда не мечтал о куске хлеба и о тарелке горячего супа? Но ждать было неоткуда.

Истерзанные трудом, нуждой, безысходностью, наши мамы и бабушки говорили нам: «Потерпите, детки, такая наша судьба — война!» Да мы и сами видели, как война пожирала все и всех, даже маленькую надежду на то, что мы выживем. Все тогда проклинали гитлеровский фашизм и Гитлера.

Это уже намного позже мне стало известно, что Гитлер был пешкой в руках азартных игроков в Вашингтоне и Лондоне, которые, сидя в своих кабинетах, наслаждались кровопролитием и подсчитывали, сколько стоит наша кровь, голод и холод — насколько наполнятся их бездонные кошельки, нажитые на нужде и лишениях народов. Теперь не только я, но и подавляющее большинство людей на Земле понимает, что все войны, вспыхивающие то в одном краю, то в другом, на всей Земле, являются следствием агрессии и имущественных претензий воинственно-разрушительного империализма, стремящегося к мировому господству.

Только эта бездонная утроба небольшой кучки хищников и является причиной всех смут и пожарищ, всех войн на Земле.

Я с болью и глубоким состраданием сочувствовал и сочувствую детям Судана, Вьетнама, Лаоса, Кубы, Панамы, Гренады, Ирана, Филиппин, Египта, Югославии, Ирака, Афганистана, Сирии, Ливана и Палестины. — Этот список бесконечен. Их судьбы постоянно терзал и терзает воинственно-разрушительный империализм США, Англии и Израиля — фашизм изощренной формы, который породил все формы фашизма на земле: в Германии, Испании, Гватемале, Италии, Чили, Афганистане и в других частях Земли, включая апартеид в ЮАР. Я приведу в пример высказывания одного представителя воинственно-разрушительного империализма США Аллена Даллеса. Одного! — А ныне из почти 160 миллионов человек, проживающих в США, подавляющее большинство исповедуют идеологию, проросшую от зерна, посаженного этим человеком, идеологом войны и уничтожения, порабощения народов. От этого, извините за прямоту, мракобеса, мало чем, к сожалению, отличаются наши сегодняшние «демократы», такие как Чубайс, Немцов, Явлинский и прочие.

Этот классический, истинный агрессор «самой демократической страны» — США, А. Даллес был директором ЦРУ США 1953–1961 гг., руководил военно-политической разведкой США в Европе 1942–1945 гг. Его так называемый «План Даллеса для СССР» написан им сразу после окончания Второй мировой войны:

«Окончится война, — писал А Даллес («Размышления о реализации американской послевоенной доктрины против СССР», 1945 г.), — все как-то устроится, утрясется. И мы (читай, воинственно-разрушительный империализм США — авт.) бросим все, что имеем, — все золото, всю материальную мощь на оболванивание и одурачивание людей! Человеческий мозг, сознание людей способны к изменению. Посеяв там хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности верить. Как? Мы найдем своих единомышленников, своих союзников в самой России». (Вот они — Горбачев, Шеварнадзе, Р. Медведев, Яковлев, Шушкевич, Кравчук, Собчак, Попов, Ельцин, Лукьянов, Явлинский, Чубайс, Немцов и прочие. — авт.)»

«Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного народа на Земле. Окончательного, необратимого увядания его сознания. Из литературы и искусства, например, мы постепенно вытравим их социальную сущность, отучим художников, отобьем у них охоту заниматься изображением, исследованием тех процессов, которые происходят в глубинах народных масс. Литература, театры, кино — все будет изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства. Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства, словом, всякой безнравственности. В управлении государством мы создадим хаос и неразбериху. Мы будем незаметно, но активно и постоянно способствовать самодурству чиновников, взяточников, беспринципности. Бюрократизм и волокита будут возводиться в добродетель. Честность и порядочность будут осмеиваться и никому не станут нужны, превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркомания, животный страх друг перед другом и беззастенчивость, предательство, национализм и вражду народов, прежде всего, вражду и ненависть к русскому народу — все это мы будем ловко и незаметно культивировать, все это расцветет махровым цветом. И лишь немногие будут догадываться или даже понимать, что' происходит. Но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдем способ их оболгать и объявить отбросами общества.

Будем вырывать духовные корни, опошлять и уничтожать основы народной нравственности. Мы будем расшатывать, таким образом, поколение за поколением, будем браться за людей с детских, юношеских лет, главную ставку всегда будем делать на молодежь, станем разлагать, развращать, растлевать. Мы сделаем из них умников, пошляков, космополитов. Вот так мы это и сделаем, под видом борьбы с коммунизмом и отсталостью от цивилизованного Запада».

Этот текст уже неоднократно публиковался в широкой печати, потому что шило в мешке не утаишь. Но уже и появлялись в печати опровержения, называющие этот текст фальшивкой, опровержения, оплаченные и организованные скрытыми и откровенными сторонниками и агентами влияния этого «Плана Даллеса» и их услужливыми помощниками, такими, кто всегда готов за деньги и популярность продать и душу, и мать родную, да и все без исключения.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ГДЕ ЖЕ ИСТИННАЯ ИМПЕРИЯ ЗЛА?

ПРОЛОГ

Судьба моя, дарованная мне всевышним при рождении, распорядилась мной неожиданно и стремительно, о нем и пойдет речь в этой моей, возможно, и не последней книге.

Произошло это в Казахстане, в совхозе Джувалы. Шли мы с моей знакомой пятнадцатилетней девочкой Катей после танцев по совхозной аллее к дому, вернее, к дому ее сестры. Катя была сиротой и жила с сестрой. Вдруг из-за кустов выскочили человек 5–6 подростков чеченцев и азербайджанцев и попытались вырвать у меня Катю и утащить к себе. Вначале я их уговаривал отпустить нас, но когда один из болванов ударил меня кулаком в ухо, я остервенело бросился на них в драку, избивал всех и всем, что попадало под руку. И бил до той степени, что не каждый из них смог уйти на своих ногах, некоторые уползали. Катя убежала к сестре звать мне на помощь ее мужа, но пока он пришел, то спасать меня уже было не от кого. Я стоял один и чуть не со слезами смотрел на свою единственную и порванную рубашку. Идти в дом к сестре Кати я отказался, мне так хотелось догнать кого-нибудь из нападавших и снять с него рубашку…

1. ПОЛКОВНИК И КЛЯТВА

Мое намерение бежать прервал незнакомый голос мужчины, но так как мое имя с детства было Егор, а назвал он меня Игорь, то я подумал, что зовут не меня. Вдруг снова этот мужчина зовет: «Егор, подожди меня, нам надо поговорить». Я остановился и опешил… ко мне подходит человек, как мне показалось, в милицейской форме. Но, подумал я: «В руки я тебе не дамся, а одеждой и пистолетом обзаведусь!»

Незнакомец, подходя ближе ко мне, произнес:

— Ты меня не бойся, я полковник Красной Армии, а не милиционер.

— Я и не боюсь, — говорю зло. — Подходите, если сами не боитесь, но предупреждаю.

Полковник Красной Армии добродушно отшутился:

— Такого, как ты, можно испугаться. Ты что, в кружке самбо занимаешься?

А я до этого и не слышал, что такое самбо, но гордо ответил:

— Я занимаюсь в кружке художественной самодеятельности!

— О! — кратко сказал полковник. — Тогда мы коллеги по искусству. Я тоже люблю самодеятельность, подобно той, которую ты мне ныне показал. Давай познакомимся.

И протягивает мне руку. Подал свою руку и я. Он говорит: «Полковник Гущин Александр Васильевич». Я назвался Егором. Так я, казалось, случайно познакомился с этим чудо-человеком, моим первым учителем по контрразведке СССР.

Спокойный, немного повыше меня ростом, русоволосый человек, лет сорока, сразу же произвел на меня сильное впечатление. Он был удивительно выдержан, я чувствовал, как он, прежде чем сказать каждое слово, секунду как бы выверял его. Это было на самом деле незаметно, но я интуитивно это воспринимал, ощущал. Может быть, именно мое интуитивное восприятие, моя чуткая настороженность и обратили на меня внимание этого человека. Контрразведчика-аналитика, мыслителя и знатока людей. Да и в той самой драке, возможно, даже не умение мое драться, развитое самой жизнью с раннего детства, а мое упорство, непреодолимое желание дойти до конца, победить, заинтересовали его.

Мы с ним проходили часов с двенадцати вечера и до пяти часов утра. И как ни странно, мне не хотелось от этого полковника уходить домой, хотя признаться, я военных видел редко. В военкомате был один раз, в десятилетнем возрасте, — просился на фронт, но мне там отказали, и я больше вообще не желал встречаться с военными.

— Вот как быстро время пролетело, — сказал Александр Васильевич. И спросил меня:

— А завтра часиков в девять вечера мы не сможем встретиться?

Я сразу же дал согласие.

Пришел домой, мама уже хлопотала на кухне, но не спросила, где был. Я видел, как она мучается от боли в печени, но помочь не мог ничем. Она глянула на мою рубашку и заплакала, потом увидела ссадину на левой скуле. Запричитала:

«Да разве можно с ними драться, у них ножи и свинчатки какие-то — убьют. Что мы с Марусей будем делать? Я больная, а она еще маленькая».

Сестренка, Маруся, действительно была очень слабенькая. Годы были тяжелые, нужда и смерть хозяйничали почти в каждом доме. Выселенные народы с Кавказа: ингуши, чеченцы, греки, карачаевцы, азербайджанцы, крымские татары, — озлобленные на всех и вся, своими обычаями пугали многих. Но мы, подростки, быстро перенимали их нравы и правила и не только оказывали сопротивление им, но порой держали иных под своим контролем. Тем более мы, подростки пятнадцати-семнадцати лет, имели всю «боевую» атрибутику, которая была у кавказцев. Среди волков жить — по-волчьи выть. Поэтому мы (я и еще некоторые ребята) порой помогали учителям наводить порядок в школе, в зимнее время, когда учились. Молодые учителя за оказанную помощь привлекали нас в кружки художественной самодеятельности. И так уж получилось, что среди всех ребят именно я пользовался особым вниманием на танцах в совхозном клубе.

Постоянно меня на белый вальс приглашали молодые учительницы, за что мои сверстницы иногда выговаривали мне недетские догадки и упреки. Иногда меня приглашала на белый вальс блондиночка-немка из соседнего совхоза «Каучук» и постоянно хвалила меня за легкость танца. Она тоже была старше меня на десять-пятнадцать лет.

Как мы условились о встрече на двенадцатое сентября с Александром Васильевичем в клубе, так оно и произошло. Он пришел во всем гражданском в тот момент, когда мы танцевали белый вальс с той же блондинкой из «Каучука». Я сразу заметил его и слегка кивнув, поприветствовал. На нем были серый в полоску пиджак, белая рубашка и черный галстук. Меня очень тогда заинтересовало, как это ловко у него повязан этот галстук? Все это для меня было совсем новым… После танца подошел к Александру Васильевичу, поздоровались. Минут пять-семь посидели и ушли. Когда прошли метров сто от клуба, он достал сверток и сказал:

— На, это тебе две рубашки и двое брюк, наверное, мама вчера расстроилась за порванную рубашку.

Я ему все рассказал, и даже про то, что больна мама, и про то, что я опасаюсь — выживем мы или нет? Я так честно и с таким запалом говорил, наверное, часа два, едва сдерживая слезы от беспомощности, что он даже не попытался остановить меня и успокоить, пока я сам не остановился, понимая, что из моих слов он едва улавливал суть.

— Мы все знаем, но, к сожалению, не смогли появиться здесь раньше. Давай договоримся о том, что с этой минуты мы родственники, а называть я тебя буду не Егором, а Игорем. Идет? — добавил Александр Васильевич.

— Идет, — отвечал я.

Прошли мы с ним до станции Тюлькубас, там, в одном из домов, он взял десятилитровый бидончик с медом и мешочек, килограмм на десять, сахара и пошли обратно в совхоз Джувалы. Весь груз я оставил около своего дома, а сами мы пошли в направлении деревушки Кенаф, что приютилась на берегу горной речки Арыси. Как-то незаметно для меня разговор наш перешел на другую тему: о войнах, о сиротах, врагах и друзьях…Он спрашивал меня о родных, кто служил в армии и служит сейчас, но я, к сожалению, ни о ком ничего не знал: война кончилась давно, а врать не любил с детства, и поэтому не полез в болото небылиц, просто ответил, что, по-моему, никого нет, в крайнем случае мне не известно. На это Александр Васильевич крепко сжал мою правую руку и сказал:

— Есть у тебя родственник в погонах, и им ты можешь гордиться!

Дальше мы перешли на другие темы разговора, например, он спросил меня, кто мне (именно мне) нравится из девочек в совхозе. Разумеется, я без обмана назвал Катю и сказал, что лучше ее нет никого во всем мире.

— Это ты прав, — говорит он, — она умница, но всегда с грустными глазами.

А как тебе эта блондиночка, с которой ты часто танцуешь? Мне кажется, она очень мила и влюблена в тебя по уши!

Я, немного смутившись, ответил:

— Она немка и стара для меня, уж если для кого она и подойдет, то это для вас. Конечно, она красива и добра, но кроме танца с ней в клубе я и думать ни о чем не могу.

Вскоре эту тему мы незаметно закрыли. Постепенно перешли к разговору о более серьезных вещах: о войнах, шпионах, разведке и контрразведке.

— Все думают, — сказал Александр Васильевич, — что война закончилась, враг разбит, — мы победили и если не сегодня, то завтра настанет время всеобщего всенародного счастья и благополучия без ссор и войн, будем строить социализм и коммунизм по призыву Троцкого: «Да здравствует пролетарская революция на всей земле!»

— Видишь, как он просто провозглашал, — говорил мне Александр Васильевич, — а где он оказался? А сколько еще не ясного, не понятного для всех нас, даже после войны, даже для нас — контрразведчиков.

Эти слова так близко я впервые услышал не от кого-нибудь, а от контрразведчика! Во мне в одно мгновение сжались все мышцы, и, кажется, остановилось сердце!

— А вот вы, Александр Васильевич, разве не в контрразведке работаете? — спросил я.

— Да, Игорек, я контрразведчик с 1938 года, служу вместе с твоим троюродным дедом Василием Алексеевичем, поэтому я и оказался здесь, именно здесь в Средней Азии на перекрестке шпионских дорог Востока и Запада. До тебя не доходит, почему рыбаку всегда в мутной воде легче рыбку ловить? Сейчас сюда едут люди со всего Союза — кто от голода и холода, кто спрятать свои кровавые следы, оставленные за время войны, а некоторые, особенно имеющие родственников за рубежом, в Америке например, удирают отсюда, собрав все необходимые данные для будущих провокаций Запада. Сколько еще предстоит нам повидать, один Господь Бог знает! — и, как бы невзначай, спрашивает: — А ты давно видел своего знаменитого деда Василия Алексеевича?

— По-моему, я его вообще никогда не видел и не знал, что есть у меня такой дед.

— Тогда вот посмотри, — подает мне фотографию и чиркает зажигалкой. Вижу: стоит генерал-майор с красивыми усиками, небольшим носом и острыми как бритва глазами.

— Он передает тебе большой привет, — говорит Александр Васильевич и призывает к терпению и мужеству. Вот он передал для мамы 30 ООО рублей денег, — ты ей так и передай, что от деда Василия, она его знает. Он приходится двоюродным братом Алексея Кирьяновича — твоего родного деда по отцу. Василий Алексеевич сейчас находится во Владивостоке и очень надеется, что ты его надежная смена. Тебе сколько сейчас лет — 21?

— Нет, — говорю я, — мне только 16, ведь я только с 1932 года, к сожалению.

— Ничего, ничего, разве плохо, когда человек моложе? — с улыбкой произнес Александр Васильевич, — я посмотрел, как ты расправился с обидчиками, и мне показалось, что тебе лет 30! Среди подростков у тебя хороший авторитет, а некоторые заметно побаиваются. Да и фронтовики с тобой считаются. В школе учителя твою память называют записной книжкой — это особое качество.

И, как бы спохватившись, Александр Васильевич проговорил:

— Ух, как время быстро пролетело, — уже утро, у меня есть к тебе предложение по сотрудничеству, вот прочти эти два листа, а потом еще о них поговорим.

Я взял из его рук двойной лист бумаги с красным гербом Советского Союза и буквами СВПК под гербом. Это оказалась клятва для вступления в сотрудники в специальную военно-политическую контрразведку СССР. Я, не слыша своего голоса, но, как сказал потом Александр Васильевич, очень громко прочитал и сразу спросил:

— А где подписать? Я согласен!

Здесь же я подписал клятву и приобрел новую фамилию, имя и отчество и стал контрразведчиком Белым Игорем Васильевичем. Белый, потому что я блондин, Игорем меня назвал Александр Васильевич, а отчество я взял по деду Василию Алексеевичу. Произошло это в сентябре 1948 года, с этими инициалами я иду по жизни пятьдесят седьмой год! На эту фамилию я имею немало наград за подвиги, шесть ранений в «мирное время», два знакомства с электрошоком, но об этом я напишу ниже…

В тот день, утром 13 сентября 1948 года, я пришел домой, маме я рассказал все иначе: мед и сахар передали из Питима, а деньги прислал дядя Сережа (брат матери, проживавший в Сочи, который нам часто помогал во всем). Я попросил маму, чтобы она не проговорилась об этом в письме жене дяди Сережи, эти деньги дядя Сережа передал через своего друга, получили они их как премию за качественное и ускоренное строительство санатория для фронтовиков. Мама мне поверила. Спустя некоторое время мама стала выздоравливать, а через месяц мы приобрели не очень шикарное, но уже свое жилье из двух комнат.

Я же чувствовал себя настолько уверенным, как будто у меня появились могучие крылья, хотя я совершенно не представлял себе работу и функции контрразведчика.

Как-то однажды, дней на десять, незаметно исчез Александр Васильевич. За день до своего отъезда он передал мне некоторые документы с высказываниями Г.Трумэна и А. Даллеса, которые я описал выше. Я продолжал ту же жизнь и медленно разворачивал свою работу контрразведчика, там, где-то очень далеко, уже за пределами Советского Союза. Продолжал, однако, жить как и прежде, ходить в клуб на танцы, иногда в кино, разумеется, с девочкой Катей. Но однажды у нас с ней неожиданно произошла размолвка из-за Катиной ревности — что белый танец я всегда танцую с другими, а особенно с этой фашисткой Хелен Бреун. Обострилась эта размолвка после того, как Хелен нас вместе с Катей попросила проводить ее до «Каучука», потому как пристал к ней какой-то азербайджанец и она его боится. Катя ответила полным отказом и упорхнула прочь.

Я же, как джентльмен, а в душе контрразведчик, отказать Бреун не смог, и, как оказалось, провожать я ее пошел не зря. Едва мы отошли с ней метров пятнадцать, как нас встретили три диковатых парня. Мне начали угрожать, требуя, чтобы я ушел, а ее, мою даму, они проводят сами. Согласия у нас с ними не получилось, и я, пользуясь неожиданностью, резко на них напал и одержал легкую победу. Драчуны разбежались, я же как победитель был удостоен первого в своей жизни женского поцелуя и уйму похвал.

2. МЕЧЕНАЯ КОЛОДА

С того вечера, когда я отбил ее от насильников и был удостоен поцелуя, между нами произошло что-то ранее небывалое, началась настоящая дружба. Когда появился Александр Васильевич, после 10-дневного отъезда, мы, уединившись с ним, переговорили о прошедшем за его отсутствие периоде. Он одобрил мои действия.

Спросил:

— Она знает, сколько тебе лет?

Нет, но она намного старше меня.

Александр Васильевич, немного подумав, сказал:

— Да, разница в годах есть, но это не так важно, у вас совершенно разное воспитание: она дитя, баловень, хотя хитра и находчива, ты дитя войны, воспитан к состязанию даже с самой смертью… А она спрашивала, сколько тебе лет?

— Нет, — говорю.

— Тогда ты сам ей скажи, что тебе не 16, а 18 лет. Мы давно следили за ее отношением к тебе, и нам показалось, что она все делает, чтобы привязать тебя к себе. Мы к ней подставляли одного олуха, но он проболтался. Четыре с половиной месяца потерянного времени и никакого толка — только выпрашивал у нее деньги да пьянствовал, даже поколачивать ее стал. Мы его отправили в Караганду учиться и работать шахтером. Ты знаешь точно, где она живет, в каком доме?

— Нет, когда ее провожаю, то довожу до совхоза и возвращаюсь назад.

— Пойми, Игорек, — говорит Александр Васильевич, — эта птичка не та, за которую себя выдает. Нами все установлено, на это ты не обращай внимания.

Хелен Бреун сюда попала либо случайно, либо с каким-то заданием. Хотя пока никак себя не проявляет, порхает как птичка, хотя по танцам, по разговору и другим вещам ее трудно сравнить с девочками, выросшими здесь в трудах и заботах. Поэтому постарайся взять этот объект на себя полностью, но знай и помни, что мы всегда рядом. Сейчас в Средней Азии для контрразведки работы не меньше, чем в Москве и Ленинграде. Месяца через два-три мы тебя пошлем на ускоренные курсы шоферов, и это увеличит твой диапазон по расстоянию, так как в совхозе Хелен Бреун практически делать нечего. Нам кажется, что здесь она сделала временную остановку, она постарается тебя покрепче привязать, чем только не знаем, хотя догадываемся. Она к тебе домой в гости не просилась?

— Нет.

— Она человек не бедный и хорошо знает то, что твоя семья сильно бедствует.

Предложит деньги — не отказывайся, чтобы она не поняла, что ты сейчас не очень заинтересован в ее помощи. Куда попросит поехать с ней — поезжай, хотя ты боец проверенный, но будь поосторожнее. Считай, что служба твоя началась, и учти, что служба твоя не из легких; хотя мы и сами плохо знаем, какой она будет, но на тебя мы надеемся. Два дня назад разговаривал с Василием Алексеевичем: он шлет тебе большой привет и желает больших успехов.

Так мы расстались с Александром Васильевичем. Он сказал, что его вызывают в столицу на десять-пятнадцать дней; как отпустят, так сразу вернется. Прошло дня два или три, это где-то числа десятого марта сорок девятого года Хелен Бреун пригласила меня побывать в Туркестане и Кентау — я в этих городах еще не был.

Да и насчет передвижения объяснила не очень внятно, сказала: «поедем попутными машинами, деньги у меня есть, не волнуйся». Решили мы с ней из совхоза пройти прямо через реку Арысь в Вознесеновку, но, подойдя к реке, удивились — она бушевала таким потоком, что ее не только перейти вброд, но и на транспорте переехать было трудно. Оказалось, что в горах началось обильное таяние верхних слоев снега, а потому реки и речушки вздулись настоящими паводками. Тогда нашу поездку пришлось отложить, потом я отпросился на работе в совхозе еще раз, но это уже четвертого апреля, а в этот день как раз и вернулся Александр Васильевич. Я ему кратко рассказал о наших затеях, он немного подумал, как бы под нос себе пробурчав:

— Торопят… Когда вы собрались?

— Завтра.

— Ну что ж, вперед, будь мужчиной и прихвати вот эту игрушку, в ней целый магазин, двенадцать штук. Это новый и, должен сказать, очень удобный ТТ. Прошу тебя, Игорек, всматривайся во все. В нашей работе мелочей не бывает.

Здесь же Александр Васильевич вручил мне удостоверение сотрудника СВПК СССР.

Вот фотография с первого моего удостоверения за № 123711. [1]

Так мы с Хелен Бреун пятого апреля отправились по избранному маршруту, но как ни странно, только вышли из совхоза, нас догнала полуторка-пикап и через станцию Тюлькубас довезла до села Ивановка. Там мы сели на автобус до города Чимкента и поехали. Хелен порой забывала обо мне, расспрашивала соседей о деревнях, которые мы проезжали, и о дорогах, куда они ведут от основного шоссе. В общем, без ручек и бумаги наши «записные» книжки шпионки и контрразведчика начали свои первые записи первого путешествия.

До Туркестана мы в этот день не доехали: Хелен понравился Чимкент, мы четыре дня пробыли в нем. Она сняла номер в гостинице, как на сестру и брата, на трое суток. Меня поразило то, что паспорт у нее был уже на Численко Елену Петровну. Когда мы разместились, она мне сказала, что паспорт она сделала специально так, чтобы не числиться немкой. «Сам знаешь, как к нам, немцам, сейчас относятся», — объяснила она. Разумеется, я посочувствовал ей, но сказал, чтобы она не обращала внимания на дураков, простые люди, как мы с тобой, ни в чем не виноваты. После проведенной ночи в гостинице мы, разумеется, стали близки друг другу, хотя меня эта близость поставила в двойственное положение.

Я, неожиданно для самого себя, стал лицемером и не стал верить ни одному ее слову, особенно после ее интереса к свинцовому заводу. Я, конечно, давно уже понял, с кем я имею дело, и предполагал, что любые неожиданности могу встретить на своем пути.

Через четыре дня мы поехали в Кентау, минуя Туркестан. В Кентау мы сняли на несколько дней комнату у пожилых людей. Первый день она от меня не отходила ни на шаг, на второй день совершенно незаметно исчезла, хотя вещи ее остались здесь, на квартире. Вернулась она только к вечеру и пыталась меня обмануть любым путем: «У меня здесь, среди греков, есть родственница: мамина сестра вышла замуж еще до выселения. Когда пошла ее искать, то оказалось, что живут они отсюда километров за двенадцать-тринадцать. Я решила сходить сама, не мучить тебя. Ни машин, ни повозок, попутного ничего не было, кое-где встречались палатки. Устала я настолько, что думала, заблужусь и не найду сюда дороги, но тут старичок-хозяин зашел и говорит: «Так это вы, барышня, к геологам попали. Это же геологи там километров в двадцати от Кентау работают».

Я все понял, замял разговор, притворившись, что очень сожалею, что она так устала, даже приласкал ее, налил водички умыться и подал полотенце. Что устала она, так это я сразу заметил, не успели мы поесть, как она свалилась мертвым сном прямо на полу. Я перенес ее на койку, под видом переодеть на ночь, пересмотрел все ее дневные записи: названия населенных пунктов и расстояния между ними. Прилег на деревянную кушетку и прикинулся спящим, хотя заснуть не заснул. Часов в пять она проснулась и ахнула: «Да ты что же там делаешь, иди ко мне, я так скучала по тебе, когда блуждала, думала никогда тебя больше не увижу…» Обоюдное шпионское недоверие и лицемерие в один миг утопили все чисто человеческие отношения в омуте лжи. И это мне, тогда совсем юному человеку, было особенно отвратительно. Но я был любезен и словно влюблен. Однако настал новый день, к которому я, хотя и не заснул ни на одну минуту ночью, был готов как солдат к бою, даже к неравному бою. Вдруг она предложила: «Знаешь, Егор, мне почему-то захотелось немного спиртного и шашлычков». Я развел руками и произнес играючи:

— Мадам, у нас совпадают желания и на этот раз, но, к сожалению, денег у меня и на один пряник не хватит.

— О! — воскликнула она, — этого добра отыщем. И тут же дает мне несколько тридцатирублевок! Я попросил соседа-хозяина, чтобы он принес бутылку араки и штук десять палочек шашлыка. Старичок выполнил это с удовольствием и ожидал пригласим мы его и его супругу к столу или нет, и вдруг Хелен говорит:

— Мне сегодня исполнилось двадцать два года — это праздник!

Так искусно соврала, что я даже чуть не поверил. Мне-то было известно, что ей уже тридцать один год. Но тем не менее получилось хорошо, хозяин стал рассказывать о жизни и войне…

Не помню, сколько дней мы там задержались, потом поехали в Туркестан, в котором пробыли несколько дней. Она то уходила, то возвращалась, но я уже понимал, что здесь ее уже мало что интересует. На седьмой или восьмой день на поезде доехали мы до станции Арысь. Вот здесь она оживилась, расспрашивала, куда можно уехать с этой станции, до какого города и области.

Прошло десять дней. Она предложила мне поехать поездом до Ташкента, а машиной вернуться в Чимкент. Но я вспомнил, что Александр Васильевич обещал меня направить на ускоренные курсы шоферов, и сказал ей: «Лена (я ее так звал), ты забыла, что я должен быть направлен на курсы шоферов. Мы уехали на недельку, а уже болтаемся больше месяца, надо срочно возвращаться. Хочешь, езжай одна. Когда получу права, вот тогда и помотаемся». Она согласилась вернуться. Откровенно говоря, она день ото дня все больше привязывалась ко мне.

Заметно было и то, что она чего-то побаивается, поэтому быстро согласилась поехать на поезде в Тюлькубас и совхоз.

Время летело незаметно, но тем не менее меня волновало одно, когда же настанет тот день, когда я узнаю: настоящая она шпионка или нет. Однако, когда мы ехали из Арыси в Тюлькубас, она крепко уснула, а когда переворачивалась на вагонной полке, из сумки, которая у нее была под головой, выпали листы бумаги.

Я все их просмотрел и нашел расписание поездов во все стороны, которые проходили через эту узловую станцию. Например, Москва — Сталинобад, поезд № 12, от пункта до пункта ехать 103 часа и т. д. По всем маршрутам крупные города отмечались большими кружочками пожирней, только тогда я понял, почему мы так много провели времени на станции Арысь. Когда же мы вернулись в совхоз, и она ушла в «Каучук», меня вызвал Александр Васильевич и шутя сказал: «А вы, сэр, гулена». Я ему рассказал о записях Хелен Бреун в Арыси, он удивился и сказал: «И это все? Впрочем, вернемся к этому позже».

Заканчивался тысяча девятьсот пятидесятый год. Я поехал в Чимкент на курсы шоферов, и Хелен Бреун сразу напросилась ехать со мной. После согласования с Александром Васильевичем было решено, что она едет. Разумеется, уследить там за ней у меня возможности не было, но мне был приписан помощник при областном клубе. Я как бы случайно их познакомил, и проблема практически была решена.

Она с первых дней направилась на свинцовый завод и химфарм завод и другие предприятия, не обошла стороной и проектный институт. В Чимкенте мы встретились с Александром Васильевичем, я ему рассказал о нашем пребывании с ней в Кентау, Туркестане и Арыси, рассказал о ее записях маршрутов поездов через станцию Арысь со всеми подробностями, он отметил что-то в своем блокноте и сказал:

— Затевают наши вчерашние союзнички больше того, что мы ожидали, хотя ее цель все-таки другая, и пока мы не все смогли расшифровать. Вот получишь права водителя, тогда она раскроется больше. Работает она не одна, имей это в виду и особенно не доверяй ей.

Прошло полмесяца. Хелен Бреун предложила мне съездить в Ташкент на недельку. Мы с Александром Васильевичем предусматривали, что такие просьбы могут появиться, и заранее Александр Васильевич согласовал их с руководством областного клуба ДОСААФ (тогда он назывался ДОСАРМ). С занятиями у меня дело шло более чем успешно, на практическое вождение мне выделяли время в два-три раза больше, чем другим курсантам. Когда встал вопрос о поездке в Ташкент, меня через день отпустили.

Поехали мы туда на автобусе ЗИС-5, доехали до Алайского базара, сошли и пошли подбирать себе жильё. Квартиру нашли в старом городе, и сразу в путь по Ташкенту. Ее интересовали и заводы, и фабрики. Первое, что на завтра мы наметили, — это посетить авиастроительный завод. «Хочу посмотреть, как узбеки строят самолеты», — сказала она. Часа на два затерялась в греческом городке, а потом ее заинтересовал Ташмаш.

Объехали почти все институты. Наконец она меня уговорила поехать в город Ангрен, где ее, как потом я понял, ожидали. В Ангрене находился свинцовый завод. Когда мы к нему подъехали, я заметил, что на углу сидит старичок и наигрывает какую-то мелодию на флейте. Я отошел купить сигарет, смотрю: там, где был флейтист, ни Хелен Бреун, ни флейтиста не оказалось. Подошли ко мне двое ребят, представились как Курбатов и Кадыров, смотрю: и флейтист уже пришел. «Мы устроим маленький скандальчик, а ты подмени старичку содержимое во флейте, потом при встрече передашь», — сказали они. Минут через пять состоялась ссора, флейта выскочила из рук флейтиста и упала почти мне под ноги, я быстро сделал то, что мне поручили, но когда милиционеры вмешались в ссору, я защитил музыканта и, подняв с земли флейту, вернул ему.

Скандалистов увела милиция, старичок остался на месте, я отошел метров на двести к высокому дувалу[2] и стал ждать «невинное дитя» — Хелен Бреун.

Она появилась через полчаса и, как будто ничего не случилось, подошла ко мне и говорит: «Походила около завода, а на завод меня вот этот музыкант пообещал провести, но все напрасно, только деньги содрал». Я ей рассказал о ссоре, что милиция вместе с хулиганами чуть не забрала флейтиста, но я вмешался и защитил его, сказал, что он не виноват, а виноваты хулиганы, которые выбили из его рук флейту. Музыкант остался, а милиция забрала хулиганов. Хелен была очень рада моей помощи. Как-то так случилось, что она пошла к флейтисту, а я за ней. Они перебросились несколькими словами, но для меня было неожиданностью то, что эти слова были произнесены на английском языке. Вероятнее всего, они не обратили внимания на то, что я понял, что они говорили на английском. Хелен подошла ко мне, и мы двинулись в противоположную сторону. Прошли мы с ней около полкилометра, вдруг она остановила машину «Победа». Договорилась с шофером отвезти нас в Ташкент. Когда мы туда приехали, то поняли, что устали до чертиков. Она спрашивает: «Пойдем, поужинаем или сразу спать ляжем?» Я от ужина отказался и предпочел сон, но при раздевании Хелен Бреун я заметил у нее такую же флейту. Сон с меня как рукой сняло, но все-таки мы легли спать, Хелен уснула моментально, я же потихоньку взял флейту из «хитрого» кармана, извлек ее содержимое и заменил простой газетой.

Убедившись, что Хелен спит действительно крепко, я бумаги, изъятые из флейты Бреун, и бумаги, взятые у флейтиста около завода в Ангрене, решил перепрятать на улице. Потихоньку вышел, но не успел сделать и пяти шагов, как меня окликнули: «Мы здесь!» Я повернулся и увидел тех же ребят: Курбатова и Кадырова, отдал им бумаги и быстро вернулся к Бреун, которая через сон спросила:

— Ты выходил?

— Да, — говорю, — по нужде.

Хелен быстро отключилась, я же до утра не заснул. Наутро мы пошли в чайхану, заказали по плову и чаю, покушали и пошли, вдруг Бреун опять стала настаивать и уговаривать меня поехать в Самарканд попутным транспортом. Я наотрез отказался, так как должен был на этой неделе получить права и автомобиль для «работы». Объяснил ей сдержанно, даже ласково, что получу права шофера и автомобиль, а потом мы рванем в любую сторону, а сейчас поедем в Чимкент. Она согласилась, но сожалела:

— Ах, как я хотела навестить дядю с тетей и братиков в Самарканде.

Я ей предложил:

— Езжай одна, а мне оставь адрес, и я приеду.

— Нет, нет, ведь я им написала, что приеду со своим женихом. Возможно, в Самарканде сыграем свадьбу. Поэтому уж лучше позже поедем, и я не буду выглядеть в их глазах обманщицей.

Итак, через несколько дней мы вернулись в Чимкент. В марте или апреле 1951 года мне выдали права, но я сказал Бреун:

— Права поеду получать в Джамбул, и поэтому заедем в Тюлькубас, а ты меня три-четыре дня подождешь. Машину мне дадут в Ивановке, и я попрошу рейс в Самарканд.

Хелен согласилась, видно ей нужны были эти два-три дня для встречи с ее соучастниками и для некоторых приготовлений. Когда же мы ехали из Ташкента в Чимкент, она мне рассказала о том, что у нее есть родственники в Бухаре, Самарканде, Грузии и даже Москве:

— Даст Бог, мы с тобой у всех побудем.

В Чимкенте в ДОСААФ мы встретились с Александром Васильевичем, он впервые показался мне озабоченным:

— Ну, Игорек, рыбина нам досталась щупленькая на вид, но жабры у нее сильные, как у акулы. Повторяю, будь с ней поосторожнее, она потеряла голову только из-за твоего мужского воздействия. Из документов, изъятых у скрипача и переданных ей флейтистом, следует, что ее торопят выезжать в Грузию и вместе с тем просят до выезда в Грузию побывать в Мерзачуле, Бухаре, Самарканде, Бейнэу и Сталинабаде. Если будет возможность через Красноводск — Каспийское море и Азербайджан. Даны две явки в Азербайджане и одна в Красноводске. В Бухаре, Мерзачуле и Самарканде явки под нашим контролем. Флейтист и скрипач тебе уже нигде не встретятся, не беспокойся. Я завтра подъеду к тебе домой на той же «Победе», мы там обо всем и поговорим. Из Ивановки ты уже доедешь на закрепленном за тобой автомобиле по маршруту почти в Самарканд.

Так мы с Хелен Бреун числа 15 апреля 1951 года поехали из Чимкента в Тюлькубас поездом. Вдруг она как бы по-детски, невзначай говорит:

— А что, если нам дадут машину и путевку до Самарканда, а мы побудем в Бухаре и в Сталинобаде, а потом завернем в Красноводск? Оставим там машину и через Каспий на Кавказ.

— Хелен, — говорю я ей, — ты как ребенок, ведь мне машину дадут для работы по определенному маршруту и установят время на каждый маршрут; если я нарушу, то меня на следующий рейс, куда я пожелаю, не пошлют.

Она, немного подумав, согласилась:

— Да, это верно.

Доехав до станции Тюлькубас, мы сошли и пошли пешком.

Вдруг она говорит;

— Тебе и в Джамбул надо ехать, и дома, наверное, денег нет. Вот, возьми, у меня деньги есть.

И дала мне сто штук тридцатирублевых, и когда я попытался ей отдать их, она принялась меня успокаивать:

— Да разве это деньги? За нашу работу миллионы платить надобно!

Мы с ней очень нежно расстались, и я добавил:

— Как получу права и машину, то сразу заеду за тобой, но где я тебя найду?

— Ты подъезжай к дому Яши Маера, я сразу тебя увижу, и мы уедем.

Как было договорено, Александр Васильевич утром подъехал к моему дому, и мы уехали в Бурно-Октябрьск к его товарищу. Оставив во дворе «Победу», пошли в горы. Я ему рассказал о предложении Хелен Бреун оставить машину в Красноводске и самим через Каспий уплыть в Азербайджан.

— Торопят ее опять, — повторил Александр Васильевич, — дня через три ты поедешь в направлении Самарканда с ней вместе, в Самарканд ты ее довезешь, а сам вернешься в Красногвардейск на операцию «Момент». Уточнишь ей день, когда за ней вернешься. Там ждут ее «родственники» и твои помощники, которые ее и «родственников» возьмут под полный контроль. В Самарканде не задерживайся, оставь ее там — и сразу в Красногвардейск. Будете ехать в Самарканд, в Мерзачуле, почти у перекрестка, чайхана. Попейте чайку и понаблюдайте за баянистом, если что-то заподозришь, то при выходе поломай папироску, вроде случайно и выброси. Если все хорошо — закури и уезжай. Вернешься в Красногвардейск, вечером оставь машину у милиции, зайди к дежурному и спроси, где находится Решетников. Я оставлю у дежурного свой номер в гостинице «Пахра», там меня и найдешь в любое время.

На этом наша беседа с Александром Васильевичем закончилась. Сели мы в его «Победу», подбросил он меня до автобазы «Союззаготавтотранс», а сам укатил в Чимкент и сказал на прощание:

— До встречи в «Пахре» — это наше место встречи в Красногвардейске.

В автобазе я зашел к директору, к товарищу Гаршину, доложился ему, он встал, поприветствовал меня и говорит:

— Для вывоза удобрений колес не хватает, а тут еще очередной джигит! Это я пошутил, не обижайся, — оговорился он, — авто стоит и ждет тебя уже два месяца.

— Вручил мне талон техпаспорта и путевку с маршрутом: Красногвардейск — Самарканд- Чимкент.

Осмотрели автомобиль-полуторку, вроде неплохой, по тем временам. Сел я за руль, завел, пожал всем руки в благодарность и поехал — было странное ощущение как будто я всю жизнь (она уже измерялась девятнадцатью годами) ездил на этой полуторке. Разумеется, подъехал к своему дому в совхозе Джувалы, поздоровался с мамой, сестренкой, потихоньку передал маме заработанные деньги, семейно покушали, что за последние два года случалось редко, и это было вроде какого-то праздника. Мама спросила:

— Сынок, ночевать дома будешь?

— Конечно, но встать мне надо часов в пять, еду в Самарканд.

За последние два года родные перестали интересоваться, куда я еду, на каком транспорте, с кем и когда вернусь. Мама была верующая, когда я уходил, чувствовал всем телом, что она меня провожала с крестом, но она настолько была мужественная и верила в меня, и как она выразилась однажды: «Сынок, я уверена в том, что ты выполняешь богоугодные дела, а потому я за тебя всегда спокойна».

Утром я проснулся в пять. Хорошо, что бриться еще не требовалось, слегка умылся, попил чайку и покатил в совхоз «Каучук», к дому Яши Маера.

Не успел я как следует затормозить, уже вижу, спешит моя «возлюбленная» Хелен Бреун, отдохнувшая, посвежевшая. Стройная, остроглазая, живая, быстрая и игривая, она завораживала своим обаянием. Жгучий, внимательный взгляд ее черных глаз словно пронизывал насквозь не только тело, но и душу. Во всей ее зрелой красоте уже проглядывался отпечаток ее профессии разведчицы. Всегда напряжена. И этот взгляд, такой неотразимый и будто прожигающий. Да и вообще она была настоящая красавица, могла бы стать хорошей женой и матерью… Но судьба есть судьба, и ни один человек, как бы ни старался, не объедет ее и не обойдет. А потому Хелен по выбору судьбы была английской шпионкой против моей Родины — СССР. Эта красавица, мое временное увлечение, является врагом моей Родины и моим личным врагом. И вот это хрупкое существо решило своим опытом, женскими приворотами и хитростями, заманить меня в капкан, как волка на охоте, и без сожаления убить меня и мою Родину. Но, думая об этом, я как настоящий джентльмен вышел из машины ей навстречу. Поздоровались, я взял ее сумочку, помог сесть в кабину автомобиля, подал сумочку, сел за руль, и мы отчалили. Минут десять Хелен молчала и наконец через слезы заговорила:

— Какое счастье ехать с тобой вдвоем, ни от кого не зависеть, любоваться тем, как легко ты управляешь автомобилем и как слушается тебя твой автомобиль. Я эту ночь плохо спала, вспоминала тот вечер, когда первый раз тебя увидела. Ты был такой нежный и беззащитный, что мне показалось, что ты всегда таким и останешься, а сейчас смотрю и удивляюсь — настоящий мужчина, сложен крепко, мышцы как пружины, даже уже пришла пора бриться, потому как бородка становится курчавой. Я ведь бритвенный прибор тебе купила, дорожный.

Автомобиль послушно бежал, подпрыгивая на щебеночной дороге, мы разговаривали о разных пустяках, и время приближало каждого из нас к своей цели. До Мерзачуля оставалось километров сорок, мы приостановились и пропустили похоронную процессию, шедшую через дорогу. Когда поехали дальше, то Хелен заговорила жалобно, но решительно:

— Порой бывает люди спасаются от смерти, боятся ее, а я часто думаю об этом и иногда приходят в голову такие мысли: вот умер человек, и все проблемы свои унес с собой. Опустят гроб, засыплют землей, поплачут о нем родственники, не спрашивая умершего, нужно ли его оплакивать? Возможно, для умершего это самый лучший и легкий выход — умереть и все: никого не бояться, не делать плохо никому.

Я понял из слов Хелен Бреун, что она полностью разочарована в своей жизни и не рада судьбе своей, что судьба толкнула ее на такой тернистый, неизвестный путь шпионки в ту страну, которую после Второй мировой войны боится весь мир.

Подъехав к чайхане, о которой говорил Александр Васильевич, мы вышли из машины, зашли в чайхану, заказали шашлыки, лепешки и чай; когда я пошел за шашлыками, то, проходя мимо баяниста, внимательно всматриваясь и вслушиваясь, заметил, что на рядах басов он странно нажимал на две кнопки, а звуки не издавались. Потом я присмотрелся, как он подергивает мехами, и убедился, что баянист не только с передатчиком внутри баяна, но и, как связной, всегда на своем месте.

Выходя из чайханы, я бросил поломанную папиросу, только начал доставать вторую, как уже вижу к баянисту подошли три человека, освободили его от баяна и, помогая нести бедолаге баян, от перекрестка повели к стоящим автомобилям. Хелен Бреун то ли чего-то испугалась, то ли от жары стала бледной-бледной, даже мне показалось, что ее плохо слушаются ноги. Но я, вроде бы не обратив внимания ни на баяниста, ни на ее состояние, пошел с ней медленно к машине. По ее настроению я понял, что баянист работал с ней. В Самарканд мы въехали около десяти часов утра, я ее подвез куда она сказала, и мы здесь же договорились, что через три дня я подъеду сюда и заберу ее. Я быстренько покатил в Красногвардейск, отыскал Александра Васильевича, только начал рассказывать ему о баянисте, он перебил меня и говорит:

— Молодец, глаз у тебя наметан здорово, в баяне передатчик. Я не стал с баянистом возиться здесь, а отправил его с багажом в Москву — у них там времени побольше. Сейчас, ночью, мы собираем всю команду, которая будет участвовать с тобой в операции «Момент».

— Что это за операция?

— Перед Самаркандом есть большой поселок Красногвардейск, расположен он на равнине, как и часть Самарканда. Если ехать в Самарканд, то с левой стороны, над Красногвардейском, расположено водохранилище, и от плотины метрах в ста пятидесяти — двухсот стоят мощные металлические емкости, залитые хлопковым маслом, и несколько скирд хлопка. Все это является стратегическим запасом. Вот эту плотину должны были взорвать подручные Хелен Бреун и ее единомышленники, находящиеся в Самарканде. Взрыв плотины выбросил бы миллионы кубических метров воды, которая в одно мгновение снесла бы и емкости, и хлопок, и Красногвардейск, и почти половину Самарканда. Поэтому мой приезд в Красногвардейск и был предназначен для ликвидации банды взрывников и сохранения всего, что подлежало уничтожению людьми Хелен Бреун.

К одиннадцати часам вечера вся наша команда костоправов из сорока двух человек была в сборе; некоторых я знал хорошо, а некоторых видел впервые. Минут через пятнадцать зашел вполне упитанный, симпатичный мужчина, среднего роста, с гладко зачесанными назад темными волосами. Со всеми поздоровался за руку. Александр Васильевич предоставил мне слово. Я спросил, сколько в наличии наручников, оказалось, что на девятнадцать человек взяли тридцать две пары наручников. Александр Васильевич как бы встрепенулся и пригласил в отдельный кабинет меня и вошедшего полноватого темноволосого человека:

— Я, — говорит, — забыл вас познакомить, — Белый Игорь Васильевич, руководитель операции по обезвреживанию банды. — И представил мне нового знакомого: — Заведующий организационным отделом ЦК Компартии Узбекистана Крайнов Николай Алексеевич, наш коллега.

Первое время я тревожился, когда Александр Васильевич стал назначать меня, совсем еще молодого, не очень опытного человека, руководителем оперативных дел. Мне казалось, что я не справлюсь или ошибусь где-то. Но у меня все получалось неожиданно лихо и четко. И тогда я вдруг быстро понял всю мудрость и тонкое понимание обстановки Александром Васильевичем. Он именно потому меня выбрал, что я прошел тяжелейшую школу выживания, в которой выработались и закалились и выдержка, и упорство в достижении цели, и почти полное отсутствие страха, и умение мгновенно находить выходы из самых опасных и сложных положений. Жизнь порой учит лучше и быстрее всяких спецшкол, которые, разумеется, необходимы для углубления знаний и совершенствования и обобщения практического опыта, которые я позже закончил, и не одну.

Мы зашли в небольшую комнату первого этажа, и я начал ставить общую задачу и задачу каждому в отдельности. Первое — это всем раздали фотографии бандитов, которых сразу в зале надо было запеленать. Чтобы облегчить задачу, наши ребята должны сесть либо рядом с бандитом, либо сзади его. По численности мы их превосходили почти вдвое. Договорились, что завтра, восьмого июня 1951 года, заведующий орготделом ЦК Крайнов с местными властями будут с утра развешивать объявления о проведении партийно-хозяйственного актива Красногвардейска. Сбор в 14 часов. Я отметил, что спустя минут двадцать, после того как Крайнов начнет выступать, я зайду через боковую дверь, где написано «Выход», — это и будет сигналом для начала ареста банды. Мы хорошо изучили методы местной команды наших противников: какие бы мероприятия ни проводились, бандиты-антисоветчики всегда приходили за последними новостями. Так и на этот раз бандиты, уверенные в своей безнаказанности, убежденные, что о них ничего не известно, собрались все, а наши ребята очень удачно к ним «присоседились». Когда я, как было условлено, зашел в боковую дверь, сразу послышались стоны и ругань, но минуты за две все, кто был нам нужен, уже выдвигались в наручниках к выходу. Николай Алексеевич Крайнов, как бы в полном недоумении от того, что случилось, успокаивал людей. Александр Васильевич подошел к трибуне и внятно все объяснил, почему, за что были арестованы бандиты. Люди вроде бы успокоились, но даже друг на дружку смотрели с недоверием. Совещание продлилось еще минут двадцать и закончилось.

После совещания, когда люди разошлись, мы быстренько обсудили дальнейшие действия и начали разъезжаться по своим местам. Александр Васильевич подошел ко мне и сказал:

— Имейте в виду, что арест бандитов эхом разнесется теперь и по Самарканду, поэтому придется сыграть роль, что едва уехал из Красногвардейска — все оцеплено милицией! Смотри, они могут тебя убрать. Ей времени хватило для отчета и получения новых инструкций, поэтому после знакомства с «дядей и родственниками» предложи ей в это время проехать в Бухару. Они от неожиданности снимут с тебя все подозрения.

Всю эту шайку как в Самарканде, так и в Бухаре, мы можем запеленать в течение десяти минут, но в спешке можно погубить дело. Надо выяснить самое главное, для чего они сюда направлены. Конец спектакля находится где-то… не здесь. В Красноводск и Сталинобад ехать не соглашайся. Из Бухары возвращайся в Чимкент. Будь осторожен: они в одну минуту могут тебя убрать, даже вместе с Хелен Бреун. В Бухаре есть шайка евреев-картежников, они могут тебе предложить сыграть в девятку или в двадцать одно. Обязательно соглашайся, там наши ребята рядом, устроят разборку, чтобы эту банду устранить, — смотри в оба. Знай — дураков ни в одной разведке нет…

Эта шайка уже давно надоела: знает много, передают, в том числе и дезу, еще больше, но нам от этого не легче. Уже Жуков Г. К. меня поддел однажды: «Что-то вы с Белым мух перестали ловить — в Средней Азии шайку хазарскую распустили основательно».

Кстати, будешь возвращаться из Бухары, помни, что в Ташкенте нас ожидает Георгий Константинович, хочет посоветоваться.

Выезжая из Красногвардейска, я увидел действительно много милиции и автомобилей ГАИ, все сделали хорошо, подумал я, а сам заспешил в Самарканд.

Подъехал к тому месту, где условились встретиться с Хелен Бреун. Едва я вышел из кабины, как увидел ее с каким-то мужчиной. Даже по походке было заметно, что они чем-то расстроены. Когда они подошли, я поздоровался и познакомился с ее «дядей». Хелен Бреун сразу же обрушилась с вопросами: «Что там в Красногвардейске творится, как тебе удалось вырваться? Я думала, задержат, а пока отпустят, годы пройдут». Я взялся врать, что кругом одна милиция и ГАИ. Особенно вокруг какого-то административного здания, но я в эту кашу не полез, проехал в объезд к речушке и едва вылез на асфальт, как сразу надавил на педаль. Но меня все равно остановили и проверили документы: зачем едешь в Самарканд?

Пришлось соврать, что жена в Самарканде и произошли преждевременные, но удачные роды, а я болтаюсь здесь! «О дружище, — ответили мне, — тогда жми, да смотри: здесь три поворота крутых. На такой скорости улетишь и костей не соберешь». Вот так я и удрал от них, но, думаю, радоваться рано — могут еще проверить.

— Не лучше ли нам с тобой, Лена, сейчас же уехать в Бухару?

— Отличная мысль! — Проговорил ее «дядя», по национальности грек.

Видно, в их планы входило, чтобы Хелен Бреун побывала в Бухаре.

«Какова цель?» — подумал я.

Но Бреун уже как на крыльях спешит в машину, едва попрощавшись с «дядей» и «братьями». Я тоже пожал руку: «рад был познакомиться»… Пошел к машине, но «дядя» отозвал меня:

— Я знаю, племянница прижимиста — возьми вот тысяч сорок рублей и вот эту штуку — не помешает, тем более Хелен привлекательна, а эти звери липнут как мухи.

Я поблагодарил его и сказал, что надеюсь не остаться в долгу, пожал ему крепко руку. Он чуть не присел. О! Это хорошо!

Так мы и поехали. Я знал, что этой ночью вся самаркандская шпионская группа, вместе с их шестерками, будет арестована. Когда отъехали от Самарканда километров на сорок, то я остановился по просьбе Бреун. Она отошла по своим делам, а я в это время успел взглянуть на подарок «дяди» — это оказался новенький браунинг с двумя магазинами патронов. Когда Хелен вернулась и мы поехали, она по-детски расплакалась от обиды на «дядю» и «братьев»:

— Такие прижимистые, как будто им только деньги присылают родственники, ну ладно, посмотрим, еще время придет.

Я ее успокоил, но о том, что «дядя» дал мне сорок тысяч рублей и новый браунинг, я промолчал. Только спросил: «А откуда родственники присылают деньги, может, мы сами к ним заедем?» «Да нет, — отвечает она, — на машине до них не доедешь. Они в Грузии и в Москве, вот в чем вопрос». И она долго молчала, что-то обдумывая. И я думал о своем и о том, что сказал Александр Васильевич: «Всю эту шайку, как в Самарканде, так и в Бухаре, мы можем запеленать за десять минут, но в спешке мы погубим дело, надо узнать главное, для чего они сюда направлены, конец спектакля находится не здесь, а где-то там…»

После слов Хелен Бреун о родственниках, которые живут в Грузии и в Москве, я моментально сообразил, что конец спектакля будет в Москве, но не мог придумать и определить артистов-исполнителей, хотя был более чем уверен в том, что Хелен Бреун одна из них.

В Бухару мы приехали поздно ночью, но заезжать в город не стали, решили переночевать в кабине, и Хелен Бреун с заметным откровением призналась: «Я бываю самым счастливым человеком тогда, когда нахожусь с тобой вдвоем, часто думаю бросить все и уехать на необитаемый остров с тобой и никого не видеть и не знать — ни родных, ни близких… Никого! Только быть с тобой вдвоем». Можешь представить себе мое состояние, читатель, и понять то, что на женщину возлагать сверх ответственные задачи, а особенно в разведке, нельзя. Ее, видно, так запугал «дядя» то ли за медлительность, то ли за нерешительность в работе, что она готова была пойти не только на измену, но и на смерть. Если уж откровенно, то черствость и чванливость старшего по чину хоть в разведке, хоть в контрразведке кроме вреда общему делу никогда ничего не приносили. Это я почувствовал по Хелен Бреун. За время, пока она находилась у «своих родственников», они заметно над ней поиздевались всесторонне.

Это было видно по ее погасшим глазам. Она была в подавленном настроении, ей казалось — она не справляется с возложенной на нее задачей.

Ночь прошла быстро, мы, выскочив из машины, чуточку размялись, умылись — рядом с местом, где мы ночевали, пробегал арык с очень чистой водой. Оделись по-человечески и поехали к вокзалу, а вернее, к самой чистой чайхане. Это не доезжая до старинной мечети. Ну если говорить о мечетях, то их в Бухаре было много, как храмов красоты древности, сравнимых почти с самаркандскими. У чайханы мы остановились среди возможно еще с вечера стоящих автомашин. Что меня удивило, так это то, что я увидел Умарова и Курбатова. Когда Хелен Бреун ушла по своим делам, мы с ними быстро перебросились несколькими словами, наметили, где я встречусь с картежниками, и они ушли. Я отошел от своего автомобиля и по сериям номеров автомашин, стоящих здесь, определил, откуда они, из какой области и республики. Вскоре подошла Хелен Бреун, спрашивает, не против ли я, чтоб она пошла в центр города и полюбовалась красотами древностей.

— Нет, конечно, а не страшновато?

— Нет, — говорит, там много народа, — мне дядя рассказывал, люди в основе своей религиозные, а потому там безопасно.

— Хорошо, — говорю я, — сходи. Я бы тебя проводил, но автомобиль без присмотра оставлять нельзя. Если вернешься пораньше, то подожди меня здесь, я съезжу на толкучку.

Там-то я и должен сразиться с картежниками, как было договорено с Александром Васильевичем, с Умаровым и Курбатовым. Так мы порешили и разошлись…

Но, как только Хелен скрылась, я вернулся к машине, пересмотрел все бумаги, которыми ее обеспечил «дядя». Те, где упоминались города: Сталинобад, Баку, Красноводск, Батуми, Ленинград и Москва, быстро изъял и спрятал под обшивку кабины автомобиля. Английского я тогда не знал, и прочитать я ничего не смог. Когда со всем управился, то по-хозяйски поехал на бухарскую барахолку. Не успел закрыть автомобиль, как ко мне с двух сторон подошли «картежники». Среди них был и Умаров, с которым мы переглянулись. Я спрашиваю у картежников:

— Что, играть будем прямо здесь, на глазах у милиции?

— Нет, — говорит старший, — отойдем в уголок, где менты и появиться боятся.

— Но, — говорю я, — автомобиль здесь без присмотра оставлять опасно. Начинаю разыгрывать из себя тюфяка, хотя мой ТТ на взводе. Старший говорит:

— Мы за машину отвечаем, ты ее все равно проиграешь.

— Да? — уточняю я.

— Вот дурень, — говорит один на меня, — еще удивляется! Одежонку твою грязную мы, конечно, с тебя не снимем.

Я чувствую, как вздуваются мои мышцы, наверное, кровью наливаются глаза, но я разыгрываю трусость, почти хлюпаю. Вдруг подходит старший и говорит:

— Гони все, что у тебя есть, и считай, что проигрался.

— Нет, — говорю, — русские люди без боя не сдаются — пошли! И сразу предупреждаю:

— Замечу, кто будет шельмовать, — хребет переломлю на две части!

— Идем, идем, мы тут повидали многих.

По пути в этот уголок я заметил Курбатова, Усачева, Синельникова, Урзакулова и других — ну, значит, операция подготовлена, и, выходит, я здесь основной фигурант?

Зашли мы действительно за барахолку, в угол, — все устелено коврами, и стоит длиннее обычного стол на низких ножках. Запах анаши и марихуаны здесь, видно, не пропадает ни днем ни ночью. Я попросил проветрить немного «дворец заседаний», — они захохотали, но частично просьбу выполнили. Три или четыре шиферины повернули на одном гвоздике, подул утренний ветерок. Я говорю:

— О! Так если я проиграю, то быстренько рвану через этот шифер и все!

— Нет, — говорит Умаров, — попал ты сюда, Кирюха, и отсюда не уйдешь, я пойду, этот недостаток исправлю.

Умаров понял мой намек: если мы затеем ссору и арест «картежников», то они быстро проскочат через прибитый на один гвоздик шифер.

Американский империализм таких банд под разным видом создавал немало по всей Средней Азии, для войны с СССР внутри СССР, наподобие талибов в Пакистане и Афганистане. Здесь следует прояснить некоторые военно-политические аспекты. Одна из составляющих американского агрессивного империализма — воинственно-разрушительный иудаизм. Создатели этой продуманной системы, ставящей целью захват мирового господства, объединили правящую верхушку как бы на основе национального принципа, однако на самом деле главным объединяющим стимулом и принципом являются только деньги, только финансовые интересы. Бесконечная жадность олигархов, богатейших людей мира, стремление к захвату все больших богатств и территорий призывает их к постоянному усилению активности и агрессии. Формальное объединение по национальному иудаистскому принципу вызывает активизацию антисемитизма и разжигание национальной розни между народами. На самом деле воинственно-разрушительный иудаизм одинаково вреден и опасен для всех народов, в том числе для евреев, прежде всего. Неудержимо стремящаяся к бесконечной власти верхушка этой системы не щадит никого, независимо от нации, профессии или места проживания. Из представителей этой разрушительной системы, проживающих в СССР, по сути,

«пятой колонны» и создавались подобные диверсионные группы, особенно в послевоенные пятидесятые-шестидесятые годы прошлого века.

Худощавые и упитанные, смуглые и бледные, разные, по-восточному загорелые и скуластые лица этих людей окружали меня. Быстрые взгляды, торопливая тревожная речь — все это создавало предельно напряженную атмосферу, и я все это время оставался в состоянии сжатой пружины.

— Ну что ж, говорю, коль играть, так играть. Я предлагаю в очко — это двадцать одно.

— О, — в одно горло проревели они, — идет!

Первым банкую я, взял карты, по-блатному их перетасовал, проверил «крылышки» и поставил на кон тридцать штук тридцатирублевых купюр — девятьсот рублей, один кричит — мало! Кладу еще шестьдесят штук — две тысячи семьсот рублей. А этот горлопан сидел слева от меня и, разумеется, первым играл со мной. Отвлекусь немного и объясню — нам когда-то преподавали картежное ремесло: и девятку, и преферанс, и двадцать одно.

Колоду мне подали старую, я ее тут же выкинул и сказал:

— Мечеными не играю.

После непродолжительного смятения мне кинули на стол запечатанную колоду, я ее расклеил и всем дал по одной карте, последнюю положил себе. Успел сыграть партий пять, как почти на голову свалилась милиция, и всех, в том числе и меня, арестовали, но кто-то, и до сего дня не могу понять кто, сунул меня ножом в самую поясницу.

Разумеется, я больше от неожиданности, чем от боли, упал и почувствовал, что из спины бежит кровь. Кто-то крикнул — к коновалам его, то есть к врачам в больницу.

Так я получил первую бандитскую отметину. Но рана была неглубокой, через три дня я уже своим ходом уезжал в Чимкент через Ташкент. Хелен Бреун в это время, пока я находился в больнице, была в автомашине, но под охраной милиции.

Навек я запомнил эту игру, этот нож, который всю мою жизнь держат за моей спиной враги моей Родины, и меченую колоду карт, которую мне хотели подсунуть. Меченую колоду, которую всегда включают в игру те, кто против нас, кто по другую сторону баррикад, кто не может нас обыграть честно и поэтому постоянно подсовывает крапленые карты. Но я никогда не пущу ее в игру, я всегда вижу ее, эту колоду. Спустя полвека я вижу все сквозь завесу времени, сквозь любую завесу, сквозь стены и любую бронезащиту, я отчетливо и ясно вижу ее и никогда не допущу в игру. Их меченую колоду.

Когда я уезжал из Бухары, Умаров мне напомнил: «Все-таки они раскусили тебя, что ты за птица, видать целились не в поясницу, а живот распороть». У «картежников» изъяли тридцать четыре пистолета, четырнадцать кинжалов, шесть гранат и семь обрезов. У самаркандской банды стволов было побольше, но не было гранат. У «дяди» Хелен Бреун в доме, где он временно проживал, изъяли ручной пулемет и два автомата. Бреун этого ничего не знала, только причитала:

— Звери, бандиты. Они могли бы тебя зарезать насмерть.

3. РОДСТВЕННИКИ ЗЛА

Так мы все же уехали из Бухары, минуя Самарканд. Проезжая мимо чайханы в Мерзачуле, я не увидел баяниста. Остановились покушать только около реки Сырдарьи, поели плов, попили чайку. Я переодел рубашку, так как мой бинт и рубашка пропитались кровью. Когда Хелен делала перевязку, то почувствовалась определенная профессиональность медика. Она сорвала совсем молоденький лист подорожника, вчетверо сложила бинт и только тогда начала завязывать. Я сразу подумал — прошла подготовку оказания первой медицинской помощи. В Ташкент приехали, когда уже стало вечереть. В Ташкенте была база «Союззаготавтотранса»: что-то вроде гостиницы и заезжего дома, здесь мы и остановились. Выделили нам комнату с окном во двор и на тополевую рощу.

— Лена, — сказал я, — ты приведи все в порядок, а я свяжусь с руководством своей автобазы, а то из-за этих картежников я и груз не получил, едем порожняком. Только хорошо закрывайся, даже если дядя здесь окажется, не открывай (хотя я знал, что «дядя» и «братики» уже здесь не появятся).

Она спросила:

— А ты скоро вернешься?

— Скоро, как только дозвонюсь — вечер, пьянствуют теперь где-нибудь черти…сказал я растерянно… и ушел.

Когда вышел за эту гостиницу к дежурному пункту, где есть телефон, позвонил и сразу спросил:

— Решетников далеко от вас? (это Чуприн Александр Васильевич, один из оперативных псевдонимов Гущина.) — Здесь он где-то… Саша, ты где? К телефону! Слышу знакомый голос:

— Слушаю!

— Это я, жду вот у пункта СЗТ.

Через минут десять Александр Васильевич подъехал на «Победе», и мы поехали к Жукову Г. К. в штаб Туркестанского военного округа. Едва подъехали к штабу, смотрим:

Жуков Г. К. и Д.Д. Лелюшенко подходят к ЗИМу, принадлежавшему Лелюшенко. Александр Васильевич моргнул фарами, они приостановились и быстро повернулись к нам.

Мы вышли из машины, Александр Васильевич доложил Жукову о нашем прибытии. Это была моя первая встреча с Г.К. Жуковым. Он осторожно обнял меня и сразу спросил:

— Ранение очень серьезное?

Я говорю:

— Нет, сантиметра два-три носиком кто-то сунул.

— Ну ладно, — говорит, — по дороге и в госпитале поговорим.

— Не надо в госпиталь, все заживет!

— Нет, нет! Едем!

Приехали в госпиталь, там все забегали. Я принял душ, меня по-настоящему перевязали. Мы поговорили обо всех проделанных делах, я рассказал, что Хелен сидит в гостинице для шоферов. Раньше просила поехать в Андижан, Сталинобад и Красноводск, сейчас молчит — дрожит как осиновый лист.

— Она и так тебя протащила через огонь и медные трубы. Курбатов уверял нас, что из Бухары ты живым не вырвешься. Мы боялись, что ты поедешь в Красноводск, во-первых, нам не понятен ее замысел, всю банду там Курбатов вчера арестовал, а мы потеряли твой след, — сказал Г. К. Жуков, — поэтому Курбатов и рванул в Красноводск, всех попеленали, а тебя нет. Вчера позвонил Сафронов и рассказал, как одному из азартных картежников пузо пропороли, разумеется, говорил он о тебе. Ну слава богу, что хорошо закончилось, зачистку здесь мы провели неплохую. Что будем делать дальше? Лучше тебя сейчас никто ничего не разведает.

— Первое, — сказал я, — по всей Средней Азии их разведка плетет свою паутину и агенты больших капиталов тоже плетут, во-вторых, основной спектакль будет разыгрываться не здесь или пока не здесь. Моя спутница объясняет, что у нее есть родственники в Грузии и в Москве, но очень хочет побывать в Андижане и Сталинобаде. Это все помимо Красноводска. Она даже предложила мне доехать до Красноводска, оставить там автомобиль и пароходом через Каспий в Азербайджан и Грузию. Но в Самарканде я ее оставлял на сутки с дядей и братьями. Видно, между ними произошла большая ссора, она от них просто сбежала ко мне и даже в дороге плакала.

«Дядя» подарил мне новенький браунинг с двумя боекомплектами и еще дал сорок тысяч рублей денег, сославшись на то, что «племянница» прижимиста. Так что я думаю, на этой полуторке мне гарцевать по Средней Азии уже опасно, поэтому прошу разрешения вернуться в Тюлькубас, недельки две отдохнуть, а потом все-таки поехать в Андижан и Сталинобад. Что-то ей там нужно, но сейчас она работать просто не способна, как бы что с собой не сотворила… поэтому я пораньше уеду. Когда я буду выезжать из Тюлькубаса в Андижан и Сталинобад, мне нужен будет другой автомобиль.

— Все хорошо, — сказал Жуков Г. К., — мысль правильная, а главное, ты морально крепок — это очень хорошо. Делай, как решил, в Чимкенте и Тюлькубасе будешь встречаться с Александром Васильевичем. Машину можно взять «Победу».

Я запротестовал:

— Бреун сразу поймет, что она в ловушке и поймет, кто я такой и то, что не она меня взяла на женский крючок, а я ее держу на мушке. Машину нужно только грузовую и даже где-то килограмм 200–300 погрузить в кузов. Ехать надо в Андижан, из Андижана в Сталинобад. Красноводск оставим за чертой.

— Александр Васильевич все решит и с машиной, и с грузом, — подвел итог Георгий Константинович. — Счастливо! Хотя ты уже испытанный боец и тем не менее помни пословицу: «береженого бог бережет».

Так мы пожали друг другу руки и разъехались. Меня Александр Васильевич подбросил к шоферской гостинице, я постучал в номер Хелен Бреун. Она открыла дверь вся в слезах и проговорила:

— Как долго время идет…

Мне казалось, что она уже решила мне признаться, кто она такая, с какой миссией приехала в Среднюю Азию и кто ее направил. Однако, как только мы проехали Ташкент, не успев доехать до Копламбека (садоводческого совхоза), где мы хотели зайти в столовую и покушать, она спала мертвым сном. Я свободно на ходу мог посмотреть некоторые ее бумаги, которые, как ни странно, прибавились у нее в Бухаре. Перед казгурдским спуском мы остановились, так как произошла крупная авария двух автомобилей и трактора с прицепом. Объехать их не было возможности из-за того, что кюветы были очень глубокими. Хелен вышла и принялась помогать врачам «скорой помощи». Когда я заглянул в ее сумочку, то удивился — она была полностью забита деньгами. Видно, «дядя» в Самарканде не только обеспечил деньгами меня, но. в первую очередь ее, по-видимому чувствовал, что при аресте все конфискуют. Аварийные машины растащили и нам разрешили следовать дальше.

В Чимкенте зашли в столовую, перекусили и отправились в Ивановку. Я внимательно наблюдал за Бреун — с ней творилось что-то невероятное. Я заговорил с ней о будущей поездке в Андижан и Сталинобад, куда она просто рвалась раньше, до поездки в Самарканд. Но сейчас почему-то она полностью потеряла к этому охоту. Потом немного подумала и сказала: «Если поедем, то нельзя ли проехать мимо Ташкента и Самарканда — я просто не хочу больше встречаться с дядей и братьями, я их возненавидела».

— А почему? — спросил я.

— Они просто кретины!

Я немного подумал, потом сказал:

— Это зависит от нас, хотим заедем, хотим — нет. Наверное, отдохнем дней десяток, ты, наверно, забыла про пьесу «Женитьба» по Гоголю, ведь нас там ждут, мы же с тобой основные фигуры!

— Что ты, как забыть! Я все время об этом думаю.

— Завтра денек отдохнем, а потом на репетицию.

Мое предложение по отдыху, репетиции и постановке пьесы в местном совхозном клубе вдохнуло в нее новую жизнь. После самаркандской встречи с «дядей» и «братьями» в ней созрело что-то мало понятное мне, она была готова пойти на самоубийство.

Ее родственники… Конечно, удобнее и проще всего называть связников и резидентов родственниками. Но чьи же они родственники? Эти ее «дяди», «тети»,

«двоюродные братья»? Чьими-то родственниками они, наверно, являются. Но прежде всего это — родственники их общих злодейских дел. Истинные родственники зла.

Прошло дней шесть-семь, мы отрепетировали и сыграли пьесу «Женитьба» по Гоголю. Хелен Бреун ожила, но о поездке в Сталинобад и не вспоминала. Наши же планы с Александром Васильевичем не изменились. Объектом, к которому мы привязаны, осталась Хелен Бреун. Она не знала, что ее сподвижники по Красноводску, Самарканду, Бухаре и Красногвардейску обезврежены. Нас же интересовали ее связи в Андижане, по пути в Андижан, по пути в Сталинобад и в самом Сталинобаде. Да, мы пока плохо представляли основных фигурантов этой драмы и где конец этой шпионской истории, хотя и слышали о «родственниках» Хелен Бреун на Кавказе и в Москве. Но то, что интересовало ее в Средней Азии, мало указывало на какую-то связь с Грузией и Москвой.

Когда она более или менее успокоилась, я сказал:

— Ну, ты здесь еще отдохни, погуляй, а мне пора в рейс.

— Опять в работу? — акцент не «на работу», а «в работу». Это и ряд других моментов ее выдавало.

— Да, уже и груз на машине, в Андижан надобно ехать, ведь ты тогда просила меня, я заказывал рейс, вот теперь надо выполнять. Вначале в Андижан, а потом в Сталинобад и вернуться назад.

— Нет, нет, я куда угодно с тобой.

Мы в ноябре 1951 года оправили в Андижан группу поддержки и связи, которую Бреун не замечала, я же замечал везде. Не заезжая в Красногвардейск, поворот вправо — небольшой поселок. Мы остановились у чайханы, заказали шашлык, лепешки и чай. Чайханщик мне шепнул на ухо:

— Мы все заждались, вся шайка здесь, — и прошел мимо. Я глянул: ребята-оперативники тоже здесь. Сделал вид, что надо на минутку отойти:

— Лена, я сейчас вернусь.

Проходя мимо Миши Кузнецова, ткнул его локтем, и он вышел за мной.

— Объект созрел, чайханщик сказал, вся шпана здесь, — и глянул в сторону, где сидела подкуренная шпана.

Я вернулся к Бреун, продолжил трапезничать. Вдруг все застонало, заорало: ребята пеленали шайку, но вижу, вскочил один — он из русских, по кличке «Лизун», и чуть не смотался. Я, вроде падая, подставил ему ногу, он не успел опомниться, как наручники затянули запястья. Бреун спрашивает меня: за что он тебя ударил?

— Да, пьяный дурак!

— О, в этих диких местах лучше не появляться.

Разумеется, мы оставили еду и наблюдали, как всю эту братву затаскивают в воронок. Потом поехали в Андижан, заехали в автобазу. Загнал я автомобиль в ряд под «загрузку и разгрузку», а ее позвал побродить по городу.

Она спрашивает:

— А где здесь добывают уран?

Я переспросил:

— Чего, чего… уран?.. Да нет здесь никакого урана. Это где-то на севере страны, — говорю, — а что это такое: как золото или серебро?

— А я и сама не знаю, — соврала она. Потом сказала: — Я схожу в парикмахерскую, наверное, здесь есть? — и ушла.

Прождал я ее до вечера. К вечеру пришла и говорит:

— Звонила дяде, в Самарканд, а там кто-то другой — и ответил грубо: «Твой дядя парашу обнимает».

— Женился, что ли?

Но об уране ни слова, стрижка осталась при ней. Я ей говорю, что завтра пораньше едем в Сталинобад, так что отсыпайся. Но вдруг она делает другое предложение:

— Поедем лучше в Чимкент, надоело здесь все.

— Почему?

— Жара, — отвечает она, — и сильная милиция.

— В Сталинобад мне ехать надо обязательно, это мое задание, да автомобиль надо подремонтировать: что-то плохо тянуть стал движок. Оттуда будем ехать, заедем в Самарканд.

Она живо переспросила:

— А в Денево заедем?

Я говорю:

— Обязательно, этот поселок нам по дороге.

Утром часов в семь мы выехали из Андижана, через час Бреун сильно уснула, я увидел — из сумочки торчит плотный лист бумаги. Я его тихонько вытянул и посмотрел — на этом листе вся схема товарной станции Андижана и отмечено на одной из линий тридцать два крестика. Так как особо интересного в этом было мало, я засунул этот лист назад в сумочку. Еще выезжая из Чимкента, я с Александром Васильевичем договорился, что я свой автомобиль поменяю в Сталинобаде на новый, номерные знаки я уже вез с собой. Мой старый автомобиль вероятней всего, всем бандитским группировкам уже присмотрелся. Километров за двадцать пять нас остановила ГАИ, и меня пригласили в свой автомобиль «для проверки документов». Разумеется, это были оперативники КГБ Таджикистана, которые меня предупредили, что Бреун получила какие-то документы в Андижане, и, не исключено, оружие, поэтому сейчас будет обыск автомобиля и изъятие всего, что требуется. Ты будешь стоять под охраной милиционера, вместе с Хелен Бреун. Только я вышел из их автомобиля, ко мне подвели Бреун, и оставили нас с милиционером. Она меня спрашивает:

— Чего они ищут?

— Обвиняют нас, что мы везем два килограмма наркотиков.

Милиционер нас одернул:

— Прекратить разговоры! — и добавил: — Обыск закончен, дама может сеть в автомобиль, шофер, садись в нашу машину.

Я сказал ей:

— Садись и сиди спокойно, наркотиков у нас нет, все это чепуха.

Когда я сел в автомобиль ГАИ, они меня спрашивают: «Ты знал, что у нее четыре паспорта и на разные фамилии?» Я, разумеется, знал — так и сказал, конечно, знал. Они мне рассказали, как подъехать к авторемонтному заводу, но с ней ходить в лабораторию не надо. Во-первых, это далековато, а, во-вторых, ее в лабораторию не пустим. Там уже знают, что она туда приедет, там ждут ее сообщники, их запеленают, а ее не тронут. Пистолета у нее не оказалось. «Ты сразу, как автомобиль поменяют, повесят новые номера, бери ее — и в путь, переночевать лучше всего в Пахтаабаде, — посоветовали мне. — Мы не хотим, чтобы она видела, когда будут пеленать всю банду. От Пахтаабада за тобой будет следовать ЗИС-5, шофера сам узнаешь, но делай вид, что вы не знакомы. К Самарканду и Красногвардейску подъезжайте, не останавливаясь. Александр Васильевич просил вернуться с ней в Чимкент. Самаркандские и бухарские бандиты не все оказались арестованными, и если они вас заметят, то постараются тебя уничтожить».

Когда меня отпустили, автомобиль ГАИ рванул с места в обратном направлении.

Мы с Хелен Бреун направились в Сталинобад, это километров сорок пять-пятьдесят, подъехали к авторемонтному заводу. Так как завод был военным, то Бреун заинтересовало, что за груз мы везли для военных. Я сказал, что это запасные части и резинотехнические изделия как оплата за ремонт автомобилей.

Она спрашивает:

— А долго они будут ремонтировать?

— Если «подмазать», то за день-два сделают и сделают хорошо. Бреун быстро достала три тысячи:

— На, подсунь, чтобы побыстрее отсюда уехать. Машину отдай, и мы с тобой сходим на один завод.

— Нет, я идти никуда не имею право, пока не сделают машину, да еще и рано, целый час, пока придут рабочие завода. Я постараюсь с ними договориться, чтобы они часам к четырем дня, может быть, и сделали. Если так, мы сразу уедем.

Бреун тогда заспешила:

— Давай я схожу еще на один завод, посмотрю, без меня не уезжай, мне уже надоела эта пыль и жара. Так хочу в Грузию к тете, отдохнуть и забыть обо всем этом кошмаре, об этой милиции.

Она живо пошла, не спросив даже, как попасть к тому заводу. Значит, Бреун здесь не новичок, она уже успела побывать здесь, возможно не однажды, — отметил я про себя. Я нажал кнопку сигнализации проходной завода, мне открыли дверь. Я попросил главного инженера, мне дали номер телефона квартиры. Набрал телефон, слышу:

— Подполковник Митрохин слушает!

— Вы скоро будете на заводе по особому заказу?

— Здравия желаю! Заказ готов, сейчас появлюсь, а где ваша спутница?

— Она пошла на какой-то еще завод. Понятно? Ее, как кошку, весной тянет на крышу.

Минут через пятнадцать Митрохин появился в проходной завода, он был немного старше меня, но даже часовые на проходной почувствовали, что ко мне он относится не как к шоферу.

— Перекусить с дороги успели?

— Да пока нет, — говорю, — давайте вначале о делах, а потом о прочем.

— Я сейчас, одну минутку. Лейтенант Скобцов, подойдите сюда!

Ба… гляжу, Женька шагает!

— Вы знакомы? — спрашивает подполковник.

— Немного, — говорю я.

Поздоровались мы, и Скобцев говорит:

— Ведь мы думали тебя тогда в Бухаре насквозь проткнули.

— Да нет, говорю, все как на собаке зажило через две недели.

Пошли посмотреть автомобиль, а их стояло штук 15, все новые. На выбор взяли одиннадцатую по счету, с козырьком и металлической кабиной. Автомобили все были в полной боевой готовности, резина ярославская, одно загляденье. Сел я, сделал кружок по заводу — идет хорошо. Перекинули ящик в кузов, переложили все вещи из одной кабины в другую, закрыли мою новую полуторку и пошли перекусить. Я знал, что Бреун задержится, но не очень долго, так как «гаишники» предупредили, что ее в лабораторию не пустят. Мы успели покушать, поговорить о мелочах, да и вспомнить нам с Женей Скобцевым было что. К двум часам дня я выгнал автомобиль из ворот и стал прохаживаться по тротуарчику около завода. Бреун появилась почти в пятнадцать ноль-ноль, черные сумерки уже нависали над городом.

Я спросил:

— Как дела?

— Хорошо, погуляла по городу, на завод этот не пошла, но зато зашла подстричься.

За последние дни я стал замечать: все чаще у Бреун стали проступать темные волосы и все заметней было видно то, что блондинка она временная. А здесь смотрю, все подкрашено — норвежка ни дать ни взять. Я предложил переночевать в Сталинобаде, а утром уехать.

— Нет, нет, — запротестовала она, — лучше где-нибудь в поле вместе с шакалами поспим, но не здесь. Поедем отсюда, зайдем в магазин, возьмем на дорогу что-нибудь покушать и немного спиртного, что-то так захотелось, — проговорила она, глядя на меня с сатанинкой в глазах, — когда мы вдвоем, мне жизнь хочется продлить до бесконечности. А когда поедем?

Я забежал в проходную, пожал руки ребятам и сказал: «Предупредите, что мы выехали, ночевать будем за Пахтаабадом и рано утром сразу отчалим без остановки в Чимкент». Вышел из проходной с пропуском — для отвода глаз, будто бы пропуск и был причиной моего захода на проходную. Подъехали к магазину, взяли лепешек штук пять или шесть, бутылку коньяка, около двух килограммов колбасы и поехали. Отъехали километров шесть от Пахтаабада — стоят на обочине семь или восемь автомобилей. Хелен предложила: «Мы здесь переночуем, все же не одни, вон мужики уже ужинают». Я остановил свою полуторку, по ней сразу видно было, что новая. Подошел к шоферам, один из них оказался моим знакомым из Джамбула.

— Что, — говорит, — с иголочки получил?

— Да. Мы, наверное, вместе с вами переночуем.

С шоферами были три женщины, я сказал, что как раз и у меня женщина.

Подошел к своей машине, взяли мы с Бреун свои продукты и влились в общую компанию, «обмыли» коньяком наш автомобиль, покушали и по машинам.

Проехав от Казахстана почти полторы тысячи километров, мы теперь были в другом климате. Здесь на таджикских просторах, под Пахтаабадом, очень быстро темнело и, несмотря на конец декабря, стояла нестерпимая жара. Потому и спать на земле было опасно, там какого только яда не имелось: и змеи, и каракурты, и скорпионы, я уж о фалангах не говорю!

Утром, рано, часов в шесть, сразу после первого урчания двигателя сзади стоявшего автомобиля, мы проснулись и решили ехать, умываться здесь было негде. Все автомобили двинулись почти одновременно, первым шел автомобиль ЗИС-5 с ташкентскими номерами, коптил на всю степь. Так как наша машина была новой, да к тому же ящик-муляж в кузове пустой, то, чуть надавив на газ, мы обогнали всю автоколонну. Хелен сразу предупредила: «Давай в Самарканд и вообще в другие города заезжать не будем, что-то не хочется. Мы лучше приедем в совхоз, отрепетируем и поставим пьесу «Ревизор», ведь нам давали слово, что без нас ее ставить не будут.

Так мы и поехали, дважды останавливаясь на заправку автомобиля и столько же раз на дозаправку собственных желудков. Средняя Азия с ее неповторимым климатом и на этот раз подкинула сюрприз. По мере преодоления дальних расстояний снова менялся и климат. Проехали Ташкент в дождь, но в Сарыагачском районе Казахстана нас встретили град и гололедица на дороге.

Хотя и был конец декабря, но в это время в Казахстане обычно еще тепло. Нам пришлось остановиться, и все, даже опытные шоферы, боялись такой дороги, а я с гололедицей столкнулся вообще впервые, после того как сел за руль. Простояли мы до утра. Утром осмотрелись и ахнули: сколько «смельчаков» оказалось по кюветам. Откуда-то появились тракторы на гусеничном ходу, некоторые начали вытаскивать из кювета автомобили, некоторые пошли прямо по асфальту в ту сторону, в которую нам и надобно было ехать. Мы посмотрели на дорогу и поехали вслед за тракторами. Хотя и стало пробиваться солнце, дорога все равно была, как зеркало. Когда же мы подъехали к перевалу «Казуртский», то там тоже техники было полно, и уже в кюветах, и на дороге. Рабочие с машин лопатами сыпали соль — дорога таяла. Где-то через час-полтора сотрудники ГАИ разрешили движение, строго регулируя скорость и дистанцию. К вечеру мы приехали в Чимкент, но тоже с остановками, местах в трех. Два дня пробыли в Чимкенте: Бреун поселилась в гостинице, я успел встретиться с Александром Васильевичем, проанализировать прошедшее время, действия Бреун. Вдруг Александр Васильевич мне сказал:

— Она из Сталинобада дважды выходила по телефону с разговорами в Цхакая и Тбилиси. Ребята, которые прослушивали разговор, а он велся на английском языке, ее ждут и в Цхакая, и в Тбилиси. Тебя благодарили за работу в Средней Азии, мы же из ее данных передавали туда дезу. Работа еще впереди, — и, грустно задумавшись, проговорил: — Наверное, мы и рождены с тобой для такой работы, но все же… ты трижды выкарабкивался с того света — так нельзя!

Я даже оторопел:

— Где… когда это было?

— Спина не болит?

— Да, — говорю я, — заросло давно, чуть пятнышко осталось.

— Нет, нет, будь поосторожнее, — сказал Александр Васильевич, — у тебя приписное свидетельство в военкомате есть?

— Не знаю я.

— Чувствую, тебе придется побывать опять солдатом, да еще призывником… Чуть не забыл, шеф просил поздравить тебя с очередной звездочкой старшего лейтенанта — Спасибо, — говорю, а сам и не представляю, что это такое.

— Хелен Бреун постарается незаметно исчезнуть из-под твоей опеки и улететь либо в Грузию, либо в Москву, и мешать ей мы не будем. Мы же с тобой, помнишь, еще в 50-м пытались обмозговать, где сыграет свою основную роль в шпионском спектакле Бреун? Сейчас я твердо уверен, что она улизнет сначала в Грузию, а оттуда в Турцию, а Турция и Англия — это одно и то же.

Я не стал убеждать старшего коллегу, каким был Александр Васильевич, но сам подумал: «Не ради всех мук и неудобств, которые Бреун перенесла со мной в кабине полуторки, ее сюда направили». С сентября 1948 года, когда я стал ее опекуном, она практически не оправдала не только надежду ее хозяев на нее, но и затрат тоже. Грузия — это не последняя сцена для этой любительницы художественной самодеятельности. С ее самолюбием ей нужны другие подмостки, с морем цветов или крови, громом оваций или фомом от взрывов авиабомб.

Как только позволила дорога, мы с Хелен отправились «домой», как она вырази¬ лась. Подвез я ее к дому Якова Маера, она достала десять тысяч рублей и сунула мне в багажник.

— Завтра встретимся? — спросила она.

— Ты же сказала, что начнем репетировать «Ревизора». В клубе и встретимся. Я неделю в автобазе не появлюсь, должен же я отдохнуть?

Нежно распрощавшись с ней, я уехал.

Начали мы действительно репетировать пьесу «Ревизор». Встретили новый тысяча девятьсот пятьдесят второй и проводили пятьдесят первый год вместе.

Однажды, немного подвыпив под Новый год, когда мы с ней прогуливались, она призналась:

— Я не ожидала раньше, что так влюблюсь в тебя, даже не представляю своего существования без тебя.

— Я, — говорю, — тоже такого мнения, но ведь я в армии еще не был. Придется, хотим мы этого или нет, расстаться на 3–4 года.

— Я сразу приеду к тебе туда, где ты будешь служить!

— Да тебя там сразу офицеры отберут. Я буду рядовой подневольный солдат, а ты красивая вольная птица.

Тогда проговорили мы всю ночь с ней о нежности и любви, я частично стал догадываться, почему в ее работе стали происходить сбои. Так, по словам Александра Васильевича, от нее по телефону и из г. Миха-Цхакая и из Тбилиси требовали срочно выехать туда, а она не спешила выезжать. Встретившись с Александром Васильевичем, я ему все это рассказал, не утаив ни одного слова, сказанного Хе¬ лен Бреун в новогоднюю ночь. Он не стал смеяться надо мной. А только спросил:

«А как ты думаешь, она права?» Я ответил: «В каждом человеке есть свои слабости.

Но я лично любую любовь на личную любовь к своей Родине СССР ни за что и ни на кого не променяю! Родина для меня это все! Слова Хелен Бреун — это временный пыл заблуждений, я сам давно это заметил, но ее слабость я всегда использовал для достижения своей цели — верности служения Родине!»

Он меня обнял и дрожащим голосом сказал: «Ты же ничего в жизни кроме холода и голода не видел, откуда в тебе такая силища? Спасибо!»

Время, как хороший сон, бежит незаметно: проснулся, а этого счастья, которое видел во сне, уже нет! У меня время наоборот стало тянуться медленно, мне надо¬ ело играть лицемерно-влюбленного, я ждал конца спектакля. Я знал, что он будет интригующим, этот спектакль, но закончится не здесь. Раза два мы ездили в Ташкент с Хелен Бреун, и однажды, покушав в ресторане «Октябрь», на выходе из него, мы встретили «дядю» Хелен Бреун, которого должны были арестовать в Самарканде. Я не показал вида, что удивлен; обнялись, как старые знакомые, но в уме у меня промелькнуло: вот он и пришел, день нашего расставания с Хелен Бреун.

«Дядя» сразу начал нас возвращать в ресторан: «Пойдем, проведем несколько ми¬ нут вместе». Хелен Бреун была бледна, как стена после вторичной побелки, но я быстро поправил это положение. Говорю Хелен: «Вы пока с дядей проведите время в ресторане, я смотаюсь в Янгиюль, это два, от силы два с половиной часа, и подъеду к вам. «Правильно», — подхватил «дядя». Тогда Бреун говорит: «Я кое-что возьму из кабины, не подумай, что я тебе что-то не доверяю». Она подошла к кабине, тысяч двадцать рублей сунула под сиденье и пошла: «До встречи!»

Кто же такой был этот «дядя»? Это бывший житель Одессы, Ташкента, Алма-Аты — Лев Вайнович. Хелен Бреун подошла к ресторану, утерла глаза платочком, не оглянувшись на меня, вошла в ресторан. Я постоял минут пять и поехал в Янгиюль, хотя делать там мне совершенно было нечего. Едва закончились трамвайные пути, я развернулся, заехал на почту, связался с Александром Васильевичем и все ему доложил. Он поблагодарил меня и сказал: «Ты возвращайся сюда, а с ними в том же самолете полетят Курбатов и Хаджиев, ее фотография и фотография ее «дяди» есть у них и у работников Ташкентского аэрофлота тоже».

Итак, Хелен Бреун после ресторана (а это было двенадцатого февраля пятьдесят второго года) и до двадцать третьего марта я больше не видел. Из Ташкента я заехал к Александру Васильевичу в Чимкент, и сразу мы на моей «полуторке» поехали в Ивановку, в Тюлькубасский райвоенкомат. Автомобиль я оставил в автобазе, даже никого не предупредив.

В марте 1952 года я был призван в армию, в г. Миха-Цхакая, в строительную часть, шофером. На третий день меня отпустили в увольнение в город Цхакая, в котором Хелен и ее «дядю» «пасли» со дня прилета их в Тбилиси Курбатов и Хаджиев. К слову скажу, что они меня уже навестили в части и все мне рассказали. Город Миха-Цхакая был небольшой сам по себе, но в нем жило много военных, постоянно работала и танцплощадка, и кинотеатры. Ребята видели Хелен: и в кино вместе с «дядей» и на танцах, где она была одна и очень быстро ушла. Было точно установлено ее местожительство в Цхакае. И известно, что она ездила однажды в Батуми на встречу к Барамии вместе с «дядей». Барамия появлялся в Цхакае, и Бреун с ним уезжала в Тбилиси. Я слушал и думал: «Да, эта пьеса похоже подходит к своему основному содержанию — за Тбилиси появится Москва». Первый свой день увольнения я провел как турист в по¬ темках в тайге. Города совсем не знал, ходил один и все подмечал: небольшой базар¬ чик, пиво на разлив, вино-водочный магазин, торговля вареной кукурузой и виноградным вином на улице. Здесь и орехи, и еще что-то, ранее мне мало знакомое. Кинотеатр, танцплощадка, волейбольная площадка, иду дальше и… глазам своим не веря, в десяти шагах от меня стоит как вкопанная Хелен Бреун! Думаю: «Узнала меня или нет?» Я за последнее бездельное время так растолстел, что, глядя в зеркало — сам себя едва узнавал! Я остановился, она зашагала ко мне:

— Ты это или нет? Если ты, то как здесь оказался?

Я стыдливо смотрю на свои кирзовые сапоги и солдатское убранство:

— Да вот, — говорю, — а как ты сюда попала? Я два дня ездил по Ташкенту — тебя искал, и к ресторану приезжал, и в Каучук — нет! Что случилось? Думал с ума сойду, а тут эту робу всучили. Думал в Морфлоте служить, а попал…

— Это судьба, — говорит она, — какая разница, где служить, все равно время службы закончится, и мы уедем отсюда.

— Как ты сюда попала?

И она, сквозь слезы и рыдания:

— Как ящик, как мешок, как, как…

Оказалось, ей «дядя» предложил немедленно выехать в аэропорт и улететь в Тбилиси.

— Если я его не послушаю, то он меня разоблачит — наговорит, что я и та и эта… меня посадят, а там он найдет бандитов и пристрелит меня! Вот так я и оказалась в Миха-Цхакая. Он тоже здесь часто бывает, и если он нас встретит вместе, то нам не жить.

Мы договорились, где нам завтра встретиться, и разошлись. Я связался с Александром Васильевичем, все ему рассказал.

Он сказал: «Следи за «дядей» и Барамией. Люди к вам вылетают. Как они будут вместе, сразу их арестуйте, но большого шума не делайте. Барамию уже давно ждет трибунал».

На второй день при встрече Бреун сказала, что завтра «дядя» вызывает ее в Батуми.

Я сказал: «Езжай, я там тоже буду». В Батуми мы приехали не с ней, а с Курбатовым, Глотовым и Минченко. Мы увидели встречу «дяди» с Бреун и ее отъезд в кортеже легковых автомобилей Барамии.

После этого мы с ней раз пять побывали в Батуми, а главное — у дома, где поселился Лев Войнович — связной между Барамией, Берией, Бреун и турецким представительством в Москве. Числа десятого апреля Бреун не пришла на то место, где мы назначили свидание. Маглоперидзе посетил через два дня «тетю», где она проживала. «Тетя» сказала, что Хелен уехала жить в Тбилиси. Прав был Курбатов, который сообщил, что видел ее на футбольном матче. Я быстро связался с Александром Васильевичем, он прилетел в Тбилиси. Дело приближалось к аресту Барамии и Войновича, раскрывался и Берия.

Александр Васильевич своими путями и находчивостью организовал футбольный матч на кубок Закавказского военного округа. Меня включили в гарнизонную команду Цхакая. Запамятовал я день матча, но я тогда увидел впервые Мишу Месхи в одной из гарнизонных команд. Мы вышли на поле против кутаисского гарнизона, я пробегал весь первый тайм, но на трибунах ее не увидел. Увидел с биноклем Маглоперидзе, а ее нет. Так и закончился первый вялый тайм.

Когда вышли на второй тайм игры, то мне просто улыбнулось счастье: Володя Борисюк бросил с правого фланга мяч мне почти на ногу и я, никем не прикрытый, навалившись всей дурью, ударил по мячу так, что у самого в ушах зазвенело.

И через этот звон услышал радостный визг Бреун — она меня приветствовала с шестого ряда восточной трибуны — мяч был в воротах! Потом меня сбили в штрафной, но одиннадцатиметровый забил Володя Борисюк. Меня же вынесли с травмой. Бреун была обнаружена. На второй день были арестованы Барамия и Войнович. Хелен Бреун уехала в Москву, но уже не без хвоста. Дней через десять меня с Александром Васильевичем пригласили в Москву к Г. К. Жукову.

В Тбилиси быстро сшили форму старшего лейтенанта, нацепили кое-какие железки, впервые одел я хромовые сапоги и офицерскую форму. Заглянул в зеркало, а там какое-то чудище, уже и след простыл от рядового солдата. Получаю удостоверение с гербом, на корочке написано — старший лейтенант СВПК СССР

В Москву прилетели к вечеру, но сразу же поехали к Г.К. Жукову. Это было в конце апреля 1952 года. Там сидели генералы Гречко, Устинов и кто-то еще.

Мы зашли, отдали честь, доложили о прибытии, по-мужски — всей компанией пригубили грамм по двадцать коньячка за знакомство. Гречко, Устинов и другие ушли, мы остались втроем. Жуков поднимается, подходит ко мне с погонами капитана, лично цепляет их мне на плечи и жмет руку. Поздравил меня и Николай Васильевич. Г. К. Жуков меня пригласил к одиннадцати часам на завтра, идти знакомиться со Сталиным, и как сказал Жуков: «Он пожелал с тобой познакомиться». Потом Георгий Константинович спросил:

— Где решил свой ночлег организовать?

— У меня в Москве много родных и хорошо было бы, если меня какая-нибудь машина подбросила бы к дяде Сереже — это в домах мясокомбината Микояна, — я показал адрес.

— Хорошо, — сказал Жуков, — и скажешь этому же водителю, чтоб он за тобой без опоздания завтра заехал по этому же адресу.

Через три минуты зашел капитан, доложил о своем прибытии. Жуков ему сказал:

— Сейчас отвезите капитана по адресу, который он вам скажет, завтра заедете за ним утром, и чтобы к одиннадцати были у меня. Мы козырнули и ушли.

Дядю Сережу Сластенина, к которому я ехал ночевать, я видел один раз, сразу после войны. И, разумеется, он меня не узнал, чуть было не отправил назад. Показал я ему удостоверение, он еще больше расстроился:

— Таких родных по фамилии Белый… у нас в роду не было… евреев.

— Но я шофера отпустил и сказал:

— Я и на улице переночую, но к Георгию Константиновичу Жукову к одиннадцати утра попаду.

Потом спрашиваю:

— У вас альбом с фотографиями есть?

— Да, есть, конечно.

— Дайте посмотреть на Жеребчиковых.

Полина — дочь дяди, моя троюродная сестра, быстро достала альбом. Открывает фотографию нашей семьи — сидит мама, Степан, Лена, сестренка Мария у мамы на коленях, а я стою рядом с мамой.

— Ну, — говорю, — кто здесь на фотографии?

— Кто, кто? Женя, младшенькая — Маруся, Степан, Лена…

— Неужели это ты, Егор, так вырос?

Ну, разумеется, кинулись обниматься и целоваться, дядя воскликнул:

— Что же так поздно, и бутылочки нет!

Дядя работал водителем, ездил на «Москвиче», развозил сосиски, сыр и колбасы по торговым точкам, выпить был всегда готов. Но я его успокоил, сказав, что я не пью вообще и тем более завтра к одиннадцати ноль-ноль надо быть у Г.К. Жукова.

— Вот ты какой! Прямо к Жукову! Большим начальником ты стал — в 20 лет капитан! А Женя-то знает? Вот радость-то для матери — капитан!

Утром двадцать четвертого апреля пятьдесят второго года, как было приказано, я доложил Г.К. Жукову, что прибыл. Он подошел ко мне и говорит:

— Ну и наделал ты, тезка, через своих там азиатских бандуристов дел… Ты хоть понимаешь, на кого мы теперь вышли? Я еще год назад понимал, что основные события развернутся в Москве. Да теперь и здесь, но это благодаря тому, что там всю эту прислуживающую Западу нечисть подавили. Ведь США с момента своего создания хочет окружить и задушить Россию. Вся эта паутина по Средней Азии ими плелась и плетется, еще предстоит с этим столкнуться не раз. Ты, тезка, поработал на славу, но говорят, меры риска не знаешь — это плохо. Сейчас поедем к Сталину; не дрожи, он любит людей в военной форме, кто отдает себя всего для защиты Родины.

Едем в Кремль, выходим из автомобиля, заходим по ступенькам на третий этаж.

Везде все прочно, просто и надежно, кажется, если враг нападет на Кремль, то он не способен будет ни одну дверь выбить. Разумеется, это фантазия мальчишки, но тем не менее мне нравилась эта простота и прочность, безо всякой обезьяньей напыщенности.

Заходим в приемную, сидят два человека. Оба встали, нас поприветствовали. Один открыл дверь и говорит:

— Товарищ Сталин, к вам гости.

Мы вошли. Я смотрю — пожилой, седой мужчина с усами, пройдя мимо стола совещаний, кладет на него свою недокуренную трубку и идет ко мне. Я не успел доложить о своем прибытии, как это надо по уставу, он протягивает мне руку. Мне ничего не оставалось делать, как протянуть свою.

— Вот вы какой?! Здравствуйте, Георгий Петрович, — сказал он.

Я пробормотал:

— Здравствуйте, Иосиф Виссарионович.

— Ах ты, русская душа, — такой молодой, а столько дел натворил! Георгий Константинович, — обратился Сталин к Жукову, — он не один работает? Ведь героизм героизмом, но у этих зверей изощренный опыт, и по всему Союзу их ядовитые пауки.

— Нет, нет, товарищ Сталин. С ним Александр Васильевич со своей группой, но и он уже сейчас совсем не тот, что был в 1948 году.

— Как, как, — повторил Сталин, — в 1948 году? Это сколько же вам было лет, Георгий Петрович?

— Шестнадцать и уже шел семнадцатый год! — гордо ответил я.

— Как же вы согласились на такие дела?

— Я просто посчитал, что именно здесь нужен, раз Александр Васильевич пригласил! В любом возрасте, товарищ Сталин, у человека всего одна Родина. Я хочу быть ее надежным сыном.

Он подошел, обнял меня и очень нежно произнес:

— О, как же ты, сынок, хорошо сказал. Вы слышите, Георгий Константинович?

— А мы, Георгии, все так мыслим, — отрезал Г. К. Жуков.

— Это ведь прекрасно! — говорит Сталин. Когда у сынов есть Родина-мать, а у Родины есть верные сыны, то Родина вечна, а сыны непобедимы! Вы что-нибудь выпиваете, Георгий Петрович?

— Никак нет, товарищ Сталин!

— Уважьте старика, я сам не пью, но иногда, когда горло пересыхает, я вот этой штучки по рюмочке иногда принимаю.

Я глянул, у него в руке грузинское вино, «Самтрети» номер двадцать три. Он налил по рюмочке, граммов по пятьдесят. Мы чокнулись, как он сказал, по русскому обычаю, выпили, поставили рюмочки, он пожал нам руки и попросил меня:

— Берегите себя. Вы, говорят, часто рискуете.

На этом мы и расстались. Пробыли у него минут двадцать. Зато мне пока¬ залось это время вечностью, я с большим трудом скрывал дрожь от волнения.

Спускаясь по ступенькам, я продолжал дрожать. Георгий Константинович за¬ метил мое волнение, но шел рядом, делая вид, что ничего не видит, и мне было легче идти.

Когда вернулись в кабинет Жукова, он пригласил Александра Васильевича, Сергея Федоровича Ахромеева, начальника штаба СВПК, и незнакомого мне полковника, с которым Жуков нас познакомил, — полковник оказался Барановым Сергеем Ивановичем, я тоже назвал себя.

— Что теперь вы решили делать? Кратко выскажитесь, — попросил Г. К. Жуков.

Ахромеев сказал:

— Как мне кажется, первое слово надо предоставить капитану, — он говорил обо мне, — он уже не одну модель смоделировал, как дальше поступить, тем более что основная фигурантка здесь в Москве.

Я сказал:

— Спасибо за доверие, — и продолжил; — Мне сейчас надо вернуться в Грузию, потом меня надо бы перевести сюда служить, в какую-нибудь часть, поближе к даче Лаврентия Берии. За это время ребята должны записать синусоиду передвижения Хелен Бреун: с кем она общается, где, куда едет сегодня, завтра с кем встречается, и так день за днем. Где квартирует — я не очень уверен, но мне кажется, она поселилась в квартире Берии. Надо где-то создать обстановку проверки доку¬ ментов. Меня интересует ее нынешняя московская фамилия, имя-отчество тоже не помешает, как не помешает и место прописки. Я должен появиться здесь как рядовой или сержант и с ней встретиться случайно, а это значит, надо знать, где и с кем она чаще бывает. Хелен Бреун — опытная и хитрая шпионка и, если бы не попал ей в напарники Войнович, она не попала бы так быстро в наши сети. Поэтому попрошу всех, кто будет участвовать в ее походах, пусть не относятся к ней просто как к женщине, она неплохо стреляет, хорошо кидает нож и в единоборство не струсит вступить, мышцами обладает вовсе не женскими, может незаметно для своего собеседника перевести разговор с одной темы на другую. В общем, не простая фигурантка, даже если учитывать тот факт, что у нее опоры кроме Берии не осталось, но… это пока. К тому же, я не думаю, что здесь в Москве ее начальство не плетет своей антисоветской паутины, используя наше ротозейство, русскую доверчивость и, порой, недальновидность. Вы все постарше меня и намного опытнее, я с головой погрузился в эту шпионскую трясину по-настоящему только в Самарканде, когда почувствовал смерть за своей спиной. Вы старые волки, и я готов слушать и с благодарностью воспринимать ваши советы как первоклассник.

Все как-то замолчали. Потом Г. К. Жуков сказал:

— Твой перевод уже подготовлен в Чехов.

Я не сдержался и сразу сказал:

— Это далековато, Георгий Константинович, надо поближе.

Тогда Жуков говорит Ахромееву:

— Давай его к Соколову, это совсем рядом.

— Надолго-то тебе нет смысла уезжать, — сказал Георгий Константинович, — только поехать, взять документы, которые она оставила у «тети», Маглоперидзе их не смог забрать.

Полковник Баранов встал и говорит:

— Как все похоже, ведь это та же компания. Она по всему Востоку плетет свои сети: в Иране, Индии, Афганистане, Ираке и в Ливии. Нам ее безнадзорно оставлять никак нельзя, ведь всюду американские и английские инструкторы.

За весь день мы обговорили-проработали наши планы.

Вдруг звонок Жукову. Он снял трубку:

— Слушаю вас, товарищ Сталин. Интересуется мной? Чувствует кошка, чье мясо съела! Да, мы заканчиваем проработку как раз этого вопроса. Он сегодня вылетает вечерним рейсом, а к пятнице уже будет здесь.

— Все согласовали?

— Да, да, единодушное решение, спасибо, — и положил трубку.

Георгий Константинович нам рассказал, что Сталин интересуется этим же вопросом — что капитану надобно перебираться сюда, что он с этой англичанкой уже привык общаться и хода ей не даст. Берия же интересуется долго или нет, пробудет Жуков в Москве.

— Ну, никак он до меня не доберется, — проговорил Жуков.

Я даже вспылил:

— Если потребуется, Георгий Константинович, то я этого крокодила и сегодня найду способ отправить в гости к Адаму и Еве!

Все рассмеялись. Я почувствовал, что мне никто не поверил, хотя у меня уже был подготовлен план уничтожения Берии, причем без большого риска.

Итак, вечером я был уже в Тбилиси, но подумал, что надо бы обязательно побывать в Москве на первомайском параде. Я быстро доехал до штаба Закав¬ казского военного округа, взял «Победу» и отчалил в Миха-Цхакая. Попутно заехал в Кутаиси к Маглоперидзе, и мы направились вдвоем сразу к «тете», но, уже почти подъехав к ее дому, передумали, вечером нечего ее терзать с этими документами. Я не рассказал ничего о «тете». Эта «тетя», как и «дядя», была не немкой, а еврейкой, домик свой она арендовала, о чем мы узнали на следующий день.

Двадцать шестого апреля пятьдесят второго года мы приехали к ней пораньше. Не доезжая до дома, увидели, как «тетя», нафуфыренная, в туфлях на высоком каблуке, элегантной шляпке и джемпере, с красивой сумочкой в одной руке, и в другой — с чемоданом, не из легких, торопится к автобусной остановке. Мы поравнялись с ней и предложили сесть к нам. Она категорически воз¬ разила и попыталась бежать. Но Маглоперидзе схватил ее за руку, и она остановилась.

— Что вы от меня хотите? — гаркнула она, — я буду жаловаться в милицию.

А милиция в пятнадцати шагах от нас, и уже двое подходят к нам. Разумеется, они и сопроводили «тетю» в милицию. Мы рассказали начальнику милиции, кто мы и почему встречали эту «тетю», и то, что она является английской шпионкой. Попросили их обыскать ее дом и содержимое чемодана и сумочки.

Когда подошли к дому, там уже нас встречали истинные хозяева, которые ей сдавали этот домик в аренду. Обыскивать дом не пришлось, так как бумаги, которые нас интересовали, были целы, и хозяева не успели по поручению «тети» их сжечь. У «тети» оказалось пять паспортов, в том числе один настоящий, и мы узнали, где она была прописана: УзССР, ул. Шота Руставели, дом двенадцать, квартира сто двадцать два. Звали ее Крейтман София Львовна, 1904 года рождения. С Хелен Бреун они познакомились в Ташкенте в пятидесятом году. С этого же года она и стала «тетей» и переехала жить в Миха-Цхакая. Возиться мы с ней больше не стали, а передали в группу КГБ, которая занималась всей шайкой Лаврентия Берии. Пробыли мы в Цхакая, Самтреди и в Кутаиси дня два, и я улетел в Москву. В Москве переоделся, получил документы и поехал на новое место службы. Это часть по строительству дорог. Там о моем прибытии уже знали — то, что приедет сержант Жеребчиков Г. П. для дальнейшего прохождения службы. Приехали мы туда с командиром седьмой дивизии, генералом Истоминым. Обговорили с командиром части Соколовым насчет моих увольнительных и уехали опять в Москву.

А тридцатого апреля встретились с Г. К. Жуковым, и я признался ему, что очень хочу пройти в офицерском строю на параде Первого мая по Красной площади. Он засмеялся и сказал:

— Да ведь ты в строю ходить не можешь, а там, брат, на пятку наступят, и весь строй можешь нарушить. Пойдем на праздник вместе и поднимемся на Мавзолей вместе.

— Да разве мне можно? — возразил я.

— Как раз тебе-то, тезка, и можно, а там такая… будет стоять, махать людям. Приветствовать, но через зубы. Что тебе говорить, ты и сам во многом уже успел разобраться. Хочешь, я Сталину позвоню и скажу, чтобы ты стоял на трибуне Мавзолея В. И.

Ленина? — и тут же набрал телефон и говорит: — Вот приглашаю нашего азиатско-грузинского героя завтра подняться на трибуну Мавзолея, а он боится. Да, да, я так и скажу.

Так мы и договорились, я надену форму капитана, беру свое удостоверение СВПК, поднимусь на трибуну с правой стороны, где стоят передовики производства.

— А сейчас куда? — спросил меня Жуков.

— Да поеду к дядьке, а завтра буду на площади.

На Красную площадь я пришел так рано, что меня раз пять патрули задерживали; когда я показывал свое удостоверение и объяснял, что впервые буду присутствовать на параде, да к тому же на трибуне — они быстро от меня ретировались, как от прокаженного. Вся Москва празднично сияла и шумела. С самого раннего утра из уличных динамиков гремела музыка: «…Утро красит нежным светом стены древнего Кремля…» На подходе к Красной площади шли толпы людей, все они пели, смеялись, на лицах радостные улыбки. Несли алые флаги, транспаранты «Слава советскому народу!», «Да здравствует товарищ Сталин!» и всякие другие плакаты, прославляющие советскую страну. И это не было продиктовано страхом или приказом. Это было массовое воодушевление людей, сотен тысяч, миллионов.

Сегодня только и пишут, что сталинские времена были кровавыми, что люди жили в страхе и нищете. На самом деле, это чистая ложь. Не хочу и не буду оправдывать расстрелы и отправку в тюрьмы невиновных. Это было и этого не должно быть никогда. Но нельзя обвинять в этом исключительно Сталина и, тем более, систему государственного строя того времени. Если уж такой свирепый злодей, как Лаврентий Берия, был у власти, без невинных жертв не обойтись. Именно он и его Услужливые исполнители и создали кровавый ореол сталинскому времени. А государственный строй был справедливым. Каждый рабочий ежегодно за счет профсоюза отдыхал с семьей на Черном море. Не было роскоши. Даже у самого Сталина. У него вообще ничего не было. Кроме двух пар сапог, двух френчей защитного цвета и пары казенных дач. У людей не было роскоши. Но не было и нищеты. По помойкам не лазили бомжи. Да и бомжей практически не было. Воры и чиновники не отбирали квартиры у беззащитных стариков, пусть даже и пьющих от тоски и бедности. Это происходит сегодня, когда у помойки нищий пенсионер, пряча глаза, подбирает не рваные туфли среди добра, выброшенного богатеями, ставшими таковыми, в большинстве своем, по воровской ловкости и подлости человеческой. А тогда был праздник, настоящий, душевный и искренний.

Да разве способны нынешние демофашисты, именующие себя демократами, устроить такое торжество — торжество миллионов советских людей? Нет! Эта нынешняя бездонно-утробная команда способна только сеять раздоры и смуты между народами, воровать и разрушать. Эти нынешние стяжатели не обладают истинно человеческим сознанием. Им еще надо прожить изолированно от других народов две-три тысячи лет, только тогда они, может быть, поймут, что такое истинный человек и в чем бывает истинная человеческая радость!

Время тянулось долго, через Красную площадь стали проходить колонны, а я все смотрел. Когда там, на трибуне, будет много народа, тогда и я туда тоже поднимусь. Стоял я у кремлевской стены и ждал. И когда народ пошел к Мавзолею, я поднялся по ступеням и занял место сбоку, с правой стороны во втором ряду.

Но когда пошли колонны, когда все кричали «Ура!», я сам так орал, что наверное, меня слышала вся площадь. Это был мой первый праздник Первого мая в Москве!

Закончился парад, я иду, как потерянный, по Красной площади. Чувствую, меня кто-то рукой хлопает по плечу, поворачиваюсь, а это — Александр Васильевич Гущин и полковник Баранов Сергей Иванович. Они были в гражданском, поздоровались и предложили мне тоже пойти в штатский костюм переодеться.

— А где я его возьму?

— Пойдем, сейчас найдем все.

Пошли мы на Лубянку в костюмерную. Я померил штук пять костюмов, и один костюм подошел мне, да так, как будто для меня и был сшит. Я быстро переоделся, поменял все: рубашку, галстук; сдал свое военное, повесил в шкафчик, а Александр Васильевич обратился к хозяину костюмерной:

— Константин Иванович, этот шкафчик закрепите за ним, мы зайдем числа третьего-четвертого мая, потом еще переговорим.

Мы все втроем вышли и пошли в метро. Оказалось, что Сергей Иванович при¬ гласил нас в гости. Жил он со своим семейством на Новокузнецкой. Так я оказался в гостях у полковника Баранова.

Познакомили меня с женой Леной и дочкой Лизой. А когда я спросил Лизу, как ее зовут, она ответила: «Лизонька». Мы очень хорошо посидели, вечером сходили на «Лебединое озеро» в Большой театр, на ночлег разошлись по разным квартирам. Мы с Александром Васильевичем были холосты, но по разным при¬ чинам: я еще был зелен для такой обузы, как семья, а у Александра Васильевича женитьба не входила в план его оперативной жизни. Договорились, что к одиннадцати ноль-ноль вернемся сюда же, к гостеприимным хозяевам Барановым, и разъехались.

4. ЗАГОВОР САТАНЫ

Второго мая, не успели мы зайти в квартиру Сергея Ивановича, как раздался телефонный звонок. Подошел хозяин, то есть Сергей Иванович. Поприветствовал, поздравил с праздником и пригласил:

— Сережа, забегай, я здесь не один. Познакомишься.

Оказалось, звонил генерал-майор Соловьев Сергей Ильич, они с Барановым были закреплены от СВПК за дачей Сталина.

Но не Сергею Ильичу пришлось ехать к нам, а нам уехать по службе — Баранов и Соловьев выехали на дачу Сталина, а мы с Александром Васильевичем — к Жукову Г. К. Когда зашли к Жукову в кабинет, у него сидели два офицера: старший лейтенант и майор. Мы поздоровались и познакомились с ними. Эти офицеры посменно «пасли» Хелен Бреун. Как я и предполагал, жить она поселилась у Берии. По утрам за ней приезжал автомобиль «Победа» из автопарка НКВД. Уезжала она часов в одиннадцать. Дважды она ездила в английское посольство. Кого-то провожала из аэропортов: двух человек из Домодедово в Ташкент, два раза по одному человеку из Шереметьево в Норвегию. Бывает она в Лапасне, часто в Подольске. Три раза приезжала домой вместе с Берией. Все встало на свои места. Следы Бреун привели нас к Лаврентию Берии.

Майор продолжал:

— Двадцать восьмого апреля Хелен Бреун, Берия, Израилевич и Каганович ездили на дачу к Кагановичу, там они сидели часов до пяти утра. Берия, Каганович и Израилевич выехали на одном автомобиле в одиннадцать часов, Хелен Бреун с какой-то женщиной уехали в тринадцать пятнадцать. Дважды ее видели у воинской части связистов. Однажды она прогуливалась по Лапасне (тогда город Чехов назывался Лапасней) с подполковником связи. Вот пока и все, о чем мы можем доложить.

— Все свободны, Александр Васильевич и Георгий Петрович, прошу задержаться…

Георгий Константинович поднялся со своего места, прошелся вдоль кабинета и как бы про себя сказал:

— Хелен Бреун и Берия, Барамия, Каганович — не пойму, что и думать.

— А что тут думать, Георгий Константинович, это враги Советского Союза, враги русского народа. Хелен Бреун я скоро заставлю ходить под моим не только надзором, но и конвоем, Барамия и Берия — это одно и то же, если Барамия арестован, то Берия сейчас работает по большому счету, пытается перечеркнуть итоги Второй мировой войны. Как хотите меня понимайте, но это так.

— Я согласен с твоими доводами, тезка (так в узком кругу называл меня Жуков), но Москва и Московская область — это не Миха-Цхакая…

Я дальше не стал ничего доказывать, а только спросил:

— Есть ли у нас, может быть, даже в штабе Армии молодые женщины лет двадцати-двадцати пяти, с которыми я бы мог прогуливаться как парочка влюбленных по Чехову, по Подольску и в Семеновске, там, где дача Берии. Она, Бреун, говорят, часто от¬ туда выскакивает и даже без автомобиля. Если убрать ее вообще — это сорвет всю операцию…

— Почему?

— Да потому, что Бреун — это пешка в больших планах опытных и коварных игроков. Сейчас, я думаю, надобно установить круглосуточный контроль как за Берией, так и за Кагановичем.

— Так, так, — произнес Александр Васильевич, — ведь у нас только прошел выпуск женщин погранвойск, и, пожалуй, там найдется не одна девчонка, которая согласится погулять с вами, капитан.

Но я возразил:

— Пусть она, как выпускница, ходит в офицерских погонах, а я в солдатских или в сержантских.

На что Георгий Константинович предложил:

— Кто желает чайку с медком и хорошими пряниками? А за трапезой и подумаем каждый о своем.

Так и решили, Георгий Константинович дал команду, и нам всем принесли по стакану чая, две чашечки с медом и, как ни странно, всем по рюмочке коньяка и две тарелки с пряниками и шоколадом.

— Не обижайтесь, — проговорил Жуков, — это я за Первое мая, я тогда хотел вас к себе на дачу пригласить. Но Устинов меня увлек в другие дела, а за Первомай я так и не поднял тост.

Посидели мы, подумали, попили чайку, подняли рюмки за первомайский праздник. Георгий Константинович пошел звонить:

— У вас все выпускницы разъехались? Нет? Очень хорошо. Не кладите трубку, — ко мне обратился, — рост, вид, шатенка, блондинка…

— Пусть будет человек пять, и мы выберем, — ответил я.

— Мы сейчас к вам подъедем, вы пока устройте маленькое построение, а тут и мы зайдем. Строй не распускайте, — добавил Жуков.

Через тридцать минут мы были в училище. Когда я увидел этот выводок одного инкубатора, у меня глаза разбежались… Я сверлил глазами каждую, но выбрал одну — шатенку-красавицу. Шепнул Жукову. Он подошел к начальнику училища, поговорил с ним, мы вышли из спортзала, зашли в кабинет начальника училища, присели, а через минут десять зашел хозяин кабинета с девочкой-красавицей. Разговор завел Георгий Константинович, обращаясь к девушке, спросил:

— Как вас звать, красавица?

Она покраснела и еле пропищала:

— Оля.

— Олечка, значит, — подтвердил Жуков, — очень хорошее имя. Вот так, Олечка, у военных людей все общее, а главное, защита нашей любимой советской Родины. Если родине будет грозить опасность, вы готовы ее защищать?

— Готова! — проговорила Олечка, — даже ценой своей жизни!

Александр Васильевич сразу начал ей объяснять обстоятельства, в которых она, если не будет против, может поучаствовать и нам помочь.

— Я готова, хоть сейчас, но у меня хвост… Я должна пересдать экзамен. Тут директор училища сразу ответил четко:

— Считайте, Федосеева, вы сдали этот экзамен на пять!

Она вскочила и сказала:

— Я готова выполнять это задание!

Георгий Константинович сказал ей:

— Что ж, Олечка, тогда познакомьтесь со своим «возлюбленным». Она подошла ко мне, и мы познакомились.

Фото № 6. Сержант «срочной службы».

— Я тоже буду в гражданской одежде? — спросила Оля.

— Нет, — говорю я, — вы будете лейтенантом, а я сержантом в больших кирзовых сапогах.

Она по-мужски подала мне руку и говорит:

— Сапоги меня не волнуют, а вот шпиона или шпионку поймать мечтала с детских лет!

Пятого мая мы встретились с Олечкой на Казанском вокзале, сели в электричку и поехали в Лапасню. Там и пошли по городу, как давно влюбленная пара — она поддерживала меня под руку. Проходили до вечера и ни с чем вернулись в Москву. Назавтра поехали в Семеновское, провели там целый день — опять пусто.

Время бежит, а мы на месте. Идет вторая половина июня, мы уже, чувствую, взаимно влюбляемся друг в друга, а Бреун нет. Поставили круглосуточные посты в Семеновске, почти в квартире Берии, у военных связистов. Сами посменно ходим, то в Подольске, то в Семеновске, то в Лапасне, и даже на улице, где проживает Берия. Только однажды, уже осенью, заметили ее — она вместе с Берией вышла из автомобиля и зашла с ним в подъезд. Этот момент вселил в меня уверенность, что скоро мы выйдем на ее след.

— Вот эту штучку, Олечка, нам и предстоит задержать. Но задержать не пустой, а…

— А вы ее давно знаете? — перебила меня Оля.

— Давно, с 1948 года.

— А сколько вам лет?

— А сколько дадите?

Оля немножко подумала и говорит:

— Да не больше двадцати пяти.

— О, боже мой! — притворно завопил я, — оказывается, я уже старикашка.

— Да нет, что вы, — извиняясь проговорила Оля. — Вы просто здоровый, как скала!

— А почему вы не хотите спросить у меня, сколько мне лет?

— Вы хорошая девочка! — чистосердечно признался я, — а мне с девятнадцатого апреля пятьдесят второго пошел двадцать первый годик. Мало это или много?

— Салага, а я на один год старше вас. Мне наговорили о вас такие страсти — что вы почти демон и вампир! А я вот каждый день смотрю и вижу, что вы и бриться-то плохо умеете.

— Есть такой грех, но я уверен, что под вашим внимательным и требовательным надзором я с этим пороком справлюсь! — ответил я.

Она смотрела на меня минут пять, а потом говорит:

— А ведь та «штучка», которая нырнула за Берией, старше вас лет на пятнадцать!

— Возможно, — говорю я, — но она не лошадь, по зубам не определишь. С вами, мадам, можно с дороги сбиться, — упрекнул я Олю, — ведь нам надо спланировать завтрашний день! А мы обо всем говорим, но переходим все на это…

— Это верно, — говорит Оля. — Не подумайте обо мне плохо, я не всегда такая болтливая. Про меня говорят: тихоня и молчунья. Это я что-то с вами так разговорилась.

— Нет, нет, Олечка. Я вас не упрекаю, наоборот, с вами быстро время летит, и мысли обновляются в правильном направлении.

— Да? — спрашивает Оля.

— Конечно! Завтра мы встретимся на Каланчевке и поедем в Подольск. В одиннадцать часов устроит?

— Конечно, красота! Спи себе, сколько хочешь, а потом гуляй по городу — красота!

Ровно в одиннадцать мы встретились на Каланчевке. Подождали подольскую электричку и поехали. В Подольске мы, как блудные туристы, не пропустили ни одного магазина и других людных мест. Время тянулось медленно, как у неудачных грибников, — исхожено, осмотрено много, а корзинка пуста. Вечером снова при¬ были в Москву. На следующий день решили воспользоваться автомобилем и дви¬ нуться по Симферопольскому шоссе до Серпухова, завернуть попутно к связистам, а уже из Серпухова через Шарапову Охоту проехать мимо дачи Берии, затем — на Михнево и вернуться в Москву.

Встретились мы с Александром Васильевичем, изложили ему свой план и обсудили все возможные варианты:

1. Если Бреун встретится одна, то, узнав ее «случайно», я подъеду к ней один и как старой знакомой предложу подвезти. Олечка одна вернется в Москву и сразу доложит о встрече.

2. Если Бреун будет идти с тем связистом, с которым ее видели наши люди, тогда надобно обогнать их, оставить где-то автомобиль и идти к ним навстречу вместе с Олечкой как влюбленной паре, проходя мимо них, делать вид, что их не замечаем.

— Как? — перебила Александра Васильевича Оля, — а их отпустить? Да разве это дело? — горячилась она.

— Тут, Олечка, вопрос щепетильный, и заключается он вот в чем: Хелен Бреун в Москве оказалась одна, она сейчас ищет себе пару, каковым был для нее Георгий Петрович. Первое, он не женат, второе, может постоять в трудную минуту за себя и за нее. Да, да, пока так надо, третье — это то, что она не только привыкла к нему, но и влюблена в него. Да, наверное, больше, чем влюблена. Поэтому, она мимо вас не пройдет, остановит вас сама. Связист этот женатый, хотя в погонах подполковника, а едва два слова связывает, в общем, он ей не удобен со всех сторон. Роль будет заклю чаться в следующем: Георгию Петровичу надо показать ревность, а вам, Олечка, по-девичьи, разозлиться и уйти. Я уверен, что этот связист будет рад отвязаться от вас всех и спокойно рвануть в свою часть или к семье. Ну а дальше, я думаю, вы разберетесь.

Олечка предложила:

— Мы ее в машину и в Москву, в кутузку!

— О, как быстро! И что вы ей предъявите, товарищ лейтенант? — вмешался я.

— Как же так, вы же говорите, что она шпионка, разве нечего ей предъявить?

— Ладно, Александр Васильевич, мы разберемся с Олечкой вдвоем лучше. Правда, Оля?

— Что-то я совсем запуталась и не пойму, кто же я буду и кого я играю сейчас?

— Вы прекрасный товарищ, Олечка, честный человек. И я уверен в том, что вы будете умным чекистом. А сейчас, поедем. Нам дали почти новую «Победу».

И мы уселись все по местам: я за руль, как сержант-водитель, Олечка на правое сиденье. Отъехали мы от стройки Черемушек, прижались к леску, остановились и пошли пешком. Я начал Оле объяснять, кто мы такие сейчас и кто мы будем потом.

Говорю ей:

— Оленька, милая, ты пойми, наш возраст такой, что мы способны влюбляться и разлюбить, мы способны любить и ненавидеть, но вот судьба нам приготовила сюрприз и сказала: «Вы — патриоты Родины! Вы находитесь на государственном посту, на котором обязаны думать только о своем народе, и свой страх, личное отбросьте в сторону, на время. Забудьте о том, что у вас такое же человеческое сердце, как и у всех, и что вы способны, имеете право любить и ненавидеть!» Мы сейчас на посту и имеем задание разоблачить и поймать шпионку Хелен Бреун. А знаете, Олечка, у нее много фамилий, и русских, и украинских, и даже шведская есть. И я знаю, что она настоящая шпионка. Я с ней работаю с сорок восьмого года, то есть с 16-ти лет, и через нее и благодаря ей мы разорили всю среднеазиатскую шпионскую паутину, сплетенную профессионалами-разведчиками из США и Англии. Благодаря ей разоблачена антисоветская банда в Грузии, Барамия арестован. Сейчас при ее помощи и твоей бескорыстности мы уберем врагов народа из Москвы. Мы после всего этого с тобой обязательно встретимся, я все вижу и понимаю тебя, но сейчас наша цель найти Бреун и опять мне надо привязать ее к себе.

— Зачем?

— Нет, вовсе не для того, о чем ты подумала. А затем, чтобы она привела меня с обличительным материалом к врагу народа, возможно, к Берии, а возможно, и к нескольким Бериям.

— Прости, пожалуйста, меня, я неопытная девчонка, а ты такой сильный. Вот и… Но я готова выполнять все, что будет приказано. А если откровенно, кто ты по званию? Я же вижу, что не сержант?

Я признался, что я капитан СВПК СССР и попросил ее:

— Но это не должно повлиять на наши отношения. В крайнем случае, сейчас, при выполнении очень ответственного государственного задания. Хорошо?

— Слушаюсь, товарищ капитан!

— Ну, вот…

— Нет, нет, я пошутила. Я все равно очень счастлива, что судьба свела меня с тобой, хотя бы по службе.

Тронулись. Выехали на Симферопольское шоссе и потихоньку поехали, наблюдая за пешеходами. Проехав перекресток в Подольск, оставив автомобиль на обочине, мы прошли, как и ранее, по улицам Подольска. Вернулись к автомобилю, поехали дальше, вглядываясь в прохожих и проезжающие автомобили. Поехали в Семеновское, сделав круг, вернулись в Москву. В Москве же нам сказали, что видели Бреун в Семеновском, там, где дача Берии. И главное то, что она уехала на простом пассажирском автобусе в сторону Шараповой Охоты. Эти новости для меня были неожиданны. Но мы и на второй день, и целую неделю ездили по этому маршруту, и все оказалось зря.

Время бежало. Уже наступила зима, а эта Бреун все ускользала. В субботу, двадцать четвертого января пятьдесят третьего, помню, было холодно. Я поехал один в Лапасню, сошел на платформе и направился в город. Почему-то захотелось побывать у церкви, где похоронена семья А. С. Пушкина, побыть здесь и потом поехать в воинскую часть, к которой был приписан и которая находилась рядом с дачей Берии. Но не успел я перейти мостик и пройти мимо поста ГАИ, как передо мной нарисовалась Хелен Бреун с офицером связи. Бреун первая кинулась ко мне со словами:

— Вот, судьба! Как ты здесь оказался?

Я вроде бы опешил и не поприветствовал ее спутника. Тот, неловко потоптавшись, сказал:

— Да, старый друг лучше новых двух! Галочка, я пойду?

— Она ему сказала:

— Спасибо за помощь, идите, до свидания.

Мы же пошли в Чеховский ресторанчик, покушали. Я ей рассказал, что уже почти три недели, как служу здесь. Отсюда не очень далеко, а сейчас приехал в увольнение, чтобы посетить могилу родных А. С. Пушкина. А откуда ты шла с этим связистом?

— Мы шли по тротуару, хотели пройти вверх до автобусной остановки. Я хотела ехать в Москву. А где твоя воинская часть? — спросила меня Бреун. Я ей начал рассказывать как первоклассник:

— Вот, если сесть в электричку и ехать в Серпухов, то через одну остановку «Луч» будет Шарапова Охота. От этой станции иногда ходит автобус в Михнево, через Семеновское.

— Семеновское? — громко она перебила меня.

— Не доезжая до Семеновского километра два или три. Там надо сойти, и — километр пешком до нашей части. Я всего-то один раз так ехал, а сегодня хотел второй раз поехать, но судьба — я встретил тебя. Я же не могу тебя оставить одну.

Поедем вместе в Москву.

— О, какое счастье, сколько не виделись и здесь встретились. А я, как уехала из Грузии, так и живу у тети в Москве. А тебе нельзя перебраться в Москву? Вот бы было настоящее счастье!

— Это было бы хорошо, но эта мечта не осуществима, я всего-навсего сержант.

— Нет, нет, мы теперь всегда будем встречаться, — говорит она.

— У меня в Москве тоже есть родные, но я еще после перевода сюда у них не был, но хочу побывать. А насчет встреч — обязательно надо встречаться. В Казахстан не собираешься?

— Откровенно говоря — не очень хочется. Тем более после Москвы ехать в эту дыру! Тетя обещает устроить меня на работу в Москве, сейчас пробивает мне прописку. А как же сегодня, если ты меня проводишь до Москвы, где будешь ночевать?

Я ей показал свое увольнение на двое суток и сказал, что потому и собирался поехать к родственникам в Москву:

— Вот разговариваю с тобой и глазам своим не верю — ты ли это? Ты давно познакомилась с этим связистом?

— Да нет, только сегодня, вместе ехали в электричке. Я хотела ехать в Серпухов, а он рядом сел. Слова, слова, а сошли здесь, в Лапасне.

— А где он служит, в какой части?

— Я у него не спрашивала, он мне совершенно не понравился: плечи узкие, по¬ гоны висят, прямо не смотрит.

Так мы с ней проговорили до самого вокзала. Взяли билеты на электричку и по¬ ехали вместе в Москву. На следующий день, двадцать пятого января пятьдесят третьего, мы договорились встретиться в одиннадцать часов на Красной площади, у входа в Музей В. И. Ленина. Она опять привязалась и даже стала упрашивать меня, чтобы я ее познакомил с родственниками.

Я узнал, когда у Сластениных никого не будет дома, и решил познакомить ее с закрытой дверью. Это было уже в начале февраля. Приехали мы к дому, где жили Сластенины, зашли на второй этаж и давай звонить. Один звонок, второй, третий — нет. Звоню соседям, вышла хозяйка, поздоровались. Я спросил:

— Где эти хозяева?

Валентина Ивановна, соседка, ответила:

— Валя в школе, Полина на работе, а Сергей Нестерович с женой уехали к Бирюковым. Он спрашивал про вас: «Что-то племянник не заезжает?»

Я ей сказал:

— Передайте им привет, скоро заедем.

Итак, наши встречи продолжались. Встречались мы с Бреун почти каждый день. Все чаще бывала она у Лаврентия Берии: на работе и на даче. Завозились, как осиный рой, «околобериевские» прислужники-прихлебатели: Чичерия, Либерман и прочие антисоветские, антинародные, проплаченные Западом боевики-предатели. Сегодня таких называют террористами. Хотя это слово в то время не было столь модным, как сегодня, но те субчики были ничуть не лучше нынешних террористов, взрывающих школы с детьми. Так же не щадили ни детей, никого, даже мать родную за деньги не пощадили бы.

В поведении Бреун стала просматриваться настороженность и неаккуратность, по¬ этому все чаще я стал прочитывать инструкции короткого содержания, идущие через нее от Аллена Даллеса. Она все чаще стала заходить в посольства Англии, США и Норвегии. Быстренко и Литовченко доложили, что через посольство Норвегии Бреун получила почту и сразу поехала на дачу Берии. Ее встречали на даче Либерман и Леселидзе. Хелен Бреун хотела успеть везде и выполнять свои прямые обязанности шпионки, из-за которых она проходила и огонь, и медные трубы и не хотела оставлять без внимания меня, на самый трудный случай своего провала. Я вел себя с ней также свободно, даже флегматично, и она теряла над собой контроль, срывая некоторый раз свой выход на связь в нужное время с Берией и его подручными.

В конце февраля меня пригласил к себе Г. К. Жуков. Тепло поздоровавшись, Георгий Константинович сказал:

— Сталин снова просит к нему зайти, что-то очень беспокоится за тебя. Он думает, мы не знаем, что абакумовщина без Абакумова установила за тобой слежку.

Двадцатого февраля нас с Жуковым очень гостеприимно встретил И.В. Сталин, и я уже не робел, как в первый раз, и рассказывал все подробно Сталину о действиях Берии и его окружения, о переменах в поведении Бреун — о ее частом посещении посольств США, Англии и Норвегии:

— С Барамией, Тогда вам все известно, Барамия в Батуми меня едва не отправил на тот свет вместе с Бреун.

— Да, я знаю, — говорит Сталин, — мне Георгий Константинович не зря на вас жалуется, что вы очень, порой, рискуете. Будьте поосторожней, слишком с хищным зверем вас судьба свела в вашем возрасте. Мне рассказывал Александр Васильевич про придуманный вами футбольный матч в Тбилиси, а главное, успешно проведенный, иначе бы Бреун не обнаружилась. Виртуозность этой операции с матчем многого стоит. Да и здесь в Москве мы не ожидали, что вы ее обнаружите и привяжете ее так крепко. Но имейте в виду, Георгий Петрович, Берия хитер и беспощаден, этот хищник набросится на вас оттуда, откуда вы его не ожидаете. Берегите себя.

Я твердо заявил:

— Нет! Его время ушло, он полностью в сетях нашей сплоченной и бесстрашной команды, он в безопасности бывает только тогда, когда находится у вас в кабинете.

Хотя неплохо бы его подзагрузить какой-то работой, хотя бы передать ему МГБ, чтобы он почувствовал то, что ему верят, и он сможет продолжать увереннее свою предательскую деятельность. К тому же, МГБ сейчас полностью в наших руках, а он получит только формальную уверенность.

— Вы и это сделали? — спросил Сталин.

— Уже месяца два назад, — подтвердил Г. К. Жуков.

— Чья это работа? — спросил снова Сталин.

Жуков говорит:

— Это Георгий Петрович везде успевает.

Сталин похвалил и сказал:

— Я сделаю, как вы советуете. Ну, вы совсем молодцы. Я чувствую, что операция подходит к концу. Я замечаю большие перемены в настроении Берии: Лаврентий как натянутая пружина, своей тени боится; он становится нервным и невыдержанным.

Вообще-то любое животное чувствует свою смерть, и Лаврентием овладело это чувство. Я дня три чуть сам не укатил к маме в гости, так меня хватануло. Если бы не зашел Александр Васильевич с Николаем, мы уже бы нынче не разговаривали с вами.

Время прошло незаметно, я глянул на часы, а они у меня стоят.

Сталин заметил:

— Что, задержал я вас?

— Нет, нет, — говорю, — просто часы встали.

— О! Я рад с вами поделиться, у меня трое часов и все новые.

Достал новые позолоченные часики «Победа» с браслетом и сам мне одел на руку.

С этим мы и расстались.

Работа продолжалась, и вдруг Бреун предложила мне съездить в Грузию. Посоветовавшись с Александром Васильевичем и Георгием Константиновичем, мы двадцать восьмого февраля вылетели в Тбилиси, но этим же рейсом с нами летела группа людей, на всякий случай, под командованием капитана Литовченко Е.В. Проехали мы почти всю Грузию, и там нас застала в Миха-Цхакае печальная весть о смерти И. В. Сталина.

Известие это поступило по нашей связи СВПК. Мы, С.В.Быстренко, А.Садыков и я, в ночь третьего марта пятьдесят третьего вылетели в Москву, из аэропорта сразу приехали на дачу в девятнадцать часов. Уточнив причину смерти Сталина и его убийц, мы четвертого марта с первым рейсом из Москвы вернулись в Тбилиси, поскольку там еще много было дел и Бреун оставалась в Грузии. О смерти И.В.Сталина, об этой величайшей потере для всего человечества, расскажу подробнее ниже.

Хелен Бреун в Цхакае не нашла свою «тетю». В Батуми группе Литовченко пришлось поработать, перехватить документы по переговорам Берии, Барамии и Аббасова с Турцией и Англией по самоотделению Грузии и Азербайджана. Они добыли и некоторые другие сведения о Хелен Бреун и ее работе, как о шпионке английской разведки и сотруднице ЦРУ. Документы были изъяты, и пособники Бреун арестованы без нашего присутствия. По изъятым документам уже можно было предъявить претензии военного трибунала как к Берии, так и Хелен Бреун. Обсудив это по прибытии в Москву, мы не стали спешить с арестом Бреун, Берии и его подручных.

В Москву мы вернулись девятого марта пятьдесят третьего года. На другой день, десятого марта, я встретил Хелен Бреун радостной и счастливой, но якобы не заметил этих перемен, пригласил ее посетить зоопарк. Она, не придавая значения моему пожеланию, охотно согласилась. Мы прошли много вольеров и подошли к клетке тигра. Я специально в него швырнул свернутую бумажку (что запрещено делать), тигр бросился к решетке и зарычал. Я проговорил:

— Насколько бы ни был кровожаден зверь, но когда он в клетке, то он не представляет ни для кого опасности.

Она охотно согласилась. Однако Хелен не могла понять, о каком звере я говорил. У меня не выходила из головы мысль об убийстве Сталина. После десятого марта я ей почти не давал покоя, мы оставались на ночь в Подольске или Москве. Я видел, как она стала терять самообладание и почти признавалась, кто она такая и зачем появилась в СССР, и прежде всего в Казахстане. Но я играл свою роль тупого юноши, который даже в армии жил, лишь бы хорошо поесть и поспать с любимой женщиной, каковой она себя привыкла считать.

Соловьев, Баранов, Быстренко, Литовченко и их группы, под руководством Александра Васильевича и Г. К. Жукова, наблюдали за бешенством Берии, хаотичности перемещений во вверенных ему силовых структурах, которые почти в открытую выступали против Берии. Недовольство Берией росло с каждым днем, и кое-где на заборах стали рисовать его портрет с рогами.

Хелен Бреун все чаще мне стала напоминать, что у нее сильно заболела двоюродная сестра в Ленинграде. Просила меня взять «Победу» и поехать туда. С нами для безопасности поедет се знакомый. Я все ей обещал это день за днем, и вдруг Бреун семнадцатого апреля исчезла, но перед исчезновением я у нее увидел в сумочке норвежский паспорт на имя Диры Максфельд с ее фотографией. Поэтому я сразу понял, что Бреун смоталась.

Доложил Г. К. Жукову. Он спрашивает:

— Что ты думаешь?

— Она направилась в Ленинград и думает уйти с какими-то документами, которых мы дожидались почти пять лет. Ее данные были известны нашим группам в Минске, Киеве, Тбилиси и Ленинграде.

Посовещавшись минут двадцать, мы, группа из шести человек, на автомашине ЗИМ отправились в ленинградский аэропорт, предварительно сообщив ее другие фамилии и куда она может вылететь. Когда мы приехали в ленинградский аэропорт восемнадцатого апреля, нам доложили, что на все фамилии, указанные нами, билеты не приобретались. Есть один билет на завтра, вылет в одиннадцать сорок пять, на Норвегию, на фамилию Лидстрен. Я сразу понял, что это она. Четко распределив обязанности и посты (более пятидесяти человек), мы стали патрулировать гостиницы и выезды автотранспорта во все направления. Но все наши стремления были безуспешны. Девятнадцатого апреля пятьдесят третьего года уже объявили посадку в самолет по маршруту Ленинград — Осло, вся посадка и регистрация у трапа самолета проводилась нашими людьми и, когда посадка почти закончилась, Хелен Бреун выпорхнула, спеша и опаздывая на посадку. Я тут же, в форме и звании капитана, преградил ей дорогу. Она впервые меня увидела в форме офицера, но в одно мгновение она сунула себе в рот угол воротника — что-то хрустнуло, и Бреун стала опускаться на землю. Не поняв, что произошло, я попытался ее удержать за талию и услышал шорох бумаги. Быстро подошли ребята из команды Быстренко и унесли ее в комнату обследования. Я зашел в комнату, когда наши сотрудницы изъяли из-под платья Бреун документы, подписанные Алленом Даллесом, Гарри Трумэном и Дуайтом Эйзенхауэром, согласованные с Берией.

Что это за фамилии американцев, подписавших этот фашистский документ — рекомендацию своему собрату, такому же фашисту по духу — Лаврентию Берии?

Что же эти сверхцивилизаторы рекомендовали сделать своему собрату по духу и национальному родству для страны и народа, спасшего все человечество планеты от гитлеровского порабощения, а само это дикое общество воинственно-разрушительного империализма от полного уничтожения? Я воспроизведу некоторые пункты этих рекомендаций, так как при убийстве маршала Ахромеева все эти архивы (которые нам с 1953 по 1982 года запретили обнародовать и Хрущев, и Булганин, впоследствии Брежнев и Суслов) исчезли:

1. В 00 часов 1 июля 1953 года подвергнуть аресту и уничтожению все центральное командование всех видов вооруженных сил, начиная с Жукова.

2. В это же время подвергнуть аресту и уничтожению весь состав Политбюро партии и правительства, начиная со Сталина (когда писались эти «рекомендации», Сталин был еще жив).

3. В это же время взять под контроль все радиопередающие средства и запретить выпуск утренних газет.

4. В 6 часов утра лично вам, Берия, выступить по радио, обратиться к народу: «О раскрытии великого заговора и предательства со стороны Сталина и его подручных».

При попытке сопротивления предатели были уничтожены; объявить чрезвычайное положение без указания срока.

5. В первые часы закрыть все банки и сберкассы, изъять наличные деньги отовсюду, где бы они ни находились.

6. Немедленно закрыть все лечебные учреждения, аптеки и фармацевтические склады, изъять и уничтожить все имеющиеся лекарственные препараты, где бы они ни находились.

7. В связи с чрезвычайным положением, прекратить все занятия в любых учебных заведениях, включая начальные классы.

8. Прекратить госпитализацию больных, закрыть дома отдыха и санатории.

9. Приостановить весь транспорт как грузовых, так и пассажирских перевозок, за исключением транспорта, выполняющего указанные мероприятия.

10. С первого дня немедленно парализовать всю финансовую систему как по взаиморасчету предприятий, так и банковские операции. Никакого движения, даже цента.

Снабженческая деятельность должна быть также прекращена и, особенно, продовольственная.

11. В десятидневный срок подвергнуть аресту и уничтожению командный и политический состав Красной Армии по всем гарнизонам, округам и заставам, вплоть до заместителя командира взвода, секретарей партийных и комсомольских организаций, пренебрегая численностью — вычистить окончательно не менее миллиона человек. 12. Обезглавленную армию оставить без управления, без снабжения, но и без оружия. В течение 10 дней подвергнуть аресту и уничтожению весь советский партийный, профсоюзный и управленческий персонал, вплоть до секретаря парткома предприятия, председателя сельского и поселкового Совета и профсоюзного комитета. Чем чище, тем больше, не повторить ошибок Гражданской войны по близорукости и нерешительности.

13. Заводы, фабрики, совхозы, госхозы, любые государственные предприятия обезглавить и распустить, изъять финансы, создать условия всеобщей растащиловки.

14. Империю зла разделить на 516 минигосударств, типа Люксембурга, Лихтенштейна и Гренады. Управляющие территориями по ранее составленному с вами списку готовы выехать в любое время при условии выполнения вами всех мероприятий.

15. Урожай 1953 года оставить неубранным на полях и плантациях. При попытке людей деревень и городов проникать на поля с целью овладения урожаем пристрелить их на месте.

16. Складские запасы продовольствия рассчитать только до января месяца 1954 года, остальные изъять и уничтожить.

17. С января месяца 1954 года создать условия всеобщего голода, население Советов должно сократиться не менее чем в 5 раз.

18. Приостановить возврат выселенных народов на Кавказ и в Крым. Спровоцировать крупномасштабные межнациональные конфликты по всему побережью Черного моря, включая Крым, а также в Грузии, Армении и Азербайджане. Побережье, включая Крым, должно быть освобождено от населения. Беженцев направлять в крупные города России, Украины, Белоруссии — это нам поможет в умиротворении и тех и других. В случае протестов ранее переселенных чеченцев, карачаевцев, ингушей, греков и крымских татар выселить их в северные широты, к белым медведям.

19. Обеспечить поставку спиртных напитков самого худшего качества в крупные города и поселки России, Украины, Белоруссии и Казахстана.

20. В крупных городах и поселках методами диверсии вывести из строя теплостанции и силовые установки по обеспечению населения теплом и электроэнергией. В ноябре — декабре — январе распространить слухи, что эти диверсии — дело рук сталинистов и коммунистов.

21. Помимо голода и холода, бросить бациллы инфекционных заболеваний, таких как: тиф, дизентерия, туберкулез, болезнь Боткина и другие.

22. Все указанные нами мероприятия не должны коснуться наших единоверцев и единомышленников.

23. Евреи, пытающиеся препятствовать нашим установкам, должны беспощадно и жестоко уничтожаться на виду у всех.

24. Прекратить подачу питьевой и технической воды населению городов и крупных поселков, вывести из строя все очистные сооружения.

25. Строго отслеживать попытки ввоза продовольствия из соседних стран.

Таких «цивилизованных» пунктов установок американских демократов было 85–90.

Этот документ был составлен свирепее даже, чем гитлеровский план «Ост», но в том же стиле и направлении. Им, видите ли, очень нужны были наши территории — Крым прежде всего, да и все остальное. А люди?.. Ну если только в качестве рабов, но в строго ограниченном количестве. Этот уникальный по своей бесчеловечности документ показал всю беспринципность, бесцеремонность и примитивную жадную беспощадность американских правителей того времени. Потому они и очень постарались изъять этот документ, что им и удалось в период безвременья и смуты, когда распадался Союз.

Но еще тогда, в пятьдесят третьем, вдумываясь в эти чудовищные постулаты, я чувствовал себя потрясенным. Я не мог понять, как могли люди сочинить такое? И понял: подобная мыслительная концепция настолько бесчеловечна, что она никак не может быть создана людьми. Это бесспорно плод творчества настоящего, истинного дьявола.

Без всякого сомнения, это его заговор против человечества. Заговор Сатаны.

Когда мы прочли в Ленинграде это сочинение против человечества, мы срочно вы¬ летели в Москву, о чем доложили Г. К. Жукову. В 12.30 мы были у Жукова. Он нас обнял по-отечески и сказал:

— Едем к Н. С. Хрущеву. Он нас ждет.

Как было не напряженно со временем, но Жуков не забыл о моем дне рождения — 19 апреля 1953 года. Мы были у Н. С. Хрущева и просили Виктора Быстренко зачитать это послание; и уже с двух часов ночи 20-го апреля началась полномасштабная разработка плана по ликвидации Берии. А это означало срыв плана порабощения и затем уничтожения советского народа воинственно-разрушительным империализмом США.

5. ДВЕ ПУЛИ СУДЬБЫ

В 1953 году в марте после убийства Сталина Берия и его банда уже чувствовали себя хозяевами порабощенного советского народа. Сил у Берии было больше, чем сейчас у всех силовых министерств, вместе взятых. Приведу документ, который был передан Сталину (тов. Иванову).

Обстановка была настолько напряженной, что если бы появилась искра, могла вспыхнуть всеобщая, нет, не гражданская, а всеобщая межнациональная война на всем просторе Советского Союза. Бериевские ищейки по пятам следовали за Жуковым, Хрущевым, Булганиным и другими, кого Берия боялся и хотел уничтожить прежде всего. 26 апреля 1953 года Г.К. Жуков собирает совещание в Рязани с участием всех сотрудников специальной военно-политической контрразведки СССР и военачальни¬ ков, кому Жуков особенно доверял.

После открытия совещания и сказанных нескольких сдержанных слов Г. К. Жуков предоставил мне слово для информации всех присутствующих о политической ситуации в СССР, в мире и в США.

В спецслужбах США в этот период была настоящая неразбериха. Даллес и Эйзенхауэр бесились из-за исчезновения Хелен Бреун, которая должна была передать им согласованную с исполнителем Берией ту самую тотальную директиву США по уничтожению народов СССР. ЦРУ считало, что Хелен Бреун перевербована КГБ, и этот особо важный документ находится в руках КГБ (тех сотрудников, которые противостоят Берии) и Советского правительства. Берия метался, как зверь, запертый в клетке. По НКВД и МГБ ходили разные сплетни, раскачивая и до этого не совсем крепкую дисциплину. В открытую стало проявляться недовольство Берией и его приближенными. На этом совещании было принято решение отозвать 5000 человек СВПК, работающих за рубежом, в СССР, и 1500 человек прибавить к существующей группировке (10 000) в США. Поручалось мне лично и Александру Васильевичу взять под полный контроль работников НКВД и МГБ, внедрить в эти службы сотрудников СВПК, вести осторожную, но беспрерывную работу среди работников НКВД и НГБ. Было сообщено, что Берия является агентом английской разведки и ЦРУ одновременно, что Берия убил Сталина и готовит государственный переворот в СССР на 15 июля 1953 года (дата искажалась специально, на случай, если до Берии дойдут эти слухи).

Он успокоит себя тем, что у нас информации точной нет, а потому он нас убьет в назначенное время (1.07.53).

Г. К. Жуков взял на себя ответственность подтянуть к Москве и частично в Москву проверенные еще на фронте войсковые части. Было решено передислоцировать на час пик две танковые уральские дивизии и две дивизии Белорусского округа. В заключение Г. К. Жуков сказал:

— Товарищи офицеры! Больше таких совещаний проводиться не будет. Связь будет из уст в уста. День и час пик будет объявлен за сутки, а поэтому без лишней суеты, а главное, невидимо приступить к операции уже сейчас, немедленно! С Богом! Разъедемся по местам с интервалом в 15 минут. Почему и как Н.С. Хрущев руководил подготовкой по ликвидации Берии и бериевщины, я описываю ниже.

Сразу после первомайского парада Г. К. Жукова и меня пригласил к себе Н. С. Хрущев. Тема была все та же:

— Как идут дела по ликвидации заговора и все ли в порядке? — спросил Н. С. Хрущев.

Г. К. Жуков ему изложил все подробно, что, где и как мы решили сделать. Доложили, что Берия готовится вовсю, но идет большая пробуксовка во вверенных ему службах во Владивостоке, Куйбышеве, Саратове, Ленинграде и других городах. Мы рассказали, что провели совещание по распределению обязанностей на час пик, что из-за рубежа перебросили в СССР дополнительно 5000 человек сотрудников СВПК, и к 10 000 сотрудникам СВПК в США прибавили еще 1500 человек. Хрущев слушал внимательно, не перебивая, но спросил:

— А что, вы мне не доверяете? Это я насчет совещания.

Мы отвергли его замечание и объяснили, как было на самом деле:

— Ваш отъезд не останется незамеченным, а мы выпорхнули и вернулись, никто и ни о чем не знает.

— Хорошо, хорошо! У вас все получается, лишь бы не ошибиться.

Мы порекомендовали Никите Сергеевичу — ни с кем и ни о чем не говорить по поводу плана по перевороту Берии, ибо сразу будет все известно Берии, и без кровопролития не обойдется.

Н.С. Хрущев спросил:

— А не пора ли его арестовать и отдать под трибунал? Ведь доказательства у нас на руках.

Г. К. Жуков сказал:

— Это еще не все доказательства. Быстренко и Литовченко рассказали о том, что в хранилище у Берии (в его личном тайнике) имеются четыре объемистые папки со всеми преступлениями иностранных разведок и международного империализма, с описанием актов кровавого террора и других кровавых дел в СССР с 1917 года. Если же мы арестуем Берию, папки исчезнут, тогда будет грош нам цена! Берию можно было арестовать сразу вместе с Барамией, но это мало бы что нам дало.

После небольшой паузы Жуков попросил:

— У меня к вам, Никита Сергеевич, большая просьба: займитесь проведением разных совещаний и заседаний с присутствием Берии, говорите о селе, о строительстве жилья и нажимайте на то, что всюду не только продолжается, но и увеличивается воровство. Всюду, хотя, мол, вы, Лаврентий Павлович, знаю, много работаете в этом плане, но эффекта пока нет.

— Да и так уже это делаю. Даже Булганин стал меня упрекать в том, что, мол, всю работу перевели на заседания и совещания.

— Знаем мы Булганина, поэтому не обращайте на него никакого внимания.

Берия нервничает, бесится, и у него не сходятся концы с концами. Нас это радует, — добавил Жуков, — мы посоветовались с преданным советской Родине офицерским составом, в том числе из бериевских структур, и решили до засе¬ дания Политбюро вообще не трогать Берию. По ходу заседания Политбюро вторым вопросом поручите Брежневу кратко рассказать о заговоре воинственно-разрушительного империализма США и их приспешника Берии и пусть покажет этот материал пальцем на подпись Берии. И все. Берия сразу же сорвется с места и побе¬ жит на Лубянку в свой кабинет, а там его встретит группа капитана Белого, и все на этом закончится!

— А как же без суда? — возразил Никита Сергеевич, — это не совсем хорошо.

Г. К. Жуков твердо сказал:

— Для Берии военным трибуналом являются сотни тысяч убитых безвинных людей, советских, честных людей. Вот они нам с того света передали свой приговор, а мы дали им слово советского чекиста выполнить их просьбу. Просим вас утвердить наше решение.

— Согласен, — проговорил Н. С. Хрущев.

Мы уже почти собрались уходить, но Хрущев нас попросил остаться. Предложил за Первое мая выпить по рюмочке. После того когда мы выполнили его просьбу, Хрущев сказал:

— Вы почаще заходите. Ведь надо назначить день заседания Политбюро, чтобы Удалось то, что мы здесь решили.

Тогда вмешался я и говорю:

— Ребята наши (это я имел в виду сотрудников СВПК) назвали самой подходящей датой — 26–27 июня. Войска, которые Берия хочет ввести в Москву, задержим за 23 часа до подхода к Москве. Причину задержки они уже придумали. Все будет похоже на правду.

— Тогда давайте готовиться на 27 июня, то есть за три дня до бериевского замысла, — сказал Никита Сергеевич.

Г. К. Жуков одобрил эту дату и похвалил Н. С. Хрущева, на что Хрущев ответил:

— А как же, разве не все мы участвовали в планировании разгрома фашизма. А я, откровенно говоря, не вижу разницы между гитлеровским фашизмом и американским воинственно-разрушительным империализмом. Одна и та же цель: порабощение и уничтожение других народов. И те и другие считают себя сверхчеловеками.

Мы разошлись около 17.00 часов.

Подходя к «ЗИМу», Жуков сказал:

— А знаешь, у меня идея: пригласим Брежнева и поговорим с ним насчет его роли на Политбюро, ибо как бы осечка не произошла. Приезжай 4-го ко мне часам к 12.00, а его я приглашу на 12.30. Предложим ему эту, надо сказать немаловажную, миссию. Как он отреагирует? И познакомитесь. Поговорим о том о сем. Со стороны всмотрись в него.

Если откровенно сказать, то у сотрудников СВПК ни выходных, ни проходных, ни праздников не было, все были в работе: день и ночь. Всем известно, сколько засылалось к нам шпионов из США, Англии, Италии, ФРГ, Японии и других стран поменьше. Поэтому мы ели государственный хлеб не зря. Особенно хочется выделить чистоту и величайшую профессиональность работы групп Литовченко, Садыкова, Быстренко, Котова, Калашникова — в Москве; Садовникова, Приходько, Кадырбаева, Данько, Ериженова — на Урале; Барсукова, Кожинова, Еременко, Ледякова, Симоненко, Гауста — на Дальнем Востоке; Баранова, Соловьева, Шитмана, Даниленко, Вострякова, Босых и Корнаухова — в Поволжье. Это они закладывали успех операции там. Еще до выезда бериевцев на штурм Москвы.

Время мчалось, обгоняя мысли, и все мы без исключения, были не совсем довольны своей работой. Каждый находил проколы в своей работе, хотя, когда наступало время прилечь, расслабиться, проанализировать всю работу, которая проходила по ликвидации заговора, я удовлетворенно крепко засыпал.

Как и договорились, 4 мая 1953 года подъехал к Г. К. Жукову в 11.50. Мы поздоровались.

Он сказал:

— Я уже привык к тому, что ты подъедешь на 10 минут раньше.

— Я помешал?

— Нет, нет, наоборот. Я сам никогда не опаздываю и ждать опоздавших не люблю. Посмотрим, как Брежнев придет. Прошло минут 25, как Жукову доложили:

— Георгий Константинович, к вам Леонид Ильич Брежнев прибыл. Жуков поднял палец вверх и высказал:

— Все же военный человек!

Сам встал из-за стола, прошел до двери и пригласил:

— Заходите, Леонид Ильич!

Брежнев, как-то смущаясь, зашел в кабинет. Они поздоровались. Жуков предложил:

— Познакомьтесь.

Брежнев протянул мне руку и сказал:

— Полковник Брежнев. Я пожал его руку и сказал:

— Капитан Белый.

— Как-как? — переспросил Брежнев. Я повторил ему:

— Капитан Белый.

— Рад с вами познакомиться, слышал!

Это последнее слово меня насторожило, но я не показал вида. Г. К. Жуков справился о здоровье, о делах и плавно перешел к основному вопросу: что и как Леонид Ильич должен сделать на Политбюро 27 июня, кратко рассказал о задумках и планах ЦРУ и роли в этих планах Берии.

Брежнев встал, как солдат, и сказал:

— Спасибо за доверие, товарищ маршал, и за сообщение. Я выполню все точно так, как вы сказали. Давно бы его надобно… сразу после смерти Сталина.

— После смерти Сталина мы бы опростоволосились, ведь Берия лицемер, разве вы не видели, как он оплакивал смерть Сталина? Кто бы нам тогда поверил, что Берия есть убийца Сталина? Наших свидетелей — два человека, а у Берии — шесть человек. Вот в чем вопрос.

Глядя на меня в разговоре с Брежневым, Жуков добавил:

— Тут были люди, которые уже 4-го числа хотели пристрелить Берию. Правду я говорю, тезка?

Я промолчал.

Время бежало так быстро, что всем нам показалось, что ко дню заседания Политбюро мы все приготовиться не успеем. Постоянно сверяли часы и анализировали данные контрразведки из США, Англии и Турции, где особенно наглела авиация США, хотя редкий самолет США, взлетевший с базы Турции, не ополоснул свои крылья в Черном море и не измерил его глубину. Психоз был заметен во всем; разведчики США, как тараканы, лезли во все щели на территорию Советского Союза, но пролазили лишь те, которые нас интересовали, вернее их информация, что особенно бесило Д. Эйзенхауэра и Ал. Даллеса. Их лазутчиков пропускали и выжимали из них все. Некоторые даже возвращались с нашей дезой к Даллесу, но… уже сотрудниками СВПК. Некоторые и сейчас хорошо справляются со своими обязанностями, которыми их наделил «Маршал Победы» — Г. К. Жуков. 25 июня 1953 года, за 2 дня до заседания Политбюро, нас с Г. К. Жуковым пригласил Н. С. Хрущев на 14.00. Мы, как обычно, пришли на 10 минут по¬ раньше, мы только зашли в приемную — видим, как из кабинета Хрущева выходят Кунаев, Юсупов (наш сотрудник СВПК) и Ниязбеков. Со всеми мы были хорошо знакомы, поздоровались. Они прошли из приемной в коридор, а мы зашли к Н. С. Хрущеву. Он был в отличном настроении и рассказал нам, что только что были ребята из Казахстана, настроение у всех хорошее, все готовы приступить к подъему целины, главное — это то, что все осознают, что дело грандиозное и нелегкое, но никто не пасует. Вот главная черта советского человека, человека, воспитанного марксизмом-ленинизмом. И тут же неожиданно спросил:

— А как вы запущенную свою пахоту не завалили? Ведь сегодня 25-е число. Я последние дни не очень спокоен, даже сон нарушился.

А я невпопад говорю:

— Никита Сергеевич, вступайте в нашу службу. Легче будет, как приляжете, так и уснете, так как нам прилечь некогда, а сон для нас не проблема.

Все дружно рассмеялись.

— Вот видите, у всех свои проблемы, — говорит Хрущев, — но я надеюсь, основные проблемы общие и мы их решим. Берия выглядит плохо: хоть взгляд орлиный сохранился, а все же заметно подавлен и несобранный какой-то стал. Спрашивает меня: «Что, Жуков решил все танки из Союза в Москву перегнать?» А я ему сказал:

«Я не люблю вмешиваться в ваши дела по пустякам. Идет уборочная кампания вовсю, и сбоев то в одном, то в другом хоть отбавляй».

Мы доложили, что операция по ликвидации бандитского международного заговора подготовлена полностью: как только Берия покинет свой кабинет, через пять минут связь с Лубянкой будет отключена и сотрудники СВПК займут свои места в отведенном каждому месте.

— Берия приедет из ЦК на Лубянку не раньше 15.00, забежит в кабинет и оттуда уже не выйдет. Вот и все, — сказал Г. К. Жуков.

Все эшелоны войск НКВД и КГБ, которые он хотел ввести в Москву, мы остановим на подходе. В Москву не зайдет ни один доброволец Берии, хотя откровенно сказать, очень мало оказалось у него добровольцев и особенно после того, как они узнали, что Берия убил Сталина. 26 июня мы провели связь. Александра Васильевича и меня пригласил к себе Жуков 27-го числа на 10.00, в день заседания Политбюро. Мы доложили, что все и все готовы. От Жукова Александр Васильевич отправился в НКВД, я проехал, посмотрел, где рассредоточены танки, и в 12.00 зашел на Лубянку. Все были готовы к выполнению своих обязанностей.

Как только Берия отъехал в ЦК, как все его «шестерки» были приодеты в наручники и препровождены туда, где они измывались чаще всего над честными и порядочными советскими людьми.

Время потянулось так медленно, что злость и месть за погубленных Берией безвинных людей, убийство им И. В. Сталина перерастало в мою дикую решительность- увидеть этого злодея… где же он, этот обезумевший от кровожадности двуногий зверь? Нестерпимо хотелось разрядить в его самоуверенный лоб весь магазин. И вот этот момент, наконец, настал: открывается дверь, и он уже сделал шаг к столу… Коротко и сухо прозвучал выстрел. И Берия прирос, как столб, к полу… глаза, как у разъяренного быка, налились кровью… но он стоит, не падает. Еще выстрел — вторая пуля — в пяти сантиметрах от первой во лбу. Я стрелял, едва вынув пистолет, прямо от кармана из штатного «ТТ», ноги подкосились, он упал и начал в конвульсиях колотиться об пол кабинета, пропитанный кровью невинных русских людей, которых Берия расстреливал лично!

Сколько их было? Мне точно известно, что Лаврентий Берия лично расстрелял несколько сотен человек.

Человек, убивший самого Сталина, рассчитывал жить долго, очень долго. Как кавказец, он говорил, что горы дают ему силу жизни. Но он предал эти горы, как Иуда предал Христа. И возмездие настигло его. Эти две пули из моего пистолета были не моими пулями. И он, Лаврентий Берия, никак не мог их миновать. Потому что это были неотвратимые пули судьбы.

Я обратился к Быстренко:

— Проследи, Витя, сколько он еще будет биться, ведь если есть Бог на небе, то он эту звериную душу не сразу примет к себе. Убитая змея окончательно подыхает толь¬ ко с заходом солнца. Мне пора в ЦК доложить Г. К. Жукову, что операция закончена.

В 19.00- общий сбор на прежнем месте.

Из тайников Берии мы извлекли увесистые папки бандитских документов воинственно-разрушительного империализма против СССР, были документы иностранных разведок и иностранной масонской ложи против России еще со времен отмены крепостного права. Уникальные документы. Там мы нашли фотокопию протокола совещания о развязывании Второй мировой войны между СССР и Германией. К нашему разочарованию, материалы, снятые с трупа Хелен Браун и найденные у Берии, нам даже частично не позволили довести до советского народа: ни Хрущев, ни впоследствии Брежнев. Ответ был один:

— Слишком уж чудовищные дела в этих документах. Могут даже возникнуть конфликты и на национальной почве тоже.

Некоторые из нас просто потеряли себя. Мне лично показалось, что мы все скрываем, но делать нечего, несмотря на это все, кто участвовал в разоблачении врага народа Берии и его устранении, были удостоены звания «Герой Советского Союза». Это: Гущин А. В., Быстренко В. В., Садыков А. и я. Все мы были повышены в звании, в том числе и я (в 21 год получил звание полковника). Но так как опубликовать материалы нам не позволили, то мы бродили как неприкаянные. Г. К. Жуков тоже переживал это болезненно и пытался нас успокоить.

Однажды 10 июля 1953 года, спросил меня:

— Тезка, я тебя не узнаю, не раскисай, работы еще уйма! Что бы ты хотел?

Я подумал и сказал:

— Хочу съездить к маме в Казахстан.

— Вот и хорошо, — сказал он, — один момент.

Куда-то позвонил и пригласил:

— Зайдите ко мне.

Минут через 15 зашел мужичок, обмерил меня вдоль и поперек и сказал:

— Завтра к 16.00 все будет готово.

И ушел. Самолеты тогда летали только до Ташкента и Алма-Аты. Я решил ехать поездом: Москва — Алма-Ата. Пока оформили все документы в дорогу, форма была готова: 13 июля я зашел к Георгию Константиновичу вместе с генералом Истоминым. По-моему, он тогда командовал 7-й дивизией. Жуков ему что-то сказал, и Истомин ушел. Я посидел минут 15, зашел Александр Васильевич.

Мы поздоровались, поздравили друг друга со звездочками Героев.

Александр Васильевич спросил:

— А ты что, до сих пор не переоделся?

— Пока нет.

Но тут же зашел тот мужичок, который меня обмеривал, и с ним старшина с целой охапкой обмундирования. Я быстро начал переодеваться и не заметил, что на кителе уже погоны полковника, Звезда Героя Советского Союза и несколько кубиков — планок под звездой. Я в них не разбирался. Накинул портупею и ремень, фуражку, заглянул в зеркало и сам себя не узнал, так как хотя во время операции по ликвидации Бреун и Берии я был в звании капитана, но больше ходил в гражданском костюме. Билеты были на руках вместе с отпускными и прочими бумагами.

Г. К. Жуков поздравил меня по-отечески и сказал:

— Я рад за твою маму. Пусть она порадуется и погордится своим сыном.

В 20.00 12 июля меня с Казанского вокзала проводила вся компания друзей по общему делу, которые пожелали мне хорошо провести отпуск. Разумеется, приобрели кое-что в дорогу. В купе выпили по чуть-чуть, и я покатил. Быстро переоделся во все дорожное, познакомился с попутчиками по купе. Они были из Казахстана, но близких земляков не было. Узнав то, что я военный, вкрадчиво спрашивают:

— Не принимал ли участия в аресте Берии? Молодец Жуков, что сразу его арестовал!

А я начал их расспрашивать, как это все было, как арестовали Берию, будет ли суд и так далее, и тому подобное. Чего я только не услышал. Один, Михаил Васильевич, рассказывал так:

— Только началось Политбюро ЦК, Хрущев стал говорить о Берии, о его расстрелах, издевательстве над людьми, невыполнении решений партии, в том числе ЦК.

Тут-то Г. К. Жуков встал и сказал как отрезал: «Берия, вы арестованы». Здесь же в зале два генерала подошли и надели на него наручники. Но когда выходили, Берия попытался бежать, и они его пристрелили.

Все говорили: «Молодцы!», а я сидел и удивлялся: надо же самого Берию и так…

— Я — говорю, — проездом через Москву и знать ничего не знаю.

Трое суток проговорили все об одном и том же, но вот рано утром поезд остановился, и я сошел на станции Тюлькубас. Быстро преодолел дорогу до дома, хотя меня никто и не ждал. Постучал в дверь, мама открыла и, разумеется, не узнала, чуть в лоб дверью не стукнула. Я кричу:

— Мама, да это же я!

Мы, разумеется, расцеловались и пошли в дом.

Она говорит:

— Солдаты не так одеваются, ты похвастаться решил, нацепил на себя эти игрушки.

Я быстро переоделся и стал самим собой. Мама засуетилась на кухне, я вынул подарки и маме, и сестренке, и племяннику, которому больше всего понравилась фуражка. Прежде всего, конечно, мама и сестренка стали расспрашивать про Москву и Берию, разные небылицы рассказывать мне, но я им говорил, что ничего этого не знаю. Потом пошли соседи все с теми же вопросами, как, да чего: говорят, Жуков арестовал Берию, потом засунули его в автомобиль Жукова, прикрыли ковриками и вывезли в Бутырки. Я же только удивлялся рассказам, главное — гордился в душе тем, что ни один человек не отозвался о Берии с сожалением и не осуждал Г. К. Жукова. Сам про себя думал: «Если бы вы знали, что готовил этот вандал для Советского Союза по указке американских фашистов!»

Дни тянулись медленно, меня уже тянуло назад в Москву. Я все чаще стал вспо¬ минать слова Г. К. Жукова: «Тезка, не раскисай, дел нам предстоит сделать столько, сколько никто из нас не ожидал, вон они, союзнички, что выделывают».

Все мы думали: фашизм побежден, начнем восстанавливать страну, народ начнет досыта наедаться, а нет, оказывается, не тот фашизм мы победили. Вон они что понаписали американские «правдолюбцы», ну ладно, Даллес — это шпион-профессионал, а Трумэн, Эйзенхауэр? Известные политики! Претендуют на титул спасителей человечества! А сами, оказывается, губители того же самого человечества. Оказывается, не там мы фашизм искали. Вспоминая и слова Жукова, и фашистское предписание для Берии этими тремя американскими ястребами, — я не мог придумать, что же мы будем делать дальше. Если поехать в США и как Берию пристрелить эту «демократическую» троицу, этот дьявольский триумвират? Но, наверное, там таких много, слишком много потребуется времени… Но я твердо себе сказал тогда, что с Америкой и ее ястребами еще придется повозиться, ибо это настоящие наши враги!

И мне в то время казалось, что все-таки быстро мы с ними разберемся. Молодой я был, горячий. С тех, уже теперь далеких исторических времен, сложные дела закрутились вокруг этой троицы и их подручных. Сатанинские дела. По сей день раскручиваются их рулоны черного крепа. Однако разобраться с ними вполне можно.

Уже шел седьмой день моего отпуска, но мне показались эти семь дней вечностью. Я предложил маме:

— Мама, пойдем, сфотографируемся на память, ведь мне пора уезжать. Мама согласилась. Наутро я оделся в форму, подхожу к маме и говорю:

— Я готов, пойдем, мама.

Она посмотрела на меня и говорит:

— Сынок, сними ты эту одежду, какой из тебя военный. Тебе всего-то двадцать один год. Надень свой серый костюм.

Вот так и случилось, что на фотокарточке я в сером гражданском костюме. Мама не могла тогда меня представить в военной форме и вообще человеком военным. Я больше в военной форме дома не появлялся. Так судьба распорядилась мной, что я одевал военную форму только иногда: либо сфотографироваться после повышения в звании, либо при поездке в командировку по округам и военным заводам.

6. КТО УБИЛ СТАЛИНА? И ЗА ЧТО?

Еще в довоенный период 1936–1937 гг. было принято решение Правительства СССР автономизировать еврейское население в одном месте, чтобы они проживали как русские, украинцы, татары и другие народы и пропорционально народонаселению входи¬ ли в правительство всех уровней, в том числе и союзное. Однако со стороны Троцкого, Свердлова, Кагановича и некоторых других, кроме саботажа, ответа не было. Они по каким-то своим соображениям были против создания такой республики. Хотя очевидно, что создание такой автономии только бы укрепило и сделало более оседлым существенную часть еврейского населения СССР (так впоследствии и произошло после создания Еврейской АО). Ведь никто не собирался высылать туда людей принудительно.

В это же самое время по всей стране со стороны воинственно-разрушительного империализма США искусственно строились всевозможные помехи во всех отраслях народного хозяйства СССР. В это же время западные спецслужбы, международная масонская ложа (куда входили Каганович, Свердлов, Берия, Троцкий и некоторые другие высокопоставленные представители руководства СССР) уже готовили Вторую мировую войну.

Они все предполагали, что именно Гитлер расправится с Советами, а с Англией и США и с их союзниками договорится, поскольку они, как и Германия, экономически и политически страны капитала. Они фактически рассчитывали на Гитлера как на идей¬ ного союзника и только потом, когда запылали печи Майданека и Освенцима, они поняли, какого джина выпустили из бутылки. Гитлер стал Гитлером именно при молчаливой поддержке западных спецслужб, двуличных финансовых воротил Запада.

Именно этот воинственно-разрушительный империализм стран Запада напрямую причастен к возникновению и разгоранию пожара Второй мировой, к свирепой жестокости гитлеровской военщины, к геноциду всех народов, когда в печах гитлеровских концлагерей сгорели миллионы людей, прежде всего евреи. И их тоже не пощадили империалистические финансовые хищники, нередко принадлежавшие той же нации. Для них не существует ни жизни человеческой, ни национальностей или религий. Только деньги, власть и больше ничего.

В 1939 году начальник СВПК СССР А. В. Куницын отправил на имя И. В. Сталина светокопию протокола такого совещания, проходившего в Калифорнии, в США. Однако эта светокопия оказалась не у Сталина, а в секретных папках Берии. Как мы знаем, Сталин до последних дней начала Второй мировой войны не верил, что война произойдет. Все донесения контрразведки СССР о тайном сговоре США, Англии и Франции оседали у Кагановича или Берии. Вместе с тем повсеместно высвечивались явки наших контрразведчиков, которые моментально уничтожались. Если в 1936 году специальная военно-политическая контрразведка СССР (с 22 декабря 1918 года и до марта 1942 года она именовалась как специальная контрразведка РСФСР по борьбе с воинственно-разрушительным империализмом) как внутри страны, так и за рубежом, насчитывала в своих рядах 21 612 человек, то к январю 1941 ее численность составила 16 человек. Вся она истреблялась предателями, законспирированными прислужниками Запада, спрятавшимися, порой, под видом большевиков.

Проблема организации Еврейской автономной области, также искусственно созданная Берией и его подручными, тоже обострилась после войны.

Первое совещание у И. В. Сталина с присутствием Вышинского, Кагановича, Берии, Молотова по организации Еврейской автономной области и переселению туда национальных кадров прошло в сентябре 1950 года. Совещание получилось не плановым, так как Каганович неожиданно поставил вопрос о передаче Крыма евреям, желающим переехать с мест, где они проживают, и закрепить Крым автономно за Еврейской АО. И. В. Сталин сразу же отверг это предложение такими словами:

— Вы своевременно, а возможно, с запозданием подняли вопрос об автономном проживании еврейского населения, товарищ Каганович. Но перепутали место, отведенное для этого. Вы знаете, что уже есть в Советском Союзе Еврейская автономная область со столицей Биробиджан. Крым имеет своих постоянных жителей, крымских татар. История рассудит нас, правильно или нет мы их выселили, но они должны вернуться на свои родные места, места их предков.

На том и закрыли этот вопрос. Берия с Кагановичем ушли от Сталина без разрешения. Вышинский и Молотов, поговорив о других делах, также удалились.

Кроме того, сразу после войны возник еще один острый и болезненный вопрос.

Многие люди возвращались в Москву после эвакуации. Это были, прежде всего те, кто выехал в Сибирь вместе с передислоцированными оборонными заводами. Но и другие, кто в силу тех или иных причин не надеялся, что Москва устоит, и не хотел оказаться в немецкой оккупации. Тут следует напомнить читателю, что Москва действительно в сорок первом оказалась в тяжелом положении.

Германской группой армий «Центр» командовал опытный немецкий военачальник генерал-фельдмаршал Федор фон Бок, высокообразованный и крайне жестокий полководец, прославившийся «тактикой выжженной земли». Имея 80 дивизий, полнокровных, вооруженных по последнему слову техники того времени, в том числе 14 танковых дивизий, после тщательной подготовки, стратегически и организационно, операции по взятию Москвы, группа армий «Центр» подошла вплотную к нашей столице. Наших же войск, обороняющих Москву, было значительно меньше. С 20 октября 1941 года постановлением Государственного Комитета Обороны Москва была объявлена на осадном положении. Пустынные, затемненные улицы древней великой Москвы производили удручающее впечатление. Голубые лучи прожекторов, установленных на автомобилях, пронизывали черное ночное небо. Обнаружив немецкий бомбардировщик, они быстро скрещивались на самолете и вели его, пока зенитные орудия торопливо расстреливали этот самолет. По крышам бегали жители домов и большими щипцами сбрасывали зажигательные бомбы в бочки с водой, здесь же, на крыше. Небо Москвы заполонили аэростаты, огромные, надутые легким газом, пузатые и вытянутые, они крепились на тросах к земле и мешали маневрировать и пикировать немецким бомбардировщикам — юнкерсам.

Многие жители покинули Москву, уехав в глубь страны. Но Москва стояла, как говорили тогда, «насмерть». Из оставшихся жителей было собрано ополчение, которое тоже помогло отстоять столицу.

Верховный главнокомандующий сумел сконцентрировать и объединить в единый монолит волю командования, выбрать лучших — Г.К.Жуков тогда командовал Западным фронтом, И.С.Конев — Калининским, С.К.Тимошенко — Юго-Западным. Именно Сталин, проанализировав политическое положение на Дальнем Востоке (в том числе и развединформацию от Рамзая (Р.Зорге) и других), принял стратегическое решение, перебросил группу войск с Дальнего Востока. Вместе с командующими фронтами Верховный организовал ряд фланговых операций по отвлечению войск противника и нашел последние резервы; когда, казалось, ничего уже вообще не было, сконцентрировал серьезные силы для обороны Москвы и контрнаступления. Благодаря таланту и воле Сталина, Жукова, других наших полководцев, благодаря мужеству и бесстрашию советских людей, прежде всего русских, но также и других — грузин, украинцев, белорусов, казахов, армян, всех народов великой нашей страны, Москва не только была спасена, но именно на подступах к ней впервые во Второй мировой была разгромлена германская армия.

Вернемся к послевоенному времени. Когда в сорок пятом стали возвращаться фронтовики, многие из них, те, чьи дома были уничтожены бомбежками, поселились в квар¬ тиры, оставленные теми, кто уехал в Сибирь. Но в первые послевоенные годы в Москву стали возвращаться оборонные заводы вместе с людьми, работающими на этих заводах, военные особые конструкторские бюро (ОКБ), стали возвращаться просто беженцы, уехавшие от угрозы германского плена, и сразу же возникли конфликты.

Квартиры их были заняты.

Опытный интриган, хитрый и коварный, обладающий огромной властью, JI.П.Берия ловко использовал эту ситуацию, чтобы активизировать репрессии, дополнительно укрепить свою власть и заодно лишний раз удовлетворить свои садистские потребности постоянно уничтожать людей. Он и его люди организовали массу доносов и подметных писем на людей, которые заняли квартиры, да порой, и на тех, кто претендовал на эти квартиры, вернувшись в Москву. Многих, совершенно ни в чем неповинных людей, по этим доносам расстреляли. Здесь Берия ловко использовал и национальный вопрос, как самый тонкий и острый. В квартиры из эвакуации возвращались разные люди, в том числе и еврейской национальности.

Берия активизировал вопрос, чтобы вызвать агрессию против них у русских москвичей (и наоборот), создать национальный конфликт и, естественно, широко использовать западную прессу: «опять, дескать, в России преследуют евреев». Берии и его наставникам на Западе любой конфликт в СССР, особенно этот, был очень выгоден, и, прежде всего, к месту, когда шла вовсю подготовка того самого заговора, который я справедливо нарек «Заговором Сатаны».

Результатами кровавого бериевского наведения порядка в 1945 году было 17 ООО выселений и 3 700 расстрелов, в 1946 году — 31 ООО выселений и 11 ООО расстрелов, в 1947 году — 48 ООО выселений и 27 ООО расстрелов, в 1948 году — 64 ООО выселений и 31 000 расстрелов.

Когда бандитизм Берии дошел до Жукова и Василевского, а значит, и до Сталина, то Сталин пресек этот произвол, пообещав Берии посоветоваться с военным трибуналом. Практически, это было первым крупным разногласием между Сталиным и Берией.

В феврале 1953 года прошло второе (практически, третье) совещание, где уже обсуждался вопрос благоустройства автономной области и выселения части людей не еврейской национальности из Еврейской автономной области. Совещание проходило в том же составе, и, как считали, вопрос продвигался к своему логическому завершению. Следующее совещание было назначено И. В. Сталиным на 3 марта 1953 года, на даче И. В. Сталина, в 11.00, где каждый участник совещания должен был коротко отчитаться за порученное дело на предыдущем совещании, в феврале 1953 года.

Но произошла неожиданность. Как я писал выше, когда мы вернулись из Грузии 3 марта 1953 года, меня предупредили: на даче у Сталина на Воронках 1 марта Берия сменил всю охрану и куда-то вывез, 2 марта повторилось то же самое, и сейчас охрана заменена совершенно незнакомыми людьми. Г. К. Жуков в это время был в Одессе, Александр Васильевич — во Львове. Мы вместе с С.В. Быстренко и Аликом Садыковым 3 марта 1953 года поехали на дачу. Наши удостоверения ограничения для входа в любое учреждение не имели. Когда мы вошли на дачу, то увидели: И.В. Сталин лежал мертвый на своем диване, и около него «хлопотали» 3 человека в белых халатах, все лицо и шея Сталина были облеплены пиявками. Я спросил одного:

— Что вы делаете?

Он ответил:

— Так надо.

Мы думали, что И. В. Сталин без сознания и врачи оказывают ему первую помощь, оказалось все иначе. Эти люди в одежде врачей при помощи пиявок убирали гематомы с мертвого лица Сталина, то есть явные следы удушья, кото¬ рые были видны и понятны всякому, даже неспециалисту.

По рассказам сотрудников СВПК, генерал-майора Соловьева Сергея Ильича и полковника Баранова С. И.:

«3 марта 1953 года к даче Сталина не в 11 часов, а в 10 подъехали 2 автомобиля.

Из них вышли 6 человек: Каганович, Берия, Вышинский, Микоян, Израилевич и незнакомый, очень грузный мужчина, похожий на гитлеровского Бормана. Я (то есть генерал Соловьев С.И.) и полковник Баранов С. И. быстро заняли места наблюдений внутри дачи. С первых же минут начался очень грубый разговор между Сталиным и Берией, каких раньше не бывало. Минут через 20–25 И. В. Сталину стало плохо. Берия и этот грузный тип, как я потом выяснил, Иосиф Крац (гражданин Австрии), быстро уложили Сталина на диван. Крац положил висевшую у всех на виду грелку на рот Сталину и сел на нее, Берия сел на ноги Сталина, Вышинский зажал руки — через 15 минут И. В. Сталин был мертв. Все его лицо и шея были черными от вздувшихся и кое-где потрескавшихся вен. Вся эта бандитская шайка вышла на улицу, где их поджидал горбоносый генерал-грузин бериевских внутренних войск Дальнего Востока и с ним 2 подполковника. Их разговор мы не поняли. Тут же была снята и расстреляна вся охрана, а через 26 минут поставлена новая охрана».

Вот так закончилась жизнь И. В. Сталина 3 марта 1953 года, великого политика, мыслителя и полководца XX века, который впервые попытался пресечь беспредел, творимый международным воинственно-разрушительным империализмом в СССР, начатый еще с февральской революции 1917 года.

За что же Берия уничтожил Сталина?

Оба они были опытными политиками с сильно развитой интуицией. Сталин, конечно, чувствовал опасность со стороны Берии, но явно недооценил его. А Берия, в свою очередь, четко понял, что Сталин собирается с ним расстаться. Между ними появился ряд разногласий, о некоторых я упоминал выше. И потом, указания из-за рубежа, сделанные для Берии и четко написанные на бумаге, за подписями указанного мной выше дьявольского триумвирата предопределяли то, что Лаврентий Берия, и никто другой, будет верховным и единственным правителем СССР (на тот, разумеется, период, пока страна не будет расчленена, развалена и окончательно уничтожена).

Так какое же государство все-таки было империей зла? СССР? А, может быть, все-таки США? Пусть рассудит история. Только с уверенностью могу сказать: государство, где практически не было голодных и нищих, не может быть империей зла.

Потому что добро было везде: в отношениях людей, прежде всего. И в любви к Родине, к земле родной, к родной природе. Сейчас же, с воцарением в России золотого тельца, люди стали черствее, злее, расчетливее. Но трудиться почему-то больше не стали. В СССР была тогда прочная и благородная идеология. Идеология социализма и всеобщей справедливости. Во многом, может быть, утопия. Но, тем не менее, благородная идеология добра. Вот так.

Возвращаясь к тем событиям, к расправе со Сталиным, кое-что добавлю. Пуля советской контрразведки настигла Иосифа Краца при пересечении советско-польской границы 11 марта 1953 года. Смерть остальных убийц известна: Берия был застрелен, Вышинский отравлен на территории США.

В наши дни, судя по их высказываниям, их позициям, представителями воинственно-разрушительного империализма США я считаю Чубайса и Гайдара, Явлинского, Хакамаду, Немцова и им подобных. Они проклинают тоталитаризм, то есть советское время и все, что творили замаскировавшиеся под большевиков их деды и прадеды, все сваливают на Сталина. «Период сталинских репрессий». Давайте рассмотрим, кто творил репрессии и не только репрессии, а уничтожал народ первого социалистического государства. Я пофамильно перечислю убийц.

Все это взято из тайников Берии. К сожалению, те серьезно-обличительные документы, в том числе и изъятые у Хелен Бреун, нам не разрешили опубликовать, хотя бы частично, ни Хрущев, ни Брежнев. Вот что творили волки в овечьих шкурах, переодевшись в красные одежды большевиков, на которых привыкли ссылаться нынешние демократы и демофашисты. Столько они убили народа:

Троцкий (Бронштейн)- 1 260 ООО человек (это в основном НЭПовцы под видом кулаков, самого трудолюбивого народа Центрально-Черноземной России и, помимо того, это люди, которые умирали от голода и холода в пути в ссылку из Центральной России в Сибирь);

Свердлов (Янкель)- 814 087 человек;

Тухачевский — 71 914 человек;

Рыков — 296 714 человек;

Зиновьев- 193 844 человек;

Каменев — 319 076 человек;

Бухарин — 241 012 человек;

Вышинский — 394 086 человек;

Ягода — 376 403 человека;

Абакумов — 411 657 человек;

Ежов — 396 546 человек;

Берия — 344 107 человек + 64 538 человек во время войны (1941–1945 гг.) + 72 700 человек после войны (1945–1948 гг.).

Всего со дня революции деды и прадеды нынешних «демократов» отправили на тот свет без всяких санкций не 20 000 000 человек, а, к счастью, 5 146 557 человек. Если провести перепись населения России со времен Советского Союза, то за время перестройки и антинародных ельцинских реформ мы с 1985 года по 2000 год недосчитаемся 35–40 миллионов человек. Так что внуки и наследники названных мной выше лидеров и агентов влияния в СССР международного воинственно-разрушительного империализма перещеголяли своих дедов примерно в 6,5 раз.

7. МОСКВА. ИЮЛЬ ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЕГО

Наверное, не только со мной, но и с другими бывает такое время, когда чувствуешь себя в подвешенном состоянии, вроде бы ты что-то сделал, но чувствуешь, что сделал не так. Но переделать свои кажущиеся ошибки уже не можешь, объект исчез, с твоей помощью, и исчез навсегда. От Тюлькубаса и до Москвы пассажиры были одни и те же, только в Саратове три человека вышли, и три человека заняли места сошедших пассажиров в соседнем купе, это обстоятельство в моей памяти как-то особо отпечаталось. Шестой вагон был рядом с вагоном-рестораном, поэтому насчет поесть особых хлопот не составляло, пассажиры, в основе своей, были до беспечности веселы и счастливы, как казалось мне, всем довольны, однако об «аресте» Берии говорили почти шепотом: «Берия в клетке, как шимпанзе, прыгает на решетки и орет на всю «Бутырку». И разумеется, похвала Г.К. Жукову — всеобщее одобрение, но толковали об аресте Берии каждый свое и по-своему. Я слушал все, но меня совершенно не интересовали ни те ни другие доводы. Порой мне и самому казалось, что я и в самом деле ни о чем и ничего не знаю про эти новости, которые теперь так далеко отошли от меня. А я просто еду человеком не обеспеченным работой, еду в Москву и сам не знаю зачем, все, над чем работал почти пять лет, закончено, и закончено навсегда!

В Москву — на Казанский вокзал поезд пришел в 7 часов 40 минут утра. В Москве меня никто не ждал, так как я еще в отпуске должен быть почти месяц. Сошел я с поезда и сразу поехал на Таганку, а с Таганки на трамвае — к родственникам, но так как дома никого в рабочий день не застал, то от соседей позвонил Александру Васильевичу, который снял трубку и молчал, потом отозвался:

— Ты откуда звонишь? Слышно так, как будто ты в Москве.

Я объясняю, что действительно вернулся в Москву сегодня утром, приехал к родным, а они уже все на работе, вот и болтаюсь…

— Тогда давай, непоседа, приезжай сюда на Новокузнецкую, найдешь квартиру Баранова? Я тебя встретить не смогу, потому что меня оставили за домохозяйку без ключей от квартиры.

Квартиру полковника Баранова я знал хорошо и быстро помчался туда, обрадовавшись, что Александр Васильевич ничем и никем не занят — поболтаем о прошедшем и возможно заглянем в будущее нашей романтичной, как тогда мне казалось, работы.

Встретились мы с Александром Васильевичем так, как будто расстались лет пять тому назад, а вовсе не 20 дней. Он сразу заметил:

— Что-то ты какой-то не такой…

Я рассказал о том, как пригласил свою маму сфотографироваться на память, приоделся, как франт, по форме, надраил до зеркальной чистоты сапоги, подхожу к маме и говорю: «Мама, я готов», да еще взял под козырек. Мама посмотрела на меня, как показалось мне с пренебрежением, и сказала: «Сынок, надень серый костюм, какой из тебя военный, что соседи скажут?» Вот так-то. Даже мама не поверила, что я на что-то большое годен.

Конечно, посмеялись, посмотрели на фотографию, и Александр Васильевич сказал:

— Ты на маму не обижайся, ведь, в самом деле, в твоей жизни судьба твоя подкинула тебя вверх по годам лет на десять.

Мы всегда были откровенны с Александром Васильевичем, и я спросил его:

— А чем же я теперь буду заниматься?

Я никогда не видел и не слышал такого мальчишеского смеха, каким рассмеялся на этот раз Гущин. Перестав смеяться, он извинился и сказал:

— Боже мой, четыре увесистых папки, которые изъяли у Берии, — это же неоценимая программа действий для советского контрразведчика, написанная для нас нашим злейшим врагом. Изучив эти материалы, я думаю, все мы поймем, что такое фашизм изощренной формы и кто породил гитлеровский фашизм. Да из тех материалов, которые сняли с Хелен Бреун, если их хорошо проработать и подумать над ними, следует, что нашу контрразведку надобно численно увеличить в 2–3 раза только для работы за рубежом. А внутри страны сколько дел? Так что работы хоть пруд пруди, а для таких работников как ты, прошедших «огонь и медные трубы», дело в самом разгаре. Сейчас бешеное масонство США и Англии взбесилось до такой степени, что только расставляй сети для шпионов всех мастей, в том числе и продажных власовцев.

23.07.53 г. Стальнов доложил Жукову, что на территории США в штате Арканзас собрали наскоро все власовское отребье для ускоренной подготовки шпионов и диверсантов для засылки к нам и в другие братские страны. Англичане тоже не отстают от американцев, создали большую шайку из наших бывших соотечественников для подготовки разведчиков и диверсантов с той же целью. А ты говоришь: будем без работы. Контрразведчик Советского Союза — первой страны в мире, строящей социализм, окруженной со всех сторон противниками, подогреваемыми постоянно воинственно-разрушительным империализмом, без работы не останется и об отдыхе забудет. Между прочим, есть уже живой пример!

Я, зачарованный внятным объяснением Гущина о нашем будущем, спросил его:

— А где он — этот живой пример?

— А вот он! — И показал на меня пальцем.

Тридцатого июля пятьдесят третьего мы проводили большинство ребят, которых отзывали на операцию по ликвидации Берии и бериевщины, по «домам», то есть в стра¬ ны, где они должны продолжать службу. Уехали в звании генерал-майора Баранов и в звании генерал-лейтенанта Соловьев.

Этого же дня вечером мы встретились с Г.К. Жуковым, проговорили долго о дальнейшей работе. Жуков сказал:

— Взбесились недобитые бандеровцы и власовцы во Львове и Дрогобыче, почти на глазах у всех расстреливают людей из руководства этих городов. Я отправил туда две группы по 20 человек для прощупывания мест базирования этих бандитов, хорошо бы, если и вы возьмете с собой человек 20–30 и возглавите эту операцию. Уже пограничники сообщают, что шпионы полезли как тараканы во все щели, в том числе и через Китай — в общем, работы прибавляется с каждым часом.

Заходил Игнатьев посоветоваться, как ему, то есть МГБ, действовать в этом случае. Поговорили мы с ним о многом, потому что высказать и обсудить — желания много, но подготовки для организации этой работы по-новому, почти никакой.

Поэтому нам надо бы прибавить к своим обязанностям часть функций МГБ. Сейчас нам предстоит не только оказать помощь в очистке от бериевщины органов НКВД и МГБ, но и рассмотреть кадровую проблему. Ведь если не будет профессионалов в этих органах, то снова появятся и Ежовы, и Берии. Мы долго на этот счет беседовали с Н.С. Хрущевым, и он просил нас поработать по этой линии вплоть до изменения названий этих структур. Например, НКВД переименовать в МВД, МГБ — в КГБ и так далее. «Как вернетесь, мы продолжим, надеюсь, этот разговор», — добавил тогда Никита Сергеевич.

8. ЗАСАДА

2.08.53 г. мы с Александром Васильевичем и группой контрразведчиков в 30 человек отправились на Украину. В Киеве нас уже ждали Пархоменко, Лесной и другие товарищи. Мы обменялись мнениями с ними и приехавшими к нам на встречу из Львова нашими ребятами: Рогачевым, Вьюновым, Седых и Трофимовым. Нам все подробно рассказали, что творят там эти бывшие полицаи, прислужники гитлеровцев, приумно¬ жая свои кровавые дела. Сообщили, и где они, в основном, базируются.

Третьего августа пятьдесят третьего из Киева мы выехали автотранспортом. Это была целая колонна крашенных в защитный цвет грузовиков, несколько старых ЗИС-5 и новые ЗИС-150. Часть автомашин шла порожняком, на случай поломки. Мы тогда бросали отказавшую автомашину, перегружали оружие на исправную. Транспорт был ненадежный, а мы не могли рисковать. У всех у нас были новые автоматы «Калашникова», пистолеты «ТТ». Автоматы, их первый выпуск АК-47, были уже тогда лучшим индивидуальным автоматическим оружием в мире. Мы все были одеты по-гражданке, в штатской одежде.

В этих местах я был впервые, мне очень понравились белые хаты украинских сел: хотя военная разруха еще не полностью была устранена, однако был заметен общенародный духовный и деловой подъем. Мы остановились на часок на одном из хуторов и нас сразу пригласили в хату и к столу. Заходя в хату, я впервые увидел земляной пол, но до чего же он хорошо был сделан, на нем, кажется, каждую пылинку увидишь.

Поблагодарив гостеприимных хозяев, мы поехали дальше к Карпатам всей группой. Выходили по склонам к назначенным позициям примерно на расстояние полкилометра от оборудованной базы бандитов. А мы с Александром Васильевичем вдвоем шли примерно в двух километрах от этой базы, никто не мог и предположить, что здесь бандиты могут охранять подступы к своему логову. Мы шли с автоматами и, несмотря на нашу настороженность, никак не ожидали, что здесь, так далеко от логова банды, с дерева нас кто-то обстреляет.

Но только перебрались через каменные завалы, тут же по нам ударила сдвоенная очередь из автоматов… я в ответ резанул по этому куполообразному дереву, откуда по нам стреляли, и смотрю: Гущин опускается на землю и упал, я не успел его поддержать.

Когда взял его на руки, то почувствовал, что по моей руке что-то стекает теплое, я заглянул вниз — это кровь из груди Александра Васильевича! Я ошалел от этого положения и продолжал идти к тому дереву, с которого убили моего верного друга и первого учителя по контрразведке. Он был для меня всем: и другом, и старшим товарищем, и самой судьбой в самое трудное время, переживаемое моей семьей. И вдруг его не стало… хотя я шел с ним и в смерть не верил, я не ожидал, что две пули пронзили его доброе и верное сердце. Сердце солдата невидимого фронта, преданного сына своей Родины СССР, который шел прямой дорогой патриота, побеждая все, в том числе и смерть, но вдруг…

Не знаю, сколько бы я еще шел и нес Александра Васильевича и куда, но на выстрелы поспешил полковник Литовченко с группой чекистов, он остановил меня:

— Положи, — говорит, — он уже мертв.

Опомнившись, я бросился к тому дереву, из ветвей которого стреляли в Гущина и в которое я выпустил весь магазин. Когда подошел к тому густому куполообразному буку, то увидел убитого бандеровца на земле, а другой висел на дереве вниз головой, зацепившись ногами за сучья. Вначале я подумал, что отомстил за друга, но тут же пресек свою мысль — да разве стоят эти два наемника-бандита такого нужного Родине чело¬ века, каким был не только для меня Александр Васильевич Гущин. Смерть Александра Васильевича разожгла во мне особую злость и остервенение.

Через час все входы-выходы бандитского логова были взорваны, в верхний люк вентиляции была брошена связка фанат, как это делалось на фронте. Когда отбивали танковые атаки гитлеровцев, нередко умудрялись бросить связку гранат в люк танка.

Александр Васильевич был похоронен в Киеве, в детском доме, где он вырос и откуда ушел в контрразведку.

И сегодня, спустя более чем полвека, очень хорошо помню этот темно-зеленый куполообразный бук, в кроне которого притаились бандиты-автоматчики. Помню, словно слышу снова и снова, трескучий звук сдвоенной очереди их немецких «Шмайссеров». И снова ощущаю на руках внезапно отяжелевшее тело дорогого мне человека.

Судьба… Но не могу простить себе, что не смог заметить, распознать засаду на дереве, и, может быть, изменить судьбу. Эта засада осталась навсегда камнем в моем сердце.

Но эта засада сделала меня еще более твердым в моем деле контрразведчика, прибавила мне горького опыта очень дорогой ценой. Но не сделала меня жестоким, а только еще более внимательным к людским бедам. Мне думается, чем больнее у человека потеря, тем чувствительнее он должен становиться к чужим бедам и потерям. Нельзя ожесточаться. Такая позиция не имеет перспектив в борьбе за спасение людей, в труде во имя жизни на земле. То есть во имя тех идеалов, которые лежат в основе патриотизма, которые движут контрразведчиком. Но бывает, конечно, и по-другому.

К 15 октября в основном с бандитами было покончено, разумеется, некоторые укрылись по хуторам, но местные правоохранители об этом знали и через пару месяцев их поштучно переловили.

20 октября мы выехали из Киева в Москву. По прибытии в Москву, я доложил Г. К.

Жукову подробно, как погиб Гущин, Жуков на какое-то время замолчал. Поднявшись из-за стола, он прошелся взад и вперед по кабинету и выговорил:

— Судьба! Нет таких сил, чтобы кто-то не подчинился ее закону. Жалко Сашу, мы с ним за время войны раз двадцать встречались. Он проходил линии фронта вперед и назад как нож через масло, и ни одного ранения, и на тебе — погиб на собственной земле от пули бандита. Как жалко таких людей терять. Но вы вместе допустили непростительное ротозейство, два таких опытных костоправа шли под бандитские пули, как на свадьбу! Я не представляю, как бандиты не уложили вас там вместе — ведь пуля дура, ей что мишень, что человек…

Георгий Константинович долго не мог успокоиться, позвонил Хрущеву, сообщил ему о смерти Гущина и снова сел на свое место и как бы случайно спросил меня:

— Это ты впервые увидел так близко смерть своего коллеги?

Я откровенно сказал:

— Да, хотя и сейчас не верю, что его нет в живых, он для меня был не только коллега, но и учитель, и спаситель не только меня, но всей нашей семьи. Раз двадцать хотели с ним сфотографироваться, но все времени не хватало… а теперь оно ушло от нас навсегда.

— Ладно, — проговорил Георгий Константинович, — возьми себя в руки: ты бледный, как дистрофик, так можно подорвать здоровье, надо контролировать себя. Я часто вспоминаю войну, иногда от снов просыпаюсь весь мокрый от пота, но надо жить и работать, работы у нас ох как много, ты даже представить себе не можешь. На всех перекрестках кричим: мы победили фашизм, но не там мы его искали, я бегло просмотрел эти «секретные» папки Берии и несколько раз прочитал пасквиль Даллеса, Эйзенхауэра и Трумэна, многое понял.

— А что вы поняли, Георгий Константинович, если не секрет?

— Какие могут быть между нами секреты? И Первая мировая, и Вторая мировая войны — это тренировка настоящего фашизма США и Англии. Гитлер был игрушкой — пешкой в их руках. Поэтому работы много и нам раскисать некогда. Я пригласил Василевского, Куликова, Ахромеева; не стесняйся, поднимем по сто грамм в честь памяти Саши.

Минут через пятнадцать зашли Ахромеев и Куликов, потом вошел Василевский, с которым я близко встретился впервые. Жуков рассказал им о нашей потере и, как оказалось, они все хорошо знали Гущина как отчаянного и умного контрразведчика.

Как ни странно, одним выдохом проговорили:

— Судьба!

К вечеру все мы разошлись. На второй день я около полудня позвонил Георгию Константиновичу и, как оказалось, не зря, он меня уже разыскивал. Когда я зашел к нему в кабинет, то он сразу стал говорить, что дачу Берии мы оставили без наблюдения зря, я с ним согласился. И предложил, что я бы хотел поработать с этими папками и понаблюдать за «туристами», которые не в меру интересуются дачей Берии. После чего хочу выпроситься за «бугор» и шлепнуть этого подонка Даллеса. Жуков нахмурился, помолчал, потом говорит: «Даллеса сейчас не достать, он назначен директором ЦРУ, окружен целой псарней охраны, вот когда он шпионил по Европе, то его убрать не составило бы труда, сейчас повременим, риск не оправдает потерь». Итак, я вернулся в свою часть, приступил к сержантской службе, прорабатывал материалы секретных папок, изъятых у Берии, и наблюдал наскоками за дачей Берии. 14 марта 1955 года Г. К. Жуков заехал в «гости» к командиру части — полковнику Соколову. Это для меня было неожиданностью, тем не менее, за мной прибежали из штаба части и сказали, что вызывают к начальству. Я спрашиваю: «К кому?» «К командиру», — говорит посыльный. Подходя к штабу, я увидел ЗИМ Г.К. Жукова. Зашел, поприветствовал и доложил по Уставу: «Сержант… прибыл по вашему приказанию».

— Садись, тезка, — сказал Жуков, — дела все здесь закончил?

— Почти все.

— Тогда собирайся, в Москву поедем, предстоит командировка.

9. УЗКОЕ ГОРЛО ДАЛЛЕСА

23 июля 1955 г. я как гражданский человек прибыл в Будапешт в наше советское торгпредство, как все и было условлено. В торгпредстве я быстро нашел общий язык.

По документам я числился Скороходов Сергей Иванович, коренной москвич, пропи¬ сан по адресу: 1-я Мещанская, дом 10, кв. И.

Фото № 8.[3]

Торгпредство возглавлял наш человек, поэтому у меня полностью были развязаны руки, я мог порхать как птичка там, где мне было интересно. Через пять дней прибыли ко мне в помощь Быстренко и Литовченко.

Послом СССР там, в Венгрии, был Ю.В. Андропов. На десятый день моего пребывания в Будапеште я попросился к нему на прием и вскоре был принят.

Мы познакомились и как-то сразу с ним сошлись во взглядах, несмотря на разницу в возрасте. Юрий Владимирович пригласил меня вместе пообедать, я согласился. За обедом мы откровенно обменялись мнениями насчет проникновения в Венгрию большого количества разведчиков ЦРУ. Хотя Юрий Владимирович до этого никогда не имел дела со спецслужбами, но был очень наблюдателен, а его зрительной памяти мог бы позавидовать каждый.

Он откровенно мне сказал:

— Я не знаю, Сергей Иванович, к какой вы разведке относитесь, но я вас на второй день вашего приезда заметил и понял, что Москва озабочена.

Я спросил его:

— По каким приметам, Юрий Владимирович, вы меня определили?

Он сразу же ответил:

— Даже по походке…

— Да, — говорю я, — Аллен Даллес решил изменить свою тактику да, наверное, и стратегию. В Советском Союзе номер с переворотом не прошел, так он решил отщипывать соцстраны по кусочку, а смута — это профессиональная среда, пища для воинственно-разрушительного империализма. Они теперь уже не боятся, что, может, из Венгрии свой Гитлер появится, агенты, как тараканы, полезли во все щели — потому народ и заволновался.

Андропов слушал меня, не перебивая. Наконец спросил:

— Сергей Иванович, если не секрет, как будете докладывать в Москве?

Я ему откровенно ответил:

— Мы, контрразведчики, не дипломаты, докладываем то, что видим, что есть на самом деле, — не больше и не меньше, это насчет местного населения, ну а с разведками США, Англии, Франции и Германии будем работать не покладая рук.

— А что это значит — «не покладая рук»? — уточнил Юрий Владимирович.

Я ответил:

— Клин — клином вышибают! По возвращении в Москву, после доклада Хрущеву и Жукову, буду рекомендовать утроить здесь численность нашей контрразведки, другого пути пока нет. Ведь нельзя допустить до большого бунта, а, как я посмотрел на все происходящее, бунт не за горами.

Юрий Владимирович не только согласился с моим решением, но твердо подтвердил правильность выводов.

Наши ребята стали разоблачать агентуру ЦРУ и незаметно сдавать их с уликами и доказательствами правительству Венгрии. Все стало более или менее исправляться, дошло дело и до масонов, некоторых из них разоблачали и сдавали венгерскому правительству. Ведь масон — служитель золотого тельца, хуже голодной собаки — бездонная утроба его не может не воровать, не врать, не лицемерить. Ради денег он способен на все. Если в течение года ничего не украдет или кого-то не обманет, то он за этот год постареет на десять лет. Мы все видели, что, раскрывая и отстраняя этих хищников от должностей, от власти, уже добились реального результата, но силенок наших было явно маловато. 28 августа 1955 года я вернулся в Москву, мы сразу вместе с Г.К. Жуковым поехали к Н.С. Хрущеву: он нас уже ждал. Когда приехали к Хрущеву, то он был не один, а у него находился А. Н. Булганин. Мы поздоровались с Хрущевым и Булганиным. Хрущев сразу обратился ко мне: «Ну, рассказывай, сынок (он всегда меня так называл, даже порой меня это вводило в краску), что там происходит, что-то Андропов мне недоговаривает». Я рассказал по порядку, что там происходит и почему народ взволновался, но пока я считаю, это цветочки, боюсь, что ягодки, к тому же горькие, еще впереди. Агенты ЦРУ и других спецслужб Запада, в результате очень активной работы за последние год-два, вследствие слабости венгерской службы госбезопасности, да и нашей недоработки, внедрили и завербовали массу агентов, провели агитационную подготовку населения против политики СССР. А международная империалистическая воинственно-разрушительная олигархическая система почти овладела финансами Венгрии. Мы сейчас предпринимаем кое-что, но этого маловато — вернее маловато там наших силенок. Я прошу туда направить побольше нашей агентуры со знанием финансово-банковской работы. Поработать с правительством и правящей партией Венгрии. Как это сделать, наверное, вы, Никита Сергеевич, лучше меня разберетесь. Просьба одна, поспешить надобно и Комитету госбезопасности, и нам, и особенно ЦК.

Венгрия забита шпионами США, Англии, Германии и Франции. Я ребятам дал полную свободу действий без дипломатической возни, без этих изощренных скоморохов от бюрократии, так как в подобных случаях цацкаться не приходится. Порой нельзя упустить ни мгновения. Перед отъездом провели совещание, на которое пригласили Ю.В. Андропова, с его стороны было высказано много полезных советов. 14 августа 1953 г. лично А. Даллес посетил свой разведывательный центр в Бонне и провел совещание с представителями своей агентуры, работающей в Венгрии, Польше, Болгарии, Румынии, Чехословакии. Вопросы, которые он ставил перед ними нагло и конкретно:

1. Использовать повсеместно подкупы и шантаж правительственных чиновников, как и службы разведок.

2. Из числа русскоязычных засылать в советские организации, проникать надобно под любым предлогом: просить политического убежища, подзаработать, то есть предлагать свои услуги по шпионажу в своих странах в пользу русских.

3. Местных политиков и правительственных чиновников, если подкупы не играют роли, выдумать клевету, похожую на правду, и отдавать на съедение «народу». Использовать для этого местную прессу и обклейку заборов и всяких людных мест.

«Запомните, — говорил своим подручным А. Даллес, — дезинформация — это наше ремесло, а потому рекомендую и требую использовать ее на все 100–150 %».

— Из наших кто-нибудь присутствовал на этом сборище? — спросил Жуков.

— Да, — сказал я, — присутствовали Евгений Синельников, Карл Бахман и Иван Андронов. Я уже приступил к разработке плана дезинформации для разведок США, Англии и Германии как в Венгрии, так в Румынии, Чехословакии, Польше и Болгарии. До 5 сентября весь наш «труд» будет вброшен для пожирания этим голодным шакалам.

— Как все будет готово, — сказал Жуков, — давайте посмотрим вместе все ваши художества.

— Не плохо бы, — подтвердил Никита Сергеевич.

Меня поражало молчаливое поведение Булганина — за полтора часа совещания он не проронил ни единого слова, поглядывал с каким-то нескрываемым подозрением и даже страхом. Когда мы вышли от Н.С. Хрущева, я спросил Георгия Константиновича:

— Что, Булганин всегда такой неразговорчивый и подозрительный?

— Да нет, — ответил Жуков, — это сегодня он какой-то сам не свой.

Я попросил Георгия Константиновича:

— Если можно, то когда я буду докладывать наш труд по дезинформации, можно будет сделать это без присутствия Булганина?

Г.К. Жуков ответил мне вопросом на вопрос:

— Что, тезка, не доверяешь ему?

— Да что-то в этом роде, он слишком подозрительно на меня посматривал, когда я докладывал вам о том, из-за чего проявляется недовольство венгров. 4 августа я доложил о нашей проработке дезинформации для разведслужб США, Англии, Германии и Франции Н.С.Хрущеву и Г.К.Жукову, к моему удовлетворению, Булганина при этом не было — это первое, а второе — наша работа по дезинформации понравилась Хрущеву и Жукову. Георгий Константинович как бы про себя сказал:

— Я представляю, как будет беситься Даллес, когда поймет, что напрасно пооткручивал головы своим лучшим агентам ЦРУ, но беситься будет в одиночестве — он не любит рекламировать и признавать свои промахи.

Женя Синельников, когда вернулся из Бона, сказал:

— Ну и Даллес, этот тип — фашист похлеще Гитлера, как пес на цепи гавкает, аж визжит. Русских готов проглотить!

— Горло у него узковато для русских! — проговорил Г. К. Жуков и продолжил: — Я попрошу тебя, тезка, возьми этот архисложный вопрос на себя. Александра Васильевича нет, я сижу на двух стульях, уже говорил Хрущеву, чтоб меня от министра обороны освободили — он замахал руками и чуть из своего кабинета не убежал, да ты что, говорит, Георгий Константинович, если я соглашусь с этим предложением, меня без соли съедят! И больше об этом слушать не стал, а сам знаешь: одной рукой завязать галстук на шее и шнурки на ботинках может только фокусник и то не каждый.

Принимай решения без оглядки, на свое усмотрение, глядя необходимости в глаза, нас часто в Москве не бывает: Хрущев собирается в Казахстан числа 8-го, я хочу полететь на Дальний Восток — хочется везде и во всем не только успеть, но преуспеть! Моя цель — свою жизнь хочу прожить так, чтобы, когда умру, потомок, проходя мимо моей могилы, не плевал на нее, пусть не положит букета цветов, хотя прекрасное видно и с того света.

— Как это здорово, Георгий Константинович, обязательно буду следовать этому прин¬ ципу, — проговорил я, душевно тронутый тогда этими его словами. Передохнул и добавил: — Мы сейчас силенок туда подбросили: Пряхина, Василенко, Сеитова, Проскурина, Лобова, Шелудько, Мухина и других, так что работу не завалим, Георгий Константинович. Мы с Садыковым и Литовченко выедем около 20 сентября, так что вернетесь из Приморья, нас не ищите. Я буду выходить на связь нечасто.

10. КТО ЖЕ ТАКОЙ БУЛГАНИН?

Странное дело, не успели отъехать из Москвы Хрущев и Жуков, как меня отыскал Булганин и пригласил к себе. Я пришел в приемную, доложил его референту и попросил доложить Александру Николаевичу о моем прибытии. Референт вышел из кабинета и говорит:

— Шеф просил немного подождать.

И это «немного» продлилось 42 минуты, я чуть было не ушел, но вдруг открылась «заветная» дверь, и Булганин как-то недобро меня пригласил: «Заходите». Я хотел с ним поздороваться по-мужски, как это всегда было с Хрущевым и Жуковым, но Булганин, как бы не заметив меня, прошел мимо меня и уселся в кресло.

Начал он разговор издалека и несвязно, походило на то, что человек с глубокого похмелья и мало себе представляет, кто он в этом кабинете, зачем его в это кресло посадили и в конечном итоге, зачем пригласил к себе другого человека. Когда референт мне передал, что шеф просил подождать, то я думал, что у Булганина какое-то совещание, и мое присутствие будет излишним. Но когда я вошел в кабинет, там никого, кроме Булганина, не было, и этот болван наслаждался одиночеством, зная о том, что я пришел к нему по его вызову. Потом Булганин как бы встрепенулся и сказал:

— Форму, в которую ты (именно, ты) одет, зайди, сдай в шкафчик, одевай свою… (то есть форму с погонами сержанта, в которой я ходил по Москве и Подмосковью за Хелен Бреун). Езжай к Соколову, там все готово к твоей демобилизации.

Я спросил:

— Как это все понимать?

— Так и понимай, тебя давно наказывать надо было, а они тебя хвалили. Выполняй, что тебе сказано, пока под трибунал я тебя не сопроводил!

— Хрущев и Жуков знают о вашем решении?

— Знают — не знают, не твое дело!

Что это? Неожиданный ход противника? Устранение меня с помощью Булганина?

Почему именно Булганин?

На второй день, кажется числа 15 сентября 1955 года, я приехал в часть, где числился сержантом под своей гражданской фамилией. Командира части не оказалось на месте, начальника штаба тоже, но, оказывается, еще вчера все документы по моей демобилизации были готовы, и они лежали у секретаря командира части. Я их взял и, ни одной минуты не задерживаясь, отправился к жене (к Моему несчастью, я уже успел обзавестись семьей). Супруга заканчивала техникум, по специальности «агроном». О моей другой какой-то службе в контрразведке ни она, ни ее родные не знали, так как чаще всего я к ним заезжал в гражданской одежде, да и в звании сержанта.

Жена получила направление на работу по распределению молодых специалистов в Ростовскую область, забытый в степи богом совхоз «Гашунский». Ну ладно, думаю, где-то я допустил прокол и, наверное, он граничил с преступлением, коль Булганин пригрозил мне трибуналом. Но почему об этом не сказал Жуков? А может быть, это сделано вообще в тайне от Жукова и Хрущева?

Как я тогда жалел, что в Карпатах убили не меня, а Гущина. Я не знал куда себя девать! Я получил такой удар, от которого, наверное, не только я, но и другие на моем месте не сразу оправляются. Представьте себе, я считался опытным разведчиком и контрразведчиком, полковник, награжден многими наградами, в том числе Героем Советского Союза стал в 21 год. И вдруг в 23 года меня выбрасывают, как прохудившуюся посудину, на помойку! Осталась у меня одна специальность — шофер и все.

Поехали мы с женой в Ростовскую область, в этот совхоз «Гашунский», дали нам квартиру и работу: жена — бригадир-полевод, я как ее необязательное прицепное устройство получил разбитый, разворованный, числящийся в ремонте «Форд-8». Но какой из меня слесарь и, тем более, авторемонтник, когда я мог только рулить и жать на всю железку, насколько дури хватит у двигателя? Автомобиль стоял почти на улице, а ветры там были такие, что того и гляди, с ног сшибет. Но вспомнил я военное и послевоенное время, вспомнил мамины слова: «Потерпи, сынок, что поделать, судьба наша такая». Пытался достучаться до руководства совхоза, чтобы мне помогли в ремонте автомобиля, но всюду было глухо! Ходил в партком совхоза, пытался объяснить, пугал их: «Напишу Хрущеву!» — как горох об стенку. Нервничал, психовал, попадало и жене ни за что, толку было мало. И наконец, пришла мысль: отомстить за предательство и Хрущеву, и Жукову, к тому же и тот, и другой мне подарили по именному пистолету. А может, действительно они вообще не в курсе? После этой мысли стало немного легче.

Проболтались мы с женой месяцев пять и уехали в разные стороны: она в Москву, а я в Кузбасс, к брату. Поработал в Кузбассе около пяти месяцев, бросил все и поехал к матери в Казахстан. Не единожды приходила мысль пустить себе пулю в лоб, но что-то меня останавливало. Вызвал в Казахстан и жену, сам устроился шофером в совхоз «Джувалы», дали мне автомобиль, который тоже был в ремонте, фактически лежала на козлах одна рама. Но здесь все же легче, много знакомых ребят, которые здесь работали и хорошо знали автомобиль. Они мне помогали в ремонте. Я уже решил, что судьба круто развернула мою жизнь и то, чем я привык заниматься, останется в прошлом, как короткий сон на привале при длительном походе. Собрал документы и поступил в Ташкентский техникум механизации сельского хозяйства. Не раз слышал по радио, что Венгрия бурлит, а я здесь ничем уже помочь не в состоянии. Это уже шел 1956 год.

И вот однажды утром — не помню дату, по-моему, числа 20 мая прибежала секретарша из конторы совхоза и говорит: «Георгий Петрович, вас Михаил Михайлович просит срочно зайти к нему, сейчас кто-то из больших начальников Ташкента будет вам лично звонить».

Я наскоро вытер руки и заспешил в контору, а сам думаю: кто же это может мне Звонить из больших начальников Ташкента? И почему-то подумалось, что это заведующий организационным отделом ЦК Узбекистана, с которым мы ликвидировали диверсию бандитов еще в 1950 г., Крайнов Николай Алексеевич и подумал, откуда же он мог узнать, что я так низко грохнулся в лужу, сам не знаю за что. Когда открыл дверь в кабинет директора совхоза Михаила Михайловича Чепурина, он встретил меня в середине кабинета и сказал:

— Нехорошо так, коллега, о себе ничего не говорить. Сейчас будет звонить Г. К. Жуков из ТУРКВО, он просил срочно тебя пригласить, они тебя совсем потеряли, так он сказал.

Пригласил директор меня к столу, смотрю: стоят две маленькие рюмочки и разрезанный помидор, и здесь же два бокальчика тоже с жидкостью. Он предложил:

— За знакомство, это чистый спирт, а это вода дистиллированная.

Я говорю:

— Неудобно, запах, да я и сам этого не люблю, но ради такого случая…

Мы звякнули рюмочками, запили водой и едва успели доесть помидоры, как раздался телефонный звонок.

— Бери, — говорит Михаил Михайлович, — это Жуков звонит.

Я снял трубку:

— Слушаю вас.

Молчание. Потом слышу:

— Тезка, куда же ты запропастился, как на небо улетел, едва тебя отыскали, я посылаю в Чимкент две «Победы» с ребятами, Михаил Михайлович тебя до Чимкента подбросит на своем автомобиле. Все бросай и подъезжай сюда ко мне. Ребята, которые едут к тебе с машинами, знают, где я нахожусь.

И так моя жизнь снова наполнилась духовной силой и будущим, но прежде чем писать о себе, мне хочется рассказать о директоре совхоза Чепурине Михаиле Михайловиче. Когда я приехал из Кузбасса и пошел устраиваться в совхоз на работу шофером, зашел я к нему для беседы. Мне в нем показались знакомые черты. Я его спросил:

— Вы офицер?

Он с заметной грустью ответил:

— Был офицер да весь вышел.

Тогда он завизировал мое заявление. Сейчас, когда я сидел у него за столом, он признался, что сразу понял, что у меня что-то произошло на службе.

— Я же видел тебя тогда в Москве, когда ты садился на поезд Москва — Алма-Ата в звании полковника со звездочкой Героя, — и вдруг.

Оказалось, этот мужественный человек-контрразведчик жил с пулей в сердце уже несколько лет, но, продолжая в меру сил своих честно служить Родине «на чистом воздухе» в должности директора крупнейшего хозяйства и быть контрразведчиком. Вот таким был Михаил Михайлович Чепурин.

Я понял, что Жуков, а значит, и Хрущев, не причастны к моему изгнанию, теперь, как и прежде, я нужен им. Значит, я не совершил ничего такого, после чего увольняют или того хуже. Иначе Жуков так не искал бы меня, да и сам сообщил бы мне о моих ошибках. Значит, мои дела контрразведчика кому-то сильному помешали. Это, конечно, остатки бериевской команды работают. Но чем я помешал Булганину? Он что, с ними? Кто же такой Булганин?

11. ВЕНГРИЯ. ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТОЙ ГОД

В 12 часов дня мы въехали в Чимкент. Подъезжая к площади Ленина, я увидел две «Победы», такие родные по окраске. Только вышел из директорского автомобиля «Москвич-403», как меня облапил Витя Быстренко, тут и Женя Литовченко, расспросы, что произошло, как здесь оказался и так далее…

Пересел я в «Победу», и через 2 часа мы уже обнимались с Г.К. Жуковым и С.Д. Ахромеевым в штабе ТУРКВО. Я все рассказал Жукову и Ахромееву, как со мной поступил Булганин, и о том, что пугал трибуналом, что ждал в приемной 45 минут, в общем, изложил все, что накипело.

— Ну и сволочь, — проговорил Жуков. — Ведь мы его спрашивали, не знает ли он что-либо о тебе, он отвечал: «нет».

С минуту помолчав, Жуков спросил:

— Как нервы, здорово подорвал?

— Не знаю, здорово или нет, но из-за этого балбеса Булганина я потрепал нервы и себе, и своим близким. Мысленно клял и вас с Хрущевым за предательство, ведь за 4 дня до вашего отъезда все было хорошо и вдруг выбросили, как ненужную тряпку.

— Ладно, тезка, поедем сейчас в госпиталь к невропатологу и, если все более или менее в порядке, придется срочно выезжать в Венгрию, там, кажется, те горькие ягодки уже перезрели. С Михаилом Михайловичем мы говорили, чтобы он знал, что ты в командировке в Москве.

— Это хорошо, — говорю я, — с нервами я справлюсь, но мне надобно хоть на 10 минут заскочить домой — я человек семейный и хочу сказать, что уезжаю в командировку на 2–3 месяца. Г.К. Жуков согласился, но на поездке в госпиталь все же настоял.

Посмотрели меня невропатологи, но «бешенства» не нашли и сказали, что я здоров.

Договорились, что в ночь я выезжаю в совхоз к семье, скажу об отправке в командировку и сразу возвращаюсь сюда.

Теперь я был уже уверен, что снова я на своем месте, занимаюсь своими делами в контрразведке. Булганин тогда занимал высокий пост Председателя Совета Министров СССР, но вся высшая власть была фактически у Хрущева — первого секретаря ЦК КПСС.

Да и Жуков обладал огромным авторитетом и властью.

Дома как гром среди ясного неба грянул на мать и жену мой отъезд в 3-месячную командировку. Но тем не менее, распрощавшись, я уехал в ночь в Ташкент. 20 июня 1956 года мы уже были в Москве. Жуков по телефону доложил о причине моего исчезновения Хрущеву. «Не ожидал я, — проговорил Жуков, — что Булганин такой подлец, не ожидал». 21 июня мы были уже у Хрущева, он тоже попросил меня рассказать, что и как произошло, — я подробно рассказал все, как было. Хрущев пробежался по кабинету 23 раза взад и вперед, остановившись около нас, спросил:

— В чем причина — почему этот «умник» так грубо, по-фашистски, обошелся? Ладно, — произнес он, — к этой теме мы еще вернемся, а Венгрия вот уже где сидит, — показал ладонью на свое горло, — надо срочно что-то делать, вот в чем вопрос.

Посовещались минут сорок и решили, что я должен срочно вылететь в Будапешт и приступить к делу. Хрущев уточнил:

— Андропов просит прислать какого-то Скороходова Сергея Ивановича, а кто он такой, я и сам не знаю.

Г.К. Жуков спросил Хрущева:

— Вас с ним познакомить, Никита Сергеевич, пока он не уехал?

— Конечно, — живо сказал Хрущев, — пригласите его.

— А зачем приглашать? Вот он, познакомьтесь, — сказал Жуков, показывая на меня.

— Ничего не пойму, то Белый, то Черный и вдруг — Скороходов! Потому он, Андропов, и твердит, что Скороходов был там, в Будапеште, и дела хорошо пошли. Что ж, сынок, собирайся опять в Венгрию.

Я говорю:

— Никита Сергеевич, боюсь, оттуда вернусь, Булганин с меня и сержантские погоны снимет, как тогда сразу разжаловал из полковников в сержанты и выгнал прочь.

Жуков тут же сказал:

— А мы забыли его поздравить с присвоением звания генерал-майора.

Все стали меня поздравлять, но Никита Сергеевич предложил, как это полагается, сказал он, звездочку обмыть — «это наш русский обычай, обычай и советских офицеров».

Подняли все по рюмочке коньяка за звездочку и за счастливый путь. 23 июня я уже был в Будапеште и сразу отправился к Ю.В. Андропову, который очень радушно меня встретил, спросил, где я пропадал, и прочий был разговор. Я попросил кратенько рассказать о ситуации, хотя обстановку уже сам чувствовал, как только мы сошли с трапа самолета. Юрий Владимирович мне все коротко охарактеризовал и добавил: — «Дело, мне кажется, очень серьезное». После этого я поездил по Будапешту два дня, натянул, как струну, связи между нашими группами контрразведки, посоветовался, что будем делать. Хотя сам видел, что без применения силы уже не обойтись, но попробовать надобно избежать этого.

На третий день мы пригласили к Андропову послов ГДР, Польши, Болгарии и Чехословакии. Я им откровенно сказал, что если силу применят советские войска без участия союзников — это вызовет враждебный резонанс всюду, не только в США и Англии (на этих наплевать и растереть)! Но резонанс в странах-союзниках. Поэтому я прошу согласованно ввести сюда войска союзников и попытаться успокоить людей сплоченностью союзных войск, и побольше разъяснений местному населению. Люди сбиты с толку американскими и английскими фальсификаторами-фарисеями, смутой, созданной активными действиями западных разведок, в том числе при помощи средств массовой информации. Не каждый человек может это понять и не только в Венгрии. Об опасности подобных смут говорили польские, румынские, болгарские и чешские товарищи. Представители ШТАЗИ ГДР прямо говорили, что ряд западных политиков используют понятие интернационализма не для всеобщего мира и братства на Земле, а с единственной целью порабощения других народов. Не менее острой критике подвергался этот термин румынскими товарищами. «Нам надобно понять всем, — говорил Долеску, — что империалист-олигарх и его прислужники в какую бы одежду не рядились, какими бы лозунгами не прикрывались, они, как были, так и останутся хищниками, опасными для рода человеческого. Они способны творить любые смуты, межнациональные и международные войны. Они довольны кровопролитием, если оно приносит им прибыли. Мы только сейчас стали понимать, — добавил тогда Т.Долеску, — из какого семени пророс гитлеровский фашизм, который едва не превратился в общепланетарную трагедию». Со¬ вещание затянулось на 4 часа. Когда мне удалось взять слово, как заключительное, я попросил всех товарищей обострить чувство ответственности за спокойствие и порядок в каждой стране социалистической ориентации. Не давать агентуре Запада вольготно себя чувствовать на территории наших стран, отрубать ядовитые щупальца Даллеса всюду, где бы они ни появились. Мы не должны допустить подобного пожара гнева, который происходит сейчас здесь, в Венгрии. Я считаю, что это наше общее упущение, а потому я всех вас очень прошу усилить работу прежде всего по ликвидации разведцентров США.

Даллеса (по ряду из них у нас уже есть подробная информация) и стремиться избегать силовых приемов к местному населению.

На этом наше совещание закончилось.

Шли дни за днями, в сети контрразведки то и дело попадали шпионы ЦРУ и МИ6, но проводить допросы и выяснения времени не было, — все они изолировались и были под пристальной охраной группы Алика Садыкова, а он у нас был таким, что баловаться, кому бы то ни было, не позволял. Разведки и контрразведки братских стран работали каждый, как говорится «за себя и за того парня». В политику, как мы договорились на совещании, мы не вмешивались, и наше дело было — навести мирный порядок и ни в коем случае не допустить кровопролития.

День за днем спокойствие и мир восстанавливались повсеместно, однако Будапешт бурлил, то затихая, то взрываясь с новой силой. Мы хорошо понимали то, что это не просто народ не пожелал идти мирной дорогой построения справедливого социально¬ ориентированного общества. Нам хорошо было видно: кто стоит за этой смутой, кому это было нужно, и мы предпринимали все, от нас зависящее, для мирного наведения порядка, устранения агентов влияния в финансовой системе, в правительстве, в средствах массовой информации. 26 августа 1956 года мы решили провести переговоры с «непримиримыми» о наведении порядка с присутствием Имре Надя, который выкручивался как мог; и казалось нам, что мы достигли чего-то общего, а именно то, что надобно прекратить смуту и успокоить народ, не допустить всеобщего пожара всей Европы.

До этого мы уже дважды встречались с Яношем Кадаром, которого «друзья» Венгрии запрятали за решетку. Впоследствии Надь, Лившиц, Вилдан и некоторые «патриоты» Венгрии были арестованы, остальная рыбешка поменьше сработала «дай бог ноги», и что поразительно, климат политический стал меняться на глазах, а после того как Янош Кадар 14 сентября выступил среди кипящего народного котла на сооруженной наспех трибуне, Будапешт как бы замер от неожиданности, увидев, что Янош Кадар жив и его «коммунисты не убили». Всем становилось ясно, что распространяемый агентами западных спецслужб слух об убийстве Яноша Кадара был специально подброшен, чтобы вызвать всеобщее негодование.

Практически с 14 сентября Янош Кадар возглавил венгерское руководство. Затихал народный гнев, и сами люди уже подсчитывали убытки по всему венгерскому государству. 19 сентября мы объехали с Ю.В. Андроповым весь Будапешт. Следы смуты были заметны всюду и во всем, но уже наводился порядок. Убирались улицы и другие территории, загроможденные обезумевшим народом, подогретым продуманной пропагандой. Подобное происходит всюду и в любой стране, где воинственно-разрушительный империализм пытается захватить власть и поработить страну и ее народ. И Венгрия в 1955–1956 гг. не была исключением из этого правила.

Моя затянувшаяся командировка закончилась только 10 октября 1956 г., но я уже предполагал, что таких командировок будет очень много, если не внести некоторые коррективы в работе СВПК СССР. 11 октября я вернулся в Москву и сразу отправился к Жукову. Доложил, как обстоят дела, что порядок практически восстановлен, и Янош Кадар взял бразды правления в Венгрии в свои руки, а руки, я почувствовал, у него не слабые, нервы крепкие. Я спросил Г.К. Жукова, удалось ему или нет договориться с Хрущевым крепче сесть на стул начальника управления СВПК СССР, оставить при этом стул министра обороны?

«Нет!» — с досадой сказал тогда Георгий Константинович.

Я передал Г.К. Жукову копию протокола совещания у Даллеса, на котором присутствовали Эйзенхауэр, Трумэн и некоторые высокопоставленные чиновники из президентского окружения, на котором обсуждались итоги XX съезда ВКП(б), «разоблачение» Н. С. Хрущевым культа личности Сталина. Решения этого съезда у противников СССР, которыми были Даллес, Эйзенхауэр и Трумэн, вызывали не только удовлетворение, но и восторг. На этом совещании было принято решение пересмотреть работу ЦРУ, со смещением ее усилий на развязывание вражды, а впоследствии и войны между СССР и Китаем.

— Никиту Сергеевича надо бы ознакомить с этим, наломал он дров, — говорю я, — черт знает этих политиков, вместо ума у них в «котелках» одни булыжники.

Только я проговорил эти слова, как звонит Хрущев. «А вместе со Скороходовым можно? Приехал? Хорошо, мы выезжаем».

Мы еще обменялись с Жуковым насчет нашей стратегии в разговоре у Хрущева, особенно на тот случай, если будет присутствовать там Булганин. Решили, что если Булганин будет у Хрущева, то я, поздоровавшись с Хрущевым, сразу уйду. Когда зашли к Хрущеву, то я заметил в нем большие перемены — и в его лице, и в действиях: он был грустный и вялый, хотя пытался показать нам свое расположение и проявить обычное гостеприимство.

Поздоровались мы с Никитой Сергеевичем, он мне сказал:

— С приездом, мне Кадар звонил и очень тобой доволен. Говорит, «молодой да ранний». Говорит, «еще бы денек и меня бы не было в живых, но Скороходов всех опередил. Говорит, что наводят порядок и заверил, что наведут. Поработали хорошо! Спасибо, — поблагодарил Хрущев.

Я передал ему копию протокола совещания Даллеса с переводом на русский язык.

Он живо прочитал, положил бумаги на стол, молча встал и начал ходить так же молча вдоль своего кабинета. Мне вначале показалось, что он хочет открыть дверь и выставить нас с Жуковым за дверь.

Я не выдержал и сказал:

— Никита Сергеевич, теперь уже поздно расстраиваться, слово не воробей, а вы целую стаю ворон вверх подняли, и я уверен, без Булганина, Вышинского и Микояна тут не обошлось…

Хрущев продолжал молчать.

Тогда я снова заговорил, что мне пора поехать в Казахстан домой: семья ждет, а я болтаюсь здесь.

Хрущев как бы очнулся и заговорил:

— Сынок, тебе надо бы вместе с семьей перебираться в Москву.

Я на это предложение ответил отрицательно. Помолчал, потом высказал откровенно:

— Теперь, — говорю, — Мао Цзе Дун вас и на порог Китая не пустит, и сам сюда не приедет. Его теперь в Москву только связанным можно привести.

Я имел в виду, конечно, съезд КПСС с разоблачением культа личности Сталина.

Г.К. Жукова такой смех разобрал, даже Хрущев начал смеяться. Я сидел и ничего не мог понять: то ли они смеются надо мной, то ли над той лужей, в которую посадил Хрущев нашу дипломатию и дружбу между Китаем и СССР.

Когда смех прекратился, Хрущев проговорил:

— Да, признаюсь, но только вам, что перегнул я палку. А как ты узнал, сынок, что Булганин, Вышинский и Микоян мне рекомендовали выступить с разоблачением культа личности Сталина?

Я ответил ему:

— Никита Сергеевич, я в 20 лет уже разгадывал не только почерк, но и мысли врагов Советского Союза! Ведь эта троица — верные бериевцы, и они еще себя покажут, мы в этом убедимся. Что же касается переезда в Москву, то до XX съезда ВКП(б) я мечтал об этом. Мы даже с Александром Васильевичем об этом однажды говорили, до поездки на Карпаты. Но сейчас мое место там, в Казахстане, и, если вы подумаете, то поймете меня.

Никита Сергеевич снова встал, прошелся взад-вперед по кабинету и сказал:

— Я уже после съезда об этом подумал, что создали для себя теперь и «восточное неудобство». Но что поделать, действительно, слово не воробей, вылетело, не поймаешь.

Георгий Константинович произнес:

— Никита Сергеевич, я вас очень прошу не прекращать помощь Китаю ни финансовую, ни техническую. Мы же постараемся, со своей стороны, этот ляпсус ликвидировать.

Распрощавшись с Хрущевым, мы приехали в кабинет Г. К. Жукова, и он меня сразу спросил:

— А как ты видишь свою дальнейшую работу?

— Я плохо понял вас, Георгий Константинович.

Он тогда говорит:

— Я сам плохо понимаю, как тебе сейчас быть: то ли надеть военную форму и создать какой-нибудь штат в Чимкенте или при ТуркВО, то ли еще как…

Тогда я предложил:

— Наверное, мне придется остаться гражданским и работать в СВПК под крышей штатского человека, в этом случае будет больше пользы. Как я сейчас кое-что рассмотрел в «верхах», нам, наверное, нужно видеть в нашей работе все наше общество не только сверху вниз, но и снизу вверх уметь заглянуть. Хотя специальности у меня, кроме шоферской, гражданской нет никакой. Правда, после моего изгнания Булганиным, я поступил в Ташкентский техникум механизации сельского хозяйства, надеюсь, года через два закончу.

— Об этом я переговорю с Михаилом Михайловичем и с Сабиром Беляловичем, надеюсь, найдем выход из этого положения, — проговорил Г.К. Жуков.

— Да, — согласился я, — мне кажется, главное сделано, а там разберемся. Что я вас прошу сделать, Георгий Константинович, так это то, что там мы задержали 74 человека из ЦРУ, МИ-б и из немецких разведок, даже бельгийцев человек 5 оказалось. Все эти любители приключений под охраной Алика Садыкова. Я перед отъездом поручил ему заняться перевербовкой, надеюсь, он с этой задачей справится. Всех, конечно, не удастся перетянуть, но если половина из 74 согласится — это уже хорошо. Главное то, что Садыкову теперь надо поспешить со своей группой на Восток. С Садыковым находятся полковники Разуваев и Прокопенко, ребята надежные и мастера по обработке, оба знают английский и немецкий языки. Если бы вы их пригласили в Москву и переговорили с ними в присутствии Виктора Быстренко, он сейчас у Ахромеева должен быть.

Жуков согласился.

На этом мы и закончили разговор. Зашел незнакомый капитан и доложил:

— Товарищ маршал, ваше приказание выполнено!

— Давай сюда — это оказался билет на самолет Москва — Ташкент. Я не успел ска¬ зать, что надо было на поезд…

Жуков уловил мою мысль и сказал:

— Я позвоню Лелюшенко, чтобы встретили и довезли до дома.

12. ОБЕД У ВЕЛИКОГО МАО И ДОЛГИЕ ДОРОГИ АЗИИ

Итак, я 20 октября 1956 года был дома.

Наутро отправился к директору совхоза М. М. Чепурину, мы встретились уже не как директор и шофер по найму, а как коллеги. Тепло поздоровались, и он произнес:

— Слышал. Слышал, куда тебя судьба занесла, но что поделать. Если откровенно сказать, то я тебе завидую; мне уже теперь не до того.

Я попросил его:

— Михаил Михайлович, у меня одна просьба: чтобы никто и ничего обо мне не знал.

— Мне Георгий Константинович звонил, да Юсупов просил меня, когда появишься, сразу сообщить ему.

— Юсупов? А где он?

— Как, где? Он ведь здесь, в Чимкенте, первый секретарь крайкома, но скоро переедет в Алма-Ату первым секретарем ЦК Казахстана. Так что ты здесь не один. Я сейчас позвоню Юсупову, — добавил Михаил Михайлович.

Но я его приостановил и сказал:

— Встречу нашу здесь устраивать ни в коем случае нельзя, надо бы куда-нибудь выехать.

— Да, мой тарантас развалился (это он так называл «Москвич-403»), поехать-то не на чем.

Я предложил позвонить в гараж, и если есть свободный автомобиль без шофера, то мы сядем вдвоем и встретим Юсупова в Корниловке или в Вознесеновке. А поговорить нам есть о чем, особенно после XX съезда ВКП(б).

Так и получилось, оказался свободным самосвал ЗИС-585. Я пошел в гараж. Взял на себя путевку, и мы поехали с Михаилом Михайловичем по направлению к Вознесеновке. Встреча с Юсуповым должна состояться за селом Корниловка.

Где-то через час мы уже обнимались с Юсуповым, он хотел мне доложить, мол:

«Товарищ, генерал-лейтенант…», но я его перебил. Чепурин не знал моего воинского звания, да я и сам узнал об этом перед отъездом в Казахстан из Москвы, получилось так, что за венгерские события и оскорбления Булганина мне в один год дважды повышали звание, разумеется, были и награды. Однако меня волновал не этот вопрос. Я все равно буду всегда, за редким исключением, ходить в гражданской одежде. Юсупов сразу спросил:

— Как насчет работы, что будем делать? Г. К. Жуков об этом меня просил, попросил разобраться. Я сказал, что работа — важный фактор, попутно рассказал о случае с Булганиным.

Юсупов говорит:

— Мне Никита Сергеевич уже рассказывал.

— Знаете, о чем я вас прошу прежде всего, о том, чтобы кроме вас никто больше не знал о моей той работе и о моем воинском звании. Я должен поработать шофером, мне это надо. В период же булганинского гонения я поступил в Ташкентский техникум, года через 2–3 я его закончу. Потом отсюда, то есть из Мичурина, надо будет куда-то переехать. Здесь я рос, хулиганил, разумеется, а потому начальствовать здесь не смогу.

Так мы и договорились.

Юсупов сказал:

— Я поеду в Ташкент и кое-что устрою, чтобы побыстрее закончить техникум.

Потом поговорили о нашем взаимодействии по СВПК СССР. Я попросил их подбирать свои семерки, но не ошибаться в людях. Сказал им откровенно, что с Китаем теперь не скоро мы отрегулируем межгосударственные отношения. Я должен дней через 15 перейти через границу в Талды-Кургане и встретиться с Чжоу Энь Лаем, мы с ним с 51 года в очень хороших отношениях.

Рассказал им, как коллегам, о совещании, проведенном Даллесом, и о решении этого совещания.

Исмаил Юсупов сказал:

— Я не хотел затрагивать эту тему, но в Китае, похоже, начинается антисоветская пропаганда.

— Это вполне возможно, — сказал я, — поэтому и спешу туда. В чем моя просьба — это в том, что я буду мотаться туда- сюда, а семья не должна оставаться без средств к существованию.

Михаил Михайлович сразу спросил:

— А разве дома не сказали, что кассир ежемесячно приносил маме твою зарплату плюс командировочные с премиальными?

— Спасибо, но мне некогда было о чем-то поговорить, приехал вчера в 1.30 ночи, а сегодня с утра сразу убежал сюда.

— Ну, как там в Венгрии? — почти вместе спросили меня и Чепурин, и Юсупов.

Я ответил:

— Там теперь полный порядок, Янош Кадар взял бразды правления в свои руки.

Чепурин рассказал:

— Я иногда слушаю голос друзей. Там какого-то нашего Скороходова склоняют.

Гитлеровским выродком называют. Ну, думаю, молодец парень, коль наступил масонам и западным спецслужбам на больную мозоль.

— Разве я похож на фашиста? — спросил я, — фашисты это они, за это я могу ответить перед самим Господом Богом. Все фашистские режимы, где бы они ни возникали, их прародителем является воинственно-разрушительный империализм и его составляющая — воинственно-разрушительный иудаизм США! Это сложная и прочная система, основанная на финансово-олигархическом фундаменте, разрушающая все и вся в целях захвата власти и денег Система нацистская по сути, была направлена против всех народов и против евреев также. Поверьте мне, это так. Я сейчас, в некоторой степени, отрешенный от всего остального мира, — добавил я, — кажется, еще вчера находился среди кипящего котла — Будапешта, в самой гуще обманутого разъяренного народа Венгрии.

Откровенно сказать, я был уверен, что порядок мы восстановим, притом не допустим кровопролития, на что очень рассчитывали специалисты из США.

Дней 15 я пробыл дома, съездил в техникум, все там утряс со сдачей экзаменов, немного поработал в совхозе шофером и вместе с тем разрабатывал некоторые изменения в работе контрразведки за рубежом.

Я первым вступил на китайскую землю после XX съезда и встретился с Мао Цзе Дуном. 23 ноября 1956 года, согласовав с Г. К. Жуковым, я отправился через Талды-Курган (почти нелегалом) в Китай для встречи с Чжоу Энь Лаем. Большинство офицеров-пограничников КНР я хорошо знал, и Тяо Мун меня встретил и проводил почти до Пекина. 3 декабря 1956 года мы встретились в неформальной обстановке с Чжоу Энь Лаем, и меня очень обрадовало то, что мы с ним мыслим одинаково. Я ему передал копию протокола совещания, проведенного Даллесом после «разоблачения» культа И.В.Сталина Н. С. Хрущевым. Переводчик его живо прочитал на английском и русском языках и передал Чжоу Энь Лаю.

Чжоу Энь Лай сказал:

— Я сегодня же покажу эту враждебную стряпню Мао Цзе Дуну.

Я спросил:

— А не примет ли Мао Цзе Дун меня?

— А почему бы и нет? — легко произнес Чжоу Энь Лай — я попробую на завтра все это устроить.

Встреча с Мао Цзе Дуном все же была назначена только на 6 декабря, на 10.00, в его резиденции под Пекином. На удивление мне, Мао Цзе Дун встретил меня очень гос¬ теприимно. Он и сам помнил меня, да и Чжоу Энь Лай, наверняка, ему дал исчерпывающую информацию о моих полномочиях, информированности и политических возможностях.

Вероятно, чтобы особенно расположить меня к откровенности, Мао Цзе Дун был особенно вежливо-внимателен, употребляя свою восточную изощренную, изысканную предупредительность, даже кланялся, словно он мой подчиненный. Меня привезли к его резиденции на кремовой «Победе», на которой ездил только он сам. Это была колонна из четырех автомашин, все также «Победы», только одна кремовая, остальные защитно-зеленоватого цвета.

У дворца своей, видимо летней, резиденции Председатель Мао встретил меня прямо возле машины. Трехэтажный дворец, темно-красный, гармонично и изысканно скомбинированный из дерева и камня в национальном китайском стиле, с многочисленными крышами с завернутыми кверху краями, выглядел символом внушительного и прочного величия.

Мао Цзе Дун взял меня под руку, много раз обнимал и целовал. Пройдя около двадцати метров до крыльца, мы поднялись по четырем широким ступеням из некрашеного красного дерева. Пока мы поднимались на третий этаж, он задавал, в основном, вопросы вежливости: «Не устали ли в дороге? Как ваше настроение? Как семья?»

Я благодарил его за внимание и лаконично-вежливо отвечал на эти вопросы. Разговор шел на китайском. Я понимал все и отвечал тоже по-китайски. Переводчик был, но он шел сзади. Даже Чжоу Энь Лай шагал, отставая на одну ступеньку.

Уже подходя к двери, в которую меня увлекал гостеприимный хозяин-правитель, я сказал:

— Я не просто приехал на переговоры, дорогой товарищ Мао Цзе Дун, я думаю, что сегодня же надо направить китайское посольство в Москву, а советское возвратить в Пекин. — Сказал и сам забеспокоился, не слепил ли, по молодости, скороспелку…

Мудрый Мао мгновенно отреагировал, широко улыбнулся, обнял меня за плечи и произнес по-русски:

— Это хороще, ощень хороще.

Когда вошли в большой, отделанный в национальном стиле зал, с резными драконами из дерева под потолком и темными деревянными панелями, я присел на предло¬ женное мне кресло возле торжественно накрытого обеденного стола.

Председатель Мао, человек, подчинивший себе не только административно, но и духовно самый многочисленный народ в мире, поднявший страну из политического кризиса и создавший великое государство, был невысокого роста, плотный, полноватый, круглолицый, со здоровым цветом лица. В Китае он тогда был почти Богом. Люди буквально поклонялись ему.

Он присел рядом со мной на соседнее кресло. Седые густые волосы его были аккуратно зачесаны назад. Защитного цвета френч, с ярко начищенными медными пуговицами, галифе и мягкие сапоги — все это, даже манера шагать по кабинету, напомнило мне недавно ушедшего из мира живых Сталина. Мао Цзе Дун явно подражал этому великому политику. Глубоко посаженные черные и жгучие глаза китайского вождя смотрели цепко и проницательно. Но я пришел к нему с миром и братским отношением, и мне нечего было от него скрывать. Мне кажется, он это понял сразу.

После минутной паузы Мао Цзе Дун с большим интересом спросил про Венгрию:

— Что там произошло?

Я все вкратце рассказал и, как бы попутно, спросил:

— А откуда вам известно, что я там был?

Он прошел к книжному шкафу, взял что-то и подошел ко мне. Когда я глянул, то увидел, что это была фотография, где мы с Андроповым засвечены около нашего советского посольства. И Мао Цзе Дун проговорил:

— Мы тоже следим за ситуацией: Хрущев есть Хрущев, а социализм — это наше общее и будущее всего человечества.

Мы вместе: Мао Цзе Дун, Чжоу Энь Лай, переводчик и я пообедали. На столе красовались разные яства, национальные китайские, например, маринованные побеги молодого бамбука, курица, запеченная в сахарном песке, между прочим, весьма вкусная. И наши пельмени, приготовленные по-домашнему, видимо, из уважения к нам, к нашей стране. И многое другое. Передо мной стоял графин с водкой, настоянной на змее, которая и лежала на дне этого графина. Мне стало плоховато от одного вида этой змеи. Мао Цзе Дун это заметил, резко распорядился, и графин со змеей мгновенно убрали.

Мудрый и внимательный, китайский вождь все замечал. А едва застолье склонилось к легкому опьянению, как появились музыканты. На мелодичных национальных струнных инструментах они заиграли вальс «Амурские волны». Звуки вальса, отражаясь от деревянных стен зала, усиливались, как будто умножаясь, затихали и снова взлетали ввысь, теребя мое сердце и волнуя душу с детства знакомой музыкой родины. Неожиданно стройная, удивительно яркая и обаятельная китаянка подошла ко мне и пригласила на танец. Я кружился с ней в вальсе, испытывая незнакомое доселе чувство какой-то чужой новизны, восточной новизны в русском вальсе. Это и привлекало, и пугало, тревожило меня.

В финале этого дружеского и дипломатического обеда мне привезли оформленные документы на беспрепятственный переход и проезд на территорию КНР на любом участке китайско-советской границы. Лично Мао Цзе Дун подписал их, и мы расстались. Но, провожая меня, он сказал:

— Передайте мой искренний привет маршалу Жукову. Хрущев же, когда перепьет, может наговорить многое, но китайский и советский народы будут братьями в веках! 10 декабря из Алма-Аты я позвонил Г. К. Жукову, рассказал ему о посещении Китая и передал привет от Мао Цзе Дуна, считая свою миссию успешной и полезной.

Жуков от души меня поблагодарил и сказал:

— Я после Нового года буду в ТуркВО, и там мы встретимся. Побывал я пару дней в Будапеште, все, что мы с тобой обговорили, — сделано. Садыков и в самом деле молодец, но он никак не нахвалится тобой, просил передать привет. С Юрием Владимировичем тоже переговорили, выбор твой верный, так что все идет хорошо. Яшка (Янош Кадар) трудится не покладая рук, он тоже передает тебе большой привет и желает всяческих успехов, выпячивай грудь под венгерскую награду Работы было много и приходилось спешить, да и неустроенность и неопределенность в гражданской работе тоже создавала некоторый душевный дисбаланс.

И не потому, что меня не могли бы устроить, чтобы я сидел и получал хорошую зарплату; нет, это предложение было неоднократно, но я не мог об этом и подумать. Что мне нужно, так это постоянно перемещаться, и второе — это то, чтобы быть постоянно в напряжении и форме. Поэтому, встретившись с Юсуповым, я ему сказал, что работать буду шофером, так как мне нужно постоянно быть в разъездах, много слышать и много знать, а придет время, потом посмотрим. Сей¬ час надобно побыть в Тюратаме и на Байконуре, а также на полигоне. Рассказал ему, как меня приняли в Китае на самом высшем уровне. Я даже не предполагал, что меня примет Мао Цзе Дун, к тому же гостеприимство было откровенное и даже радушное. Я тут же Юсупову сказал, что он, наверное, скоро переедет работать в Алма-Ату. Уточнил, так это или нет. Он подтвердил свое решение о переходе и тут же предложил: «А что, если и ты переедешь в Алма-Ату с семьей? Там все-таки столица — это первое, второе — мы придумаем более подходящую работу». Я поблагодарил Исмаила Юсупова за заботу, но сказал: «Мне нужно быть поближе к Тюратаму и Байконуру, немалую важность играет и прикаспийский полигон. Насчет работы все утрясется, к тому же я люблю баранку крутить. Любая крыша хороша, лишь бы она не протекала и хорошо укрывала, основное — уложенное под этой крышей». «Хорошо, хорошо, извините», — проговорил Юсупов, и мы с ним расстались. Я поехал домой, то есть в совхоз «Джувалы», который М. М. Чепурин переименовал в совхоз «Мичурина», а отдельный когда-то совхоз «Каучук», где останавливалась Хелен Бреун, стал отделением совхоза «Мичурина», а так все осталось, как и было в 1948–1952 гг., в начале моей работы с Александром Васильевичем и Хелен Бреун.

Ребята и девчата, мои сверстники, все переженились и повыходили замуж. Однажды встретил Катю, она тоже вышла замуж за милиционера. Поздоровались мы с ней как родственники, поговорили о житье-бытье. Она работала продавцом в магазине на станции Тюлькубас, такая степенная и аккуратная дама стала. Я ей сказал, что работаю шофером, но она перебила и говорит: «Я слышала, ты в техникум поступил». Я подтвердил этот свой революционный шаг к постижению науки. «А ты, — говорит Катя, — все такой же скалозуб, ну и здоров же ты стал, шея — как у быка. Поговорили еще кое о чем и разошлись. Я смотрел ей вслед и думал: такая была, казалось мне, беззащитная, а она вон какая стала, настоящая хозяйка.

Все вокруг было вроде бы таким же, как в те годы, пока я отсюда не уезжал, но вместе с тем многое изменилось, вероятнее всего, в моем видении и понятии перемен, однако я быстро мысленно ушел от воспоминаний и сравнений. Работы было «непочатый край». Пришел домой, семейный уют всегда создает покой для каждого, но я, как мама говорила: «казенный ты человек», действительно был поглощен работой в совхозе шофером, основной, которую я неожиданно заимел в этом совхозе благодаря Александру Васильевичу и которую я тогда серьезно не воспринимал, а думал, что это временное явление — уедет Александр Васильевич и все останется по-прежнему.

Но когда я по-настоящему понял, кем являлась Хелен Бреун, когда сняли с нее бумажную шубу — приказ Даллеса, Трумэна и Эйзенхауэра, я многое осмыслил. И после знакомства с тем самым фашистским изобретением, документом, подписанным этим дьявольским триумвиратом, я всем существом своим сросся с профессией солдата невидимого фронта навсегда, пока я способен перемещаться и дышать.

Вот и сейчас срочно нужно подготовить предложение Г. К. Жукову по некоторым изменениям в работе СВПК за рубежом, побывать в Тюратаме и на Байконуре и все это делать незаметно для других, кроме директора совхоза — М. М. Чепурина (он все знал и всячески помогал мне).

Георгий Константинович Жуков прилетел в Ташкент 14 января 1957 года. Встретились мы с ним в штабе ТуркВО, много говорили по международным проблемам и работе СВПК в изменившихся условиях. Агенты разведок США, Англии, Германии, Франции, Японии не только нагло, но и малоподготовленными лезли в СССР, в каждую щель, специально оставленную нами под видом «халатности» и недосмотра.

Более подготовленных шпионов мы перевербовывали и возвращали их в те страны, из которых их к нам засылали. Эти агенты-двойники не соприкасались с нашими контрразведчиками, которые исполняли свой долг за рубежом по своей линии и отслеживали действия «наших» новых агентов-двойников, перевербованных нами. Мы знали о них все: кто действительно стал служить нам верой и правдой, а кто решил по совету А. Даллеса «подзаработать». Такие ловкачи разоблачались там, в тех странах, и сдавались в местные органы этих стран с увеличенной виной в несколько раз. Были, конечно, и неудачи.

Все мы с Георгием Константиновичем вместе разложили по полочкам, проанализировали и ошибки, и успехи. Потом рассмотрели разработанный мною план пересмотра некоторых функций, выполняемых нашей контрразведкой за рубежом.

Г. К. Жуков внес свои дополнения, хотя их было немного, но мне было полезно их тоже усвоить для дальнейшей работы. Чем мы могли гордиться, так это тем, что из 123 648 человек нашей контрразведки, работающей в разных странах, не было ни одного случая измены, как это порой было в КГБ. Мы не могли отнестись равнодушно к последствиям XX съезда ВКП(б) — разоблачению культа личности Сталина Н. С. Хрущевым и возне воинственно-разрушительного империализма США (и его важной олигархической составляющей — воинственно-разрушительного иудаизма США) вокруг этого вопроса. Мне были предоставлены широчайшие полномочия по межгосударственным связям между СССР и КНР. Время было сложное.

Среди китайского населения стал проявляться антисоветизм. Не коснуться этого вопроса с Георгием Константиновичем мы не могли. Поэтому нами была создана группа контрразведчиков СВПК под руководством Талгата Аблязева и переброшена в КНР для разоблачения американских и английских, наспех сотворенных и заброшенных шпионов в Китай для раздувания антисоветизма среди китайского населения. Практически через дней 10 группа Аблязева стала основой разоблачения и сдачи китайским спецслужбам любителей афер чужими руками таскать каштаны из огня. Если рассматривать работу нашей специальной военно-политической контрразведки СССР, то она была призвана, в отличие от разведок стран Запада, не разжигать межнациональные и межгосударственные распри и войны, а, наоборот, пресекать злонамеренность Запада и, прежде всего, США. Нахрапистость Даллеса прослеживалась практически в каждом агенте ЦРУ, а потому они нередко повсюду были нашей легкой добычей.

Несмотря на все меры мирного характера, предпринимаемые нами, антисоветские настроения не только среди простого китайского народа, но и среди руководства КНР стали то и дело возникать и к месту, и не к месту. Особенно усердствовал министр обороны Линь-Бяо в обработке военнослужащих и погранвойск. Не редкими стали случаи провокаций с китайской стороны на границах Приамурья и Семипалатинска. Я снова спросил Г. К. Жукова, говорил он или нет с Хрущевым об уходе с поста министра обороны СССР и посвящения себя полностью только должности начальника СВПК.

Мы хорошо понимали, что после окончания Второй мировой войны агрессивная верхушка США развязала общепланетарную холодную войну с некоторыми вспышками кровопролития в разных частях планеты. И эта холодная война может перерасти в третью, но уже общепланетарную термоядерную катастрофу всего человечества на Земле. Именно поэтому контрразведчики, и не только наши, работали не покладая рук и день и ночь, чтобы предотвратить подобную трагедию.

На мой вопрос Жуков ответил отрицательно и произнес:

— Говорил и неоднократно, но пока одни обещания. Перед отъездом сюда я снова спросил Хрущева об этом, он вроде бы согласился, но сказал, что надо бы подобрать подходящий момент.

Мы с Г. К. Жуковым облетели и объехали наши границы с КНР, понаблюдали за поведением пограничников КНР. Побеседовали с нашими офицерами-пограничниками и с рядовым составом пограничников. Чувствовалась напряженка во всем. 23 февраля 1957 года Г. К. Жуков из Алма-Аты вылетел в Москву, я же поспешил поездом вернуться в совхоз «Мичурина», так как я обязан быть на работе гражданским человеком. Встретившись с М. М. Чепуриным, поговорили тоже об обстановке на советско-китайской границе и вообще о межгосударственных отношениях между СССР и КНР. Здесь же договорились, что я, числа 20 марта, отправлюсь в командировку в Алма-Ату. После посещения границы я просто обязан был посетить КНР и проанализировать настрой Чжоу Энь Лая и Мао Цзе Дуна. Нас с Г. К. Жуковым тогда настораживало большое скопление китайских войск на небольшом расстоянии от советско-китайской границы. Мы же там имели только пограничников. 26 февраля 1957 года ко мне в помощь прибыло подкрепление из Москвы — 2 человека (Галямов и Бубнов); прикомандировали мы их к Управлению КГБ Чимкентской области. Главное, это была связь, так как приходилось думать о создании нового военного округа «СРЕДАЗВО», но этот вопрос пока обсуждался только в узком кругу. Я мотался по Чимкентской, Кызылординской и Ташкентской областям под видом хозяйственной деятельности совхоза и по личным делам, но больше всего по службе.

13. АВАНТЮРА ДЛЯ ХРУЩЕВА

Средняя Азия, в том числе и Казахстан, становилась стратегическим регионом для разведывательной деятельности западных спецслужб, особенно США и их наемников, проживающих в республиках Средней Азии СССР.

США стремились во что бы то ни стало столкнуть в войне Советский Союз и Китайскую Народную Республику. Даллес писал своим наемникам в СССР (привожу некоторые строки из его письма, перехваченного нами): «Мы стоим на правильном пути и, если нам удастся столкнуть наших злейших врагов: русских и китайских между собой в войне, то каждый наш сторонник может себя считать победителем, где бы он временно не проживал».

Наши контрразведчики были обеспечены всей необходимой информацией, — кого засылали в среднеазиатские республики из США и Англии и по каким адресам проживали их помощники на территории СССР. «Гостей» мы арестовывали сразу либо при переходе границы, либо около квартиры наемников, вместе с наемниками. Вот тогда-то и начинался шум и гвалт о нарушении «прав человека» и о свободе, антисемитизме (потому что среди наемников было немало азиатских евреев, завербованных, в том числе и через их родственников, живущих в США). 17 апреля 1957 года мы перехватили послание Ал. Даллеса и Д.Эйзенхауэра, адресованное неким Махтману и Репневу. До этого подобных фамилий в нашей картотеке не значилось. Лазутчиком оказался житель из Латвии и, к нашему раздражению, он был сотрудником КГБ — некий Палквус. Это был настоящий трус, высокий мужчина, 42 лет, при первой встрече с нами не смог вымолвить и пяти слов. Палквуса, от страха, хватил глубокий инфаркт, и как военврачи ТуркВО не пытались его излечить, он скончался, и кроме депеши Даллеса и Эйзенхауэра, что была при нем, мы ничего дополнительно заполучить от него уже не смогли. Главное, нам интересно было знать, видели ли они друг друга раньше, встречались ли прежде эти трое — Палквус, Махтман и Репнев?

Что же требовали Даллес и Эйзенхауэр от этих Махтмана, Палквуса и Репнева, жителей Ташкента?

1. При вашей неаккуратности и ротозействе мы потеряли в 1953 году лучших наших разведчиков (как мы поняли, это Хелен Бреун, Берию, Шварцмана, Антохина-Псахиса и др.).

2. Не отсиживайтесь, восстановите все явки по Средней Азии и Дальнему Востоку.

3. Белого возьмите в свои руки любым путем — живым или мертвым — и переправьте его в Пакистан.

4. Подготовьте на границе СССР — Китай военную провокацию, то есть требуется обстрел китайской территории со стороны СССР; плевать, сколько будет выстрелов, лишь бы они были.

5. Была встреча с Линь-Бяо. Прошла эта встреча более чем успешно, и, если вы выполните свою роль, наши хлопоты увенчаются успехом.

Как видите, положение обострялось с каждым днем.

И если явки по Средней Азии, а значит, по всей контрразведке по СССР, уточнить было нетрудно, они нам были известны с 1949 года, то явок по Дальнему Востоку не числилось вообще. Махтмана, Палквуса и Репнева мы вычислили в течение 2 часов — это работники Ташкентского треста геофизики. Репнев имел другую фамилию, он сразу был взят нами под пристальное внимание и круглосуточное наблюдение. Явки по Средней Азии мы закольцевали полностью, так что Репнев не успел опомниться. Нас интересовали явки по Дальнему Востоку, но от Репнева никто в эту сторону не выезжал, его телефоны, как рабочий, так и домашний, были на круглосуточном прослушивании. Мне требовалось срочно вылететь в Москву к Жукову и к Чжоу Энь Лаю в Китай. Созвонившись с Г. К. Жуковым, я рассказал ему о перехваченной писульке Даллеса и Эйзенхауэра. Георгий Константинович принимает решение и дает мне указание: снять копии, одну отправить в Москву, для него, а вторую оставить у себя. С одной копией и подлинником выехать в Китай, ознакомить Чжоу Энь Лая, а при возможности, и самого Мао Цзе Дуна с этим документом, оставив им копию, подлинник же обязательно оставить при себе. 26 апреля я выехал в КНР. За три дня успешно встретился и с Чжоу Энь Лаем, и с Мао Цзе Дуном. Агрессивная провокация Даллеса и Эйзенхауэра Мао Цзе Дуном была воспринята очень болезненно. Он, всегда невозмутимый, вдруг поднялся из-за стола, стал ходить взад-вперед по кабинету, повторяя: «Хрущев, Хрущев». Остановившись напротив меня, проговорил: «Хрущев, Линь-Бяо — враги!». Высказался по-русски, пожал мне руку и что-то проговорил по-китайски, чего я сам не понял, а переводчик перевел так: «пока есть мы, войны не будет, пусть Даллес хоть лопнет».

Попрощавшись, я поспешил домой. На этот раз меня сопровождали чекисты Китая до самой границы, пока я не перешел на Талды-Курганскую территорию. Провожая меня, Мао Цзе Дун сказал:

— Берегите себя. Не будет вас и нас, показывая на Чжоу Энь Лая, все может случиться.

Из Талды-Кургана я на вертолете, вылетел в Алма-Ату к Юсупову, так как требовалось установить полный контроль за некоторыми одиозными фигурами и укрепить контроль в районе Семипалатинской линии границы с Китаем, чтобы не допустить провокации с выстрелами с нашей стороны. Прилетели с Юсуповым в Семипалатинск, побывали на заставе и в отряде пограничников. Но говорили только об известных проблемах: все ли имеется, что требуется, чего не хватает, есть ли провокации со стороны китайских пограничников и тому подобное. Знакомить с Даллесовской писаниной, разумеется, никого не стали.

15 мая вернулся домой и связался по телефону с Жуковым. Он мне сказал, что ознакомил Хрущева с очередной писулькой Даллеса, но хорошей беседы не получилось, разговор закончился чуть ли не ссорой. Я рассказал, как и кем был принят в КНР, передал ему дословно все, сказанное Мао Цзе Дуном, и сказал, что меня китайские чекисты сопровождай до советской границы. Рассказал, где мы побывали с Юсуповым, и о том, что я отозвал 18 человек ребят на усиление нашей работы на Дальнем Востоке и в Семипалатинске.

Георгий Константинович спросил:

— В Москву не собираешься?

Я сказал:

— Пока не установил явки на Дальнем Востоке, придется воздержаться, так как это, сами знаете, сейчас вопрос вопросов. В Средней Азии все явки, существовавшие со времен Хелен Бреун, под нашим полным контролем. Алик Садыков установил контроль за ЦРУшниками в Пакистане и Афганистане, как и за связными этих стран. 13 июня Гена Дворников прослушал и записал разговор Репнева с каким-то Гавриным из Находки, разговор их длился недолго, но главное было в том, что Гаврин и Репнев наметили встречу в Сочи, 25 июня. Место встречи обозначено не было, а это нам говорило о том, что паутина ЦРУ простиралась до Сочи, а значит, и до Грузии. По телефону определили, кто такой Гаврин, его место работы и жительства, установили за ним круглосуточное наблюдение и прослушивание телефонных разговоров, закрепили за этим объектом всю группу полковника Сапрунова Василия Даниловича.

Через 11 дней все точки по Приморью и Дальнему Востоку были обозначены. 24 июня Дворников снова перехватил и записал разговоры Гаврина с Репневым, встреча их была перенесена на 7 августа и должна состояться в гостинице «Янтарная».

Как за Репневым, который оказался — Буровой — по паспорту и авиабилету, а впоследствии и по месту прописки в г. Ташкенте, так и за Гавриным (Гарцманом, по тем же данным) были закреплены наши люди индивидуально, как в полете до Адлера, так и в поездке до Сочи и гостиницы. 7 августа 1957 года все фигуранты, в том числе из Поти, Тбилиси, Баку и Еревана, были арестованы и препровождены в Москву. 12 августа прилетел в Москву и я. Как было не удивиться, когда пришлось встретиться со старыми знакомыми по Ташкенту и Тбилиси — какие они произносили правильные, эффектные речи до того, как их разоблачили, а теперь было очевидно, что это настоящие предатели Родины, продавшие все, что можно и нельзя за деньги, за амбиции, за свое неудовлетворенное тщеславие.

И сегодня, спустя полвека (недаром сказано в писании: «все возвращается на круги своя») поведение иных, так называемых политических деятелей словно возвращает меня в те прошедшие времена. К примеру, такие как Ельцин, Горбачев, Шеварднадзе, Яковлев да и некоторые другие, их безответственность в заявлениях, неожиданная извилистость и смена направлений в политике, а главное, — разбазаривание общенародного достояния и многое другое мне очень напоминает поведение тех самых предателей в том далеком пятьдесят седьмом.

Вернемся к повествованию — долго мы с ними время терять не стали, выжали из них всю информацию, что нам было нужно, и отдали в руки правосудия. Почему?

Да потому, что после разоблачения Барамии и Берии эти фигуранты письменно давали клятву — не участвовать в антисоветской деятельности, не сотрудничать со спецслужбами Запада. А после повторного разоблачения эта их клятва становилась приговором.

Это было 17 августа 1953 года. Мы тогда не жаловали неисправимых врагов Советского Союза, и потому страна была действительно крепкой. В отличие от 1991 года, когда господа Крючков и Язов не выполнили свою присягу и фактически сдали страну дьяволу.

В Москве мы с Георгием Константиновичем долго разрабатывали каждый свою модель дальнейшей работы нашей контрразведки как внутри страны, так и за рубежом.

Хрущев нас постоянно дергал и интересовался, каковы наши дела. Мы объяснили ему все детали подробно, в которых он мало разбирался, но всегда выслушивал до конца и благодарил за работу. Я ему рассказал о поездке в Китай и об отношении руководства КНР к Советскому Союзу и лично к нему, Хрущеву. «Да, понимаю я, что подналомал дров, — проговорил тогда Хрущев, — ты сам будь поосторожней, один ездишь туда, черт их поймет, что они могут придумать и сделать с тобой». Я его успокоил, что там я являюсь желанным гостем и верным союзником. Потом я затронул вопрос об освобождении Г. К. Жукова с поста министра обороны и переходе Георгия Константиновича на свою основную работу. Хрущев долго ходил молча, а потом проговорил: «Давайте придумаем какую-нибудь авантюру с освобождением Георгия Константиновича, но с пользой дела для контрразведки». На этом мы и разошлись, пообещав Хрущеву проработать эту авантюру.

В кабинете у Георгия Константиновича мы доработали общую модель деятельности нашей контрразведки и договорились: как только будут окончательно выявлены все явки по Дальнему Востоку, мы займемся выработкой авантюры для Никиты Сергеевича.

Г. К. Жуков, немного помолчав, проговорил:

— Какая разница между Сталиным и Хрущевым! Сталин сам бы сейчас с головой ушел в нашу контрразведку и помогал бы всячески, а у Хрущева нет того, что было у Сталина.

Я успокоил Жукова, сказал ему:

— Хорошо, что не мешает. Он, то есть Хрущев, пока не понимает, что началась «Третья мировая война» — пока холодная, но Даллес и вся его псарня всячески хотят ее превратить в огнедышащую.

Г. К. Жуков поднялся и прошелся по кабинету, подошел ко мне и сказал:

— Хорошо то, что мы с тобой мыслим одинаково, я забываю спросить у тебя одно: что ты решил сделать с фигурантами явок, когда все они высветят себя, конечно, с помощью наших ребят?

Я объяснил, что по этому вопросу я как бы проявляю определенную нерешительность.

Жуков переспросил:

— А точнее?

Тогда я ответил откровенно, что таскать эту сволочь туда-сюда, по-моему, глупо, пустим их в расход: кого при попытке к бегству, кого…

— Понял, — сказал Георгий Константинович, — по-моему, ошибки не будет, и за эти отбросы общества сам Господь Бог нас простит. 3 сентября я вернулся в Казахстан. Новостей было много. Те, кто с какого-либо телефона звонил Буровому и Гарцману, уже были арестованы и допрошены. Осталась не зафиксирована одна Бухара, однако слежка была установлена за двумя подозреваемыми, хотя они ни в чем и ничем себя не проявляли.

Арестованные и допрошенные вели себя вызывающе и даже угрожали нашим сотрудникам:

— Недолго вам, псы, осталось нас терзать, скоро мы поменяемся ролями, вот тогда получите все, вместе с Белым, по заслугам, распятие для вас будет благом.

Я ознакомился со всеми протоколами допроса и дал устное распоряжение своим коллегам: поступить с наемниками согласно договоренности с Г. К. Жуковым. В тот же день я вылетел в Кзыл-Орду.

В Кзыл-Орде мы провели совещание со всеми сотрудниками СВПК, работающими по Дальнему Востоку и Средней Азии. На этом совещании впервые присутствовали И.

Ю. Юсупов и М. М. Чепурин. Я постоянно наблюдал за ним, с каким удовольствием он выслушивал выступающих ребят, которые всегда находятся на передовой линии контрразведки. На этом совещании я поздравил с очередным повышением в звании, кого это касалось из присутствующих, а также с наградами за проведенные операции по Карпатам и Средней Азии. За только что проведенную операцию наград еще не было.

Из Кзыл-Орды я вылетел в Москву. Шестого октября мы уже были в Югославии, а 7 октября нас принял сам Иосип Броз Тито. Там Георгий Константинович и критикнул Н. С. Хрущева в присутствии корреспондентов. Авантюру, о которой просил нас Н. С.

Хрущев, исполнили. 11 октября 1957 года мы уже были дома, то есть в Москве.

Хрущев нас встретил расстроенным и сказал:

— Ну, зачем мы эти игры придумываем?

Я не выдержал тогда и сказал:

— Никита Сергеевич, вы напрасно волнуетесь, сейчас в период холодной войны и откровенного бешенства масонов роль контрразведки незаменима. 27 октября 1957 года состоялся Пленум ЦК, который рассмотрел персональное дело министра обороны маршала Г. К. Жукова. Я об этом не буду писать, это дело друзья и враги Советского Союза прокручивали сотни раз. Крутят и сейчас агенты Запада, чувствующие себя сегодня весьма вольготно в России. 28 октября мы встретились с Н. С. Хрущевым, он был угрюм и задумчив.

Поздоровавшись с нами, он сказал:

— Теперь меня вообще с дерьмом смешают! Сталина опозорил, маршала Победы уволил. Меня скоро врагом народа назовут! Но, в общем, дело сделано, я вашу просьбу выполнил. Теперь устраивайте все, как надо, но меня не избегайте. Тут уж подхалимы приходят, хвалят меня за смелость, руку жмут, но я-то знаю, что они обо мне по кабинетам говорят, — расстроенно проговорил Хрущев.

Я его заверил, что в случае чего, мы его в обиду не дадим. Теперь, тем более, Г. К. Жуков будет заниматься СВПК СССР со стопроцентной отдачей своих способностей.

29 октября я вылетел в Чимкент, а Г. К. Жуков остался передавать дела в Минобороне. 29 октября я уже был в Чимкенте, и так как летели вместе с Юсуповым и Ниязбековым, то мы с Ниязбековым вышли в Чимкенте, а Юсупов полетел прямо до АлмаАты.

С С.Б. Ниязбековым мы заехали в крайком, где я попросил выделить для совхоза Мичурина два автомобиля ГАЗ-69А (пятиместный) и ГАЗ-20 «Победа». Сабир Белялович вызвал кого-то из своих сотрудников — я их знал не всех — и дал какую-то команду.

Ниязбеков спросил меня:

— А где вы сейчас обитаете?

Я ответил:

— На прежнем месте, «шоферю» в совхозе у Михаила Михайловича, для этого совхоза и прошу автомобили.

— Я Михаилу Михайловичу еще в Кзыл-Орде пообещал с вами переговорить на эту тему. Там мы проводили совещание и ехали с ним вместе на поезде в Кзыл-Орду. Мне звонил из Кзыл-Орды Юсупов и вкратце рассказал о теме совещания, — сказал Ниязбеков.

Я позавидовал ему и сказал:

— А меня не могли пригласить? Не такой уж я олух, надеюсь, пригожусь. Сразу из Тюкюльбаса мы поехали поездом, а времени у меня, как всегда, не хватает. Через неделю я заехал к Сабиру Беляловичу один, и мы договорились о его сотрудничестве с нашей контрразведкой.

Едва я вернулся в совхоз, меня опять позвал Михаил Михайлович, кто-то должен звонить из Ташкента. Посидели мы минут 15, и зазвонил телефон по межгороду. Я взял трубку и услышал голос Быстренко Виктора Васильевича. Оказалось, они с Ахромеевым прилетели в ТуркВО и обязательно им нужно встретиться со мной. «Много вопросов накопилось», — договорил уже Ахромеев, наш начальник штаба СВПК СССР.

Тогда мы с Михаилом Михайловичем договорились, что я поеду в Ташкент, встречусь с Ахромеевым и Быстренко и задержусь в техникуме для сдачи экзаменов — учеба есть учеба, ведь я должен что-то знать, а работать на «гражданке» мне придется долго, возможно до пенсии. На второй день директорский «Москвич-403» подвез меня и двух шоферов для получения двух автомобилей — ГАЗ-69 и «Победы» с какой-то базы до остановки такси Чимкент-Ташкент.

Итак, мы 2 ноября встретились в ТуркВО с Ахромеевым и Быстренко, меня ин¬ тересовали дела работы нашей контрразведки за океаном и на Западе, а также то, как обстоят дела с обезвреживанием лазутчиков, идущих через Польшу и Прикарпатье. Однако Ахромеев и Быстренко приехали с другой миссией. Они сообщили, что Василий Вершинин передал, что Аллен Даллес решил посетить Европу и особенно Швейцарию. Мы все хорошо знали то, что Швейцарию и Австрию посещают все шпионы мира для проведения общих операций против какой-то выбранной страны разведкой США. Но коль это сборище намечено Даллесом, то нам известно, против кого собирает все силы этот старый прохвост. Его визит носил чрезвычайно секретный характер, даже от правительства США, но для нашей контрразведки секретов не существовало. Приезд этот был запланирован на 20 ноября 1957 года. Времени было еще много, и я решил разделаться с техникумом и вылететь в Швейцарию вместе с В. Быстренко.

Цель была одна — убрать этого смутьяна и убийцу с дороги всего человечества на Земле. Где останавливался и в каком ресторане любил потрапезничать Аллен Даллес, нам хорошо было известно с той поры, когда он разъезжал разведчиком США по всей Европе. 21 ноября мы с Виктором Быстренко уже были в Женеве, где иногда трапезничал Даллес. Но в этот раз он здесь не появлялся, хотя англичан и французов мы видели в «зеленом ресторане» (это на улице, под деревьями). Наши люди были оповещены и шныряли не только по Швейцарии, но и Австрии. 23 ноября мы узнали, что Даллес появился в Берне, то есть там, где он чаще всего бывал и где даже во время войны содержал две явочные квартиры. Наш сотрудник немедленно нанялся в этот уютный и небольшой ресторанчик (как его ласково именуют, птичник) официантом, получив задание при этом угостить Даллеса так, чтобы его хватило не более чем на 5 часов. 27 ноября 1957 года мы зашли в этот ресторанчик со своими «птичками», которые являлись нашими сотрудницами, и стали раскованно себя вести: разговаривать и танцевать, у меня же, как назло, под маской так чесался подбородок (а все мы были в специальных масках — усы и бородка, измененный нос и тому подобное), что я был готов сорвать ее и уйти. Мы уселись в хорошее место в углу под пальмой, где официанткой была женщина средних лет, а через один ряд столов обслу живал уже наш «официант» — Степан Шульженко. Так как было уточнено, что Даллес, когда приходил на трапезу, занимал место либо где мы сидели, либо в другом углу под мощной египетской розой, высоким растением, под потолок, с алыми, яркими и крупными цветами.

Минут через 20–25 зашли Даллес, Брус, его постоянный помощник, и с ними еще 2 человека, нам не известных. Но к неожиданности для нас всех Даллес со своей свитой сел за столик в нашем ряду, против окна, откуда хорошо просматривалась булыжная улица. Неожиданность была крайне неприятная. Всегда он усаживался на два определенных столика, о которых я говорил выше, и никогда не садился в другие места.

«Наш» официант их и обслуживал, эти столики, и принес бы все, что необходимо. Но Даллес сел за другой стол, к другой официантке. А стрелять нам никак нельзя было.

Заказали они, команда Аллена Даллеса, по стакану фруктового сока, посидели 37 минут и, рассчитавшись с официанткой, ушли. Мы же остались не солоно хлебавши, теряясь в догадках. По докладу наших постовых, Даллеса и его команду поджидал автомобиль, на который они сели и скрылись за поворотом. Так наша цель не была осуществлена. Посидели мы в ресторане еще минут 20 и, рассчитавшись с официанткой, покинули ресторан. Попытка уничтожить фашиста Даллеса не увенчалась успехом, так как Даллес в этот же день улетел в США. Его нервозное состояние мы хорошо заметили, будучи почти рядом в ресторане. Этого надо было ожидать, так как его авантюры проваливались, с нашей помощью, одна за другой.

Нашей контрразведке было известно, что в послевоенные годы Австрия и Швейцария превратились в сборища шпионов Запада. Мы не могли им позволить плести против нас паутину, поэтому тоже были здесь. Разместившись в гостинице Давоса, провели маленькое совещание по ужесточению контроля над заброской западной агентуры в страны социализма. Дело доходило до абсурда, когда люди Даллеса предлагали свои услуги по шпионской деятельности против США. Однако кто был кем, мы аккуратно и тщательно распознавали. Когда попадались действительно решившие подзаработать, с такими мы быстро находили общий язык и направляли их деятельность в нужном нам направлении.

В крайнем случае, могу откровенно заявить, что перевербовка (а этим занимался и Даллес) американцев была как 40 к 1, в пользу СВПК СССР. Некоторые ЦРУшники и сейчас превосходно помогают нашей контрразведке СССР. А тогда, в трудные для нас времена, когда наши противники уже считали себя победителями в холодной войне против СССР, я говорил, что не стоит спешить с выводами, — еще не вечер.

Тогда мы поколесили по Европе месяца полтора и вернулись в Москву 14 января 1958 года. В Москве мы встретились с Г. К. Жуковым. Я ему рассказал про удачи и про неудачу с Даллесом. Я спросил Г. К Жукова об их отношениях с Хрущевым, он ответил:

— Нормальные, хотя как всегда Хрущев неуклюже провел тот Пленум о моем «увольнении». На спектакле с этим моим «увольнением», как на рентгене, выявились все мелкие душонки лицемеров и оборотней как из окружения Хрущева, так и из моего окружения. Порой диву даешься, как меняются люди, но думаю, что все эти приспособленцы недолговечны.

14. ПОИСКИ МАРТИНА БОРМАНА

Нашей контрразведке было поручено пленить и вывозить врачей-изуверов, бывших на службе третьего рейха. Тем же, кого вывезти на территорию СССР было невозможно, зачитывался приговор военного трибунала, и их расстреливали на месте.

Нас, сотрудников СВПК СССР, удивляло одно немаловажное политическое явление. Было известно, что среди высшего звена гитлеровского генералитета находились евреи, но когда попадали в наши сети гитлеровские врачи-евреи, мы терялись в догадках. Ведь гитлеровский фашизм уничтожал евреев, но почему же тогда врачи-евреи служили Гитлеру верой и правдой? Эти врачи гитлеровского фашизма — евреи по национальности, тоже были врачами-извергами, не слабее других в своей бесчеловечности, ставили всевозможные эксперименты над женщинами оккупированных территорий, в том числе и над еврейками.

Я давно убедился, что в криминальных, финансовых и политических делах не бывает национальностей. То есть только порядочные люди сохраняют человеческие ценности, находясь у вершин бизнеса или политики, сохраняют человеческие привязанности, уважение к своей нации и к другим нациям, естественно, тоже. Но порядочные люди не часто оказываются у кормила высокой власти. К общей беде, возглавляют крупнейшие финансовые корпорации часто люди, одержимые идеей стяжательства, люди, для которых не существует ни моральных ограничений, ни законодательных, потому что они — над законом, то есть все могут оплатить и купить. Они не щадят никого, не только соплеменников, даже родственников уничтожают без малейшего сочувствия. Только этим можно объяснить эксперименты названных мной выше лагерных врачей еврейской национальности. Так же, как и немецкие врачи-лагерники уничтожали с издевательствами заключенных немцев-коммунистов. Вот на этой финансово-аморальной базе и созданы воинственно¬ разрушительные системы, представляющие сегодня опасность для существования всего человечества.

Возвращаясь к поиску нашими людьми врачей-изуверов, обращаю внимание читателя, что американцы тогда не только охраняли их, этих извергов, но и прятали, перевозили их из одной страны в другую. Поэтому наши контрразведчики, не считаясь с жизнью и временем, отыскивали этих преступников. Зачитав им приговор военного трибунала, расстреливали их на месте. Как пример, приведу некоего Махима Айдмана, который покалечил на территории Белоруссии 947 девушек и женщин, на территории Молдавии и Украины — 1314 женщин. Скрывался он в Италии, в Мила¬ не, конечно, под другой фамилией. 11 января он был вывезен за Милан, ему был зачитан приговор военного трибунала за все его «героические действия». После чего его расстреляли и оставили в песчаном карьере, на счастье ворон.

Оставались неуловимыми до 1972 года только Борман и Моль, которых, как заслуженных туристов, американцы перемещали из одной страны в другую. Здесь следует объяснить, кто такой Моль, он малоизвестен, в отличие от Бормана. Этот Моль возглавлял медицинский центр, который следовал за линией фронта. В этом центре у наших военнопленных отбирали всю кровь и обескровленные трупы выбрасывали.

Военный преступник, врач-убийца Моль вывез из Германии 400 тонн консервированной крови, и американцы приняли у него эту кровь как валютный вклад.

Мы можем гордиться своей контрразведкой за все достижения — с 1942 года во время войны и после войны, когда Даллес пытался что-то сделать с СССР, ничего у него не получалось. Мы давили все его задумки в самом зародыше, начиная с Хелен Бреун и Берии. Наша, почти 125-тысячная контрразведка, пополнилась тогда за счет перебежчиков из разведслужб Запада, и особенно за счет США, на 19 тысяч человек, некоторые и сейчас плотно работают с нашей контрразведкой СВПК СССР Все авантюры Аллена Даллеса нами гасились в самом начале или разоблачались и становились достоянием гласности тех стран, против которых готовились эти авантюры. По возвращении в Москву мы все проанализировали, что успели сделать и что не успели, и — почему намеченное осталось невыполненным. 20 января я вернулся в Казахстан. 22 января провели совещание контрразведки в зале заседаний крайкома под видом совещания партхозактива с присутствием Юсупова и Ниязбекова. Совещание потребовало времени 12 часов. После совещания мне доложили, что было два перехода границы со стороны Афганистана. Ничего подозрительного у нарушителей не было, их подержали двое суток и отправили тем же путем, но в обратном направлении. Бухара ничем себя не проявляла, но в пунктах, за которыми наблюдали, было какое-то оживление, приезжали гости, — пошашлычили и разъехались. При прослушивании разговора выяснилось: ожидаются гости из Иордании. В Приамурье задержаны два человека неустановленной национальности, представляются глухонемыми. Глянув на фотографии, я понял, кто они такие и почему они онемели. Этих шпионов ждали, но не в Приамурье, а через Польшу. Я быстро созвонился с Супруновым и сказал ему: «Подъезжай ко мне и возьми с собой пару человек в командировку». 27 января 1958 г. полковник Супрунов со своими товарищами отправился в Приамурье, решили мы этих «глухонемых» привести в фильтр-пункт ТуркВО. Дорога в то время была неблизкой, поэтому я успел пошоферить в совхозе, побывать в техникуме, побыть дома, чтобы от меня не отвыкли. Настоящему семьянину, каким я по долгу службы не мог быть, трудно поверить в то, что я жил большой жизнью всей страны, а для семьи оставалось очень мало времени. Даже когда 5 февраля у меня родился сын, то старшая сестра пришла вечером и говорит: «Ты хоть знаешь, кто у тебя родился? — а я невпопад: — Что, уже родился, кто?» Она меня распекала так, что я, наконец, почувствовал, что я и в самом деле семейный человек. Мои родственники «ни сном ни духом» не знали, что шофер-то я липовый, что служу я всей семье великого Советского Союза. А служил я и служу верой и правдой. 10 февраля 1958 г. в ТуркВО мы «познакомились с глухонемыми», привезенными полковником Супруновым, через 30 минут «глухонемые» заговорили и, к моему удивлению, на чисто русском языке. И во всем признались. Дальнейшую работу с ними проводил полковник Супрунов со своими сотрудниками. 14 февраля 1958 г. я с группой товарищей, уже из Москвы, вылетел в Испанию, так как Г.К. Жукову доложили, что Борман со своей свитой под охраной ЦРУ разместился в роскошном особняке в Севилье. Каждый, даже разведчик или контрразведчик, когда смотрит кинофильм, восхищается, как ловко работают наши агенты в других странах, как будто Господь Бог нас охраняет, и может показаться, что все у нас так легко получается.

В Мадрид мы прилетели в 01.30 ночи местного времени, разумеется, нас встретили наши сотрудники СВПК, помню Василий Скобликов, Захар Прокопенко и Валентин Данилюк. До утра мы выстраивали алгоритмы, нет, не пленения и вывоза Бормана на территорию любого государства социалистического лагеря — планировалось его физическое уничтожение. Роль основную я взял на себя. Через день мы: Василий Скобликов, Валентин Данилюк (у них — знание испанского языка, испанские документы, как на испанцев, я же, Казаков Владимир Устинович, не имел ни того и ни другого, к тому же на испанца ни с какой стороны не был похож) и я выехали из Мадрида в Севилью. Через 2,5 часа установили место этого особняка, подошли втроем метров на 300 к нему, и я решил один пойти осмотреть местность с близкого расстояния, установить входы и выходы на территорию усадьбы, а если удастся, то и сам особняк.

Двухэтажный особняк был окружен апельсиновыми и лимоновыми деревьями, окутан вьющимися растениями, хмелем, виноградом и цветами и показался мне не рукотворным сооружением, а какой-то особенной частью самой матушки-природы, так и хотелось зайти в этот райский уголок сада. Но, по-видимому, я слишком размечтался и опомнился тогда, когда почувствовал, что сильная рука меня схватила за шиворот. Оглянулся и увидел здоровенного негра с перекошенной физиономией вампира. Только и успел подумать о том, что хорошо, что я без оружия, если сразу не пристрелят, то выкручусь. При втором ударе по голове я потерял сознание и очнулся только в тюремном изоляторе Севильской тюрьмы.

Болела голова, в ушах звенело, пахло нашатырем. Вглядевшись, я увидел сочувственные глаза врача-женщины. Она меня спросила по-испански:

— Как вы себя чувствуете?

Я понимал испанскую речь, но сам объясняться не мог, а потому молчал и продолжал на нее смотреть. Минут через десять она ушла, и тут же по звуку шагов я понял, что пришли «костоправы», их было двое. У одного в руках я увидел свой паспорт.

— Казаков Владимир Устинович? — Он ткнул меня кулаком в лоб, — рус?

Слышу, заговорили по-английски. Поняли, что я русский — значит советский.

Один подошел, посмотрел на мои ладони и показал руками, как крутить баранку, я ему согласно кивнул головой и проговорил, что я шофер. Принесли мне какой-то баланды и кусок хлеба, есть я не хотел, сильно тошнило, но я уже начал свою игру — жадно съел хлеб и похлебал эту похлебку они, глядя на меня, смеялись. Потом попросили подняться и пройти по тусклому и вонючему коридору. Прошли мы метров 20, они открыли дверь, и я увидел первый спектакль пыток, истязаний китайца или японца, который то орал от боли, то дребезжал, когда подключали ток. Смотрел я на эту сцену минут 45, пока бедолага не потерял сознание. Меня вывели в коридор, затем завели в такую же комнату, но оснастка была поразнообразнее. Как ни странно, мне предложили сесть на мягкое кресло, и появился испанец лет 45, владеющий русским языком. Начал этот «русскоязычный» тип издалека и был на удивление ласков. Я ответил на все вопросы: как попал сюда, почему уехал из Москвы. Он то выходил, то снова заходил и снова «расковыривал» меня, а я продолжал играть Иванушку-дурачка.

Вечером меня еще раз покормили какими-то объедками, но я сам себя не узнавал — куда девалась моя брезгливость, съел все быстрее голодной собаки. Потом отвели в другую комнату, где стоял топчан с матрацем, и этот «русскоговорящий» сказал: «Спокойной ночи, до завтра». Разумеется, мне было не до сна, но тем не менее я минут через 20 начал храпеть, слышал, как дважды открывалась и закрывалась дверь. Нервы мои были натянуты как струна, и вдруг я полетел вместе с топчаном на пол.

— Вставай, шагай в дверь. — Это был уже другой тон того же «русскоговорящего».

Только я вышел в проход, меня втолкнули в ту же комнату, но мимо мягкого кресла на какие-то пружины, к тому же рубашку, брюки и не только туфли, но и носки велели снять. Я понял, что попал на электрический стул, но тут же подкатили передо мной стол и начали зажимать самые кончики пальцев ног и рук. Лоб обмотали сеткой, захватив уши, протянули пружину через шею.

— Как вы себя чувствуете? — спросил меня изувер, я не ответил и не посмотрел в его сторону.

— Почему вы пришли к этой усадьбе, что вы хотели увидеть?

— Видел, что живут богатые, значит, я могу устроиться на работу, а если буду работать, то буду жить.

— Врешь, свинья! Ты не работать пришел, ты шпион и получишь по заслугам.

Что он сделал, я не знаю, но меня скрутило в узел, а ногти рук и ног загорелись огнем, но я сдержал даже стон.

Появился еще один «говорун по-русски». Он не выговаривал «р», но проорал во всю дурь:

— Ты будешь говорить, свинья?

Я молчал. Почувствовал, как меня начало скручивать в узел и крутить пальцы рук.

Потом моментально меня отпустило. Я увидел все свои изуродованные пальцы. Из-под ногтя большого пальца левой ноги бежала кровь. В одно мгновение меня опять скрутило в узел и зажало ногти рук и ног так, что кончик пальца правой руки хрупнул, как стекло, и брызнула кровь. Я продолжал молчать.

Потом один другому сказал:

— Видать, этого идиота не за того приняли, вряд ли этот болван представляет для нас какой-то интерес.

Подходит снова ко мне:

— Ты будешь говорить или нет?

Я прохрипел:

— Что мог, я сказал, вы звери, а не люди!

Они оба ушли, потом вернулся первый. Включает сзади меня какой-то жужжа¬ щий станок и снова включает ток, с периодичностью 3–4 минуты. Я все равно молчал. Сколько этот изверг тренировался, не знаю, я потерял сознание. Очнулся я в более порядочном кабинете, запах нашатыря. Лежал я на койке, накрытый байковым одеялом. Рубашка, брюки, пиджачок, носки и туфли были около стула. Болела голова, звенело в ушах, все тело кололо иголками, ныли пальцы на руках и ногах.

Минут через 20–25 зашел один из изуверов и спросил:

— Ты впервые в Испании?

— Да, я думал, тут страна…

— Страна, но не для всех, — ответил он. — Сможешь встать на ноги?

Я попробовал, но рухнул на пол и потерял сознание.

Очнулся на лугу, метрах в 200 от того особняка, одетым и обутым, но без часов и денег. В кармане почувствовал паспорт и сигареты со спичками. Закурил, посидел и опять прилег, — пока не мог подняться. Пролежал почти до утра, с трудом поднялся и поплелся в ту сторону, откуда пришел сюда. Думал, что увижу тот автомобиль, на котором мы приехали.

Бродил весь день по предместью Севильи, и вдруг старичок по чистке обуви назвал пароль, я ответил.

— Здравия желаю, полковник Ладыгин Александр Анатольевич. — Он сунул мне клочок бумаги и добавил: — От меня уходите, там, за складами, ознакомьтесь, но постарайтесь еще побродить и заходите потом по адресу. Вас там ждут, слежка за вами прекращена. Понимаю, как вам тяжело идти, но вы постарайтесь пройти, потом полежите, посидите и потихоньку зайдите по адресу (это частное строение), в случае если нагрянут, мы их оттуда никого не выпустим.

К горлу подкатился комок, я едва отошел от «старичка» и меня начало рвать, наверное, вырвало все, чем меня потчевали изуверы. Когда я освободился частично от тошноты и рвоты, отошел от этого места метров на шесть или семь, закружилась голова, я почувствовал, что падаю и ничего не вижу. Очнулся я в том доме, куда меня посылал «старичок». Здесь были все свои, «Старичком» оказался полковник Осипов Георгий Николаевич (Ладыгин и Осипов — его оперативные фамилии), прекрасный врач-профессионал. Он живо обработал мои почерневшие ногти на руках и ногах, забинтовал откушенный кончик пальца. Я наглотался каких-то таблеток, и мне через час стало намного легче. Тут я услышал, что Бормана увезли через полчаса после моего задержания. Георгий Николаевич спросил меня, смогу ли я ехать на машине, я ответил, что смогу, так как сам понимал, что фашисты Франко небось уже снова меня ищут. Мы сели втроем в один автомобиль, а в два других автомобиля — по 4 человека и поехали. Не доезжая до Мадрида километров 25, мы свернули вправо и въехали в Мадрид совершенно с другой стороны. Заехали во двор двухэтажного дома.

Мы здесь отдохнули, я помылся, примерил на свою физиономию маску, на руках мне обработали ногти, чтобы не видно было черноты. Сфотографировался я и через 2 часа с паспортом Надеждина Серафима Илларионовича выехал с ребятами в аэропорт. При посадке в самолет ТУ-104 Аэрофлота увидел одного из русскоговорящих псов, у которого на подбородке торчала большая черная родинка (об этом типе с родинкой я расскажу позже), но я благополучно прошел в салон самолета вместе с Андреем Федосеевым и Сергеем Порхоменко. Минуты тянулись до бесконечности, но, наконец, взревели турбины самолета, и с дрожью всего корпуса самолета мы потихоньку тронулись. Так вот закончилась моя пятидневная командировка в Мадрид, которая показалась мне целой вечностью. За эти 5 дней я вроде бы побывал в преисподней. 20 февраля 1958 г. мы уже были в Москве, но я поклялся, что Бормана я все равно найду и от пули моей, только моей, подохнет этот боров-кровопийца.

Г.К. Жукова в Москве не оказалось. Я побывал на Госпитальной, там меня посмотрели и предложили поваляться дней десяток в госпитале, но я отказался. 26 февраля я выехал из Москвы поездом Москва — Алма-Ата. За четверо суток на моих пальцах на руках, хоть они были слабы, особенно мизинцы, чернота почти спала, остался только забинтованный палец. 2 марта я зашел к Михаилу Михайловичу — директору совхоза, вкратце рассказал о своей командировке и электрошоке. 3 марта я поехал в техникум, где пробыл на сессии 14 дней. Времени прошло достаточно много, я пытался забыть и про Испанию, и про Севилью, да и боли в позвоночнике стали беспокоить меньше. Больше всего этот кошмар мне напоминали кривые мои мизинцы и чуть укороченный один палец на правой руке. Но когда я вставал и начинал ходить, сильно давали знать о себе боли в пальцах ног и особенно большой палец на левой ноге. Когда же я приехал домой, то попытался скрыть, что случилось с пальцем на руке и ноге, говорил разное, что приходило на ум. Но день за днем я приходил в себя, шла внутренняя борьба — все забыть и баста! Разумеется, работать шофером я не мог, а потому числился в отпуске. 22 марта позвонил из ТуркВО Виктор Васильевич Быстренко и сказал, что 24 марта прилетает Г.К. Жуков. Он просит встретить его в Ташкенте, что-то хочет обсудить. Я сказал, что встречу его в аэропорту. В этот же день я предложил Михаилу Михайловичу, если у него есть желание, вместе со мной встретить Г.К. Жукова в аэропорту Ташкента. Он с удовольствием согласился.

В 13.20 по ташкентскому времени мы встретили маршалов Г.К. Жукова и А.А.

Гречко и генерала В.Ф. Толубко. Я их познакомил с М. М. Чепуриным и сказал:

— Это старый фронтовой костоправ. Он мне очень хорошо помогает, я за ним, как у Христа за пазухой.

Жуков же, здороваясь со мной, взял мою руку, как хрустальную вазу. Я ему сказал:

— Все зажило как на собаке, вот только мизинцы хоть обрезай по самые крючки.

Потом все вместе поехали в Луначарское, в Дом отдыха ЦК Узбекистана. Там я подробно рассказал всем присутствующим, что произошло со мной.

Г. К. Жуков даже очень расстроился, что я из-за этого Бормана перенес такие муки и сказал:

— На черта он тебе нужен, скоро сам подохнет, как собака. Ты, тезка, проявил мальчишество, к тому же непростительное. Риск риску рознь!

Но я повторил:

— Борман сдохнет, но от моей пули, и дополнил: — С Борманом разъезжает Моль, это тот, который забирал всю, без остатка, кровь первой группы у наших военнопленных, так что мне еще предстоит все повторить, где это будет, пока не знаю. Но будет.

Мы проводили Михаила Михайловича, Владимира Федоровича Толубко, и когда остались втроем, Георгий Константинович сказал:

— В Китае мое «отстранение» восприняли очень болезненно, вот мы хотели посоветоваться, как нам быть в таком случае. Ведь пропуск подписан лично Мао Цзе Дуном только для тебя, а мы хотели тоже переговорить с Чжоу Энь Лаем и Мао Цзе Дуном.

Я ответил:

— Давайте сегодня же свяжемся с КНР и завтра вылетим туда. Я понимаю и Хрущева, ведь он сам не уверен был, нужна ли эта наша авантюра, но все сейчас позади.

Что друзья расстроились, это тоже понятно. Вот вчерашний перехват Даллеса и Эйзенхауэра, не отстают от них Голда Меир и истинный экстремист Шамир. Но что теперь, будем паниковать или работать? Хрущева за ваше отстранение больше всех просил я, так как на СВПК СССР в период разгара холодной войны свалилась вся нагрузка и ответственность, если хотите, перед всем мировым сообществом. Воин¬ ственно-разрушительный иудаизм США (еще раз подчеркиваю для читателя, что к советским и российским людям еврейской национальности эта агрессивная система, называемая мной воинственно-разрушительным иудаизмом США, не имеет никакого отношения, за исключением того, что их тоже она собирается уничтожить) при наглости и безумии лидеров этой системы, они сами не понимают, что разжигают военный психоз. И до такой степени, что создают прямую угрозу большой войны. Но за что погибнет народ США? Поэтому я прошу вас, товарищи, не будем откладывать.

Сегодня же, 26 марта (1958 года) летим в Китай. Я считаю, мы доподлинно объясним руководству КНР, что все обстоит не так, как визжат масоны из США. В Китае нас поймут, я уверен в этом. 26 марта 1958 года, в 16.00 по пекинскому времени, мы приземлились в аэропорту Пекина. Даже не ожидал, что с таким почетом нас встретят в Пекине. Нас приняли вместе: Мао Цзе Дун и Чжоу Энь Лай. Они просто не ожидали, что Жуков, Гречко и я прилетим на одном самолете и представим отчет, без уверток, откровенно, и будем дружно отстаивать правоту Хрущева. Здесь же мы представили все перехваты ЦРУ и МИ-6, где рекомендуется использовать любой повод для провоцирования войны между СССР и КНР, подключить все их опытнейшие кадры для этой цели. Были и другие выводы, наставления ястребов США. Но китайские руководители поверили нам, а не бесноватому Даллесу и Трумэну. Мы пробыли в КНР двое суток и вернулись не в Ташкент, а в Москву. Встретились с Хрущевым, передали ему нашу беседу с руководителями КНР и еще раз подтвердили, что: «Уступив нашей просьбе, по освобождению Г. К. Жукова от должности министра обороны, вы сделали очень верно, даже с опозданием!»

— Вы еще многого не знаете, Никита Сергеевич, ведь тезка, — Жуков показал на меня, — охотился на Бормана и сам на электростул попал. Я просто диву даюсь, как ему удалось оттуда вырваться.

— На черта тебе, сынок, этот Борман сдался? Столько из-за него натерпелся, — проговорил Н. С. Хрущев. — А где он сейчас, этот вор Борман?

— А его охраняет сам Даллес, со своей цепной псарней, — сказал Георгий Кон¬ стантинович, — его не просто достать.

Поговорили мы много о чем, однако время закончилось. Мы пожали руку Никите Сергеевичу и разъехались по своим местам.

Уже 10 июля 1958 года я был дома.

15. АЛЛЕН ДАЛЛЕС И АДОЛЬФ ГИТЛЕР

19 августа меня пригласил Михаил Михайлович к себе и сказал: «Звонил из Ташкента Вахид Аблязев и просил разыскать тебя. Ты очень нужен в Ташкенте по линии Бухары». Я его спросил, что произошло, но Аблязев сказал: «Вы ему скажите то, что ожила Бухара и он очень нужен». Я вернулся домой, собрался и сказал: «Уезжаю на сессию в Ташкент». Попрощался с семьей и срочно выехал в Ташкент; там у нас уже был создан небольшой штаб при ТуркВО, куда я приехал 21 августа.

А оказалось следующее: 18 августа засекли трех человек в Бухаре из Иордании, как говорили, иорданцы. Этого же дня задержали в Нибет-Даге двух людей, тоже иорданцев и почти в Янги-Юле 4 человек с такими же бумагами, опять иорданцы.

Когда я зашел в наше расположение, то Кадыров Ирисмат сразу же мне говорит:

«Эти иорданцы притащили «Катехизис еврея, живущего в СССР», по 2 сумки, через плечо.

Мне этот документ, подготовленный службой Аллена Лаллеса. показался очень важным. Привожу его текст полностью (с моими комментариями).

«Евреи! Любите друг друга, помогайте друг другу. Помогайте друг другу, даже если ненавидите друг друга!

Наша сила — в единстве, в нем залог наших успехов, наше спасение и процветание. Многие народы погибли в Рассеянии, потому что у них не было четкой программы действия и чувства локтя. Мы же благодаря чувству коллективизма прошли через века, и народы, сохранились, приумножились и окрепли.

Единство — это цель, оно же и средство к достижению цели. Вот в чем смысл, вот к чему нужно стремиться. Все остальное — производное, оно придет само собой.

Помогайте друг другу, не бойтесь прослыть националистами, не бойтесь протекционизма — это наш главный инструмент. Наш национализм интернационален и поэтому вечен. В него открыты двери евреям всех национальностей, всех вероисповеданий, всех партий. Истинный интернационализм только тот, что кровными узами связан с еврейством, все остальное — провокация и обман. Шире привлекайте людей, близких по крови, только они обеспечат вам желательную атмосферу.

Формируйте свои национальные кадры. Кадры — это святая святых. Кадры решают все. Кадры сегодня — это наше завтра. Каждая лаборатория, каждая кафедра, каждый институт должны стать кузницей наших национальных кадров.

Готовьте еврейскую молодежь принять эстафету поколений. Пусть каждое поколение не евреев сталкивается с нашей глубоко эшелонированной обороной. Каждый раз, когда со сцены уходит старшее поколение, на его смену должна встать еще более мощная когорта заблаговременно подготовленных и окрепших молодых евреев, для этого необходимо как можно раньше выдвигать на руководящие должности наших молодых людей, доказывая их зрелость и гениальность. Пусть пока это не так, они дозреют на должности. Кто у власти, тот прав. Мы должны передать нашим детям больше, чем мы приняли от отцов, а те, сохранив и приумножив принятое, передадут его в свою очередь потомкам. В преемственности поколений — наша сила, наша стабильность, наше бессмертие. (Здесь американо-израильские идеологи используют национальное сознание людей, во многом ущемленное и уязвленное после гитлеровского геноцида всех народов, но и евреев, прежде всего. Главная задача этой идеологии — создавать напряженность, конфликты, военные пожары. И одна из движущих сил этого — ущемленное национальное сознание, в данном случае, евреев. Потом, спустя годы, это будут, например кавказцы, чеченцы).

Мир жесток, в нем нет места филантропии. Каждый народ — кузнец своего счастья. Не наше дело заботиться о русских национальных кадрах. Если они не думают о себе, почему мы должны думать о них? Не берите пример с русских и арабов, которые живут созерцательно, надеясь на авось. Не ждите милости от природы — взять их наша задача. (Пропаганды жестокости — основа любой агрессивной идеологии. С этого начинал Гитлер.) Создавайте свои коллективы и этими коллективами выталкивайте не евреев. По¬ мните: все высокооплачиваемые, влиятельные, прибыльные должности — все это наш национальный доход. Помните, что каждый не еврей, доросший до нашего уровня, может занять место, которое могло бы принадлежать каждому из наших. Мы создаем коллективы для того, чтобы гои не мешали нам жить по-своему. Пусть гои пытаются создавать свои коллективы, вряд ли им это удастся, они перессорятся раньше, чем успеют сделать что-либо, а мы поможем им в этом.

Русские не способны глубоко мыслить, анализировать и делать глубокие обобщения. Они подобны свиньям, которые живут, уткнувшись рылом в землю, не подозревая, что есть небо. (Служба Даллеса ловко использовала метод унижения другого народа, чтобы читая строки этого, так называемого катехизиса, люди не просто возмущались, а шли на конфликт, на погромы, на уничтожение тех, кто их оскорбил.) Они воспринимают все явления слишком поверхностно, слишком конкретно, они не видят факты в их последовательности, в их связях, они не способны думать, обобщать и абстрагироваться.

Для них каждый случай — только случай, как бы часто он не встречался.

Наша идеология, в принципе, противоположна идеологии гоев. Они говорят: «Лучше меньше, да лучше». Мы говорим: «Лучше больше, да лучше». Они говорят: «Лучше быть бедным, но здоровым, чем богатым и больным». Мы говорим: «Лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным». Они говорят: «Отдавать также приятно, как и получать», мы говорим: «Отдавать, может быть, приятно, но получать еще и полезно». Они говорят: «Сделай по закону — это твой долг». Мы говорим: «Сделай вопреки закону, и я тебя отблагодарю». Они говорят: «Победить или умереть». Наш девиз: «Победа ради жизни, но жизнь ради победы». (К чему победа, если нет жизни? Горечь поражения нужно переждать — все придет к тому, кто умеет ждать.) Все, что знают и умеют они, умеем и знаем мы. То, что знаем и чувствуем мы, им знать и чувствовать не надо. Все, что они имеют, — это их предел. Все, что имеем мы, — это наше средство к достижению большего. Все, что они имеют сегодня, — это наше в их временном пользовании. Взять у них то, что нам завещано Богом, — это наша задача.

Русские упрямы, но они не обладают достаточным упорством в достижении цели.

Они ленивы, поэтому всегда спешат. Все проблемы они пытаются решать разом. Они жертвуют малым ради большой решающей задачи победы. Но такая победа либо не при¬ ходит вовсе, либо, побеждая, они оказываются у разбитого корыта. Мы исповедуем так¬ тику малых побед, хотя и не против больших. Малая победа — тоже победа.

Русские не умеют руководить, а также подчиняться. Они генетически саботажники. Русские завистливые, они ненавидят своих собратьев, когда те выдвигаются из серой массы. Предоставьте им возможность разорвать этих выдвиженцев — они с удовольствием разорвут. Будьте всегда арбитрами, становитесь в позу миротворцев, защищайте «несчастных», против которых ополчается толпа, но лишь настолько, чтобы прослыть добрым и объективным. Немного выдержки, и вы займете место того, кого только что растерзали. Когда двое русских дерутся, выигрывает еврей. Натравливайте русских друг на друга, возбуждайте и подогревайте в них зависть друг к другу. Делайте всегда это под прикрытием доброжелательности, незаметно и тонко.

Пусть они дерутся между собой, вы же становитесь всегда арбитром.

Русские не умеют жить и не умеют ставить перед собой задачи. Мы ставим перед ними эфемерные задачи, а они пытаются их решать. Русские не умеют просить, считая это унижением, а сами и без того унижены и бедны. Мы говорим: «Всякое унижение — благо, если оно дает выгоду». Ради достижения цели можно унизиться, унижаться можно тоже с достоинством. Нет аморальных вещей, если они способствуют утверждению и процветанию нашего народа. Цель освещает средства.(Это не ново. Именно так любая идеология зла оправдывает свои преступления. Подобные утверждения Гитлер многократно произносил с трибун.) Русские глупы и грубы. Свою глупость и грубость они именуют честностью, по¬ рядочностью и принципами. Неумение приспосабливаться и менять свое поведение в зависимости от ситуации, отсутствие гибкости ума они называют «быть самим собой», «принципиальностью». Гои глупы и грубы настолько, что не умеют даже лгать.

Свою примитивность и глупость они опять же называют честностью и порядочностью, хотя по природе своей они лживы и бесчестны. Свойственную им примитивность они в древние времена называли варварством, в средние века — рыцарством, а позднее джентльменством. Из-за пустых принципов они кончали жизнь самоубийством. Пусть они продолжают делать это.

Они ограничены в своих возможностях и поэтому ставят пределы всему. Мы же говорим: «Возможности человека беспредельны, так как он ведет себя соответственно обстоятельствам!»

Постоянно помните о пределах, которые ставят себе гои, их мышление заскорузло в этих пределах. Они не способны выйти из них. В этом их несчастье, в этом наше Преимущество. Говорите и поступайте так, как этого не допускает их мораль, как этого не допускают их понятия. Делайте то, что кажется им невозможным, невероятным. Они не поверят в то, что вы способны на слова и поступки, на которые они не способны.

Говорите и поступайте уверенно, напористо и агрессивно, обескураживающе и ошеломляюще. Больше шума и словесной мишуры, больше непонятного и наукообразного. Создавайте теории, гипотезы, направления, школы, методы реальные и нереальные, чем экстравагантнее, тем лучше! Пусть не смущает вас, что они никому не нужны, пусть не смущает вас, что о них завтра забудут. Придет новый день. Придут новые идеи. В этом выражается могущество нашего духа, в этом наше самоутверждение, в этом наше превосходство. Пусть гои оплачивают наши векселя. Пусть ломают голову в поисках рациональных зерен в наших идеях, пусть ищут и находят в них то, чего там нет. Завтра мы дадим новую пищу их примитивным мозгам.

Не важно, что говорите вы, важно, как вы говорите. Ваша самоуверенность будет воспринята как убежденность, амбиция — как возвышенность ума, манера поучать и поправлять — как превосходство. Крутите им мозги, взвинчивайте нервы. Подавляйте волю тех, кто вам возражает. Компрометируйте выскочек и крикунов, натравливайте самолюбие толпы на скептиков. В беседах и диспутах используйте риторические приемы, которые находятся на грани приличия.

Спрашивайте фамилию, место работы, должность сомневающегося и возражающего. Это, как правило, шокирует и запугивает их, и они ретируются. Требуйте ответов, а получив их, твердите, не анализируя по существу: «Это не так, это совсем не так!»

Если какой-нибудь умник попытается разоблачить вас, остальные не станут его слушать и осудят, потому что, разоблачая вас, он уличил их в глупости, а этого толпа не прощает.

Если русский попытается проявить себя, привлечь к себе внимание, создайте в этот момент больше шумовых эффектов, шаркайте ногами, вставайте и ходите, скрипите стульями, смейтесь, разговаривайте, мурлычьте что-нибудь под нос, кашляйте и сморкайтесь, перебивайте выступлениями, разговорами, шутками и т. п. Создавайте русским массу мелких, раздражающих неудобств, которые ими осознаются не сразу.

Кладите свои предметы на их вещи, наступайте им на ноги, дышите им в лицо, разговаривайте вызывающе громко. Пусть они постоянно ощущают ваш локоть своим боком. Русские этого долго выдержать не могут. Избегая скандалов, они уходят, освобождая вам место. Особым шиком они считают хлопнуть дверью и уйти. Предоставьте им эту возможность. Вежливая наглость — вот ваш девиз.

Обвиняйте в антисемитизме тех, кто пытается разоблачать вас. Клейте им ярлык антисемитов, и вы увидите, с каким удовольствием остальные гои подхватят эту версию. Вообще-то все русские антисемиты, но, как только вы приклеите этот ярлык од¬ ному- он становится беззащитным, ибо все остальные кидают его нам в жертву и уничтожают своими руками. А мы поставим клеймо на следующую жертву. (Воинственно-разрушительная система, о которой я писал выше, в этом документе умело использует «психологию толпы», давно описанную учеными. Она, эта психология, не имеет национальных привязок, но аналитики Даллеса ловко привязывают ее именно к русским, еще раз унизить великую нацию, как бы от имени евреев, рассчитывая, разумеется, на адекватную реакцию.) Играйте на сердоболии русских. Изображайте из себя бедных и несчастных, вызывайте к себе жалость и симпатию, распускайте слухи о народе — вечном страдальце, о гонениях в прошлом и дискриминации в настоящем. Тактика «бедного еврея» проверена тысячелетиями! Пусть русские имеют меньше нас, все равно они помогут иметь нам больше. Русские любят быть благодетелями и покровителями, каждый нищий стремится быть благодетелем, ибо это его возвышает. Великодушия у них тем больше, чем меньше возможность его реализовать. Возьмите от них то, что они могут дать: с паршивой овцы — хоть клок шерсти!

Преломляйте все явления через призму наших интересов, каждое явление рассматривается обязательно с точки зрения вреда или пользы, которую оно несет евреям.

Информируйте друг друга обо всем, что можете представить нам — вред или пользу.

Информация — это святая святых! Деньги, кадры и информация — три кита, на которых зиждется наше благополучие.

Священная обязанность, долг каждого поставить в известность другого еврея о том, что намереваются делать гои. Сегодня ты помог мне, завтра я помогу тебе — в этом наша сила.

Бог нам завещал владеть миром — мы им владеем. Наша задача — удержать мир в наших руках. Держите в своих руках средства пропаганды и информации: печать, радио, телевидение, кино. Нужно и далее проникать в аппарат партийного и государственно¬ го управления. Вокруг любого вопроса формируйте общественное мнение с учетом наших национальных интересов. Из любого пустяка можно сделать проблему, а из проблемы — пустяк. Ни один общественный процесс нельзя пускать на самотек. Если он не принесет нам пользу, спускайте его на тормозах или направьте его против наших врагов — гоев. Любое начинание должны возглавлять мы, чтобы вести его в нужном направлении.

Будьте во всем лидерами, стремитесь быть всегда первыми! Воспитывайте в себе руководящий характер ежечасно, ежеминутно, даже на мелочах повседневной жизни. Не уступайте ни в чем, старайтесь не уступать даже в мелочах: будь то место в общественном транспорте или очередь в магазине.

В любом коллективе берите власть в свои руки и управляйте им в наших интересах. Административную и творческую часть производственного процесса должны выполнять мы. Пусть гои обеспечивают черновую, материально-техническую базу нашего творчества. Пусть они следят за чистотой рабочих помещений и охраняют плоды наших трудов. Пусть они будут не выше вахтера или уборщицы.

К творчеству в виде исключения можно допустить гоев нерусского происхождения. Не допускайте к этому русских! Это всегда будет нам укором. И не бойтесь прослыть националистами: иллюзию интернационализма нам обеспечит наличие лиц смешанной национальности. С примесью еврейской крови или, на худой конец, представителей нацменьшинств. Если у вас есть вакансия, берите только еврея.

Если не можете сделать это, ликвидируйте должность. Если не можете сделать ни того ни другого — берите азиата. Если нет такого, берите поляка, украинца или, на худой конец, белоруса — у них свои счеты с русскими. После небольшой обработки они станут вашими союзниками. Все они антисемиты только у себя на родине. В России им выгоднее быть интернационалистами. Таким путем они обеспечат себе необходимую сферу существования. Используйте этот путь.

Не разрушайте открыто памятников русской старины, но и не восстанавливайте их. Пройдут годы, и они сами разрушатся. А хулиганы и «любители старины» их растащат по кирпичикам. Делайте вид, что не замечаете этого, будучи заняты решением больших народно-хозяйственных задач. Народ без истории, как ребенок без родителей, и из него можно вылепить все, что необходимо, вложить в него свое миропонимание, свой образ мыслей.

Таким способом могут быть обезличены целые народы; сначала они лишаются истории и традиций, а затем мы формируем их по своему образу и подобию.

Держите под неустанным контролем каждый шаг влиятельных и перспективных русских. Не давайте им уединяться и объединяться. Не допускайте между ними никаких коротких и прямых связей, их контакты должны быть с нами и через нас. Это информация, это влияние. Не позволяйте обсуждать никакие вопросы без нас. Там, где двое русских, должен быть хотя бы один еврей. Будьте вездесущи.

Если не удастся блокировать и «засушить» молодых и перспективных русских, делайте их управляемыми. Привлекайте их в свои компании, создавайте вокруг них плотное кольцо еврейского окружения, лишайте их контактов и знакомств помимо вас. Вынуждайте их жениться на еврейских женщинах. И только после этого открывай¬ те им «зеленую улицу». Не бойтесь их, их дети все равно будут нашими. Чей бы бычок не скакал, теленочек будет наш.

Помогая русским, вы вносите общий вклад в дело нашей еврейской общины. Отныне их зарплата — наш национальный доход. Ради своих детей они потеряют свои «гражданские права», чувства и ум. Во всяком случае, не смогут быть антисемитами. Сожительство с еврейской женщиной — это один из способов вовлечения талантливых русских в сферу влияния и наших интересов.

Берите себе в жены красивых и здоровых русских женщин, пусть они принесут нам здоровое потомство, пусть они улучшат нашу породу. Итак, каждому перспективному русскому — еврейскую подружку или друга. Если каждый русский вытащит за собой хотя бы одного еврея, мы все будем устроены.

Давайте им взятки, дарите подарки, поите коньяком и водкой, а лучше казенным спиртом. За побрякушку и зелье они продадут все и свою Россию тоже.

И последний совет. Будьте бдительны, испанская инквизиция и немецкий фашизм не должны повториться. Гасите в зародыше любые попытки противопоставить нас обществу, уничтожайте антиеврейские тенденции в самом начале, в каком бы виде они ни возникали. Фашизм подспудно зреет во всех народах. На наше счастье, разные народы приходят к нему в разное время и под разными названиями.

Скупайте, похищайте и уничтожайте, не допускайте к переизданию произведения, раскрывающие нашу тактику и стратегию, представляющую евреев в дурном свете. Народы гоев не должны помнить и знать фактические причины еврейских погромов и гонений, по этим вопросам они должны знать только нашу трактовку.

Особое внимание уделяйте непокорным, упрямым, которые не хотят склонить головы перед нашим превосходством, не хотят работать на нас и противодействуют нашей практике и политике. Из таких людей рано или поздно формируются антисемиты. Не позволяйте вырасти из маленьких антисемитов большим погромщикам! Пусть они в зародыше зачахнут с их упрямой идеей национального достоинства. Разоблачайте их, компрометируйте их под любым предлогом, по любому поводу, ополчайтесь против них всеми имеющимися средствами. Пока они одиноки, им не устоять против нашего натиска. Пусть они тысячу раз правы в своих мелочах — все равно они вино¬ ваты, мешая нам.

Распространяйте против этих упрямцев компрометирующие слухи, создавайте им со¬ мнительную репутацию. В конце концов их начнут опасаться те же, кто их поддерживает, кто их хорошо знает, кто имеет о них прекрасное мнение. Лишайте их связей и кон¬ тактов, лишайте их возможности эффективно работать. Ставьте под сомнение целесообразность выполнения ими работы и занимаемых должностей. Изолируйте их, натравливайте против них толпу, лишайте их влиятельных позиций в обществе. Провоцируйте их на конфликты. Унижайте их, игнорируйте их, обижайте несправедливостью поощрений и наказаний, а когда они протестуют, обвиняйте их в неповиновении, в нарушении субординации, неуживчивости и склочности.

Взывайте к общественности и администрации, тащите их в партком, милицию, если можно — в суд.

Если вы старше, обвиняйте в нарушении принципов почтения к старшим, если ровня по возрасту — обвиняйте в нарушении принципов братства и обязательно интернационализма. Эффективность этих приемов проверена многими поколениями, так поступают все так называемые «эксплуататоры», побуждаемые необходимостью держать народы в повиновении. Главное — обвинить, пусть они оправдываются. Тот, кто оправдывается, уже наполовину виноват. Если представляется возможность, подводи¬ те их поведение под политическую платформу, пишите на них доносы и анонимки, обвиняйте их в антиобщественном поведении и экономическом саботаже. Провоцируйте их на выступления против государственной власти, а затем уничтожайте с помощью государственной власти.

Право на привилегии и спокойную жизнь получает лишь тот, кто покорно следит за нами и вместе с нами. Тот, кто хочет идти своими независимыми путями, — потенциально опасен и должен быть лишен всяческой поддержки и средств к существованию.

Либо наш порядок, либо полная дезорганизация. Там, где обходятся без нас, дол¬ жен быть хаос! Делайте так, чтобы беспорядок продолжался до тех пор, пока измученные гои, отчаявшись, не попросят вас взять власть в свои руки и обеспечить им спокойную жизнь.

Гои должны работать под нашим руководством и приносить нам пользу. Тот, кто не приносит нам пользу, должен быть изгнан. Вне наших интересов нет общественной пользы! Кто не с нами, тот против нас! Око за око! Зуб за зуб! Так учил Моисей, так жили наши предки. Так будем жить мы. Месть — священное чувство, оно воспитывает характер, утверждает человека. Исторгните из себя чувство покорности и смирения по отношению к нашим обидчикам. Лозунги христианского милосердия, смирения, униженности и самоотречения оставьте глупым гоям, они достойны именно этого.

Среди гоев проповедуйте, насаждайте христианские «добродетели», сами же оставайтесь непримиримыми в душе и твердыми. Будьте непримиримыми к врагам нашим!

Если вы им простите малую обиду сегодня, завтра они нанесут вам большую. Не привыкайте к обидам сами и отбивайте у других охоту чинить ее вам.

Пусть гои уговаривают друг друга к осторожности, умеренности и гибкости по отношению к вам. Пусть они осторожно сдерживают наш натиск. Мы должны действовать решительно и быстро, ставя их всегда перед свершившимся фактом. Пусть они после этого ведут долгие, бесплодные дискуссии, — против наших методов у них нет оружия. Пусть они волевым решением сделают одно дело, пока додумаются, договорятся и сделают это, мы свершим десять более важных дел. Пусть их сопротивление будет нам необходимым стимулом, но не тормозом. Их противодействие нам необходимо для поддержания боевого духа и готовности, но не более.

Никогда не ослабляйте натиск. Чем жестче сопротивление гоев, тем значительнее наши издержки, тем выше должен быть наш доход и наши накопления. Наша сегодняшняя прибыль должна окупать возможные утраты в будущих погромах, которые время от времени происходят в каждой стране. Пусть гои сегодня платят за то, что где-то возьмут часть своего обратно. Мы всегда должны быть готовы уйти от гнева и ненависти гоев. Уйти туда, где нас примут в расчете оживить экономику нашими капиталами. Периодическая смена стран в поисках благоприятных условий существования является частью нашей стратегии. В этом заключается символ «Вечного жида» — Агасфера — неиссякаемого оптимиста и вечного странника.

Но уйти мы должны, если надо будет, не бедными и больными, а здоровыми и богатыми. Деньги — это наши ноги.

Мы смещаем свой центр тяжести туда, куда предварительно переведены наши деньги, наш капитал.

Окрепнув материально в странах рассеяния, собрав с них свою дань, время от времени мы собираемся на земле своих предков для того, чтобы укрепить наш дух, наши силы, наши символы, нашу веру в единство.

Мы собираемся для того, чтобы вновь разойтись. И так во все века». (Издано в Тель-Авиве в 1958 году).

Более полувека прошло с тех пор, как я прочитал этот документ. Но до сих пор не могу спокойно его вспоминать. Коварный, наполненный скрытым смертельным ядом, прежде всего для самих евреев, как бы от имени которых и для которых и был создан этот катехизис. Специалисты из ЦРУ и других заинтересованных захватнических структур ничего нового здесь не открыли. В большинстве использованы почти целые фрагменты из германского плана «Ост», где фашистские идеологи оскорбительно и лживо характеризуют русских, чтобы прибавить духу солдатам рейха при нападении на великую страну и великую нацию, и что¬ бы хоть как-то, даже для самих себя, мотивировать свое сомнительное превосходство. Широко использованы постулаты из трудов Геббельса по влиянию на массы: «чем чудовищнее ложь, тем она легче воспринимается массами». И многое другое, уже задолго до А.Даллеса придуманное другими злодеями. Главное — создать неутихающий межнациональный конфликт между русскими и евреями, в который постепенно будут втянуты и остальные народы, чтобы не было мира и покоя внутри СССР, а теперь и внутри России. Ибо национальные конфликты легко разжигаются и трудно и долго гасятся. Идеи расчленения и уничтожения народов, заложенные Гитлером, использовал Даллес и насаждал эти идеи под разными соусами, но многократно и всюду. А израильским политикам очень выгод¬ но было издать у себя этот «катехизис», потому что особенно тогда надо было пополнять крохотное население вновь созданной страны. И лучше всего, чтобы готовые специалисты, ученые, врачи и другие приезжали из СССР, чем десятилетиями обучать своих, коренных жителей, малограмотных евреев из Палестины.

Самое страшное в этом документе то, что и сегодня постулаты и позиции из это¬ го «катехизиса» продолжают отравлять атмосферу и в России, и в других странах.

Потому что идейные «дети» и «внуки» Аллена Даллеса сегодня не менее активно, чем в прошлом веке, ведут свою воинственно-разрушительную работу. И нормальные, миролюбивые люди должны помнить об этом всегда. Нельзя допустить, чтобы снова загорелся огонь большой войны. А безумие этих политиков ведет именно к тому.

Продолжая повествование, скажу, что тогда, после чтения этого изощренного провокационного документа, я стал приглашать «иорданцев» на беседу. Они полностью отказывались говорить два дня, а на третий заговорили. Я срочно тысячу экземпляров с Данилюком Николаем отправил в Москву Георгию Константиновичу Жукову. А Жуков оказался в это время на Урале. После того, когда я кратенько провел собеседование с «иорданцами», уже разыскал Г. К. Жукова, и он прилетел к нам в Ташкент. Прочитал полностью рекомендацию «Катехизис еврею, живущему в СССР». Сказал: «Что ж, тезка, одна у них забота и тематика одна, но такой наглости я просто не ожидал! Эти типы так и будут нас терроризировать. Там у Берии был этот же катехизис, для всех стран, теперь они стали творить только для Советского Союза, немного поменьше пунктов».

Мы быстро сделали запрос в Иорданию, проживают ли эти люди там и как они решили пойти на враждебность по отношению к Советскому Союзу. Из Иордании мы получили отрицательный ответ. В ответе говорилось, что:

«Указанные в вашем запросе граждане не проживали и не проживают в Иордании, так как таких не значится в подданстве иорданского королевства».

Мы знали методы распознавания национальностей. Один из них поочередно и применили к явившимся к нам с враждебными визитами «иорданцам». Предложили им поклясться на Коране, что они являются иорданцами, и провести в мусульманской мечети в Бухаре утреннюю молитву — после этого предложения они категорически отказались даже зайти в мусульманскую мечеть. После чего они вызывающе стали себя вести и признались, что документы у них поддельные и что они евреи, а делают то, что им приказывает их Бог. Мы передали их в военную прокуратуру, всего 9 человек. Как потом оказалось, что не все катехизисы попали в наши руки, какуюто часть они успели переправить в Ташкент и даже в Москву.

Георгий Константинович сразу вылетел в Москву и пообещал мне, что добьется от Хрущева опубликовать материалы Хелен Бреун и катехизис в газетах для всеобщего ознакомления, но обещание было не выполнено. Хрущев категорически отказался это сделать. Своими силами мы кое-где в областях все же протолкнули, но едва успели выйти газеты с катехизисом, главные редакторы этих газет были отстранены от своих должностей. Меня это взбесило до такой степени, что я в ночь выехал в Ташкент, из Ташкента в Москву; 7 сентября мы с Г.К. Жуковым и ААГречко были у Н.С.Хрущева.

Я рассказал о действиях воинственно-разрушительной даллесовской системы не толь¬ ко в США, но теперь уже и в Советском Союзе. Упрекнул Хрущева в бюрократизме и в том, что он устранился от оказания помощи в работе специальной военно-полити¬ ческой контрразведке СССР Практически, говорю, Никита Сергеевич, вы законсер¬ вировали и блокировали работу СВПК сразу после разоблачения и устранения Берии.

Я еще раз попросил его опубликовать материалы, снятые с Хелен Бреун и «Катехизис еврея, живущего в СССР», но Хрущев категорически отверг мои настойчивые просьбы: «Да вы что, ребята, если это опубликовать, то у нас такой межнациональ¬ ный конфликт может возникнуть!» Потом Хрущев рассерженно почти закричал: «Да какие же мы коммунисты, если не понимаем, что в каждой семье свои уроды?» Я не отступал и сказал: «На то мы и коммунисты, чтобы рассказать людям всю правду».

Но Хрущев остался при своем мнении.

После шумной аудиенции у Хрущева мы заехали в ресторан «Пекин» и втроем поужинали. В этот же день я улетел в Алма-Ату, рассказал все Юсупову. Вместе задумались, почему так недальновидно повел себя Хрущев. Было около 12.00 (по алмаатинскому времени), вдруг зазвонил телефон по дальней связи. «Хрущев, — прогово¬ рил Юсупов и снял трубку. — Алло, я слушаю, Никита Сергеевич. Сюда, в Алма-Ату или в Целиноград? А он у меня, мы сидим, разговариваем с ним. Он говорит мне, что в Москву больше ни ногой… Хорошо, я попрошу его, чтобы он вас подождал».

Положив трубку, Юсупов сказал: «Хрущев вылетает сюда и очень просит, чтобы ты его подождал. Что-то такой грустный голос, даже не похож на него, я впервые слышал его таким».

У меня пропало всякое желание говорить о Хрущеве. Юсупов спросил:

— Ты же из аэропорта и сразу ко мне?

— Да, — говорю, — я хотел все рассказать, попросить машину и уехать домой.

— Давай позавтракаем, — предложил Юсупов, — встретим Никиту Сергеевича, поговорим, а потом поедешь. Не нервничай, ты очень плохо выглядишь, отдохни.

В 14.20 мы встретили Н. С. Хрущева в аэропорту и сразу поехали в Дом отдыха ЦК КП Казахстана, под Алатау. Приехав туда, Никита Сергеевич предложил пообедать и без посторонних переговорить. За обедом выпили грамм по 100 коньячного напитка местного производства, Никита Сергеевич еще повторил. Покушали и пошли прогуляться.

Хрущев стал меня убеждать, почему он отказал в опубликовании катехизиса и стряпни Даллеса, снятой с Хелен Бреун. Я извинился и перебил его:

— Никита Сергеевич, я бы на вашем месте этого Микояна и Кагановича на один гектар не подпустил бы к себе, а вы продолжаете советоваться и с ними, и с Вышинским, и с прочими… У меня нет больше слов, но, поверьте мне, придет время и вы поймете, кто из нас был прав, а кто нет, да, боюсь, будет поздно.

Юсупов шел и в наш разговор не вмешивался; только я чувствовал, что он полностью на моей стороне. Потом Хрущев проговорил:

— А почему ты не переберешься сюда, в Алма-Ату?

Я ответил ему, что мне все равно, где жить. Я шофер, что здесь, что там.

— А почему не создать здесь свое подразделение и не ходить при погонах, как все? — спросил Никита Сергеевич.

Я ответил:

— Сейчас не то время, а для меня особенно, погоны от меня не уйдут никуда.

Сегодня Азия и Казахстан после XX съезда ВКП(б) превратились в стратегическую территорию активной войны разведок Запада против СССР, а я имею право по своему, теперь уже не маленькому, опыту сказать, и против всего человечества на земле.

Для этих злодеев Советский Союз как кость в горле, — мешает проглотить, а именно, поработить все человечество на земле! Я дал клятву служить Родине и советскому народу, не считаясь с какими-то мелочными, личными неудобствами.

Мы долго шли молча, никто не смел нарушить вечернюю тишину. Потом, как бы очнувшись, Юсупов спросил:

— Здесь заночуем или как?

— Конечно, наверное, здесь, — отозвался Хрущев.

— День какой-то сумасшедший, — согласился я.

Еще раз перекусили вместе и разошлись по комнатам на ночь. 8 сентября 1958 года мы после сна встретились и на эту тему больше не разговаривали. Позавтракав, все разошлись по своим делам: Юсупов с Хрущевым полетели в Целиноград, я в Чимкент.

16. КУБИНСКИЙ КРИЗИС И МАО ЦЗЕ ДУН

С неделю или больше я всем существом своим отдыхал, как все советские люди, вставал дома, в семье, шел на работу и возвращался с работы домой. 20 сентября поехал в Ташкент на сессию, ведь я еще и студент, помимо всего прочего. Отчитался в техникуме, и мы с ребятами, которые были при ТуркВО, проанализировали всю обстановку на границах Киргизии, Казахстана и Таджикистана. 2 ноября в Ташкент прилетели В. Быстренко, А. Садыков, Е. Литовченко и Е. Сарафанов. Больше всех новостей было у Литовченко из США и у Сарафанова из Англии. Литовченко рассказал, как бесится Даллес, перетасовал всю колоду ЦРУ, но вместо улучшения все развалил. «МИ-6, — сказал Сарафанов, — видит, как бесится Даллес, они посмеиваются над ним, делая вид, что они преданы ему, но тем не менее все дальше МИ-6 отходит от агрессивно-националистической политики Даллеса».

Посоветовавшись по некоторым вопросам, как лучше работать в тех или иных условиях и странах, мы разъехались по своим местам. 6 ноября я вернулся домой, почувствовал себя по-настоящему уставшим человеком и подумал: «Может, на самом деле умереть и укрыться в тихой гавани под погонами генерал-лейтенанта, Героя Советского Союза, да и других наград разве мало для 27-летнего возраста? Ведь никто обо мне ничего не знает. Как так дальше жить невидимкой? Жена ревнует и думает, что я занимаюсь черт знает чем. Мать так и зовет меня казенным человеком. Пора все закончить и баста! Да еще и сердце стало покалывать».

Подошла ко мне мама и спрашивает:

— О чем же ты так задумался, сынок, что тебя так мучает?

Я встал и говорю:

— Да нет, ничего, просто голова разболелась.

— Прекрати ты эти командировки, мы совсем тебя не видим, да и вижу я, что ты совсем устал.

— Скоро получу диплом, и все командировки прекратятся.

Подошла жена и говорит:

— Мы ничего о тебе не знаем, пора подумать о семье, если о себе думать не хочешь.

— Ладно, — говорю, — давайте к празднику готовиться, ведь завтра 7 ноября!

На этом мы и разошлись, начали готовиться к празднику, и, как ни странно, мне захотелось отдохнуть, побыть дома. На праздники собрались только все свои, от приглашений я отказался.

9-го пошли трудиться, и меня сразу пригласил к себе директор и сказал, что 6-го звонили из Ташкента Сенельников и Матренин, расспросили, как доехать к нам, сюда, так что ждем гостей.

— Никуда не собираешься?

— Да вроде бы нет, но я человек подневольный, пошлют в рейс и все. Давайте сделаем так, чтобы меня не трогали. Скажем, что мне звонил Ниязбеков и просил передать мне привет, а когда я приеду из Алма-Аты, просил приехать к нему. Вот ребята приедут, и прокатимся все в Чимкент.

Только мы договорили, как открылась дверь, вошла секретарша и говорит: «А к вам мужчины из Ташкента».

— Пусть заходят.

Я поднялся и не поверил своим глазам: в самом деле, Женя Сенельников и Саша Матренин, поздоровались, присели. Познакомились с Михаилом Михайловичем, он предложил вместе покушать, а завтра съездить в Чимкент. Я же сидел весь в догадках, как и зачем ребята приехали в Чимкент, когда они должны быть в ЮАР?

— Что-то случилось? — спрашиваю я.

— И да и нет, но уже две недели у нас живет Борман, а я помню ваши слова… — отвечал Сенельников, — вот и приехали.

Мы быстро попрощались с Михаилом Михайловичем, заскочил я домой переодеться, попрощался, и мы отбыли в Ташкент. Из Ташкента в Москву, где все документы оформили на имя Светлова Валерия Александровича. Посовещались с Г.К. Жуковым и отправились к черту на кулички — через Мадагаскар в страну апартеида, с которой у нас не было никаких ни торговых, ни политических, ни дипломатических отношений.

Если бы не Женя Сенельников, я бы ни за что не поехал туда, так как я там сроду не был, а он там был своим человеком. В общем, всеми правдами и неправдами опытных шпионов мы добрались до Кейптауна только 23 ноября и к всеобщему разочарованию узнали, что Борман вчера в сопровождении своей свиты отбыл, как обычно, в неизвестном направлении. Отдохнули мы дня 2 и через Эфиопию с помощью Хайан-Селаси, которого я хорошо знал, я отправился в Москву.

Когда приехал в Москву, рассказал о своих неудачах Г.К. Жукову, и так мне почему-то стало себя жалко, что я, едва сдерживая рыдания, сказал:

— Георгий Константинович, наверное, я все брошу, нет сил прятаться самому от себя и от всех своих близких. Я просто теряюсь в догадках — кто же я?

Георгий Константинович обнял меня и проговорил:

— Этот подлец Булганин все перепортил, и я тебя понимаю, как это все не просто, но успокойся — это все от неудачи по Борману — плюнь ты на него, поручи ребятам, они его уберут. Такой как Сенельников, он бы его, как воробья, щелкнул. Новый год ты провел в дороге?

Я кивнул.

— Так вот что получается, ты только что приехал, а опять получается, что придется ехать в КНР, даже Хрущев и тот меня спрашивал: «Как там дела?»

Позвонили Н.С. Хрущеву, он сразу нас пригласил к себе, встретил как родных. А когда узнал, что я летал в ЮАР, то заохал: опять, небось, за Борманом? Да, но снова неудача — опоздал на один день.

— Брось его — все равно где-нибудь подохнет сам, не молодой уже, никуда не убежит.

Никита Сергеевич предложил поднять по рюмашечке за новый 1959 год, мы поддержали, поговорили о нашей работе, о границе с Китаем и Турцией.

— Сейчас вернусь домой, с недельку побуду на работе и поеду в КНР, — сказал я.

Георгий Константинович предложил обсудить вопрос с моим положением, которое произошло из-за Булганина. Никита Сергеевич сразу сказал:

— А что, давай, перебирайся сюда. Надевай форму и продолжай работать.

Я сразу отказался от этого предложения и разъяснил, что с 1955 года я гражданский, все меня знают таковым, и вдруг наряжусь, как фазан, в генерал-лейтенанты. Нате, мол, вот он я! Форму я могу надевать только, если сфотографироваться, и совсем можно надеть ее за год перед пенсией и не иначе. Еще кое о чем поговорили, а на второй день я отчалил домой. 6 января я был уже дома, побыл недельку, съездил в ТуркВО, поговорили, как там дела, сказал, что уезжаю в КНР, приеду через 5–6 дней. Вернулся домой, собрался, поехал по проторенной дорожке через Талды-Курганскую область.

Чжоу Энь Лай встретил меня, как обычно, по-дружески, хотя я заметил, что он сильно нездоров. Он спросил:

— Что произошло между Хрущевым и Жуковым?

Я не стал изворачиваться, а объяснил, как все есть на самом деле. Чжоу Энь Лай рассказал, что Мао Цзе Дун очень расстроился отстранением Жукова с должности министра обороны и сказал:

— Разве маршал Победы будет работать с таким, как Хрущев?

Через день я был принят Мао Цзе Дуном. Он сразу, едва поздоровались, спросил:

— Что произошло между Хрущевым и Жуковым? Я снова (уже повторно) все объяснил, как было на самом деле. И дополнил — мы же втроем: Жуков, Гречко и я. Сразу все объяснимо.

— Да, янки обнаглели до беспредела, даже через нашу территорию пытаются своих шпионов протолкнуть в СССР. Пограничники докладывали, что в ноябре прошлого года двоих задержали.

Я сказал, что почти по всей границе между нашими странами, и в Приамурье, и в районе Семипалатинска создается напряженка, а это нас очень беспокоит. Мао Цзе Дун сказал:

— Мы уж тоже с ним, указывая на Чжоу Энь Лая, говорили, Линь Бяо изворачивается, как уж. К сожалению, прохвостов очень много и с нашей, и с вашей стороны. Мы все делаем, чтобы не допустить конфликта.

— В Москве, — перебил я, — получили тайное сообщение, что Мао Цзе Дун якобы пригрозил развязать войну: и Кзыл-Орда, и все среднеазиатские республики, и Казахстан в течение месяца перейдут под китайскую юрисдикцию.

— Мы слышали об этой утке, — проговорил Чжоу Энь Лай, — но этого не будет.

14 января я уже был в Алма-Ате, переговорили с Юсуповым о моем посещении КНР, созвонились с Н.С. Хрущевым, я кратенько доложил о моих разговорах с Мао Цзе Дуном и Чжоу Энь Лаем, рассказал о ситуации на границе. Хрущев поздравил меня с наградой, я его поблагодарил.

— Когда, сынок, будешь в Москве?

— Я тут кое-что наметил с Г.К. Жуковым, мы посоветовались и пришли к выводу, что надо было этих лицемеров разогнать еще при устранении Берии. Я должен окон¬ чить техникум, но если надо, то на недельку я могу подъехать.

В Чимкент из Алма-Аты мы приехали вместе с Юсуповым, я на два дня отправился домой, потом поехал в Чимкент, где мы на 10 февраля наметили в крайкоме провести закрытое совещание СВПК с приглашением начальников застав и отрядов пограничников. На это совещание пригласили председателей КГБ среднеазиатских республик и Казахстана, а также первых секретарей их республик по распоряжению Н.С. Хрущева. Из Одессы на наше совещание прилетел Георгий Константинович. Совещание проходило в деловом духе. По настоянию Н.С. Хрущева Жуков привез всю мою военную форму с регалиями и наградами. Как я ни откручивался, но все же мне пришлось переодеться в военную форму и все три дня совещания быть тем, кем я и был на самом деле. С докладом по ситуации в мире и по всему периметру границ Советского Союза поручили выступить мне. В своем докладе я не в общем, как это обычно делают крупные начальники, а конкретно до мельчайших подробностей, объяснил плюсы и минусы работы СВПК СССР и КГБ в приграничных районах. Потом выступили Рашидов и Юсупов и ряд других товарищей, слово было предоставлено каждому, кто изъявлял желание выступить. Взял слово и Михаил Михайлович Чепурин. Он уже полностью функционировал как сотрудник СВПК в меру своего здоровья и времени, так как его работа — это моя крыша как гражданского человека. С заключительным словом выступил Г.К. Жуков, говорил он своим языком стратега и тактика от имени работы начальником СВПК СССР, в рядах которой на 10 февраля 1959 года числилось за рубежом 123 648 человек, и работало внутри Союза 10 217 человек, не считая наших добровольных помощников. Совещание было настолько плодотворным, что 20 февраля мы услышали стоны противников СССР из социалистических стран, со всей планеты.

Завыли и «диссиденты» всех мастей о «свободе» и «антисемитизме», враги Советского Союза, проживающие на территории Советского Союза. Человек, выступающий против политики государства, в котором живет, против политики, одобряемой всем народом, кто же он, как не противник своей Родины, не ее враг? Зачем же из него делать героя? Сделали. Из крикунов-диссидентов, среди которых очень редко встречались толковые люди, в основном это были бездельники, сделавшие диссидентство основной профессией, из них, с подачи опять же службы Аллена Даллеса, сделали героев.

Вот так.

После совещания 14 февраля 1959 года мы в узком кругу по инициативе Г.К. Жукова обсудили мою дальнейшую работу, но под личиной гражданского человека. Было решено, что после защиты диплома в техникуме, я перееду в целинный совхоз, какой для меня территориально больше подойдет. В этот же день все разъехались по домам. Провожая Г.К. Жукова, я спросил:

— Что там за революцию готовит Хрущев?

Георгий Константинович ответил:

— Какая там революция! До него, наконец, дошло, что убрать Берию было нелегко, а выкорчевать бериевщину еще труднее. Он меня приглашал и советовался по некоторым «товарищам», но опять не по всем, кого бы уже давно нужно было гнать из Москвы метлой. Ведь идет какая-то свара, травят Косыгина, он, между прочим, передавал тебе привет.

— Передавайте ему тоже привет, — сказал я, и добавил: — Пусть держится, он единственное лицо, которое достойно того, чтобы возглавить Правительство СССР.

На этом мы и расстались. Г. К. Жуков пошел на посадку в самолет, следующий до Москвы.

Проводив Жукова, я ехал домой и думал: «Какая все-таки многосторонняя личность Г.К. Жуков». Эта голова вместила в себя все: и проницательность, и дальновидность, а главное — величайшую преданность Родине. Той Родине, которую мы, вместе с И.В.

Сталиным, сплотившись всем советским народом, смогли защитить от фашистской чумы. Он, Жуков, не любил говорить о своем вкладе в разгром фашизма, когда с ним удавалось поговорить о войне. Он прежде всего ценил стойкость солдат, отмечал командующих фронтами, командиров корпусов и дивизий, по фамилиям помнил командиров полков, рот и взводов, отличившихся в боях за Родину. О себе же не любил говорить, как будто его на фронте и не было. Особенно Жуков отмечал заслуги нашей социалистической идеологии, высокий патриотизм советских людей. Именно наша идеология воспитала таких, как Александр Матросов, Николай Гастелло, Дмитрий Карбышев и многих других Героев Советского Союза.

— Если бы не Коммунистическая партия руководила народом на фронте и в тылу, — говорил он, — мы проиграли бы эту войну.

Практически вооружал и натравливал Гитлера на войну с Советским Союзом весь капиталистический мир, включая США, Англию и Францию. Это уже тогда они спохватились, когда Гитлер начал бомбить Англию, готовить захват Вашингтона. Стало понятно, что, захватив всю Европу, Гитлер не пощадит и их. Уже были готовы летчики-смертники, которые должны были долететь до Вашингтона и Нью-Йорка и сбросить весь свой смертоносный груз на эти города вместе с собой. Наши контрразведчики перехватили переговоры между Борманом, Гитлером и Гиммлером о разработке этой операции и передали перехваченное сообщение в канцелярию президента США. Таким образом, наша страна честно выполнила союзнические обязательства перед США.

А Даллес, Эйзенхауэр, Трумэн и люди помельче игнорировали некоторые решения президента Рузвельта, срывали поставки качественных продуктов, транспорта и некоторых видов вооружения для Советской Армии. По их вине откладывалось открытие второго фронта. Наша контрразведка, внедренная в разведслужбы США, докладывала и переправляла фотокопии протоколов того, что творили эти люди за спиной Рузвельта. В этих документах содержались следующие слова: «Наша цель — помогать слабому, но победить и подчинить нашей воле и тех и других. Борьба против фашизма важна, но не менее важна борьба против коммунизма. Русские, в какую бы одежду они ни рядились, всегда являлись и будут являться нашими злейшими врагами».

Домой я приехал очень поздно, где-то около двух часов ночи, автомобиль оставил около своего дома. Два дня я никуда не отлучался из дома, перерабатывал в голове слова, сказанные на совещании, и думал: «Какие все-таки молодцы наши ребята из СВПК СССР — ни семьи, ни удобств, ни сна, ни покоя, а они, как русские богатыри, защищают своей грудью советский народ, оберегают для него процесс построения самого справедливого общества».

Хоть при построении нашего общества мы и видели много недостатков, но воспринимали их как трудности первопроходцев по сплошным завалам мракобесия капиталистов. Именно они составляли основную разрушительную силу, которая порабощение народов прикрывала, так называемыми рыночными отношениями.

Посидев два дня дома, помогая маме в саду, я понемногу начал успокаиваться. Вспом¬ нил, как в 1953 г. мама заставила меня снять военную форму и надеть гражданский костюм для того чтобы вместе сфотографироваться. Знает ли она, что я остался военным человеком? Что бы она сказала, если бы я появился домой с совещания в военной форме? Наверное, посмеялась бы и сказала: «Генералы не крутят баранку!» Откуда ей знать то, что в нашей службе некоторые люди, находясь в звании генерала, вообще не надевали форму с наградами и всеми регалиями. Откуда ей знать, что порой нам приходилось работать чистильщиками обуви, дворниками, водителями у злейших врагов, возглавлявших разведки, работающие против Советского Союза. Но для этого и была создана наша контрразведка, поэтому-то мы и знали все, что готовят нам наши противники, поэтому-то мы их и опережали всегда и во всем. Правда и то, что мы все были живыми людьми, порой и нам хотелось поразвлечься. Я же всегда завидовал своим ребятам в том, что они не связали себя семьями. Им было легче переносить тяготы и лишения, они были как перекати поле. 19 февраля меня пригласил директор совхоза Михаил Михайлович и сказал:

— Звонил Ниязбеков и просил тебя подъехать к нему. Звонил также сюда Жуков, но не дозвонился, не смог, а дело серьезное. Бери «Победу» и жми.

Я быстро собрался и поехал в Чимкент к Ниязбекову, он был секретарем Южно-Казахстанского крайкома партии. Приехал к нему я около 13:30, Ниязбеков сразу же начал набирать номер Жукова. Когда дозвонились, Георгий Константинович меня спро¬ сил:

— Ты слышал, тезка? Куба завулканизировала.

— Нет, — ответил я.

— Кто у нас там?

Я назвал ему фамилии.

— А кто хорошо знает Че-Гевару и Фиделя Кастро?

— Лучше меня, Басамыкина и Татарчука вряд ли кто знает их.

Я назвал и добавил:

— Но Басамыкин и Татарчук сейчас находятся в Никарагуа. Я сейчас свяжусь по своим каналам с Басамыкиным и Татарчуком, и они вместе через Флориду переберутся на Кубу.

— Ты уверен, что они дней через 6–7 будут там? — спросил меня Г.К. Жуков.

— Больше чем уверен.

— Я до вас с Михаилом Михайловичем достучаться не мог, — добавил Жуков и спросил: — А как ты сам смотришь на этот маршрут?

Я ответил:

— Положительно, но после июля месяца, так как у меня экзамен в техникуме и Ленинке, а это сами знаете… уже надоело крутить баранку.

— Хорошо, хорошо, — проговорил Жуков. — Я в конце марта или апреля буду в Ташкенте, есть о чем поговорить. Хрущев спрашивал, почему ты Хелен Бреун в Ленинграде задержал 19 апреля?

— Да, а что такое?

— Да, так. Мы тут с Никитой Сергеевичем читали эту писанину от Даллеса, Хрущев вспомнил и сказал: «Какие же мы идиоты, он рисковал, задерживая Бреун, в день своего рождения, а мы об этом даже не вспомнили!». Ну ладно, давай тогда связывайся с Усмановым, как договорились, а через неделю еще созвонимся. Там теперь Даллес все ЦРУ свое трясет, такой удобный для янки переполох мы предотвратили. Эти янки превратили Кубу черт знает во что!

Я тут же из кабинета Ниязбекова связался с Аблязовым и передал ему, чтоб он срочно созвонился с Усмановым для переправки Басамыкина и Татарчука из Никарагуа на Кубу. После этого я отправился домой. Затем мы еще дважды связывались с Жуковым по телефону, а 14 апреля 1959 г. я встретил его уже в Ташкенте. С аэродрома мы сразу отправились в ТуркВО, где провели несколько часов, после чего, по приглашению первого секретаря Узбекистана Рашидова, поехали на ужин и ночлег в Дом отдыха ЦК, который находился в Луначарском.

Проезжая мимо техникума, я сказал:

— Скоро я буду защищать здесь диплом.

— Здесь? — переспросил Рашидов.

— Да, — ответил я.

— Так давайте завтра поедем и уладим все эти проблемы: сколько у вас дел, а здесь еще на это придется нервы тратить.

Жуков хитро смотрел на меня и как будто чувствовал, что я отвечу. А сказал я следующее:

— Нет, нет, прошу вас никому и ничего про меня не говорить! Я привык все делать для себя с детства сам. А защита диплома для меня — проверка. Я должен испытать себя, знаю я что-либо по механизации сельского хозяйства или нет. Ведь потом мне придется работать с людьми! Когда мы с Хрущевым летали в Канаду, то я не сидел сложа руки, а научился регулировать сеялку по посеву кукурузы квадратно-гнездовым способом. Вот если выгонит меня Жуков или Хрущев из СВПК, как Булганин в 1955 г., то мне будет чем заняться — буду сеять кукурузу.

Все, включая шофера, громко захохотали. Но Рашидов спросил:

— А как это произошло? Расскажите.

Но рассказал за меня обо всем Г.К. Жуков и дополнил:

— Вот с этого-то времени Георгий Петрович и превратился в гражданского человека. Хотя, я так думаю, давно все можно было исправить.

— Теперь понятно, почему этот подхалим Булганин с треском вылетел, — проговорил Рашидов.

Так, за разговором, мы подъехали к нужному месту. Здесь нас уже ждали. Заехав в ворота дома отдыха, мы сразу пошли в столовую, Рашидов проговорил:

— Как желудку не болеть? Целый день мотаешься, поесть некогда, а ужинать сядешь, готов быка проглотить. Вечером наешься, утром ничего не хочется, так и привыкаешь постепенно к одноразовому питанию.

— В чем-то и от этого польза, — проговорил я. А именно в том, что мы никогда не страдаем отсутствием аппетита.

Снова все рассмеялись. На столе было все: и шашлыки, и плов, и хамса, и, пусть простит меня читатель, но все это стократно было нами отработано, в том числе и первым секретарем ЦК Узбекистана Рашидовым. Я хорошо знал, как он работал, и знал, что он не случайно перешел на «одноразовое питание». Мы уже знали, что наши ребята благополучно добрались до Кубы и полностью владели развивающейся там обстановкой. 15 апреля мы приехали на автомобиле в Бухару, провели совещание с нашей группой, работающей по всей Средней Азии. Число лазутчиков в этом регионе не уменьшалось, и нас интересовало все, с чем они переправлялись на нашу сторону.

С 16 по 18 апреля мы, вместе с Жуковым, без санкций Хрущева посетили КНР Очень радушно были приняты Мао Цзе Дуном и Чжоу Энь Лаем. Нам была отведена самая лучшая гостиница ЦК в Пекине. Встретились с министром обороны КНР Линь Бяо. Из беседы с ним стало понятно, что он настоящий лицемер. Однако ни Мао Цзе Дун, ни Чжоу Энь Лай о нем ничего не сказали, но я знал, что они его не любят. 19 числа, утром, мы вылетели из Пекина в Алма-Ату, где нас встретил Юсупов. Во время обеда, под Алатау, в санатории ЦК КП Казахстана, меня поздравили с 27-летием. Мы немножко это отметили. К нашему удивлению, к вечеру прилетел Хрущев, узнав от Юсупова, что мы находимся под Алатау. Расцеловал меня, поздравив с днем рождения, снял с руки свои золотые часы и подарил мне, объявив при этом, что награждает меня орденом Ленина. Ночь, конечно, прошла весело. Поспали мы часа по 2–3, не более. Утром Хрущев спросил:

— К соседу не ездили? — намекая этим на Китай.

Жуков сказал:

— Мы сюда-то оттуда попали. Летали в Китай на самолете.

— Как же они вас не сбили? — спросил Хрущев.

— Да нет, встретили очень хорошо. Из Пекина до границы нас сопровождали три истребителя.

— Это очень хорошо, — одобрительно проговорил Хрущев. — Надо Кубу не проморгать.

Георгий Константинович рассказал о выполненных нами мероприятиях. Никита Сергеевич после этого рассказа на глазах помолодел:

— Молодцы! Награды за мной!

Назревал Карибский кризис. 20 апреля Н. С. Хрущев и И.Ю. Юсупов улетели в Целиноград, мы же вылетели в Ташкент, где нас ждали Ахромеев и Устинов для обсуждения вопроса о Кубе. Было перехвачено письмо премьера Израиля Годды Меир к Аллену Даллесу, в котором она просит «использовать» Кубинский кризис для создания такой обстановки в мире, которая позволит за счет Ливана, Египта, Сирии, Иордании расширить территорию Израиля и осуществить давнюю мечту израильтян — иметь великий Израиль.

— Вот они что захотели! — проговорил Георгий Константинович. — Кто там у нас, тезка? Надобно разобраться!

Я сказал:

— В Египет и Сирию я на дня 2–3 вырвусь, у нас с Гамаль Абдель Насером после проблемы, связанной с каналом, сложились хорошие отношения. Этот документ надо сфотографировать в двух экземплярах, Насер их всем передаст. Садыкова, Аббасова, Штигуна мы отправим туда завтра.

Я ожидал, что это будет делаться даже без Карибского кризиса, так как еще в прошлом году мы получили записку от Альтмана, в которой он писал, что Меир провела совещание, на котором присутствовали все израильские ястребы и гости США: Бжезинский, Джонсон и Юстман. Они заявили, что любые действия администрации Израиля по расширению своей территории будут поддержаны администрацией и конгрессом США. Так мы и порешили, я взял копии письма и передал их по своей связи Садыкову и Аббасову.

На второй день, 22 апреля 1959 года, я вылетел из Ташкента в Египет. Мой второй приезд был не менее важен, чем первый. С Гамаль Абдель Насером мы встретились как старые знакомые, поговорили о письмах Голды Меир. Он мне рассказал, что эта возня идет давно, на границах — провокации за провокациями. Пожаловался на разобщенность в рядах арабских стран, особенно Иордании. На второй день приехал Асад и сын президента Ливана, Насер, вручил им письмо Голды Меир, провели непринужденную беседу, и гости уехали. 24 апреля прибыл Садыков и Аббасов со своими ребятами. Быстро размножили письмо и сразу отправились по мусульманским странам раздавать это письмо. Мы договорились с Насером и Асадом, что Садыков и Аббасов останутся здесь и для информации, и для связи с нашими сотрудниками, оставшимися в Израиле. 25 апреля я вернулся домой в Чимкент, сразу связался с ТуркВО, где находился Жуков, которому я обо всем доложил. Практически это означало, что «секретное» письмо Голды Меир стало достоянием гласности мусульманских стран, что посеяло определенное недоверие между США и Израилем, а главное — арабские страны не были застигнуты врасплох.

Георгий Константинович поинтересовался общим положением дел в Египте и Сирии. Я ему передал привет от Насера и Асада и рассказал о положении дел на Ближнем Востоке. Проинформировал еще о том, что отправил Захара Приходько и Шувалова в Канаду, чтобы получить достоверней информацию о Кубе и Флоридском проливе.

— На базе Гуантанамо, — сказал я, — ребята зацепились хорошо. Если Хрущев задумает посетить своего друга в Канаде, то я думаю с ним туда слетать и просочиться на Гуантанамо, ребята говорят, что возможность есть. Но Георгий Константинович запротестовал:

— Во-первых, я советую тебе, тезка, отдохнуть, ведь ты весь 58 и половину 59 года в дороге. Во-вторых, о присутствии в Гуантанамо, выброси все это из головы. Разве тебе не хочется отпраздновать свои 28 лет?

— Понял, — говорю я. — Спасибо за отпуск, останусь дома и буду грызть гранит науки.

Он посмеялся и сказал:

— Я завтра вместе с Сергеем (Сергеем он звал Ахромеева) вылечу в Киев, там тоже есть какие-то новости, по возвращении оттуда я тебе позвоню.

Дня 4 или 5 я нигде не появлялся, готовился к сдаче экзаменов за 5-й курс, хотя и знал, что могу вообще ничего не читать и получить диплом, но выработанное самолюбие не давало мне расслабиться. Поэтому я упорно насиловал себя и готовился к эк¬ заменам. 3 мая я был уже в техникуме, на ночь устроился, как старый знакомый, в доме отдыха в Луначарском. Экзамены я сдал более чем успешно и 20 мая получил тему дипломного проекта. Торчать в Ташкенте не стал, сразу отправился домой. Все чертежи по дипломному проекту я закончил к 5 июля, съездил на консультацию — все было в порядке. Заехал в ТуркВО, а там новости — меня разыскивает Жуков. Я быстро с ним созвонился и на следующий день отправился в Москву, где меня поджидал приятный сюрприз — тот второй «русскоговорящий» из Севильи был быстро задержан в Польше и вывезен в Москву. Приспособления, которые он применял ко мне, были слишком устаревшими, мы с ним объяснялись на других приспособлениях, и тот человек, кем он был в Севильи, после первых 20 минут заговорил так, что только слушай. Он выдал всех посидельцев ЦРУ и МИ-5 в Москве, Киеве, Ленинграде и Минске. На него было противно смотреть, — как он за спасение своей шкуры сдавал все и всех. На следующий день я специально оделся в форму, при всех знаках отличия, пригласил его на собеседование. Он, как только вошел, так и рухнул на пол, но наша Дашенька минут за 15 привела его в чувство. Я его спросил:

— На какие страны и разведки работаете, господин Гольдман?

— Вы меня с кем-то перепутали, — говорит он.

Я вытащил фотографии, на которых он сфотографирован в компании Бормана, а сзади фотографии список присутствующих на снимке людей, вот тут-то он совсем и скис. Я его спрашиваю:

— Вот вы во время войны были референтом доктора Езефа Моля? Где сейчас находится Моль?

— Я вам все расскажу, если вы дадите письменное обязательство, что после моего рассказа вы сохраните мне жизнь и отпустите меня.

— Отвечайте безо всяких условий, чем быстрей ответите, тем лучше для вас! Я показал ему свой укороченный палец и изуродованные мизинцы.

— Что вы со мной будете делать?

Я сказал, что все зависит от него, и задал ему еще вопрос:

— В том особняке, под Севильей, вместе с Борманом Моль был?

— Да, был…

— А на мои первые вопросы вы собираетесь отвечать?

— Нет.

Тогда я обратился к Быстренко:

— Подкатите сюда вон ту штуку, пусть он испытает на себе то, чем меня потчевал в тюрьме в Севильи.

Но как только глянул Гольдман на электростул, так сразу же завалился как-то неловко на левый бок и захрипел. Я думал, он придуривается, сказал ему:

— Перестаньте притворяться, встаньте!

Но оказалось, что подобные изуверы, как Гольдман, подыхают от одного вида электрошокового стула. Надо мной же он издевался целых 2,5 часа, пока я не потерял сознание. Подошла Дашенька, пощупала пульс и произнесла:

— Игорь Васильевич, он уже мертв, наверное, инфаркт… 8 июня нас пригласил к себе Хрущев, я рассказал ему о посещении Египта, Сирии и Иордании, о проведенных нами мероприятиях по всему мусульманскому арабскому Востоку. Сказал, что на американской военной базе Гуантанамо хорошо показали себя наши ребята. По указанию Г.К. Жукова дополнительно направили группу ребят в Канаду, которые переберутся во Флориду и будут наблюдать за действиями американцев во Флоридском проливе и на Кубе. Потом Жуков говорит:

— Я думаю, Никита Сергеевич, без нашего вмешательства там не обойтись, поэтому мы перебросим туда человек 500 из близлежащих стран, где сейчас наше присутствие является просто профилактическим — упреждающим. 10 июня я из Москвы сразу вылетел в Ташкент, и так как мой подготовленный дипломный проект лежал у ребят в ТуркВО, я решил его взять и поехать в техникум защищаться вместе с очниками. Приехал в техникум к декану заочного отделения и говорю ему:

— Я должен лечь на операцию, после которой месяца 3–4 я не смогу выходить из дома, но так как дипломная работа у меня готова, есть отзывы консультантов и рецензия, то я очень вас прошу позволить мне защититься завтра или послезавтра.

Он согласился со мной и говорит:

— Пойдемте со мной.

Зашли к председателю комиссии по защите дипломных проектов, я повторил придуманный мной довод и получил согласие на защиту на 15 июня. 15 июня я пришел первым в зал, где должна была заседать госкомиссия, развесил все чертежи на классной доске. Через 15 или 20 минут пришла вся госкомиссия, похвалили чертежи, задали дополнительно 3 вопроса, и я начал сворачивать чертежи, — защитился! Мне сказали:

— Диплом будет выписан и подписан после, когда поправитесь, тогда и заберете. Я поблагодарил комиссию и живо смотался в Чимкент к Ниязбекову. Сказал ему:

— Только что защитился, все хорошо. Теперь можно поменять работу. Завтра же я улечу в Москву.

Рассказал ему о положении дел на Кубе и на Ближнем Востоке. Он предложил обмыть защиту. Надо, я согласился выпить по рюмочке, грамм по 30 опрокинули, и я поехал домой, к семье. В Москву (на выставку, как сказал родным) я вылетел только 26 июня, поскольку случилось так, что я попал в автомобильную аварию, и мне здорово ушибло ногу. Пока поправился, посидел дома, сходил к директору совхоза. Рассказал ему, где побывал, что защитил диплом и что скоро буду переезжать на другую работу.

Михаил Михайлович ответил мне:

— Вам виднее, только прошу, не забывайте старика.

Куба бурлила, как оживший вулкан. Бывший диктатор Кубы Фульхенсио Батиста уже сбежал к своим покровителям в США. Накалялась обстановка и на Ближнем Востоке разгорался организованный ЦРУ, шум в Советском Союзе о правах человека, свободе и антисемитизме, — в общем все было, как всегда. Казалось бы, ко всему этому пора привыкнуть, однако обостренное чувство сотрудников СВПК активизировало нашу работу, и мы то и дело перехватывали фашистские «грамоты» Даллеса, Трумэна, Эйзенхауэра. Тем более в США разворачивалась предвыборная кампания, где чувствовалось ослабление позиций и назревающее поражение воинственно-разрушительной системы, о которой я писал выше. На первый план выходил Джон Кеннеди — ирландец по происхождению, хотя он и метал гром и молнии в адрес Кубы и лично в Фиделя Кастро, но мы работали над тем, чтобы Кеннеди победил на выборах президента США.

Дополнительно к группе Василия Вершинина перебросили из Мексики группу Сергея Альховского и из Бразилии группу Арапета Карапетяна.

Нынешние «демократы» в России из кожи вон лезут, расхваливая порядки в США, и называют эту истинно разбойничью страну «самой демократичной». Мы ее знаем почти с самой Второй мировой войны, знаем, что это рассадник терроризма и изощренной формы фашизма, где ложь, лицемерие, подкупы введены в ранг самых надежных законов. Да и как может быть иначе, когда вчерашние гангстеры, воры, разбойники и пираты являются высшей иерархией власти со дня создания этого монстра под названием США?

Аллен Даллес лез из кожи вон, чтобы подмять кандидатуру Джона Кеннеди и выставлял Линдона Джонсона на первый план. Мы хорошо знали и Кеннеди, и Джонсона, разница между ними, — как небо и земля. Но Кеннеди пошел на компромисс и согласился баллотироваться вместе с Джонсоном, доверив ему вторую роль — вице-президента. Это была первая и непоправимая ошибка Джона Кеннеди. Мы дважды предотвращали попытки физического устранения Кеннеди в период предвыборной кампании. Предвыборная кампания Кеннеди шла очень успешно, и вот состоялись выборы — Джон Кеннеди стал президентом Соединенных Штатов Америки! Но политика это такая штука, тем более если политик не имеет достаточного опыта и куда не повернется — со всех сторон на него смотрят глаза безжалостных, готовых на всё ястребов.

У Аллена Даллеса была команда беспринципных, так называемых «политиков», готовых абсолютно на все, — во всех странах и в самих Штатах. Вот они эти фигуры: Эйзенхауэр, Трумэн, Шамир, Войтыла, Бегин, Меир и ряд других деятелей.

В 1960 году Никита Сергеевич Хрущев едет к своему другу в Монреаль, в Канаду, где мы учились, как выращивать кукурузу, горох, что сеять кукурузу надо квадратно-гнездовым методом, и другим делам.

В США в этот период и вообще на Западе разразился антисоветизм, противники СССР старались насолить нашей правительственной делегации, а Хрущеву тем более.

И вот прилетаем мы в Монреаль, сходим с самолета, Хрущева встретила группа высокопоставленных лиц, и они пошли через центральный выход аэропорта, а мы все «ученики», костоправы из СВПК СССР пошли левее, к автомобилям попроще. Хрущев, обратившись к нам, кричит, показывая на здание аэропорта, где во весь третий этаж были нарисованы два лидера — Кеннеди на автомобиле «Линкольн», и Никита Сергеевич без майки, голый бежит рядом с ним с початком кукурузы, и написано на русском и английском языках: «Перегоню туда… сюда»:

— Смотрите, ребята, какие они «гостеприимные». Фашисты они были, есть и ими останутся!

В одно мгновение плакат этот исчез, как корова языком слизала! Но оказывается, и нас ждал сюрприз: когда мы подходили к стоянке автомобилей, нас встретил переводчик-татарчонок. Когда-то очень давно он переехал сюда в Канаду, но по-русски он говорил не очень хорошо:

— Вот, господа-товарищи, автомобили все здесь, заправлены, но водителей нет. У нас все сами ездят на автомобилях!

Видно, они рассчитывали на то, что приедут колхозники-ученики, которые ничего не умеют делать, тем более в чужой стране и в незнакомом городе. Но у нас было установлено, что перед тем, как выехать в чужую страну, мы изучали карты крупных городов, а в Монреале я был уже не первый раз. Видя эту подстроенную фарисейскую подлянку, я нарочно для переводчика спрашиваю:

— Ну, хлопцы, кто на тракторах в колхозах ездит — за руль, я еду первым — от меня не отставать!

Машины были новые, ехать нам надо было почти по прямой, в Монреале надо было сделать только 2 поворота. Мы тронулись и поехали, на каждом автомобиле развевался советский дипломатический флажок. Я жал на акселератор так, чтобы выжать всю дурь из двигателя автомобиля марки «Форд». Полицию Монреаля мы, без преувеличения, поставили на уши, нам везде давали зеленый, и мы через 1 час и 29 минут были уже на ферме Джексона (имя изменено) — друга Хрущева. Через час подъехал Никита Сергеевич со своей свитой, которую оставил сразу, едва вышел из машины, и сразу почти бегом к нам:

— Молодцы, ребята! Это ты первым ехал? — спросил меня он и кинулся меня обнимать и целовать, — так и надо их, фашистов, учить!

Может, кому-то это показалось и грубым, но мы чувствовали в Хрущеве патриота своей Родины, за которым стоит великая страна с многомиллионным населением, и мы, советские контрразведчики, гордились Хрущевым, его поступком!

Когда уезжали из Монреаля в Квебек, то уже все автомобили были укомплектованы водителями. Я в эту поездку отправился не просто поучиться, как выращивать хорошие урожаи кукурузы на силос и зерно, что немаловажно было для всех нас. Я хочу отметить особую роль Никиты Сергеевича в этом деле, так как он сам, не обращая внимания на свое высокое положение, докапывался до всего лично. Мы даже тогда обменялись несколькими словами с министром сельского хозяйства Полянским насчет того, что Хрущев служит примером всем нам.

Я ушел встречаться с нашими сотрудниками СВПК СССР, работавшими в Канаде и США, получил полную информацию о деятельности Даллеса в подготовке всемирной ядерной катастрофы, предлогом для которой Даллес хотел использовать Карибский кризис. Нами было перехвачено много переписки в подлинниках и светокопиях между Даллесом, Трумэном (США), Голдой Меир и Шамиром (Израиль). Даллес все делал, чтобы из-за Карибского кризиса, высосанного из пальца, развязать войну между СССР и США. Впоследствии США оставят эту войну в наследство своим союзникам в Западной Европе. Сами же, по настоянию Голды Меир и Шамира, полностью переключатся на Восток, где вместе с израильской армией за счет поглощения Ливана, части Иордании, Сирии и Египта, начнут исполнять сионистские домогательства по строительству Великого Израиля.

Отстать от делегации, перекочевать в США, мне не составило труда, но встретиться с Джоном Кеннеди или с кем-то из его братьев мне не удалось, хотя я уже не только чувствовал, но и видел, как разворачивается очередное кровопролитие, причем общепланетное кровопролитие, спровоцированное агрессорами США и Израиля. Штат Флорида превратился во фронтовой плацдарм для войны с Кубой.

Поколесили мы с Василием Вершининым и Сережей Стальновым по этой полуфашистской стране США, и 20 мая I960 года я под фамилией Светлова Сергея Севастьяновича вылетел в Москву. 22 мая встретился с Жуковым, Гречко, Устиновым, Ахромеевым, я им рассказал, что для планеты готовят США, и мы всей нашей компанией отправились к Хрущеву.

Через час он нас уже принял, увидев меня, удивился и сказал:

— А я, сынок, где-то тебя в дороге потерял… того спрошу, этого спрошу, — нет его, говорят. Ух, голова твоя удалая!

— Жуков стал докладывать Хрущеву всё по порядку, потом мы поговорили и здесь же приняли решение немедленно оказать всестороннюю помощь Кубе, вплоть до военной. Я торжествовал в душе, решение было принято очень правильное! Посадили мы этим занудам прыщ на самое больное место во время их бешеного насморка — на самый кончик носа! Здесь же мы договорились, что Советский Союз помогает слабому не для той цели, чтобы кого-то победить, а для того, чтобы разоблачить авантюристов по развязыванию войн на Земле, не причиняя никому вреда своей помощью. Как сказал Георгий Константинович Жуков:

— Сейчас, как никогда, будет все зависеть от работы нашей контрразведки СВПК СССР и лично от генерал-лейтенанта Белого Игоря Васильевича. Я встал и произнес:

— Служу Советскому Союзу!

Жуков спросил меня:

— Как ты думаешь, тезка, сможем мы встретиться с Кеннеди?

Я ответил утвердительно:

— Обязательно!

Работа контрразведчика была настолько напряженной, что мне порой казалось, что мы все выдыхаемся из сил, но работать надо было с десятикратной нагрузкой. Надо было знать, какие войска будут направлены на Кубу, их численность — это было поручено Гречко и Устинову. Посовещались мы 3 часа 20 минут, я едва успел на самолет до Чимкента. Никому не сказав, я решил посетить Китай и проинформировать Мао Цзе Дуна и Чжоу Энь Лая. 25 мая я уже был дома, но из домашних никто не знал, где я есть, все думали, что я в Ташкенте на защите диплома. Побыв пару дней дома, отправился в Ташкент, получил диплом, зашел в ТуркВО, связались с КНР; и я вылетел в Китай на военном самолете.

Встреча с Мао Цзе Дуном и Чжоу Энь Лаем была особенно откровенной и чистосердечной. Я им рассказал о нашей поездке в Канаду, как Хрущев ответил на провокацию в аэропорту, и другие детали. Мао Цзе Дун одобрил на этот раз действия Хрущева, сказал:

— Никита Сергеевич не белоручка и, если бы прекратил пьянствовать, все было бы у него хорошо.

Потом я рассказал о переписке Даллеса и Голды Меир, о том, что не исключено большое пожарище войны на Востоке и в Европе из-за Кубы. Рассказал, что Никита Сергеевич принял решение оказать всестороннюю помощь, вплоть до военной.

— Молодцы, — проговорил Мао Цзе Дун, — по возвращении в Москву передайте Хрущеву и Жукову, что мы в стороне не останемся и выступим единым фронтом с СССР.

27 мая я вылетел из КНР в сопровождении трех истребителей КНР до границы СССР. На этот раз я не полетел в Ташкент, хотя самолет полетел в Ташкент, а я поехал в Чимкент, сразу же заехал к Ниязбекову. Поздоровались с ним, связались с Хруще¬ вым, я передал ему привет от Мао Цзе Дуна и Чжоу Энь Лая, а также их решение, на случай войны, что Китай выступит на нашей стороне. Никита Сергеевич воскликнул:

— И ты там уже был? Ну, отчаянная голова — спасибо!

Я попросил его передать всю эту информацию Жукову, а Жуков как раз был у Хрущева, он взял трубку, я и ему все рассказал, а он мне и говорит:

— Я сразу понял, когда ты уезжал, что ты едешь в Китай, очень правильно и своевременно ты это сделал! Только пойми, тебе отдохнуть надо бы, ты не замечаешь, как сдаешь физически.

Попрощавшись с С. Б. Ниязбековым, я выехал домой, в совхоз Мичурина, где жила мама. Я уже был переведен в совхоз имени Джамбула на должность главного инженера. Работы было по горло, но так как бывший директор М.М.Чепурин, который работал в совхозе Мичурина, дал зеленый свет на перевод механизаторских кадров в этот совхоз, в который я переведен, где каждый механизатор ценился дороже золота, то работа оживилась и стала улучшаться, а это значило, что смена руководства улучшила работу. Забежал я к Михаилу Михайловичу, поблагодарил его за помощь и опять вернулся в совхоз, где уже жила моя жена с детьми. Побыл там дней пять, и меня командировали в Москву, на ВДНХ.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПРАВ ЛИ БЫЛ ПРОРОК ИСАЙЯ?

1. КЕННЕДИ, КАРИБСКИЙ КРИЗИС И ЦРУ

1 июня я прилетел в Москву и в этот же день вылетел в Канаду, где мы должны были встретиться с Василием Вершининым, который находился при президенте Кеннеди и который обещал мне устроить встречу с Джоном Кеннеди. При встрече с Вершининым, который помимо всего прочего был другом Роберта Кеннеди, родного брата президента США, мы договорились организовать мою встречу с Джоном Кеннеди, хотя бы на конец 1960 года, откладывать дальше было нельзя. Тучи сгущались, и юинственно-разрушительный империализм США, за спиной Кеннеди, вполне вероятно, развяжет всемирную адерную катастрофу. Я передал сообщение Василию Сергеевичу о том, что его повысили в звании до генера-лмайора, наградили орденом Ленина, я также отдал некоторые копии переписки Гоищы Меир — Шамира с израильской стороны и Аллена Даллеса — Трумэна с американской. Я сказал Вершинину:

— Передай все это Джону Кеннеди и скажи прямо, что на тебя вышел советский контрразведчик, который дважды предотвратил покушение на его жизнь во время предвыборной кампании. Посмотри на его поведение и, если он проявит к этому интерес, то скажи, что я жду ответа- дату и место встречи.

На том мы с Вершининым и расстались. Я оставил ему московские телефоны Г.К. Жукова и 5 июня вылетел из Канады в Москву, хотя туристическое время мое по Канаде не закончилось, у меня было еще 7 дней. Но так как наша встреча была неподготовленной, да и само предложение мое, которое я сделал Вершинину, и самому мне казалось дерзким, пришлось свой туризм прервать до лучших времен.

По приезде в Москву, мы обсудили все вопросы с нашей дружной компанией, и я вылетел в Чимкент. Хрущев в это время находился в Казахстане, в своем Целинограде. Когда же мы дозвонились до него, Хрущев и Юсупов сразу вылетели в Чимкент, на горе некоторым руководителям Чимкентской области. Для встречи Хрущева в аэропорт я не приехал, поскольку открывать себя «большой шишкой» я не имел права. Его встретили Ниязбеков, Макаров и другие. Как всегда, свита была большая. Но Хрущев чуть меня не выдал, здороваясь со встречавшими его товарищами, он спросил:

— А где же он?

Когда расселись по автомобилям, Ниязбеков ему объяснил, что я в крайкоме, и не хочу рисоваться на виду у всех. Хрущев сказал:

— Вот ведь какая жизнь, выполняет такую работу, а приходится прятаться и от своих, и от чужих!

Приехали в крайком, всех отпустили, остался Хрущев, Юсупов и Ниязбеков, тогда зашел и я. Поздоровались, и Хрущев заметил:

— Ты что-то, сынок, так похудел — замотался совсем!

— Ничего, — говорю, — кости есть и мясо будет.

Ниязбеков распорядился подать обед на 4 персоны. Откровенно сказать, аппетит у меня был волчий, так как в этой суете я перешел на одноразовое питание, поэтому, когда подали на стол, а мы сидели в столовой комнате, которые были у каждого большого руководителя, я предложил:

— Давайте покушаем, я голоден с самой Канады.

Все поддержали мое предложение, и никто не задавал вопросов. Никита Сергеевич произнес тост за мое возвращение, и все мы, в том числе и я, выпили по сто граммов коньяка, покушали, потом повторили еще по сто под шашлыки.

Закончили трапезничать быстро, все сидящие здесь давно привыкли экономить время на собственном желудке.

Я подробно рассказал о положении дел на Кубе и в США, особенно в штате Флорида — это в 90 милях от Кубы. Вместе с общей обстановкой сообщил, какие меры мы принимаем по линии специальной военно-политической контрразведки. Я объяснил:

— В конце этого года встречусь с Джоном Кеннеди, но мои встречи — это подготовка вашей встречи, Никита Сергеевич, с Кеннеди, — либо на конец 1961 года или на начало 1962. Допустить общепланетарный конфликт, но это уже будет ядерный, мы, коммунисты, не имеем права. Я все сделаю, как подсказывает мне обстановка и как диктует мне собственная совесть!

Все какое-то время помолчали, потом поочередно пожали мне руку.

Хрущев спросил:

— Как с работой?

— Пока не набрался опыта, но Чепурин хорошо помог с кадрами, и вроде бы все идет нормально.

Ниязбеков сказал:

— Мы за этим делом следим и в грязь лицом не ударим! Я даже не знал всего объема работ, который ты тащишь. Это же надо, полпланеты облететь за 5 суток, да еще такие дела переделать, к тому же без единой ошибки.

Я добавил:

— С одной стороны — Булганин поступил со мной очень плохо, а с другой — хорошо. Я под личиной гражданского человека превратился в невидимку, правда порой и для семьи, и для себя.

— Вот в чем вопрос, — проговорил Н.С. Хрущев, — от всех всю жизнь надо прятаться.

— Но ничего, Никита Сергеевич, с Китаем почти все улажено, с Кубой, я уверен, все утрясем после вашей встречи с Кеннеди. Что касается известной нам воинственно-разрушительной системы, то с этим сам дьявол по пьянке не разберется. Хотя, конечно, именно дьявол эту систему и создал.

— А сколько километров до твоего нового места работы? — спросил Хрущев.

— От Чимкента, — сказал Юсупов, — это, конечно, далековато и надо что-то придумать другое, Сабир Билялович, — обратился Юсупов к Ниязбекову.

На этом мы и расстались. Мне дали автомобиль из парка крайкома, и я уехал в свой совхоз, теперь уже это был совхоз — Джамбул. Договорился при этом с Ниязбековым, что если Жуков позвонит, то меня известят в этот же день. Домой приехал поздно, но было приятно увидеть семью, которая, почти всегда, оставалась без меня, хотя в этом новом совхозе жили уже две мои родные сестры с мужьями и детьми. В этот раз я долго был дома, только 2 раза съездил в ТуркВО.

Георгий Константинович, видя, что я основательно вымотался, дал мне передышку. Он никак не мог понять, что для кочевника оседлость — это чуть ли не смерть. Но и побыть в совхозе и в семье мне было приятно. Главное оказалось то, что учеба в техникуме не прошла даром, я во многих вещах уже разбирался, а остальное дополняла дисциплина. Я откровенно не переносил разгильдяйство и пьянку, поэтому имел авторитет, и особенно у жен моих гражданских работников. Они говорили:

— Георгий Петрович, как вы здесь, так наши мужья всю зарплату домой приносят.

Я на эти слова сразу среагировал. Было проведено собрание, и на нем приняли решение: работники, кем бы они ни работали, зарплату будут получать сами только тогда, когда не будут пьянствовать. А за того, кто часто заглядывает в рюмку, зарплату будет получать жена. Все проголосовали — за. И знаете, это собрание очень многим помогло освободиться от зеленого змия, и в семьях на¬ ступил порядок.

Так я наслаждался гражданской жизнью до 17 октября, даже под ложечкой засосало от тревожных мыслей. Все передумал. Если Вершинин струсил откровенно объясниться с Кеннеди, то ждать этой встречи можно до бесконечности.

Но если Джон Кеннеди отверг встречу с каким-то там советским шпионом, то это еще хуже, хотя я все равно тогда поеду сам и добьюсь встречи посредством Роберта Кеннеди. Мы с ним, хотя и немного, но были знакомы по Квебеку, в Канаде. Помимо этого я заканчивал Политическую академию им. В.И.Ленина. 17 октября Ниязбеков позвонил моему новому директору совхоза и сказал:

— Ваш главный инженер летит во главе делегации в Венгрию по решению крайкома партии сроком на один месяц.

Директор прислал секретаршу домой, и она оставила эту записку жене. Это было очень хорошо: когда я пришел домой, то она меня почти собрала в командировку. 19 октября я был уже в Москве, 20 октября вылетел в Монреаль. Встреча наша с Джоном Кеннеди состоялась на территории США в Калифорнии, почти у всей семьи на виду. После обеда, мы вчетвером — два брата Кеннеди, Вершинин и я, пошли прогуляться и обо всем поговорили, где и кто готовил на Кеннеди покушение и почему они были неудачные. Потом я ему передал копию письма за подписью А. Даллеса, Г.Трумэна и Д.Эйзенхауэра от 1952 года по поводу переворота в СССР, который должен был произвести Берия. Джон Кеннеди быстро прочитал, глянул на подписи и проговорил по-русски: «Фашист».

— Кто вы на самом деле есть? — спросил он меня.

Я, не раздумывая, ответил:

— Я заместитель начальника специальной военно-политической контрразведки СССР, начальником которой является Г.К. Жуков!

Вершинин перевел ему все с толком и с расстановкой, и от себя Кеннеди задал вопрос:

— А разве есть такая разведка в СССР?

— Есть, — говорю я.

Тогда он по-русски спросил меня:

— Жьюков — начальник?

Я кивнул. Он, обращаясь к Вершинину, сказал:

— Не такой уж и Хрущев простачок, вон как подзагнул!

Вершинин мне все перевел, а я ответил:

— Если вы встретитесь с Хрущевым, Господин Президент, то вы найдете общий язык.

Кеннеди ответил:

— Хорошо, если так.

Потом сказал, обращаясь к Вершинину:

— Мы это все обсудим и назначим встречу в следующем году, так как сейчас у нас политическая обстановка не совсем подходящая, хотя войны мы не допустим.

Я ему кивнул и сказал:

— O' key!

Кеннеди сказал Вершинину, что больше не надо никого присылать:

— Приезжайте вы — старый друг лучше новых двух.

Вершинин все перевел мне, и мы пошли. По пути Кеннеди сказал брату и Василию Вершинину, что если я хочу остаться на несколько дней, то они это устроят, а если у меня нет времени, то попросил проводить меня до самолета на Москву.

Я поблагодарил президента и спросил:

— А как мы свяжемся?

Он показал мне на Василия Вершинина и назвал его Джеймсом Хортлингом. Я, откровенно сказать, и не знал, что Вершинина так зовут. Джон Кеннеди пожал мне руку и по-русски сказал мне: «До свидания!» Мы втроем сели и поехали в аэропорт Нью-Йорка.

Вечером, по нью-йоркскому времени в 19.20, я вылетел из Нью-Йорка. В Москву я прилетел вечером, по московскому времени в 17.15. Сошел с самолета и поехал в гостиницу на ВДНХ с расчетом встретить там кого-нибудь из Казахстана.

Никого не встретив, я взял номер «люкс», и крепко уснул. Проснулся где-то часов в 8 утра, побрился, сходил в буфет, подзаправился и позвонил Г.К. Жукову. Он удивился и переспросил:

— Тезка, ты в Москве?

— Да, вчера прилетел, вечером, и решил вас не беспокоить, отоспался.

В этот же день, 25 октября 1960 года, мы собрались у Н. С. Хрущева. Я доложил о своей поездке и о том, о чем договорились с Кеннеди. Когда я сказал, что Джон Кеннеди передал нам, что войны они не допустят, все захлопали в ладоши.

Хрущев проговорил:

— Говорит — не допустим, а она почти уже идет!

Я объяснил ему, что Кеннеди сказал, что можно встретиться хоть сегодня, но в США не та сейчас политическая обстановка.

— Ах, вот оно что! — выдохнул Никита Сергеевич.

Георгий Константинович сказал:

— Главное — лед тронулся, и добился этого опять Игорь Белый, которого Булганин чуть не устранил! Сейчас надо то, чтобы ты, тезка, хорошо отдохнул, другими делами не занимайся, мы тебя подменим, где это будет возможно. 27 октября 1960 года я вылетел домой, в этот же день я был в Чимкенте и странно то, что меня встретил Ниязбеков. Я спросил:

— Откуда ты узнал, что я сегодня прилетаю?

— А мне Георгий Константинович позвонил и попросил тебя встретить.

Я его поблагодарил, но сказал:

— Я хочу сегодня же попасть домой к семье.

— А я так и задумал, одна машина стоит специально для тебя, с недельку отдохнешь, потом поговорим.

Так мы и разъехались. В совхоз я приехал около двух часов дня 27 октября, но никуда не пошел, сходили с женой к одной сестре, потом к другой, и день закончился. Наутро я поднялся рано, попил чайку и пошел осматривать все хозяйство, но был такой дождь, что далеко я не ушел. Зашел в диспетчерскую, поздоровались, и я посмотрел, чем же будет занят автотранспорт совхоза. Все было расписано в полном порядке — весь транспорт разнаряжен по делам. Диспетчер говорит:

— А вашего шофера вызвать в рейс?

— Обязательно.

И решил проехать в Кентау, посмотреть, что там за геологи, которых когда-то Хелен Бреун перепутала с родственниками. Уехали за Кентау, наверное, километров за 40, но ни одного геолога я здесь не увидел, а, как оказалось, они были здесь, но переехали в другое место. Прошел я от дороги подальше и наткнулся на следы когда-то стоявших здесь палаток. Заехали с шофером в город Кентау, в столовой пообедали и отправились домой.

В совхоз мы приехали засветло, дождь прекратился, и был удивительно чистый воздух и на редкость тихо, ни одного дуновения ветра, вероятнее всего, это я заметил от безделья как турист-шатун. Хотя Жуков и дал мне передышку, но я сам видел, что дел у меня по основной работе контрразведки невпроворот.

И тем не менее я придерживался его совета. Месяцев за пять я съездил несколько раз в ТуркВО, который находился в Ташкенте, и один раз в Китай. Уже шел апрель месяц, а дела стояли все на той же точке развития. Через полковника Стальнова я вышел на Вершинина, чтобы узнать, чем вызвана задержка. Шел уже 1961 год. В начале этого года мне пришлось перейти работать в пригородный совхоз. Главным инженером. Но главным в этом переходе являлось то, что я за 20 минут мог оказаться у Ниязбекова и связаться с Жуковым. Только я познакомился с хозяйством, с инженерно-техническим персоналом, как поступил звонок от Ниязбекова — Георгий Константинович просил выйти на связь.

Я быстро поехал в Чимкент к Ниязбекову и, по приезде, сразу связался с Жуковым. Он сообщил мне, что звонил Вершинин и сообщил, что Кеннеди наметил встречу в Монреале на июнь 1961 г. Место и время встречи Вершинин сообщит дополнительно.

Я сказал Георгию Константиновичу:

— Сейчас передвинул свою работу ближе к Чимкенту, поэтому связь облегчается. Я уже дергаться стал, все, что можно, передумал, почему молчат?

— Скоро заторопятся, мы уже отправили на Кубу кое-что с Толубко вместе.

Я сразу понял, раз вместе с Толубко, значит, это ракеты и войска. Третьего июня было получено дополнительное сообщение: конкретное место и время встречи, которое назначил американский президент. Я вылетел в Монреаль шестого июня, седьмого уже был в Монреале, в аэропорту. Меня встретили Стальнов и Стрельников. Мы посмотрели и обследовали место встречи. Оно было вполне подходящим — резиденция канадского премьер-министра.

10 июня 1961 г. в 9.30 утра я вышел из такси и направился в резиденцию, а в это время, как оказалось, за мной из окна следил сам Джон Кеннеди. Наблюдал, с кем а приеду и на каком транспорте. Когда увидел, что я приехал на такси, то был эчень доволен и сказал Вершинину и Роберту Кеннеди: «С этим парнем можно иметь дело, он за опытом ни к кому не обратится». Все это рассказал мне Вершикин, пока он меня встречал и пока мы шли на второй этаж.

Кеннеди встретил меня в коридоре, был очень весел и крепко пожал мне руку.

Подхватив меня под руку, повел в кабинет. Прошли в кабинет и присели. Кеннеди предложил показать переписку Даллеса с Шамиром и Вейцманом. Попросил:

— Скажите нашему гостю, что Аллен Даллес больше не является директором ЦРУ.

Мы проговорили около 4 или 5 часов.

Потом Кеннеди сказал:

— Конечно, Фиделя я хотел убить, но подумал и спросил себя: «А за что, за то, что ему захотелось освободить свою страну?» И сразу передумал. Как там Никита Сергеевич?

— Недавно был на Кубе, приехал и сказал: «А все-таки американцы бандиты».

Кеннеди рассмеялся, когда Вершинин перевел ему эти слова и заговорил:

— А Хрущев не бандит? Уже ракеты ставит против США.

— Надеюсь, мы все это скоро уберем, если уже есть такой президент, как Кеннеди, с вашей дальновидностью и кругозором все можно утрясти!

Когда Вершинин перевел мои слова, то Кеннеди встал, подошел ко мне и пожал мне руку:

— Надо добавить: пока есть такие смелые и умные контрразведчики!

Когда Василий перевел это мне, я встал и наклонил свою голову. Расставаясь, мы договорились еще раз встретиться, чтобы обсудить место и время встречи с Никитой Хрущевым. На этом мы и разъехались.

Братья Кеннеди и Василий Вершинин уселись на автомобиль и уехали. Я подождал «такси», водителем которого был Стальнов, сел на переднее сиденье, и мы уехали.

— Как дела? — спросил Валентин Стальнов.

— Вопреки моим ожиданиям, продвигаются, хотя хотелось бы побыстрей, ведь американские самолеты по Гаване пешком ходят. Но мы, по-моему, нашли общий язык с Джоном Кеннеди, да и Роберт ведет себя так, как будто мы с ним уже сто чет знакомы. И все это неоценимая заслуга Вершинина, он просто виртуоз! Ну ладно, — продолжил я, — мне надо попасть на Кубу, кое с кем там переговорить. В Москву же я вылечу из Гаваны на своем ТУ-16. А сейчас надо с вашими ребятами встретиться, если вы не против, Валентин Сергеевич.

— Наоборот! — проговорил Стальнов. — Ребята меня просили повидаться с вами, поговорить. Мы все очень завидуем вам, завидуем тому, как вы нашли общий язык с Китаем и даже с Мао Цзе Дуном, как вы обошли Даллеса, разве это не ваша работа, что он изгнан из ЦРУ? Мы отслеживали каждый ваш шаг.

— Нет, — сказал я, — Валентин Сергеевич, я иду проторенной вами дорогой.

Вот без вас и Вершинина что бы я здесь сделал? А попасть на электростул, как это было в Севилье, мог бы запросто. Один в поле не воин! Я это давно понял.

— А правда то, что вы в разведке с 16 лет?

— Да, — сказал я, — но если бы не Гущин, меня бы давно не было…

— Я знал его, — проговорил Стальнов, — закаленный контрразведчик был, и вот, на тебе, такая нелепая смерть.

Мы отъехали от Монреаля километров на 50. Заехали в большой поселок, у нас бы его назвали райцентром, подъехали к большому двухэтажному особняку. Про¬ ходя в калитку, я увидел, как 17 мужчин вскочили и вытянулись. Валентин Сергеевич подошел и сказал: «Знакомьтесь, Игорь Васильевич, — почти вся гвардия в сборе».

Я пожал всем руки, называя себя. Потом прошли в сад под навес с плотной крышей и длинным столом, все сели. Как-то по-свойски пошли разговоры. Все они были старше меня на 10–15 лет, но в разговоре все это отошло в сторону. Я ответил на все вопросы. А когда рассказал, как был устранен Берия, то все подошли и одобрительно пожали мне руку!

Стальнов же сказал:

— Вот, товарищи, это он по острию бритвы с 16 лет шел за Хелен Бреун, а в 21 полностью разоблачил и ее, и Берию. За это время было раскрыто и уничтожено его группой 29 шпионских гнезд!

Я почувствовал, что Валентин читает им назидательно-воспитательную мораль для поднятия духа.

— Не случайно его Георгий Константинович Жуков назначил своим первым заместителем в 23 года, — добавил Стальнов.

Я понял, что наступил подходящий момент:

— Валентин Сергеевич, подготовьте, пожалуйста, списки личного состава на присвоение очередных званий и наград. А кто какую награду заслужил, обсудите коллегиально. Я рад, что у вас такая дружная и боевая команда.

Начали подавать обед, мы произнесли первый тост, конечно, за будущее нашего государства и за Кубу, как остров свободы и намордник Даллесу.

После этого я около 12 дней пробыл в Канаде, посетил поселения русских, украинцев и армян, которые уже на положении граждан этой страны проживали там с 1904–1910 гг. На Кубу мне в этот раз перебраться не удалось. На восьмой день моего пребывания в Канаде ко мне приехал Вершинин и сообщил, что Кеннеди просил для отвода глаз организовать межправительственные переговоры. В них он участвовать отказался, но зато появилась предпосылка того, как будто не сам Кеннеди распорядился прекратить военную истерию, а все произошло на дипломатическом уровне.

— Наша встреча, скорей всего, состоится в конце года, я сообщу об этом дополнительно, — сказал Вершинин и уехал в США. 23 июля я вылетел из столицы Канады — Оттавы. 24 числа рано утром был уже в Москве. Созвонившись с Жуковым, договорился встретиться в 10.00 у Хрущева. По словам Жукова, Хрущев уже заждался моего доклада.

— В назначенное время мы были приняты Никитой Сергеевичем. Я рассказал все досконально о встрече с Кеннеди. Результаты этой встречи были признаны положительными. Также я передал просьбу Кеннеди об организации межправительственной встречи США и СССР.

— Политический накал в США ужасающий, ястребы жаждут крови, — добавил я, — но Кеннеди так не настроен и хочет все обставить по существующим законам, в том числе по международным.

Хрущев подхватил эту идею:

— Это верно! Кого-нибудь подберем, пусть через посольство США пробиваются.

В этот раз Кеннеди прав. Вот бы меня усадили с президентом США решать межгосударственные проблемы. Он сам хочет с этой делегацией встретиться?

— Нет, он будет и дальше вести диалог только со мной. А межправительственные дипломатические переговоры только для формальности. Кеннеди сказал мне: «Войны мы не допустим. Ястребам Израиля всю планету отдай, а им и этого будет мало».

— Так и сказал? — спросил Жуков.

— Да, так.

— На какое время следующая встреча назначена? — поинтересовался Никита Сергеевич.

— Сейчас все зависит от наших дипломатов. Может быть, Кузнецов что-то и сделает, но это уже не нам решать. Я думаю, что все идет хорошо. Джон Кеннеди вообще сказал, что торопиться особо не следует, ведь ястребы США считают, что весь мир должен выполнять только их волю, а о Кубе и речи быть не может. А вы слыша¬ ли, что Аллен Даллес оставил пост директора ЦРУ?

— Нет, — ответил Жуков.

На этом мы покинули кабинет Хрущева. 25 июня 1961 г. вместе с Жуковым вылетели в Ташкент, а уже 28 июня прибыли в Пекин. Как оказалось, Жуков договорился, чтобы мы посетили Пекин и лично Мао Цзе Дуна. Мы были приняты Мао Цзе Дуном и Чжоу Энь Лаем. Их тоже интересовало положение на Кубе и вокруг нее. Я рассказал о своей встрече с Кеннеди, о ходе переговоров, а также о том, что Кеннеди обязуется не допустить войны.

— Это очень хорошо, — проговорил Мао Цзе Дун, — как вы везде успеваете?

— Наша контрразведка рождена Великой Октябрьской социалистической революцией! Поэтому мы везде должны успевать и всем, и каждому помогать, чтобы политики не кидали в пламя войны свои армии.

Мао Цзе Дун, Жуков, переводчик и Чжоу Энь Лай даже захлопали в ладоши. Мао Цзе Дун проговорил:

— Моледець!

Георгий Константинович Жуков передал Мао Цзе Дуну перехваченную из США шифровку Тайваню с предложением разыграть военную провокацию между СССР и КНР. Только переводчик успел перевести, как Мао Цзе Дун вскочил:

— Это Линь творит! Сукин сын!

— У вас в Тайване кто-нибудь есть? — спросил меня Мао Цзе Дун.

Переводчик перевел. Я ответил:

— Конечно, есть и на материке есть.

Мао Цзе Дун улыбнулся, и я понял, что он понимает русские слова.

— Это хорошо, — сказал он, — но вот плохо, что Линь летает на самолетах из одной страны в другую.

Я спросил:

— А что, Мао Цзе Дун хочет, чтобы Линь-Бяо ползал по земле?

Переводчик перевел. Мао Цзе Дун показал вниз и что-то еще прибавил. Переводчик сказал:

— Под землей.

Мао Цзе Дун сел на свое место и проговорил:

— Георге Костатиноч, — и показал на свой желудок.

Переводчик сказал, что Великий Вождь приглашает обедать. Мы согласились. Все встали и прошли в соседнюю комнату. Стол был уже накрыт, на столе красовались стопочки грамм по 50. Мао Цзе Дун произнес тост. Переводчик перевел:

— Я поднимаю тост за мир и дружбу между советским и китайским народами и за то, чтобы таких людей, как Георгий, было побольше в Советском Союзе!

Все дружно подняли рюмки и выпили. Далее говорил тост Жуков, он поддержал Мао Цзе Дуна и добавил:

— Пусть мудрость вождя Мао Цзе Дуна освещает всему миру, как солнце, путь к миру и братству! — Когда переводчик перевел слова Жукова, Мао Цзе Дун поклонился и сказал:

— Спасибо.

После обеда, попрощавшись с гостеприимными хозяевами, мы отправились в аэропорт. Через 3 часа мы уже были в Ташкенте, нас встретили офицеры ТуркВО. Попрощавшись с Жуковым, я поехал домой. По приезде меня не очень ласково встретила жена. И причина была:

— Где ты болтаешься целый месяц? Техникум закончен, сессий нет, дипломной защиты тоже нет, а ты все равно где-то пропадаешь.

Обидно было такое слушать, хотя я ее понимал. Попытался ей рассказать, что я контрразведчик, но… она и слушать меня не захотела.

— Брось ты мне голову морочить. Привез меня сюда, а сам мотаешься, наверное, как шах, с десяток жен завел, — проговорила сквозь слезы.

Ну, что поделать? Каждому своя жизнь определяется судьбой при рождении.

Меня судьба одарила непоседливым характером, любовью к своей Родине.

На следующий день я пошел на работу как гражданский человек. Зайдя в свой кабинет, связался с Ниязбековым. Он сразу спросил:

— Откуда звонишь?

— Из совхоза, из собственного кабинета, — ответил я.

— Это хорошо, — проговорил Сабир Белялович, — я сейчас подъеду.

Пока переговорил с работниками о совхозных делах, подъехал Ниязбеков, мы поздоровались, и он спросил:

— А Хасанов здесь?

— Я даже и не узнал, — ответил я.

Когда позвонили, директор оказался на месте. Ниязбеков пригласил его подойти сюда, в кабинет главного инженера. Не прошло и десяти минут, как по¬ явился Хасанов, мы поздоровались.

— С приездом. Вы, как партизан, не сказали, когда приехали, живем-то ведь в соседних домах, — сказал Хасанов. Я попросил Сабира Беляловича побеседовать с директором наедине, а сам решил обойти территорию хозяйства. Когда я вернулся, то Ниязбеков с Хасановым уже переговорили. Директор сказал:

— Конечно, любое дело велико по сути, но такое дело, о котором вы рассказали, мы поддержим всеми своими возможностями.

Я вмешался:

— Только не на общем собрании, Исмаил Хасанович.

— Да, да. Это надо хорошенько уточнить. Я понимаю… — проговорил директор. — Я даже и не думал, что судьба сведет меня с таким человеком.

— На вашу голову, — сказал я.

— Нет, нет, — запротестовал директор. — Я искренне рад.

В сентябре мне сообщили, что Борман и Моль со своей свитой несколько раз появлялись в Гватемале. Последний раз прожили почти месяц и два дня назад, 26 сентября уехали. Я, забыв про все опасности, которые пережил в Севилье, связался с Жуковым, рассказал все и попросил:

— Мне надобно пожить в Гватемале, я этих двух гусей не могу упустить.

— Давай сначала доведем до конца дело с Кубой, а потом уж будем разговаривать о Гватемале, — ответил Жуков.

Я спросил:

— А не звонили ли Стальнов и Вершинин?

— Нет, пока молчат, — ответил Георгий Константинович.

Я уже начал тревожиться, еду в совхоз и думаю: «Неужели Кеннеди передумал? Кузнецов и Микоян ездили в США, а приехали ни с чем… но все же я выполнил все условия». 10 октября мне позвонил Стальнов:

— Василий разболелся, перенес серьезное воспаление легких. Только поэтому задержка со встречей. Я посетил его в госпитале Арканзаса, он еще очень слаб.

Хоть это и не очень меня успокоило, но все же причина была подходящей. Я видел, как Кеннеди доверял Вершинину, а потому я надеялся на успех. Значит, в этом году встречи не будет, хотя обстановка накалялась. С 15 по 26 октября я побывал на Кубе. Американские пираты наглели с каждым днем, их самолеты пролетали на бреющем полете над людными местами, где-то высоко в небе вор¬ ковали самолеты-разведчики У-2. Вообще ястребы действовали на нервы не столько кубинцам, сколько нашим войскам. Я не забуду, как махал кулаком американским летчикам полковник Язов, они тогда с Плиевым, по-моему, командовали нашей группировкой на Кубе. Однажды мне попался Толубко Владимир Федорович, которому подчинялся ракетный дивизион, и я сказал:

— Позор, Владимир Федорович, эти черепахи летают у нас по ушам, а еще ни одна ракета не запущена. Ни один янки еще не искупался до сего дня.

— Тех, которые ползают по крышам, сбивать нельзя, они будут падать на дома.

Ну, а если позволишь, то я оттуда, — он показал в небо, — сниму.

— Действуй, я отвечаю, — сказал я.

На следующий день У-2 шлепнулся в 200 метрах от берега Кубы. Это был настоящий праздник для кубинцев, до вечера на берегу шли танцы.

В Москву я прилетел 27 октября, рассказал все Хрущеву и Жукову, добился, чтобы Толубко наградили орденом Ленина.

Жуков сказал:

— Тебя ребята ждали в Канаде, встречу Кеннеди назначил на февраль 1962 года. Дату и место встречи назначат дополнительно, — и спросил: — А что представляет собой Вершинин?

— Если бы не он, то встречи с Кеннеди пришлось бы ждать очень долго. Это первое, а второе, это то, что он один из тех, кто был в группе Александра Васильевича в 42–45 годах. Он с Александром Васильевичем два раза был у вас от «союзников», в 43 и 44 годах.

— Забыл, — проговорил Георгий Константинович.

Никита Сергеевич с недоверием проговорил:

— Что-то Кеннеди тянет со встречей?

— Я ответил:

— Вы помните, что творят в ООН представители США и их союзники. Ведь никто, казалось бы, из взрослых людей не позволил бы себе свистеть, топать ногами и кричать, а они это делают. Кеннеди избран американским народом, а не этой сворой. Да еще тут президент отстранил Даллеса от ЦРУ, поэтому самому Кеннеди там сейчас ой как не легко!

— Вот как… — проговорил Никита Сергеевич.

Я расскажу для читателей о следующем факте. При выступлении Никиты Сергеевича в ООН, часть западных «демократов», свистя и топая ногами, просто не давала ему высказаться. Я придумал следующую вещь: послал Стальнова и Трофимова на свалку, чтобы найти там туфлю большого размера с оторванной подошвой. Хорошо помыв, ее завернули в «Нью-Йорк Таймс» — газету демократической партии США. Это было сделано для того, чтобы не подумали, что туфлю привезли из СССР. Я проинструктировал Никиту Сергеевича как ей стучать, когда засвистят представители США и их союзники в платьях «демократов». Никита Сергеевич все понял, взял эту туфлю с собой. Ох! Как мы были правы! Только он начал выступать, как вся эта бесноватая публика начала свистеть, орать, топать.

Никита Сергеевич сначала, как он потом рассказал, забыл про туфлю, а потом вытащил ее из газеты, взял за каблук и давай стучать подошвой. Но так как подошва была оторвана, то стук получался двойной громкости. Минуты через две весь зал замолк и дослушал до конца доклад Хрущева. После доклада Никита Сергеевич вынул газету «Нью-Йорк Таймс», разгладил ее, положил на трибуну, а на нее американскую туфлю с оторванной подошвой. Больше его выступления не освистывались.

После этого случая Н.С. Хрущева пригласили посетить город Лос-Анджелес и киностудию «XX век — Фокс», где его приветствовали хозяин студии Спирос Скурас и видный предприниматель кино Америки Эрик Джонстон. Разумеется, присутствовал там и я.

В марте 1962 года мы встретились с Джоном Кеннеди в штате Арканзас. Его первый вопрос был:

— Это сам Никита Хрущев придумал с туфлей?

— Вы ведь не масон? — ответил я вопросом на вопрос.

— Ноу, ноу, — открестился Кеннеди. — Не масонь я, не масонь.

— Это ведь только масоны считают все народы планеты дураками. Хотя сами они истинные болваны с перенасыщенной наглостью, из-за чего становятся еще глупее.

После перевода моих слов Джон Кеннеди наполнил рюмки, мы звякнули ими и дружно выпили, Кеннеди пожал мне руку. Потом мы продолжили обсуждение встречи Хрущева с Кеннеди. Он сказал:

— Мы решили предложить вам встречу на базе Гуантанамо, а где конкретно — будет видно через 2–3 часа.

Мы эту схему с Вершининым и Стальновым отрабатывали еще прошлый год.

«Молодцы», — подумал я. Немного как бы задумавшись, сделал вид, что не ожидал такого предложения, потом переспросил:

— А все ли будет хорошо? Здесь столько ваших войск… Встреча может быть замечена ястребами США. Я хочу, чтобы Джон Кеннеди был президентом три срока, столько же и Хрущев, а я вас буду охранять.

Вершинин перевел. Джон Кеннеди пожал мне руку и сказал:

— Я бы с удовольствием имел такого охранника рядом с собой.

— За конфиденциальность отвечает он, — сказал я, показав на Василия, а Василий показал на себя и сказал нарочито по-английски:

— Я гарантирую и то и другое.

Потом, извинившись, перевел свои слова на русский язык. Все получилось так естественно, что Кеннеди даже улыбнулся. Наметили встречу на 22 октября 1962 г.

Кеннеди попросил:

— Пусть Никита еще кого-нибудь пришлет до нашей встречи в США.

Так и договорились, но хозяин — Кеннеди меня не отпустил. Мы сели, пообедали, а потом он нас: меня, Вершинина и Роберта Кеннеди проводил в аэропорт.

Там билет на мое имя был готов, и минут через 15 я уже сидел в самолете до Лондона, где была предусмотрена пересадка. В аэропорту в Великобритании нас задержали всего на семь с половиной минут. Далее уже советский самолет ИЛ-18 принял на борт всех пассажиров, летевших в Москву. 26 марта 1962 года я уже был в Москве. Из аэропорта созвонился с Жуковым и Хрущевым. Жуков говорит:

— Хрущев уже надоел своими звонками о тебе, жми прямо к нему, я тоже сейчас подъеду.

Когда заходили к Хрущеву, он сначала поздоровался со мной, а потом с Жуковым.

— Ну, как дела, сынок? — живо спросил Никита Сергеевич.

Я все начал подробно рассказывать: как приехал, как встретились, как договорились. Рассказал, что встреча произойдет на американской базе Гуантанамо, которая находится на территории Кубы. Я заранее попросил повысить полковников Вершинина и Стальнова до звания генерал-лейтенантов и присвоить им звание Героев Советского Союза.

— Ребята просто молодцы! Если бы не они, то я бы ничего не сделал.

Хрущев заметил:

— Нелегко тебе это все дается, сынок, ты так похудел. Тебе надо отдохнуть.

Жуков подтвердил это, но я ответил:

— Пока об отдыхе даже думать не имею права. Когда закончим карибскую проблему, то сам попрошусь. Сейчас надобно поехать домой, ведь любая работа для меня является законом.

Хрущев сказал:

— Вообще надо все пересмотреть, пора заниматься чем-то одним.

— Эго все потом, а сейчас надо ехать домой.

Жуков туг же из кабинета Хрущева позвонил в Домодедово, дал команду насчет билета и сказал:

— Завтра летишь первым рейсом Москва — Алма-Ата с пересадкой в Чимкенте. А сейчас необходимо перекусить с дороги.

Никита Сергеевич быстро дал команду, и в комнату-столовую принесли завтрак на три персоны. За завтраком я опять напомнил о повышении и награждении ребят. Потом Никита Сергеевич сказал:

— Даллесу и вообще всей воинственно-разрушительной системе США и Израиля по высосанному из пальца так называемому «Карибскому кризису» мы набьем их разжиревшие хари — я в этом уверен.

— Но для пущей важности, — сказал я, — пошлите еще раз наших дипломатов. Правда, они в тот раз проездили, а их чуть ли не секретарь-машинистка принимала. Мы имели разговор с Кеннеди на эту тему. Любая нетактичность и неряшливость со стороны дипломатов США будет именоваться неряшливостью администрации президента Кеннеди. Поэтому сейчас все будет обставлено, как надо.

— Хорошо, — сказал Никита Сергеевич. — Мы тех же и пошлем. Кого хочет Кузнецов, того и пусть берет. А Кеннеди их сам не примет?

— Нет, — говорю я. 27 марта я вылетел из Москвы. Я забыл предупредить, чтобы меня встретили, но, на мое удивление, как я только сошел с трапа самолета, меня туг же подхватила «Волга» Сабира Беляловича. Я сел, но поехал сразу в совхоз Казгуртский, передал шоферу, что к Ниязбекову я заеду завтра. 28 марта я уже приступил к исполнению своих гражданских обязанностей. Директор совхоза зашел ко мне, поздоровался и объяснил, что ребята работают хорошо, к службе главного инженера никаких претензий нет. Я сказал: «Спасибо».

— Хоть бы Хрущева привез сюда, — сказал директор.

Я пообещал так:

— Если он мне где-нибудь встретится, то обязательно приглашу.

Как обычно пошла хозяйственная работа. К Ниязбекову я в этот раз не пошел, так как нашел некоторые моменты в работе главного инженера недостаточными, а особенно по тех¬ нике безопасности. А за этим я всегда следил всесторонне, так как моя основная работа строилась на безопасности, в том числе межгосударственной.

30 марта 1962 г. меня пригласил к себе Сабир Белялович Ниязбеков. Я прибыл к нему часов в одиннадцать, мы сразу сели по машинам и поехали в Машат — дом отдыха крайкома. Там можно было поговорить без свидетелей, к тому же Ниязбеков сказал:

— Я знаю, тебя сейчас ни на какой курорт не выгонишь, давай дней десять отдохнем здесь. Кроме того, мы подумали и решили перевести тебя на другое место работы.

Я категорически отвел и то и другое:

— Сабир Белялович, я сейчас ни о чем не могу думать, кроме как о Карибском кризисе. Давайте разговоры о других работах и повышениях оставим на потом. Для меня работа та хороша, от которой я могу в любой день уехать, и мой отъезд даже на месяц не причинит вреда этой работе, но я согласен на недельку поехать в Кисловодск.

— Ну и хорошо, хорошо, договорились, — проговорил Ниязбеков.

А я ему стал рассказывать о том самом враче-убийце, который в прошлый раз ускользнул:

— Хоть он и из фашистского логова но до сих пор, вместе с Борманом они живы.

Перемещаются под охраной ЦРУ куда хотят. Я просто не имею право оставить этих двуногих зверей живыми на свободе.

— А что он сделал, этот Моль? — спросил Сабир Белялович.

— Моль — это один из врачей-душегубов фашизма, еврей по национальности. Его профессией во время войны было высасывать кровь из пленных русских военнослужащих, пленных всех национальностей. Он никого не щадил. Это слово ему было незнакомо и непонятно. Кровь требовалась первой группы. И таких военнопленных он убивал при помощи не отбора, а забора всей крови, более 100000 человек. Передвигалась его кровавая лаборатория вместе с наступлением немецких войск. И первые здоровые молодые солдаты и офицеры попадали в его лапы. Из лаборатории теплые трупы выбрасывались в ямы и закапывались. Вся его банда давно арестована и расстреляна, а он и Борман еще живы. Разве я могу оставить их в живых? Хотя они имеют двойников, Борман — трех, а Моль — двух. Но мне плевать, кто попадет: двойник — продажная шестерка или сам фашист. Меня не обмануть двойниками, я знаю хозяев, а двойников стоит повесить, чтобы они за своей спиной не укрывали преступников. Поэтому, потерпите. Я на службе и вы на службе, так что давайте будем ее выполнять.

Через недельку мы встретились в Алма-Ате с Юсуповым, он тоже не выдержал и сказал:

— Ты здорово сдал, надобно отдохнуть.

Я ему сказал:

— Вот я приехал, поедем на Алатау, и я сразу поправлюсь.

— Хорошо, — сказал Юсупов.

Мы вышли из ЦК Казахстана, сели в автомобиль и поехали в дом отдыха ЦК под Алатау. Там пробыли четыре дня, и я действительно немного отдохнул, отоспался.

Связались мы с центром, но, как оказалось, ни Хрущева, ни Жукова в Москве не было. 7 мая вернулся домой, в Казгуртский совхоз, и занялся чисто гражданской работой. Но в уме всегда была одна главная мысль: побыстрее встретится с Джоном Кеннеди, чтобы не дать этой агрессивной, воинственно-разрушительной системе развязать общепланетную катастрофу. Ведь ядерная война, где бы она ни проходила, будет первой и последней ядерной катастрофой для нашей планеты.

Дни стали какими-то длинными, а ночи еще длинней, так как сон покинул меня. За время до встречи между Кеннеди и Хрущевым я успел побывать еще раз в Китае, объехать Тюратам. Проехал по старым местам, по которым когда-то меня, как половую тряпку, таскала Хелен Бреун. И даже недельку провел в Кисловодске, исполнив просьбу Юсупова. Приехав домой, я подумал: «Если все человечество начнет наводить порядок на своей земле и пресекать наглые претензии врагов на их превосходство над другими народами, то наша планета избавится от вражды, кровопролитий, смут. Давно пришла пора понять это всем! Для этого мы и добивались встречи лидеров двух сверхдержав: СССР и США». Все ближе подходил день и час этой встречи на территории острова свободы — Кубы, а точнее на участке его территории, оккупированной США. Любая свободная минута у меня проходила в мыслях об этой встрече, я отрабатывал каждый ее момент. Долго думал о том, как поведут себя Хрущев и Кеннеди, что может потребоваться на этой встрече, а что нет. Несмотря на то что на последней встрече братья Кеннеди, Вершинин и я обнимались как старые знакомые, новая встреча сулила быть более сложной и проблематичной. Я мысленно отрабатывал любые повороты событий, при этом ни в коем случае не допуская срыва не только переговоров, но и договоренностей. Задавал себе вопросы о том, что и как бы я сделал в той или иной ситуации, думал о том, как бы на моем месте поступил опытный дипломат.

В общем, я не минуты не давал покоя своим мыслям. Двадцатого октября мы вылетали из Москвы на Кубу.

Наконец этот день наступил. Мы с Никитой Сергеевичем, отделившись от общей свиты, прилетевшей на Кубу, оказались у назначенного места. Осталось лишь пройти в проход и выйти за ребристые склады-ангары. Но вдруг Никита Сергеевич, остановившись, проговорил:

— Знаешь, сынок, я им не очень-то верю. Мы сейчас сделаем шаг, два и вдруг как накинут наручники на руку, и будь здоров, Никита Сергеевич. Незаконный переход на чужую территорию.

Но я убедил его:

— Никита Сергеевич, я прожил всего тридцать лет и не боюсь — иду. Все будет в порядке, я верю Джону Кеннеди, он не бандит, как Аллен Даллес.

Так мы и пошли через устроенный, как я заметил, именно для нас проход.

Когда мы стали проходить мимо часовых, они отдали честь. Я был в форме советского генерал-лейтенанта и ответил им взаимностью. Едва мы вышли из-за угла ангара, как увидели: навстречу нам шли братья Кеннеди и Василий, который являлся переводчиком. Джон Кеннеди широко (как он умел) улыбнулся и расставил руки, то же самое сделал и Хрущев. Они, как старые друзья, обнялись и расцеловались. Было очень жарко, неподалеку стояло сооружение в виде грибка, со столами и скамейками внутри. «Приготовились», — подумал я. Тут же Джон Кеннеди обнял меня и проговорил по-русски:

— Я очень рад, гер генераль, — и крепко пожал мне руку.

Мы поздоровались по-приятельски с Робертом Кеннеди и Василием Вершининым.

Он сказал:

— Вы как будто генералом родились!

Президент Кеннеди предложил по русскому обычаю тут же сесть за стол. Роберт поставил на стол русскую водку в граненой бутылке, бутылку виски, 5 рюмочек, закуску. «Все приготовили», — еще раз подумал я. Сам Джон Кеннеди открыл бутылку водки, налил рюмки и проговорил:

— За встречу, дружно, по-русски!

Все дружно чокнулись и выпили. Кто больше был доволен встречей? Хотя дело и давнее, но мне кажется, все были довольны не только встречей, но и друг другом.

Президент США Джон Кеннеди был ярчайшей политической звездой на тусклом небосклоне США. Он был артистом своего дела, и роль, отведенную ему судьбой, исполнял так, чтобы каждый живущий на земле знал его таким, каким воспитали его родители. Он понимал, что для того чтобы быть президентом сверхдержавы США, необходимо знать и понимать, что такое жизнь и как ее сохранить для потомков.

Василий Вершинин успевал переводить вопросы и ответы двух людей, от которых будет зависеть судьба всего человечества, живущего на Земле, да и самой Земли. Я был горд и за Кеннеди, и за Хрущева. Они были самим воплощением умной и миролюбивой дипломатии, от которой не страдала ни одна ведущая переговоры сторона, а выигрывали обе стороны и все человечество, живущее на Земле, и сама природа, сотворившая нас такими разными: умными, добрыми, а порой агрессивными и звероподобными.

Договорились, что Джон Кеннеди сразу после окончания переговоров даст команду прекратить полеты самолетов над территорией Кубы, а также отведет ВМС к берегам США и местам их постоянного базирования. Никита Сергеевич при всех сказал мне:

— Скажи, чтобы у ракет демонтировали боеголовки, пусть прекратят всю военную истерику и готовятся к отплытию. Оставить здесь лишь незначительные силы.

Только Василий перевел эти слова, как Кеннеди обнял Хрущева, меня, Василия и брата. Потом что-то сказал и показал рукой — писать. Василий сказал:

— Президент спросил: «Меморандум будем подписывать?»

— Как хотите, — ответил Хрущев. — Мы, русские, больше верим слову!

Василий перевел эти слова. Кеннеди тут же подошел к Хрущеву, пожал ему руку и поднял большой палец руки вверх. Хрущев добавил, показывая на меня:

— Вот меморандум.

Все рассмеялись. Кеннеди подошел ко мне, пожал руку и, подозвав Василия, стал что-то ему говорить, показывая на меня. Василий говорит:

— Господин президент спрашивает, кто из ястребов США опасен для его жизни?

Я, не мешкая, ответил:

— Линдон Джонсон, Аллен Даллес, Гарри Трумэн, Голда Меир и Ицхак Шамир.

Мы опять обменялись рукопожатиями, потом все уселись к столу. Кеннеди старший взял бутылку водки, передал мне и что-то сказал. Василий перевел:

— Доверие мое к вам полнейшее. По ирландскому обычаю на дорожку наливает самый уважаемый человек.

Я наполнил рюмки до краев, все выпили за дружбу, закусили. Роберт Кеннеди обратился к Василию и что-то сказал. Василий перевел:

— Генерал хороший парень, ему надо быть дипломатом.

На этом мы и разошлись. Братья Кеннеди пошли вниз от ангаров, а мы с Никитой Сергеевичем пошли к проходу на выход. Часовые опять нам козырнули, я ответил им тем же. Когда мы появились в Гаване, то там был уже целый переполох: пропал Никита Сергеевич и генерал. Увидев нас, все успокоились. Ко мне подошел главный редактор газеты «Правда» и спросил:

— Ну как, успешно?

— По-другому не бывает, — говорю я.

Не успел улететь Никита Сергеевич, а американские самолеты уже перестали кружить над Кубой, и видно было, как начали разворачиваться боевые корабли США. Я ждал распоряжения Хрущева о демонтаже боеголовок, но Никита Сергеевич сам отдал указание, по-моему, Язову.

— Прекратить панику, войны не будет. Оставить здесь 1/3 всех войск, остальной личный состав подготовить к отправке водным путем.

Так 22 октября 1962 г. был сорван опаснейший план, не один год готовившийся ястребами, масонами и рядом агрессивных политических и националистических групп разного толка, по развязыванию войны общепланетарного масштаба.

Хрущев со своей свитой улетел 27 октября 1962 г. А я на военном самолете ТУ16 прилетел в Москву 4 ноября.

По прилете в Москву и встрече с Жуковым и Хрущевым мне показали указ о награждении Героями Советского Союза 6 человек, в их числе были Стальнов, Вершинин и я. Это была уже вторая моя звездочка. Все были повышены в звании, мне в кабинете Хрущева Жуков поменял погоны генерал-лейтенанта на погоны генерал-полковника. В этом звании, по капризам Брежнева, я пробыл до 1982 г. до прихода Андропова вместо Суслова.

2. БОРЬБА ЗА ДЖОНА КЕННЕДИ

Мирное урегулирование Карибского кризиса вызвало зубовный скрежет руководящей верхушки объединенной воинственно-разрушительной системы США и Израиля.

До 25 октября 1962 г. было полное оцепенение ястребов США и Израиля от неожиданного распоряжения президента США Джона Кеннеди о прекращении военного психоза вокруг Кубы.

Не успел я прилететь в Москву, 27 октября Стальнов передал перехваченную переписку (копию письма Шамира к Даллесу), где Шамир предлагал Даллесу провести встречу у Англии, не позднее 1 ноября, для выработки общего решения по стратегии дальнейших действий. Англия, хоть небольшая страна, но, где встретятся эти изверги рода человеческого, требовалось уточнить, что я и передал Стальнову и Тихонову. Эту первую «ласточку» после перемирия мы обсудили с Г.К. Жуковым и Н.С. Хрущевым и приняли решение, что на этом объявленном совещании-встрече необходимо присутствие нашего человека. Перебрали все кандидатуры, кого бы туда направить, без ущерба этого поручения для основной «работы» того или иного товарища. Решение было общим: поручить присутствие на этой встрече Сергею Тихонову, так как он тоже был «обижен Кеннеди» вместе с Даллесом, а с Даллесом их связывала старая «дружба» еще с 1942 года.

В общем, работы было много и в Москве, и в Киеве, но не меньше ее было и в Средней Азии, куда я вылетел 28 октября 1962 г. Как Хрущев, так и Жуков меня уговаривали, чтобы я не переодевался в гражданское, а вылетел из Москвы в форме генерал-полковника и при всех наградах. Но не потому, что мне не хотелось последовать их совету и прилететь человеком военным при всех наградах и регалиях в 30 лет (все это было заработано с риском для жизни и неоднократно), но я уже полностью сжился со своим двойным состоянием и не мог себе представить другого положения. Мне казалось, что мне придется к этому привыкать, а значит, терять время на что-то необязательное. Все это моментально взвесив, я отказался. Мы сфотографировались в кабинете Н.С. Хрущева, и я уехал в аэропорт. В 17.00 местного, ташкентского, времени я уже был дома. 30 октября 1962 года я поехал к Сабиру Беляловичу — первому секретарю Южно-Казахстанского крайкома партии. Мне повезло вдвойне, у него находился Исмаил Юсупович Юсупов, они уже знали о моем успехе по Кубе, горячо поздравили меня с наградой и повышением в звании, а главное, с большим дипломатическим успехом по ликвидации болезненного нерва для всего мира — по мирному урегулированию Карибского кризиса. Связались с Никитой Сергеевичем, поздоровались, он сообщил, что Г.К. Жуков сегодня вылетает в Киев и Кишинев. Потом они стали говорить с Юсупо вым, я почувствовал, что речь идет обо мне и, именно, о моем отдыхе. «Хорошо, Никита Сергеевич, такой он уж есть, хорошо, попробуем все сделать, что от нас зависит, до свидания».

Юсупов не стал скрывать, о чем они говорили с Хрущевым, и сразу сказал: «Никита Сергеевич обеспокоен твоим здоровьем и просил нас, чтобы мы сагитировали тебя с месяцок отдохнуть, путевку в любой санаторий по личному желанию сегодня полу¬ чим».

— Это очень здорово! — ответил я. Однако вы без меня меня женили, я же числюсь на другой работе, а потому надобно туда проехать посмотреть, перевести семью, разобраться с кадрами. На все это уйдет не менее двух недель — вот мне и отдых. Если же все пойдет хорошо в должности управляющего Ленинского МРО «Казсельхозтехники», куда вы меня теперь назначили, тогда можно будет куда-то и поехать, а поехать есть куда. Первая поездка будет в КНР, потом по Средней Азии, Тюротам, Полигон — теперь это попутно по гражданской работе, так что все будет нормально. Если есть желание отдохнуть, то поехать куда-то по путевке будет никогда не поздно. Работа управляющего Ленинским межрайобъединением «Казахсельхозтехника» вполне позволит ездить попутно по основным делам. Мне сообщил Г.К. Жуков, что госэкзамен в «Ленинке» мною сдан на 5.

Карибский кризис — это была одна из миллионов зацепок воинственно-разрушительной агрессивной системы США. Она, эта зацепка, как и многие другие предлоги и причины, высосаны из больного воображения служителей истории мирового господства, откопаны в древних письменах каббалистами или иными фанатиками, давно потерявшими человеческий разум. Эти предлоги и зацепки являются только пугалом, чтобы держать все человечество на земле в напряжении, и не более того. Пока не исчезнут такие ястребы с планеты, как: Линдон Джонсон, Ицхак Шамир, Аллен Даллес, Гарри Трумэн, Голда Меир, Дуайт Эйзенхауэр, Збигнев Бжезинский, Кароль Войтыло и им подобные, — покоя на земле не будет. А потому нам и нашей контрразведке предстоит каждому работать за себя и за того парня.

Все вместе мы, то есть Исмаил Юсупович, Сабир Белялович и я, проехали на мое новое место работы, бывшую Георгиевскую МТС, она за время передачи из одного ведомства в другое здорово обветшала, как производственный, так и складские корпуса. Не в лучшем состоянии находились и жилые дома.

Осмотрев все, я попросил их использовать свои высокие партийные посты, подтолкнуть кого следует в оказании помощи в строительных работах. Потом проехали на Мошат в Дом отдыха Чимкентского обкома и Ю.Каз. крайкома, потрапезничали там и, распрощавшись, разъехались в разные стороны по своим делам.

До 10 ноября я никуда далеко не уезжал, налаживал работу межрайонного объединения, знакомился с людьми, подбирал дополнительно кадры по профессиям и способностям. За это время без санаториев хорошо отдохнул и отоспался.

Работа более или менее пошла, тогда я, под видом поездки в санаторий, 11 ноября 1962 года вылетел в Киев для встречи с Г.К. Жуковым. Побыли мы с ним на знаменитом нашем заводе ракетостроения Южмаше в Днепропетровской области и в самом Днепропетровске. Из Днепропетровска мы вылетели в ТуркВО, где пока еще оставалась наша группа товарищей из СВПК. Побеседовав с ними, мы решили всех их проводить по основным местам службы стран Востока. Связавшись с КНР и лично с Мао Цзе Дуном, мы с Г.К. Жуковым, С.Д. Ахромеевым, С.Ф. Толубко вылетели в КНР. 20 ноября 1962 г. мы были приняты Мао Цзе Дуном и Чжоу Энь Лаем. Я подробно рассказал о положении на Кубе и вокруг нее, о переговорах Хрущева и Кеннеди. Мао Цзе Дун попросил получше охарактеризовать Джона Кеннеди как личность и государственного руководителя, что я с превеликим удовольствием и сделал.

Мао Цзе Дун выслушал и сказал:

— Как ястребы США могли допустить, что президентом США оказался человек, не похожий на основную стаю коршунов США? Мирное урегулирование вокруг Кубы они ему не простят — это же бандиты!

Ни Георгий Константинович, ни Сергей Федорович, ни Владимир Федорович пока не знали того, что ястребами США была направлена депеша на Бухарскую резедентуру (роль которой уже давно выполняли наши контрразведчики Бирюков и Ташбулатов) со следующим разъяснением: «Укреплять пункт Б (Бухара) — во взаимосвязи с Пакистаном, расшатать режим Афганистана для выхода к границам СССР», А.Даллес. Этот «документ» мне уже в аэропорту дал Бирюков, а в самолете я с ним ознакомился. Здесь же я с этой шпаргалкой ознакомил всех, в том числе и Мао Цзе Дуна и Чжоу Энь Лая. Сам же я дополнил, что Усманов мне докладывал о раннем перехвате: ястребы США планируют разжечь большой военный костер Востока. Это означает воонный конфликт Китая с Индией и Китая с Советским Союзом, как и Афганистана — Пакистана со среднеазиатскими республиками СССР. Когда я был последний раз один в КНР и обмолвился о создании советского Среднеазиатского военного округа в Казахстане, то Мао Цзе Дун отреагировал на это болезненно. Сейчас же он сказал мне:

— Да, я в тот раз был не прав по созданию Среднеазиатского военного округа в СССР, теперь я понимаю создание этого округа как необходимость для всех нас. — Мао Цзе Дун опять напомнил, что Линь летает и, говорят, что даже в Южной Корее побывал.

Я тут же сказал: вот здесь присутствует наш «иглотел», то есть ракетчик Владимир Федорович Толубко, он мастер снимать инородные тела с неба, я думаю, как представит ся такая возможность, он сработает чисто.

В этот раз мы в КНР пробыли 3 дня, вылетели из КНР только 24.11.62 г. Все перего воры были успешными, в том числе и о создании СредАЗВО, что немало значило для Средней Азии Советского Союза. Уже в воздухе Г. К. Жуков сказал мне: «Ну, тезка, ты превращаешься в настоящего дипломата». Я парировал шутку, дипломаты всегда лице мерят и нередко лгут, я же в отличие от них говорю прямо и верно, но добиваюсь того, чего нам требуется.

В Ташкенте мы сделали посадку с остановкой на одни сутки, до 26.11.62 г. 26.11.62 г. мы вылетели в Москву и в этот же день вечером были в Москве, где нас ждало донесение от Стальнова и Тихонова о проведенном ястребами США, Англии и Израиля совещании с присутствием: АДаллеса, Д.Эйзенхауэра, Г.Киссинджера, Г.Меир, а также Вейцмана, Шамира, Гудмана и других масонов — в их числе находился и Сергей Тихонов. На этой встрече было принято решение:

1. Устранить Джона Кеннеди, поручить это дело И.Шамиру и Л.Джонсону (вице-президенту) Джона Кеннеди.

2. Обострить ситуацию по эскалации напряженности вплоть до военного конфликта между СССР и КНР.

3. Возобновить работу по дестабилизации обстановки в среднеазиатских республиках СССР и Афганистане.

4. Не обращать внимания на некоторые неудачи в Венгрии, энергичнее расшатывать прибалтийские республики, Польшу, Чехию, Румынию и ту же Венгрию.

«Если мы хоть на одну минуту забудем о наших целях и о том, зачем мы сюда собрались, — говорил Даллес, — то грош нам всем цена, это одно, а второе — это то, что Москва со своим коммунизмом доберется и до нас! Прошу вас предпринять энергичные меры по всем жизненно важным вопросам, которые мы обсудили, и по которым приняли решение.

Вопрос № 1 является вопросом всех вопросов, имейте это в виду, кому поручено его исполнение. Всю информацию отправлять на Гудмана, здесь вроде бы пока не все прослушивается».

Прочитали мы трижды этот преступный документ, помолчали. Походило так, что кажется, нам нечего на это ответить. Однако было что, и все мы знали с чего начать раз¬ работку и срыв этого плана редкого злодея и мракобеса Даллеса.

1. Знает ли о содержании и решении этого сборища Василий Вершинин, через которого должен все узнать Джон Кеннеди.

2. Срочно передать эту грамоту в Китай, Индию и Афганистан.

3. Клин клином вышибают — Даллес решил вбить клин в устранение Кеннеди, значит Даллес должен быть устранен, как один из самых опасных для человечества вообще, и для Америки, в частности, ястребов США.

На следующий день 27.11.62 г. мы получили ответ от Стальнова: "Переводчик и адресат в курсе дела по всему тексту".

28.11.62 г. я уже в Казахстане узнал, что из КНР, Индии и Афганистана получены ответы. «10.12.62 г. встретимся в Ташкенте», — сказал Георгий Константинович.

И действительно, до 10 декабря я дальше Чимкента и Тюлькубаса никуда не отъезжал, занимался производством, однако куда бы я ни ехал и ни шел, уже выстраивал план работы по Средней Азии и Казахстану с учетом нового военного округа в Казахстане. Пополнили группы Усманова, Аблязева, Аббасова и Керимова в Иране, Ираке, Пакистане и Афганистане. До приезда Г.К. Жукова я смоделировал схему взаимодействия групп СВПК в этих странах с нашим отделением, более многочисленным, человек до 10, которое мы должны сформировать с территориальным расположением в Таджикистане и в районе Семипалатинска.

Георгий Константинович прилетел в Ташкент только 15 декабря. Я уже устал ждать; мы с аэродрома сразу поехали в Дом отдыха Луначарское, где нас ждали Курбатов, Кадыров, Серов и Усачев. 17 декабря по своей связи мы пригласили Садыкова, Усманова, Аббасова, Аблязева и Керимова, моделировали всевозможные варианты и, когда казалось, дело двигалось к концу, мы опомнились, что без групп Тайваня, Японии и Южной Кореи все наши модели не являются достаточными для работы по срыву затей ястребов США, Англии и Израиля. 20 декабря прибыли к нам из Южной Кореи Хван Те Джун, а также из Японии и Тайваня Тяо-Досо-Бей. Мы с их присутствием снова отработали, отрегулировали линии связи на обычную работу и экстренный случай. 23 декабря все наши ребята разъехались по своим «заводским проходным», как мы иногда в шутку (и для конспирации) называли страны пребывания заводами, а штабы наших групп проходными. Мы же с Георгием Константиновичем, Курбатовым, Кадыровым, Усачевым и Серовым вылетели в Сталинобад, где создали центр связи между всеми странами Дальнего, Среднего и Ближнего Востока. Сталинобадскую группу возглавил опытный контрразведчик Евгений Сенельников, который владел 5 языками, в том числе иранским, таджикским (что почти одно и то же) и казахским, и с ним 9 человек, ребята все не только опытные, но и отчаянные.

С группой связи мы пробыли весь день 24 декабря 1962 года. Сенельников мог самостоятельно выходить на связь с любой страной мира, где работали наши контрразведчики СВПК СССР, а работали они во всех странах кроме Свазиленда и Люксембурга.

Посоветовавшись с Никитой Сергеевичем, мы с Г.К. Жуковым посетили КНР и были приняты Мао Цзе Дуном и Чжоу Энь Лаем, мы и им оставили копию «новой» стряпни Даллеса, сотворенной в Лондоне, переговорили о положении на советскокитайской границе, а она была не безоблачной. Мао Цзе Дун попросил создать на территории КНР группу СВПК СССР с тем расчетом, чтобы избежать того, что планирует бесноватый Даллес. Не случайно называю его «бесноватым», как в свое время, било принято называть Гитлера, называю, потому что А.Даллес по своей агрессивности ненависти к людям, по уровню бесчеловечности своих политичес¬ ких плановш амбиций не просто был похож на Гитлера, а значительно его перещеголял. А поведением и манерами весьма напоминал этого выдающегося дьявола нашей планеты.

Я спросил — А могу ли яв эту группу включить офицеров Китайской народной армии на свое усмотрени?

Мао Цзе Дун ответил:

— Полнейшая свобода в подборе людей, я очень хочу, чтобы у Мао была такая группа.

Задержавшись на три дня, мы укрепили, увеличили численность нашей группы в КНР до 300 человек. Списки передали Мао Цзе Дуну, я знаю, что группа эта работала и сегодня работает очень хорошо на благо своей родины КНР и мира во всем мире. Я забежал немного вперед потому, чтобы не забыть этот момент. 29.11.1962 г. мы вернулись в Ташкент, Георгий Константинович полетел дальше в Москву. Я, пересев на автомобиль, вернулся в Чимкент и домой в Георгиевку.

Усталость организма я стал чувствовать ежечасно сам. Но времени на отдых я вовсе не видел на ближайшие не только дни но даже годы. Все мои выезды на так называемый курорт по путевкам — это было оформление для отвода глаз, фактически я уезжал по оперативным делам СВПК.

Помимо всего, терзала мысль о том, что душегуб Иосиф Моль и Борман живут как у Христа за пазухой — американские лицемеры, фарисеи продолжали их охранять и содержать на всем готовом за свой счет. Но это только казалось, что за свой счет. Первое: два корабля с золотом Бормана были под контролем США и никак не Германии, воинственно-разрушительная система США и лично Даллес хорошо знали о том, что за Борманом ведется большая охота, а значит, он все равно будет убит и… золото останется в США. Два корабля золота! Нынче да и тогда мало кто знал, что это за золото, где оно и кем добыто? Ведь помимо золота, Борман располагал огромной коллекцией самых дорогих картин, награбленных специально им созданной командой, которая мародерствовала всюду, где появлялись фашистские войска. Об этом хорошо знали не только мы, но и американцы, а главное, ненасытный империализм США, его воинственно-разрушительная отлаженная олигархическая система.

Что же это за золото, кто его и где добывал? С самого начала Второй мировой войны Борманом была создана команда по сбору золота как по банкам, так и у людей, которые попали в оккупацию, никакого значения не имела национальность.

Грабители Бормана ходили по домам и квартирам, делали повальные обыски, с женщин срывали все серебряные и золотые украшения, и если что находилось при обыске золотое и серебряное, вплоть до посуды, все изымалось. С живых людей срывали коронки с зубов, а кто сопротивлялся, то с тех уже сдирали с мертвых.

Такая же команда действовала по гетто (ныне кое-кто утверждает о геноциде только евреев, но это совсем не так, геноцид гитлеровцами проводился поголовный. Уничтожали и грабили всех.). В гетто и концлагеря попадали все народы, оказавшиеся в руках фашистов, и крематории перерабатывали русских, украинцев, молдаван, евреев, татар, грузин, всех. Такие, как Моль евреи, продавшиеся Гитлеру, делали опыты и над евреями, украинские националисты, верно служившее Гитлеру, вешали и украинцев, таджики, служившие в арийском батальоне СС, расстреливали и таджиков. У фашистского дьявола нет национальности, он только прикрывается этим. Преступность интернациональна. И в борьбе со злодеями мы всегда должны об этом помнить. Более половины золота Бормана около 20 ООО тонн было отобрано при обысках мирного населения или содрано вместе с зубами с живущих в концлагерях и гетто людей, и перед погружением людей в крематории. Но американские ястребы и их ненасытно-олигархическая система не брезговали ничем, лишь бы это были деньги, — в крови, в слезах и проклятьях миллионов людей, но все равно деньги. Потому американцы и охраняли Бормана.

Иосиф Моль передал законсервированной крови около 400 тонн также американцам, которые не брезговали, что это славянская кровь, а хапнули ее и пересчитали на деньги. Им и не надо понимать по-настоящему, с чего и откуда эти деньги, но лишь бы деньги были, и не горбом своим заработаны, а черными авантюрами финансовых рецидивистов. Политику США со дня ее создания определяли и определяют эти финансово-криминальные группы, среди них есть и масоны, и сионисты, есть всякие, есть даже русские. Однако у них, как у всякого криминалитета, только одна национальность — деньги. Ничего другого для них не существует: ни жизни человеческой, ни родной природы. Они даже своих детей любят значительно меньше, чем любят деньги. По-большому счету, это, конечно же, не страсть, это тяжкая болезнь. И те, кто болен этим недугом, опасны для человечества. Уже и к нам в Россию просочился этот свирепый вирус и разъедает нас изнутри. Дорогие мои читатели, россияне и все советские люди, жители бывшего СССР, будьте осторожны, опасайтесь бездонно-утробной человеческой жадности, стяжательства. Опасайтесь этого вируса, он пострашнее самых тяжких инфекционных заболеваний.

Итак, с 29 декабря я занимался внешне гражданской работой, возможно, и не совсем я соответствовал этим делам, наверное, что-то упускал, хотя мне никто и никогда не говорил плохо о моей работе. Это я сам иногда сам с собой говорил о недостатках, ведь мысленно я был даже во сне контрразведчиком, и душой, и телом я был погружен в эту работу. Почти 20 дней я дальше Ташкента и Чимкента никуда не уезжал, данные по контрразведке ЦРУ и МИ-6 и по ожившей японской разведке я имел полностью от сталинобадской и нью-йоркской групп. Но Моль и Борман не давали мне покоя ни днем, ни ночью. Я пригласил к себе Сенельникова Евгения, и мы с ним сутки, как заблудившиеся туристы, бродили по горам Тянь-Шаня, обсуждая вопросы устранения Бормана и Моля. Наконец мы договорились: оставить Дмитрия Усачева за себя, а он, Сенельников, выедет к Стальнову и займется охотой на этих двуногих зверей, хотя за последние дни мы утеряли их след.

Женя Сенельников вылетел в Канаду 24 ноября. 26 ноября он связался с Г.К. Жуковым и доложил, что он, Сенельников и Чеботарев вылетают в Бразилию по следам шакалов. 30 ноября Сенельников сообщил Жукову, что «любители прекрасного», «сверхчеловеки», обнаружены, ждите информации о результатах. После этих сообщений я полностью утерял покой и сон, мне хотелось немедленно быть там, в Бразилии, в Рио-де-Жанейро, там любил бывать Борман, а значит, и Моль с ним. Эта неразлучная парочка металась по всему свету, лишь бы сохранить себе жизнь. Я высказал свое желание Г.К. Жукову, но он меня успокоил и сказал:

— Какая разница, кто шлепнет этих негодяев, ведь это происходит под твоим руководством.

— Под нашим, Георгий Константинович.

— Хороша, хорошо, проговорил он. Я собираюсь побыть в Алма-Ате, и нам надо бы встретиться там и посоветоваться, перед вылетом с посадкой в Чимкенте я тебе сообщу дату, договорились?

— Разумеется — подтвердил я. 10 января в Чимкентском аэропорту я подсел в самолет до Алма-Аты к Г.К.Жукову, через 45 минут уже были в Алма-Ате, где нас встретили Юсупов и Лелюшенко. Из аэропорта мы только с Г.К. Жуковым поехали в дом отдыха ЦК под Алатау. Поработав пару дней над всеми данными, пришедшими от наших ребят со всего мира, мы проанализировали все. И как на ладони стала, как прежде, видна возня олигархическо-криминальной системы США, Великобритании и Израиля. Паутину заплетали по всей планете без всяких ограничений и тормозов. Ни моральных, ни юридических, никаких преград. Они лезли всюду и везде. И главное — это то, что даже Президент США Джон Кеннеди попал в полную разработку по его устранению, которую подготовили, как я уже писал выше, А.Даллес, Г.Трумэн, Л. Джонсон, К.Войтыло, И.Шамир, М.Бегин, Г.Киссинджер и другие ястребы.

Если в большинстве стран мы могли действовать напрямую, то в данном случае, учитывая самолюбивый и бойцовский характер Джона Кеннеди, нам много пришлось работать над тем, как его спасти. Было решено снова посетить КНР, встретиться с Мао Цзе Дуном и Чжоу Энь Лаем. Мы поделились с ними информацией о том, что происходит в мире.

Обсудили обстановку на границе КНР и СССР, КНР и Индии, Индии и Пакистана и ряд других проблем. Мы также поставили в известность руководителей КНР о возне Даллеса и его подручных вокруг Джона Кеннеди. 16 января 1963 г. мы вылетели из КНР в Сталинобад, и в этот же день были в Сталинобаде, где нас встретили Дмитрий Усачев и Азат Кадыров, посмотрели донесения, которые были от группы Грачева. Связались с Москвой, новостей каких-либо не было.

Было решено, что Георгий Константинович улетает в Москву, я улетаю в Чимкент, но через 2–3 дня меня направляют в командировку в Москву.

Под псевдонимом Шарова Ильи Ивановича я вылетаю в Канаду.

Фактически я прилетаю в Москву, беру подготовленные мне документы на имя Шарова Ильи Ивановича и отправляюсь в Канаду для встречи со Стальновым, Вершининым, а главное с Кеннеди. Мы решили сделать все, чтобы Джон Кеннеди жил и работал в безопасности. 27 января 1962 г. я вылетел из Москвы в Квебек, в Канаду 28 января в 9.30 местного времени меня встретили Стальнов, Данилюк и Прокопенко. Из Квебека мы поехали в Монреаль, в то время там была основная наша штаб-квартира. Дорогой мне Прокопенко сказал, что Женька уже дважды звонил из Бразилии (это Сенельников) и жаловался, что рядом эти сволочи, но никак не доберемся, хочется эту сладкую парочку повесить на одном дереве, но на разных сучьях.

— Ну и азартный игрок, — сказал я.

Стальнов через смех протянул вопрос:

— А от кого это он так подзарядился?

Мне нечего больше было сказать, как повторить сказанные мне Жуковым слова:

— Риск риску рознь.

Едва мы приехали «домой» в Монреаль, вдруг звонок — голос Сенелышкова:

— Я вас приветствую, а как вы сюда попали? Докладаю (не докладываю), боров смылся, пришлось шлепнуть одного кровопийцу, завтра выйдут газеты а подробным сообщением, парочку прихвачу и подскачу к вам. Все!

— Значит, Моля убрали, это уже хорошо, но жаль, что не повесили — пробурчал я. Спрашиваю Стальнова:

— Вершинин знает, что я сегодня прилетаю?

— Знает, — сказал он, — скоро будет здесь.

Перебрали некоторые «бумаги», светокопии и записи, о который я совсем или не полностью знал, совместно их обсудили и наметили меры противодействия пожеланиям А.Даллеса.

Едва присели к обеду — звонок. Звонил Вершинин Василий из США. Сказал, что сегодня выехать не мог, но завтра приедут втроем, встреча на прежнем месте в 12.00.

Прокопенко рассказал, что Джон Кеннеди спрашивал меня, интересовался, когда я буду в США, хотел встретиться и поговорить, о чем поговорить, — не сказал. Мы прогулялись по Монреалю, Стальнов напомнил, как я ездил по Монреалю без водителей, и как всю полицию мы тогда на уши поставили. Вспоминали и туфлю с оторванной подошвой и выступление Никиты Сергеевича. В общем, перетрясли все прошлое, и нам казалось, что все это пустяки по сравнению с тем, если б удалось вздернуть Бормана, а с ним вместе на одном суку Даллеса и еще кое-кого из его команды.

Зашли в ресторан, поужинали и пошли на покой. Наутро, как и условились, собрались к 12.00 и поехали на такси к назначенному месту. Репетиция и подготовка удалась. Ровно в 12.00 мы подъехали к резиденции премьер-министра Канады в Монреале, я только вышел из «такси», а уже Василий Вершинин и Роберт Кеннеди меня ждут у подъезда, я же в окне 2-го этажа увидел Джона Кеннеди.

Я подошел к ребятам, мы по-братски обнялись и пошли на второй этаж. Не успел подняться, как в дверях появился Джон Кеннеди, с ним мы тоже обнялись по-братски. Он взял меня под руку и мы пошли в кабинет, в котором был накрыт стол по-холостятски: бутылка Наполеона, салат из огурцов и помидоров, колбаска и крупно нарезан хлеб (все по-мужски).

Что я почувствовал и услышал, Кеннеди стал больше и чаще говорить по-русски и пожаловался на переводчика:

— Сам та-ля-баля по-рюськи, а мне малю тает.

Роберт Кеннеди открыл бутылку, налил рюмки до краев и тоже поговорил порюськи. Старший Кеннеди сказал:

— Са приестом!

Все стукнулись рюмками со звоном, как на рыбалке, дружно опрокинули и закусили. Роберт уже приступил к наполнению очередных рюмок, но я попросил не спешить и сказал:

— Вначале надо поговорить. Вопрос серьезный, и он касается всех нас.

Василий перевел сказанное мною, и все приняли серьезный вид.

Я передал запись совещания, проведенного Даллесом в Лондоне, и попросил его прочитать для братьев Кеннеди. Он прочитал все, в том числе решение этих совещавшихся и подписи под этим решением, Джон Кеннеди попросил этот лист и сам прочитал и повторил дважды — Джонсон, Джонсон? О свеня (свинья).

— Я извиняюсь, что приехал не в канун Нового года и испортил вам, господа, настроение, но в этом деле каждая минута дорога и даже секунда! Поэтому я как ваш истинный друг, господин президент, хочу кое-что посоветовать.

Джон Кеннеди встал со своего места и крепко обнял меня.

Я продол Да:

— Первое, что я советую, — профильтровать всю личную охрану и обслуживающий персонал президента: повара, уборщицы, курьеры, сопровождающие лица, медицинская служба. Второе — установить контроль за перемещением А. Даллеса, Л. Джонсона, Г. Трумэна, Д. Эйзенхауэра — куда бы они ни выезжали и ни выходили, привяжите к ним своих людей. Третье — отказаться от поездок на открытом автомобиле, особо пересмотреть водителей, обслуживающих президента и президентскую семью. Четвертое — требуется иметь двойников — именно двойников, а не одного двойника. Пятое — в какую бы страну вы ни ехали, с вами не должны быть люди, перечисленные в протоколе этого совещания. В каком бы вы городе ни находились, на улицах и площадях должны быть телекамеры, о которых должны знать только близкие люди из вашего окружения и особо верной охраны. Шестое — когда появляются здесь Меир, Шамир, Войтыло, Бегин, Вейцман, ни на одну минуту не оставляйте их без контроля, знайте, что это ваши злейшие враги, когда они улыбаются, из их глаз брызжет яд кобры! Я хочу сделать все, чтобы вы, господин президент, проработали не менее трех сроков президентом Соединенных Шта¬ тов Америки и прожили столько лет на этом свете, сколько позволит Господь Бог!

Господь Бог, но не эта шайка мракобесов, заседавшая в Лондоне.

Василий все переводил с толком и расстановкой. Когда закончил перевод, Кеннеди опять подошел ко мне, держа две рюмки, и что-то жарко проговорил. Василий перевел:

— Выпьем за вечную дружбу между нами и за то, чтобы враги наши погибли раньше нас! Мы звонко чокнулись рюмками и допили все до дна, затем неспешно закусывали и кое о чем переговаривались.

Потом Джон Кеннеди спросил:

— Вы, оказывается, ровесник нашему малышу (т. е. младшему брату)?

Я вроде бы этого не знал и сказал, что я с 1932 г. рождения. Кеннеди быстро что-то проговорил, Василий перевел, что точно ровесники, а какая разница?

Братья меня начали агитировать остаться на несколько дней и перелететь в США.

Но я поблагодарил и сказал:

— Надеюсь, мы встретимся в 1963 г., под Новый год в США, все согласились.

Налили еще по рюмке, и Кеннеди проговорил по-русски:

— На па-сящек.

Все подняли рюмки и выпили.

Братья Кеннеди поочередно обняли меня, расцеловали и пошли. Василий, обнимаясь, на ухо прошептал: «молодчина».

Я вышел вместе с ними, мое «такси» уже стояло, братья Кеннеди и Василий Вершинин сели в автомобиль и поехали в аэропорт, мы со Стапьновым повернули в другую сторону. Мы только подъехали к «своему дому», а нас уже поджидает Женя Сенельников. Поздоровались, зашли в комнату, он бегло мне все рассказал, а потом говорит: договорим в машине, иначе опоздаем на самолет. Оказывается, мне уже взяли билет и опять с пересадкой в Лондоне. Я посмотрел на билет и подумал: если все получится, то я явлюсь домой часа в 23.00 31 декабря 1962 г. Сенельников рассказывал мне дорогой, что произошло в Рио-де-Жанейро, в Бразилии. На постояльцев, видимо, давно зарились местные любители легкого заработка и это несмотря на то, что они видели столь внушительную охрану. Но на всякий яд находится противоядие, почти всю охрану пленили девицы легкого поведения и перепоили их до основания, некоторые из охранников, пьяные, открыли стрельбу. Видя это, Борман и Моль с двумя еще стоявшими на ногах охранниками бросились бежать к автомобилю, и мне ничего не оставалось делать, как стрелять по убегающим. Моль рухнул на асфальт, но Борман успел прыгнуть в машину и уехать со своим шофером и одним охранником. И, так как появилась полиция, я уже стрелять по Борману не мог, а постарался слинять подальше от этого ресторана.

Вот газета — здесь все можно прочитать. Смерть Моля списали на пьяную охрану Бормана, а это значит — на воспитанников Даллеса из ЦРУ.

Провожая меня в аэропорт, Сенельников сказал мне: «Я, пожалуй, встречу здесь наш Новый год с ребятами, а потом вернусь в Бразилию, покручусь кое-где, возможно этот боров, Борман, где-то объявится». Я напомнил ему, чтобы он был поосторожней.

Теперь ищейки ЦРУ и ФБР будут шнырять по всей Бразилии, посоветовал ему лучше побыть здесь в Канаде — вряд ли Борман в Бразилии задержится.

Так мы и расстались со Стальновым и Сенельниковым. Я летел над водами Атлантики и думал обо всем происходящем и, особенно о сотрудниках СВПК СССР, на¬ сколько же они бесстрашные, аккуратные, изобретательные ребята! Вот хоть Сенельников выследил, выбрал редкий походящий момент и, хотя дело было на грани срыва, он, рискуя провалом, почти на глазах бразильской полиции шлепнул Моля и ушел не только от погони, но и от подозрения.

В Лондоне пересадка проходила почему-то медленно почти целый час, а вернее 48 минут. Пересел я в свой ИЛ-18, и как-то на душе теплее стало. В Москве я останавливаться не стал, а переехал в аэропорт «Домодедово», перекомпостировал билет на рейс Москва — Алма-Ата с посадкой в Чимкенте. Прилетел я в Чимкент нежданно-негаданно 31.12.63 г. в 14.00. Из аэропорта не стал никому звонить, взял такси и через час 25 минут был дома.

Я просто не мог в себя прийти: практически 21 час 45 минут полет на самолете и почти 2 часа поездка на автомобиле. Когда я вошел в дом, на меня смотрели, как на полупьяного, и действительно меня качало из стороны в сторону, попробуй, докажи, особенно жене, что ты не пьяный. «Что с тобой?» — спросила она. Хотя я ей откровенно сказал, что я 21 час 45 минут пробыл в самолете и 2 часа в такси, спешил попасть домой, но, видать, опять не угодил.

Прошел в комнату и, едва прилег, как уснул мертвым сном. Правда, проснулся где-то часов в восемь вечера, еще лежа, подумал: молодцы ребята, что не связали себя семьями. И они никого не мучают, и их никто ни в чем не подозревает, и ни в чем не упрекает. Быстро все это отогнал от себя и предложил жене: «Поедем в этот праздничный день к маме, как раз успеем».

Но оказалось, что здесь уже все, и все готовы встречать меня, как гостя. А здесь уже жили моя младшая сестра с мужем и сестра жены с мужем, а потому и встретили мы прошедший Новый год вместе, как и положено с 31.12.1962 г. на 1.01.1963 г.

После Нового года 03.02.63 г. связался с Г.К. Жуковым по телефону, вкратце все рассказал и попросил повысить в звании до генерал-лейтенанта Сенельникова и наградить звездой Героя Советского Союза. Извинился, что не задержался в Москве, поскольку спешил домой, да и откровенно сказал: я вымотался основательно.

Г.К. Жуков поздравил меня с очередной наградой и с Новым 1963 годом. Заехал к Ниязбекову Сабиру Беляловичу, поговорили с ним о моей поездке, о том, как я торопился домой и как меня встретила жена.

— Да я часто об этом думаю, — говорит Ниязбеков, — как тебе удается всегда успевать и все делать, что требует наше неспокойное время. Я же говорил, вон еще когда, создать отделение СВПК здесь, в Чимкенте, при погонах и при всех регалиях, на черт тебе нужно все это мотовство и унижения, везде надо успеть, да еще и отчитаться, а я что могу сделать, только помочь здесь. А пошли меня туда, в Бразилию или Канаду, с заданием, да я сразу все завалю и попаду под суд как враг народа и никто не оправдает! А вы попытались объяснить жене реальность вашей работы?

— Пытался, но она мне отвечала: «Брось ты мне голову морочить», — и я замолкал.

От Сабира Беляловича я заехал в облсельхозтехнику к «начальству», поговорил кое с кем и кое о чем, сказал, что завтра собираюсь поехать в Ленинское и СарыАгач, это все попутно до Ташкента, а в Ташкент должен прилететь Сенельников Евгений. До Сталинобада (этот город уже назывался Душанбе) я решил не ездить, переговорил с Женей, он полетит в Душанбе, я вернусь в Чимкент.

3. ГДЕ ЯНТАРНАЯ КОМНАТА?

Сенельников прилетел в аэропорт Ташкента только в 18.45 местного времени. И чтобы обо всем переговорить, что произошло в Бразилии и что надо пересмотреть по Средней Азии в нашей работе, одним часом не отделаться. Мы решили проехать в гостиницу «Таш¬ кент» и переночевать, и все обсудить без спешки и помех. Мой водитель, прекрасный парень-казачонок, отпросился поехать к родным, тут, сказал он, рядом с Ташкентом. Я его отпустил, но предупредил, чтобы к 7.00 он был у гостиницы. Мы же с Сенельниковым не уснули ни одной минуты, обстановка требовала вернуться к схеме наших пунктов, существовавших до 1959 г., то есть создать точки в Самарканде, Бухаре, Ташкенте, Чимкенте и Джамбуле.

— В Душанбе оставим Усачева, — сказал Сенельников и добавил: — Хороший, между прочим, парень, память исключительная, а зрительная, что фотоаппарат, глянет раз — и фото на всю жизнь!

— Это хорошо, — сказал я, — но в твоей группе все ребята хорошие, поэтому посмотри, возможно, на них и надо взвалить обязанности по точкам. Я прошу тебя, Евгений Васильевич, возьми эту нашу команду на себя.

— Спасибо, — сказал Женя, — я сам хотел вас об этом попросить.

На этом мы и решили, выстроенная нами конфигурация модели среднеазиатской сети СВПК нам понравилась обоим. Спустились мы вниз в 6.48 по местному времени, Махулбек уже стоял и поджидал нас. Подбросили мы Сенельникова до аэропорта и отправились домой, не заезжая на обратном пути ни в Сары-Агач, ни в Ленинское. В свое межрайобъединение мы приехали к 12.00 ч. 25 января 1963 г.

Работы было много везде и на гражданке тоже. Я сразу даже не подумал, что в должности управляющего межрайонным объединением у меня столько будет работы. Меня в начале должность эта привлекла тем, что я сам себе хозяин, а работа вся связана с разъездами, чего еще лучше надо? Хотя ездить действительно можно было много, но и работать приходилось не меньше, чем на основной работе. И если бы не помощь Ниязбекова и Юсупова, то мне бы эту должность пришлось оставить через 2–3 месяца. 27 января 1963 г. при поездке в Туркестан я на 5 минут заскочил к Ниязбекову и созвонился с Г. К. Жуковым. Он, оказывается, проболел гриппом уже 10 дней, а потому выехать пока куда-либо не в состоянии. «Я попросил, чтобы тебя отправи¬ ли в командировку, — сказал Жуков, — кое-что надо обсудить. Поздравь Сенельникова с повышением в звании и наградой Звездой Героя Советского Союза». Я поблагодарил Георгия Константиновича, сказал, что в командировку я приеду обязательно. Пожав руку Ниязбекову, я распрощался и поехал по намеченному маршруту в Туркестан с заездом в Джамбул и Первый хлопковый совхоз.

По возвращении из этой поездки домой, я опять заехал к Ниязбекову и, к моему удивлению, встретил Сергея Разуваева, чье постоянное место в Находке Приморского края.

— Что-то случилось? — спросил я.

— И то и другое, но больше надо кое о чем потолковать.

— Хорошо, сейчас с Сенельниковым созвонимся и потолкуем.

— Я на вертушке, — так всегда отвечал Сенельников.

— И как она вертится эта вертушка? — спросил я.

— Да все нормально.

— Не ради контроля мы звоним, а поздравляем тебя все втроем: Ниязбеков, Разуваев и я с присвоением звания генерал-лейтенанта и награждением Звездой Героя Советского Союза. — Сенельников молчит… — Женя, ты что, уснул, что ли? — спрашиваю я. Потом слышу:

— Превеликое спасибо, в зобу дыхание сперло, в пот и дрожь бросило, я просто не знаю, как себя вести.

— Вести себя надо спокойно, — сказал я, — надо обмыть две звезды — две рюмки и не более. Договорились?

— Служу Советскому Союзу! — выдохнул из себя Евгений Васильевич Сенельников.

— До встречи, — сказал я и положил трубку.

Сергей Вениаминович Разуваев сидел у нас на большой группе, обслуживающей Приморский и Хабаровский края, со штаб-квартирой в Находке и, коль он приехал без вызова, значит, есть большой улов, подумал я и не ошибся.

— С дороги-то хоть покушать успел? — спросил я Сергея Вениаминовича.

— Да мы тут с Сабиром Беляловичем успели дважды повторить эту немаловажную процедуру. — Ну что же, коль вы познакомились, то выкладывай, не стесняйся, все здесь свои, чужих нет.

Оказывается, Линь-Бяо был дважды засечен в Южной Корее и не с корейцами саке японское распивал, а с американцами, и раз нажрался до чертиков, болтал все и обо всем. Значит, китайская разведка стала взрослеть, подумал я, коли Мао Цзе Дун знает об этом визите Линь-Бяо в Корею.

— Я хотел попросить разрешения прицепить к нему свой хвост, можно это или нельзя? — проговорил вкрадчиво, как умел, Разуваев.

— Конечно можно, даже нужно и, если при каких-то обстоятельствах обстановка заставит списать его, то делай без оглядки. А есть какие-то материалы по его переговорам с американцами? — спросил я.

— Кое-что накопали. Вот два листика фотокопии.

Я заглянул в фотокопии и глазам своим не верю — Фрэнк Татчер!

— Когда уехал Фрэнк Татчер?

— Да нет, — говорит Сергей Вениаминович, — он у нас пополнил нашу интер¬ национальную коллекцию, стал семнадцатым.

— Охарактеризуй мне его как следует: говорит по-русски? Нет, — ответил Сережа. Но такой хитрый, наглый масон с серпообразным носом, с висячими глазами, со здоровой родинкой, черной, на подбородке. Да там каких только нет, я вот думаю, что с ним делать? Людей жалко около них держать, потому и приехал, а вот эти бумаги по переговорам наших некоторых «умников» с японцами и американцами я передаю вам, мне надоело таскать эту папку. Я показал свои мизинцы на руках и укороченный палец на правой руке и всем сказал, что это все дело того «орла» со здоровой родинкой на подбородке. «Это Фрэнк Бойс, не Татчер, он меня сразу узнает». Связываемся с Жуковым, я спрашиваю у него разрешение вылететь в Приморье, передаю привет от Разуваева и Ниязбекова. «Разуваев, — говорю, — наловил много рыбы, к тому же, видать, крупной. Если можно, то позвольте мне полететь вместе с Разуваевым, а из Приморья прилететь к вам в Белокаменную»?

«Валяй», — приподнятым голосом проговорил Георгий Константинович.

Ниязбеков связался то ли с Желтоноженко, то ли с Батраковым насчет моей командировки во Владивосток и в Москву. Главное то, что 14 февраля 1963 г. мы с Сергеем Вениаминовичем уже вылетели из Чимкента до Алма-Аты, а там от АлмаАты уже были прямые маршруты до Владивостока. 16 февраля 1963 г. мы были в расположении пункта в Находке. Времени, как всегда, у нас не хватало, едва передохнув с дороги, перекусили и за работу. Разумеется, начали с Фрэнка Бойса, как старого знакомого. Странное дело, сколько мне за эти годы приходилось встречаться с бандитами, которые были готовы заживо с тебя шкуру снять, и какими они оказывались слабыми, когда судьба их поворачивала на 180 градусов и говорила им: «Что же, негодяй, пришла твоя пора за все злодеяния рассчитаться». Я стоял у окна и глядел в окно, вроде бы я посторонний человек, и меня совершенно не касается, кто здесь работает и зачем привели сюда этого иностранца, «не знающего русского языка».

Когда его, Фрэнка, усадили у стола и я повернулся к нему, то он шарахнулся со стула к двери, но там стоял Саша Антипов, а через него не каждый трактор проедет.

Я пригласил этого Фрэнка вежливо — так же, как он со мной начинал говорить в Севилье:

— Присядьте, Бойс, сидя все-таки легче советоваться со своей совестью, если у вас имеется эта штука. Вы что за два года разучились по-русски говорить? Или хотите на себе испытать те штуки, которые испытывали на мне? Подумайте хорошенько, ведь времени у нас всех не хватает, и у вас, и у меня, я предлагаю вам сэкономить это время и начать говорить. Кто вы и откуда сюда прибыли, мне известно — не так ли?

— Так, — прогудел Фрэнк.

— Поэтому я с вами хочу поговорить коротко и ясно. Первый вопрос, где сейчас Борман? Я знаю, что Моля ваши цэрэушники пристрелили как собаку.

— Откуда вы знаете, что Моль погиб?

— Из бразильских газет, там и фотографии есть все — честь по чести, а главное — по заслугам! Не так ли, Фрэнк?

— Борман удрал на Тайвань, а меня бросил здесь, свинья!

— А вы как думали, Бойс? Вы ему нужны, как использованная половая тряпка и не более, а сколько вы из-за этого бандита людей угробили? Для меня главное то, что вы вспомнили русский язык, а это немало лично для вас, Фрэнк. Второй вопрос: где находится янтарная комната? Вы ее упаковывали вместе с Тедом Юскасом и под вашим руководством ее увозили?

— Откуда вам известно, что я в этом участвовал?

— В данном случае вопросы буду задавать я, а вы постарайтесь поподробнее отве¬ чать.

— Борман нас после отгрузки всех отстранил и поручил 6-му отряду; скорее всего, она, янтарная комната, в США у Рокфеллеров.

— Почему вы не сказали, что у Дюпона? Вы же знаете, что у Бормана ее купил Дюпон.

— Нет, они в цене не сошлись, а Рокфеллер перехватил и янтарную комнату и самые лучшие картины.

— Молодец Рокфеллер, сказал я, хоть в этом надул Дюпона. Третий вопрос: за что вы расстреляли 20 человек военнопленных советских солдат после разборки, упаковки и отгрузки янтарной комнаты? Это в знак благодарности или еще что, я теря¬ юсь в догадках, вы же не фашист, а еврей.

— Я выполнял команду Бормана.

— Борман фашист, а вы еврей, фашисты же уничтожали евреев, как же вы им служили? У вас что, совсем нет ни совести, ни человеческих принципов?

— Борман тоже еврей. На войне, как на войне, — договорил Фрэнк Бойс.

— Четвертый вопрос: вам никогда не было жалко живых людей, в том числе евреев, с которых вы стаскивали золотые коронки, зачастую вместе с зубами?

— Я выполнял приказ.

— Пятый вопрос:

— Я больше говорить не буду, — заревел Бойс. Упал на пол и начал колотиться, имитируя эпилепсию.

— Встаньте, Фрэнк, будьте до конца солдатом.

— Я не солдат, а полковник, — едва поднялся на ноги Бойс. — Ответьте мне на один вопрос, на один, — попросил сквозь рыдания Бойс, — кто вы по званию, по манере допроса я определил, что вы — Белый.

Я ему ответил:

— Генерал-полковник советской контрразведки, дважды Герой Советского Союза, вы ответом удовлетворены?

— Да.

— Вы мне ответите на последний вопрос или в другом кабинете будете отвечать, откуда без ответа не уходят?

— Да, отвечу.

— Кто с китайской стороны присутствовал с вами на переговорах, кроме Линь Бяо? Он был один? Он дал вам слово, что спровоцирует войну между СССР и КНР?

— Да, дал!

— Спасибо, — сказал я. — Вы свободны.

— Совсем?! — воскликнул Бойс.

— Нет, — сказал я, — до суда. Уведите.

Следующим пришел, лучше бы его не видеть, один из ярых власовцев, капитан Смирнов Владимир Александрович, который последние годы сопровождал и охранял фашистов — мародеров типа Бормана. И в этот раз приехал с ним сюда, но не успел удрать, как это произошло однажды в Гватемале с тем же Борманом.

— О! Какая приятная встреча! Вы ли это, Владимир Александрович? Сколько лет, сколько зим?

— Вы обознались, — пробормотал Смирнов.

— Да? Вам кажется, я способен обознаться? Владимир Александрович, вам сделать, как бывшему соотечественнику, что-то приятное? Не стесняйтесь, говорите. Я сейчас вызову к вам на свидание вашего сына Александра Владимировича Рябухина — он взял фамилию жены.

Он окончил политехнический институт, работает конструктором, отличный парень. Позвать его? Леночка, дочка ваша, заканчивает педагогический. Как видите, советская власть, которую вы предали и продали, щедра и детям за родителей-выродков не мстит.

— Не надо, не на… — Смирнов свалился со стула, и спасти его врачи не смогли — инфаркт.

Следующим завели совершенно незнакомого человека, эстонца по национальности, по-русски он говорил плохо, с сильным акцентом, но откровенно.

— Назовите вашу настоящую фамилию и имя.

— Янк Адамкус, — произнес он.

— Что вы здесь делаете, с кем приехали?

— Я приехал сюда давно из ЮАР, хотел устроиться на работу, болтался три месяца, и вот, только… взяли.

— А почему вы не поехали на родину? — спросил я Адамкуса.! — А что я там буду делать, детей позорить? Ведь там узнают, что я был полицаем, по головке не погладят. Лучше я добровольно буду отрабатывать, большого вреда я не сделал, хотел повеситься, да не смог.

— А почему вы из ЮАР уехали?

— Не уехал, а сбежал! Сколько можно батрачить на тех же фашистов? — вопросом ответил Адамкус.

— Хорошо, что вы хоть сейчас это поняли, ибо некоторые до сих пор не понимают.

Спасибо за откровенность, мы вас передадим правоохранительным органам.

— Как хотите и куда хотите, я все равно теперь никуда не поеду, что хотите то и делайте, — проговорил Адамкус.

— Уведите — сказал я.

Адамкус сказал спасибо, что не стали душу выворачивать, как там у них.

Я спросил Разуваева, есть ли кто-нибудь из врачей, которые были с Борманом и Бойсом?

— Есть один…странный… чокнутый, по-моему, — объяснил Сергей Вениаминович.

— Пригласите его, кто он?

— Немец.

— Присаживайтесь. О, какая встреча! Франц Гольц, какими путями вы здесь оказались? Что молчите, не язык ли проглотили? Ужель забыли русский язык, на котором допрашивали военнопленных в Харькове и Днепропетровске? Так что, будете молчать или говорить? Переведите его в другой кабинет, пусть посмотрит на оборудование, возможно, оно ему понравится. Вставайте, вы слышите или нет? Помогите ему, однако, не так, как он помогал раскаленным железом.

— Это вранье! — закричал Гольц.

— Хорошо, запросите из Москвы все художества на Франца Гольца — Ганса Брехта, это все равно. Ведите его в другой кабинет, и пусть дает показания.

Сидя здесь, я начал просматривать предварительный допрос всех 17 человек. Посмотрел и сказал:

— Приведите мне полицая Ярослава Бандорука.

Я также стоял у окна и смотрел в окно, когда ввели Бандорука.

— Садитесь, — предложили ему.

— Постою, еще насыдымось, — проговорил он.

Я повернулся к нему и настойчиво сказал:

— Садитесь, Ярослав Казимирович. — Сказал я, разумеется, на украинском языке.

Он моментально сел.

— Як будэмо балакать вправду, чи як? — задал я ему вопрос так же на украинском. — Зараз я нэ знаю де правда, а дэ крывда. Что ж попробуем в данном случае отыскать и одно и другое. Вопрос первый: сколько односельчан сгорело в селе Антоновке в сарае, в который вы их загнали и подожгли со всех четырех сторон?

— Я их нэ загоняв, воны самы туды полизлы.

— От ваших дубинок и кнутов, не так ли? — проговорил я.

— Кабож я був одын, нас цилий взвод був, так шо на мэнэ одного не воляйте усих.

— Кто командовал — вы или Степан Бандера?

— Знамо дило, я.

— Так сколько сгорело односельчан, отвечайте.

— Тож булы партизаны та их помищныки.

— Сколько их всего было?

— Забув мабуть я, с кильки гадив уйшло.

— Вы в этот раз сожгли 378, человек, в том числе 142 детей от одного года до 11 лет. Я правду говорю или нет?

— Правду.

— За что вы сожгли людей в коровнике колхоза, людей Днепродзержинского района, и сколько их было, сожженных людей?

— Хто ж их щитав, хто там був, ти и погорилы.

Дальше с этим убийцей я разговаривать был не в состоянии. Сказал Разуваеву:

— Этих людей надо не расстреливать, не сжигать и не вешать, они должны умереть в вечных муках в той комнате. Как там Гольц? Хотел убежать, ну и… Пра¬ вильно сделали, хотя это очень легкая смерть для изверга рода человеческого.

Ввели еще одного, глазки бегают, как у бешеной собаки, как-то заискивает…

— Садитесь, садитесь, мягче сидеть будет! — сказал я. — Фамилия, имя, отчество.

— Чепуроной я. Макар Прокопыч, Макаром меня звали.

— За что и скольких людей вы повесили около Николаева в Каховке?

— Не помню…

— Вы повесили 217 мужчин, 314 женщин и утопили 124 ребенка от одного до 10 лет. Правильно говорю?

— Наверно, правильно.

— За какую оплату вы выдавали фашистам советско-партийный персонал Николаева и Каховки?

— Да разве вспомнишь, столько времени прошло?

— Еще раз повторяю, сколько вам заплатили за вашу предательскую работу?

— Не помню.

— Уведите в следующий кабинет, пусть прояснится память. Такое животное не должно засорять советскую землю! Когда увели Чепурного, я сказал Разуваеву:

— Хватит с меня и этой работы, что мы с вами проделали, Сергей Вениаминович. Оставим остальное вашим ребятам. Они доделают, а нам с вами пора в Белокаменную к Жукову. 24 февраля 1963 года мы с Разуваевым вылетели в Москву, в этот же день вечером мы были в Москве, не стали никого беспокоить, переночевали в гостинице на ВДНХ.

Утром созвонились с Г.К. Жуковым и решили встретиться у Н.С. Хрущева в 10.00.

Никита Сергеевич был в хорошем настроении, со всеми поздоровался по-братски, как он в таком случае говорил. Я рассказал, сколько наудил рыбы Разуваев, но Борман опять ушел, зато его шестерки остались и попали в сети к Сергею Вениаминовичу, даже Франц Гольц и Фрэнк Бойс, который меня учил жизни на элект¬ ростуле в Севилье. Другая рыбешка помельче, если Бондарука и Чепурного можно причислить к мелкой рыбешке. В общем, до конца мы не стали это дело доводить, ребята доделают, а мы поспешили сюда. Почему вместе с Разуваевым, это вот почему: у нас в ЮАР образовалась пустота, Логунков Иван Савельевич в мир иной отошел — обширный инфаркт. Ребята, которые работали с Логунковым, в принципе, не плохие, но в стране апартеида работать пока самостоятельно сыроваты. Там опытный Логунков, и тот иногда просился куда-нибудь. А когда я появлялся там по вопросу Бормана, то Иван Савельевич был готов и сам оттуда сбежать.

Разуваева Сергея Вениаминовича я знаю с Бухары, а это где-то добрых десяток лет, с его переходом в Йоханнесбург, и команда начнет взрослеть. Вот почему, Сергей Вениаминович, я вас и уговорил поехать со мной в Москву.

Г.К. Жуков слушал меня не перебивая, но когда я закончил, то сказал:

— А как смотрит на это сам Сергей Вениаминович?

— Я смотрю на это предложение положительно, тем более, за шесть последних дней как Игорь Васильевич проводил «братские» беседы и как ловко развязывал «собеседникам» языки, я позавидовал. Это первое, а главное — Борман чаще всего находится в стране апартеида, то есть в ЮАР и Гватемале, то тем более — я за!

— Далее, — Георгий Константинович продолжил, — мне приятно это слышать, но ЮАР и политика апартеида — это тот же фашизм, однако ослабленный, а потому он наиболее опасный. Через ЮАР проходят и прячутся там все недобитки Гитлера и прочая нечисть.

— Я это четко понимаю, — сказал Разуваев, — чем крупнее и опаснее дела, тем они интереснее. Я вот слушал Игоря Васильевича, как он выжимал соки из Фрэнка Бойса и выжал из него вплоть до того, где находится янтарная комната и кому ее продал Борман!

— Как, как? — переспросил Жуков, — что же, выходит, янтарную комнату тоже Борман утащил? — Выходит так, Георгий Константинович, и самые лучшие картины, и все это скупил Рокфеллер! Теперь осталось допросить самого Бормана, а это значит, что он должен быть в наших руках, так, Сергей Вениаминович?

— Так оно и будет, — подтвердил Разуваев.

Линь-Бяо дважды посетил за последнее время Южную Корею и беседы вел не с корейцами, а американцами, главное состоит в том, что заверил американцев, что он разожжет военный конфликт между КНР и СССР. Это подтвердил Фрэнк Бойс.

— Сергей Вениаминович, включите погромче запись допроса Фрэнка Бойса.

Когда прослушали запись магнитофона, Хрущев соскочил как ошпаренный и заходил по кабинету.

— Вот тебе и на — неужели опять война?

— Да нет, войны мы не допустим, но лишняя нервотрепка, — проговорил Г.К. Жуков.

Я передал всю документацию, которую мне отдал в Находке Сергей Вениаминович.

— Придется побывать в КНР и посоветоваться с руководством Китая. Если они не способны пресечь предательство Линь-Бяо, то придется помочь им в этом, — предложил я.

Георгий Константинович выслушал и сказал:

— В Китай съездить обязательно надо, но получена информация от Стальнова, они просят тебя, чтобы ты посетил Канаду и США. Вероятно, над Кеннеди нависла угроза.

— Это надо ожидать, эти типы Даллесы, Трумэны, Шамиры, Вейцманы — они плетут свою бесовскую паутину.

— По-моему, нам придется разделиться, ты, тезка, слетай домой, успокой семью, мы говорили с Юсуповым, что тебе придется уехать дней на 10–15. Мы же с Сер¬ геем Вениаминовичем полетим в КНР. Во все дороги ты один не успеешь, к тому же твоему положению не позавидуешь.

Никита Сергеевич выслушал и говорит:

— Давай, сынок, перебирайся в Москву, создавайте здесь свой центр и работайте.

Разумеется, в таком положении, в котором ты сейчас крутишься, ни жить, ни работать невозможно. Дома семья, а ты на колесах, работа гражданская, и прочее, и другое. Я просто, когда подумаю, удивляюсь, как ты успеваешь, а вся работа на тебе. Вот только приехал и опять уезжать туда, откуда один Господь Бог знает, вернешься или нет.

— Спасибо за заботу, — сказал я Никите Сергеевичу, — видать для этой роли и появился на свет, для этого и попали мне на пути Александр Васильевич Гущин и заблудшая овечка Хелен Бреун. Такова моя судьба, а спорить с ней я не намерен, потому что судьба дана каждому из нас при рождении, а значит я Родине нужен тем, кем повелит быть мне моя судьба. Собственно, я буду тем, кем нужен родине моей до последнего своего шага и вздоха. 27 февраля 1963 г. я вылетел из Москвы и в этот же день был дома в Георгиевке.

Не помню, но что-то привез из подарков для детей и жены. Не успел раздеться и умыться, как зазвонил телефон. Я знал, что звонят из крайкома партии насчет моей командировки, но сказал жене: послушай, кто там раззвонился. Она подошла к телефону, поздоровалась. «А его еще нет, не приехал из командировки. Что, что, опять в командировку? Хорошо, приедет, я ему скажу, а кому позвонить? Ниязбекову? Хорошо, я передам».

Я умылся и сел к столу.

— Кто звонил?

— Из крайкома, опять на месяц в командировку тебя отправляют, — ответила жена.

— О, боже мой, когда же они прекратятся, эти командировки? — проговорил я, нарочито с грустью.

— Может, лучше все бросить и уйти с этой работы? А при чем эта работа и командировки крайкома? — проговорила вопросительно жена. — Где бы ты ни работал, коль ты коммунист, так и будут тебя посылать в командировки, что же теперь сделать? Ты же не тракторист. 30 января 1963 года вылетел в Москву и в Монреаль. Встретились со Стальновым и Севрюковым Алексеем Михайловичем. 31 января 1963 г. мы встретились с Робертом Кеннеди и Василием Вершининым.

Я им показал перехваченную почту между Израилем и Мальтой, и США. Всю бесовщину беспокоило то, что президентом США является Джон Кеннеди, который избран народом США без одобрения воинственно-разрушительной олигархической системы и его беснующейся верхушки: Даллеса, Трумэна, Меир, Шамира, Хангрена и другой недостойной публики.

Эта команда хищников установила контроль за перемещением президента, фиксируются места его передвижения по США на автомобиле, главное — на открытом.

Цель ястребов и масонов одна — устранить Джона Кеннеди физически. Поэтому я попросил и Роберта Кеннеди, и Василия Вершинина, и Стальнова устроить мне личную встречу с Джоном Кеннеди. 3 марта мы встретились с Джоном Кеннеди, Робертом Кеннеди и их «переводчиком» Василием Вершининым в штате Арканзас. Первый день мне дали просто отдохнуть и погулять по городу. 4 марта 1963 г. в 8.00 местного времени мы уже уселись за работу с присутствием Джона Кеннеди, Роберта Кеннеди и Василия Вершинина. Я передал все перехваты переписки и переговоров между Израилем, США и Мальтой для знакомства президенту. Он внимательно перечитал, долго молчал, а потом проговорил:

— Демократию и бандитизм они перепутали местами. Ваш Солженицын написал о сталинских гулагах, а тут масоны и ястребы президента загоняют за железные решетки, абсурд? Конечно абсурд! Я до них доберусь и доберусь обязательно! Спасибо за заботу, мне даже стыдно перед вами, генерал, что вы беспокоитесь о безопасности Президента США и охраняете меня от самих американцев и от израильтян, которые без помощи США передохнут с голоду или будут раздавлены арабами. Я вам очень признателен и ваши инструкции буду исполнять обязательно, я чувствую холодный взгляд Джонсона и его постоянную ложь. Теперь же мне стало ясно, почему он так себя ведет. О бандитах Даллесе, Трумэне я вообще думать не хочу, по-моему, данных уже достаточно для привлечения их к суду. Еще раз большое спасибо, генерал, если есть желание, погостите дней с десяток в нашем семейном кругу, мы будем очень рады.

Я поблагодарил президента за гостеприимство и за встречу и сказал:

— Вы помните наш договор, что я приеду встречать Новый год?

— Помню, — сказал Джон Кеннеди:

— Спасибо за все и до Нового года, а сейчас я вас провожу.

— Главное не забывайте о предосторожности, — добавил я напоследок.

Распрощавшись с гостеприимными хозяевами, мы втроем — Роберт Кеннеди, Васи¬ лий Вершинин и я, выехали в аэропорт Нью-Йорка. Проехав километров 50, мы остановились и еще поговорили о том, что требуется сделать для безопасности Президента США. Все выезды должны сопровождаться верной охраной, цэрэушники, которые бы¬ ли близки к А. Даллесу и сейчас находятся либо в охране президента, либо в его сопровождении, должны быть удалены полностью от этих функций. При любых выступлениях президента на открытых улицах или площадях должны стоять телекамеры. Не допустить его прогулки на открытых автомобилях. Враги президента обозначены, и они постоянно о себе напоминают. Мы много говорили обо всех моментах, которые могут быть опасными, и, когда решили, что все и для всех ясно, мы поехали в аэропорт Нью-Йорка.

4. БОЛИВИЯ И ДВА ВОЛКОДАВА

Где-то в 16 или в 17.00 часов я вылетел из Нью-Йорка в Москву и рано утром 6 марта 1963 г. был уже в Москве. Из аэропорта созвонился с Г. К. Жуковым, он, оказывается, вернулся из КНР 4 февраля. Мы встретились часика на полтора — два, и я улетел домой в Казахстан. 6 марта я уже был дома, где меня, на этот раз, не ожидали в этом месяце. Я пробыл в командировке 13 дней.

Никита Сергеевич находился в Казахстане, как всегда в Целинограде. Я на второй день приехал в Чимкент к Ниязбекову, и мы созвонились с Целиноградом. Хрущев удивился, что я так быстро вернулся, и говорит:

— Ну что ж, встречайте меня в Чимкенте, мы с Исмаилом вылетаем к вам через два часа.

Хрущев, как молодой, сбежал по трапу, но я не вышел навстречу. Видел, как много ротозеев в аэропорту, а поэтому не захотел светиться при всем честном народе около Н.С. Хрущева.

Кавалькада автомашин отправилась за Хрущевым в крайком, я же Ниязбекову сказал, что подъеду минут через десять. Так и сделал. Когда они все вошли в кабинет Ниязбекова, зашел и я, поздоровались с Н.С. Хрущевым и Юсуповым, друг друга поздравили с приездом.

— Да мы-то что, — проговорил Н.С. Хрущев. — Как у тебя дела?

Я сказал:

— Отлично! — И передал привет от братьев Кеннеди и Василия Вершинина.

— Как себя чувствует Джон Кеннеди? — спросил нарочито громко Н.С. Хрущев, что¬ бы все слышали, и добавил, что он его хорошо знает, и что они по-братски обнимались.

Юсупов не выдержал и спросил:

— Когда это, Никита Сергеевич, и где?

Никита Сергеевич начал рассказывать, как мы убегали от своих из Гаваны до базы Гуантанамо.

— Это там же, на Кубе, — объяснил Хрущев, — но оккупирует эту базу США. Вот там мы и встретились впятером: братья Кеннеди, переводчик, я и вот Георгий Петрович, который все устроил. Устроил, да так чисто, что позавидовать можно, а тут у вас он даже в аэропорту должен прятаться, чтоб его с начальством не увидели — сердце кровью обливается. Надо кончать это.

Потом мы с дороги перекусили, кто сколько смог, выпили и поехали смотреть кукурузу в совхозе «Казгуртский». Я обещал директору совхоза «Казгуртский» Хасанову, что привезу Хрущева. Но директор Хасанов Хрущева не увидел, так как был арестован и находился под следствием вместе с главным бухгалтером. Тем не менее, совхозы «Казгуртский» и «Первомайский» мы объехали и показали, где росла кукуруза и какая была урожайность. Потом заехали на мое новое гражданское место работы, все обошли и уехали через Сайрам в дом отдыха Южно-казахстанского крайкома на реке Машат. Там мы поговорили о многих делах по сельскому хозяйству, о целине, механизации в животноводческом производстве, кормоприготовлении, а главное — о строительстве жилья для людей, о поощрении передовиков и о повышении сельчанам заработной платы. О строительстве дорог не только между селами и райцентром, но и по полям, где собирается основной урожай и транспортируется до основных трасс.

Не скрою, что и здесь опять возник вопрос о «легализации» моей работы, много было сделано предложений, как и где это сделать, но тем не менее я попросил время обдумать все самому, в нашем деле много нюансов и все их надо учесть.

Здесь же Юсупов и Ниязбеков попросили Никиту Сергеевича рассказать, как это все было на Кубе.

— О, — говорит Хрущев, — сам не ожидал, что такое может случиться, уехали из Гаваны и ни куда-нибудь, а сами едем в лапы к янки. Прошли метров 300. Он мне (Никита Сергеевич показывает на меня) говорит: «Никита Сергеевич, вправо, в проходную!» Думаю, стой. Говорю: «Сынок, ведь это нарушение, проход на территорию врага, только сделаем два-три шага, будет команда «стой», наручники на руки, и бывай здоров, Никита Сергеевич!» Но он меня подбадривая, уговорил пойти, смотрю, а часовые ему честь отдают как военному, он был в своей форме генерал-лейтенанта. Не успели пройти за угол каких-то складов, а навстречу идут трое, и один из них улыбается во все меха и руки расставил. Я узнал в нем Джона Кеннеди. Я тоже улыбку до ушей и руки нараспашку, обнялись, расцеловались, как старые и близкие знакомые. Кеннеди лопочет по-американски, а я по-русски, но переводчик — молодец, он успевал переводить и все нам пересказывать. Потом, как охотники, уселись не в кабинете, а под каким-то устройством за стол, значит, тяпнули по рюмочке, и дрожь ушла. Главное то, что Кеннеди открыл первую бутылку не виски, а нашу русскую водку. Ну и пошли переговоры, переводчик только успевал переводить. За 2 часа договорились обо всем. Потом еще по рюмашке, да и разошлись: они в одну сторону, мы в другую.

Главное то, что мы еще не выехали в Гавану, а уже самолеты американские перестали летать над Кубой, и корабли стали уходить в сторону Флориды. Вот так, и все это благодаря ему. Потом я военным сказал: прекратите панику, войны не будет, и готовьте 2/3 войск по морю отправить домой. Ракеты положить и демонтировать боеголовки. Все так удачно получилось, сколько ты, сынок, до этого раз встречался с Кеннеди?

Я сказал, что три раза.

— Я посмотрел, как они здоровались, — продолжал Никита Сергеевич, — как друзья, и с Робертом Кеннеди, и с переводчиком, и с президентом Джоном Кеннеди. Глядя на них, я стал чувствовать себя поуверенней, — добавил Никита Сергеевич. — Вот так и закончился, так называемый, Карибский кризис, высосанный этими ястребами-масонами из пальца.

На следующий день, 14 марта 1963 г., мы проводили Никиту Сергеевича в Москву, по возвращении из аэропорта заехали в крайком; я связался с Г.К. Жуковым, и Жуков сказал:

— Есть сигнал от Стальнова и Антипова, что Борман находится в ЮАР, а его двойник в Гватемале, охрана и там, и там небольшая. Смотри сам, как хочешь поступай, хотя я не советую туда ездить, как бы не повторилась Севилья.

Посоветовавшись с Юсуповым и Ниязбековым, я решил полететь в Кейптаун через Европу. Связались с Г.К. Жуковым, я сказал свое мнение. И сказал, что мы поедем туда втроем через Англию. 15 марта 1963 г. мы вылетели в Лондон, где 16 марта «подхватили» Литовченко уже с билетами на Кейптаун, на 14.00 местного времени. Не помню, где-то мы делали короткую посадку, — то ли на дозаправку, то ли по неисправности, и тем не менее мы вечером в 19.20 были в Кейптауне, где нас ждали наши люди: Серов, Шурыгин и Швырков.

Новость была потрясающая от Шурыгина, он связался с «Борманом», который оказался всего-навсего двойником, однако польза была. Перепоив «особо крепким» напитком охрану, Шурыгин двойника от них увез и хорошо припрятал, в 50 км от Кейптауна, у местного населения. Это был большой успех, так как у Бормана осталось два двойника, а вместо третьего одна паника. После встречи с этим «Борманом», удостоверившись, что это двойник, который рад, что его вырвали из вечного плена, дал слово, что, как ему дадут другие документы, он уедет на родину в Данию. Нам же надобно срочно вылететь в Гватемалу и устроить засаду на Бормана. 23 марта, подняв по 100 грамм за то, что работа движется, мы с Литовченко и Карташовым вылетели через Бразилию в Гватемалу, 24 марта 1963 г.

В 17.00 мы были уже в Гватемале. Пару дней побродили по окрестностям, осмотрелись вокруг себя, проанализировали обстановку, нащупали цэрэушников там, где мы и предполагали взять Бормана. Однако, когда разобрались, что цэрэушники до чертиков пьяны, поняли, что Бормана здесь уже нет. Остались только его пьяные следы и, к несчастью, в таком же состоянии оставил он своего второго двойника Ганса Келлера. Сам же Борман ушел «невидимкой в Боливию».

Наша цель была взять Бормана, изъять у него янтарную комнату, то есть адрес ее местонахождения, и спросить с него за все фашистские деяния на оккупированных гитлеровцами территориях. ЦРУ же США охраняло только его награбленные капиталы, о которых хорошо были осведомлены Даллес, Эйзенхауэр и Трумэн. БНД ФРГ охраняло Бормана как «владельца национальных капиталов».

Охотились за Борманом и местные бандиты в целях ограбления, бандиты Гватемалы, Венесуэлы и даже Белиза, жертвой которых и стал второй двойник Бормана Ганс Келлер.

Мы представляли себе всю опасность Боливийского режима и его правителя диктатора Дювалье, мелочного, мстительного, жадного и кровавого. Но, как азартные игроки, кинулись за Борманом. Установили место его нахождения, осмотрели, ощупали весь особняк, в котором он разместился со своей трезвой компанией. Дело, казалось, осталось за малым, но черт меня дернул закурить в ночное время. Не успел я опомниться, как на меня набросились два здоровенных пса-волкодава. Они рвали мою одежду вместе с кожей и, если бы не подбежали два негра еще 5 минут, от меня бы ничего не осталось. Я лежал, утопая в своей крови, ничего и ни о чем не соображая, куда-то меня потащили, потом стали что-то со мной делать, и я услышал Бельз. Погрузили на какую-то двухколесную тележку и повезли, от потери крови и боли я потерял сознание.

Очнулся, не знаю где и через какое время, но в холодке и весь замотанный в какие-то листья. Слышу голос:

— Узнаешь?

Я внимательно всмотрелся, а это оказались Литовченко и Карташов.

— Знаешь, где мы находимся? В Перу, километров 40 осталось до Лимы. Но дальше тебя перемещать опасно, здесь недельки две придется полечиться, слишком много потеряно крови и много шрамов. Почти месяц прошел, а швы заживают плохо.

Я едва осилил спросить:

— Какое ныне число? — 21 апреля 1963 г., — ответил Литовченко. Считай, ты в третий раз родился и только благодаря друзьям Норту, Парвану и Самирову, вот они. Я смотрел на них, но плохо различал их лица.

— Скоро подъедут врачи, и здесь мы поживем некоторое время.

Я прошептал:

— Мне все равно. А где Борман?

— Борман остался в Боливии, но наши люди там тоже остались, появится возможность, они это дело доведут до конца. Сейчас выбрось этого фашиста из головы, тебе надо встать на ноги, ты почти в клочья весь изорван.

Я хотел попробовать привстать, но сразу, как в яму, провалился и пришел в себя только тогда, когда почувствовал лекарственный спиртовой запах.

— Давление почти нулевое, — говорит кто-то, — но крови вводить много нельзя. Она будет рвать швы, поэтому по 150 граммов за одно переливание.

Я в разговор не вмешивался, а лежал и слушал, мне тяжело даже веки было поднять.

— Его надо сейчас всего перебинтовать, как бы не началось заражение. Все присохло: и тряпье одежды, и листва, — все надобно отмочить. Аккуратно, поэтому давайте доедем, км 78, здесь фазенда, хозяин нам помогал неоднократно, поможет и в этот раз. Нужна теплая и чистая вода, предельная чистота, а здесь душно, а дунул ветер — вся грязь в ранах.

Я едва приоткрыл глаза и пробовал попросить пить, что-либо сказать я был не в состоянии, но ребята поняли и дали мне глотнуть какой-то вкусной жидкости, хотелось бы похолодней, но, оказывается, была такая высокая температура, что пить холодное категорически запрещено. Я согласился и проговорил: «Поедемте скорее в холодок», но «скорее» не получалось, слишком груз был не скоростной.

Наконец, мы были в уютном доме, в чистоте и свежести, не успели с меня снять «пленки», как появились два кубинских врача, и я оказался в надежных руках. Когда стали меня отмачивать, то оказалось не так уж и много было порывов, хотя они и были глубокими. Когда прочистили шрамы, промыли все раны, обработали их чем-то, перевязали и решили кровь переливать по 0,5 л через день. Лечение продолжалось интенсивно дней 7–8, и я уже не только поднялся, но начал потихоньку ходить! Давление приходило в норму, швы зарастали хорошо, и 12 мая 1963 г. мы через Бразилию, через Рио-де-Жанейро вылетели, с пересадкой в Англии, в Москву. 1де и приземлился я, возвратившись почти с того света, 14 мая 1963 г.

Разумеется, получил я хорошую взбучку и от Жукова, и от Хрущева. Но больше всего я боялся, что не зарастет верхняя губа и останутся две половинки. Однако через 20 дней уже сняли швы, и остался на виду совсем небольшой шовчик. Остальное под одеждой не видно.

Главное было то, что свой 31 год рождения я отмечал в кругу семьи, но внутренне я отходил от шока, перенесенного по собственной глупости, еще месяца два, порой «соскакивал» во сне.

Но, как говорится, время лечит, постепенно я об этом забывал. Молодой организм быстро покрывал все шрамы и выравнивал их. Возвращалась профессиональная уверенность и рассудительность, решительность и злость, в том числе на себя за собственную беспечность.

С мая по октябрь 1963 г. я никуда не уезжал дальше Ташкента, Алма-Аты и Чимкента, все данные со всего света я получал по телефону и по почте, а также при встречах с Г.К. Жуковым в Ташкенте и Алма-Ате.

5. ПОКУШЕНИЕ

Поступили данные о подготовке покушения на Джона Кеннеди. 12 октября 1963 года я вылетел в Канаду, в Квебек. 20 октября мы встретились с братьями Кеннеди и Василием Вершининым. Они были полностью в курсе дела о готовящемся покушении. Но… к великому сожалению, отвергли мои доводы — до нового года никуда из Вашингтона не выезжать и, особенно на открытом автомобиле. Держать на расстоянии от себя Джонсона, выдворить из страны «католика» Войтылу и запретить въезд в США Шамира. Все это они отвергли и не выполнили.

Двое суток мы все вместе делали прикидки и разработки ликвидации сценария покушения, все сводилось к тому, чтобы данные разведки о готовящемся покушении на Президента США Джона Кеннеди доложить конгрессу США. После чего арестовать основных фигурантов, готовивших покушение: Джонсона, Даллеса, Войтылу, Трумэна, Шамира. Не спускать глаз ни на минуту с этих фигурантов и их окружения. Были известны места, где они собираются вместе. Данные все были не только у нашей контрразведки, но и у преданных Кеннеди сотрудников ЦРУ и ФБР. На этой договоренности мы и остановились, братья Кеннеди с переводчиком улетели в США. Мы же, сотрудники СВПК СССР в составе 40 человек, выехали в пригород Монреаля и приняли дополнительные меры, а именно:

1. В какой бы город ни выезжал и ни вылетал Президент США Кеннеди, в его сопровождении должны участвовать мы, сотрудники СВПК СССР.

2. В местах его поездок, выступлений и общения с народом любого города должны присутствовать фотообъективы СВПК.

3. Связаться с Вершининым и передать ему наши дополнительно разработанные планы, он сам без фотоаппаратуры не должен где-либо появляться с президентом.

4. Предполагаемые убийцы и организаторы покушения ни на одну минуту не должны выпадать из нашего поля зрения.

Казалось нам, все мы предусмотрели и наметили меры, не позволившие воинственно-разрушительной агрессивной системе США, ее ястребам и масонам, убить ненавистного им президента Джона Кеннеди. 27 октября 1963 г. я вылетел из Квебека в Москву.

Учитывая разницу во времени, в Москве я был 28 октября в 7.30 московского времени.

Встретившись с Г.К. Жуковым и Н.С. Хрущевым, доложил им о разработанных мероприятиях и расстановке наших сил с целью ликвидации заговора по убийству Джона Кеннеди.

Казалось, все было предусмотрено для разоблачения врагов американского народа и предания их суду. И Никита Сергеевич, и Георгий Константинович остались довольны.

Однако то, что братья Кеннеди отвергли и не выполнили некоторые наши требования, меня все-таки беспокоило. 29 октября вылетел в Казахстан и в этот же день был уже дома. Но меня не покидала мысль о том, что трудно предусмотреть все, что надо для Джона Кеннеди в такой бандитской стране, как США. Тем более Кеннеди, несмотря на всю имеющуюся у него информацию, был слишком уверен, что никто не посмеет покуситься на его жизнь.

Да и вообще, человек, благодаря излишней самоуверенности, склонен допускать самые что ни на есть грубейшие ошибки. Я брал свой пример по Боливии — эта «ошибка», наверное, всю жизнь будет звучать в моих ушах горьким упреком собственного безумия и ротозейства.

Когда я прощался с Г.К. Жуковым при вылете из Москвы 29.10.63 г. он мне напомнил: «Отдохни с недельку, тезка, может, и заскочишь к нашим друзьям в Пекин, на границе не совсем спокойно, посоветуйся — проанализируй обстановку. Я знаю, что мы тебя уже загоняли, но что делать, коль судьба твоя такая — работать за себя и за того парня».

До десятого ноября я пообщался с Юсуповым, Чепуриным и Ниязбековым.

Повстречался с ташкентской и алма-атинской группами СВПК, действительно на советско-китайской границе не все было благополучно. Мне пришлось провести «задушевные» беседы с задержанными при переходе советско-иранской границы. С одним из них, Вухдтом Шуцем, шпионом с дореволюционным стажем из Англии, от которого просто летели брызги яда ненависти ко всему советскому и русскому, я беседовал долго. Эта старая облезлая крыса ловко изворачивалась, не отвечая на прямо поставленные вопросы, пока не прибегли мы к их излюбленным методам развязывания языков. Он действительно был удивительно похож на крысу, этот старый шпион. Длинный, острый нос с крысиными усиками, красные, без ресниц, злые глаза, и вся физиономия вытянута, как у крысы, даже цвет его редких волос тоже имел серый цвет крысы-пасюка. Пока не выжал я из него все, как из лимона, — не давал ни себе, ни ему передышки!

Собственно то, для чего он перешел границу с фиктивным советским паспортом, ему осуществить не удалось. А цель его была таковой: по указанным адресам проживающих агентов в Казахстане и в Приамурье взять деньги, сколотить банды в советской приграничной зоне, вооружить их и, организовав ряд провокаций, развязать войну между Китаем и СССР. Едва передали его в прокуратуру, он использовал момент и повесился в туалете.

Я пригласил Курбатова и попросил его провести проверку всех адресов и их владельцев, перехваченной у этого типа агентуры, тщательно проверить каждого из них. К сожалению, что греха таить, попадались, и нередко, такие «марксисты-ленинцы», которые за алтын готовы были не только Родину продать, но и свою душу и совесть, но, как потом выяснилось, они таковых «мелочей», как душа и совесть, не имели отроду. А марксистами-ленинцами они были такими же, как те, кто при первой же возможности открестился от идей социализма, показал себя полным перевертышем, продав за деньги все, чему клялся в верности и служил. Все знают о двуличности Троцкого, Берии, Зиновьева и их сторонников.

А как теперь называть бывших партийных деятелей КПСС, которые стали теперь деятелями и сторонниками капитализма и так называемой бандитско-рыночной, обманно-мошеннической экономики, доводящих людей до нищеты? Это Горбачев, Ельцин, Яковлев и многие другие, которых иначе как предателями и перевертышами и назвать нельзя. 15 ноября 1963 г. я полетел в Китайскую Народную Республику. Встреча наша была обычной, меня приняли и Чжоу Энь Лай, и Мао Цзе Дун. Они тоже были обеспокоены растущим в китайском обществе антисоветизмом, спровоцированным «Хрущевским ревизионизмом», как называли политику Хрущева в Китае после «развенчания» Хрущевым «культа личности Сталина». Руководители Китая тоже не только отслеживали, но и жестоко пресекали бунтарей и бунтарство на советско-китайской границе.

Предоставили мне право побеседовать со шпионом-американцем китайского происхождения Ван Ю Найтом, перебежчиком через китайско-вьетнамскую границу с той же целью, что и Вухдт Шуц. Когда я ему показал фото Шуца, так он чуть со стула не упал. Что-то начал меня спрашивать и говорить, даже переводчик не успевал переводить его вопросы. И наконец, он спросил: «Сколько денег собрал Шуц и куда они теперь делись?» Я его, конечно, обманул (но в таких случаях простительно), сказал, что 1 миллиард 756 миллионов рублей. Деньги изъяты и пойдут на строительство военных заводов. Ох, как завопил бедолага: «…Вай, вай, вай…»

Знаю, что этого ненавистника своей родины КНР через 21 день суд приговорил к смертной казни.

Усманов Алик мне оставил пакет от Стальнова и Вершинина, где сообщалось, что Кеннеди собирается в Техас с посещением Далласа. Я немедленно вышел через ТуркВО на Стальнова и просил поездку Кеннеди в Даллас отменить, поскольку там, в Далласе, уже находятся: Даллес, Шамир, Войтыло и Бегин. 19 ноября 1963 года я вернулся в Алма-Ату, созвонился с Г.К.Жуковым, доложил ему о своей поездке, о встречах и беседах с китайскими руководителями и о том, что мне предоставили возможность побеседовать со шпионом США китайского происхождения. Георгий Константинович сказал, что числа 25–27 ноября 1963 г. он будет в ТуркВО, и мы встретимся, есть о чем поговорить. Но, имея пакет от Вершинина и Стальнова, я сам попросился в Москву. Жуков Г.К. воспринял это с удовольствием, а потому я вкратце это объяснил Юсупову и вылетел в Москву. 19 ноября 1963 г. я уже был в Москве, и мы в аэропорту встретились с Г.К. Жуковым.

Я рассказал ему о ситуации в Китае и дал почитать пакет от Стальнова и Вершинина. Жуков прочитал пакет и его содержимое и переспросил меня:

— А что здесь тебе не нравится, тезка?

Я объяснил, что мы с Кеннеди договорились, чтобы он до Нового года никуда не выезжал, в крайнем случае, до того, пока не передаст суду Даллеса, Трумэна и не выдворит из Штатов Войтылу, Шамира и Бегина — эта банда приготовила засаду для президента Кеннеди, и Кеннеди знает об этом! Даже знает, кто будет стрелять в его автомобиль и в него лично, а это Даллес, Рабин, Войтыло и негр-уголовник Освальд. Операцией покушения руководят Шамир и Джонсон. Я из Алма-Аты через Усманова передал, чтобы поездку в Даллас отменили, там стоит 30-35-градусная жара, значит, автомобиль может быть открытым. Если Кеннеди не выполнит мое предостережение, то он, а возможно вся его семья, будут убиты. Даллас, его площадь Дейли-плаза, где будет обязан проехать президент, это трущоба для бандитов и убийц. Ехать туда, это ничего не даст. И сам голову потеряешь, и его не спасешь. Время уже было позднее, мы разъехались. Г.К. Жуков приглашал меня к себе переночевать, но я откровенно сказал, что хочу отоспаться, а потому поеду в гостиницу. 20 ноября я вылетел в Чимкент, на сердце было так тяжело, что я едва скрывал свое внутреннее состояние в самолете. Сосед предложил граммов по 150 в дорожку, коньячок что надо, летит из Молдавии в Алма-Ату. Представьте себе, читатель, мне в это время впервые просто захотелось выпить. Разумеется, мы повторили, то есть дважды по 150, закусили, разговорились на совсем мирную тему, и мне стало немного легче. Четыре часа за беседой проскочили быстро, мы распрощались с добрым попутчиком, я вышел из самолета, сел на такси и уехал домой, через 45 минут я уже был дома.

Но тревога так и не покидала меня, хотя я надеялся и думал, что Кеннеди не поедет в Даллас, ведь ему известны места и известны убийцы. Причем он хорошо знает, что вся эта бандитская команда находится на пути его следования, и они провели совещание в Далласе: Аллен Даллес, Шамир, Бегин, Войтыло. Освальда не пригласили, ему заранее было отведено место в окне склада учебников, где его после покушения и схватят псы Даллеса, чтобы все свалить на него. Наша контрразведка за день до приезда Кеннеди в Даллас распространяла слухи о готовящемся покушении на Президента Кеннеди в день его посещения Далласа, поэтому население пригорода и города Далласа было заметно сдержанным в ожидании чего-то тревожного. Все понимали, что это опасный маршрут зигзагов и поворотов, почти под 90 градусов, особенно левый поворот с Хьюстон-стрит на Эльм-стрит, причем по пути следования этих зигзагов полно уродливых зданий архива и других сооружений и частных складов.

Первый выстрел сделал Войтыло из-за рекламного щита сзади, второй выстрел сделал Бегин, спереди, со старого здания правосудия, и оба выстрела стали решающими для Президента США Джона Кеннеди. Даллес, стрелявший из-за частных складов, промахнулся вообще, что же касается Освальда, то он угодил в спину губернатора Коннолли. Все фотоснимки и описания, как и подготовка к покушению, были на 8-й день переданы в конгресс США и в прокуратуру США.

Но страна бандитов и вечных бродяг, именующая себя демократической страной, фактически является страной бандитов и рассадником всех извращений природы и рода человеческого! Только внешне соблюдаются приличия, но при первой возможности, деньги и власть имеют доступ ко всему. Ни совесть, ни честь, ни закон не являются препятствием для бандитов в этой стране. Для них нет границ.

Самый свежий пример: в Новом Орлеане после урагана мародеры, бандиты и убийцы завладели городом. Целым огромным городом. В 2005 году. Потому что в глубине души у большинства американцев, жителей США, нет морали. Никакой. Только животные устремления. Потому что многие десятилетия, даже столетия их воспитывал воинственно-разрушительный империализм США и его важная составляющая — воинственно-разрушительный иудаизм США, системы интернациональные, одинаково беспощадные ко всем нациям без исключения. Системы, являющиеся основой, фундаментом этого монстра. США — это страна стихийных и военных бедствий на всей Земле, страна смут и ненависти ко всему окружающему ее миру.

Лишь поэтому 22.10.1963 г. в 12 часов 37 минут перестало биться доброе и благородное сердце Великого сына народов Соединенных Штатов Америки Джона Фитцжеральда Кеннеди! Запомните, люди, фамилии убийц и их помощников и прокляните их имена: Аллен Даллес, Линдон Джонсон, Кароль Войтыло, Ицхак Шамир, Менахем Бегин, Голда Меир.

Эта система убила и брата Президента — Роберта Кеннеди, который имел на руках все доказательства и фамилии исполнителей убийства Джона Кеннеди. Только поэтому убийцы Джона Кеннеди убили и Роберта Кеннеди в предвыборной гонке очередной президентской компании США. Помимо этого в конгрессе США, кроме Роберта Кеннеди, был сдан второй комплект документов по подготовке к покушению с 9 сентября 1963 г. и до самого дня покушения, то есть до 22.10.1963 г. Там значится, что водителя подменили перед самым въездом в Даллас. Даллас с его катакомбами древних застроек, неестественных зигзагообразных поворотов, вплоть до 90 градусов и 120 градусов, был специально подобран для бандитских целей — убить Джона Кеннеди. Мафия ястребов и масонов не могла ему простить мирного разрешения, так называемого Карибского кризиса. Сколько бы ни скрывали эти преступники, они будут выведены на чистую воду и поставлены перед судом всего мирового сообщества, в том числе и за убийство Улафа Пальме, премьер-министра Швеции, убийцей которого был уголовник со стажем Судстрем, но нанимал и платил деньги за убийство Улафа Пальме Бегин. Да, тот самый Бегин, которого самого убили его сообщники в Израиле, чтобы замести за ним кровавые следы.

Миссия СВПК не была такой легкой, какой она может показаться читателю.

Мы не только пытались сохранить мир на земле, сохранить преданных делу мира руководителей любого государства, таких как Джон Кеннеди, Фидель Кастро, Улаф Пальме и других, но мы и отслеживали политику развития всего человечества на земле. Нас волновала бедность и нищета народа любой страны мира: Марокко это или Иран, Афганистан или Чили, Бразилия, Эфиопия, Судан, Филиппины, Перу это или Белиз. Мы тщательно анализировали развитие стран и народов, нас интересовал прогресс Европы и США и повальная нищета, и одичание народов Азии, Африки, как и Латинской Америки. Нас интересовали не только причины этой разницы развития и уровня жизни, но и инструменты решения этой задачи, подъема уровня жизни народов. Живым примером у нас была собственная страна, царская, голодная, холодная и нищая Россия, и великий, как самородок, народ, и поднимающийся Советский Союз. Все это было при социализме, и социализм уже шагал такими шагами, которые были страшны тем группам и объединенным струк¬ турам хищников, процветающих за счет обнищания других стран, в том числе уже теперь за счет бывших народов СССР. Потому мы сражались за чистоту марксизма-ленинизма у себя в стране, даже с Хрущевым и Брежневым. Я уже не говорю о борьбе со стяжателями и масонами всех мастей, прикрывавшими свою продажность и беспринципность партийным билетом. Такие деятели, как Молотов, Каганович — к сожалению, таких было много, они, порой сами того не понимая, вредили социалистическому развитию СССР. А такие, как Берия, Бронштейн, Барамия, Зиновьев, Рыков, были явно засланы мировой воиственно-разрушительной системой к большевикам с целью дискредитации социализма. И они в немалой степени достигли успеха. Но это пока. Пока не развился, не объединился и не достиг высших рубежей человеческий разум.

Сейчас теоретики утверждают, что социализм и коммунизм — это утопия. Я убежден, что это не так. Есть оптимальные пути развития общества и государства, которые могут и должны привести ту или иную страну к справедливому обществу без нищеты, голода, убогости и рабства. И примеры таких государств в мире уже есть. Я глубоко убежден: в конечном итоге на Земле победит разум и гуманность, а не стяжательство и беспощадность.

Наш основной состав — это были детдомовцы 30-х годов, родители которых погибли от войн, от голода и холода. Мы хорошо знали и знаем, что такое социализм и коммунизм. Мы с детства понимали, почему бывают сверхбогатые люди и за счет кого они богатеют. Мы не меньше любого политика знали, почему по всей планете существует нищета по соседству с роскошью и кто прародители этого. Мы хорошо понимали и понимаем, что капитализм — это тупик всего человечества. Капитализм это изобретение одержимых и, по большому счету, бездарных, упорных и беспощадных финансовых фанатиков, которые решили всю жизнь безбедно проживать за чужой счет. Капитализм — это зверь, который погибнет, захлебываясь собственной кровью, в смертельной схватке со своим подобием, при очередном дележе добычи.

Любой здравомыслящий человек, размышляя о жизнеустройстве систем социализма и капитализма (если он наблюдал и помнит жизнь в СССР, когда не было нищих и бомжей, когда не убивали стариков за квартиры, когда совсем не было безработицы и так далее), отдаст предпочтение социализму. Но бездонная утроба империалистических хищников ненасытна. Им все мало, они не могут упустить ни одного куска суши и воды на земле, чтобы не попытаться захватить и его. Они всегда стремятся к мировому господству. Социализм — это препятствие на пути всемирных поработителей. Поэтому они идут на любые преступления против человечества и подавляют, пытаются подавить все прогрессивное на земле. Народы не могут понять, почему они честно трудятся, но живут в нищете и нужде, и это не в одной какой-то отдельно взятой стране, а на всей планете, везде, куда проникает империализм США с его жестокими, бесчеловечными законами. Всеобщий грабеж народа и растащиловка называется «рынком». Подтасовку фактов, фальсификацию, заказные статьи, откровенную ложь и моральный саботаж мы позволяем называть «свободой слова». Сегодня, когда эти так называемые «законы рынка» уже властвуют в России, психология людей стала изменяться, извращаться. Происходит то, чего никогда бы не позволил себе человек с советской психологией. Сплошь и рядом мы слышим о заказных убийствах, убивают директоров заводов, президентов банков, депутатов и губернаторов тоже. Даже жена заказывает убийство своего мужа из-за квартиры. И это что, нормальная жизнь в нормальном обществе? Это что, лучше социализма? Вряд ли.

Наша специальная военно-политическая контрразведка СССР работала и работает во всех странах нашей истерзанной хищниками планеты. Мы видели и видим, что творит воинственно-разрушительный империализм США, Великобритании, Израиля под видом «рынка», «свободы», «прав человека». Но, к сожалению, человечество нашей планеты плохо понимает, что под всей этой атрибутикой уютно маскирует свою человеконенавистническую сущность беспощадная международная финансово-империалистическая система аннексии, завоевания, порабощения народов. Да, мы вправе гордиться своими предками, которые на месте лаптежной, голодной, холодной России выстроили мощное социалистическое здание социализма СССР. Но мы, люди, ныне живущие, в возрасте от 25 — до 70 лет, будем нести вечный позор перед потомством. Позор за то, что отдали добровольно, без боя Советский Союз, с его достижениями во всех отраслях народного хозяйства, отдали мировому воинственно-разрушительному империализму. Сегодня все это выглядит как надругательство над историей русского народа и народов, проживающих 1000 лет на территории России.

После убийства Сталина с 3 по 15 марта 1953 г. складывалась такая же обстановка, как при Горбачеве 1989–1991 гг., когда власть СССР валялась под ногами и каждый противник СССР мог вытереть об нее ноги.

Но тогда, в пятидесятых, благодаря Г.К. Жукову и активной работе СВПК СССР, политика Берии, его попытка узурпировать власть была жестко пресечена. Тогда тоже начиналась подковерная вождистская возня разных Булганиных, Кагановичей, Берий, Микоянов, Молотовых, Маленковых и прочих — все хотели власти, но тем не менее все прятались от нее, не решались, боялись. Все, кроме Берии, который обошел всех членов политбюро и заручился их поддержкой при голосовании. Один только Хрущев Н.С. не поддался на уговоры и угрозы, ответил отрицательно.

Вот так складывалась политическая ситуация после смерти Сталина. Берия провел тайные переговоры с Маленковым, Кагановичем, Молотовым, Ворошиловым, Кузнецовым, Микояном и другими «вождями» Кремля. Почти все дали свое согласие на его избрание. И это в то время, когда все они знали о преступлениях Берии, совершенных им прямо в своем рабочем кабинете, где он лично расстрелял сотни ни в чем не повинных людей. Паркет в этом его кабинете был пропитан кровью. Все эти вожди знали и то, что он, Берия, организовал и исполнил убийство Сталина.

Как в НКВД, так и в КГБ напряжение нарастало, и в любую минуту можно было ожидать взрыва и военного переворота. Со стороны КГБ и СВПК было предложено занять пост Сталина со всеми его полномочиями Г.К. Жукову, А В.

Гущину, А.М. Василевскому. Первые два отказались категорически. Василевский же, денек подумав, сказал: «Чем отдавать власть бандиту Берии, в случае критического положения, я приму на себя эти обязанности под нашу общую ответственность». 10 марта нас: Василевского, Гущина, Ахромеева, Быстренко, Лобачева, Садыкова и меня пригласил к себе Г.К. Жуков окончательно посоветоваться, что нам делать в данной обстановке. Не успели мы сесть по своим местам, как Г.К. Жукову доложили, что к нему пробивается по телефону Георгий Максимилианович Маленков и просит его, если возможно, сейчас же принять. Я глянул на Жукова, поймал его взгляд на себе и сказал ему:

— Георгий Константинович, приглашайте его сейчас же при нас, я уверен тема у нас одна, он придет с предложением.

Георгий Константинович взял трубку и говорит:

— К вам сейчас подъехать или позже? Да? Хорошо, подъезжайте, поговорить нам сейчас есть о чем.

Жуков положил телефонную трубку. Не прошло и 15 минут, как Маленков уже был в приемной Г.К. Жукова. Жуков вышел из-за стола и встретил Маленкова при входе в кабинет. Вначале Георгий Максимилианович оторопел, он не ожидал того, что Жуков в кабинете не один. Но Георгий Константинович, опередив Маленкова, сказал:

— Георгий Максимилианович, вы не стесняйтесь, говорите, здесь люди все свои, и я уверен в том, что нас волнует одна и та же тема. Кто? Или кого? А лучше вас, как сказал Георгий Петрович, кандидатуры предложить никто не сможет?

— А кто это такой Георгий Петрович? — переспросил Маленков, еще больше покраснев, как переспелый только что разрезанный арбуз.

Когда мы обменялись рукопожатием и вспомнили где и при каких обстоятельствах встречались, он заспешил со своим предложением. Сказал прямо и откровенно, что лично на себя бразды правления взять не сможет — не созрел, а вот Никита Сергеевич Хрущев на сегодняшний день — незаменимая кандидатура! Если же промедлим, проговорил Георгий Максимилианович, то к власти придет Берия, а это значит то, что через 5-10 дней все обитатели московского Кремля поменяют свое место жительства либо на Колыму, либо на Саранск.

Как говорится в пословице «молодо-зелено», так оно и есть, — это произошло в тот момент и со мной. Я тут же вляпал:

— Георгий Максимилианович, ведь вы первый дали свое согласие Лаврентию, что проголосуете на Съезде ВКП(б) за его кандидатуру, разве это не так?

— Точно так, — ответил без лукавства Маленков, но ведь не только я один дал свое согласие, а большинство членов политбюро. Все, кроме Хрущева!

— Как видите, оказывается, есть такие люди, которые готовы постоять за нас всех и прежде всего за социалистическую Родину! — проговорил я.

Георгий Максимилианович сразу же предостерег нас:

— Вот посмотрите, что Берия сделает в ближайшее время с Хрущевым!

— Руки коротки у Берии до Хрущева, да и вообще… — жестко проговорил Жу ков.

— Если так, то это хорошо, — сказал Маленков.

— У нас к вам просьба, Георгий Максимилианович, — сказал Жуков, — на съезде или пленуме ВКП (б) вы предложите кандидатуру Н.С. Хрущева для избрания на пост Генерального секретаря ЦК КПСС, не беспокойтесь, времена Берии и бериевщины ушли безвозвратно!

— Спасибо за доверие и за уверенность, я вашу просьбу выполню с превеликим удовольствием, и поверьте мне, — продолжил Маленков, — в наше время лучшей кандидатуры пока нет!

После этих слов Маленков заспешил распрощаться с нами и уйти, никто его задерживать не стал. Сразу после ухода Маленкова Жуков связался с Н.С. Хрущевым и попросился к нему на прием на 12 марта на 10.00. Хрущев сразу дал свое согласие. В 10.00 часов 12 марта мы в составе трех человек: Жуков, Гущин и я — были приняты Хрущевым в МГК ВКП (б). Никита Сергеевич был чем-то расстроен и превратить искусственную в естественную улыбку гостеприимства ему не удалось, мы сразу это заметили. Однако, здороваясь с ним, Жуков вроде бы не замечал настроения Хрущева. Жуков сразу же сказал Хрущеву, что позавчера состоялась у нас беседа с Маленковым по поводу кандидатуры на пост генсека ВКП (б) и какое решение нами было принято. Хрущев привстал и переспросил:

— Маленков дал согласие меня выдвинуть? Как же так, он такое согласие дал лично Берии!

Я не выдержал и, в нарушение всяких правил старшинства, сказал:

— Никита Сергеевич, такие, как Маленков, могли дать свое согласие даже Эйзенхауэру, не обращайте на это внимание. Мы пришли к вам с этим предложением и хотели знать ваше мнение.

Это были мои первые слова в разговоре с Хрущевым, до этого дня мы с ним вообще не были знакомы.

— Вы какую организацию представляете? — спросил меня Хрущев.

Я, не задумываясь, ответил ему:

— СВПК СССР, то есть ту контрразведку, благодаря которой вас и еще кое-кого Берия пока не смог отправить на Колыму!

Г.К. Жуков и А.В. Гущин не удержались от смеха, расхохотался и Хрущев и сквозь смех проговорил:

— Вот оно что, а я думал, что же так долго точит зубы Берия и никого не трогает? Спасибо за точный ответ, — Хрущев привстал и крепко пожал мне руку. Переключившись на разговор с Г.К. Жуковым, Хрущев проговорил: — После Сталина работать будет любому из нас не просто, но я-то хотел предложить на этот пост вас, Георгий Константинович, дело не простое, сами понимаете.

Жуков выслушал и сказал:

— Мы будем всюду с вами, Никита Сергеевич, что же касается меня, то я в этом деле несмышленыш, зачем уродовать такое большое дело? У вас большой опыт партийной работы, принципиальность имеется, которую вы продемонстрировали и сейчас на всевозможные угрозы Берии. Мы знаем, что у Берии в рабочем кабинете человеческая кровь под ковром не успевает высыхать, но все это теперь в прошлом. Поверьте, Никита Сергеевич, как бы этот «орел» с вороньими перьями не порхал, его кровавые дела завершились. Все! Баста! Но с руководством страной в столь ответственный период играть опасно, ибо доиграемся, что ястребы США во главе с А. Даллесом придут руководить Советским Союзом! Я вам оставлю почитать наши перехваты от Даллеса к Берии, Кагановичу и прочим… Вы с ними познакомьтесь и хорошо бы сегодня к вечеру разговор на эту тему завершить.

— А что ждать вечера, если вы пришли ко мне с этим предложением? Считайте, что я согласен, но надеюсь на вашу помощь и поддержку.

— Клянусь вам, она будет повседневной и повсеместной, — заверил Г.К. Жуков.

Хрущев поблагодарил Жукова за сказанные им слова и спросил: «А что это за товарищи, ваши спутники». Жуков назвал нас своими заместителями по контрразведке:

— Гущин Александр Васильевич и Белый Игорь Васильевич.

Хрущев даже рот приоткрыл:

— Я что-то не пойму, Георгий Константинович, причем тут вы и контрразведка, о которой я никогда и ничего не слышал?

— О нашей контрразведке мало кто и чего знает, — сказал Г. К. Жуков, — поэтому считаю это своей личной заслугой и, особенно моих заместителей. Если бы не было нашей контрразведки, которой руководил И.В. Сталин, то после войны было бы куда хуже в стране, чем в 37 году при Ежове. Разве Берия менее кровожаден, чем Ягода и Ежов? Он сейчас держится, но слишком здорово мы ему хвост прижали. Вот ознакомьтесь со всеми перехватами от Даллеса, Трумэна и Эйзенхауэра, тогда все поймете, но просьба: о нашей контрразведке знайте только вы! К вечеру за этими материалами зайдет Георгий Петрович, вы поближе с ним познакомитесь, и он вам расскажет подробности о Берии. У меня к вам, Никита Сергеевич, просьба коммуниста, — добавил Г.К.Жуков, — власть партийную взять немедленно и прочно в руки, позорно было бы допустить, чтобы ее похитила всякая нечисть, давайте не ждать пленума, договорились?

Практически с 13 марта 1953 г. Никита Сергеевич Хрущев уже был первым руководителем государства. Позже, на сентябрьском пленуме ЦК КПСС Н.С. Хрущев был избран первым секретарем ЦК КПСС. Все усилия американских ястребов оказались напрасными. Их планы и попытки раскачать власть в СССР и передать ее в лапы своего лакея Берии были полностью сорваны.

В 17.30 меня одного принял Н.С. Хрущев. Мы проговорили с ним почти до двух часов ночи 13 марта 1953 г., после чего мы были уже хорошо знакомы, и я имел к нему беспрепятственный доступ в любые часы суток, когда требовала этого моя профессиональная служба. А, как описано выше, как раз в то время шла кропотливая работа по разоблачению англо-американской шпионки Хелен Бреун и Лаврентия Берии.

Прошу прощения, читатель, что я нарушил порядок изложения событий и вернулся из 1963 г. в 1953 г., но я считаю, что обязан это сделать. Изгонять оккупантов с родной земли в любом случае нам придется, и чем быстрее мы начнем это делать, тем лучше и быстрее сделаем нормальной жизнь для себя и наших потомков. Ныне мы врага способны изгнать в собственной крови по щиколотку, но изгоним. Но если мы и дальше так же не будем беречь собственную кровь, то завтра окажемся в своей крови по колено, но боюсь, что будет поздно, крови не хватит.

Запомните каждый, кто прочтет написанные мною строки: наиболее агрессивное, воинствующее крыло американского империализма, объединяющее в себе ястребов, масонов, наиболее агрессивных финансовых олигархов, это и есть воинственно-разрушительная система, это фашизм изощренной формы. Можно ли от него избавиться парламентским путем? Я не уверен, время покажет.

Вернемся к повествованию о работе нашей контрразведки СВПК СССР с 1963 г., то есть после убийства Президента США Джона Кеннеди.

Печальное известие о гибели Джона Кеннеди выбило меня из колеи не менее чем на месяц. Я знал, что уже готовится покушение на Роберта Кеннеди, но вылететь срочно в США или Канаду для встречи с Робертом Кеннеди без Джона Кеннеди мне было тяжело морально, психологически.

В январе 1964 г. по совету Н.С. Хрущева и Т.К. Жукова я вылетел в Нью-Йорк с делегацией СССР по деловым связям под фамилией Козлова Ивана Даниловича. По прибытии в США на третий день мы встретились со Стальновым, Вершининым и Сальниковым, который в последнее время был всегда на связи с Робертом Кеннеди.

На 4-й день моего пребывания в США, а точнее 17 января 1964 г. мы встретились с Робертом Кеннеди, но, к сожалению, кроме неразберихи в его голове, мне было трудно что-то понять. Что он собирается делать? Как он хочет отомстить за брата? «Отомщу!» — твердил он и все. Я предложил ему, как министру юстиции США, использовать имеющиеся у него материалы по заговору и убийству Джона. Но Роберт Кеннеди твердил:

— Я им отомщу другим путем!

Так мы встречались еще дважды с Робертом Кеннеди, но он остался при своем мнении. Категорически отказался использовать прокуратуру США для наказания убийц Джона Кеннеди. Что из этого получилось, мы все знаем: Роберт не только не отомстил за брата, но и сам погиб от пули тех же заговорщиков.

Роберт Кеннеди характером был мало похож на брата Джона Кеннеди и соизмерял все поспешно, без кропотливого анализа. Как его ни уговаривали возбудить уголовное дело через конгресс и прокуратуру США на террористов-убийц международного масштаба: Даллеса, Бегина, Шамира, Войтылу, Джонсона, из-за спины которых выглядывала вся масонская ложа США, — Роберт не согласился. Преступники остались на свободе, подбирая очередную жертву, которой и оказался Роберт Кеннеди, а затем Улаф Пальме. 26 января 1964 г. мы со своей командой через Канаду прилетели на Кубу, где в это время находился Н.С. Хрущев, а с ним мы вернулись в Москву где-то в середине февраля.

6. ХОТИТЕ АРЕСТОВАТЬ? НЕ ВЫЙДЕТ!

Встретившись с Г.К. Жуковым, мы поговорили по поводу убийства Кеннеди, о положении на Кубе, кратенько обсудили наше внутреннее положение в СССР, а оно уже в это время было непростым. Н.С. Хрущев после XX съезда КПСС утратил 50 процентов своего авторитета внутри страны и до 85 процентов в зарубежных странах, я не говорю о Китае, где Хрущева после всего этого вообще не воспринимали как руководителя СССР. В январе же 1964 г. Хрущев заметно терял последний свой авторитет. Я не могу сказать, что он мало работал, нет, работал он много, но от его работы — реорганизаций, перестроек и нелостроек с каждым днем становилось больше вреда, чем пользы. Он позволял себе недостойные высказывания в адрес своего окружения: например, Косыгина А.Н. он называл «ситцевым инженером», председателя КГБ, Семичастного Владимира Ефимовича, которого сам пригласил на работу, — «комсомольский посыльный», Подгорного — «не пролей капли» и тому подобное. Над этим мы много задумывались с Г.К. Жуковым.

Посоветовавшись с Г.К. Жуковым, я решил зайти к Никите Сергеевичу и серьезно с ним поговорить на эту тему. Не могу пожаловаться, что Хрущев меня не выслушал, он поблагодарил за партийную откровенность, даже дал слово, что он этого «мальчишества» в своей работе больше не допустит и будет за языком своим следить, но уже дней через 10 творил то же самое. Мы стали замечать открытую подковерную кремлевскую борьбу, на наших глазах создавалась обстановка анархии и деление власти на группировки. Только А.Н. Косыгин ни к кому не примыкал, а продолжал еще больше трудиться. Мы пытались переговорить с некоторыми членами Политбюро: Брежневым, Микояном, Семичастным, Сусловым, Подгорным — собрать узкий круг и по-товарищески, по-партийному всыпать Хрущеву на всю катушку (как он сам любил говорить) за допускаемое мальчишество и унижения товарищей по партии. Но, кроме Подгорного и Косыгина, никто с нашим предложением не согласился. После этих бесед мы поняли, что Брежнев задумал сам занять пост Генерального секретаря КПСС, что нам и подтвердил Семичастный, он прямо сказал, что Брежнев спит и видит себя в кресле генсека. Я спросил Владимира Ефимовича здесь же:

— А как вы, Владимир Ефимович, сами думаете?

— Хрен редьки не слаще. Вы и сами знаете, но Сталина больше нет, а Косыгина и под пистолетом не загонишь в это кресло, — ответил Семичастный.

— А на чьей стороне вы будете, на стороне Хрущева или Брежнева, если такой вопрос будет остро стоять на повестке дня?

Владимир Ефимович откровенно сказал:

— Я в душе против и одного и другого, но если подойти вдумчиво, придется поддержать новую метлу, хотя она и не лучше старой. Вам, Георгий Петрович, как я наслышан, удается решать многие дипломатические вопросы, — сказал Владимир Ефимович. — Я думаю, Георгий Константинович тоже согласится со мной попросить вас переговорить с А.Н. Косыгиным, лучшего руководителя сейчас, чем Косыгин, нет во всем мире, не только в СССР О А.Н. Косыгине мы с Жуковым думали еще в октябре 1963 г., как и об С.Д. Устинове. С Косыгиным мы не делали попыток поговорить на эту тему, с Устиновым же кратенько Жуков переговорил. Разговора не получилось. Устинов отказался наотрез и ответил:

— Если я вас на своей должности не устраиваю, то лучше я пойду на завод простым токарем! За что вы меня так унижаете, Георгий Константинович? — на этом беседа и закончилась.

Не помню точно даты, но шла вторая половина февраля 1964 г. Я напросился на прием к Косыгину, но не как агитатор, а как организатор строительства хлопководческих и рисоводческих совхозов на юге Казахстана. Разумеется, в этих вопросах я был профаном, но не на все 100 процентов, поэтому, разговаривая о совхозах, я подготовился для перехода к основному вопросу. Но когда зашел в кабинет Алексея Николаевича, то хитрить мне совсем не захотелось, так как перед откровенностью Косыгина было неудобно ловчить. Я сразу перешел к основному разговору. Когда изложил свое предложение и доводы и не только свои, Косыгин выслушал меня очень внимательно и сказал:

— За доверие большое спасибо, даже больше чем спасибо, но я не партийный функционер, я чистый производственник, и если вы решили меня оторвать от производства, то я пропаду совсем, а по партийному делу, от назначения, сделаю в 100 раз больше вреда, чем сделал Н.С. Хрущев. Сказано было четко, ясно, по- партийному честно! Поговорив с Косыгиным еще минут 15, я уехал к Г. К. Жукову. Когда я рассказал ему об ответе Косыгина, то Жуков не удивился и сказал:

— А, признаться, я другого ответа от Косыгина и не ожидал.

Мы лично и по телефону знали заговорщиков против Хрущева, и если бы Н.С. Хрущев изменил свои методы работы, о чем мы еще раз с ним побеседовали вместе с Г.К Жуковым, то заговорщиков мы бы запеленали в течение 20–30 минут (в отличие от силовиков Крючкова, Язова, Пуго в 1991 г., которые растерялись, струсили и не выполнили свой долг, допустив государственный переворот). Но что нам ответил Н.С. Хрущев при повторной беседе с нами? Опять давал обещание изменить стиль своей работы, в ближайшее время соберет пленум ЦК КПСС, на котором отчитается за свою работу и так далее.

Георгий Константинович сказал тогда Хрущеву:

— Никита Сергеевич, вы перед XX съездом ВКП(б) давали нам слово что «громить» Сталина не будете, но аккуратно укажете на недостатки концентрации всей власти в одних руках, даже не упоминая фамилию Сталина. Мы тогда поверили вам, а что получилось? Вы разгромили не только И.В. Сталина, но и 50 процентов веры советского народа в послесталинское руководство, то есть в ваше руководство, нынешнее, настоящее. Вы отошли от управления страной и партией, кроме шума да колхозных прибауток ничего не осталось. Наши старые враги за океаном и внутри страны рукоплещут вам!

Карьеристы и подхалимы, люди недостойные, как тараканы, лезут во все структуры власти, в Госснаб и Госплан, в финансы. Коррупция и мздоимство давно перешли все границы. Ведь вы знаете, что под руководством Брежнева готовится государственный переворот, а это похоронит все надежды и последнюю веру советского народа в Кремль. Нас пугает, что народ перестанет верить в свою же советскую власть и, что еще хуже, подспудно перестанет верить в социализм! Мы знаем и верим, что вы не враг Советского Союза, но ваши действия порой кидают в дрожь! Мы не хотим допустить государственного переворота Брежневым, а хотим еще раз поверить вам.

— Вы наломали дров, вы и исправляйте, — почти резко выкрикнул я. — Для прекращения анархии нам дайте свое согласие на временное задержание заговорщиков на то время, пока в стране вы сможете изменить все к лучшему, — дополнил я.

Но на это Хрущев, как взбесился, закричал:

— Я не еська кровавый, никаких арестов и задержаний не допущу — выбросьте это из головы. Первое, за Брежневым никто не пойдет, он слишком глуп, и все об этом знают. Насчет Косыгина, да, этот «ситцевый инженер» умен и грамотен, но он сам не пойдет на это место под расстрелом, я хорошо знаю. Я с удовольствием уйду, если будет замена, кто-то из молодых и более решительных, и подготовленных, но где их взять? Помогите подобрать, я ему ноги буду по утрам мыть.

На этом наша беседа была прервана и перенесена на 11.00 часов первого марта 1964 г.

Когда мы появились первого марта у Хрущева в назначенное время, то есть в 11.00 часов, нас сразу пригласил в кабинет сам Хрущев. Хотя мы не подали вида, но нас удивило, что у Хрущева находились Подгорный, Косыгин, Полянский и Семичастный. Мы в эту компанию с Г.К. Жуковым попали впервые и не понимали толком, зачем их пригласил Н.С.Хрущев.

Мы с Жуковым сели друг против друга и, как потом оказалось, подумали об одном и том же:

— Наверное, Хрущев решил арестовать нас, надоедливых двух Георгиев.

Однако Хрущев предоставил слово Подгорному, который не стал «терять попусту время», как он выразился, сразу перешел к делу, а именно:

— Мы перед вашим приходом два часа обсуждали ситуацию в стране, нам Ни¬ кита Сергеевич пересказал о вчерашней вашей нелегкой беседе, я отвлекусь немного и передам вам наше общее спасибо за вашу прямоту и партийную ответственность во вчерашнем разговоре с Никитой Сергеевичем.

И все они после этих слов встали. Потом, когда Хрущев всех усадил на место, он сам уже продолжил начатый Подгорным разговор (как всегда это с ним бывало):

— Действительно, это так, вчера мы поговорили честно, по-партийному откровенно, как могут говорить только коммунисты. А до вас мы два часа обсуждали кандидатуру на место первого секретаря ЦК КПСС. Вы вчера были на 100 процентов правы, что я заблудился в этой работе, всю ночь продумал над этим вопросом и понял, что такой корабль, как Советский Союз, мне не под силу, а потому я как капитан слабоват. Мы сообща подобрали без вас здесь кандидатуру и решили, что лучшей кандидатуры, чем Белого Игоря Васильевича, мы не найдем, правда, под его настоящей фамилией. Во-первых, молодой и с громадным опытом всесторонней работы. Второе, — чистота души и преданность народу и КПСС. Третье — это то, где потребуется проявить жесткость, то она последует незамедлительно! Это не мое мнение, а мнение наше общее. — На этом все встали и, что меня больше всего взбесило, встал Жуков. Во мне вскипела такая ярость, что я минут пять вообще не смог выговорить ни одного слова, потом едва выдавил через свое сдавленное гневом горло:

— За что так надо мной издеваетесь? Хотите арестовать? — Не выйдет! В своем ли вы все уме, подумайте?

После этих слов я выскочил из кабинета, быстро оделся и, никому не сказав ни единого слова, поймал такси и уехал в Домодедово, взял билет на ИЛ-18 и к вечеру уже был дома в Чимкенте. В этот день я впервые почувствовал, где у меня находится сердце, но до инфаркта не дошло. В Казахстане я ни с кем не стал на эту тему разговаривать, ходил как потерянный дней 5 или 6. 11 марта 1964 г. мне позвонил Г.К. Жуков и сказал, что он вылетает в Ташкент и хотел бы встретиться у Рашидова (первый секретарь ЦК Узбекистана) 12 марта часов в 11–12 дня.

— Как настрой? — спросил Жуков. Я ему ответил, наверное, впервые грубовато:

— Как у утопленника на том свете, — но на встречу приехать пообещал, я человек подчиненный. 12 марта 1964 г. я подъехал к ЦК Узбекистана ровно в 11.00 часов, когда от ЦК отходили две «чайки». Я прошел свободно мимо милицейского поста к лифту, поднялся на этаж, где был кабинет Рашидова, зашел в приемную: меня вежливо раздели и сопроводили в кабинет Рашидова. Боже мой! Кого же я увидел в кабинете у Рашидова? — Н.С. Хрущева, В.Е. Семичастного, Г.К. Жукова, Д.С. Полянского, А.Н. Подгорного, А.Н. Косыгина, И.Ю. Юсупова (первый секретарь ЦК Казахста¬ на), ну и хозяина кабинета Рашидова. Со всеми по-мужски поздоровался и сел вместе с Г.К. Жуковым.

— Все в сборе, — проговорил Хрущев, — что же, Георгий Петрович, мы прилетели сюда по тому же вопросу. Насчет нашего предложения, на которое вы не дали ответа, а просто сбежали.

Я поднялся, первое, что я сказал, это принес своя извинения за выходку в Москве, когда ушел из кабинета Хрущева. Потом начал объяснять, почему так получилось.

— Вы, — говорю, — хотя бы одним-двумя словами неофициально со мной поговорили на этот счет, а потом уж так официально. Я представить себе не мог и не могу такого предложения, кроме как издевательства. Я по порядку объясню, почему я не дал своего согласия и не дам никогда на должность первого секретаря ЦК КПСС. Первое — это то, что я профессиональный чекист, не дипломат и не политик. Второе: я вижу весь бардак, который творится в стране последние полтора-два года, и, если займу этот пост, слишком много появится в стране пенсионеров с большими пенсиями. Третье: это наполовину сократится бюрократический аппарат. Четвертое: это на 75 процентов поменяется контингент в тюрьмах — кто там сидит сейчас, будут отпущены, а их место займут взяточники, работники Госснаба, торговли и некоторые партийные функционеры. А главное то, что я сам профессиональный контрразведчик и никудышный партийный функционер, впрочем, я с этой работой не справлюсь, а работать плохо не имею права, я убежденный рядовой коммунист! Высказав эти свои слова, я, потный как в бане, опустился на свое место рядом с Жуковым и почувствовал, что тот слегка дрожит. Минут десять все, сидя на своих местах, молчали и смотрели в стол перед собой.

Первым поднялся Георгий Константинович и сказал:

— Спасибо, тезка, за откровенный ответ, но во всех этих вопросах я был бы твоим первым помощником — все эти вопросы требуют срочного решения, и, как я понял из твоих слов, кроме тебя их никто не решит, но в своих доводах по работе в КПСС ты прав, КПСС — это наша основа, и если плохо вести партийную работу из-за неопытности и непонимания этой работы, то я с твоим отказом солидарен, есть христианская пословица или изречение — «не навреди». Кроме партийной работы ты справишься, я в этом больше чем кто-либо уверен, но в нашем предложении, товарищи, — Жуков обратился к остальным присутствующим в кабинете, — как раз и является партийная работа. Я предлагаю: не надо терять время, Георгий Петрович здесь на 100 процентов прав как коммунист, как патриот своей Родины!

После этих слов все присутствующие поочередно подошли, пожали мне руку, а Подгорный даже сказал: «Спасибо за принципиальность и откровенность, извините». На этом наше совещание закончилось.

Н.С. Хрущев подошел и почти сквозь слезы сказал: «Вот работаем мы вместе 10 лет, а я по-настоящему вас (именно не «сынок», а «вас») только сейчас узнал, извините, если что не так». Я тоже принес свое извинение и сказал: «Я по-другому жить не могу и не имею права».

После этого совещания, как каждый живой человек, мы пообедали, после обеда все разъехались по своим рабочим местам.

Мы с Г. К. Жуковым 13–14 марта были гостями руководства КНР и были приняты Мао Цзе Дуном и Чжоу Энь Лаем по интересующим нас вопросам. Вернувшись из КНР в Москву, мы заметили какое-то оживление в работе Н.С. Хрущева. Он нас пригласил к 14.00 16 марта, мы проговорили до 17 часов, он рассказал, что он предпринял по укреплению партийной и производственной дисциплины, провел совещание с аппаратом ЦК КПСС, с секретарями ЦК. Сказал, что он долго беседовал с Косыгиным насчет подбора и расстановки кадров в министерствах и ведомствах, в том числе в Госснабе и Госплане. Оказывается, туда Брежнев тащит разных Дымшицев и Лившицев, не согласовывая с Косыгиным, а письменно дает указание и все. Было сказано, что дело тут вовсе не в национальности, а в том, что должен быть строгий контроль при назначении на высокие хозяйственные должности. Туда не должны попадать ловчилы и взяточники.

Мы знали о художествах Брежнева по «подбору и расстановке» кадров и о том, что Брежнев пообещал, что по приходу его к власти первого секретаря ЦК КПСС Хрущев будет расстрелян. Но мы слушали больше Хрущева, сами почти ни о чем не говорили.

Когда ушли из кабинета Хрущева, я вылетел в Казахстан и попросил Г.К. Жукова, чтобы он переговорил с Брежневым о «расстреле Хрущева». Пусть эта чернобровая сударыня (мы в шутку так между собой называли Брежнева) запомнит: если он дей¬ ствительно расстреляет Хрущева, то на второй день я пристрелю его, чего бы это мне ни стоило. Попросил Жукова, чтобы он переговорил с Брежневым уже в марте, если тот не даст обратного слова, то я через 5-10 дней вернусь в Москву говорить с Бреж¬ невым на другом языке.

— Да врет Брежнев, — высказался Жуков, — он рад будет сесть в кресло первого и все, хотя я, конечно, с ним встречусь и переговорю на эту тему. Если Брежнев твердо заявит, что расстреляет Хрущева, то мы отыграем так: ты возвращаешься в Москву, даешь согласие на предложенное место первого секретаря ЦК КПСС, а вторым секретарем назначаешь первого секретаря горьковского обкома партии Катушева! Это не ради сенсации, а ради устройства жизни на земле советской. А с Брежневым мы потом поговорим, разумеется, мы люди нормальные и ни в кого стрелять не будем и другим не дадим.

На этом мы и расстались, я улетел в Чимкент, Георгий Константинович уехал на дачу к Гречко, они ранее договаривались. 18 марта я позвонил Г.К. Жукову и спросил его, встречался он с Брежневым по поводу Хрущева или нет?

— Встречался, — сказал Георгий Константинович, — и задал прямой вопрос Брежневу, он крестился и молился, что все это сплетни, «если предложат товарищи занять пост первого секретаря, разумеется, не откажусь, но от всяких расстрелов — упаси Бог».

С марта до октября 1964 г., до самого пленума ЦК КПСС, я не ездил в Москву, хотя на этом пленуме как гости мы вместе с Г.К. Жуковым присутствовали.

На этом же пленуме ЦК КПСС избрали Л.И. Брежнева Генеральным секретарем ЦК КПСС, где он выступил с оптимистической речью и первое время, года два, работал вроде бы даже неплохо. Но о Брежневе я еще расскажу подробнее, попозже.

Из Москвы после пленума ЦК КПСС до Чимкента летели вмести с Ниязбековым и Юсуповым, обменивались мнением о дальнейшей работе. Как поведет себя Брежнев, что будет с Хрущевым? Всех волновал один вопрос: не превратится ли при Брежневе Москва в центр американской агентуры, а возможно и того хуже?

Я сошел вместе с Ниязбековым в Чимкенте, заехали к Сабиру Беляловичу на квартиру, и наконец он вымолвил:

— А зря ты не согласился стать преемником Н.С. Хрущева, когда тебе предлагали. У Советского Союза есть все, чтобы шагать вперед аршинными шагами, но есть одна болезнь, тормозящая движение вперед, — это западное, а порой и сионистское засилье в республиках СССР, а теперь, при Брежневе, эти тенденции переместятся в Москву. Когда был у вас последний разговор у Рашидова в кабинете с Хрущевым, мы все ждали в Чимкенте положительного решения. Кроме вас с Г.К. Жуковым эту застаревшую болезнь России излечить никто не в состоянии, Брежнев эту болезнь только усилит.

— Почему же вы-то ко мне, — перебил я Сабира Беляловича, — не обращались вот так просто и доходчиво до разговора с Хрущевым? Странное дело у вас, партийных функционеров, получается: драка давно закончилась, а вы только кулаками начали махать. Кто-кто, а вы же с Юсуповым знаете, что из меня хорошего парторга не получится по существующим порядкам, без помощи и поддержки! Я живу 31 год, из них 15 лет работаю костоправом. Вы же с Юсуповым и Хрущевым знаете об этом не хуже Жукова. Вот представь себе на мгновение: тебе сейчас предлагают бросить всю эту партийную возню и немедленно идти к хирургическому столу делать операцию на сердце человека, как ты это воспримешь?

Я уверен в том, ты подумаешь, что предлагавший тебе идти делать операцию — сумасшедший и, причем, давно! Точно так я воспринял это предложение в Москве от Хрущева, это было похожим на гром среди ясного неба! Если бы это было вперемешку с юмором, то что-то могло бы получиться, а тут получилось так: вчера мы с Жуковым давили на Хрущева за его безобразную работу и вдруг, как в отместку, сегодня он мне предлагает передать занимаемый свой высший партийный пост в государстве! Ну а если сказать тебе, как коллеге, то у меня совершенно другое понятие по строительству КПСС снизу доверху и наоборот. Несмотря на то что я уже несколько раз обмыл собственной кровью преданность социализму и Родине, я не совсем согласен и с теми функциями КПСС и Советов, которые сегодня существуют. Мы твердим: власть Советов, но я некоторый раз ищу, ищу эти Советы и саму советскую власть, но не нахожу ее — всюду одни партийные функционеры. А есть очень умная пословица у Г.К. Жукова: «одной рукой завязать шнурки на ботинках и галстук на шее сможет только фокусник и то не каждый». Поэтому я отвечу на всю эту продуманную возню вокруг моего назначения так: «что Бог не делает, все к лучшему».

— Поверь мне, Сабир Белялович, — добавил я после минутной паузы, — если бы я принял это предложение и превратился из опытного «костоправа» в «случайного», как сказало бы обо мне большинство партийных функционеров, первого секретаря ЦК КПСС, то сейчас бы уже шло продолжение революции по Марксу — Ленину. Власть — Советам! Заводы — рабочим! Земля — крестьянам! Жуликам — пожизненные нары! Авангарду народа — КПСС — рабочий контроль от приема в ряды партии и до ухода на пенсию! Что рот раскрыл? Еще нет такой революции, хотя я твердо верю, что она придет, а ты уже испугался. Я человек не из трусливых, но просто пожалел многие судьбы несозревших людей, которых бы пришлось убирать на второй-третий день после моего прихода в кабинет, который теперь принадлежит Брежневу!

Ниязбеков помолчал минут 10, и его прорвало:

— Ведь так думаешь не ты один, а большинство советского народа, а мы, кто знает тебя по СВПК СССР, надеялись именно на такие шаги КПСС с твоим приходом вместо Хрущева. Все, что ты сказал, время придет, будет делаться, но я боюсь, что западники, хищники-финансисты опередят и все будут делать наоборот: власть — ворам, рабочим — колючую проволоку, зарешеченные потолки и окна.

Землю — латифундистам, крестьянам — рабство! Жуликов приумножить и создать им райскую жизнь на земле! КПСС разогнать, ее членов расстрелять! Полнейшая бесконтрольность и растащиловка, все будут подчинены хищникам из воинственно-разрушительного империализма США и их шестеркам. Вот чего мы все боялись и боимся, потому и ждали тебя в кабинете первого секретаря ЦК КПСС вместо Хрущева и Брежнева вместе взятых. Прости, но это так, Брежнев — это кукла в руках американских кукловодов — не более и не менее! Ладно, давай подзакусим с дорожки, примем по сто граммов, правильно ты сказал: «после драки кулаками не машут».

Плотно подзаправившись с дороги, Ниязбеков позвонил в крайком партии, где все шло нормально. И передали, что Георгия Петровича разыскивают из Душанбе и Находки, по каким вопросам не сказали. Я быстренько связался с Душанбе и с Находкой, куда, как оказалось, мне нужно было готовиться к выезду. Посоветовавшись с Ниязбековым, мы договорились так, что я вылечу в Душанбе 24 октября 1964 г. После Душанбе заверну в Находку и по окончании дел вернусь домой. 24 октября в 14.20 по местному времени меня встретили в аэропорту Душанбе Курбатов С.Н. и Кадыров Ирисмат. Пока ехали мы из аэропорта, они мне объяснили обстановку на границе с Афганистаном и Ираном. И оттуда уже были гости, которые находятся здесь, но неместной национальности и ни русского, ни таджикского, ни иранского, ни афганского языков не знают, а потому жрут хлеб даром да охрану от дел отрывают. Смотрят в глаза, что-то лопочут и смеются.

— Европейцы? — спросил я.

— И да и нет, — говорит Ирисмат. — В баню идти отказываются, чихают.

— О! — сказал я. — Тогда понятно, что за гости к вам последовали, разберемся.

Подготовьте «канцелярию». (Так мы называли кабинеты допросов, оборудованные по образу и подобию «демократов» Запада.) В 18 часов привели первого «безъязыкого» гостя и усадили его на довольно приличное кресло; когда я, едва перешагнув порог, зашел в «канцелярию», то «безъязыкий» завопил чисто по-русски. Ибо был уроженцем Николаевской области, некий бывший по фамилии Подольский Яков Арнольдович. После дезертирства из-под Орла к немцам попал Орловым Олегом Александровичем «из дворянского рода г. Москвы». С февраля 1942 г. — сотрудник европейской разведки, впоследствии ЦРУ, до 1960 г. был помощником директора (!) ЦРУ США Аллена Даллеса, по имени Артур Купер, с удостоверением на это имя он и был задержан. Мы с ним впервые познакомились в 1953 г. в августе в Женеве, но мне тогда крупно повезло, я приколол одного из охранников, поставленного Купером, а второго, обмотав наручниками горло, вытащил из Даллесовского гнезда (так Даллес называл свои явки, где бы он их ни устраивал). Ну а далее сработало дело техники вечернего времени.

Я сейчас смотрю на Немцовых, Чубайсов, Кохов и прочих и удивляюсь, как они себя беспардонно ведут. Люди всегда теряют чувство меры, когда чувствуют полную безнаказанность. Но это до поры, пока жареный петух не клюнул, извините, в одно место. Нельзя ворочать украденными у народа миллионами, когда народ бедствует, прозябая в нищете.

Вот что произошло тогда с Яковом Арнольдовичем Подольским — Орловым Олегом Александровичем, он же — Артур Купер, наконец!

Когда я зашел и восторженно произнес:

— Здравствуйте, долгожданный Олег Арнольдович! — И едва попытался протянуть ему свою руку, как он замер в оцепенении. Лицо его стало белым, и он свалился с кресла, как мешок, к моим ногам. Я срочно пригласил медиков, но они были бессильны. Оказывается, заячье сердце на такие нагрузки не рассчитано, оно остановилось.

За ночь с 24 по 25 октября 1964 г. со всеми гостями я успел переговорить, а всего их было 7 человек, в том числе двое уже моих знакомых. Об одном я уже рассказал. Второй же, уроженец Вильнюса, гроза лесных братьев, ушел в плен к немцам в конце 1943 г. Но, странное дело, почти все лазутчики уходили в плен к немцам, но, как шпионы, приходили к нам чаще всего из ЦРУ или, реже, из МИ-6. Таким кругом пришел и Валдарис, на руках которого была кровь 120 пленных советских солдат, 54 латышских партизана и 48 литовцев. Мы с ним были знакомы по Польше в 1954 г., но ему тогда удалось удрать, воспользовавшись предательством Ямпольского, сотрудника польской разведки. Но, как говорится, мир тесен, через 10 лет встреча состоялась вновь. Валдариса жизнь помотала здорово, он выглядел лет на 30 старше своих лет.

Когда его ввели, то он первый изрек:

— Здравия желаю, товарищ генерал!

Я играючи произнес:

— О! Какой прогресс, господин Валдарис изучил слово «товарищ». Приятно, должен признаться.

— Вы меня перепутали с кем-то, товарищ генерал…

— Дайте мне его документы, — попросил я.

Когда мне дали его советский паспорт, то там значился Зинченко Иван Ефимович, 1917 г. рождения, уроженец с. Клепики Харьковской области. Я сразу спросил:

— Когда и при каких обстоятельствах вы убили Зинченко и завладели его паспортом?

Я спросил спокойно, не повышая голоса, не мигая, глядя в его глаза. Словно незримая внутренняя молния пробежала между нами. Он понял, что я знаю.

Дрогнул, соскочил с кресла, сбил в дверях часового и попытался сбежать… Но кто знает, тот поймет меня, пуля всегда выбирает движущуюся мишень, и на этот раз Кадыров не промахнулся.

После тщательного допроса остальных лазутчиков, 5 человек мы передали в военную прокуратуру Таджикистана, все они владели почти чистым русским языком, а большинство и английским.

Пару дней я пробыл в Душанбе, а 27 октября отправился во Владивосток и Находку, куда прибыл к вечеру 28 октября. Встретился с Игорем Устиновичем Синеглазовым и другими. Я сразу приступил к знакомству с документами задержанных 10 человек в Приморье. Когда задал вопрос Игорю Устиновичу, «что потребовало моего приезда, и почему не разобрались сами?», Синеглазое мне подал бумаженцию, в которой значились мои настоящие фамилия, имя и отчество, и неточное место жительства в г. Москве. Это было задание на физическое уничтожение.

— На почерк вы обратили внимание? — спросил Синеглазов.

— Нет, — говорю, — а что?

Смотрю, боже мой! Почерк сотрудника нашей контрразведки.

— Что это значит? — спросил я у Синеглазова.

— Вот потому-то мы и пригласили вас, развязать узел требуется быстрее.

Я быстро пошел в «канцелярию» и сказал, чтобы пригласили того, у кого обнаружили эту бумажку. Где его документы? Вот они. Советский паспорт на имя жителя Находки Колесова Андрея Николаевича.

— По Находке проверяли? Пока нет? Приглашайте Колесова, усаживайте с внимательным прощупыванием одежды и так далее. Я зайду чуть позже.

Когда завели и усадили Колесова, я через 3–4 минуты, как бы случайно заходя, вслух спрашиваю, вроде бы не у Колесова, а у кого-то:

— Сколько он отдал за этот липовый паспорт?

— Почему липовый? — обеспокоенно спрашивает меня Колесов.

Я ему отвечаю вопросом на вопрос:

— А разве вы не знали то, что бланки паспортов поменялись еще в марте месяце?

— Нет, не знал!

— Как же! Небось, вы тысяч 5 отдали и вляпались с этой подделкой.

— Да я его…задавлю… он содрал с меня 50 000 руб.

— Ух ты, да где же вы такие деньги взяли? — по-простецки задал я ему этот ядовитый вопрос.

— Там, где их делают нужным людям за нужные дела.

— А сколько вы заплатили за эту записку? — показал я ему принесенную им бумажку с моими инициалами.

— Я никому ничего давно не плачу, за все платит хозяин.

— Хороший у вас хозяин, себе бы такого.

— А что, вы своим не платите? — довольно нагло задал мне вопрос Колесов.

— Вот как мы легко и свободно стали общаться, это очень хорошо, у меня к вам тоже будет ряд вопросов, как вы на это смотрите?

— Мне сейчас как ни смотри, куда ни смотри, мимо этих игрушек не просмотришь… не ожидал, что попаду в лапы к Белому, — проговорил Колесов. — Что, что вы сказали?

Если можно повторите… Меня удивляет одно, — продолжил Колесов, — как может такой убийца, как вы, так мягко вести допросы?

— Значит, вы считаете меня убийцей и не думаете, что вы оскорбляете меня, господин хороший? Ладно, вижу школу мародера Даллеса, хорошо то, что русский язык с 1942 г. не забыли. Первый вопрос: как попала к вам эта бумажка и насколько близко вы знаете человека, который ее писал?

— Я отвечать не буду ни на один вопрос, — заявил мне Колесов.

— Назовите мне свою настоящую фамилию, имя и отчество, — предложил я Колесову.

Он ответил:

— Я уже давно забыл эти ненужные атрибуты, как и то, где родился и зачем это сделал.

— Вы что, со мной в кошки-мышки решили поиграть? Поймите меня правильно. Вы перешли границу моей Родины как враг Советского Союза и думаете, я из вас не вытрясу все, что мне надо? Или вы рассчитываете отболтаться? Спрашиваю последний раз, буде¬ те говорить или нет?

— Я уже сказал: отвечать не буду.

— Оставим его одного, товарищи, пусть подумает.

Комната допросов была оборудована сиренами, и когда мы захлопнули дверь, то за¬ выли десятки сирен, я сам впервые их услышал.

Прошло 15 минут до нашего возвращения. Когда мы подошли и открыли дверь, вой сирен прекратился. Колесов свисал через правый подлокотник, потеряв сознание. При¬ гласили врача, она его минут через 10 привела в сознание, он еще сидел минут 5 и все, как по команде, поднимал руки вверх. Дали ему попить водички, и Дьяков Иван Пантелеевич приступил к допросу. То, что Колесов это власовец-смертник, у меня сомнений не вызывало, даже с первого взгляда, как и то, что если не применить к нему психотропные меры, то он и в самом деле ничего не расскажет.

Генерал Дьяков спросил его:

— Ну что, будем говорить или еще что-то попытаем? Ваша настоящая фамилия, имя отчество и место рождения?

— Бушматов Иван Сергеевич, родился в городе Кострома 1914 году.

— Кто вас направил сюда и с какой целью?

— Приехал я не сюда, а должен быть в Москве по физическому уничтожению Белого, вот его, но сплоховал с паспортом и угодил к вам, живодерам.

— По чьему приказу вы прибыли выполнять это задание?

— По личному распоряжению Аллена Даллеса.

— Как вы попали в сотрудники ЦРУ и вообще на Запад?

— Я в ЦРУ работаю со дня его создания, то есть с 1947 г. На Запад я был сдан Власовым, как и все мои товарищи по оружию.

И так допрос продолжался дальше без каких-либо запинок.

Мы же с Синеглазовым срочно вылетели во Владивосток, связались со Стальновым по поводу записки с моими настоящими инициалами и уточнили, где сейчас находится автор этой записки.

Стальнов ответил четко, что автор записки отмаливает грехи на том свете, а написал же он, дурень, ее под большим перепоем в доме «вольных девиц».

— Фамилия интересует, кто написал? — спросил Стальнов.

— Нет, мы знаем. Главное, то, что на этом свете он больше ничего не напишет, это уже хорошо. О его всех фамилиях давайте забудем, хорошо? До встречи.

Предательство всегда вызывает чувство досады и обиды. Но там, где идет напряженная работа, где люди отважно и неутомимо служат Родине, бывают и сбои. И самое досадное из всех сбоев и срывов — предательство. Но так уж устроен человек. Редко, но это бывает даже в той команде, где уж никак не должно быть…

Пока мы вернулись из Владивостока, Дьяков успел всех допросить. Четырех из де¬ сяти впоследствии суд приговорил к высшей мере наказания, 6 человек были осуждены на разные сроки тюремного заключения. 4 ноября 1964 года я уже вернулся домой, но долго размышлял над запиской Радетского Ефима Ильича. То ли похвастаться хотел, то ли сотрудничал с ЦРУ? Но одно было непонятно: ведь он хорошо знал мой домашний адрес, а написал несуществующий московский. Однако уточнять было поздно, и в любом случае действия Стальнова правильные! Для всех мир, а мы ведь на фронте и живем по законам военного времени.

Значит, Даллес решил напрямую послать своих убийц по моему адресу?

Что же, господин Даллес, вышел, так вышел, вызов принят. 10 ноября я связался со Стальновым, Гудковым, Пряхиным и дал прямое указание ни на одну минуту не выпускать из виду Аллена Даллеса. Если не удастся его пристрелить, то применить другие меры, но необходимо приостановить движение этого бандита. Все рестораны, которые он посещает, закартографировать, и в каждом ресторане, где бывает Даллес, должны работать наши люди, которые всегда будут готовы добавить свои вкусовые добавки в блюдо Даллеса.

Мы провели это мероприятие в жизнь, и кровавый злодей Аллен Даллес не дожил до своей естественной смерти 10, а может, и 15 лет. Хотя, после вмешательства наших людей, он почти благополучно удалился из ресторана со своей компанией таких же человеконенавистников и фашистов, каким был он сам, Аллен Даллес. О подробностях и деталях проведенной нами операции пока писать не буду, так как и сама операция, и ее детали не утеряли временного и практического значения и оперативного использования в работе.

Некоторые читатели могут подумать и назвать наши действия терроризмом, а лидеры воинственно-разрушительного империализма могут поднять вой на всю планету об организованном в те времена терроризме КГБ. Так я для читателей объясню, что терроризм — это застарелая болезнь человечества, и появилась эта болезнь несколько тысячелетий назад с появлением на земле завоевателей-поработителей, после чего и возникло рабство. Терроризм и рабство две неразлучные сестры. Недаром и сегодня, там, где базируются террористы, где их поселения и базы, там обязательно есть рабы. Террористы не могут жить без рабства. Им обязательно надо над кем-то издеваться, бить, эксплуатировать до изнурения. Терроризм, фашизм и рабство — это составляющие опоры любых поработителей. Сейчас терроризм является постоянным прибежищем и основным военно-политическим инструментом порабощения и подавления всех народов земли.

Воинственно-разрушительный империализм США и других государств, претендующих на мировое господство, всегда ориентировался и ориентируется на государственный терроризм. Под предлогом наведения порядка, освобождения народов от тирана и так далее. А цель одна — захват чужих территорий, природных богатств и других важных ценностей. Для захвата используются смуты и распри между нациями и народами, впоследствии ослабленные государства-захватчики подчиняют своей власти путем всевозможных нищенских подачек из ранее отобранного имущества у этого же народа. Или прямой военной силой. Война, развязанная на Ближнем Востоке, — это один из приемов государственного терроризма, и прежде всего США и Израиля. Печально, но факт, что государственный терроризм США является основным направлением международной активности этого агрессивного монстра. Но против агрессивной, захватнической политики США, если она не изменится, в свое время восстанут народы планеты Земля, прежде всего и сами истинные американцы, порабощенные хищнической финансово-грабительской системой Соединенных Штатов Америки.

Сегодня в нашей стране положение весьма сложное. Несмотря на то что при помощи нефтедолларов поправился баланс государственного бюджета и золотовалютный запас страны. Могучий Советский Союз развалили по планам ЦРУ с помощью тех самых решений, которые приняли Ельцин, Шушкевич, Кравчук и поддержавший их Назарбаев в Беловежской пуще. Им захотелось быть царьками, а на свои народы, естественно, на¬ плевать. Конечно, эти решения были подготовлены Горбачевым, хотя он в полной мере и сам не понимал, что же такое произойдет. Выполнял настойчивые рекомендации Запада, не понимая даже, чем это обернется для него самого. Не хватило интеллекта предвидеть, что его вышвырнут, как ненужный отработанный материал. И вот получивший власть Ельцин показал себя в полной красе. Пьянствовал, вместо того чтобы управлять государством, благословляя разбазаривание и разворовывание народных богатств, оставшихся от СССР.

В каком состоянии принял государство новый президент? Можно с уверенностью сказать, что В. В.Путин принял страну в тяжелом положении. Как телегу на дороге, которая и без лошади, и даже без колес. Постепенно уходят из окружения Президента, так называемые «люди семьи», и это оздоровляет обстановку. В этой крайне сложной и запутанной ситуации, необходима твердая линия государственного управления, независимая. Слишком много интересов сильных государств и международных финансовых групп скрещиваются на России. И если они смогут продолжать оказывать существенное влияние на руководство России, как это было при Ельцине, который правил великой страной в беспробудном и постоянном пьянстве, то дело будет совсем плохо. Однако сегодня уже многое меняется к лучшему. Несмотря на массу препятствий, Путин пытается выправить положение, избавиться от тяжкого коррупционного наследства, оставленного Ельциным.

Надо незамедлительно поднимать престиж России, чтобы не только всякие Саакашвили или Вике-Фрейберги не смели говорить непристойности в адрес нашей страны, но чтобы никакое государство не решилось арестовывать наших граждан и, тем более, корабли или самолеты. Они должны знать, что за подобные действия будут дорого расплачиваться перед нашей великой державой. Мне хорошо известны целые системы методов, уже многократно практически отработанных, которые позволят быстро и прочно восстановить международный престиж государства. И главное, позволят сразу поставить на место мелких и не в меру амбициозных соседей, давно потерявших не только чувство меры, но и разум.

Еще необходимо отметить ненормальное положение у нас в государстве по поводу национального вопроса. Ни в коем случае нельзя преследовать или унижать людей любой национальности. Крайне предосудительно, что молодые люди, именующие себя патриотами, избивают или даже убивают иностранных студен¬ тов, громят еврейские или мусульманские кладбища. Все это недопустимо. Но есть главная, самая важная причина, на мой взгляд, которая вносит основной дисбаланс в России по национальному вопросу. После долгих наблюдений и исследований, у меня сформировано мнение, что люди, как проживающие в России, так и гости нашей страны, забыли или делают вид, что забыли, какая нация в России является титульной, государствообразующей. Русский народ имеет великую историю, славные традиции. Миллионы научных открытий, шедевров искусства и литературы созданы русскими людьми, великие подвиги, военные и трудовые, совершены нашим народом. Построены города, заводы, каналы. При¬ чем, русские — это самый добрый народ, доброжелательный и терпимый к другим нациям. Почему же сегодня в самой России русских постоянно принижают, о русских порой говорят с пренебрежением. Даже латвийский, с позволения сказать, президент, уже упомянутая мной Фрейберге, заявила по телевидению, что «русские только пьют водку на газете, заедая ее воблой». Нельзя свою собственную глупость приписывать другому, в данном случае русскому народу. А постоянные надписи в Москве не на русском, а на английском языке? Теперь у нас уже все «менеджеры» да «дистрибьютеры», «супервайзеры» и так далее. Русский язык очень богат, и в нем есть много слов, объясняющих любое понятие, и нет никакой необходимости почти полностью переходить на английскую терминологию. 5 ноября 1964 года я созвонился с Г.К. Жуковым, поздравил его с наступающим праздником Великой Октябрьской социалистической революции, рассказал о своих поездках и о «грамоте» Даллеса, принесенной с собой предателем-власовцем Бушматовым. Обменявшись мнениями по другим вопросам, я почувствовал некоторую подавленность в голосе Жукова, но не стал заострять на этом внимания.

Георгий Константинович спросил меня:

— Не собираешься в Белокаменную?

— Сейчас нет большого желания, — ответил я, — хотя, конечно, придется. А как дела, взаимоотношения с «сударыней»?

— Практически никаких. Разве не видишь, идет разгром всего что делал Хрущев. Ладно, держись и бывай здоров, надеюсь, скоро увидимся, — сказал Жуков, и на этом наш разговор закончился.

Работа контрразведчика как шла, так и продолжала идти, мы не смогли себе даже представить, чтобы смена партийного руководства повлияла на нашу работу.

К тому же мы видели, как «пятая колонна» полезла всюду, без какого-либо ограничения. ЦРУ и масонская ложа США торжествовали. В ЦРУ были разработаны и уже внедрялись планы пацифизма, диссидентства и другие методы беззастенчиво¬ го извращения и подтасовки фактов. «Голос Америки», «Немецкая волна» и другие западные радиостанции, вещавшие на Союз, активно обрабатывали широкие массы народа СССР, пользуясь слабым местом — ограниченностью информации населения, для грамотного и научно подготовленного оболванивания советского народа. 13 декабря мы задержали несколько тысяч экземпляров антисоветской и антирусской литературы, по сравнению с которой даже приведенный мной выше Катехизис выглядел простой молитвой. В этих многочисленных брошюрах, напечатанных в Тель-Авиве, требовалось от евреев, проживающих в СССР, не выполнять советские законы, осмеивать все советское и русское, всячески способствовать развалу трудовой и производственной дисциплины, осмеивать открыто лозунги Маркса, Ленина. Вести пропаганду везде о том, что социализм — это утопия, что плохое снабжение продуктами и промтоварами не случайность и не ошибки Госплана и Госснаба, а это заложено в самой системе социализма и тому подобное.

Весь этот «ценный груз» мы взяли в ящиках, упакованных для геологов, без адресов и фамилий адресата. Пограничники Пянджского отряда пропустили этот груз через границу из Афганистана, но, к счастью, там наши люди под руководством Курбатова, Стальнова и Кадырова вмешались в это дело. Сотрудников якобы Госснаба СССР, сопровождающих этот груз, — Фомушкина, Нестеренко и Лу¬ шина, вместе с водителями арестовали и прямо с грузом сопроводили в Душанбе.

Когда я прибыл в Душанбе и связался с Госснабом для уточнения этих личностей, то выяснилось, что никакого груза для геологов не ожидалось. Из Министерства геологии СССР некто, товарищ Сидоренко, подтвердил то же самое. Сотрудники с такими фамилиями нигде не числились. При вскрытии ящиков мы обнаружили провокационную литературу, которая на второй день была уничтожена за городом.

Сопровождавшие груз Фомушкин-Фельцман, Нестеренко-Несторук и Лушин-Лошак проявили удивительную активность. Попытались ночью убить часового в помещении временного содержания, но другой охранник вовремя открыл огонь, и побег не удался. Водители, все 3 человека, были переданы в прокуратуру.

Западные спецслужбы явно активизировали идеологическую работу и по идей¬ но-социальной, и по психологической обработке людей. И у нас, естественно, работы прибавлялось с каждым днем. Тем не менее, по действиям Л.И.Брежнева было видно, что дано послабление и «пятой колонне», и активистам, и сторонникам западных спецслужб во всех их делах и делишках. Что это было тогда? Слабость Брежнева? Может быть, что-то другое? До сего дня не знаю точного ответа.

Сразу после Нового года, 11 января я вылетел в Москву для общения с Жуковым и Брежневым, хотя последний молчал, как будто нашей службы вообще не существовало.

С Г.К. Жуковым и Д.Ф.Устиновым мы встретились в аэропорту Домодедово и сразу поехали на дачу к А. Гречко. Когда приехали к Гречко, там находился С. Ахромеев и Н. Щербина. Все тепло поздоровались и нас пригласили к обеду; оказывается, не я один с дороги, но и другим не удалось сегодня не только пообедать, но и позавтракать. За обедом кое-кто пытался шутить, но не всегда это получалось.

После обеда я, в роли докладчика, рассказал о переменах, которые начались после смещения Н.С. Хрущева в республиках Средней Азии. Все с грустью воспри¬яли весть об освобождении Исмаила Юсуповича Юсупова с должности первого секретаря ЦК Казахстана и перевода его управляющим трестом садово-виноградного хозяйства Казахстана как явное не просто понижение, а уничтожение. Назначен на должность первого секретаря ЦК Казахстана был Д. Кунаев, своячок Брежнева, если кто не знал, то не обратил на это внимания. Но многие знали то, что Брежнев и Кунаев женаты на сестрах. Для многих, не только для нас, сотрудников СВПК, собравшихся на даче у маршала А.А.Гречко, много было отталкивающих моментов в брежневском «подборе и расстановке» кадров. Для Брежнева (как и в недавнем прошлом для Ельцина) первостепенной была личная преданность ему, Брежневу. Об остальном он и не задумывался, это первое. Второе, он рушил все укрепляющие государственность структуры, которые были созданы при Хрущеве, даже по совету, данному в свое время им самим, Брежневым.

Мы на второй день в эту же компанию пригласили Владимира Ефимовича Семичастного, но он больше отмалчивался. Где-то часа в два дня 12 января 1965 года, когда мы почти собрались разъезжаться, Владимир Ефимович подошел ко мне и сказал:

— Вы собираетесь встречаться с Брежневым?

— Обязательно, — ответил я.

— Будьте осторожны, на вас со всех сторон бочку катят, идут к Брежневу. Последний раз были Рогинец и Дымшиц, валят на вас с Жуковым, прошу вас, между нами.

Я сказал:

— Спасибо, Владимир Ефимович, но что Брежнев болван, мы с вами и раньше об этом говорили.

Когда все разошлись, остались мы вчетвером — Г. Жуков, А. Гречко, С. Ахромеев и я, — откровенно перешли к разговору о Брежневе, о его «подборе» кадров и о государственной безопасности. Больше всего нас волновало последнее, хотя и не менее всех нас волновало брежневское высокомерие, которое выпячивалось на каждом шагу.

Однако Брежнев и СССР — две вещи несравнимые, и мы решили пойти к Брежневу прощупать его отношение к контрразведке, да и вообще к социализму в СССР и к безопасности СССР.

Поручено было пойти Г.К. Жукову и мне. 14 января 1965 г. Жуков позвонил Брежневу в приемную и попросил соединить нас с Брежневым. Просьба сразу была удовлетворена, и на лице Георгия Константиновича стали проступать румянец и улыбка.

Через некоторое время, я слышу, Жуков спрашивает: «на какое время… да мы всегда готовы. Хорошо, завтра к 10.00 вместе с Белым мы будем у вас».

Распрощавшись с Брежневым, Георгий Константинович сказал мне:

— Ты знаешь, тезка, он даже, оказывается, рад, что мы сейчас оба в Москве, и все дела оставил на 10.00, чтобы встретиться с нами. «Работа захлестнула, — говорит «чернобровая сударыня», — я просто упустил, что с вами встречаться надо прежде всего».

Чувствует моя душа, тезка, несладко нам придется работать дальше, ох как несладко!

Чтобы успокоить своего старшего, дороже собственной жизни мне товарища, я постарался отшутиться:

— Если с Хрущевым работали, то, надеюсь, и этот обломается, а не обломается… что ж тогда посмотрим. Я вас очень прошу, Георгий Константинович, меньше на душу берите, перегружайте на мои плечи, я выдержу.

Жуков выслушал меня и сказал:

— Я чувствую, тебе тоже придется несладко в Казахстане, там сейчас вся псарня соберется против тебя, так как при Юсупове и Ниязбекове не попорхаешь, начнут подсматривать, нашептывать. Ну допустим, в Ташкент ты уедешь, в Алма-Ату, когда вызовут. А в Душанбе или в Приморье уже нет, как и в Тюротам, и на полигон. Я всегда переживал за твою двойную жизнь: ни военный, ни гражданский, всей душой чувствовал, что подойдет время безвыходности и безысходности. Представь, тебя «привяжут» только на гражданской работе, кто тебя заменит на основной работе в СВПК? Что скрывать, ведь ты мотаешься всюду, мы только успеваем подводить итоги работы СВПК, полученные от тебя. Завтра даже в Китай не сможешь попасть и на Кубу.

Внешне я был спокоен. Не подавал вида Г.К. Жукову, что внутри я весь сжат, как пружина, и не будь со мной рядом Жукова, может быть, я пущу себе пулю в висок, не задумываясь ни о чем, тем более я предупрежден. «Будьте осторожны», — и это сказал не кто-нибудь, а Семичастный. Я до последнего держался с Георгием Константиновичем спокойно и уверенно. Дослушав его, я сказал:

— Георгий Константинович, я поклялся, что Бормана встречу в живом виде — и если не получу от него письменного подтверждения о янтарной комнате и лучших картинах, вывезенных из СССР, и не выясню, кому он все продал, то я его шлепну. И, поверьте мне, сделаю это. Но Борман путает свои следы, как заяц, убегающий от лисицы. А что такое Брежнев? Завтра с первых минут все встанет на свое место! Меня другой вопрос волнует, — говорю я, — если с этих слов начал свой разговор Брежнев, значит, он о нашей работе все знал от Хрущева, стало быть, я вправе думать, что Хрущев не только Брежневу многое рассказывал.

С минуту я помолчал и, как бы между прочим, спросил у Жукова:

— А вам случайно не удавалось встретиться с Н.С.Хрущевым после его отставки? Как он там, и где обитает?

— Отсиживается на даче, — сказал Жуков, — все же не хлюпик. И как к нему ни подкатывались представители западных спецслужб, масонской ложи и другие противники, не подпускает. Под видом врачей и юристов, корреспондентов зарубежных газет и радиостанций, под видом кого только они ни подбирались к нему, отказывался от всех встреч! «Я, — говорит, — советский человек и коммунист и не намерен перед кем бы то ни было унижать свою родину!» Радости в его жизни мало, но все, что мы с тобой, тезка, могли предпринять и в сохранении Хрущева, и в сохранении мира, и стабильности в мире, — все сделали. Все, что могли, даже больше, поэтому я считаю, что совесть не только у нас с тобой, но и у всей нашей контрразведки, чиста! 15 января 1965 г. мы по-военному, без десяти минут 10 прибыли к Л.И. Брежневу и, как оказалось, опередили его ровно на 17 минут. Брежнев поздоровался с нами и сразу пригласил в кабинет, но, как выяснилось, ранее он назначил встречу Щербицкому, Медведеву и еще кому-то третьему.

Ранее приглашенным он сказал: «Давайте нашу встречу перенесем на 15.00, а сей¬ час у меня очень важные дела». После этих слов он с нами вместе, как ни странно, пропустив нас вперед, зашел в кабинет и предложил устраиваться поудобнее за гостевым столом (не за столом для совещаний, а за тем, который стоял под светильником, торцом около стены). Мы за этим столом сидели часто у Никиты Сергеевича. Но те¬ перь этот стол был перенесен на другое, надо сразу сказать, не очень удобное место.

С первых же минут начался наш разговор в русле о государстве и безопасности.

Брежнев уточнил мою должность, воинское звание, фамилию, имя, отчество по занимаемой должности и по гражданке. Когда я ему все рассказал, то он на некоторое время задумался и проговорил вопросительно:

— Кто еще знает о вашей, — выразился Брежнев, — контрразведке, кроме Хрущева, Подгорного и Семичастного?

Я поправил Брежнева:

— Не «нашей контрразведке», а о специальной военно-политической контрразведке СССР, которая во все времена подчинялась первому лицу государства СССР, значит, что теперь эта контрразведка ваша, Леонид Ильич. Кроме Хрущева и Подгорного об СВПК СССР никто не должен был знать. А поэтому к вам, Леонид Ильич, будет большая просьба, — сузить круг тех лиц, кто бы знал о нас и о контрразведке, которой нам выпала честь руководить.

— Никаких возражений, Игорь Васильевич, вы на 100 процентов правы, мы будем работать вместе в одной упряжке, и я с первого момента говорю то, что когда потребуется, без звонков и предупреждений, заходите и днем и ночью.

Затем Леонид Ильич чисто по-человечески спросил:

— Небось, проблем уйма, а мы занимались другими делами, бросили, так сказать, вас, как сирот.

— Мы — дети взрослые, — сказал Георгий Константинович, — но проблемы есть, и немалые, особенно с работой Игоря Васильевича.

Полностью рассказал Жуков ему о моей военно-гражданской службе, о перемене власти в Казахстане и так далее.

Однако Леонид Ильич сразу набрал телефон Кунаева и сказал ему: «Сейчас у меня находятся Георгий Константинович Жуков и Георгий Петрович Жеребчиков, мы с ними говорим о больших государственных делах. К тебе будет моя большая просьба личная, но воспринимай ее как указание ЦК КПСС, а именно: после окончания пребывания в Москве Георгий Петрович посетит Алма-Ату и заедет к тебе, не заставь его ждать в приемной часа 2, все поставленные вопросы решай без раздумий и каких-либо рекомендаций, мы тут все решили, твое дело добросовестно исполнить, спасибо».

В общем, все вопросы, которые нас интересовали, мы довольно легко решили, и около часа дня нам подали обед, разумеется и за это и за то мы подняли тосты, отобедали и разошлись. Все остались друг другом довольны, расходились, как коллеги по общему делу.

В Москве я пробыл еще 3 дня, а 18 января вылетел домой, с запасной командировкой в КНР, попросил меня лично об этом Брежнев Л. И.

Вылетая из Москвы, с Жуковым договорились, что дней 10 я отдохну, то есть поработаю по своей гражданской работе, а где-то заодно, числа 1–2 февраля, побываю у Кунаева и из Алма-Аты перелечу на пару дней в Китай. Когда вернусь домой, созвонимся.

В Алма-Ату я полетел только 3 марта (из-за непредвиденных обстоятельств), побеседовали с Кунаевым, и, должен признаться, что встретил он меня хорошо. После беседы в кабинете, мы проехали в Толгарский район, потом вернулись на ночлег под Алатау. 6 марта я военным самолетом вылетел в КНР, разумеется, согласовав это все с китайской стороной. Сопровождавшие 2 истребителя КНР меня «подхватили», едва я пересек советско-китайскую границу. Из аэропорта Пекина я уже ехал на правительственном (КНР) автомобиле и сразу в загородную резиденцию Мао Цзе Дуна, там находился и Чжоу Энь Лай. Встреча прошла, как и всегда, радушно и тепло.

Поговорили о смене генсека СССР, чем Мао Цзе Дун, по виду, был доволен.

Хотя здесь же оговорился, что он просмотрел по печати все выступления прошлых лет после XX партсъезда ВКП(б) и не видит разницы в ревизионистском психозе между Брежневым и Хрущевым.

— Посмотрим, — сказал Мао Цзе Дун, как в русской пословице говорится,

«Толкач муку покажет», по ранее поощряемой моде Хрущевым не все пойдут.

Хотелось бы, чтобы Брежнев пересмотрел фальшивую позицию антисталиниста Хрущева и превратился в государственника сталинского образа. Конечно, так работать, как мог Сталин, никто не сможет. Сталин — это самородок, у него одного ума хватало на 100 человек. Помню мою первую встречу со Сталиным в Кремле, — продолжал товарищ Мао, — когда Сталин 2,5 часа продержал меня в приемной. Хотя ему раз пять докладывали, что я сижу и жду приема, но он вышел и как бы случайно меня встретил. Хитер был Иосиф Виссарионович, показал нам, восточным людям, свою кавказскую мудрость. При знакомстве с ним, когда я назвал себя и сказал, что я являюсь председателем коммунистической партии Китая, мои слова перевел переводчик. Сталин тут же с удивлением ответил, что он не знает такой партии в Китае, не знает никакой, кроме мелкобуржуазной, а сам посмеивается в свои густые усы. Я вынужден был, — вспоминал Мао Цзе Дун, — вынуть свой партийный билет и показать ему. Вообще это была проверка Сталина и уточнение, кто же к нему приехал с протянутой рукой, когда вы после войны сами голодные. Потом он на приеме был совсем другим. Это была действительно личность громадного человека, революционера-коммуниста! Потом мы уже хорошо друг друга знали. И вдруг Хрущев какой-то объявился на этом свете, прежде и слова против не говорил, а мертвого избил до синяков! — как можно так безобразничать?

В КНР я пробыл ровно сутки, обо всем, что было надо, успели переговорить.

А мы уже, как старые знакомые, говорили откровенно без дипломатических уловок и фальши. А 7 марта, вечером, я уже был в Чимкенте, а это значило дома.

Власти партийного аппарата менялись, в крайкоме теперь не было Ниязбекова, да и крайком сократили вообще. Первым секретарем Чимкентского обкома партии (который переехал в здание крайкома) откуда-то приехал Ливенцов. Потом мы его ковырнули, оказался сыном не просто кулака, а кулака-мародера. Поэтому связь через обком у меня была прервана, попадал я в это здание лишь тогда, когда вызывали по гражданской работе. Однажды меня пригласили в обком по особому вопросу — по антисемитизму. Разговор на эту тему состоялся интерес¬ ный. Во-первых, я Ливенцова загнал в угол, но так он мне и не ответил на вопрос: «Кто на Ближнем Востоке семит и кто антисемит?» После нескольких минут разговора мы разошлись, но каждый имел свое мнение друг о друге и об антисемитизме в мировом масштабе. Я ему говорил правду, не щадя никого. Дело было вовсе не в том, что он женат на еврейке. Главная беда, что идея, придуманная Алленом Даллесом и внедряемая повсеместно всей западной пропагандой, нашла, к сожалению, благодатную почву. Суть этой идеи в том, чтобы каждый еврей, живущий в СССР, считал себя здесь не постоянным жителем, не патриотом, а изгоем, которого все окружающие тайно, а то и явно, ненавидят. Это означает, что каждый еврей потенциально станет агентом ЦРУ или сочувствующим. Этого добивался враг социализма и СССР Аллен Даллес и, в какой-то степени это произошло. Некоторые, нестойкие граждане СССР, в том числе и еврейской национальности (я хочу именно на национальном аспекте заострить вопрос), стали постоянно слушать «Голос Америки», а отдельных людей из этой категории цэрэушникам удалось даже завербовать. С такими людьми, заблудшими идеологически, оказавшимися в трудном положении благодаря провокационной деятельности ЦРУ, как раз мы и сталкивались, проводя наши операции. Я и объяснял все это Ливенцову, но он не понял и четверти из моих комментариев. Словно и не изучал диалектический материализм, борьбу противоречий и, тем более вопросы пропаганды и контрпропаганды.

На второй день я по гражданской работе поехал в Сары-Агач и доехал до Ташкента, созвонился с Г.К. Жуковым, доложил о своей поездке в КНР, передал ему самый горячий привет от руководства КНР. О Ливенцове говорить ничего не стал, так как у Жукова не все в порядке было с сердцем, и я его не стал расстраивать.

Мы уже проверили все данные о Ливенцове и его связях, как и оказалось, и Кунаев, и Брежнев, и Ливенцов — все являются зятьками-родственниками, помимо всего, Брежнев и Ливенцов — старые друзья по каким-то общим имущественным делам в прежние времена. Это была первая преграда на пути именно моей работы, работы основной, так как по гражданской работе моя должность входила в номенклатуру обкома.

Если кому-то покажется, что наша работа была чем-то вроде прогулки по липовой аллее в дни цветения липы, то это грубая ошибка. Несмотря на нашу сверхсильную власть в государстве во все времена, даже после смерти И.В.Стали¬ на, мы все равно испытывали обычные тяготы «нелегалов». Кто мы такие, кого представляем, знали только генсек ЦК КПСС, Председатель Президиума Верхов¬ ного Совета СССР и члены СВПК СССР, работающие на разных должностях партийных, советских и военных органов. Когда, например, Брежнев перевел в Москву Н.А.Щелокова, то Брежнев и подумать не мог, что Щелоков — сотрудник СВПК СССР.

Моя работа осложнялась, отношение ко мне Ливенцова было настороженным и вовсе не дружеским. То ли потому, что Ливенцов знал, догадывался о моей работе в контрразведке (хотя прямо ему никто об этом не сообщал), то ли потому, что я не скрывал своих убеждений и говорил ему, что необходимо пристальное внимание к тем людям, и еврейской национальности, конечно, тоже, кто имеет родственников в США. К тем, кто скрыто или откровенно критикует советскую власть. Нет, я даже не намекал о каких-либо мерах или тем более репрессиях, но только — о пристальном внимании к этим людям. Однако Ливенцов, видимо, из-за того что был женат на еврейской женщине, к разговорам о национальном вопросе относился крайне болезненно и не мог объективно и спокойно все обсуждать.

Петушиные наскоки Ливенцова и его приближенных стали учащаться и по делу, и без дела. За моим перемещением был установлен контроль. Извините, читатель, за прямоту, дураку Ливенцову и его неразумному окружению казалось, что их контроль для меня незаметен.

Время стало тянуться все медленней и медленней, работа моя основная, в контрразведке, даже по связи, превратилась в одностороннюю. Выехать куда мне было надо по основной работе, я не смог, однако с Жуковым связывался, не подавая вида о моем положении.

Однажды выпала удача по линии гражданской работы попасть в Алма-Ату на совещание в Казсельхозтехнику. Используя случай, я попросился на встречу с Кунаевым. 26 мая 1965 г. меня принял Кунаев, перемен в его тоне и в отношении ко мне я не заметил, мы минут 30 говорили обо всем понемножку. Постепенно я ему напомнил о его разговоре с Брежневым насчет моей работы и кратенько рассказал о моем настоящем положении и взаимоотношениях с Ливенцовым и его окружением. Кунаев сразу приказал соединить его с Ливенцовым, но оказалось, что Ли¬ венцов находится в поездке по районам и, когда будет, никто не знает. Кунаев дал команду разыскать его и, глянув на часы, добавил: «В 15.00 пусть свяжется со мной обязательно, спасибо». — И положил трубку. Обращаясь ко мне, Кунаев сказал: «К 15.00 подходите, мы поговорим втроем, коль некоторые не понимают русского языка».

В 15.00 я прибыл без опоздания. Только успел войти, как затрещал телефон междугородной связи. Кунаев кивнул мне, чтобы я взял параллельную трубку, и я сразу узнал телефон обкомовского дома отдыха на р. Машат (хотя Ливенцов врал с первой минуты, что он находится в Арыси и едет в 1-й хлопководческий совхоз). Далее что-то там он, Ливенцов, еще говорил, но я уже не прислушивался к тому концу провода.

Наконец Кунаев перебил его и спросил: знает ли Ливенцов обо мне. «Знаете, значит, и знаете его режим работы? — продолжал Кунаев, — как, как? Вы что забыли, что я вам говорил об указании Брежнева? С Брежневым напрямую говорить я вам запрещаю, что-то вас понесло не в ту сторону. Приедет Георгий Петрович в Чимкент, зайдет к вам, прошу вас переговорить с ним и в его работе не чинить никаких препятствий, договорились? Хорошо, спасибо». — И Кунаев положил трубку.

— Если таких друзей Брежнев будет собирать на партийную работу, боюсь, далеко мы не уедем, — договорил Кунаев. После этого он пригласил меня вместе отобедать, я согласился; за обедом, надо отдать должное Кунаеву, он ни одним словом не обмолвился, что это у меня какая-то незнакомая ему работа и прочее, как будто его это вовсе не касалось сегодня в разговоре с Ливенцовым.

Когда мы, отобедав, расходились, Кунаев мне сказал:

— Если еще что-то повторится, звоните, не стесняйтесь, я всегда помогу, можете на меня надеяться.

Из Алма-Аты я связался с Душанбе и Находкой, все шло у ребят нормально.

Трижды связался с Г.К. Жуковым, поговорили обо всем, по службе. Жаловаться на мое положение с Ливенцовым я не стал, в голосе Жукова я уловил какую-то заторможенность, но и не стал заострять его внимание на этом. Только поинтересовался его здоровьем и, как оказалось, я не ошибся. Он отвалялся с гипертонией 11 дней, а для человека, перенесшего инфаркт и инсульт, это дело не простое.

— Когда рассчитываешь попасть в столицу? — спросил Георгий Константино¬ вич.

Я сказал:

— В любое время, когда потребуется. Меня теперь надо бы вызывать в команди¬ ровку.

— Началось? — проговорил Г.К. Жуков.

— Да, что-то в этом духе. 30 мая я вернулся в Чимкент и сразу из аэропорта заехал в обком партии, Ливенцов оказался на месте, но минут 15 мне пришлось ждать своей очереди на прием.

Когда меня пригласили зайти, то Ливенцов даже не встал, а я к нему тоже не подошел с рукопожатием, а сразу после «здравствуйте» сел на одно из кресел возле т-образного стола.

— С приездом, — сказал Ливенцов.

— Спасибо, — ответил я ему.

— Так что работать начнем с жалоб, Георгий Петрович, — проговорил лениво Ливенцов.

— А это как вам будет угодно, — вскипая внутри, ответил я и дополнил: — Мы можем работать по-разному, если служба потребует! Я зашел к вам не счеты сводить, а предупредить, что я через 3–4 дня должен вылететь на пару дней в Москву.

— Пожалуйста, — проговорил Ливенцов, — с билетами помощь нужна?

— Нет! — ответил я, на этом мы и разошлись. 5 июня 1965 года я вылетел в Москву, в этот же день был в Москве. Но прежде чем встретиться с Г.К. Жуковым, я поехал навестить Н.С. Хрущева к нему на дачу. Чтобы он сразу меня не заметил, я подходил сзади.

Боже мой, как меня расстроило это видение! Подхожу, он сидит на скамейке, настоящий деревенский старичок, и бьет по траве какой-то палочкой. Я подошел к нему поближе и говорю:

— Здравия желаю, Никита Сергеевич!

Так он чуть со скамейки не свалился от неожиданности моего появления и голоса.

Мне сразу стало заметно, что он полностью одинок, к нему никто не заходит и не приходит. Он, как только увидел меня, Христом-Богом начал меня просить:

— Уходи, сынок, уходи! Они увидят тебя, что ты был у меня, сегодня же арестуют, пожалуйста, уходи. Моя песенка спета.

Так я ушел, потому что говорить с ним о чем-либо было невозможно. В этот день я не пошел к Г.К. Жукову, так как настроение было очень неважное и я его не хотел перекладывать на Г.К. Жукова.

Насмотрелся я на Хрущева Н.С., и мне его так стало жалко, что самому не хотелось жить. Откровенно говоря, у меня на него была маленькая обида. После того как, в основном, нашей контрразведкой под моим управлением был погашен большой европейский костер войны в Венгрии, разгоревшийся из-за вмешательства американских ястребов и масонов, Хрущев отверг ходатайство Жукова и Андропова о награждении меня Звездой Героя Советского Союза. Но здесь я все ему простил.

8. «ЧЕРНОБРОВАЯ СУДАРЫНЯ»

6 июня 1965 г. я позвонил Г.К. Жукову, и мы договорились встретиться с ним на природе. Подъехал к его дому в 10.00, сели на машину и поехали по Минскому шоссе. Проехав километров 50–60 от Москвы, мы остановились и пошли в лес, как старые грибники, к тому же на этот раз Жуков одет был в гражданскую одежду.

Мы долго ходили по лесу, обсуждая ситуацию в нашей службе и в стране в целом. Разумеется, мы многие вопросы списывали на неопытность Брежнева, а к вечеру решили вернуться в Москву и зайти к Брежневу, внести ясность в некоторую неразбериху функций СВПК и КГБ, которые, почему-то часто стал путать он.

Шестого июня мы Брежнева в кабинете не застали, поэтому визит свой перенесли на утро, на 10.00 7 июня. Но, как оказалось, Брежнева в это время на рабочем месте не было. Мы, прихватив попутно Ахромеева, поехали в его загородный штаб и архив СВПК, туда сходились все донесения со всей планеты и даже из Средней Азии и Дальнего Востока, когда меня не было на месте, как и в это время.

В этот день, 7 июня 1965 г., познакомились с донесениями за трое суток. Все шло по старому, давно известному сценарию. Воинственно-разрушительный империализм США нагнетал милитаристскую обстановку на всей планете. Израиль, не скрывая, готовил большую войну на Ближнем Востоке, при непосредственном участии и под руководством США. США разжигали войну между СССР и КНР, КНР и Индией, Индией и Пакистаном. Шпионы ЦРУ и ФБР, как бешеные волки, рыскали по странам Варшавского договора и, особенно, в Чехословакии и Венгрии. Их было так много, что наши ребята не успевали разрушать их гнезда и ликвидировать одиночные очаги диверсионно-разведывательной работы западных спецслужб, а право такое, с моей стороны, было предоставлено всем нашим группам СВПК. После венгерских событий помощники и последователи А.Даллеса нас многому научили.

После всего просмотренного мы и разошлись. Как бы по углам, поразмышлять каждый в отдельности. Что греха таить, с приходом Брежнева-Суслова к власти, наша работа становилась много труднее, чем была при Хрущеве.

Идеологически нестойкие люди стали активней проникать в структуры власти, в финансы, в Госплан, в Госснаб, в сбытовые учреждения. Были бесполезны наши попытки доказать Брежневу то, что с его приходом в СССР выстраивается «большая пятая колонна», всевозможные «диссиденты» и «отказники» внутри СССР. И то, что через год-два израильской разведке Мосад и американскому ЦРУ можно в своих странах штаты сократить в два-три раза, а через десять лет основной штат будет жить в СССР на деньги СССР Мы полагали и доказывали Брежневу и Суслову, что всех этих «диссидентов» и других желающих уехать в Израиль и США надо свободно отпускать. Этим самым мы оздоровим и облегчим идеологическую обстановку в СССР. Но Брежнев с Сусловым не только не вникали в это, но нас обвиняли в национализме. Это было несправедливо. И Жуков, и я, да и вся концепция нашей СВПК всегда была направлена против любого проявления фашизма, национализма в любой форме и разновидности. Но тонкости и сложности национальных отношений, особенно в период обострения, как мы раньше говорили, классовой борьбы, то есть обострения борьбы противоречий, прежде всего, тайной и крепкой схватки разведок, заставляла нас очень внимательно и пристально заниматься селекцией, то есть разделением, и по идеологическому направлению, и по национальному принципу.

В таких условиях противоборство между руководством страны, в лице Брежнева и Суслова, и руководством СВПК было постоянным с 1966 г. В 1966 г. я ушел по гражданской работе в Министерство геологии, как сказал Жуков, под крылышко Сидоренко, так как Сидоренко был наш сотрудник и министр геологии СССР.

Нам казалось тогда, что, проживая в Чимкенте и работая теперь в Министерстве геологии, я смогу свободно перемещаться по всему СССР и выезжать в некоторые страны, когда это потребуется. Однако мы сильно ошиблись. Министерство геологии было также насыщено мздоимцами, и растащиловка там шла еще в те годы, хотя и не так откровенно и беспардонно, как сейчас. Тогда некоторые геологи, проживая в уютных городках, получали надбавки к основной зарплате в виде по¬ левых, безводных и так далее, о транспорте и разговора не заводилось. Если основные «полевики» получали неплохую зарплату со всеми доплатами законно, то вместе с ними ее получали и некоторые чиновники, проживающие в городах, «геологи», которые вообще слабо себе представляли, что такое полевые условия жизни геолога. Но получали те же надбавки к своей зарплате.

Мне стало работать намного трудней, хотя мне удавалось на пару-тройку дней кое-куда выскочить, как бы по делам геологической экспедиции. Сидоренко много работал сам, но недопонимал многого, что происходит в Министерстве геологии, — его заместитель Рясной распоряжался кадрами на свое усмотрение и многих коррупционеров и мздоимцев стаскивал в Москву со в1рего Советского Союза. А ведь Министерство геологии СССР — это секретные крупномасштабные карты, прямой подход и доступ к военным объектам, важные секреты по недрам и многое другое, что беспокоило нашу контрразведку. Естественно, что ЦРУ свило несколько гнезд и в Мингеологии, которые впоследствии нам удалось разоблачить и ликвидировать. 27 марта 1967 года мы в составе: Жуков, Келдыш, Сидоренко, Ахромеев, Скрябин и Франк — встретились в АН СССР, я рассказал о подрывной деятельности в работе некоторых геологов, о том, что геофизики не все карты по результатам работы сдают в Министерство геологии, охотятся за военными топографическими картами Прикаспийско-Приуральского полигона.

Ведется слабый учет тротила и пороха, как и автодетонаторов. На следующий день наш состав совещавшихся пополнился председателем КГБ Андроповым и министром МВД Щелоковым. Они пообещали усилить работу по контролю за сохранностью и правильным использованием тротила, пороха и автодетонаторов по всему Министерству геологии и особенно в геофизике.

Сидоренко пожаловался на то, что Брежнев порой не согласовывает с ним кадровые перестановки и назначения в Министерство геологии, работает напрямую замом Рясным, человеком, заинтересованным только в личной карьере. В этом Сидоренко был убежден.

— Попытался я раза два на эту тему переговорить с Брежневым, — добавил Сидоренко, — но он уходил от обсуждения этого вопроса. Поэтому складывается такое положение, что я уйду в АН СССР, что так работать я не в состоянии. 17 апреля 1967 года мы с Г.К. Жуковым попросились на прием к Брежневу и сразу были приняты. Мы объяснили ему о положении дел в Министерстве геологии, поговорили и о других отраслях народного хозяйства, и о том, что всюду наша служба стала наблюдать не только какое-то расслабление в коллективах, а просто безответственность и разгильдяйство. Власть Советов по Марксу-Ленину осталась на бумаге, всюду партийное жонглерство, но не в деле помощи председателям Советов всех уровней, а наоборот, бьют по рукам, практически излишней опекой только мешают работать. Провели мы в беседе, надо сказать бесполезной, целых 2 часа 17 минут и уехали ни с чем. 23 апреля 67 года я вернулся в Казахстан, на душе так было тяжело и паршиво, что я не знал, куда себя девать. Чимкент, который мне всегда нравился, стал для меня чужим, городок Турланской экспедиции еще хуже. В обед 24 апреля я зашел в кабинет Гарика Михлина, начальника транспорта экспедиции, который был изрядно подпитой, но решил со мной пофилософствовать по некоторым национальным вопросам. Я хотел уйти, но он настойчиво меня приостановил, проговорили мы с ним часа полтора, и, наконец, он высказал, что евреи самый умный и деловой народ! Сказал он мне это ни с того ни с сего, грубоватым тоном, глядя прямо мне в глаза, сказал как-то вызывающе. Я ответил, что, конечно, есть много талантливых людей и среди евреев, но и среди других народов талантов и умов не меньше. Далее я дипломатично попытался объяснить ему, что «в семье не без урода», так среди всех народов есть дарованья, есть жулики и воры, как и вечны паразиты. Что же касается евреев, то те из них, которые и являются уродами /в семье, то есть воры и расхитители, то, поскольку он и сам сказал, что они особенно умные, то и делают они это воровство талантливо, значительно более вредно, чем, к примеру, русские. Там, где такие «талантливые» воры и мздоимцы появляются, там и начинается растащиловка, развал и смута. Видимо, обо мне говорили, что я якобы антисемит, потому он и затеял этот разговор.

Разошлись мы без кулачной разборки случайно, потому что зашли женщины.

Пользуясь моментом, я ушел от этого вечно немытого и сопливого, «самого умного и делового» человека, который оказался двоюродным братом начальника экспеди¬ ции. Примерно через месяц после этого разговора я почувствовал всестороннее давление со стороны администрации экспедиции и даже был заслушан на бюро Чимкентского горкома партии о неправильном понимании мной, как коммунистом, политики партии по национальному вопросу!

Практически ведь ни один человек не знал моей основной работы, и я выслушивал выступления болванов с партбилетами в карманах. А сам думал о Феликсе Эдмундовиче Дзержинском, о его бесконечной преданности идее справедливого общества и о его предложении 22 декабря 1918 г. «о создании контрразведки по борьбе с воинственным империализмом и его составляющей частью — воинственным иудаизмом как внутри страны, так и за рубежом». Опираясь на это предложение и понимая то, кем я являюсь в настоящий период по основной работе СВПК, я твердо заверял себя, что не сломаюсь и буду выходить из трудного положения и вести еще упорнее и разнообразнее разоблачение воинственно-разрушительной агрессивной системы любым путем, преодолевая трудности, которых стало очень много. Я — дважды Герой Советского Союза, генерал контрразведки был заперт, как в клетке, противниками всех мастей, совершенно не имея возможности выезжать в КНР, в Душанбе, на полигон и даже в Москву. Однажды я все же не удержался и по телефону кое-что сказал Г.К. Жукову, а через день или два меня вызвали в Москву. Пошли мы с Г.К. Жуковым на прием к Брежневу, а это значило и к Суслову, эти двойняшки поодиночке с нами перестали говорить. Не помню точно даты, но хорошо знаю, что это было после праздников 9 Мая.

Я Брежневу стал говорить, что по линии ЦК КПСС или Министерства геологии я замечаю препятствия и даже предательство по отношению к работе СВПК СССР.

Меня всячески тормозят с выездами по моей основной работе не только в КНР, Душанбе и Алма-Ату, но и на полигон. Я уж не говорю о поездках в Приморье и за рубеж. Разведки западных стран, опираясь на свою агентуру, единомышленников и сочувствующих, всевозможных «диссидентов» и им подобных, проживающих в Советском Союзе, пролезают в святая святых секретов СССР. Мы же, контрразведка, скованы бюрократией всех инстанций и оказываемся не в состоянии своевременно пресекать вражеские поползновения не только в братских странах, но и внутри СССР. Я для этой цели, чтобы хоть как-то заиметь свободное время, посту¬ пил в автодорожный институт заочно, чтобы под видом всяких консультаций и сессий выезжать в ТуркВО и встречаться со своими людьми. Ведь не могу же я на собственной квартире принимать людей! Вот примерно так я все изложил Брежневу.

Мы проговорили часов 5. Разговор закончился безрезультатно, точнее с плохим результатом. К Жукову Г.К. были вызваны врачи, и от Брежнева его увезла «скорая» в прединфарктном состоянии. Я выскочил из кабинета не попрощавшись, поехал к Андропову. когда приехал на Лубянку, то оказалось, что Андропова вызвал к себе Брежнева 20–25 минут назад. Я ушел из КГБ, заехал в ресторан Пекин, принял граммов 100, хорошо подзакрепился и поехал в гостиницу на ВДНХ, я любил там бывать и от устали отсыпаться. Не успел я закрыться и принять горизонтальное положение, как в дверь постучали. Я ответил: «заходите». И, к моему удивлению, заходят: Андропов, Садыков и Литовченко. Поздоровались. Как хозяин комнаты я предложил всем присесть. Когда все разделись и присели, Андропов позвонил кому-то, и через час нам из ресторана принесли ужин, но не на 4, а на 5 персон. Я глянул на Андропова, он сказал:

— Сейчас Щелоков подъедет.

Минут через 15 подъехал Щелоков, и мы ужиная начали обмениваться мнениями о поведении и лицемерии Брежнева, как и о суфлерской роли Суслова.

— Суслов пока не догадывается, что настоящая фамилия Брежнева — Галимбовский. Вот потому Брежнев и относится так болезненно к национальному вопросу, и с ним сложно обсуждать эту тему непредвзято и объективно. Надо уметь, особенно на таком посту, какой занимает Брежнев, отодвигать личные эмоции, на то он и государственный деятель. А он не может. Но Суслов многого не знает, вот и защищает его, — сказал Щелоков.

Я кратенько рассказал о моем положении по гражданской работе, а гражданская работа это была, естественно, моя крыша. Но так как крыша прохудилась, то моя основная работа в контрразведке оказалась на грани полного упадка, что отметили и Садыков, и Литовченко. Они прямо заявили:

— Если вы, Игорь Васильевич, будете здесь зажаты в клещи, то в тылу врага контрразведка СВПК окажется в бездействии, а впоследствии деградирует.

В этом узком кругу нами было принято решение об устранении Брежнева и Суслова. Осталось посоветоваться только с Г.К. Жуковым, но так как Жуков госпитализирован, значит, надобно было подождать дней 10–15, пока он выздоровеет. Так было решено, на этом мы и остановились. 22 мая 1967 г. я вылетел из Москвы в Чимкент, в этот же день я был уже «дома», то есть в квартире геологического городка, где проживал вместе с семьей.

Дней через 10 я под видом консультаций в институте поехал в Ташкент. Там 4 июня мы провели совещание с контрразведчиками, работающими за рубежом. Прибыли наши люди из Пакистана, Индии, Ирана, Ирака, Ливии, Афганистана, США, Англии, Канады, Боливии, Эфиопии, Сингапура и Австралии. Совещание шло 2 суток, без каких-либо перерывов, в том числе на сон и еду. Принято было много решений по тому или другому региону, где хозяйничали разведки США, Великобритании, Израиля и других воинственно-агрессивных государств. Мы наметили меры срыва разбойничьих замыслов США по порабощению таких стран, как Индия, Афганистан, Эфиопия, Иран, Ирак и Ливия. Мы также выработали новые методы и способы связи со мной, а значит и с Г.К. Жуковым, исходя из сложившейся непростой ситуации из-за противостояния между нами и руководством КПСС в лице Брежнева-Суслова. После чего разъехались каждый по своим местам.

19 июня меня пригласили в Москву, поскольку Жуков уже был более или менее здоров. Встретились мы с ним в госпитале за Красногорском. Я его проинформировал о проведенном совещании в Ташкенте, под эгидой моих консультаций в институте. Ответил на все интересующие его вопросы и спросил его: встре¬ чался ли он за последние дни с Андроповым, Щелоковым? Он ответил, что пока нет.

— У Брежнева тоже пока не был, — добавил Г.К.Жуков, — и признаться, как подумаю о ЦК, и сердце не лежит идти туда. Брежнев меня дважды навещал в госпитале, но что-то недоговаривает, что-то ловчит, что он нам скажет 24-го, когда мы у него соберемся, посмотрим. 24 июня к 12.00 мы приехали с Г.К. Жуковым к Л.И. Брежневу и нас сразу при¬ гласили зайти в кабинет. Не успели поздороваться, как вошел Ю.В.Андропов, потом Н.А.Щелоков.

У меня моментально мелькнула подозрительная мысль, но я быстро отбросил ее. Все мы расселись за столом совещаний, Суслова почему-то не оказалось.

Брежнев справился у всех о здоровье и особо заметил изменение моего внешнего вида.

— Что-то вы похудели, Георгий Петрович? — Спросил он как-то заботливо.

Я отмахнулся:

— Лето жаркое в Средней Азии, вот и похудел, спадет жара, поправлюсь.

Жуков, слушая меня, нервно постукивал пальцами по столу.

Брежнев начал спрашивать каждого руководителя о работе службы и в целом.

Начал Брежнев со Щелокова. Тот отчитывался прямо и откровенно:

— Москва превращается в проходной двор, режим о прописке практически прекратил свое существование. Едут отовсюду, без всяких причин и оснований, прописываются по указанию работников ЦК КПСС, нередко ссылаются и на ваше имя, Леонид Ильич. Ввиду общей распущенности, увеличивается пьянство, а где пьянство, там и преступления.

Брежнев грубо оборвал Щелокова и сказал:

— Никакой распущенности нет, просто МВД стало плохо работать, да и все!

Прошу вас, пересмотрите работу своего ведомства, ибо мы будем вынуждены принять административные меры. Садитесь!

Когда стал выступать Андропов, не успел он сказать несколько слов, как Брежнев перебил его и заявил:

— Что-то я не пойму, Юрий Владимирович, одно: есть у нас КГБ, и в нем аж 9 управлений, но что такое СВПК? Эта контрразведка входит в КГБ или нет? Надо кончать со всякими надстройками, которые налепил Хрущев.

Тут я не выдержал и резко перебил Брежнева:

— Не Хрущев, а Ленин, и не налепил, а создавал контрразведку по борьбе с воинственно-разрушительным империализмом, который при вашем руководстве уже приступил к исполнению своих функций по всему Союзу начиная с Москвы.

После моих слов создался вакуум молчания на 10 минут. Потом Андропов начал свой отчет. Говорил умно, по-государственному рассудительно, он умело касался всех положительных и отрицательных моментов в работе КГБ. Совместные действия КГБ с пограничниками и МВД.

— А Я особо хочу отметить, — сказал Юрий Владимирович, — неоценимую помощь Комитету Государственной Безопасности со стороны СВПК и лично от Жукова Георгия Константиновича и от Белого Игоря Васильевича. Без их бескорыстной помощи, без помощи руководства СВПК КГБ не был бы так информирован о планах наших противников в отношении СССР и наших союзников по Варшавскому договору.

— Так вот и берите полностью под свой контроль СВПК, как одно из подразделений КГБ. Для этого я и пригласил вас к себе. Георгий Константинович, — продолжал Брежнев, — на пенсии не откажется быть советником. Георгий Петрович возглавит отдел КГБ по всей Средней Азии, я думаю так, — завершил Брежнев.

Георгий Константинович встал и нервно начал говорить:

— Легко вы, Леонид Ильич, ломаете все через колено и даже то, что некоторые из нас отдали честному служению родине СССР свое детство и юность да и сейчас живут, не зная ни дня покоя, за счет своего здоровья, сна и отдыха выполняют свой долг перед родиной совершенно бескорыстно! Здорово у вас получается!

Брежнев, помолчав, сказал:

— Мы все день и ночь думаем о родине, что такого я сказал оскорбительного?

Ведь вы сами предложили кандидатуру Андропова на КГБ, и выбор ваш я одобрял и одобряю. Вы можете подбирать кадры, в этом я убедился.

Неожиданно для нас встал Щелоков и так жарко заговорил, что даже Брежнев очки снял:

— Вы, Леонид Ильич, — сказал Щелоков, — уродуете то, что должно остаться неприкасаемым. Ни ГРУ, ни внешняя разведка, о которых вы мне говорили, тысячной доли пользы не принесут для страны в сравнении с тем, какую пользу приносит СВПК. И это несмотря на то, что первый заместитель начальника СВПК И.В.Белый находится, вероятно по вашей воле, совершенно без какой-либо помощи, только за счет сна, отдыха, даже во время приема пищи исполняет свои обязанности. Он вынужден прятать свою работу от семьи, от коллег по гражданской работе, терпеть притеснения от всяких… и все это вместо заслуженного им смолоду почета и уважения! — проговорил он последние слова, сел и отвернулся от Брежнева.

Брежнев встал и произнес:

— На этом наше сегодняшнее совещание закончено, кто будет во здравии, то прошу завтра сюда же прийти к 11.00, до свидания.

Все мы, как солдаты, дружно встали и с превеликим удовольствием покинули кабинет Брежнева, не решив ни одного вопроса. Хотя по разведданным СВПК знали хорошо то, что агентура спецслужб США и Израиля и агрессивное крыло политиков этих государств спешно готовят третью мировую войну. А цель их обычная: разжечь войну между СССР и остальной Европой, постараться столкнуть СССР с Китаем. И, пользуясь разгромом или ослаблением всех остальных государств, США фактически захватывает мировое господство, а его партнер Израиль создает Великий Израиль, построив его за счет Палестины, Ливана, Сирии, Иордании и Египта. Очагом пожара 3-й мировой (но уже термоядерной войны) была подобрана Чехословакия, начало должно произойти там, где проживают судетские немцы. Знал об этом узкий круг даже в СВПК СССР. От Брежнева мы поехали все на дачу к С. Д. Устинову, согласно его приглашению, там поговорили обо всем, о чем должны говорить государственные люди, и к нам через полчаса присоединились генералы Ахромеев и Куликов.

9. МИРОВОЕ ГОСПОДСТВО США И «ВЕЛИКИЙ ИЗРАИЛЬ»

С 25 июня Брежнев перенес совещание на 26-е. Мы терялись в догадках, что он еще может высказать, совершить? Сместить Щелокова и министром МВД всунуть своего зятька? Мы уже тогда все об этом деле и о Чурбанове знали, и он, Брежнев, знал наше мнение. В общем, ждали 26 июня все в догадках. 26 июня к 11.00 к Брежневу явились не только мы с Жуковым, Андроповым и Щелоковым, но были приглашены Огарков, Куликов, Гречко и Устинов. В приемной нам никому не дали задержаться, все сразу заходили в кабинет и усаживались. Я немножко съехидничал и проговорил:

— Вы, Леонид Ильич, наверное, коньячок с 24 июня на 26 берегли?

Он расхохотался:

— А откуда ты знаешь? Действительно хочу предложить по рюмашке за мир во всем мире!

И вправду, две симпатичные девицы принесли каждому по тарелочке с бутербродами и по рюмке, граммов по 70, коньяка. После чего Брежнев повел совершенно по-другому совещание, не так, как он вел 24 июня.

— Прошу каждого из присутствующих высказать к ЦК, Совмину свои претензии и трудности в вашей нелегкой работе, — объявил Брежнев.

Но до чего же было странно для меня, что мне он предоставил первому слово. Жуков подморгнул мне, а это означало сообщить о перехвате переписки США и Израиля о развязывании 3-й мировой войны с захватом мирового господства США и строительством Великого Израиля.

Вначале я рассказал о своих трудностях с моим перемещением, отношением ко мне Ливенцова и тому подобное. По ходу моих «слез» Брежнев трижды «доставал» Кунаева практически ни за что. Потом я доложил о перехвате группой Стальнова части переписки между США и Израилем по развязыванию войны между СССР и всей Европой с целью построения Великого Израиля за счет арабских стран. Перехват был представлен всем для знакомства. Когда Брежнев прочитал, то все видели его растерянность. И когда все выступили с претензиями к ЦК и Совмину, то Брежнев с минуту помолчал, затем спросил:

— А что будем делать с Чехословакией?

Тогда взял слово Г.К. Жуков и сказал:

— Пока шевелений ниоткуда нет, надобно молчать, а вот когда будут происходить какие-то интервентские действия, мы предпримем ответные шаги, и главное то, что мы не допустим развязывания войны.

На этом наше деловое совещание было закончено. Принесли всем по обеду и, разумеется, по рюмашке коньяка. После обеда Брежнев всех отпустил, а нас — Жукова, Андропова и меня попросил остаться, мы остались.

— Я позавчера, наверное, не то говорил на совещании, — высказался Л.И. Брежнев, — но просто не пойму всей структуры СВПК СССР и КГБ СССР.

Георгий Константинович Жуков терпеливо, но четко и ясно объяснил, что такое СВПК СССР, для чего она создана, кем и для какой цели.

— Вот видите, только мировые масоны и американские ястребы завозились с развязыванием 3-й мировой войны, — объяснял Жуков, — никто об этом не узнал, а СВПК уже перехватила переписку. В 1955 году Булганин Н.А. загнал «за кудыкину гору» Белого, и чуть было из-за Венгрии не произошла 3-я мировая война, так, Юрий Владимирович? — обратился Жуков к Андропову.

— Конечно, так, — подтвердил Андропов.

— А кто, по возвращении в Венгрию, погасил разгорающийся пожар войны? — продолжал Жуков, — Белый! За то, что рассказал Хрущеву, Суслову и вам в том числе, что бунт в Венгрии возник из-за активности сионистских организаций, не стал врать и лицемерить, за честность не получил вторую Звезду Героя Советского Союза, а только третью звезду ордена Красного Знамени и орден Ленина. Так-то оно.

— Почему-то мы заблудились в интернационализме? Вы, Леонид Ильич, не задумывались над этим самым интернационализмом? — задал вопрос Ю.В. Андропов.

— Интернационализм провозглашает дружбу и братство народов, что в этом плохого? — ответил Брежнев. — А вот Чехословакия и третья мировая война, которая замаячила на горизонте, опровергает это, — проговорил Л.И. Брежнев. — Давно вы имеете эти данные по Чехословакии, Игорь Васильевич? — обратился ко мне Леонид Ильич, я говорю:

— Да, уже месяца три, но никак в Москву не попаду доложить ГК. Жукову Вас, это, я чувствую, не очень-то интересует, только сегодня вы проявили к этому какой-то интерес.

— Я вас очень прошу держать меня в курсе дела постоянно, договорились, Игорь Васильевич? — повелительно произнес Брежнев, — когда надобно выехать, то выезжайте без всяких там разрешений, я скажу Кунаеву Вас, Георгий Константинович, я Убедительно прошу подготовить контрмеры, война, так война!

— Нет! — почти выкрикнул я, — войны допустить нельзя, войны мы не допустим!

Из-за одержимого мировым господством фанатика Гитлера и происков мировой воинственно-разрушительной системы, мы кровью советского и немецкого солдата почти Завоевали мировое господство агрессивному империализму США, прежде всего!

Агрессивное поведение Израиля на землях Палестины это клин, который со временем не только раздробит землю, но погубит все живое на планете Земля!

После этих слов, высказанных мною, стало плохо Брежневу и Жукову, пришлось прибегнуть к помощи медицины. Совещание, конечно, прекратилось.

Брежнев попал в ЦКБ на второй день. Посоветовавшись с Жуковым, Андроповым, я через день, 28 июня, улетел в Чимкент. И, как ни странно, не успел доехать до дома, а меня уже приглашает Ливенцов. Подумав об этом приглашении, я проигнорировал его и вместо этого со всей семьей на собственной «Волге» ГАЗ-21 уехал в совхоз Мичурина к маме, которую не видел уже около года, и это несмотря на то, что расстояние до ее места жительства было всего 72 км.

Погостили мы у мамы 2 дня и вернулись домой. 2 июля я вышел как гражданин на свою работу, но меня пригласил секретарь парткома экспедиции, такой, без собственной головы, парень, и сказал, что «Ливенцов просил вас к нему подъехать в любое удобное для вас время».

Не стал я играть на нервах Ливенцова и трепать свои, а сразу выехал в обком партии, бывшее здание крайкома, где когда-то встречался как с коллегами с Юсуповым и Ниязбековым. Когда подъезжал к зданию обкома, мне просто не хотелось в него входить потому, что главенствовал здесь под маской первого секретаря обкома КПСС ненавидящий всей своей душой социализм и КПСС Ливенцов Василий Андреевич. Когда я зашел в приемную, то Ливенцов оказался не в кабинете, а именно в приемной: что-то обсуждал «на ходу» со своим референтом.

Увидев меня, первым протянул мне руку и сказал:

— С приездом.

— Спасибо, — говорю я, — виноват, что сразу, в пятницу, не смог попасть к вам. Маму не видел почти год, а она, оказалось, приболела, поэтому я, как говорят, сгреб все свое семейство в машину и к ней. Супруга осталась там с ней, пока не выздоровеет, а я приехал трудиться.

Ливенцов растерянно пригласил меня в кабинет, пропустив первым, предложил чай, кофе, коньячку. Я отказался от всего. Разговор у нас не клеился…

И вдруг звонок по «дальней». Оказалось, звонил Брежнев, спросил обо мне, Василий Андреевич передал мне трубку. Брежнев поздоровался и сказал:

— Много ему не говори, а требуй все, что тебе нужно по службе! Я очень прошу посетить КНР, я сейчас Ливенцову скажу.

Я ответил:

— Хорошо, спасибо за помощь, — и передал трубку Ливенцову.

Василий Андреевич только успевал выговаривать: «хорошо, все сделаю, обязательно» и тому подобное. Положив телефонную трубку, вытер платком пот с лица и проговорил:

— Вот набросился, как с цепи сорвался, как власть портит людей!

Я не выдержал и подтвердил сказанное им, что «власть портит людей», но оговорился, что «человека, если он человек, никто и ничто не испортит».

Ливенцов встал, подошел ко мне и предложил:

— Нет ли желания проехать на природу?

Я не отказался. Мы вышли и поехали на р. Машат, там мы более или менее стали искать подход друг к другу.

— Не спрашиваю вас о настоящей вашей работе, Георгий Петрович, но только теперь интуитивно понимаю, что работать вам нелегко, — сказал Ливенцов, — и если бы вы мне ранее что-то, хоть намеком, сказали, я бы вас давно понял. Сейчас Брежнев пригрозил мне переводом в Актюбинскую область за то, что у меня нет с вами контакта. Когда вам требуется вылететь в КНР?

— Думаю вылететь туда числа 10 июля и вернуться в Чимкент через Москву числа 20–25 июля.

Ливенцов, выслушав меня, сказал:

— Считайте, что вы сами утрясаете свой график работы, а насчет производства я тут вас буду утрясать.

Я поблагодарил его за понимание, и решили мы, по случаю взаимопонимания, слегка расслабиться. Пробыв на природе почти весь день, уезжая, я попросил Василия Андреевича не распространяться насчет нашего разговора и его разговора с Брежневым.

— Если куда потребуется мне отлучиться, я буду говорить вам, а вы командируйте меня куда угодно, я же поеду или полечу куда надо. Пожалуйста, просил я, внешне не меняйте ко мне прежнего отношения, чтобы ваше окружение видело, что вы «недолюбливаете» меня.

На этом мы и расстались, пожав по-мужски друг другу руки. 11 июля 1967 г. самолетом ТуркВО я вылетел в КНР. Как обычно, повстречался с Мао Цзе Дуном и Чжоу Энь Лаем. Это уже было после того, как Линь не стал ни летать, ни ползать. За три дня моего присутствия в Китае было два пограничных нарушения с китайской стороны. Мы детально все рассмотрели. Чжоу Энь Лай показал, кого уволили из погранвойск за «самодурство» и кого освободили из штаба армии КНР. Семена, посеянные Линь Бяо, то тут то там в китайской армии проявлялись антисоветизмом. Но и Мао Цзе Дун и Чжоу Энь Лай меня заверили, что антисоветизм будет жестко подавляться китайскими службами безопасности и сегодня, и впредь. С этим заверением 15.06.67 г. я вылетел в Москву.

По прилете в Москву, я детально все доложил Г.К.Жукову. Он позвонил Брежневу и попросился на прием с Белым, Брежнев живо отозвался, сказал, что готов принять через полчаса и спросил: кого надо еще пригласить? Жуков сказал: «Юрия Владимировича, Владимира Федоровича (Толубко), Гречко, Устинова и Щелокова — тут же оговорился: — Если можно, то без Суслова». 16.06.67 г. мы, все вышеперечисленные, были в кабинете у Л.И. Брежнева.

Я доложил обстановку на китайско-советской границе, а также зачитал перехват переписки Г. Меир и И. Шамира с Г. Трумэном и Л. Джонсоном, где они друг друга «подталкивают» к развязыванию войны между странами Европы и СССР.

«Кампания 1967 г. по Ближнему Востоку без полного подключения не даст тех результатов, которые мы запланировали, арабы все более сплачиваются, и есть опасность, что Израиль потерпит фиаско в этой войне. Контрразведка Советов читает не только наши передвижения войск, но и наши мысли, поставка советско¬ го оружия арабам наращивается».

Все выслушали мое донесение внимательно, в том числе и Л.И. Брежнев, который, подумав немного, спросил:

— Что вы думаете, Георгий Константинович, обо всем нами услышанном?

Жуков ответил:

— Сказано все четко, всем ясно. Если можно, лучше сегодня совещание прервать, а завтра вновь собраться тем же составом в любое удобное для вас время.

Брежнев с этим согласился и сказал:

— Давайте завтра в 11.00 здесь же.

На этом мы и закончили. Вышли от Брежнева и все отправились в Барвиху для выработки общего решения, пригласили еще с собой полковников Сергунина Ю.Н., Платонова И.В. и Широкова В.П. Перекусив кое-что по дороге, сразу же приступили к разработке плана противодействия агрессивной системе США, Израиля и их союзников.

Любые планы контрразведки остаются навечно секретными, а потому я о них не буду рассказывать. Толубко и Сергунин были немедленно отправлены на Ближний Восток для помощи по противодействию вражеской авиации Израиля, о результатах их присутствия стало известно всему миру, разные «Миражи» и прочая американская «непобедимая» стая ворон потеряла свои перья.

В Чехословакию направили наших контрразведчиков под командованием генерал-майора Зятькова С.И. в составе 25 человек. Выработали общее решение на случай кризиса и 17.06.67 г., как и договорились, в 11.00 доложили Л.И. Брежневу о наших планах, которые он одобрил полностью. Единственное возражение Брежнева было о том, что на территории Чехословакии ответственность по принятию оперативного решения возложить не на меня, а либо на Куликова, или на Гречко, но и Куликов, и Гречко, и Жуков, и, особенно Андропов, встали горой за мою кандидатуру. Выслушав все доводы, Брежнев отступил. 1967 г. был особо опасным годом для всего человечества. США плели паутину смут и конфликтов на всей планете. Шпионаж и агрессивность США в шестьдесят седьмом побивали свои рекорды всех предыдущих лет. Они лезли всюду и не только в страны социализма (Чехословакия, Венгрия, Румыния, Польша, Югославия и СССР), но даже к своим союзникам. Агенты США шпионили в Англии и Франции, Германии и Канаде, в Швеции и Норвегии, причем шпионаж велся и на суше, и в воздухе, и на море. Не отставал от США и Израиль, но как ни странно, спецслужбы Израиля больше уделяли шпионского внимания Соединенным Штатам, так как информация из Советского Союза итак поступала от родственников, проживающих в СССР.

Наша контрразведка отслеживала каждый шаг разведок США, Англии, Франции и Германии с целью недопущения ложной информации об СССР со стороны США. Этим странам мы тонко подстраивали «спотыкач» для агентов ЦРУ и ФБР повсеместно. Поэтому, хотя 1967 год если и не нельзя назвать спокойным, но нам удалось предотвратить беспорядки и даже кровопролития в Румынии и Чехословакии. Удалось помешать построить «Великий Израиль» за счет Ливана и Сирии, Иордании и Египта, а это была основа основ целей мировой воинственной агрессив¬ ной верхушки, главная задача той самой международной правящей группы финансовых рецидивистов.

10. ТАНКИ ПАДАЮТ В ПРОПАСТЬ

Эти воинствующие группы 1968 год начали с теми же целями, и объектом начала войны между СССР и Европой они избрали Чехословакию.

Опираясь на таких деятелей, как А. Дубчек и ему подобных, агенты западных разведок начали мутить чешский народ. Исподволь насаждали антисоветские настроения, сеяли недовольство порядками в стране, недостатками в снабжении и в бытовых условиях, и дело шло к большому общенародному протесту и скандалу, к организованной провокации по всей Чехословакии. Мы перебросили в Чехословакию, на всякий случай жизни, 1300 человек своих контрразведчиков в помощь реально мыслящему населению, правительству Чехословакии и ЦК КПЧ.

Основным руководителем по стойкости оказался Василь Биляк, четырежды американцы, точнее представители спецслужб США, пытались физически устранить Биляка. Там, где работала СВПК, у представителей воинственно-разрушительной системы США укорачивались руки, а иногда и жизни. Наиболее агрессивным военно-политическим силам США удалось убедить власти ФРГ подвести вплотную к границе Чехословакии — Силезии 2 танковых дивизии. Мы тщательно отслеживали все поползновения противников, в большинстве случаев их агентура была нашими людьми обезврежена или работала с подброшенными нами фальшивками.

К августу 1968 г. дело настолько обострилось, что мы решили перекрыть границу своими танками, сделать это оказалось непросто. Когда наши танки выходили по горным дорогам на занятие позиций, то провокаторы собирали женщин и детей и выталкивали их на узкие горные дороги. Наши танкисты не смогли давить женщин и детей, а сворачивали в ущелья, направляя танки в пропасть.

Таким путем мы потеряли 3 танка вместе с экипажами. Тогда мы прекратили это самоубийство.

Леонид Ильич Брежнев из Москвы давал команду: «Разбить эти две немецкие дивизии и перейти в наступление». Но, как я писал выше, всей нашей военной компанией, совещавшейся у Брежнева, на меня было возложено управление обстановкой. И я терпеливо искал выход. Созвонились с Жуковым, Гречко, Устиновым, Огарковым, и было принято решение — не допустить войны! Практически я не выполнил приказ Верховного Главнокомандующего Л.И. Брежнева. Мы не стали атаковать танки ФРГ. Хотя Владимир Федорович Толубко меня заверял, что из этих 2-х танковых дивизий кучу металлолома он сделает за 2 часа.

Мы посоветовались с разведками ГДР, Болгарии, Румынии, Польши и Чехословакии и решили ввести союзнические войска на территорию Чехословакии, и вместе с тем, послать к командованию немецкой танковой группы письмо со своими контрразведчиками. Текст я написал сам лично. Текст гласил: «Господа генералы, мы стоим с вами на грани третьей мировой войны, и не кто-то другой, а вновь русские и немцы. Мы уже дважды поливали всю Европу кровью русского и немецкого солдата, а что мы завоевали? Мы завоевали кровью своих солдат мировое господство воинственно-разрушительному империализму США! Если мы забудем слезы Гудериана и Паулюса во Второй мировой войне, и развяжем третью мировую войну, то мы завоюем себе резервации, как русские, так и немцы, наподобие настоящих американцев-индейцев, которых воинственно-разрушительный империализм смутами и подкупами загнал в резервации триста с лишним лет назад.

Если вы истинные патриоты своей родины и народа Германии и вам памятны военные и послевоенные годы Второй мировой войны, прошу выйти на мирные переговоры. Положим конец войнам в Европе — и русские, и немцы!» И подписался: «генерал-полковник И.В. Белый».

Ребята прошли вниз, через бинокль мы увидели, как они подошли к часовым и пошли в глубь танкового расположения. Проходит час, проходит второй — нет ни наших, ни визитеров с той стороны. Брежнев давит — разбить танковые дивизии немедленно!

Подошли ко мне Толубко, Ахромеев и еще два незнакомых мне генерала, поздоровались, курим одну сигарету за другой. Но вдруг, когда уже начало темнеть, появи¬ лось белое полотнище и немецкий генерал (специально не назову его фамилии и имени) со своими сопровождающими и нашими контрразведчиками. Когда подошли к нам вплотную, то отдали честь, мы им ответили тем же.

Немецкий генерал, державший «грамоту», которую я отправил, по-русски спросил:

— Ви писаль этот токюменьт?

Я ответил:

— Да!

— Хороший токюменьт, но Прешний (так назвал он Брежнева) фелит нас пить, кому ферить? Фам, или ему?

Я попросил свое письмо и надписал на нем: «Перемирие подписываю по праву, данному мне командованием Вооруженных сил СССР». И снова подписал:

«И. Белый».

Практически, авантюра мировых агрессоров и на этот раз была сорвана, и мы, и немцы отвели свои танки от границы. А в начале 1969 г. власть в Чехословакии полностью восстановилась, пожар войны не разгорелся.

Мы приехали в Прагу, только остановились на окраине Праги, собирались разъезжаться по домам, стоим, беседуем, человек 6–7: Огарков, Толубко, Куликов и еще кто-то — и вдруг меня как палкой ткнуло в левую верхнюю часть груди. Вначале мне показалось, что кто-то из наших пошутил. Потом я почувствовал внутреннее жжение в левой стороне груди, и через китель проступила кровь.

Так я в «невоенное» время испытал 6-е ранение, на этот раз какой-то шальной пулей — как будто выстрелили откуда-то сверху.

Владимир Федорович Толубко первым увидел кровь и говорит:

— Игорь Васильевич, вы же ранены!

Потому, вместо выезда в Москву, мне пришлось двое суток проваляться в пражском госпитале. Оказывается, пуля, именно шальная, иначе не скажешь, вошла в верхнюю часть легкого и там осталась. Проносил я ее, эту шальную пулю, 14 лет, через год вообще думал, что ошиблись врачи, я ее даже не ощущал. Но в 1981 г. она меня так начала терзать, что я похудел на 12 кг и все-таки в 1982 г., в октябре, ее вырезали вместе с половиной легкого и пристроившегося вокруг этой пули рака.

Но что же было тогда, в 1968, по прибытии в Москву? Если Жуков и Василевский назвали проведенную мной операцию на германско-чешской границе «виртуозной», то Брежнев, как в свое время Булганин, чуть не разжаловал меня до рядового и не отправил в отставку! Даже М.А.Суслов, ненавидящий меня с первого знакомства, и тот возмутился словами Брежнева: «Ты не исполнил приказ Верховного Главнокомандующего».

Суслов произнес:

— Побольше бы не исполняли таких приказов Верховных и прочих, сирот было бы в 100 раз меньше на всей земле, чем сейчас. — И как ни странно, демонстративно встал, подошел ко мне и пожал мне руку. — Спасибо, генерал, за умный подход к ситуации, если бы не вы, сейчас бы рвались ядерные бомбы, в том числе и на территории СССР.

Поданный Г.К. Жуковым рапорт на присвоение мне звания Героя Советского Союза Брежнев даже не стал рассматривать, отодвинул прочь, как будто к нему положили бумагу с тараканами. И только спустя месяц Брежнев нас с Г.К. Жуковым пригласил к себе и сказал:

— Я подписал наградить генерал-полковника Белого И.В. орденом Славы 1 степени, у него II и III уже есть, теперь все три славы, а они равны Герою Советского Союза!

Андропов, зашедший немного позже нас, сказал:

— Странное дело, Хрущев нашел свою причину за Венгрию, вы придумали причину за Чехословакию. Человек достоин при жизни иметь бюст на родине, а здесь, наоборот, какой-то спектакль получается.

Меня же, конечно, тоже задело такое хамство со стороны Брежнева, и я ему ответил:

— Запомните, Леонид Ильич, я из ваших рук не приму ни одной награды! Я помню и буду помнить то, что я служу советскому народу, Советскому Союзу! Я горд за своих коллег, что мы дважды сообща как из-за событий в Венгрии, так и в Чехословакии, не позволили агрессорам развязать пожар термоядерной войны на всей планете Земля! А это для меня самая дорогая награда — спасение народов, какой бы они нации не были, от ядерной смерти, это и есть для меня самая большая и ценная награда! Вы знаете, что я редко одеваю военную форму со всеми «побрякушками» и плохо знаю, сколько там их, но хамство со стороны Хрущева за Венгрию, а ваше за Чехословакию откровенно неприятно. Лучше бы я о них ничего не знал, Георгий Константинович, — обратился я к Г.К. Жукову. И, без разрешения, встал и ушел от Брежнева, ни с кем не попрощавшись.

Мне нужно было сделать рентген легкого и сдать анализ крови, поэтому я быстро поспешил в Красногорск, в госпиталь, где мне все и сделали. Я подождал 1,5 часа результата, но не успел уехать, как Георгия Константиновича привезла "скорая"' в прединфарктном состоянии. Уложили его на койку, но странное дело, не я его стал успокаивать, а он меня:

— Ничего, тезка, одумается этот самодельный «маршал» и оценит твой труд по Чехословакии, как положено.

Я был поражен Жуковым, он из-за меня чуть на тот свет не ушел, но успокаивает меня! Что я мог ответить самому близкому человеку для меня?

— Да я уже забыл о чудачествах «чернобровой сударыни», забудьте и вы. Видите, вы из-за меня сюда попали.

— Ничего, выберемся, — проговорил Георгий Константинович, — что показали снимки?

Я говорю:

— Все хорошо, так что дня через два улечу домой.

Неожиданно для нас с Георгием Константиновичем сюда, в госпиталь, приехал М.А.Суслов, поохал, поохал над Георгием Константиновичем и, обратившись ко мне, сказал:

— Простите меня, старика, Игорь Васильевич, я к вам до сегодняшнего дня относился, как к выскочке недозревшему. Но вы сегодня своими словами поразили мое сердце: «Запомните, Леонид Ильич, я из ваших рук не приму ни одной награды! Служу Советскому народу, Советскому Союзу!» Родина прежде всего, но Леонид Ильич, как взбесился, ведь помню, как сам паниковал и говорил: «не дай бог, война, люди не успели досыта хлеба поесть». Что Хрущев, что этот, — продолжал Михаил Андреевич, — любит свою грудь под звезды подставлять! Извините старика, что я так разоткровенничался, но ваши слова во мне все перевернули.

Суслов, попрощавшись, пожелал Жукову выздоровления и удалился. Так как Георгию Константиновичу действительно был необходим покой, попрощался с ним и я. 11 января 1969 года я вернулся в Казахстан, из аэропорта до дома доехал на такси, поскольку никто не знал, что я в этот день этим рейсом вернусь домой.

Разумеется, почувствовал недовольство моей работой со стороны руководства экспедиции, хотя Сидоренко, министр геологии, звонил сюда и предупреждал о моей задержке по заданию Министерства геологии.

Весь 1969 год я был как стреноженный, дальше Ташкента, Алма-Аты, КзылОрды и Туркестана никуда не отъезжал. Стали продумывать мой переезд со всей семьей в Москву, но Брежнев, который до Чехословакии сам предлагал переехать в Москву, вдруг наотрез отказался решить этот вопрос. И, как ни странно, под тем предлогом, что мое присутствие необходимо в Казахстане — поближе к Китаю.

Я не хочу описывать китайско-советские конфликты по острову Даманскому и по Семипалатинску — о них все хорошо известно. Но вся эта агрессивная и безответственная работа воинственно-разрушительного империализма США была очень опасной, и если бы не терпенье и выдержка нашего командования и китайского руководства, пожар войны мог бы заполыхать еще в 1957 году. Если бы не выдержка и мудрость некоторых политиков и военных с нашей и китайской стороны, третья мировая война могла бы разгореться уже тогда.

Когда я сказал Брежневу, что пора не мне вести переговоры с Чжоу Энь Лаем и Мао Цзе Дуном, а Брежневу да Суслову, Брежнев мне ответил по-колхозному:

— Яичко курочку не учит.

Даже М.А.Суслов на этот раз проиронизировал:

— Надо еще посмотреть, где курочка, а где яичко в советско-китайском вопросе.

Так время шло, не шатко и не валко, в Ташкент я ездил как студент-заочник по разным причинам. Туда ко мне приезжали и из Душанбе, и из Находки, и даже из Ирана, Афганистана и Объединенных Арабских Эмиратов. Работать стало просто невозможно, руководство экспедиции стало меня притеснять на каждом шагу.

В 1970 г. Брежнев дает согласие на мой переезд в Москву, но:

— Пока, по конспирации, поживете на частной квартире, — издевательски произнес он.

Присутствующий при этом разговоре Щелоков не вытерпел и сказал:

— Ваше хамство, Леонид Ильич, в отношении столь заслуженного человека не выдерживает никакой критики.

Мы поднялись вместе со Щелоковым и ушли от Брежнева, не попрощавшись с ним. После сказанных слов Щелоковым в мою защиту Брежнев стал полностью игнорировать Щелокова и спешно готовить ему замену из очередного Галиного мужа, то есть своего зятя. Я видел, как тает здоровье Г.К. Жукова, и почти ничего ему не говорил об этих отношениях и издевательстве. Туг следует добавить, что у Брежнева со Щелоковым уже сложились напряженные отношения. Брежнев Щелокова давно недолюбливал за прямоту и еще за то, что тот входил в руководство СВПК, Брежнев об этом знал, потому также и опасался Щелокова.

Но, как оказалось, Щелоков все-таки Жукову все рассказал. И тот решил выяснить отношения с этой «чернобровой сударыней», пошел к нему на прием. Однако что-либо положительного решить ему не удалось, а результатом его разговора с Брежневым стал инсульт, с которым Г.К.Жуков попал в госпиталь.

Брежнев совершенно перестал заниматься делами государства, и если бы не В.В. Гришин, то коррупция разрослась бы многократно (может быть, даже близко к тому, как это стало при Ельцине) в Москве в 70-х годах. А окружение типа Ельцина, Горба¬ чева, Алиева, Шеварднадзе, Яковлева, Дымшица и прочих людей, озабоченных личными делами значительно больше, чем государственными, было на каждом шагу и на самых разных должностях.

Все хорошо понимали, что если я официально, минуя Брежнева, через какое-то ведомство перееду в Москву, то работнику, кто оказал мне такую помощь, это будет стоить занимаемой им должности.

Я не скажу, что контрразведка прекратила свою работу, конечно же нет. Мы работали, как говорят, и за себя, и за того парня, но многое шло насмарку. Да и сам характер работы очень усложнился из-за всевозможных препятствий. Брежнев нас стал упрекать в «шпиономании», даже Андропова однажды отчитал «за излишнее высасывание шпиономании из пальца». Работа наша становилась невыносимой. 5 февраля 1968 г. мы собрались в узком кругу: Жуков, Скрябин, Ахромеев, Огарков, Куликов, Садыков, Аблязев, Литовченко, Веревкин, Разуваев, Андропов, Щелоков, Устинов, Гречко и я, чтобы переговорить об отстранении со своего поста Брежнева.

И утвердить кандидатуру Андропова на его место. Казалось бы, вопрос обдуман и индивидуально со всеми проработан.

Когда же я выступил с обвинением Брежнева в антисоветизме и разложении общества, то все как-то смякли и сникли.

И кроме Жукова никто не сказал ни единого слова. Жуков предложил переговорить с Брежневым и предложить ему добровольно сложить с себя полномочия генерального секретаря. В крайнем случае, предложить ему почетного председателя КПСС без права распорядительного голоса. Взял слово Скрябин Г.К. и предложил не трогать Брежнева, ибо мы навредим нашей службе в целом и каждому из нас в отдельности.

— Людям нравятся существующие порядки, — объяснял Скрябин, — а вернее, весь бедлам, где никто ни за что не отвечает, но все зарплату получают.

Потом «прорвало» Огаркова. Он прямо заявил, вопреки мнению Г.К. Скрябина:

— Что же мы за служба такая, если не можем выполнить свою задачу? Мы — это служба, которую создавали как раз для борьбы с внутренними и внешними врагами и внутри страны, и за рубежом. Служба создана в 1918 г. на третий день после создания ВЧК, и предложил создание нашей контрразведки не кто-нибудь, а Ф.Э. Дзержинский, председатель ВЧК. Сегодня ведь идет массовое разложение общества, безответственность сплошная. Куда ни загляни — саботаж, искусственно, в корыстных целях той или иной воровской группировки создается дефицит товаров народного потребления. Идет дробление общества: если ты съездил за рубеж, поработал там, к твоим услугам магазины «Березки». Ведь за эти штучки нужна не березка, а дубовая дубина по работникам Госплана и Госснаба. Да и по партийным чиновникам, благословившим и поддержавшим создание таких «Березок» (кстати, тоже в своих корыстных личных целях). Колхозы, совхозы выращивают скот, выращивают урожай, но за мясом, колбасой и батонами едут в города! Из-за нехватки бензина и дизтоплива в областях люди опять едут в Москву, но чиновники и взяточники, усевшиеся в Москве, без взяток никому ничего не дадут! Это ли не антигосударственная и антисоциалистическая деятельность? Может быть, это все происходит от безответственности и разгильдяйства, поощряемого партийным руководством страны. Если только никто специально не организовывает это (иначе бы мы знали конкретных организаторов), но спецслужбы Запада и наши западные «друзья» явно поддерживают, поощряют, а где удается, и проплачивают этот бедлам (в форме взяток, дорогих подарков за рубежом и так далее), который расслабляет, разлагает Союз.

В общем, собравшиеся говорили о многом. Проговорили мы тогда до 23 часов и никакого решения не приняли. Разъехались все, всеми и каждый собой недовольны.

В феврале 1968 г. я уже собрался в аэропорт, чтобы улететь в Казахстан, как вдруг Брежнев позвонил Г.К.Жукову.

— Пока здесь, — ответил Г.К.Жуков, — вот оставил свой рапорт об отставке и собирается улетать домой. К вам с ним вместе? Хорошо, сейчас выезжаем. Поедем, тезка? — спросил Георгий Константинович.

Я, подумав немного, предложил:

— А что, если я не поеду? Мне к нему без пистолета не хочется заходить.

Этот чернобровый болван основательно развалил социализм.

— Откровенно говоря, и у меня нет большого желания видеть его, но что поделать?. Мы люди подчиненные, — сказал Жуков.

Когда мы зашли к Брежневу, то просто не узнали его (Брежнев был лицемером, к примеру, не меньше Ельцина и Горбачева), он встретил нас почти у входа в кабинет, поздоровался, как будто три дня назад у нас с ним не было ни конфликта, ни вообще серьезного разговора.

От предложенного коньяка и Жуков, и я категорически отказались. Брежнев повел разговор о советско-китайских отношениях, но как-то не совсем привычно, напомнил о Даманском и Семипалатинском конфликтах.

Потом, немного призадумавшись, проговорил:

— Ведь могут появиться еще конфликты, как вы думаете, Георгий Петрович?

— Все возможно, — неохотно ответил я, — над всем требуется работать, а с такой великой страной, как Китайская Народная Республика, мы обязаны разговаривать на вы и помогать всем, чем сможем.

— А вы, в самом деле, рапорт подали, Георгий Петрович?

— Да, сказал я, к вашей радости. Достаточно я отдал службе, детство и юность, а они засчитываются, как один год к двум. С 16 лет до 25, это 18 плюс 15, достаточно. С вами работать больше нет сил.

Я заметил, как у Г.К.Жукова дрогнула бровь, и он, обратившись к Брежневу, спросил:

— По какому вопросу пригласили?

Брежнев расстроенно открыл шкаф, налил три рюмочки коньяка и предложилпопросил выпить.

— Бывает такое время, — сказал он, — что теряешь над собой власть, вот и… давайте выпьем и все забудем плохое, ведь мы люди военные, советские люди. Что же касается вашего, Георгий Петрович, переезда в Москву, то скажу так: вы нужны там, именно в Средней Азии, и сами знаете почему.

Поговорили еще кое о чем, но разговор не получался. Когда мы с Георгием Константиновичем вышли от Брежнева, Жуков как бы про себя, пробормотал:

— И что мы будем делать?

Я ответил:

— Человек я гражданский, и теперь у меня много гражданских профессий. Перееду под Москву в какой-нибудь совхоз, потом в Академию наук СССР. От Брежнева мы сразу поехали в АН СССР к Келдышу на Ленинский проспект.

Келдыш и Скрябин (работавший главным ученым секретарем АН СССР и директором биологического научного центра в г. Пущино, Московской области, который мы с Н.С.Хрущевым в 1951 году закладывали) все обговорили о ситуации насчет моей работы и переезда. Все мы знали и о ветхом уже теперь здоровье Г.К.Жукова, но знали и о том, что Брежнев решает вопрос об изоляции меня в психдиспансер на постоянной основе, стационарно. Сюда, в АН СССР, мы пригласили всех наших товарищей из 4-х семерок, так как Г.К.Жуков запросил передышку-отставку, хотя настоящему чекисту дает отставку только сам Господь Бог.

На 10 сентября мы собрались, все руководство СВПК и 4 семерки у Скрябина Ж. в г. Пущино. Там сам Г.К.Жуков и поставил вопрос о подборе преемника, ввиду своего сильно пошатнувшегося здоровья. Так как я был первым заместителем начальника СВПК, то мне и представили первому слово о выдвижении кандидатуры. Я встал и сразу предложил кандидатуру Ахромеева. Почему? Да потому, что Сергей Федорович все время с 1942 г., с воссоздания СВПК, работает здесь, и, мне казалось, лучшей кандидатуры не найти. Но, к моему удивлению, Ахромеев взял самоотвод, мотивируя это тем, что «перетрясать бумажки» и фиксировать плоды чужого труда проще, чем работать так, как работал и работает И.Белый. Выступило 19 человек, и все были согласны с предложением Ахромеева.

В заключительном слове Г.К.Жуков поддержал общее мнение, и проголосовали за кандидатуру И.В.Белого, то есть за меня, единогласно. Я попросил осуществить передачу дел службы с 01.01.1972 г., так как мне предстоит переезд в Москву или Подмосковье, вопреки воле Брежнева. А этот фактор, имеющий немаловажное значение, все мы обсудили и решили, что я затеряюсь на месяц-полтора.

Завершив эти дела, я отправился в кругосветное путешествие и прежде всего в США. Я не описал немаловажный фактор прихода к власти в США Ричарда Никсона в 1968 г., когда политика США резко изменилась по отношению к Советскому Союзу. До прихода Никсона в Белый дом, СССР и США в нескольких моментах чуть не переходили от холодной войны к войне термоядерной. За все время суще¬ ствования США, как государства, помимо воли финансовых диктаторов и масонской ложи, правили только два избранных народом президента США. Первый — это Франклин Рузвельт, который не допустил развала США как государства по воле масонов и «ястребов», то есть наиболее агрессивных, одержимых военной истерией политиков. А наоборот, применил почти социалистический метод планирования и строгого государственного контроля за всеми финансовыми воротилами и за другим бизнесом. Он укрепил устои США и вывел на первое место в мире по экономическим показателям.

Второй — Джон Кеннеди, который вел политику США так, что она была полезна всему народу США. После смерти Кеннеди все эти Джонсоны и прочие, прочие безголовые исполнители воли финансовых рецидивистов и ястребов, то есть воинствующих политиков-экстремистов. И вдруг на грязном политическом небосклоне США появилась не во всем и не совсем понятная политическая фигура — Ричард Никсон. Мы стали к нему внимательно прислушиваться и приглядываться. Откровенно сказать, нам казалось, что Ричард Никсон это та личность, которая уймет, наконец, порывы ястребов и поведет конструктивную межгосударственную политику и особенно между США и СССР. И это в то время было немаловажным фактом, так как ястребы с 1963 г. по 1968 г. шесть раз планировали развязать войну между СССР и США, между СССР и КНР — 14 раз, между КНР и Индией — 16 раз, между Индией и Пакистаном — 8 раз, между Европой и СССР — 7 раз. Представители правящей экстремистской верхушки США только и занимались грабежом других государств, смутами на всей планете и развязыванием кровопролитий. Я не хочу напоминать обо всех кандидатах-соперниках Ричарда Никсона, так как нашим кумиром был избран Ричард Никсон. Мы далеки были от того, чтобы изображать его этаким либералом, который, после избрания Президентом США, сразу кинется к Советскому Союзу с объятиями. Но тем не менее мы улавливали в его выступлениях слова миролюбия, контрастно отличавшиеся от клекота злобно щелкающей клювами стаи ястребов. Мы отслеживали даже то, как плетутся заговоры против Ричарда Никсона, вплоть до физического его уничтожения в период предвыборной гонки. И когда при его поездке в Калифорнию, где Рейган был губернатором, на него было подготовлено покушение (не без участия Рейгана), мы спасли ему жизнь ценой двух наемников, которых подобрал один из ястребов США, некий Бил Уокер. Допросов бандитов вести было некогда, поэтому наем¬ ные убийцы были уничтожены на месте. В этот же день Уокер сам угодил в авто¬ мобильную катастрофу.

Под фамилией Светлова Василия Илларионовича, спецкора «Известий», я пробыл в США не только до окончания выборов, но и присутствовал на принятии присяги Ричардом Никсоном, новым Президентом США, 20 января 1969 г. Уже на принятии присяги Никсон привнес новый, до него небывалый, эпизод. А зак¬ лючался этот эпизод в следующем: Ричард Никсон попросил свою жену раскрыть Библию в том месте, где было помещено предсказание пророка Исайи, где он говорил, что «наступит время, когда народы перекуют мечи на орала, а копьи свои на серпы: не поднимет народ меча и не будет больше учиться воевать».

11. РИЧАРД НИКСОН И ЯСТРЕБЫ

21 января Ричард Никсон провел заседание Совета Национальной Безопасности. В повестке дня стоял один вопрос: «Перспектива переговоров с Советским Союзом об ограничении стратегических вооружений». Поставленный Никсоном вопрос о переговорах с Советским Союзом поднял на дыбы всю бесовщину США, ястребы готовы были растерзать самого Никсона, и были такие реальные попытки, но наши ребята своевременно их пресекали и заговорщиков сдавали в ФБР.

Ричард Никсон еще дважды или трижды созывал Совет Национальной Безопасности и от поставленной повестки дня не отступал. И наконец, 27 января Ричард Никсон созвал пресс-конференцию и объявил во всеуслышание — для всех, кто умел и не умеет слышать и слушать. Никсон сказал: «Я выступаю за переговоры по стратегическим вооружениям. Но вопрос не только в том, когда их начать, но и чем их наполнить. Занявшись решением политических вопросов, действуя совместно, Соединенные Штаты Америки и Советский Союз могут послужить делу мира».

На этот раз Никсон о каком-то превосходстве США над СССР и прочую чушь, сак в предвыборной кампании, не говорил. Он твердо заявил: «Я думаю, что «достаточность» более подходящий термин, нежели «паритет» или «превосходство».

На другие провокационные вопросы Никсон либо не отвечал, либо уходил от прямого ответа. Я узнал все, что меня интересовало, и за январь месяц я хорошо понял, что Никсон настроен миролюбиво. А это значит, что в мире начнутся перемены в лучшую сторону. Несмотря на ястребиные и масонские угрозы и практические пакости, которые они уже готовили для советско-американских переговоров, как тупиковых. Готовили они даже такой вопрос под руководством Киссинджера и Бжезинского, как наследство Трумэна. Разделение всех государств мира на две сферы влияния, то есть половина стран будет отдана США, половина СССР, но с тем условием, что СССР откажется от своей социалистической системы, а будет придерживаться американской «демократии». Что это значило?

А то, что Советский Союз хотели превратить в колонизатора наподобие США с теми же политическими законами джунглей, именуемые и до нынешних времен «демократией». 3 февраля я уже был в Москве и все подробно рассказал Г.К. Жукову. На 4 февраля наша компания расширилась до 15 человек, где я все это повторил. Откровенно сказать, наши ребята из СВПК СССР были информационно подготовлены намного лучше «мидовцев» Андрея Андреевича Громыко в сто раз. Андрей Андреевич был умным и тонким дипломатом и всегда старался пооткровенничать либо с Г.К. Жуковым, либо со мной.

Г.К. Жуков спросил меня:

— А как ведут себя ястребы по отношению к Никсону, ведь это бандиты.

— Да, — сказал я, — они, вроде бы, сначала сникли, но потом подняли свои вороньи перья и вынесли суровый приговор, что новый 1970 г. будут встречать без Никсона.

— Вот как! — воскликнул Гречко.

Г.К.Жуков спросил меня:

— А с нашей стороны упреждающие меры будут приняты?

— Обязательно, — подтвердил я, — наши люди закреплены, и если Никсон будет вести международные дела по-мирному, то мы его 100 лет никому не отдадим, лишь бы не свернул с того пути, который он обозначил на Советах безопасности США и на пресс-конференции.

Наследству, которое принял Никсон вместе с президентством, не позавидуешь. США все глубже увязали в грязной кровавой войне в Индокитае. Во всем мире, в том числе и в США, усиливались протесты против этой бесчеловечной, и тверской войны. Побывал я во Вьетнаме более 1,5 месяцев и сравнил действия современных фашистов США и гитлеровской Германии. Американский фашизм оказался изощренней гитлеровского в несколько раз. Мне иногда хотелось взять группу своих ребят и устроить в Вашингтоне маленькую, показательную, но войну. Чтобы американцы воочию убедились, что такое война, как гибнут дети, женщины и старики от бомб или сгорают заживо от напалма. Но, к сожалению, я сам попал под «оранж» и напалм американских фашистов. «Оранж» — это такой смерхьядовитый порошок оранжево-коричневатого цвета, который американцы сбрасывали одновременно с напалмом на джунгли и вьетнамские селения прямо на живых людей. От напалма горели и земля, и вода, даже воздух, а «оранж» этот и огне напалма вырабатывал яды. Все живое сгорало и отравлялось. Даже Гитлер по смог регулярно применять подобные вещества, а американцы сбрасывали их на беззащитное население Вьетнама. Это ли не смертный грех? Это ли не преступление против человечества?

Прошло уже более 30 лет, но я смотрю на свои руки и вспоминаю зверства американской военщины во Вьетнаме. Я тогда, там, во Вьетнаме, понял, за что весь мир ненавидит завоевателей-поработителей. Понял, что жестокостью никогда не добиться повиновения и покорности того или иного народа. Я атеист и тем не менее говорю и верю в это: высшая справедливость рано или поздно настанет! Все беды, которые творят военные изуверы США на земле (а простые американцы одобряют действия своих президентов-злодеев), рано или поздно, но неминуемо испытают на своих шкурах сами американцы. Испытают все то, что испытали так называемые «страны-изгои» — Ирак, Иран, Китай, Япония, Ливия, Судан, Оман, Эфиопия, Корея, Югославия, Афганистан, Вьетнам, Лаос, Камбоджа, Куба, Мексика, Панама и им подобные. Почему я в этом уверен? Да потому, что государства-агрессоры — это проказа на теле человеческом. А значит, народы планеты общими методами и препаратами постараются излечить эту заразу на земле!

Когда я вернулся из Вьетнама, через Кубу, опять в США, то Ричард Никсон повел взбесившуюся страну, под названием США, по другому пути, хотя ястребы в Вашингтоне по-прежнему уповали на силу оружия. Снаряды и бомбы по-прежнему рвались в Индокитае и на Ближнем Востоке, не было покоя в джунглях Африки. Но после пресс-конференции, проведенной Никсоном 27 января 1969 года, общая ситуация резко изменилась, как бы высветив четко границу между ястребами США и трезвомыслящими американцами.

Встретились мы с А.А. Громыко, и я его попросил охарактеризовать Никсона и его политические тенденции. Мнение наше было обоюдным. Никсон действительно настроен миролюбиво и хорошо понимает, что если США не изменят свою внешнюю политику, то Америку ждет общеполитический как внутренний, так и внешний крах.

Для нашей контрразведки СВПК СССР работы не убавилось, а наоборот, прибавилось. Поскольку ястребы США все делали, чтобы сорвать не только переговоры между Вашингтоном и Москвой, но даже не допустить поездку Никсона в Москву в 1972 г. Нашей контрразведкой были ликвидированы 3 группы заговорщиков по физическому устранению Никсона. Это было еще до поездки в Москву в 1972 г.

Работы было очень много, практически мое присутствие требовалось всюду.

Г. К. Жуков охватывал не все, болячки выводили его из наших боевых порядков.

Меня терзало и то, что я еще числился на гражданской работе, и не где-нибудь, а в стане враждебно настроенной ко мне экспедиции. За мою прямоту против воровства и мздоимства, за нелицеприятные высказывания руководству экспедиции. По¬ советовались мы еще раз с Г.К. Жуковым, и я вылетел в Чимкент 10 августа 1971 г.

В этом же месяце, в августе, уволился я из геологической экспедиции и всей семь¬ ей переехал к родителям жены, которые жили на границе Московской и Тульской областей. Г. К. Жуков меня уговаривал сразу поселиться в Москве, но я решил поупрямиться, устроился в совхоз рядом с Академгородком в Пущино. Получил там квартиру для семьи, а позже перешел и сам работать в дирекцию научного центра АН СССР. С Жуковым, Ахромеевым и Скрябиным мы имели постоянную связь. Жуков мне рассказывал, что Брежнев постоянно интересуется, куда я запропал — «где он, возможно, с ним что-то случилось»?

— Мне, — сказал Георгий Константинович, — Андропов рассказывал о его реши¬ тельности «где-нибудь шлепнуть, и знать никто не будет». «Я вас, Георгий Константинович, очень прошу, — добавил тогда Андропов, — отыскать его, если решит переехать в Москву, то и с Богом, пусть перебирается, он с Китаем все устроил, наши отношения отрегулированы, а это основное, почему ему вменялось пожить там, в Средней Азии». Вот так, тезка, — подвел итог Жуков.

Тогда Брежнев, в очередной беседе с Жуковым, сказал:

— Да, Щелоков говорит, для Белого расстояний и преград никогда и ни в чем не существует и не существовало. Я думаю, пора его отыскать и полностью приодеть под погоны, сколько может жить человек под двойным изображением и выматывать себя до потери сознания.

Георгий Константинович ему ответил:

— Знаете, Леонид Ильич, что я вас попрошу, не надо навязывать ему свою властную волю. Лучше самого Белого нашей работы в СВПК никто не знает, это первое, а второе, — он сам планирует работу не только свою, но всей службы СВПК, поэтому я вас очень прошу, не будем тормозить его мысли и действия.

С Брежневым Л.И. я не встречался не менее полутора лет и если бы не случай, то, наверное, до приезда Никсона в Москву в 1972 г. мы бы и не встретились. Но бывают в жизни обстоятельства, которые способствуют случиться тому, чего человек не желает.

Было это уже осенью 1971 г. Мы небольшой компанией, а именно: Г.К. Жуков, Д.Ф. Устинов, Келдыш и Огарков решили выехать на природу в Калужское охотничье хозяйство. Был на редкость тихий денек, туман седым покрывалом лег на вершины деревьев, как бы защищая лес от какой-то угрозы сверху. Но, как ни странно, подъезжая к въезду, мы увидели два автомобиля, по которым поняли, что здесь Леонид Ильич Брежнев. Когда въехали, вышли из автомобиля, то увидели, что помимо Брежнева, здесь были Андропов, Черненко и Капитонов. Что оставалось делать?

Конечно, здороваться со всеми, а с Леонидом Ильичем мы расцеловались, как очень близкие родственники. Все знают, как он любил со всеми обниматься и целоваться.

Привычка такая у него была.

Охоту отложили. Но я все-таки выпросился к обеду раздобыть свежатинки — молоденького олененка. Загонщики были всегда на местах, один рожок и на вышку. Не прошло и 20 минут, как мой замысел был осуществлен.

Ахромеев так ловко разделался с добычей, что мы не успели в гостиной приготовиться к обеду, обед уже был готов.

Свежее молодое мясо было всем по вкусу и по зубам. Брежнев отметил, что такой компанией мы давно здесь не были. Разумеется, первый тост Леонид Ильич по старшинству предложил поднять за нашу дружную компанию и за здоровье всех присутствующих. Так уж получилось, что мы оказались с Леонидом Ильичем рядом. Я ему рассказал, что происходит в США, и что творят «демократы» США и Израиля во Вьетнаме и на Ближнем Востоке. Брежнев как бы между слов сообщил мне, что Ливенцова перевел из Чимкентского обкома партии в Актюбинский обком, но также первым секретарем обкома. Но утаил при этом, за какие заслуги Ливенцова наградили Звездой Героя Социалистического Труда. Хотя я знал об этом все досконально, но слушал его не перебивая.

— В КНР давно были? — спросил Брежнев.

Я ответил вопросом:

— А разве вновь появились осложнения?

— Нет, — говорит, — я просто поинтересовался.

Наконец он сказал:

— Прошу вас, почаще забегайте ко мне, ведь почти два месяца мы с вами не встречались.

Эти слова меня покоробили. Мы не встречались с ним полтора года.

После того как Брежнев, Келдыш и Андропов уехали, я сказал Г.К. Жукову:

— Георгий Константинович, вы не заметили, что Брежнев сильно болен?

— Да, я тоже замечаю это, — сказал К.У. Черненко.

— Разве Громыко ничего не рассказывал, что предстоят серьезные переговоры между США и СССР? Никсон полностью готовится к поездке в Москву к 1972 г. А Леонид Ильич тогда окажется в «кремлевке». Надо бы срочно предпринять меры для госпитализации Брежнева.

На второй день 17 сентября 1971 г. мы с Г.К. Жуковым, Ю.В. Андроповым попросились к Брежневу на прием. Просьба наша была удовлетворена, и мы втроем зашли к Леониду Ильичу в 11.00. Поздоровавшись, я сразу подробно стал излагать все, что делается в США и лично президентом Ричардом Никсоном, ознакомил всех присутствующих с некоторыми светокопиями документов, которые готовятся Г. Киссинджером и его свитой к переговорам в Москве. Я почувствовал, что Брежнев вроде бы внимательно слушает, но плохо реагирует на слова, сказанные мною.

Я нарочно сделал паузу в своем докладе, и Леонид Ильич признал, что он уже дней 5–6 плохо себя чувствует. Я сразу предложил ему:

— Леонид Ильич, вам нужно срочно госпитализироваться, так как к переговорам с Никсоном вы должны быть в полном здравии.

Как ни странно, Брежнев сразу согласился и даже поблагодарил меня:

— Вот что значит наметанный глаз человека на все случаи жизни. На этом мы и расстались; по-моему, в этот же день Брежнев был госпитализирован.

Подготовка к переговорам шла полным ходом и в МИДе СССР. Никсон лучше всех американских политиков понял, что альтернативы переговорам с СССР нет.

Он хорошо знал, что ястребы Пентагона, подталкиваемые масонами США и разведкой Израиля, с 1963 по 1968 г. планировали развязать войну между США и СССР.

Признаться, если бы не усилия сотрудников СВПК СССР и некоторых трезвомыслящих сотрудников ЦРУ и МИ-6, планета Земля, по воле воинственно-разрушительного империализма США и Израиля, еще в 1960 г. превратилась бы не только в край без людей, но и без всего живого, стала бы планетой, типа Луны. США — страна, поучающая всех и вся по вопросам прав человека и свободы слова, с первых дней своей самостоятельности является ничем иным, как агрессивным сборищем воинственно-разрушительного империализма. В этой стране у власти чаще всего бывает агрессивное, порой, оголтелое агрессивное воинственное меньшинство. Такие у них чаще всего бывают результаты выборов и в Штатах, и в Вашингтоне.

Хотя в том периоде времени, о котором идет мое повествование, к власти в этой дикой стране — США пришел трезвомыслящий политик — президент Ричард Никсон, для нашей контрразведки работы не убавилось. После проведенной Ричардом Никсоном пресс-конференции 27 января 1969 года некоторые ястребы попритихли. Телевидение и радио США занимали, казалось всем, пропрезидентскую политику, порой даже слышались дифирамбы новой политике нового Президента Ричарда Никсона и его новой команде.

Слышались одобрения новому подходу Никсона к взаимоотношениям с Советским Союзом и странами Восточного блока, стремления к взаимопониманию. Но ястребы не унимались. Усилиями бесноватого 3. Бжезинского, не без одобрения Г.Киссинджера, Никсону подсовывали документ о разделении мира на две сферы влияния. Документ, с очевидно неприемлемыми для СССР условиями, состряпанный, в свое время, крайне агрессивным Г. Трумэном. При первом знакомстве с этим документом, впервые после выборов, Р. Никсон вышел из себя. Он скомкал этот дьявольский проект нагнетания мировых трагедий и выбросил его в мусорную корзину. И предупредил при этом Г. Киссинджера, что в следующий раз за подобные штучки Киссинджер будет наказан.

Мы, на всякий случай, имели светокопию этого жестокого документа Г. Трумэна и ознакомили с ним А. А. Громыко.

Политическая обстановка в США накалялась с каждым днем, ястребы усиливали военные действия в Индокитае и сами же поднимали вой, призывая простых американцев в протестные колонны против войны, а больше против Никсона.

Под грохот войны во Вьетнаме, под проклятия всего человечества фашистских методов войны, которую ведут американцы, Ричард Никсон 21 мая 1972 г. прибыл в Москву с рабочим визитом. Г.К.Жуков с инсультом попал в госпиталь Архангельское, и я приезжая информировал его о происходящем в мире и о переговорах с Никсоном.

Советско-американская встреча в верхах продолжалась с 22 по 30 мая и проходила в конструктивной обстановке, по переговорам чувствовалось, что обе сторо¬ ны были хорошо подготовлены к этой серьезной встрече.

За эти 9 дней переговоров было принято 10 совместных документов, которые открывали пути не только к советско-американским отношениям, но и способствовали разрядке обстановки в глобальном масштабе.

Я не намерен перечислять все 10 пунктов, совместно документально принятых на высшем уровне советско-американских переговоров. Кто не знаком с ними и хотел бы познакомиться, то, наверное, «наши демократы» еще не все повыбрасывали из библиотек советского периода. А значит, можно зайти и ознакомиться. В том числе и по ПРО (противоракетная оборона) — документы, которые уже выбросил в мусорную корзину непроспавшийся американский президент Буш-младший, который со своими агрессивно-милитаристскими замашками вернет нас не только к холодной, но и к полыхающей войне. Он ее уже начал с Ближнего и Среднего Востока.

После реалистичной политики администрации Ричарда Никсона, ястребы США напоминали ядовитое скопище пауков. Наша контрразведка не без помощи сторонников Никсона не давала большого простора этим ястребам. Везде, где они делали свои ошибки, они сразу высвечивались нами. Весь фашиствующий сброд США бросил все свои силы против Никсона и его миролюбивой политики. Ястребы США, не жалея средств, а порой и своих жизней, бросили все силы, чтобы затормозить переизбрание Ричарда Никсона на второй срок Президентом США в 1972 году.

Но Ричард Никсон был уже опытным бойцом, и его политика реалистичной позиции была более сдержанной в международных делах, и этот курс был одобрен большинством американского народа. А потому Ричард Никсон осенью 1972 года вновь был избран Президентом США на второй срок. Торжествовали сторонники Ричарда Никсона и трезвомыслящие американцы. Мне было приятно видеть в Нью-Йорке плакаты, которые гласили — пусть крепнет дружба между СССР и США, да здравствует вечная дружба между американским и советским народами. Но к сожалению, наряду с такими плакатами были и другого содержания плакаты, которые призывали к борьбе с коммунизмом в СССР. 10 мая Генри Джексон заплатил 75000 $ троим киллерам, выходцам из Алабамы, которые должны были физически устранить Ричарда Никсона в Калифорнии. Но наши контрразведчики под руководством Алика Садыкова 12 мая всех троих киллеров заманили подальше от людских глаз, с толком и расстановкой допросили бандитов, запеленали в наручники, вывезли за 120 км от Калифорнии и выбросили в полной амуниции в лесном массиве.

Не прошло и 7 дней, как попал в наши сети сам Джексон, который уплатил нашим ребятам 750 000 $ за охрану Ричарда Никсона, его же, Джексона, как цепного пса, на цепи вывезли в Неваду и оставили там. Но, как ни странно, подлецам везет, — 23 июня Джексон, почти с батальонной охраной, появился в Нью-Йорке.

Кто же такой Джексон? — Это был злейший враг всего хорошего на Земле и особенно Советского Союза. Шел 1973 год. Как в США, так и в СССР готовились к встрече Брежнева и Никсона в США. Ястребы в вороньих перьях готовились встретить в США Брежнева с особой агрессивностью. Но там, где они собирались на свои «посиделки», всюду присутствовала наша контрразведка, и любая политическая подлянка, заготовленная ими, моментально становилась известной людям команды Ричарда Никсона. Наша контрразведка за месяц до визита Леонида Ильича в Штаты была усилена там до 2500 человек, поэтому куда бы ни порхали ястребы США, мы шли по их следам и особо разгуляться им не давали.

Команда Збигнева Бжезинского пыталась преподнести снова выброшенный в мусорную корзину пресловутый план Гарри Трумэна — Аллена Даллеса о разделении мира на две сферы влияния. Но и эта стряпня нашими ребятами была вовремя обнаружена и похоронена.

Наши сотрудники все-таки светокопию этого «документа» передали нам в Москву. Мы с Ю.В.Андроповым попросились на прием к Брежневу и дали ему почитать этот «документ». Леонид Ильич дважды прочитал эту античеловеческую стряпню и, глядя в упор на меня, говорит:

— Вы что, ребята, разыграть меня решили или проверить на вшивость?

Откровенно говоря, я даже не ожидал, что Брежнев так расстроится. Но я его успокоил.

— Нет, говорю, Леонид Ильич, вы посмотрите, ведь это светокопия подлинника. Она готовилась еще для Никиты Сергеевича Хрущева, но они решили эту «дохлую кошку» подбросить вам, авось да пройдет как закусон, под виски. Ведь эти «работнички» привыкли искать и видеть вокруг себя тех, кто глупее их. С 1956 года я познал эту публику. Но я уверен, что Никсон об этом не знает, — проговорил я. — Сейчас ястребы, опекающие ВПК (военно-промышленный комплекс), перебесились, они из кожи вон лезут, как бы угодить своим хозяевам, а такая бестия, как Бжезинский и ему подобные, они самим дьяволом созданы и выпущены без наручников на этот свет.

И так до самого отъезда Леонида Ильича в США мы изучали всю заготовку со стороны США для переговоров и подписания этих документов на высшем уровне со стороны СССР Брежневым, а со стороны США Никсоном.

К нашему общему несчастью, 14 марта 1973 г. здорово приболел Георгий Константинович, повторился микроинсульт, и с каждым днем состояние Жукова ухудшалось. Он вынужден был оставить наш штаб по переработке поступающей информации из США.

Но нам некогда было расслабляться: день вылета в США приближался.

Я был включен в команду лично Брежневым под фамилией Севостьянова Ивана Ильича от Министерства автомобильного транспорта.

В Нью-Йорк мы прилетели 16 или 17 июня 1973 г. Встреча в верхах, или как ее именовали «новая советско-американская встреча на высшем уровне», прохо¬ дила с 18 по 25 июня 1973 г. Я никогда не был большим любителем сидеть и выслушивать возвышенные речи дипломатов и политиков. Мы, чекисты, в них слышали фальшь и лицемерие. 19.06.73 г. я поприсутствовал в помещении Госдепартамента США в большом зале Франклина, украшенном американскими и советскими флагами. В этом зале министр иностранных дел СССР А.А.Громыко и госсекретарь США У.Рождерс подписали соглашение о сотрудничестве в области транспорта и исследованиях Мирового океана, общее соглашение о контактах, обменах и сотрудничестве и приложенную к нему общую программу обменов.

Здесь же Громыко и Бату подписали соглашение по сельскому хозяйству.

Далее нас, контрразведчиков, интересовало общее положение вещей. Мнение самого народа США о сотрудничестве с СССР. Как ни странно, рабочий класс воспринимал это сотрудничество на ура! И неожиданно было видеть поворот на 180 градусов — радио и телевидение США вместо вражды проявляло оптимизм.

Скажу откровенно, прессу США за время пребывания нашей делегации было не узнать, но вместе с тем не дремали и ястребы. То тут, то там они устраивали свои «посиделки» и проклинали Никсона, как только могли. Мы хорошо понимали, что Никсон нарушил устои воинственно-разрушительного империализма США.

А значит, редкие соглашения, подписанные как в 1972 г., так и в 1973 г., вряд ли обретут жизненное пространство. Масоны, ястребы и другие агрессивные финансово-политические группы не дадут что-либо сделать, тем более что Ричард Никсон ту стряпню по разделению мира на две сферы влияния демонстративно порвал и выбросил на глазах у Киссинджера и Бжезинского.

Уже в начале 1974 г. политическая обстановка в США накалилась, и пресса, и телевидение выступали за отставку президента. Противники разрядки напряженности поднимали бешеный вой в конгрессе. В газетах появились сообщения, что летом 1972 г. предвыборные комитеты кандидата в президенты привлекали наемных лиц, связанных с ЦРУ, которые-де устанавливали подслушивающие устройства в штаб-квартире демократов в гостинице «Уотергейт». В общем, в США бурлил и штормил «Уотергейтский скандал». На республиканцев выливалась вся помойная грязь, сотворенная самими демократами-агрессорами США. Да, да, читатель, именно такова «свобода» в этой, мягко говоря, весьма распущенной, стране под названием США, такой я ее познал с августа 1956 года. Уже в 1974 г. над Ричардом Никсоном нависла угроза не только смещения с поста Президента США, но и суда над ним за все то, за что посчитал возможным наказать Президента воинственно-разрушительный империализм США. Из-за склок и издевательств в октябре 1973 года покинул свой пост вице-президент Агню. На его место Ричард Никсон назначил Джеральда Форда.

Как мы знаем, Ричард Никсон еще побывал с визитом в Москве в 1974 г., и много было сделано хорошего для общей разрядки в мире. Но, как я уже упоминал, над Никсоном нависла угроза не только отстранения от власти, но и суда. По возвращении из Москвы, 9 августа 1974 г. Никсон покинул свой пост, а Джеральд Форд объявил о помиловании Никсона, то есть спас его от расправы за его дела по укреплению мира во всем мире!

Таков закон финансовых рецидивистов — правящей верхушки США, для них нет ни морали, ни доброты человеческой, никаких эмоций. Только деньги. На крови, на несчастьях людей, неважно на чем заработаны эти деньги. Лишь бы деньги были, как можно больше. Не случайно я называю этих деятелей бездонно-утробными. Их утроба бездонна, они ненасытны, потому что страсть стяжательства безгранична. А с 1991 г., к великому позору многонациональной России, финансовые стяжатели, расхитители накопленного веками добра России фактически диктуют нашей стране свои условия жизни, свои нравы, свои ценности. То есть, только деньги. Сегодня у нас уже никто не пропагандирует мораль, чистоту души, люди забыли, что честь должна быть дороже жизни. Особенно это трагично для военных. Офицер без чести, а такие теперь тоже встречаются, это дешевый и презираемый во все времена наемник. Вот так.

Ричард Никсон мог бы сделать для всех народов планеты много добрых дел, но в США дорога более открыта другим деятелям, типа Клинтона, Бжезинского, Бушамладшего.

И пока существует на земле правление режимов, во главе которых стоят агрессоры, для которых главное — завоевать чужие земли, богатства, поработить другие народы, режимы, как в США, Великобритании и их союзников, не будет мира на Земле.

Как бы и кем бы ни воспринимались мои доводы о прошлом в политике США, я могу любому, кто не верит, показать разрушительный пример нынешней политики агрессоров. Что эти «миротворцы» творят на Ближнем и Среднем Востоке?

Благодаря развалу Советского Союза, благодаря людям, предавшим те идеалы, которым они прежде молились, таким как Горбачев, Яковлев, Шеварднадзе, Ельцин, Гайдар и другим, агрессивный империализм США превратил всю планету Земля в общий болезненный воспаленный нарыв.

Не случайно во время визита Буша в Польшу весной 2001 года Буш полностью приоткрыл свое лицо — кто он и кого представляет. Он заявил: «американско-европейский альянс». Разумеется, он имел в виду НАТО. По словам Буша, этот альянс имеет «общую цивилизацию, основанную на классических иудейско-христианских ценностях». Сколько существует США как государственное образование, столько лет этот монстр и воюет. Сколько лет существует Великобритания, столько лет она и воюет. Недаром во все времена она была «владычица морей», покорила Индию и многие другие страны. Сколько лет существуют на постоянной основе территориально Иудея и Израильские племена, столько они и воевали со своими соседями, точно так и Израиль воюет со дня своего провозглаше¬ ния. Эти государства не могут не воевать, им нужно завоевывать территории, покорять другие народы.

12. ПРОРОК ИСАЙЯ И ТЕРРОРИЗМ

Теперь о терроризме, о его причинах. Террорист-одиночка. Кто он такой? В каком возрасте он стал террористом? Какая причина привела его на путь террора? Какая среда окружала человека, ставшего террористом. Каково было его социальное положение?

Террорист-одиночка — это явление временное и к тому же поправимое, если он не является частью системы организации террора. Если он действительно одиночка, то можно открыть причину этого явления и исправить человека.

Но если это государства-террористы, если они, не найдя мирных путей решения проблем (порой, они и не ищут эти пути), наносят так называемые, «превентивные удары», типа «Бури в пустыне». То есть организуют локальные войны. То их доктором, этих государств-террористов, может и должно стать все мировое сообщество.

Я не пророк Исайя, но верю, знаю и предсказываю — страны-террористы рано или поздно будут уничтожены. И это мнение не мое, это историческая истина. 14 июля 1973 г., я запамятовал кто именно, но это был один из наших корреспондентов газеты «Правда», задал вопрос Ричарду Никсону в Кемптдевиде такого порядка: «Господин Президент, вы, при принятии присяги, сослались на изречение пророка Исайи, а вы верите в это пророчество? Что наступит время, когда народы перекуют мечи на орала, а копьи свои на серпы, не поднимет народ меча и не будет больше учиться воевать». Ричард Никсон немного подумал, потом сказал: «Если бы я не верил, то в столь знаменательный день и для меня, и для всего американского народа, я бы никогда не посмел обратиться к пророку Исайе». И далее продолжил: «Мы живем в такое время, что если не последуют все люди, живущие на Земле, мудрому изречению пророка Исайи, то не пройдет и сотни лет, все человечество упрется в тупик самоуничтожения».

Второй вопрос был для Никсона непростым, я его специально задал после того как вся планета услышала позывные летящего вокруг земли первого искусственного спутника Земли, запущенного в 1957 г. в СССР. «Господин Президент, вас не как президента, а как простого американца, не мучает совесть за бомбардировку атомными бомбами Японии по указанию Трумэна»? Никсон глянул на меня со смешинкой в глазах и ответил: «За всякое варварство главы государства бывает стыдно каждому простому человеку и не только в США».

Третий вопрос задал Трофим Нестеренко: «Господин Президент, по Америке ходят слухи среди людей, что ястребы США, такие как Эйзенхауэр и Трумэн, хотят внезапно напасть с ядерным оружием на Советский Союз. Вам что-нибудь известно об этом?» Ричард Никсон, немного подумав, сказал: «Пока я Президент США, никаких ядерных нападений ни на какую страну не будет. Что же касается Советского Союза, тем более. Я каждый день слышу из космоса позывные искусственного спутника Земли, запущенного СССР в 1957 г. Он шлет позывные всем ястребам — любителям авантюр, из космоса: «ку-ку, где вы? А я уже здесь, ястребы, над вашими головами». Расстояние и время доставки ядерного оружия для Советов на любое расстояние не проблема. Я твердо уверен, что в ядерный век альтернативы, кроме переговоров, нет. И я все сделаю, что от меня зависит, как от Президента США, чтобы ядерное оружие со временем перестало существовать на всей Земле, в том числе и в США».

Кто был связан с США в то время, в 1968–1974 гг., наверное, помнят, сколько было сделано миролюбивых посылов всему миру со стороны Никсона и его команды. Даже Форд не сразу свернул с курса Никсона и продолжал идти навстречу предложениям Советского Союза. Мы же, советские люди, вправе гордиться тем, что мы, люди, жившие в Советском Союзе, рожденном Великой Октябрьской социалистической революцией, всегда держали в своих руках пальму первенства упрочения мира на Земле для всех народов планеты. Мы, контрразведчики СССР, гордились своим народом и каждым человеком, особенно дипломатами и корреспондентами СССР, которые приезжали в разные страны, в том числе и в США, но были верны своей Родине — СССР и делу мира во всем мире.

Однако недолго народы радовались оттепели и мирным инициативам Никсона на Земле. Преемник Никсона — Форд недолго продержался в колее миролюбивых начинаний Никсона. В период предвыборной гонки он заблудился даже в своих словах, чем моментально воспользовались ястребы, которые уже раскручивали на президентское кресло бесцветного, и видом, и интеллектом, Джимми Картера, как его тогда называли — «земляной орех».

Так своеобразно сложилась история США, что эта страна, со дня своего создания, сразу была захвачена морскими пиратами, которые хорошо освоили разбой¬ ничьи приемы и навыки на грабежах морских судов с VI по IX век нашей эры. Вот эти люди, нравы и судьба которых складывалась в прямой зависимости от их жестокости, смелости, изворотливости и коварства, то есть от тех самых черт характера, что необходимы разбойникам с большой дороги, эти люди и стояли у основания создания государства США. Эти были и испанские конкистадоры, и англосаксы, и всевозможные воинственные семитские племена. Впоследствии этот сборный народ укрепился в Америке, подавив и практически поработив хозяев страны — доверчивых и благородных американских индейцев. И сегодня потомки тех самых морских разбойников-завоевателей владеют в США всеми финансами и крупнейшими капиталистическими монополиями. Хотя и повлияло время и цивилизация на нравы и психологию нынешних властителей США, но агрессия и жадность морских пиратов постоянно проглядывает в их делах, в их политике, в их отношениях к другим народам и государствам.

В их внутригосударственных делах порой царит коварство и жестокость, подкуп и предательство. Не случайно в США чаще, чем во всех других государствах мира, убивают своих президентов. Нередко и войны для американских правителей становились даром судьбы, они на крови людей приумножали свои капиталы.

Еще при президентстве Ричарда Никсона наша контрразведка проникала на тайные масонские сборища и все принятые ими подрывные материалы против Никсона и Форда умело передавала в печать США, а также правящей элите США, вернее в президентскую канцелярию. При Джимми Картере ядовитый, зловредный и агрессивный политик Збигнев Бжезинский чувствовал себя как рыба в воде, чего он только не придумывал. В своей роли помощника президента по национальной безопасности он практически делал вреда больше для США, чем для СССР.

С его помощью пошел полный разлад в спецслужбах США, как в ЦРУ, так и в ФБР.

Этот неумный ястреб Бжезинский даже добрался до военной разведки США, отку¬ да едва унес ноги в 1978 г. Бжезинский своим безрассудством и политической слепотой сбивал с толку и так бестолкового от природы президента Картера (не без нашей, признаюсь, помощи). Картер же спал и видел переизбрание его на второй срок Президентом США, хотя дела его администрации шли неважно. Выбравшись из одной политической ямы, его команда тотчас попадала в другую ухабину, мы же «помогали» в этом «деле» всюду, где только было возможно, используя «наставничество» Бжезинского.

А тут как гром грянул среди ясного неба: в Тегеране сторонники теократического государственного строя во главе с религиозным лидером Хомейни свергли шахиншаха Ирана Мохаммеда Реза Пехлеви. Шах верно служил правящей верхушке Соединенных Штатов и считался их опорой в азиатском регионе, и вдруг такой удар. Спецслужбы США явно переоценили влияние шаха в его стране и «прохлопали» государственный переворот в Иране.

Уже тогда умные аналитики поставили жирный крест на политической карьере Джимми Картера. На смену Картеру в Белый дом пришел недоверчивый и агрессивный политик Рональд Рейган, калифорнийский губернатор. Посредственный голливудский актер в прошлом, этот человек имел неудовлетворенные амбиции, отсюда комплекс неполноценности и негативное, высокомерное отношение к другим народам и государствам.

С какими бы мирными предложениями не выходил СССР к США, все они блокировались. Рейган, кроме как на конфронтацию с Советским Союзом и наращивание ядерного потенциала США, больше ни на что не направлял свою энергию.

Когда же Рейган был избран на второй срок президентства, он вместе со своей женой предстал перед своими избирателями в одном из фешенебельных отелей Лос-Анджелеса и воскликнул с победным жестом: «Вы еще ничего не видели, все только начинается».

Мы-то хорошо понимали, о чем говорил этот агрессивный политик. Мы хорошо знали его ястребов из мозгового треста «Хертидж Фаундейшн». Этот мозговой трест был подобран Рейгану под стать, из наиболее «бешеных» политиков и аналитиков. 24 ноября 1984 г. мы встретились в Советском посольстве с А.А.Громыко. Я спросил его:

— Андрей Андреевич, какое ваше мнение по поводу последних выборов в США и победы Рейгана?

С присущей Андрею Андреевичу неторопливостью, он мне ответил вопросом:

— Игорь Васильевич, вы что, прочитали мой вопрос, который я хотел задать вам, и опередили меня?

Я немного помолчал и говорю:

— Ребята наши, то есть сотрудники СВПК СССР, докладывают, что пиршества по случаю победы Рейгана начались дней 10 назад, его сторонники уже знали исход выборов.

— А разве вы не так думали? — спросил меня Громыко.

К сожалению, я понимал, что агрессивный милитаризм закрепился у власти в США еще на 4 года. 26 ноября 1984 года я вылетел в Москву, попутчиком моим оказался (запамятовал фамилию) корреспондент «Правды». Я видел его настроение, как и он мое, поэтому беседы у нас не получилось, хотя я и он понимали, что думаем об одном и том же. В США к власти пришла, и надолго, группа милитаристов, обладающая ядерным, химическим, биологическим и бактериологическим оружием, группа, имеющая единственную цель — завоевание мирового господства любым путем и методом.

Что же делала наша контрразведка СВПК СССР? Мы, все сотрудники СВПК, работали с тройной, а порой с десятикратной нагрузкой, но дела наши уходили, как вода, в песок. В 1974 году скончался Георгий Константинович Жуков, я даже не смог его похоронить, так как был в это время в США, Канаде и Мексике. Когда я вернулся в Москву, то мне казалось, что мир опустел, и мне совершенно стало не с кем посоветоваться и выработать даже собственную морально-силовую устойчивость. С появлением атомной бомбы в распоряжении США ястребы практически могли развязать в любой момент ядерную войну против Советского Союза. И так как наши сотрудники проникли во все службы Пентагона, ЦРУ и ФБР, то мы были всегда готовы доложить руководству СССР время ядерной атаки, объекты, на которые нацелены удары. Мы были уверены, что по нашей информации наши ракетчики не будут ждать команды из Кремля, в крайнем случае, этот вопрос был нами, еще при жизни Г.К.Жукова, согласован и с Министерством обороны и непосредственно с командованием ракетных войск. Казалось, в этом плане наша совесть была чиста, но наши контрразведчики все делали, чтобы эту войну погасить на месте, то есть в США. Наши контрразведчики своевременно доводили до сведения реально мыслящих кругов США и СМИ США о ядерном зуде ястребов. Мы не могли спокойно себя чувствовать и работать внутри собственной страны, где мы наблюдали во всех структурах власти какую-то праздность и самоуспокоенность, начиная от ЦК.

Практически Г.К.Жуков по состоянию здоровья с 1972 г. не мог работать так, как он умел, но все же для меня он был основной опорой. Я в любое время мог с ним посоветоваться и принять правильное решение как внутри СССР, так и за рубежом.

Я не подавал вида, что мне стало очень тяжело без Г.К.Жукова. Тем не менее как Ахромеев, Пуго, Келдыш, Скрябин, Быстренко, Садыков, Литовченко, так и другие, видя это положение, всячески стремились во всем оказывать мне помощь в моей работе. Особенно в мое положение входили с неоценимой помощью Андропов Ю.В., Щелоков Н.А., Гришин В.В., а также Шульженко А.С., который вместе с Аликом Садыковым, Талгатом Аблязевым, Евгением Пиваловым и Хачиком Агабабяном — полностью взяли на свои плечи всю зарубежную сеть контрразведки, что позволило мне больше решать вопросы по СССР.

В 1976 г. я окончательно перебрался в Москву, оставив первую свою семью в Пущино, так как жена не согласилась уезжать, ответив: «Мне надоела цыганская жизнь. Я стариков (своих родителей) на тебя не променяю». Доказывать ей ее неправоту я был не в состоянии, так как не имел права раскрывать себя и свою работу — основную работу — подробно. На то, что просил ее понять, что я чекист и мне надобно жить в Москве, она отвечала по-своему: «Брось ты мне голову морочить». На этом наши отношения полностью прервались. В 1977 г. я вступил в новый брак. Одному проблемы двух фронтов одолевать было тяжеловато. А если учесть отвратительные отношения с Брежневым, то трудности в сто крат увеличивались.

Семейный разлад я пережил болезненно, однако основная работа требовала много времени и сил, поэтому все личное уходило в сторону. Ведь служба в контрразведке рядовым исполнителем требует времени, здоровья и терпения, но я же возглавлял Специальную военно-политическую контрразведку с 1972 г. и одновременно, как и прежде, под прикрытием гражданской работы. В Москве в этом деле мне оказывал неоценимую помощь тов. Гришин Виктор Васильевич — Первый секретарь МГК КПСС, член Политбюро ЦК КПСС. Договорившись с ним, я 12 июня 1977 г. вылетел в кругосветное путешествие. В Канаде собрались группы Стальнова, Ситникова, Вахрушева, Данилюка, Савченко, Саблина, Садыкова, Агабабяна, Аблязева и других, проанализировали ситуацию в мире и особенно на Ближнем Востоке, в Карибском бассейне. Я ознакомился с копиями переписки Израиля и США, США и Англии, с копиями документов по переговорам ЦРУ с Мосадом и МИ-6. Из этих документов были отчетливо видны захватнические цели агрессивных милитаристских кругов США, Великобритании и Израиля. В этих документах высветилась деятельность против Советского Союза Яковлева, Собчака, Кагановича, Енина (Ельцина), Горби (Горбачева). Обличалась слабость руководства Брежнева и разложение КПСС и особенно ее верхушки. Писалось прямо, что Брежнев не способен руководить страной, но он никого и близко не подпускает к своим громадным полномочиям. Дней 5 мы поколесили по США, побывали как в Пентагоне и ЦРУ, так и на некоторых военных базах. И где бы мы ни побывали, везде сквозили напряженность, милитаризм, агрессия. Поприсутствовали мы с Агабабяном в «святая святых» США — на Совете всемирной масонской ложи. Ораторы, выступавшие на этом дьявольском соборе, говорили такие слова, что было очевидно, что они ненавидят людей, человечество, все живое на земле, может быть, даже самих себя. Казалось, с языка того или иного оратора время от времени капал смертельный яд, и пол возле трибуны начинал дымиться. Они предлагали разные варианты уничтожения, разложения, подавления и закабаления разных государств. Это было поистине сборище дьявола. 28 июня я вернулся в Москву, а 29 вышел, как все порядочные люди, на работу.

Созвонившись с В.В.Гришиным, Ю.В.Андроповым, Н.А.Щелоковым, договорились встретиться у Гришина В. В. в 19.00. В горком мы съехались все почти одновремен¬ но, и, к моему счастью, Андропов пригласил Устинова и Ахромеева. Просидели мы до 3-х часов ночи. Я все рассказывал ребятам, что слышал и видел в этой «самой демократической» стране мира — США. Ознакомил с некоторыми документами всех присутствующих, но так как время было уже позднее, мы решили продолжить наше совещание 30.06.77 г. в этом же месте, в МГК КПСС.

Тридцатого мы собрались также в 19 часов, вполне по-дружески, не перебивая друг друга, начали высказывать свои предложения для выработки общего решения в довольно непростой ситуации в стране, дремлющей под руководством дряхлеющих Брежнева и Суслова.

Где-то часам к двум ночи пришли к общему мнению. Предложение было таковым: пойти к Брежневу, объяснив ему все, что происходит в стране и в мире, попросить Брежнева и Суслова уйти в отставку. Пойти же к Брежневу предлагалось мне, так как я только что вернулся из США и есть веское документальное основание повести этот непростой разговор с Леонидом Ильичем и Михаилом Андреевичем 12 августа 1977 г.

Я попросился на прием к Брежневу, который 14 августа меня принял и пригласил Суслова. Когда я их ознакомил с нашим решением и показал фотокопии отзывов в США о положении дел в СССР под руководством Брежнева и Суслова, то Михаил Андреевич, сразу не раздумывая, согласился уйти в отставку. Но Леонид Ильич впал в истерику и назвал меня чуть ли не фашистом. «Подождите», — говорит, «как вы запоете без меня». Несмотря на то что даже Суслов стал Брежнева уговаривать уйти в отставку, Леонид Ильич никаких доводов положительно не воспринимал. «Я еще вас всех переживу», — высказал он мне в лицо с укоризной.

Потерял я полтора часа на уговоры и доводы, но так ни с чем и ушел.

На второй день 15 августа 1977 г., где-то перед обедом мне на гражданскую работу позвонил Ю. В.Андропов и попросил в 15.00 встретиться в «высотке» Ясенево, я подтвердил свое согласие. Когда же я подъехал к «высотке», то увидел Андропова и Щелокова, Гришина и Келдыша. Выйдя из автомобиля, я сразу подошел к ним.

Как обычно поздоровались, я им рассказ о беседе с Брежневым и Сусловым. Не скрыл и того, что Брежнев назвал меня чуть ли не фашистом и почти выдворил из кабинета. Что касается Суслова, то он, наоборот, одобрил наше решение и тоже помогал мне уговорить Брежнева об отставке, по своей отставке он сразу дал согласие.

Мы прогулялись по лесу, и тогда мне начали рассказывать Андропов и Щелоков, что в тот же день, 14 августа 1977 г., когда я ушел от Брежнева, тот пригласил их к себе и начал настоятельно требовать, чтобы они меня арестовали и поместили в институт Склифосовского, как буйно помешанного. Эту цель Брежнева я знал и раньше, но чтобы он отдал приказ на мое уничтожение, это я слышал впервые.

Тогда я спросил: «И что же мы будем делать?» Прошли еще 50 метров молча, потом Келдыш произнес: «Придется терпеть капризы этого болвана».

Контрразведка работала в своем прежнем режиме, мы знали, кого к нам готовят для переправки из США, Англии, Германии, Бельгии и даже из Люксембурга. Всех мы гостеприимно встречали и проводили с ними «братские» беседы. Некоторые возвращались обратно к себе с «дэзой», а некоторые — особенно надменно вели себя ЦРУшники — а потому с ними редко расходились по человечески. Даже перевербовывать эту дрянь было неприятно.

С Брежневым я прекратил всякие контакты, а он моей персоной и не особенно интересовался, даже Андропову по моему поводу высказывался так: «Кума с возу — кобыле легче». Но уже шел 1978 год, и наши ребята сфотографировали М.С.Горбачева в Англии в сопровождении начальника ПГУ КГБ В.Я. Крючкова. Там же была установлена встреча Горбачева с Маргарет Тэтчер. Встреча и основные переговоры проводились в особо закрытом режиме.

После возвращения Горбачева из Англии, мы зашли к Брежневу и доложили о факте встречи Горбачева с Тэтчер. Попросили разрешения у Брежнева арестовать как Горбачева, так и Крючкова. Такая была установка, что секретарей ЦК и начальников Управлений КГБ подвергать аресту без разрешения Брежнева запрещалось. Брежнев долго жевал свои вставные зубы, убеждая нас, что они ничего противозаконного не совершили. Сказал и то, что в Англию он направлял их лично. Когда я его спросил: «Почему такие поездки не согласованы с КГБ?», то он вызывающе ответил: «Я посчитал эту процедуру необязательной». Мы долго перетягивали канат законности и доказывали правоту каждого из нас, но Брежнев пригласил медиков и уехал в «Кремлевку» на лечение. Разумеется, он был по-настоящему больным человеком, и ему требовалось это лечение на постоянной основе, но на этот раз он легко и демонстративно избавился при помощи медицины от нашего визита и наших вопросов.

Разумеется, через две недели нам уже было известно все о визите Горбачева к Тэтчер. Первое: Брежнев его послал на показ к английскому премьеру и для знакомства Тэтчер с его, Брежнева, преемником. Второе: Горбачев знал, зачем он ехал, и уже тогда пообещал Тэтчер: «Когда я возглавлю СССР, то через годполтора перед вами предстанет совсем другая страна».

В больницу к Брежневу мы не поехали, когда же Андропов пригласил к себе Крючкова и спросил, почему последний нарушил инструкцию при выезде за рубеж, то Крючков ответил: «Я выполнял приказ и установку Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Брежнева». Вот перед таким тупиком мы были поставлены Брежневым, как руководство КГБ, так и руководство СВПК СССР.

Пошли мы посоветоваться к М.А.Суслову, но застали его в таком состоянии, что говорить с ним о таких серьезных вопросах просто нельзя было — это все равно, что выстрелить в него этим вопросом. Мы знали, как он болезненно переживал подобные вещи. Поэтому мы поговорили кое о чем, пожелали выздоровления и ушли.

Практически власть в Советском Союзе в 1988–1989 гг. оставалась ничьей.

Косыгина сменил Тихонов. ЦК КПСС возглавляли два больных старика, а по республикам ютились их «шестерки». Как КГБ, так и СВПК работали с полной нагрузкой. Внутриполитическая ситуация в СССР постепенно, но верно обострялась. Западные спецслужбы умело использовали ситуацию, всюду велась, почти в открытую, пропаганда антисоветизма и антикоммунизма. Произвол и анархия наполняли все пространство Советского Союза. 19 марта 1981 г. я не выдержал и пошел к Брежневу, принял он меня без особой радости, но и без ненависти. Я ему начал докладывать обо всей анархии, которая творится на всем пространстве Советского Союза, однако Брежнев сидел и что-то бурчал себе под нос. Но наконец, он проговорил:

— Посмотрите, что без меня будет еще хуже в сто раз.

В Госснабе и его отделениях взятки и поборы превратились в повседневность и повсеместность. Госплан и его отделения работали спустя рукава, почти не анализируя темпы роста или спада производства и производительности труда в народном хозяйстве СССР. Трудовая и производственная дисциплины резко разваливались, пожалуй, за исключением ВПК, хотя и здесь уже шло какое-то тихое разложение. По НИИ АН СССР антисоветизм и антикоммунизм распространялся по нарастающей.

В марте 1979 г., по договоренности с В.В. Гришиным, я под видом командировки во Владивосток, вылетел в КНР, США, Германию, Кубу и потом Канаду, чтобы прозондировать и услышать от своих ребят из СВПК, как за рубежом на данный момент относятся к нам и с каких позиций. Всюду информация о творящемся беспределе в СССР, даже в ФРГ, воспринималась с тревогой и сожалением. Зато агрессивный империализм торжествовал! Глуповатый Рейган едва уже не считал себя владыкой всей Вселенной.

Вернулся я в Москву в июле 1979 г. Мне никого не хотелось ни видеть, ни слышать! Мне казалось даже и то, что Ахромеев, Андропов, Щелоков и Гришин со мной не откровенны, а ведут двойную игру между мной и Брежневым.

Навестил я в палате «Кремлевки» Суслова М.А. Он выглядел совсем плохо, руки его были холодные, подбородок дрожал, и он едва выговорил:

— Простите меня, генерал, за мою черствость к вам, в одно время я ошибался, а сейчас сочувствую вам и вижу, как вам тяжело.

Больше он ничего не смог выговорить, зарыдал и залился слезами. Я пожал ему руку и ушел, едва сдерживая слезы сам. Поехал к Андропову и застал их там всех: Андропова, Гришина, Щелокова и Ахромеева, они почти в один голос проговорили: «Знаем, что в Москве, но никак не найдем». Я попросил по рюмашке коньяка или еще, что есть. Быстро все это организовали, опрокинули по одной, и я стал им обо всем рассказывать: где о нашем бедламе в СССР кто и как думает. Рассказал, что навестил Суслова в больнице и как он разрыдался, увидев меня, и как просил прощения за предыдущие годы. Поговорили обо всем, решили выехать в Архангельское и решить, что предпринять.

Приехали в Архангельское, уединившись от посторонних глаз и ушей, про¬ сидели и проговорили до 21.00, но решения так и не приняли никакого. Когда собрались уезжать, я сказал:

— Товарищи, давайте завтра с утра в субботу опять соберемся здесь, надо принимать решение или сложить с себя полномочия и сдать партийные билеты. Придет время — за эту нашу бездеятельность нас проклянет советский народ! 22 или 23 июля, в субботу, мы собрались снова в Архангельском, к нам присоединились Пуго и Огарков. Стали снова сообща искать выход из сложившегося положения в стране, и все упиралось в Брежнева. Эта «чернобровая сударыня» стоял на пути у всего советского народа, как гнилой пень: не свалить его, не объехать! Тогда решили еще раз пойти к нему и уговорить письменно подать в отставку. Уполномоченными назначили Виктора Васильевича Гришина и Николая Анисимовича Щелокова. Решили так: на второй день, как только Брежнев выпишется из ЦКБ, они к нему заедут с этим предложением. Я же у всего нашего коллектива отпросился съездить к маме в деревню Лукьяново Серпуховского района. О моих мыслях и делах никто из моих родных ничего не знал, не знали они и о моей основной работе начальника СВПК СССР.

Но меня терзала всюду общесоюзная обстановка и как отделаться от гнилого пня — Брежнева, и чем быстрей, тем лучше. Пробыли мы у мамы сутки, но мечта моя ото¬ спаться не осуществилась, так как мысли одна мрачней другой застилали мой мозг и терзали до боли сердце.

По выходу Брежнева из больницы, как ни странно, он пригласил первым меня, встретил дружелюбно и попросил усаживаться поудобней, есть тема разговора. Так мы уселись за гостевым столиком, и Леонид Ильич сообщил мне:

— Михаил Андреевич попросился в отставку, говорит, здоровье не позволяет дальше работать. Я подумал, — добавил Брежнев, — и в самом деле Суслов уже не тянет своих обязанностей, часто болеет, нервы его покинули совершенно. Вот я и хотел посоветоваться насчет кандидатуры на место Суслова.

Немного подумал я и говорю:

— Да вы уже, наверное, сами подобрали кандидатуру?

— И да и нет, — проговорил Леонид Ильич.

— А можно узнать, это живое существо под знаком и да и нет?

— Да, небось, сам догадываешься, на Горбачева Михаила Сергеевича как ты смотришь?

Я ответил, что отрицательно, и сказал:

— Его ведь за работу на Ставрополье надо было судить, но вы его вытащили.

— А кого бы ты думал? — спросил меня Леонид Ильич.

— Кроме Андропова на сегодняшний день нет никого!

— А почему тебе Черненко не нравится?

— Черненко астматик тяжелой формы, из него нет работника на его нынешнем посту, а на посту второго человека в стране, учитывая состояние вашего здоровья, становится еще сложней. Как хотите, Леонид Ильич, но на сегодняшний день и даже на завтрашний день лучше Юрия Владимировича кандидатуры нет.

На этом мы закончили, пришли так сказать к обоюдному согласию. Как нам всем известно, в 1979 г. вместо ушедшего на пенсию Михаила Андреевича Суслова вторым человеком в СССР стал Юрий Владимирович Андропов. А председателем КГБ был назначен Федорчук. Что я должен сказать: Андропов Ю.В. не сразу начал работать на новом месте так, как от него ожидали, и вина в этом не Андропова. Л.И.Брежнев ревностно начал «опекать» всю деятельность Юрия Владимировича. И дело дошло до того, что в марте 1980 г. мы едва уговорили Андропова не уходить отставку.

После майских праздников мы всей своей компанией напросились на прием к Брежневу и в жесткой форме предупредили, что если Леонид Ильич не прекратит мешать в работе Андропову, то мы в этот процесс вмешаемся силовым путем. Брежнев здорово струсил и спросил:

— Что, военный переворот?

За всех ответил я:

— Нет, не переворот, а наведение порядка в стране, которую вы почти развалили.

Разумеется, после такой задушевной беседы Леонид Ильич попал в больницу "опека" Андропова прекратилась.

Андропову сразу пришлось разгребать десятилетние завалы в стране, которые образовались по беспечности и праздности Брежнева. Дела в стране медленно, но начали налаживаться, наводился порядок по поднятию трудовой и производственной дисциплины, пресекались незаконные командировки за государственный счёт некоторых чинуш как союзного, так и республиканских уровней. Налаживалась, а вернее, обновлялась работа организационных отделов, от ЦК КПСС до райкомов. Повсеместно стали поднимать вопрос о качестве рядов КПСС, начиная от приема w КПСС. По нашей просьбе Келдыш и Скрябин привлекли ученых АН СССР к анализу всего производственного комплекса страны. Сколько средств улетает на ветер по нерадивости руководителей всех уровней? Почему преподаватели во всех учебных заведениях получают маленькую зарплату, как и медицинский персонал? И так далее. Попросили мы Скрябина Г.К., чтобы ученые представили нам всю картину, хотя бы месяца через три. Но, к нашему удивлению, экономисты АН СССР и течение десяти дней предоставили нам такие данные, что мы сами не рады были, что поторопили ученых.

Из краткого ознакомления с представленным анализом было видно, что только от наведения порядка всем педагогам, медикам, молодым специалистам можно увеличить зарплату в 6 раз. Если же прекратить растранжиривание средств по строительным материалам — бетону, железобетонным изделиям, сантехнике, трубам, то 1/3 госбюджета на год останется свободной. Если поднять производительность труда и ликвидировать все приписки, то рабочий день придется сократить на 1,5–2 часа, н все равно зарплату можно увеличить в 16 раз!

Мы поблагодарили ученых, но все же попросили еще раз все пересчитать и уточнить в реальном исчислении рост зарплаты и экономию от наведения порядка. Однако Георгий Константинович Скрябин сказал нам, что давно болит душа за этот бедлам.

— Вот только посмотрите: строится дом в Москве, да и не только дом, любой объект, — до 30 процентов всех железобетонных конструкций под разными предлогами закапываются рядом и списываются на этот объект. То же самое происходит с сантехникой, вентиляцией и трубами, не говоря уже о пиломатериалах, окнах и дверях. Вместо того чтобы установить строгие сроки строителям, им дают большие премиальные, но не за честный труд, а за обман государства. А мы вправе считать народом тех же преподавателей, медперсонал и молодых специалистов.

Хотя вы опытные зубры, но тем не менее я вам скажу, что под весь этот бедлам подведена политическая черта о несостоятельности социализма — вот в чем вопрос! Вы не успели шевельнуть пальцем, а послушайте, как взвыла антисоветская пропаганда на Западе. Они уже спали и видели, как разваливается Советский Союз, как они гребут отовсюду для своей бездонной утробы все подряд, а что грести, они уже давно приглядели.

Юрий Владимирович собрал большое совещание с участием Госплана и Госснаба, Комитета по ценам, организационных отделов партийных органов и предъявил им претензии по всем вопросам, поднятым учеными. И предупредил, что если в дальнейшем будет продолжаться этот бедлам, то лица, участвующие в нем, будут строго при¬ влекаться не только к партийной, но и обязательно к уголовной ответственности.

— Давайте запомним этот год и день, — подчеркнул Юрий Владимирович, — 26 марта 1981 г., — с этого времени прекращается разгильдяйство и бесхозяйственность.

Госплану и Госснабу, Госстрою обратить особое внимание на сельское хозяйство, чтобы сельский труженик ни в чем не имел нужды — ни в жилплощади, ни в транспорте, ни в обеспечении продуктами питания, одеждой, обувью, в каждом колхозе и совхозе, в любых селах. Давайте повернемся к нуждам народа лицом. Ведь это сверхбезобразие — самая богатая страна в мире, а народ живет как в послевоенной разрухе.

Мы проезжали с товарищами Тульскую, Липецкую, Рязанскую и другие области — это же позор всем нам. Сельский труженик живет нередко под соломенной крышей, села — без водопровода и без газа. Если есть связь, то 2 телефона на все село, и те установлены у руководства; рядовой труженик лишен всего и это тогда, когда для нашей страны все по силам и по плечу. Каждый год 30 процентов бюджета не используется. Необходимо отбросить черствость душ руководителям всех уровней. Всюду крепить трудовую и производственную дисциплину, начиная с себя. Должен серьезно предупредить всех, — продолжал Юрий Владимирович, — кто привык жить за государственный счет, обворовывая свой народ. За взяточничество, приписки будет строгая ответственность. Кто будет в этом замечен, того не спасут ни связи, ни партийный билет. Чем выше государственный пост, тем суровей будет наказание. Каждый должен понять, что в сложившейся ситуации общество не может дальше развиваться. Куда ни пойдешь, то натыкаешься на бесхозяйственность, граничащую с явным вредительством. Как-то Леонид Ильич провозгласил: «Экономика должна быть экономной», но где она эта экономная экономика? Повсюду введен в ранг государственной политики «План любым путем!» Но кто из Госплана задумался над этим призывом? Уверен, никто! Вы только посмотрите на анализ наших ученых, что они преподали, страшно читать: план металлолома дается предприятиям не исходя из их возможностей и, главное, бережливости, а просто расписали всем подряд «план», например, по сдаче металлолома как аксиому, которую невозможно пересмотреть и исправить. Поэтому пошли в этот «план» не использованные, но порезанные швеллеры, уголок, двутавровая балка и все подряд, что потяжелее. Институты и лаборатории, как академические, так и вузовские, выбрасывают приборы на улицу лишь только потому, что запланировано установить новые на определенную сумму и отчитаться. Мы со Скрябиным проехали три научных центра, и он мне не даст соврать, что валяются под ногами снятые из лабораторий приборы и выброшены совершенно не использованные в работе, а на их место установлены такие же приборы, но из склада. Такое мы видели в Черноголовке, в Пущино, Протвино и даже в Новосибирском отделении АН СССР. Где наша социалистическая логика? Выбрасывали миллионные по стоимости приборы в грязь, и вместе с тем, большинство сотрудников этих институтов получают зарплату 120–150 рублей. Такой руководитель с партбилетом в кармане сравним разве что с грабителем в крупном размере. Но он, в отличие от грабителя, сидит в номенклатурном списке либо райкома, либо горкома, либо обкома, а порой и ЦК КПСС, в прекрасно обставленном и оборудованном кабинете, прикрыв свою никчемность портретами В.И.Ленина и Ф.Э.Дзержинского, да, да, это так. Этот горе-руководитель не слышит шепота этих лиц с портретов и их намек ему, чтобы он спустился на производство хотя бы раз в месяц и посмотрел, в каких условиях трудятся его рабочие, да хорошо бы задумался о том, что рабочие это не подневольные капиталистических стран, а советский рабочий класс, который своим трудом содержит на своих плечах всю ораву управленцев.

Мне Леонид Ильич строго поручил разобраться, — продолжал Юрий Владимирович, — не только с Госпланом и Госснабом, но серьезно поговорить о такой составляющей, а вернее о становом хребте Советского Союза, о качестве рядов КПСС.

Ведь скоро партийная организация СССР достигнет 20 ООО ООО человек! Вы вдумайтесь в эту цифру и задумайтесь, столько у нас строителей коммунизма, но почему же тогда куда ни глянь такой беспорядок и бедлам? Партийные организации, именуемые ныне нами авангардом рабочего класса! Но давайте задумаемся над тем, участвует или нет рабочий класс в выдвижении и формировании этого «своего» авангарда? Да конечно, нет! Владельцы партийных билетов редко нам встречаются у станков, машин, на тракторах и комбайнах, на молочно-товарных фермах и так далее. Нет их там, а если найдется, он затеряется, как иголка в стогу сена. Пора изменить порядок приема в ряды КПСС, ибо то положение, в котором мы находимся, заведет нас в такой тупик, из которого без крови вряд ли удастся выйти. Я не открою вам секрета в том, что в ряды партии рвутся более всего карьеристы и бездельники. Но, к великому сожалению, подобные «авангардисты» любым путем проходят не только в ряды КПСС, но и на руководящие должности вплоть до Совета Министров СССР и ЦК КПСС. Мне Леонид Ильич перед нашим совещанием твердо поручил поставить всех в известность и, особенно, орготделы всех уровней КПСС, в корне пересмотреть свою работу по подбору кандидатов в ряды КПСС, а также по воспитанию и расстановке кадров членов КПСС. Пока мы с ним не со¬ всем определились, но мне кажется, что придем к общему мнению, которое позволит рабочему классу выдвигать из своей среды свой авангард, кандидатов в члены КПСС, как и руководителей всех уровней. Дано личное поручение Леонидом Ильичем партийной комиссии при ЦК КПСС подготовить изменения в Устав КПСС и программу к следующему съезду ЦК КПСС. Я считаю, пора прекратить необузданную опеку Советов всех уровней партийными организациями всех уровней от райкома до ЦК. Власть Советов должна быть повседневной и жизнедеятельной, но не существовать никчемным пунктом в Конституции. Чаще всего председатели Советов всех уровней члены КПСС, а нередко и члены бюро райкома, обкома и так далее.

Это совещание в один день не вместилось и перешло на второй день. Мы, сотрудники СВПК СССР, присутствовали на нем, как и все приглашенные. После первого дня и по окончании совещания на глаз было видно «демопаразитов» и истинных патриотов Родины, от которых чаще всего было слышно — наконец-то!

После совещания мы, то есть Андропов, Черненко, Гришин, Ахромеев, Усти¬ нов, Келдыш, Скрябин и я, остались посоветоваться, проанализировать ход совещания и заглянуть в итоги этого совещания. Андропов обратился ко мне и попросил:

— Георгий Петрович, у вас глаз наметан, что вы скажете по вопросу совещания?

Разумеется, я кратенько охарактеризовал как смысл самого совещания, так и реакцию сидящих в зале по тем или иным вопросам. Что сказать, шепотом прозвучало и такое: Ежовщина, Бериевщина. К сожалению, не рассмотрел, кто прошептал: «Пой, птичка, пой. Посмотрим, где ты окажешься». Потом я сказал:

— Лично я считаю, что лед тронулся! А это самое главное, теперь надобно закручивать гайки с осторожностью, дабы не сорвать резьбу. Вам, Юрий Владимирович, требуется быть предусмотрительным к собственной жизни. Первый бой — допрос вам предстоит выдержать с Брежневым и его шестерками. Второй — с ва¬ шей болячкой почек и с четвертым Управлением, да и с «Кремлевкой» вообще.

Слишком здесь много блатного хлама в этом «райском» уголке набралось.

Высказывались все присутствующие, и, к моему удовлетворению, наши слова не расходились ни по одному вопросу.

Время побежало быстрее обычного, приступил по-настоящему к своей обязанности народный контроль, зашевелились орготделы всех уровней, как и комиссия при ЦК КПСС. 4 апреля 1981 г. вышел из больницы Л.И.Брежнев и приступил к работе уже 5 апреля. Мы договорились зайти к Брежневу вчетвером: Андропов, Щелоков, Ахромеев и я. Принял нас Леонид Ильич дружелюбно и гостеприимно, как обычно подняли по 50 граммов за выздоровление Л.И.Брежнева. Юрий Владимирович стал докладывать о проведенном совещании и намеченных планах дальнейшей работы.

Леонид Ильич выслушал внимательно и сказал:

— Мне все докладывали ежечасно, и эти доклады и докладчики многое при¬ внесли в мои мысли. Совещание правильное, и я его целиком и полностью одобряю. Надобно намеченный путь отметить указателями, дабы не сбиться с пути. А что вы, Георгий Петрович, скажете о прошедшем совещании?

— Я целиком и полностью за и готов совместно с Юрием Владимировичем вы¬ таскивать этот застрявший воз из трясины бедлама и бесхозяйственности.

— Спасибо, — сказал Леонид Ильич.

Всем присутствующим Брежнев предоставил слово. После короткого совеща¬ ния он всех поблагодарил, справился о здоровье каждого из нас, заострил внимание на моей бледности.

— Железка не зашевелилась? — Это он имел в виду пулю в легком, которую я получил в Чехословакии и носил ее в левом легком с 1968 по 1982 год.

— Да иногда, — сказал я, — стала напоминать о себе.

Когда наше короткое совещание закончилось, то Брежнев попросил нас с Андроповым задержаться. Когда все ушли он, не долго думая, предложил:

— Как вы смотрите, Георгий Петрович, на то, чтобы возглавить КГБ? Пора подумать о себе и о своем будущем, я даже не представляю, как вам удается везде успевать, не гражданский, не военный, и, как мне рассказал Николай Анисимович, вы вынуждены даже от своих родственников скрывать свою основную работу.

Я поблагодарил Брежнева за доверие, но пока попросил оставить этот вопрос.

Надо сконцентрировать внимание на намеченной программе проведенного Ю.В. Андроповым совещания.

— Если возможно, то позвольте мне позже к вам подойти с этим вопросом, Леонид Ильич. — Я здесь же сказал, что мне в ближайшее время надо побывать в КНР, Индии, Пакистане, Афганистане и Иране. — Есть не очень хорошие намерения США по поводу Ливии, Ирака и Сирии. Поэтому я прошу разрешения на вылет.

Леонид Ильич обратился к Андропову:

— А что, разве появились какие-то ограничения для Георгия Петровича?

— Никаких ограничений нет, но, наверное, мы свои поездки должны с вами согласовывать? — сказал Юрий Владимирович.

— Знаете, признаюсь вам, что мое здоровье не ахти какое, — сказал Леонид Ильич, — поэтому прошу вас, решайте все вопросы, как вы считаете нужным. Вам верю, что вы сделаете для страны только пользу.

Я слушал Леонида Ильича и ушам своим не верил — тот ли это Брежнев, который из-за Чехословакии чуть меня не изгнал в тартарары и до 1981 г. пытался меня поселить в психушку на постоянной основе? Что же, — подумал я, — хорошо и то, что хотя с опозданием, но люди, наделенные громадной властью, понимают свои ошибки, а главное — то, что исправляют их в подходящее время.

После майских праздников я отправился в кругосветное путешествие. 19 мая я уже был в Пекине, встречи мои проходили в особенно теплом гостеприимстве.

Поездили мы по просторам Китая целых 16 суток. По договоренности с индийским правительством 6 июня я уже был в Дели, и также был очень тепло принят Индирой Ганди и ее правительством. Как в Китае, так и в Индии я ознакомил руководство страны с происками и разработками воинственно-разрушительного империализма США против Китая и Индии, как и против всего Востока. Побыл в гостях у Рерихов на Гималаях, мы объехали те места, население которых мы спасали в годы засухи по просьбе Джавахарлала Неру. Посетили почти все города Индии, в том числе и двухъярусные сады Бомбея. Планы перелететь из Индии в Пакистан были сорваны Пакистанской стороной, а потому я из Индии перелетел в Иран. Там я также был тепло встречен, по-мусульмански, в том числе у аятоллы Хомейни. Обговорили и обсудили все вопросы, которые, как Индия и Китай, были в разработке детей дьявола в США. Из Ирана я перелетел в Ливию, где также провел не без пользы дела 11 дней. Из Ливийской Джамахирии я вернулся в СССР в г. Ташкент.

Там в это время находились Андропов, Огарков и Ахромеев. В спокойной обстановке обсудили мою длительную командировку и вместе из Ташкента 12 сентября вылетели в Москву.

В самолете я спросил у Андропова:

— Как идут дела, не мешает ли в работе Брежнев?

— Нет, — сказал Юрий Владимирович и добавил: — Брежнев очень изменился и вел со мной разговоры насчет того, чтобы вам вернуть заслуженные награды за Венгрию и Чехословакию. А как вы сами на это смотрите, Георгий Петрович? — уточнил мое мнение Андропов.

Я чистосердечно сказал Юрию Владимировичу:

— После драки кулаками не машут, к тому же носить я их не ношу, лежат они и пусть лежат. Я откровенно толком и не знаю, сколько и каких там наград, да в принципе, разве в наградах дело? Я государственный человек, принадлежу стране социализма и советскому народу. Я без наград горд собой, что с 1948 г. — и вот уже к концу 1981 г. — я не совершил ни одного прокола в своей деятельности, а это для меня самая дорогая награда!

— Надо же, как мы с вами стали понимать друг друга, — проговорил Андропов, — я Леониду Ильичу почти слово в слово сказал то, что вы сейчас мне сказали.

За разговором мы не заметили, как объявили, что мы подлетаем к Домодедову, поступила команда «пристегнуть ремни». Из аэропорта мы поехали на разных автомобилях. Андропова и его спутников встречала охрана с автомобилями, я же как рядовой гражданин, несмотря на уговоры Андропова, уехал домой на обычном такси. 14 сентября я уже был на гражданской работе и, что бы ни говорили, а мне она нравилась и я просто отдыхал на ней и телом и душой. Позвонил я заместителю начальника Главка товарищу Сычеву В.К., говорю:

— Все, подлечился и приступил к работе.

— Ну и ну, — протянул Владимир Константинович, — по полгода курортничать.

Как здоровье? — спросил он.

— Как у младенца, — ответил я, — только успевай пеленки менять.

— Значит, не все в порядке? — переспросил Сычев.

— Да нет, все нормально, это я пошутил. Хотя откровенно сказать, чешская железка в левом легком нет, нет да заколет…

По капризам Брежнева я с 1962 г. по 1982 г. — до прихода Андропова на работу вместо Суслова — не повышался в звании и только в 1982 г. получил звание генерала армии.

До Нового года я оставался в Москве и никуда далеко не уезжал. Информация шла со всей планеты, и среди всей информации был очень неприятен неудержимый и непрерывный воинственный зуд западных «активистов». Шпионы как лезли, так и лезут как тараканы в любую оставленную нами для них щель. А дальше, как говорится, дело техники.

Леонид Ильич с каждым днем дряхлел и мало что порой соображал, но за кресло держался цепко — не оторвать! Но мы уже и не обращали на этот феномен внимания. Начали наводить порядок во всех сферах обитания советского человека, и особенно в Москве. Фактов из рук вон выходящих было везде полно! Например, в кинотеатре «Октябрь» на Калининском проспекте в рабочее время наши люди обнаружили четырех министров республиканского уровня, приехавших в Москву «в командировку» вместе с семьями за государственный счет сроком от 10 до 15 дней.

Шестнадцать заместителей министров по тому же методу и форме. 74 директора предприятий разных размеров также с семьями все в ту же «командировку», сроком от 10 до 25 дней за государственный счет. 2 министра с пенсиями союзного значения, 19 работников Госплана и 34 работника Госснаба. О прогулах рабочих, смотревших дневные фильмы, в основном это были москвичи, я уж и не упоминаю. И таких безобразий было полно.

Был установлен контроль за «черными» ходами в крупные магазины, куда «начальство» или их жены протоптали постоянную дорожку. Разумеется, эти меры не всем были по душе, особенно работникам ЦК КПСС, Совмина, Госплана и Госснаба. Именно те люди особенно возмущались, от которых зависели все негативные явления социалистического государства! Взвыли диссиденты и прочие дезорганизаторы. «Ежовщина, Бериевщина», — вопили они, но мы не обращали внимания на этот гвалт, а намеченные и подсказанные нам учеными меры мы неукоснительно выполняли! В районах новостроек раскапывали «могильники» железобетонных конструкций, сантехнических изделий и других материалов, которые гнили в земле, но были списаны на строительные объекты. 27 февраля 1982 года мы пресекли первое покушение на Ю.В.Андропова, покушавшиеся на его жизнь три болвана были на месте уничтожены. Западная про¬ паганда из кожи вон лезла, говоря о нарушении свободы в Советском Союзе.

Откровенно признаюсь, мы тогда по сравнению с некоторыми нынешними высшими чиновниками России (горе-руководителями) анализировали результаты наших действий по реакции наших противников из США и Англии. По принципу: за что нас склоняют, значит, это мы делаем правильно! Если же появлялись нотки похвалы с голоса «друзей», мы сразу искали ошибки и поправляли их, быстро обнаруживались наши недоработки.

13. ЧТО НАС ЖДЕТ В НЕВЕДОМОМ ПРОСТРАНСТВЕ?

27 июня 1982 г. я отправился в путешествие, с заездом, в том числе и в гнездо ядовитых пауков США. Встретились мы там с Иваном Прониным, Евгением Литовченко, Ирисматом Кадыровым и другими товарищами. Обсудили нашу дальнейшую работу, но менять в ней что-либо не было никакой необходимости. В голове каждого контрразведчика порой вмещались мысли и выводы целого боевого полка, в сердце, при любых обстоятельствах, как и в душе, было одно: Советский Союз, советский народ и его интересы!

Прокатался я два с половиной месяца и, по-видимому, постоянная смена климата взбудоражила мою железку в левом легком, из-за боли в котором я не всегда мог заснуть. 12 сентября я вернулся в Москву и сразу попал на больничную койку. Перед операцией, когда мой вес опустился до 64 кг, Рауль Кастро и Фимани Гонсалес приехали с предложением полететь мне на Кубу: сделать там операцию и избавиться от инородного тела.

Врачи все предпринимали, чтобы обойтись без операции, но оказалось, что к железке пристроился рак. И в октябре, не помню какого числа, но выбросили из меня чешскую железку вместе с половиной легкого. Чем могу гордиться, так это тем, что сразу бросил курить, и вот уже 21 год не брал сигарету даже в руки. Знаю одно, что под великий праздник 7 ноября 1982 г. я был дома, где-то числа 5-го или 6-го. Но так случилось, что меня отыскал Леонид Ильич и очень попросил подъехать к нему в день праздника Великой Октябрьской революции. Как мне ни трудно было после операции, я все же решил к нему поехать, но не на площадь, а в кабинет. И если бы я знал, что будет такая встреча, я бы никогда на нее не поехал.

Леонид Ильич встретил меня с такой радостью, что я просто не ожидал, он с первых минут начал просить прощения и у меня, и через меня у Г.К.Жукова, которого уже не было. И все это через слезы и всхлипы. Я почувствовал себя на грани инфаркта и увидел почти безжизненные глаза Леонида Ильича, нажал зеленую кнопку вызова медиков и почти без сознания уехал домой. Помню, что мне сделали два укола в левую руку. Как оказалось, это была моя последняя встреча с Леонидом Ильичем. Через 3 или 4 дня он скончался.

Я же лежал пластом и не мог его проводить в последний путь, здоровье мое осложнилось, и я две недели провалялся дома в постели. И все время я думаю об этой последней встрече, как поздно мы, вероятно, осознаем свои ошибки. Нельзя не задуматься над тем, что есть в природе такая сила, которая заставляет перед смертью снять, хотя бы частично, несправедливость и ненависть к другим со своей души. Ужель, в самом деле, есть для нас где-то там, в неведомом пространстве, другая жизнь вне Земли? А здесь, на Земле, мы все проходим так называемую практику: на добро и зло — кто будет в раю, кто в аду?

В связи с состоянием здоровья, я никуда не отъезжал до половины 1983 года.

Данные шли со всего мира, разумеется, меня больше всего интересовала агрессивная верхушка Соединенных Штатов, где глуповатый Рейган, ведомый ястребами и всемирной масонской ложей, рвал и метал стрелы зла в сторону Советского Союза. Мы все чаще стали встречаться с Андроповым и Щелоковым. Решили поднять все преступные уголовные дела, спрятанные в свое время за плечами Брежнева, и навести порядок в собственном доме. Щелоков с огоньком взялся за эту работу, так как мы договорились: все дела перевернуть и виновных привлечь к уголовной ответственности, не обращая внимания на занимаемый пост и партийную принадлежность. Как говорится, шило в мешке не утаишь, так получилось и у нас. Казалось бы, сверхсекретный разговор не должен кроме нас троих знать никто. Но по действиям и распоряжениям Николая Анисимовича многие стали догадываться, что дело пахнет керосином как для прокуратуры, так и для тех, кто привык путать собственный карман с государственным. Зашипели, как змеи, между собой всех мастей коррупционеры и воры разного калибра.

Пошли разные сптетни, но Николай Анисимович не останавливался ни перед чем. Доковырялся до 1966–1967 годов и, как он говорил нам, сам не ожидал, по такого развилось ворьё всех мастей период правления Л.И.Брежнева принялся подшучивать над Юрием Владимировичем — «мол, когда я всех воров прищучу не с кем будет ни Политбюро, ни пленумы проводить.

У каждого работа, а поэтому я собирался выехать на «лечение» месяца на 1,5–2, проанализировать поближе пропагандистскую шумиху Рейгана и его приспешников. Пошел к врачам на профосмотр — все, сказали, нормально, но больше набирать вес опасно. Поскольку, избавившись от железки и рака, бросив курить, я полнел не по дням, а по часам. Если перед операцией я имел бараний вес 64 кг, то к сентябрю 1983 г. я уже весил 92 кг. Собравшись вместе, Андропов, Ахромеев, Щелоков, мы решили сфотографироваться, но когда принесли мою форму, то я не мог натянуть свой, до этого дважды ушитый, китель. Поэтому в спешке по команде Ахромеева принесли другой китель генерал-полковника, прицепили регалии и звездочки и сфотографировались. Однако, когда проявили фотографии, то обнаружили, что награды на кителе были совсем другими.

Посмеялись над своей спешкой, но времени не было что-то переделывать, так как на второй день я уже улетел на «отдых» в гражданской, как всегда, одежде. 21 сентября я под фамилией Найденова Алексея Ивановича приземлился в аэропорту им. Кеннеди. Меня встретили на двух «такси», и мы сразу из аэропорта отчалили в штат Калифорнию, где мы назначили встречу со всеми товарищами, работающими в США, Мексике, Бразилии, Аргентине и Канаде. Всюду милитаристы США под «руководством» Рейгана, а точнее всемирной масонской ложи, нагнетали обстановку. Воинственный психоз пронизывал всю внутреннюю и внешнюю политику администрации Рейгана и всевозможных ангажированных СМИ, радио и телевидения. В работе сотрудников специальной военно-политической контрразведки мелочей не бывало и не бывает во все времена. Мы учитывали все плюсы и минусы в нашей работе, а главное, мы разведали — через кого ЦРУ мечтает провести свои убийственные авантюры против СССР. Кто же подвизался в наемники к милитаристам и объединенным спецслужбам Запада?

Серьезную пропагандистскую кампанию и поддержку пропаганде западных спецслужб провели люди, большинство из которых были прямо заинтересованы материально в разделе имущества СССР при его развале. Это такие известные личности, как Ельцин, Кравчук, Шушкевич, Горбачев, Гавриил Попов, Чубайс.

Березовский, Авен, Фридман, Геращенко, Бурбулис и другие. Немалую отрица¬ тельную роль в пропаганде идей развала СССР сыграла и Елена Боннэр, частично подтянув к этим делам и академика Сахарова.

Главное, что мне удалось тогда узнать, это то. что Андропова любым путем решили устранить. Вся разработка этой операции шла по сценарию Аллена Дал леса, Трумэна и Эйзенхауэра.

В конце года я вернулся и узнал о перво неожиданнее ударе по всем нам ~ это было самоубийство Щелокова. Ра имеется, как только я вернулся из США. то сразу мы встретились с Андроповым и Ахромесвым. Я все рассказал, пофамильно назвал всех фигурантов, пе скрыл и о главном, что первый улар но Советскому Союзу будет нанесен устранением Андронова Ю.8. и чем быстрей. тем лучше. Тэтчер спешила водрузить, на место Аилоопояа своего «любимцаа» М… Горбачева.

Я поинтересовался, как получилось, что Щёлоков наложил на себя руки. Мне ответил Ахромеев что трагедия случилась, когда завершалась работа по выводу казнокрадов на поверхность. Уже проходило согласование порядка работы судов по тем, кто долго прятался за ширму Брежнева. Но нежданно и негаданно все эти воровские папки были при помощи, а скорее всего, при участии генеральной прокуратуры вывезены на автомобиле КАМАЗ, свалены недалеко от дачи Щелокова Н.А. и подожжены с использованием дизтоплива. Но какой-то «доброжелатель» позвонил Щелокову Н.А. и сообщил, что горит его дача. Николай Анисимович поспешил туда, но когда подъехал, то увидел, что горят все дела, которые он кропотливо собирал для расчистки всевозможного, порой случайного, мусора в ЦК КПСС, в Совмине, Госплане, Госснабе и их структурах на местах.

Я хорошо знал Щелокова и хочу заверить читателя в том, что он был не трусливого десятка человек. Но не смог он перенести массового заговора против СССР, организованного самой верхушкой, возглавляющей Союз. Прикрыв свой хищный нрав и мелочные души партийными билетами, эти люди организовали разгром и уничтожение дел по наведению порядка, по разоблачению взяточников, воров и предателей своей страны. Н.А.Щелоков был в отчаянии, и в таком отчаянном состоянии он, видимо, не подумал и очень поторопился. Пустил себе пулю в висок, хотя все можно было бы восстановить, и начатое дело довести до конца. А может быть, просто очень устал… Дело, которое он мечтал довести до конца, касалось всех «перестройщиков-демократов» первой волны, а значит, воры получили бы по заслугам и не рядились бы ныне в лицемерное убранство «демократов».

Каких только сплетен не придумали противники и наши ненавистники по по¬ воду гибели Николая Анисимовича и Юрия Владимировича. Говорили, что Андропова застрелила жена Щелокова, а Щелоков от испуга перед ответственностью выстрелил в себя потому, что его обвинили в строительстве шикарной дачи и так далее и тому подобное. Все это чистая клевета.

Уход из жизни Николая Анисимовича 13 декабря 1983 года — это была большая потеря для всех нас и прежде всего для наведения порядка в СССР после той расхлябанности, которая творилась в последние годы (1976–1982 гг.) Л.И.Брежневым. Мы хорошо понимали, какие цели поставила перед собой воинственно-разрушительная система США, Англии и их союзников. Создание НАТО, вопреки ООН, и это уже было очевидно всему миру, означало, что наиболее агрессивные милитаристы, давно уже объединенные в единую систему, откровенно начали милитаристский психоз, направленный против Советского Союза и других стран. Против государств, приступивших к строительству социально справедливых обществ для своих народов. Но кучка агрессоров, которая привыкла грабить все народы мира, не смогла с этим смириться и сразу после окончания Второй мировой войны перешла к ухищренному методу грабежа и обмана всего человечества на Земле. Военный психоз США заставил вооружаться СССР и другие страны, затрачивая огромный человеческий и финансовый потенциал не на повышение благосостояния своих народов, а на наращивание вооружений, для обороны.

В январе 1984 г. в наши сети попало «безвинное» дитя — Яцек Фридман, под личиной «корреспондента газеты Нью-Йорк Таймс». Но он малость опростоволосился, так как пленки из фотоаппарата своевременно не припрятал. А на пленках оказались все поездки Андропова со 2 января по 28 января 1984 г. Все эти пленки оказались при «корреспонденте». Там были запечатлены и переезды Андропова по Москве во все времена суток. Знакомы мы были с этим «корреспондентом» еще с вьетнамской войны, но, как ни странно, при нашей встрече он меня не опознал. А когда восстановилась память, то он решил дать деру, но капитан Данилов хорошо стрелял по бегущим мишеням. Плохо только то, что этот убийца-«корреспондент» унес с собой на тот свет данные о его соучастниках в Москве и о тех, кто его направлял в Москву. Само же задание его было отснято на пленках. Это был первый сигнал по физическому устранению Ю.В.Андропова.

Посовещавшись без присутствия Андропова, мы усилили его охрану. Плотнее наши контрразведчики стали работать с «активистами» США, ЦРУ и ФБР.

В январе спецслужбами США был разработан план убийства Андропова при помощи медицины. Здоровье Юрия Владимировича было на уровне его возраста, однако левая почка в любую минуту могла уложить его на больничную койку. 1 февраля мы: Ахромеев, Андропов, Пуго, Быстренко, Сенельников и я встретились на природе в Архангельском и провели неплановое совещание с проявленными пленками, изъятыми у Фридмана. Просмотрели, какие же моменты езды и остановок на этих пленках зафиксированы. В основном, этот «корреспондент» фиксировал замедленный ход автомобилей при повороте, а также когда Юрий Владимирович садился в автомобиль и выходил из него. Это мы тщательно проанализировали, внесли коррективы во все, что особенно фиксировал этот «корреспондент». Разумеется, меры, как нам казалось, были приняты максимальные, в том числе и на случай болезни. 6 февраля 1984 года по службе мне было необходимо вылететь на 5–7 дней в Италию, в Милан, где мы должны были провести совещание с нашими резидентами европейских стран, северных и южных стран Америки, в том числе и США. Время у нас, у всех оставшихся в карауле по ликвидации брежневской распущенности, было на вес золота. Уезжать на месяц или на два я просто не имел возможности. После смерти Щелокова место министра внутренних дел оставалось не совсем прикрытым, как это было при Щелокове. Спецслужбы США через свою агентуру все более беззастенчиво вмешивались во внутреннюю политику СССР.

Вылетая 06.02.1984 г. из аэропорта, откуда меня провожали Андропов и Ахромеев, я попросил Юрия Владимировича об одном: если скрутят почки или еще что, то ни в коем случае не использовать кремлевскую медицину. К проискам цепных псов из ЦРУ США надо отнестись серьезно, поэтому в случае обострения болезни срочно позвонить Ахромееву и выехать в Тулу, Рязань, Там¬ бов, в любой областной центр, где окажут медицинскую услугу профессионально, без ущерба здоровью. А ваше здоровье — это здоровье страны, здоровье всего советского народа и народов социалистических стран. Так, пожав друг другу руки, мы разошлись, и я направился к трапу самолета.

Не успели мы собраться в намеченном месте 7 февраля, как вдруг прибегает Нестеренко Иван Лукич, дежуривший у телефона на связи, и сообщает, что Андропова забирают в больницу по поводу операции на почках. Пробыв часа 34 в Милане, я в ночь на восьмое вылетел в Москву. И что же я увидел вместо смелого, рационального всегда и во всем Ю.В.Андропова? Я увидел Юрия Владимировича, сидящего на койке, подключенного к искусственной почке в реанимации, трясущегося и вовсе беспомощного. Когда я взял его руку, она была холодной, а на лице появились синие пятна (заражение крови). Я же не показал виду и, дабы поддержать дух Юрия Владимировича, сказал:

— Потерпите, сейчас примем меры и, если потребуется, то придется произвести пересадку почек.

Когда же уходил, то уже осознавал, что Юрию Владимировичу пришел конец.

Когда я вышел из палаты, то мне женщина — то ли медсестра, то ли врач — сунула в карман бумажку. Из той бумажки я вычитал, что Андропову посредством катетера ввели трупный крысиный яд в здоровую почку. Этот врач-убийца в аэропорту, улетает в США. Я быстро дал команду Ахромееву, Быстренко, Литовченко и Курбатову: не дать улететь бандиту, живым либо мертвым доставить его на Лубянку. Убийцей оказался ранее судимый врач, некий Груздман, который, при попытке к бегству, был застрелен, как бешеный пес. Главное, что после Брежнева, мы получили второй тягчайший удар. 9 февраля 1984 года скончался Юрий Владимирович Андропов. Я четко понимал, в какую пропасть нас бросил воинственно-разрушительный империализм США со своей активно работающей агентурой в СССР. И 12 февраля мы встретились — Черненко, Громыко, Ахромеев и я. Мы знали, что на место Андропова готовили очень больного астматика Черненко. Проговорили мы до двух часов ночи. Черненко дал согласие сделать на Пленуме самоотвод, а Громыко А.А. предложит кандидатуру Гришина Виктора Васильевича на пост Генерального секретаря ЦК КПСС. Однако 13 февраля 1984 г. Черненко забыл о данном слове на самоотвод и согласился стать Генеральным секретарем ЦК КПСС, но работать он, как и Брежнев в последние годы, был не способен. Торжествовали ястребы и масоны, торжествовали агрессивные милитаристские группы всех мастей, не только в США, Великобритании, Израиле, но и им сочувствующие в СССР.

Как мы хорошо помним, Черненко едва доработал до 10 марта 1985 года и тоже скончался.

Мои переговоры не прекращались ни на один день почти со всеми членами Политбюро ЦК КПСС. Чтобы после Черненко избрать Генеральным секретарем ЦК КПСС Гришина В.В., дали мне общее поручение тот же Громыко и Кунаев, Шелест и другие. Все видели, что Черненко день «работает», месяц болеет, астма его просто додавливала.

Посетил я его в ЦКБ и откровенно сказал:

— Костя, ты видишь, в каком положении находится страна, и понимаешь, что здоровье тебе не позволит работать. Собери Политбюро и подай в отставку, и здесь же выдвини товарища Гришина на этот пост.

Разумеется, Черненко до своего конца слова не сдержал.

После смерти Черненко мы снова собрались: Ахромеев, Громыко и я, перебра¬ ли все кандидатуры и, казалось бы, сошлись на том, что Громыко предложит Гришина Виктора Васильевича. Но, как все мы помним, избрали Генеральным секретарем ЦК КПСС разрушителя Советского государства Михаила Горбачева, а он, соответственно, под стать себе, собрал противников социализма и в Кремль, и в республики. Но он рассчитывал, что его-то не скинут. Просчитался. Разума не хватило. Его соратники предали его так же, как он предал идеи социализма.

Я не объяснил причину создания нашей контрразведки — ныне именуемой СВПК СССР. Прародителем контрразведки 22 декабря 1918 года был Дзержинский Феликс Эдмундович.

Все мы знаем, что ВЧК была создана 20 декабря 1918 г. решением СНК РСФСР № 1014

1918 год был не простым годом для становления советской власти в России, где враги, «друзья» и истинные патриоты были перемешаны в одной колоде. Однако старые «друзья» и нынешние «новые друзья» — демократы, как были сторонниками растащиловки и развала государства тогда, такими они остались и на сегодняшний день.

Дзержинский, истинный революционер-коммунист, не приступил к исполнению возложенных на него обязанностей председателя ВЧК с 20 декабря 1918 г., он 2 дня потратил на анализ ситуации в послереволюционной стране РСФСР. После тщательных выводов из своих аналитических двух суток 22 декабря 1918 года он явился к Ленину. В это же время в рабочем кабинете у Владимира Ильича находились М.В. Фрунзе и В.К. Блюхер. Поздоровавшись со всеми присутствующими, Дзержинский обратился к Ленину с необычными вопросами:

— Я очень благодарен вам, Владимир Ильич, за величайшее доверие, за назначение меня на должность председателя ВЧК, но должен прямо сказать о том, что если я не получу от вас ответа на два, как я считаю, важнейших вопроса, я не смогу исполнять обязанности председателя ВЧК РСФСР.

Первое: я часто путаюсь и недопонимаю, какое мы государство строим, проливая кровь порой невинных людей, и для кого мы строим это государство. В любом государстве дети и пожилые, беспомощные люди, должны иметь приоритет перед остальными. У нас же детей, отцы и матери которых отдали свои жизни за дело революции, бросили на произвол судьбы. Они, эти дети, умирают от голода, холода, их бьют и давят все и всюду… в общем, я в тупике нахожусь, глядя на положение детей, в котором они оказались.

После короткого замешательства В.И. Ленин ответил:

— Вы тысячу раз правы, дорогой Феликс Эдмундович! Признаться откровенно, то я сам готов взяться за дело детоустройства, но, к сожалению, нет времени ни минуты.

Я уже двоим товарищам предлагал и даже просил каждого из них заняться немедленно делами детей, но они как один, так и другой, на следующий день, извиняясь, отказались от этой работы. Третий же кандидат вот уже вторую неделю не появляется с от¬ ветом.

— Всех троих надо отстранить от работы с тех тепленьких мест, на которых они, видать, уже пригрелись, — перебил Ленина Дзержинский, — детоустройство поручите мне, я буду совмещать эти две должности и сделаю все от меня зависящее для будущих граждан нашей страны Советов!

Первый вопрос был решен, и все — В.И. Ленин, В.М. Фрунзе и В.К. Блюхер поздравили Дзержинского с успешным решением первого вопроса.

— А что заключается в вашем втором вопросе? — спросил Ленин.

— Второй вопрос не легче первого, а возможно, и посложней, но тем не менее я его обязан поставить для всеобщей пользы советского народа. Я не скрывал и не скрываю своей национальности, — продолжал Дзержинский, — я польский еврей. В.И. Ленин тут же вмешался:

— А что, кто-то предъявил к вам претензии по национальности?

— Да нет, — ответил Дзержинский, — но когда рассматривал свою работу со всех сторон, мне пришлось обратить внимание и на национальный вопрос, а главное — на пропорциональное представление того или другого народа во властных структурах и, к сожалению, я нашел в этом вопросе много негативного, а именно в составе СНК РСФСР русских 8 процентов, при том что от общей численности населения РСФСР русских 86 процентов. Украинцев в составе СНК — 5 процентов, грузин — 4 процента, а вот евреев в Совете народных комиссаров — 83 процента. При том, что от общей численности населения РСФСР евреи составляют 0,72 процента. Это не¬ справедливо. Необходимо в течение какого-то времени изменить состав Совета Народных Комиссаров РСФСР и привести его национальный состав в пропорциональное соответствие населению страны. Это я привел один из примеров несоответствия порядку и истине, которые сегодня существуют. Но проблем много. И политических, и национальных, и других. Человеку свойственно не только быть добрым и хорошим. Он еще бывает жадным, вороватым, жестоким и подлым. К сожалению. Тем более, страна наводнена сторонниками контрреволюции, агентами вражеских разведок. И со всеми тонкостями и нюансами службе ВЧК одной не справиться. Учитывая все нюансы и сложности, которые нас ожидают впереди, я уверен, что сегодня же нам необходимо создать особо секретную службу, аналитическую и оперативную, мобильную и всеобъемлющую. Службу, которая будет реально помогать высшему руководству нашей страны поддерживать в государстве порядок. Да и тайно и незаметно, но надежно защищать высших руководителей РСФСР от физических посягательств. Я предлагаю и прошу создать дополнительно к ВЧК, точнее, наоборот — и над ВЧК, как над всеми органами РСФСР, «специальную военно-политическую контрразведку». И есть свободный и честный человек, который возглавит эту структуру.

Я надеюсь, что тов. Блюхер Василий Константинович меня поймет и от моего предложения не откажется.

«Специальная военно-политическая контрразведка РСФСР» была создана Решением СНК РСФСР № 1017 от 22 декабря 1918 года. Пишу это со слов Егорушкина Степана Даниловича, первого заместителя начальника контрразведки по зарубежью, к сожалению, умершего в Аргентине в 1954 году.

По рассказам Г.К. Жукова, как я уже описывал ранее, благодаря троцкистам Ягоде, Ежову, Берии и им подобным перед Второй мировой войной наша контрразведка была разгромлена и из 16 ООО человек оставалось всего 14 человек. Восстановление контрразведки произошло только в мае 1942 года, и возглавил ее Георгий Константинович Жуков, который, используя свой кипучий потенциал и находчивость, к концу 1942 г. укомплектовал контрразведку, разумеется, не без потерь, до 23 648 человек.

С 7 мая 1942 г. она стала называться «Специальная военно-политическая контрразведка СССР». Георгий Константинович Жуков, несмотря на все препятствия со стороны Брежнева, руководил СВПК с 1942 до 1972 гг. И мы все можем гордиться Г. К. Жуковым. Он твердо верил в добро и братство всех народов на земле.

Это мое первое повествование. «Заговор Сатаны» — только начало. Продолжение следует.

Примечания

1

фотография в публикации не представлена

2

узбекскому забору

3

Фото в публикации не представлено

Content

Игорь Васильевич БЕЛЫЙ
(Георгий Петрович Жеребчиков)
Заговор Сатаны. ИСПОВЕДЬ КОНТРРАЗВЕДЧИКА
Документальная повесть

ОТ АВТОРА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ГДЕ ЖЕ ИСТИННАЯ ИМПЕРИЯ ЗЛА?

ПРОЛОГ

1. ПОЛКОВНИК И КЛЯТВА

2. МЕЧЕНАЯ КОЛОДА

3. РОДСТВЕННИКИ ЗЛА

4. ЗАГОВОР САТАНЫ

5. ДВЕ ПУЛИ СУДЬБЫ

6. КТО УБИЛ СТАЛИНА? И ЗА ЧТО?

7. МОСКВА. ИЮЛЬ ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЕГО

8. ЗАСАДА

9. УЗКОЕ ГОРЛО ДАЛЛЕСА

10. КТО ЖЕ ТАКОЙ БУЛГАНИН?

11. ВЕНГРИЯ. ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТОЙ ГОД

12. ОБЕД У ВЕЛИКОГО МАО И ДОЛГИЕ ДОРОГИ АЗИИ

13. АВАНТЮРА ДЛЯ ХРУЩЕВА

14. ПОИСКИ МАРТИНА БОРМАНА

15. АЛЛЕН ДАЛЛЕС И АДОЛЬФ ГИТЛЕР

16. КУБИНСКИЙ КРИЗИС И МАО ЦЗЕ ДУН

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ПРАВ ЛИ БЫЛ ПРОРОК ИСАЙЯ?

1. КЕННЕДИ, КАРИБСКИЙ КРИЗИС И ЦРУ

2. БОРЬБА ЗА ДЖОНА КЕННЕДИ

3. ГДЕ ЯНТАРНАЯ КОМНАТА?

4. БОЛИВИЯ И ДВА ВОЛКОДАВА

5. ПОКУШЕНИЕ

6. ХОТИТЕ АРЕСТОВАТЬ? НЕ ВЫЙДЕТ!

8. «ЧЕРНОБРОВАЯ СУДАРЫНЯ»

9. МИРОВОЕ ГОСПОДСТВО США И «ВЕЛИКИЙ ИЗРАИЛЬ»

10. ТАНКИ ПАДАЮТ В ПРОПАСТЬ

11. РИЧАРД НИКСОН И ЯСТРЕБЫ

12. ПРОРОК ИСАЙЯ И ТЕРРОРИЗМ

13. ЧТО НАС ЖДЕТ В НЕВЕДОМОМ ПРОСТРАНСТВЕ?

Примечания