Анна Кальма

Вернейские грачи

ДОРОГОЙ ДРУГ!

Пусть эта книга будет твоим верным товарищем.

Герои ее — твои сверстники. Если бы они жили сейчас, они были бы твоими друзьями.

Береги эту книгу, ее написал хороший человек — для тебя.

И все равно, как ты получил ее: в подарок от школы или от родителей или сам заработал деньги и купил на свою первую получку, — пусть она будет всегда с тобой.

Для тебя издательство «Молодая гвардия» будет выпускать каждый месяц по книге, двенадцать книг в год.

Эта серия так и называется: «Тебе в дорогу, романтик!»

Романтик — это ты. Ты мечтаешь о подвигах во славу своей Родины, о настоящей дружбе — на всю жизнь, о таких товарищах, как Кошевой, Бонивур, Саша Матросов… Пусть они жили в разные времена — в революцию или в годы великой войны с фашизмом, для тебя они живут и сейчас.

В этой серии ты встретишься со своими ровесниками, живущими по ту сторону наших рубежей, встретишь и героев, живших давным-давно. Подружись с ними, они помогут тебе стать настоящим человеком.

Вот какие книги выпустит для тебя в этой серии издательство «Молодая гвардия»:

Николай Островский, «Как закалялась сталь», Дмитрий Нагишкин, «Сердце Бонивура», Борис Полевой, «Повесть о настоящем человеке», Владимир Беляев, «Старая крепость», Александр Фадеев, «Молодая гвардия», Ян Отченашек, «Ромео, Джульетта и тьма», Н. Кальма, «Вернейские грачи» и другие.

И в следующем, 1965 году мы будем продолжать выпуск серии.

Напиши нам, какие произведения советских и иностранных авторов ты хотел бы включить в серию? Это должны быть самые лучшие книги о борьбе и труде твоих сверстников в нашей стране и за рубежом.

Пиши нам по адресу: Москва, А-30, Сущевская ул., 21. Издательство «Молодая гвардия». В редакцию серии «Тебе в дорогу, романтик!».

ЧИТАТЕЛЮ

Счастлив тот, у кого при первых его шагах самостоятельной жизни поблизости оказывается умный и прозорливый старший товарищ, который направляет и помогает выкарабкиваться, на верную дорогу.

Мне на редкость повезло: таким «направляющим» в моей жизни был В. В. Маяковский — старый приятель отца.

У Маяковского была проверенная собственной практикой теория: каждый, уже с малолетства, должен трудиться, быть полезным своей стране, своей семье, становиться как можно раньше на собственные ноги.

Очень рано начал он приступать и ко мне:

— Ну, вот вы, например, что вы знаете и умеете делать?

Польщенная донельзя обращением на «вы», я торопливо перечисляла:

— Иностранные языки. Прививать оспу. Шить куклы, из лоскутков…

— Оспу? Куклы? Гм… Это профессия… Как говорят американцы, вы стоите массу долларов.

— Еще стихи могу писать. У нас все ребята пишут…

Маяковский неожиданно заинтересовался:

— Стихи? Покажите.

Добросовестно прочел несколько стишков, гудя себе под нос разные «дымки» и «невидимки». Потом:

— Стихи — дрянь! Рукоделие. Займитесь чем-нибудь настоящим. Я подумаю…

Через несколько дней:

— Я подумал! Договорился с товарищами. Вы знаете иностранные языки. Будете для юмористического журнала переводить иностранный юмор.

— Иностранный юмор? Что это такое? И где взять этот иностранный юмор?

Маяковский терпеливо объяснял:

— Покопайтесь в библиотеках. Зайдите в библиотеку Наркоминдела. Посмотрите там иностранные сатирические журналы. Переведите. Следите, чтоб по-русски не пропадала соль остроты, чтоб было так же смешно. Покажете мне, что вышло.

— Да я, Владим Владимыч…

— Я вам сказал: покажете мне.

…Груды иностранных юмористических журналов. Лихорадочная работа. Остроты и так не очень смешные, а в переводе и вовсе получается уныло. Уже два раза звонил Маяковский. Справлялся, как подвигается дело. Говорил, что в редакции ждут. Еще раз напомнил, что в юморе должна быть социальная направленность.

Кое-как набралась страница «мелочишек».

Пока Маяковский читал, у переводчицы дрожали поджилки: сейчас Владим Владимыч изругает, засмеет за глупый выбор острот.

Маяковский прочел вслух:

— «Мимо строящегося дома на автомобиле едет буржуазная пара. Он:

— Смотри, дорогая, каменщик сморкается в руку, а потом той же рукой берется за кирпич.

Она:

— Ужасно! И в таком доме нам придется жить!» Гм… так… Посмотрим, что дальше…

Но и следующее не вызвало возражений. Маяковский расправил мохнатые брови.

— Молодец, старуха! Волоките это в редакцию.

…После переводов пошла самостоятельная работа в газете. Самая разнообразная. Маленькие заметки о быте. Интервью с Бернгардом Келлерманом и Стефаном Цвейгом. Встречи с нашими дипломатами. Присутствие при подписании договоров с другими государствами. Поездки по стране и очерки о виденном. Было трудно. Маяковский чаще высмеивал, чем хвалил.

Когда Маяковского не стало, первая мысль была написать о нем, рассказать всем, главным образом молодежи, какой это был Человек, как он писал стихи, как говорил, как двигался, как помогал молодым.

По горячим следам стала набрасывать все, что помнила, что было так живо. А попутно продолжала работать над очерками.

Первая книжка была «Желторотые» — совсем маленькая, робкая, о юннатах. Потом пошли другие, посмелее: «Черная Салли», «Джон Браун», «Тетрадь Андрея Сазонова», «Дети Горчичного рая», «Девица-кавалерист», «Два брата», «Серебряный щит», «Заколдованная рубашка». Появилась в печати и повесть о Маяковском «Большие шаги» — мой долг благодарности.

Книга «Вернейские грачи» писалась долго, больше двух лет. Герои ее существуют и поныне, учатся и трудятся в своем Гнезде — в горах Савойи. С тех пор как книга вышла, многое изменилось у грачей. Они построили новый хороший дом, старшие грачи выросли и отправились в большую самостоятельную жизнь, но многие из тех, кого вы здесь узнаете — Клэр Дамьен, Витамин, Этьенн, — остались в Гнезде — воспитывать тех, кто пришел им на смену. Недавно я получила письмо от Матери, рисунки грачей, журнал, который они выпускают, и красивый, раскрашенный календарик. «В мире еще много бедности, горя, несправедливости, — писала мне Мать, — теперь мы воспитываем детей, которых мир сделал сиротами или безнадзорными. Наши старшие помогают мне: они помнят дни войны и понимают, что такое человеческое горе. И они стараются, как и я, сделать наших новых птенцов счастливыми».

Н.Кальма

В последний раз я проверил себя. Моя совесть спокойна. Я хочу, чтобы вы сказали всем: если бы мне пришлось начать жизнь снова, я пошел бы по тому же пути. Ночью я долго думал о таких верных словах моего дорогого друга — Поля Вайяна Кутюрье: «Коммунизм — это молодость мира, он ведет нас к поющему завтрашнему дню».

ГАБРИЕЛЬ ПЕРИ (Из письма перед казнью редактора «Юманите», расстрелянного фашистами в декабре 1941 года)

КЛЭР ДАМЬЕН

— Клэр, Мать зовет тебя помочь ей…

— Кого из наших ребят послать к больной старухе Каду? Как ты думаешь, Клэр?

— Эй, Корсиканка, поторопись, сейчас начинается урок. Тореадор непременно вызовет тебя…

— Клэр, сегодня ребята собираются в город, и ты должна тоже пойти…

— Корсиканка, нужен заголовок для журнала. Придумай!

Это было как водопад. Обрушивалось на Клэр рано утром, захлестывало и несло ее до позднего вечера. Синий комбинезон и клетчатую блузу видели то во дворе, то в классах, то в гараже, то в спальнях малышей… Темные короткие завитки волос завихривались на совершенно мальчишеском затылке: даже причесаться толком некогда! Да Клэр почти никогда и не смотрелась в зеркало. До зеркала ли тут, когда надо вести малышей на речку и просмотреть несколько десятков рук и ртов! Когда надо проверить у девочек задачи, как просила Мать, потом помочь Корасону сменить покрышки на «Последней надежде», а после поехать в город — отвезти Этьенну «Тетради Мира», а после зайти к Матери и почитать с ней вслух по-английски! А совсем вечером хочется еще поупражняться на турнике или поиграть с ребятами в мяч. Часто приходит Лолота — толстая, смущенно вытирающая веснушчатый нос, — просит проверить с ней счета Гнезда, которые никак не сходятся на десяток сантимов: «Уж вы простите, мадемуазель Клэр, я знаю, вам надо учиться, а я пристаю со своим… Да вы ведь ученая, а я совсем темная, пастушкой была… Если бы не госпожа Берто, не ее доброта сердечная, ничего бы мне не видать хорошего в жизни… Ах, если бы знали, что для меня сделала госпожа Берто!» И Лолота начинает припоминать все благодеяния Матери и при этом сморкается и льет благодарные слезы прямо на цифры.

Лето или осень, весна или зима на дворе — у Клэр все равно много дела. Зимой и весной главное — учиться. Ведут занятия в Гнезде Мать, Рамо — Тореадор — и молодая учительница — мадемуазель Венсан. У кого из грачей хватило бы духу увильнуть от ответа Матери, выдержать ее недоумевающий взгляд? Тореадора не боятся и не стесняются — с ним проще. Ему даже можно сказать, что не выучил урока. Но он с такой едкой насмешкой посмотрит на лентяя, так серьезно начнет справляться, какие это важные государственные дела помешали господину или госпоже такой-то выучить урок, что на это никто не отваживается. Даже Клэр он донял своей насмешкой, когда она однажды понебрежничала и плохо ответила. Нет, Клэр не лентяйка! Но у нее столько увлечений, что иногда урок нейдет на ум. То это альпинистский поход на скалистый склон Волчьего Зуба, который она задумала с мальчиками. И она сидит ночью над картой и выспрашивает в деревне старого проводника Жюля Пивото, который водит по этому склону туристов. То это головоломки, которые она вдруг начинает решать даже в часы уроков и заражает своим увлечением все Гнездо. То это тканье ковров на станке, подаренном одной приятельницей Матери. Целыми часами стоит тогда Клэр у станка, подбирая цвета, выдумывая рисунок, разбирая вместе с девочками нитки. А то вдруг пробудится в ней безудержный, будто хмельной, дух возни, смеха, проказ. И она скачет по всему Гнезду, тискает малышей, перебрасывается с ними в спальнях подушками или с криком носится по двору, сопровождаемая целой ватагой грачей, которым как будто передалось ее безумие. Или вдруг по целым дням пропадает она «в лопухах» — глухом местечке между гаражом и столовой — и, сидя в самой неудобной позе, подвернув под себя ноги, читает запоем.

Мать только головой качала, когда ей передавали, что на ее любимицу и правую руку опять нашел такой-то и такой-то стих. Какие педагогические приемы годились для этой девочки?! С какой меркой подойти к этой натуре?

Сейчас Клэр шестнадцатый год. Она горяча, вспыльчива, не в меру самонадеянна. Часто ее «заносит»: не помня себя, она говорит такие слова, совершает такие поступки, что после горько раскаивается. И берет она на себя больше, чем может сделать, — ведь в конце концов ей всего пятнадцать! И все-таки самолюбие и упорство толкают ее идти до конца, чего бы это ни стоило.

Наверное, в ней чересчур много этого самолюбия. Иногда оно заставляло ее делать глупости: например, однажды, когда Клэр было лет одиннадцать, Тореадор сделал ей какое-то замечание. Это показалось Клэр несовместимым с ее гордостью, она не смогла покориться и поздно вечером, зимой, ушла из Гнезда. Ушла по глубокому снегу в горы, чуть не замерзла, чуть не погибла под лавинами. Клэр помнит, как ей было стыдно, когда в горах ее отыскала Мать. Мать тогда схватила воспаление легких, она выбежала на поиски в легкой одежде, и Клэр, дежуря у постели больной, давала себе клятву смирить гордость, быть кроткой и послушной. Несколько месяцев она и вправду была тиха и покорна, а потом все пошло по-прежнему.

Но на всю жизнь запомнила Клэр одно происшествие, случившееся, когда ей было лет семь. Стоит ей вспомнить узкую горную уличку в Соноре, зной, стоявший тогда, запах накаленных камней на дороге, и ее обдает жаром, кровь кидается ей в лицо, и долго-долго не может она отделаться от этого воспоминания.

И Мать тоже это помнит. Не может не помнить! И Рамо, которому Мать тогда рассказала, знает, что случилось в магазине Рамюр — самом большом шляпном магазине Сонора.

В блестящих зеркальных витринах магазина томно улыбались друг другу розовые дамы в бальных токах, в крохотных шапочках из парчи, вспорхнувших на крутые локоны, в кокетливых шляпках для путешествий, надвинутых на стеклянные, оттененные синими ресницами глаза. Пластмассовые красавцы, чинные и накрахмаленные, приподымали там в вечном поклоне разнообразные шляпы. И была там витрина, полная искусственных цветов, лент и птиц: от оранжево-зеленых попугаев до блестящих, как крохотные драгоценности, райских птичек колибри.

Колибри, колибри, о тебе пойдет сейчас речь!

Мать взяла Клэр с собой в Сонор. Это был красивый зеленый город, окруженный горами. Город туристов и студентов, живой, кипучей молодежи. Вместе с девочкой Мать побывала у двух-трех людей. с которыми ей нужно было повидаться. Потом, чтобы вознаградить Клэр за вынужденную скуку, она сказала:

— Пойдем в шляпный магазин, и ты сама выберешь мне шляпу на осень, а то моя старая превратилась просто в кастрюльку.

Клэр, важная от сознания ответственности, уселась в мягкое кресло в огороженном зеркалами углу магазина, в то время как щебечущая продавщица летала взад и вперед с разными шляпками для Марселины. Ведь все слышали, как мать сказала:

— Вот это моя главная помощница и советчица. Я куплю то, что она выберет.

И все заулыбались, и все начали спрашивать мнение Клэр по поводу каждой шляпы:

— Как вам кажется, мадемуазель, идет эта шляпа вашей маме?

Каждый раз Клэр с важностью одобряла:

— Идет… Хорошо…

И в самом деле, трудно было выбрать. Марселина была еще так молода, так пленительны были ее овальное нежное лицо и темно-золотые, не то как мед, не то как янтарь, глаза, что каждая шляпа делала ее еще краше и, казалось, была создана именно для нее.

— Ну, так какую же покупать? — улыбалась Марселина.

Клэр встала в тупик: она не могла решить. Наконец Марселина сама выбрала скромную, большого изящества коричневую шляпку, чуть изогнутую сбоку, с крохотной райской птичкой колибри, сияющей надо лбом. Колибри своим оперением прелестно оттеняла и линию излома шляпы, и темные кудри Марселины, и ее глаза. Спросили о цене. Шляпа оказалась очень дорогой, и Марселина со вздохом отложила ее в сторону.

— Жаль, мадемуазель, что я отняла у вас столько времени, но это мне не по карману.

— Вы можете взять шляпу без отделки, — сказала продавщица. — Стоит только снять птичку, и шляпа будет стоить почти вдвое дешевле…

— В самом деле? — обрадовалась Марселина. — Тогда я возьму ее без колибри.

Птицу с ее блестящими перышками отпороли от шляпы и положили куда-то под стеклянный прилавок. Лицо Марселины слегка затуманилось, и Клэр, наблюдавшая за ней из своего кресла, заметила, что она с сожалением провожает колибри глазами…

— Вам очень хотелось эту птичку, Мать? — шепотом спросила она Марселину.

— Что об этом толковать, девочка! Для меня она все равно недоступна, — храбро отвечала Марселина.

Им подали картонку со шляпой, и они вышли в зной и тень полосатых маркиз, опущенных над окнами магазинов. И как памятна Клэр маленькая белая молочная, куда они зашли четверть часа спустя выпить холодного молока и посидеть немного в прохладе.

Именно там, в этой молочной, Клэр нагнулась для того, чтобы поправить развязавшийся шнурок туфли, и вылезла из-под стола, улыбаясь и сияя до самых ушей.

— Посмотрите, что я нашла, Мама! Видите, вам хотелось — и я нашла… — Она раскрыла руку. На ее маленькой розовой ладони заискрилась, заблистала радугой крохотная птичка колибри.

Лицо Марселины, только что нежно алевшее от зноя, стало вдруг серым, застывшим, как стена дома напротив.

— Как?! Ты… ты украла ее?! Украла!

От потрясения и неожиданности Марселина громко выкрикнула эти слова, и молочница, распаренная, пахнувшая сыром госпожа Мушар, подошла сунуть свой любопытный нос. Колибри — красивое и страшное свидетельство преступления Клэр — лежала, распластанная на белом мраморном столике.

— Украла в магазине Рамюр? Вот так скандал! Такая маленькая негодяйка! Подумайте! Она должна постом и молитвой искупить свой грех, госпожа Берто. У вас в Вернее превосходный кюре — отец Дюшен, человек святой жизни… Сведите-ка к нему эту негодницу, пускай он ее исповедует и назначит ей строгое покаяние…

Покаяние?! Негодяйка?! Она совершила преступление?! Она воровка?!

Клэр во все глаза смотрела на Мать. Медленно, тяжело вплывала в ее сознание мысль, что она сделала что-то страшное и дурное.

— Вот что значит брать на воспитание чужих детей и баловать их! — продолжала между тем трещать молочница. — Госпожа Берто, уверяю вас, ни вы, ни я, а только церковь может исправить эту черную душу…

— Церковь?! — Марселина как будто только что очнулась. — Нет, девочка не пойдет в церковь! Она сейчас же пойдет в магазин Рамюр, к продавщице, которая показывала нам шляпы, вернет ей птичку и скажет, что она украла ее для меня…

Клэр закричала что было мочи:

— Нет, нет, я не пойду туда! Не заставляйте меня!..

Она захлебнулась слезами, она упала головой на мраморный столик и кричала так, что у дверей молочной стали останавливаться прохожие.

— Не пойду! Не пойду!

Марселина с трудом оторвала девочку от стола, заставила взглянуть ей в лицо.

Клэр, утопавшая в слезах, вдруг увидела, что и у Матери на глазах слезы.

— Послушай меня, Клэр! — сказала она твердо. — Если ты этого не сделаешь, продавщицу уволят за кражу. Подумают на нее. Ей уже не найти работы. Когда ты вырастешь, ты ни за что не простишь себе такого черного дела. И мы, в Гнезде, уже не сможем уважать тебя, как раньше. И потом, что сказал бы твой отец, если бы узнал?.. И твоя мама?..

Это было последней каплей. Дрожа и заикаясь, Клэр спросила:

— Я… должна идти… одна? Вы… не пойдете со мной?

Нет, Марселина не могла быть такой жестокой. Она взяла Клэр за руку, и под неодобрительное бормотанье молочницы обе молча и быстро вышли на улицу. И снова зной, запах плавящеюся асфальта и раскаленных, как сковороды, железных жалюзи, невыносимый блеск неба и выгоревшие полосы маркиз. Все тяжелее ноги Клэр, все ближе витрины магазина Рамюр… Вот они входят в магазин, и улыбающаяся, щебечущая что-то любезное продавщица — та самая! — выбегает им навстречу. И, боже мой, как мгновенно исказилось и подурнело ее хорошенькое личико при виде измятых, влажных от детских слез перышек колибри на ладони Клэр…

— Дрянная девчонка! Так ты украла?! Зачем же вы водите с собой эту маленькую воровку?

— Мадемуазель, мадемуазель, я больше не буду… Я клянусь, мадемуазель, — умоляет Клэр.

До костей, до самых костей жжет ее стыд. Она пытается объяснить, что хотела доставить радость Матери, но злая нарядная хозяйка, прибежавшая на скандал, не слушает ее. Слово «воровка» хлещет Клэр. Она видит, как Марселина высыпает из сумочки в руку хозяйки все деньги — цену колибри. Хозяйка уже улыбается, улыбается и кланяется продавщица, но Клэр не легче. Измятую птичку заворачивают в розовую папиросную бумагу и торжественно вручают им: ведь за нее заплачено. Продавщица протягивает Клэр розовый пакетик:

— Возьмите, мадемуазель.

Клэр прячет руки за спину и с ужасом отступает: ни за что на свете не прикоснется она к розовому пакетику.

— Дайте птичку мне. Я возьму ее… на память, — говорит Марселина, выразительно глядя на девочку.

Они выходят из магазина, и Клэр видит, как Мать прячет колибри в свою сумочку.

Никогда с тех пор не видела Клэр злосчастную птичку.

Но девочка знала: где-то в дальнем ящике хранится у Матери колибри в блестящем оперении. И если совершит Клэр что-нибудь недостойное, колибри снова появится на свет, чтобы воззвать к ее совести и чувству чести.

Много лет прошло с тех пор. Уже считает себя Клэр взрослой, уже видит и чувствует, что с ней считаются и Мать, и Тореадор, и товарищи. Она занимается с детьми, которых приводят в Гнездо рабочие, ей поручает Мать свои дела в городе, а Тореадор только с ней советуется о том, какие книги давать ребятам.

Но если бы кто-нибудь спросил Клэр, кем она собирается стать, что делать с собой, когда окончательно станет взрослой, она, наверное, затруднилась бы ответить. Как каждая девчонка в эти годы, была она немножко «воображала», и тон у нее был иногда такой командирский, что кто-нибудь из ребят не выдерживал и начинал бунтовать: «Что ты за Жанна д'Арк такая?! Вот погоди, Мать тебя одернет!»

А она и впрямь была Жанна д'Арк, и Даниэль Казанова, и русская девочка Зоя Космодемьянская, и даже, может быть, немножко королева Мария Стюарт — словом, была смесью всего того, чем питалось ее воображение, склонное ко всему героико-романтическому…

Разумеется, все это были герои, отдавшие свою жизнь ради спасения или чести родины. Это было главное. Остальное — только подробности, над которыми сейчас не имело смысла, не стоило слишком задумываться. Сейчас же следовало делать все то, что вело к такому пути, приближало к нему, подготовляло для этого волю, мускулы, мозг… Вот почему Клэр обливалась даже зимой холодной водой и обтиралась снегом во дворе, тренировалась на турнике, увлеченно занималась историей, читала газеты и следила за политическими событиями во всем мире.

Мать одобряла все эти занятия, но когда разговор заходил о великой конечной цели, она обходила возвышенные мечты своей любимицы и старалась приспустить Клэр на землю.

— Будет отлично, если ты станешь добросовестным педагогом, Клэр, — говорила она. — Это тоже работа для народа, для страны.

Клэр вяло соглашалась: в глубине души ей совсем не улыбалось такое бледное, вовсе не героическое будущее.

Ее отец… Ее мать… Их имена знали в стране. Это ее отец, полковник Дамьен, поднял три департамента на борьбу с фашистами… Это ее отец застрелил эсэсовского офицера и бежал из тюрьмы Роменвилль… Жена полковника Дамьена, мать Клэр, тихая и скромная Жильберта, тоже сражалась с врагами и отдала свою жизнь за Францию. Так как же Клэр не мечтать о том же?!

Но пусть никто не думает, что мечтанье это — определенное, ясное, твердое. Цель была, да, твердая и ясная цель. А мечта — нет. Мечталось смутно. Вот жизнь и молодость, вся прелесть крепкой, живой жизни, та чувствовалась в каждое мгновение, на каждом шагу. Да, я девчонка, да, я сильная, крепкая, я уже многое знаю, я все могу. Нет, конечно, я не могу быть такой, как Мать, такой, как Тореадор, но я могу что-то свое, и меня любят ребята, и малыши меня слушаются. И Этьенн тоже слушается, как маленький… Но тут мысли обрывались, и что-то начинало переливаться, и петь, и прыгать в Клэр, и горячая кровь обжигала ей щеки. А кругом стояло лето, солнце золотыми яблоками падало на песок двора, на траву, дремотно жужжали в деревьях пчелы. Ласточки, точно стрелки, запущенные в небо тугой тетивой, стремительно резали воздух, иногда задевая крылом флаг, развевающийся над воротами Гнезда. Чуть курились утесы, иногда дымок взлетал над скалой и таял в голубизне — это падала лавина, подогретая солнцем. Вершина Волчьего Зуба куталась в облачную пелерину. Там, наверху, было здорово холодно, к вечеру Волчьему Зубу приходилось заворачиваться с головой, и тогда гора становилась похожей на пастуха, кочующего с овцами: просто бесформенная куча войлока и меха.

Пахло резко и свежо травой, дымом от плиты, которую растапливала вместе с дежурными по кухне Лолота. Синели долины, уходя друг за другом далеко в горы, искрилась на солнце далекая прозелень ледников, свистели пастухи, лаяли собаки, звенели медными колокольцами коровы.

Изо дня в день Клэр видела все это. Видела осыпанные сухим золотом осени склоны, видела зимний убор, когда белое небо и горы только оттенками серебра отличались друг от друга, видела долину в розовом ожерелье цветущих деревьев и все-таки никогда не могла насмотреться досыта. Глубоко проникала в нее нежная прелесть кудрявых виноградников, красного мака, точно взлетающего в траве, сверканье Волчьего Зуба. Иногда красота точно пронзала ее, ей хотелось закричать по-дикарски, сделать что-то необычайное, например взять считавшуюся неприступной вершину Зуба.

А то вдруг на Клэр накатывала грусть, досада, хотелось плакать, ссориться с товарищами, всем дерзить. И она ссорилась, кричала, дерзила, вела себя глупо, противно, так, что самой бывало тошно, и все-таки ничего не могла с собой поделать.

— Корсиканка сегодня опять не в себе, — говорили тогда грачи, с удивлением или жалостью наблюдая это превращение. — Не приставайте к ней, ребята…

И объясняли новеньким:

— Это у нее бывает. Это у нее скоро пройдет.

В такие черные дни одна только Мать могла подступиться к Клэр, не вызывая раздражения и отпора. Мать обычно первая замечала, что на Клэр «нашло». Она молча наблюдала некоторое время за девочкой, а потом, видя, что дело плохо, звала ее к себе и запиралась с ней в комнате.

О чем они там говорили, никто из грачей не знал. Кое-кто из старших думал, что Мать рассказывает Клэр об ее родителях, может быть, в который уже раз читает ей письмо полковника Дамьена, которое он написал одному товарищу из партизанского отряда.

Но что бы там ни происходило, из комнаты Матери Клэр выходила тихая и пристыженная, старалась незаметно проскользнуть в спальню, закутывалась с головой в одеяло, а наутро вставала прежней — деятельной, предприимчивой, живой душой Гнезда.

МАТЬ ГРАЧЕЙ

Днем Жорж, ходивший с ребятами за валежником, принес с Волчьего Зуба первый эдельвейс. Удивительный цветок! Он был весь как будто вырезан из того пушистого белого войлока, который валяют в горах жены пастухов, чтобы сделать потом своим мужьям шапки и толстые плащи, непроницаемые дляхолода и дождей. Мальчик нашел его на узком каменистом карнизе под скалой, где и земли-то почти не было.

— Он рос на голом камне, честное слово, — захлебываясь, рассказывал Жорж. — Я его еле сорвал, такой цепкий…

В Гнезде Жоржа прозвали Челноком. Черненький, подвижной, с гладкой блестящей головкой и бисерными глазками, он сновал по всему Гнезду, всегда знал первым все новости, сам был не прочь посплетничать, а при случае и прихвастнуть. Он был присяжным юмористом Гнезда. По всякому поводу у него находились разные истории и анекдоты, которые он рассказывал кстати и некстати. Отец его пропал без вести, а мать умерла от тифа в фашистском концентрационном лагере. Марселина взяла Жоржа в Гнездо уже довольно большим, лет восьми, а до этого он беспризорничал на парижских улицах, ночевал под мостами, просил милостыню.

— Цветок, выросший в банке из-под горчицы, — смеясь, говорил о нем Рамо Тореадор.

Много труда стоило Матери отучить Жоржа от курения, от неряшливости, от скверного жаргона улиц. Зато теперь он был страстно предан ей и Гнезду и готов был вцепиться в горло всякому, кто скажет хоть одно дурное слово о грачах.

Работавшие во дворе сбежались посмотреть на эдельвейс. Жорж заткнул его за ленту своей шляпы, как настоящий горец, и красовался перед девочками, в особенности перед Сюзанной — тихой и беленькой, как мышка.

— А у меня не только новый цветок! У меня еще новый анекдот, — похвастал он, — про нашего Ксавье.

— Ну, ну, давай! — подзадоривали его грачи. — Расскажи!

— Вот кончил Ксавье пахать верхнее поле и решил возвращаться в Гнездо, — начал Жорж, очень довольный общим вниманием. — Положил на осла плуг и погнал его домой. А плуг такой тяжелый, что осел еле-еле идет… Ксавье подгонял-подгонял его, видит — дело плохо. Тогда он снял плуг с осла, взвалил его на плечи, сам сил на осла и погнал его: «Теперь плуг на мне, а не на тебе, нечего фокусничать, беги скорей домой!» И что бы вы думали?! — воскликнул Жорж, оглядывая своих слушателей. — Осел послушался и побежал.

Раздался смех:

— Ну и ловко!

— Вот это да!

— Уж Жорж расскажет!..

— И все это неправда, — сказала Сюзанна. — Никакого осла у нас нет, и Ксавье не пахал в этом году верхнее поле…

— Да ведь это же анекдот, Сюзон, — старался объяснить Жорж. — Я придумал Ксавье, чтоб было интереснее.

Из гаража пришла Клэр с неизменным спутником Жюжю и маленькой Полиной Кюньо, которая уже несколько недель жила в Гнезде. Все трое были до локтей измазаны в машинном масле: помогали Корасону возиться с машиной. Жорж и перед ними похвалился эдельвейсом.

— Неужели ты собираешься оставить цветок себе? — спросила Клэр. — Вставишь в вазу и будешь им любоваться один?

Жорж растерянно заморгал: по правде сказать, он еще не подумал, кому отдать цветок.

— Нет, конечно, я его подарю кое-кому, — сказал он, скосив бисерные глазки на Сюзанну.

Клэр перехватила его взгляд.

— Неужто ты не сообразил, кому надо дарить первые и самые лучшие цветы? — с возмущением сказала она.

Жоржа будто осенило: он хлопнул себя по лбу и даже вскрикнул от огорчения:

— Ох, какой же я болван! Как это я раньше не подумал?! Матери — вот кому надо подарить цветок! — И он побежал как угорелый по всему Гнезду, спрашивая каждого, кто ему попадался на глаза: — Не видел Мать? Где может быть сейчас Мать? Я ее ищу. Я принес ей первый эдельвейс!

И почти все, кого он встречал, удивленно отвечали:

— Мать? Да она только что была здесь. Она с нами занималась. Она показывала нам, как вышивать знамя. Она разучивала с нами песню… Только что была на огороде с Витамин.

Казалось, Мать, как добрый дух Гнезда, вездесуща. В гараже, в столовой, в бельевой, в столярной — всюду она «только что» была. И Жоржу оставалось бежать в следующее место, где ему опять говорили, что Мать вышла всего минуту назад.

Летний день Гнезда разворачивался, как всегда, в пении пил, в гомоне и переборе молотков, в пестром мелькании блуз, косынок, клетчатых передников. Из кладовой в кухню носилась толстая Лолота с дежурными девочками, в бельевой пересчитывала чистое белье старуха Видаль — сгорбленная и такая легкая, что казалось, подует с гор даже самый маленький ветер и унесет ее, как шелковинку. В гараже пыхтела «Последняя надежда», и то и дело мелькали фигуры Клэр, Полины и «главного механика» Корасона. В классах Рамо занимался со старшими мальчиками черчением. Были каникулы, и грачи не учились. Однако старшие собирались осенью поступать в училище повышенного типа и потому готовились к экзаменам.

Жорж обежал, казалось, все Гнездо. И когда он уже совсем отчаялся найти Мать, она вдруг сама появилась перед ним.

Если вы думаете, что Мать — начальница Гнезда грачей, главный вожатый и руководитель всех этих мальчиков и девочек, распорядитель всех занятий и работ, воспитывающий души и заботящийся о телах, день и ночь думающий только о благе своих детей, так вот, если вы думаете, что это существо с властным голосом, решительными манерами и внушительной внешностью, то вы сильно ошибаетесь. Ничего властного и внушительного не было в той хрупкой, одетой в синие брюки и белую блузку женщине, на которую чуть не налетел с разбегу Жорж.

— Добрый день! Я вас искал, Мать. Вот возьмите, это вам! — выпалил он, подавая эдельвейс.

— Какая прелесть! — Марселина прищурила золотые глаза и осторожно притронулась к толстым войлочным лепесткам. — Где ты его нашел, мальчик? На скалах? Наверное, вы все здорово намучились с этим валежником?

— Вовсе нет, Мать. Правда, мы ушли чуть свет, зато притащили вдвое больше, чем Ксавье со своими ребятами, — не утерпел, чтобы не похвастать, Жорж. — А этот эдельвейс мне попался на южном склоне. Он первый, Мать. Дайте я приколю его вам к блузе. Найдется у вас булавка? — Неловкими мальчишескими пальцами он приколол цветок к одежде Марселины.

— Сегодня после обеда мы опять отправимся в горы. — Мальчик отошел в сторону и полюбовался своей работой, как художник только что законченной картиной. — Гюстав обещал, что проведет там с нами наглядный урок минералогии. А я уж все собрал, что нужно, — опять похвастал он. — Вот смотрите, здесь у меня образцы разных пород… — он полез в свои необъятные и многочисленные карманы. — Сейчас, сейчас, Мама, я вам все покажу…

И Жорж начал деловито вываливать на землю, прямо к ногам Матери, все то, что мальчики в Гнезде именовали «карманным товаром»: гвозди и гайки, пуговицы и мотки веревок, старые ключи, поплавки, плоскогубцы, перочинный нож, кусок кожи, дратву — словом, то, без чего решительно не может обойтись ни один уважающий себя подросток мужского пола.

Марселина невозмутимо обозревала «товар». Ни слова о загубленных и продырявленных карманах, об испачканных штанах. Она была Матерью и понимала все на свете.

Наконец Жорж нашел и выложил на ладонь несколько камней.

— Это полевой шпат со слюдой, а это обычный песчаник. Это мергели, — перечисляла Марселина. — А вот здесь кое-что интересное, — и она поднесла камень к глазам. — Видишь эту вмятину в известняке? Это след окаменелой фауны. Скорее всего окаменевшая улитка.

— Улитка? — Жорж, вытянув шею, с интересом разглядывал кусок белой породы. — В самом деле, вот здесь она проползла, наверное, несколько сот веков назад! До чего же здорово вы все знаете, Мама! — с восхищением сказал он. — И когда только вы успели все это выучить?

— Наверное, как улитка, несколько сот веков тому назад. — Марселина засмеялась. — Ну, Жорж собирай свои сокровища да ступай вымойся перед обедом, а то и на тебе видны всякие наслоения, — и она легонько дотронулась до измазанных щек мальчика.

Едва Жорж убежал, кто-то окликнул Мать. Из сарая, который грачи гордо именовали «гаражом», показался еще один питомец Гнезда — рослый, темноволосый подросток, почти юноша, в синем замасленном комбинезоне.

Ни этот вконец измазанный комбинезон, ни закопченное лицо не могли скрыть, что мальчик красавец. Он был, как Золушка, которую не сумели изуродовать даже лохмотья. Даже больше: этот комбинезон, заслуженный и рабочий, и копоть, и масляные пятна, разбегающиеся по щекам, как будто даже подчеркивали великолепие его синих глаз, благородную форму лба, прелесть улыбки. И разворот плеч у него уже был уверенный, как у мужчины, и держался он непринужденно, и двигался легко. И всякому, кто смотрел на него, становилось так приятно, что мальчику не составляло никакого труда вот так, походя, побеждать людей, располагать их к себе.

— Мать, «Последняя надежда» просила передать вам, что ей хотелось бы иметь новую одежку, старая совсем истрепалась, — сказал он ломающимся мальчишечьим баском. — Можно взять немного той материи, которую вы привезли из города? Я хочу обить переднее сиденье.

— Ну, конечно, Корасон, — кивнула Марселина. — Пошли кого-нибудь из ребят к Видаль и передай, что я просила. А то она, пожалуй, не даст тебе ни сантиметра… Да что я говорю: тебе-то она, наверное, даст, ведь ты ее любимчик…

Мальчик покраснел.

— Всегда вы надо мной смеетесь, Мама, — пробормотал он. — Где вы были, почему я не видел вас весь вчерашний вечер? — Он посмотрел на нее требовательным взглядом.

— Я была в городе, у наших друзей. А ты искал меня? — с живостью спросила Марселина. Корасон кивнул.

— Да. Нужно было посоветоваться… И потом вообще… — он смутился.

Что-то кольнуло Марселину: неужели она была невнимательна к Корасону? Неужели из-за ее желания быть справедливой, поровну распределять свою любовь и привязанность между детьми Корасон почувствовал себя заброшенным?

Она сказала поспешно:

— Ну конечно. Я сама чувствую, у нас с тобой давно не было хорошего разговора. Ты знаешь, как я была занята. Эти ребятишки с Заречной стороны… Словом, я жду тебя сегодня после обеда. Идет?

— Идет, — кивнул Корасон.

Марселина старалась не слишком нежно смотреть на мальчика. Но когда Корасон отправился в гараж, она проводила его долгим взглядом.

— Корасон, а ты сменил масло, не забыл? — донесся из гаража голос Клэр, властный, требовательный.

Клэр помогает Корасону: моет машину и попутно учит Полину Кюньо.

— Сколько будет трижды три? Ну-ка, Полина, подумай хорошенько. Вот видишь, здесь три кнопки. А если еще три и еще три, сколько это будет, а?

Клэр сама придумала эти «уроки на ходу» для малышей Гнезда, и ребята незаметно для себя усваивают много нового.

Мысли Марселины тотчас же устремились к девочке. Трудная девочка Клэр… Богатейшая внутренняя жизнь, талантливость во всем, за что берется. Упрямство. Вспышки гнева, сокрушительные для нее самой. Желание властвовать. Мечты о геройстве, которые она тщательно скрывает от всех, кроме нее. Какое будущее ждет эту девочку? Сумеет ли она — Марселина — направить ее силы по верному пути?

— Госпожа Берто, я пришла, как вы сказали. Вот он, мой Жанно.

К Марселине подошла большая костистая женщина. Она вела тощего мальчугана и во все глаза смотрела на Мать.

— Отлично, давайте его нам. — Марселина взяла на руки чумазого малыша. — Сейчас я позову кого-нибудь из старших, они его устроят в спальне и покормят. Вы сможете его навещать когда захотите. — Она оглядела женщину. — Что, очень туго приходится?

Женщина молча кивнула.

— Еще троих ребят хорошо бы к вам привести, — сказала она, — моих соседей Гюнаров. Его с братом тоже уволили с завода. Придрались, будто они запороли какие-то детали, и выгнали вон. А все дело в том, что Гюнары кое-что знают о Фонтенаке. О том, как он помогал бошам и здесь и в соседнем департаменте. Конечно, языки они на привязи не держат, все рассказывают, кто такой этот господин…

— Постойте, я запишу, адрес. Может, удастся что-нибудь сделать. Я скажу Кюньо. — Марселина вынула из кармана брюк записную книжку, разбухшую от адресов, телефонов и имен: одному помочь лекарством, другого устроить на работу, третьему выдать пособие, четвертого просто подкормить…

Женщина с жадностью следила за тем, как она вписывает адрес в эту чудесную книжку: у нее была безграничная вера в Марселину. Уж если госпожа Берто записала…

— Мой Арман упрям, как мул, — сказала она ворчливо. — Если что вобьет в голову, нипочем оттуда не выбить. Говорит, собирал подписи под Воззванием и буду собирать. Говорит, выступал, чтобы выбросить Фонтенака из правительства, и буду выступать. Добьюсь, говорит, чтобы не было больше разговоров о военных договорах, о вооружениях. Такой упрямый, страх!

В ее воркотне слышалась гордость за упрямого мужа. Вероятно, и она такая же, как Арман.

— Так я скажу Гюнарам…

— Клэр, — позвала Мать, повернувшись к гаражу, — выйди-ка на минутку!

Показалась Клэр, чумазая, в каких-то немыслимых штанах. В руке у нее был гаечный ключ. Она быстро глянула на женщину, на малыша, прикорнувшего у Матери на плече.

— Понятно, — весело сказала она. — Новый птенец прилетел к нам в Гнездо, да? Только как же я возьмусь за него в таком виде? Ведь мне надо бензином отмываться. — Она закричала жалобно: — Корасон, Полина, помогите мне отмыться, полейте меня бензинчиком! Мне надо устроить на жилье нового птенца, а я не хочу его измазать!

Женщина вдруг улыбнулась.

— Ну, госпожа Берто, уж никак нельзя сказать, что вы воспитываете белоручек, — сказала она одобрительно.

Марселина засмеялась, кивнула.

— Да, кажется, никто так и не говорит.

ВОЛШЕБНАЯ ПАЛОЧКА

Лолота прошла по дому, погасила все огни. Наступил тот тихий, темный час, о котором Жюжю написал в песне, посвященной Матери:

Тишина в долине,

Сон глаза смежил.

Ночи полог синий

Дом грачей укрыл.

Засыпают птицы,

Темнота везде,

Лишь одной не спится

Матери в Гнезде.

Лоб твой тихо тронет

Ласковой рукой.

Сон дурной прогонит,

Позовет другой.

Тишина в долине.

Сон глаза смежил.

Ночи полог синий

Дом грачей укрыл.

Теперь было темно даже в кладовой, где Лолота обычно дольше всех сидела за счетами. И только в самом конце коридора, там, где была комната Матери, под дверью лежал тонкий золотистый лучик света, точно положили на порог волшебную палочку. Кто подымет палочку, сможет переступить заколдованный порог и найдет за дверью добрую фею, и фея сделает все, о чем мечтается…

Рамо на секунду замедлил у луча. Но тут же заставил себя постучать.

— Ты, Гюстав? Войди! — отозвался голос Марселины.

Рамо вошел. Был он плечистый, большой, с резкими, грубыми чертами лица, седой, с пронзительными, как у птиц, черными глазами. Смуглая кожа, сверкающие молодые зубы. Не воспитатель детей, а скорее пират, морской разбойник. Грачи прозвали его Тореадором то ли за смуглоту, то ли за рассказы об Испании, где он воевал с фашистами.

Комната Матери самая маленькая в Гнезде. Белые стены. До самого потолка книжные полки, сделанные руками грачей. Смешанный запах сандалового дерева, цветов и еще чего-то неуловимо-прелестного, присущего самой Марселине. Из окон открывается вид на виноградники и пастбища, темные в этот час. На подоконнике зеленеют змеевидные амариллисы и склоняют бархатные колокольцы глоксинии. Цветы — единственная роскошь, которую позволяет себе Марселина.

Все в этой комнате-келье говорит о труде, о размышлении, о чистой, умной жизни. Со стены смотрит на входящих лицо красивого человека с высоким лбом, перечерченным у виска белым шрамом. В Гнезде знают: это Александр Берто, он погиб за Францию, казненный фашистами.

Войдя, Рамо тотчас заметил приколотый у портрета эдельвейс. Его крупные губы чуть дрогнули. Марселина сидела в низком креслице, уже переодетая по-домашнему — в пижаму. В этом одеянии она была похожа на маленького серьезного мальчика.

— Ага, я вижу, ты на сон грядущий опять читаешь свое евангелие, — поддразнил ее Рамо.

Марселина кивнула.

— Понимаешь, каждый раз я нахожу в этой книге что-то новое, — она пододвинула Рамо круглую скамеечку, его обычное «вечернее» место. — Вероятно, если бы у нас с тобой был опыт Макаренко, его глаза… — она вздохнула, не договорив.

— О чем ты? Что тебя тревожит? — с живым участием нагнулся над нею Тореадор.

— Наши старшие… Что из них выйдет? На Клэр, кажется, снова находит «бес». Вчера вдруг набросилась на Сюзанну, накричала на нее, налетела как буря. И все из-за пустяка, из-за Мутона, которого Сюзанна будто бы приучает быть подхалимом — униженно просить у каждого подачки. И при этом град оскорбительных слов: «Ты, видно, и сама такая же, вот и воспитываешь у собаки такие свойства…» Конечно, Сюзон в слезы, за нее вступился Жорж, а тут прибежал Ксавье и сцепился с Жоржем… Словом, вся наша тишина, весь порядок взлетели в воздух.

— Ага, так вот почему мальчишки не разговаривали между собой вчера после обеда и даже ничего не спрашивали у меня, — задумчиво пробормотал Рамо. Он легонько дотронулся до руки Марселины, заглянул ей в глаза: — И все-таки не стоит придавать этому большое значение. Это все вспышки, Марселина, болезни роста.

— И потом увлечение политикой, всеми наболевшими нашими вопросами, — не слушая, продолжала Мать. — Клэр вбила себе в голову узнать во что бы то ни стало, кто предал ее отца гестапо. Сказала мне: «Хоть всю жизнь на это положу, а добьюсь правды и расплачусь с предателем».

— Она и мне. много раз так говорила, — кивнул Рамо. — Что ж, это ее право, мы не можем ей мешать. Вспомни, ведь она дочь Дамьена.

— Помню, отлично помню, — отмахнулась Марселина. — Но ведь у нас школа, они должны учиться. А они вообразили себя уже зрелыми политическими деятелями, ездят к Кюньо — клянчат поручения: то собирают подписи под Воззваниями Комитетов Мира, то разносят повестки на профсоюзные собрания, то еще что-нибудь. И все уже состоят в союзах молодежи или в союзах «отважных»… Недавно зашла я в лопухи, а у них там, видите ли, идет важное совещание. Оказывается, приехал Этьенн, привез газеты, и они обсуждают последние международные события.

Рамо, чуть улыбаясь, смотрел на Марселину.

— Что ж тут плохого? Вспомни свою собственную юность, Марселина. Разве ты была не такая же? А что ты мне рассказывала об этой жене рабочего, которой ты помогала? Дети живут одним дыханием со всей страной. То, что волнует народ, волнует и наших грачей. Разве ты хотела бы, чтоб они росли чистоплюями или какими-то мечтателями, утопистами, далекими от настоящей жизни?

— Конечно, нет! — горячо сказала Марселина. — Но пойми, я так боюсь за них… У нас еще так много врагов…

Она встала, подошла к темному окну и принялась машинально ощипывать зеленую веточку аспарагуса. Рамо настороженно следил за ней. Потом, чтобы отвлечь ее, успокоить:

— А что Этьенн? Ты видела их вместе? Клэр… по-прежнему? — Краска проступила у него на щеках.

Марселина повернулась к нему:

— Кажется, да. Кажется, даже больше прежнего. Это настоящее, Гюстав, Ты не смотри, что им вместе всего тридцать с небольшим… — Она мельком глянула на Рамо и вдруг нахмурилась. — Так ты принес новую учебную программу? Тогда давай просмотрим ее сейчас вместе, — сказала она уже совсем другим, сухим и деловым тоном.

И вот они говорят о педагогической и учебной работе, говорят обстоятельно, подробно обсуждая каждую мелочь. За окном громко, как птицы, поют цикады, теплая ночь смотрит в окна, и Рамо кажется, что они — он и Марселина — одни на всем свете, затерянные, запертые в этой белой келье. Но голос Марселины — дневной и трезвый — приводит его в себя, и он снова погружается в осеннее расписание занятий, в планы и балльники грачей. Наконец он решается взглянуть на Мать и видит, что у нее совсем белое, усталое лицо.

— Немедленно ложись, — решительно говорит он. — Тебе давно пора спать. Ты совсем не думаешь о себе, Марселина.

И, с усилием оторвав свое большое тело от низенькой табуретки, Рамо на секунду останавливается перед Марселиной, словно хочет ей что-то сказать, но говорит только «спокойной ночи» и выходит.

Марселина еще некоторое время неподвижно сидит — хмурая и вялая. Потом глаза ее обращаются к портрету, и она встает, чтобы, как всегда на ночь, постоять возле него, вглядеться в такое знакомое, любимое лицо.

И, как всегда в эти часы сна и тишины, ее обступают воспоминания.

Ее родина — город Лион, один из самых красивых городов Франции. Две реки пересекают Лион — Рона и Сона. Одна река желтая, мутная, другая — быстрая, прозрачная, с ледяным, искристым блеском на воде, потому что течет она и впрямь с ледников.

Весь город упирается в огромную зеленую гору, и гора эта точно отбрасывает свой зеленый цвет на все улицы и дома, и весь Лион светится свежим зеленым светом.

Далеко-далеко осталось детство Марселины, в доме отца — лионского адвоката, женившегося на наследнице каких-то шелковых складов Мать была высокая, надменная и мещански-скучная дама. Отец — живчик, непоседа, говорун. Родители ссорились из-за воспитания Марселины. Мать требовала, чтобы она ходила по воскресеньям в церковь. Отец — чтоб дочь воспитывали атеисткой и демократкой. Он брал Марселину с собой в маленькие кафе и кабачки, где бывал простой народ, играл там на бильярде, курил и яростно спорил с приятелями-рабочими о политике. По будням Марселина слушала эти разговоры, а в воскресенье ее посылали молиться. Она шла с подругами, у всех в руках были молитвенники, но девочки болтали о поклонниках и о том, сколько за каждой из них дадут приданого. Марселине скучно было их слушать, скучно сидеть в церкви, скучно ходить с матерью в гости к нотариусу и к директору банка или на заседания дамского благотворительного кружка. На этих заседаниях богатые лионские дамы вышивали салфеточки и диванные подушки, благопристойно пили кофе и с жаром сплетничали, а после разносили свои рукоделья по домам «нуждающихся».

Однажды дамы взяли с собой Марселину. Железная винтовая лестница привела их на верхний этаж грязного красного дома. В мансарде под железной крышей стояла тропическая жара. Полураздетая женщина с ребенком, прижатым к груди, выскочила им навстречу, бешено закричала:

— Опять ваши салфеточки?! Безмозглые дуры, у меня молоко пропало! Мой мальчик умирает с голоду, понимаете вы это или нет?!

Благотворительницы отступали толпой, как статисты в балете. Марселина приросла к месту. Во все глаза смотрела она на женщину, на ребенка с неправдоподобной, точно скрученной шейкой. Он все вываливался из рук матери. Его, видимо, клонило к смерти, как здоровых детей клонит ко сну.

— А ты что выпятилась? Никогда не видела, как люди с голоду подыхают, что ли? Расфрантилась и пришла сюда полюбоваться? — неистовствовала женщина.

— Я… я сейчас, — пробормотала Марселина.

Она кубарем скатилась с лестницы, влетела в дом знакомого доктора, тут же, по дороге, продала ювелиру свои золотые часики.

Так началось ее знакомство с жизнью, с настоящей, большой, трудной жизнью.

Не скоро поверила Жанна Крилон — женщина в больным ребенком, — что Марселина хочет быть ее другом, что она готова отдать все, что у нее есть, лишь бы спасти малыша. За Жанной последовали другие, такие же обездоленные, голодные, больные. У Марселины появились новые знакомые, новые интересы. Отец снисходительно посмеивался.

— Что ж, посмотри, как живут люди! Это закаляет. Может, в тебе скрывается новая Луиза Мишель?

Зато мать негодовала:

— Барышня из порядочной семьи, а водится бог знает с кем, занимается бог знает чем. Одумайся!

Наверное, Марселина не могла бы сказать, когда именно родилось в ней убеждение, что нужно искать для себя иной жизни, иной, настоящей цели. Может, в этом укрепили ее новые друзья-рабочие, а может, те книги, которые она теперь читала.

Осенью она холодно попрощалась с матерью, взяла у отца немного денег взаймы и уехала в Париж.

Город как серая жемчужина. Взлетающие над Сеной мосты, неспешно обегающая набережную уютная река. Ослепительные витрины магазинов и лачуги бедноты. Музыка ресторанов и нищие, слоняющиеся по дворам и распевающие щемящие душу песенки.

Нищета выглядела здесь, в столице, еще страшнее и безнадежнее.

Марселина поселилась в Париже там, где в ней нуждались: в рабочем квартале, среди бедноты. Отныне все, чему она училась, что узнавала, должно было служить одной цели.

Долгие, трудные годы… Преследования… Аресты товарищей… Бомбы, взрывающиеся во время собраний… Слежка… Бессонные ночи… Суды над коммунистами.

И вот в жизни Марселины появился Александр Берто.

Александр…

Марселина, как сейчас, видит его перед собой. В голубой фланелевой рубашке, чисто выбритый, непринужденный и беспечный на вид, такой беспечный, что казалось невероятным, как это он мог быть комиссаром Интернациональной бригады, командовать, руководить людьми.

В ту пору он только что вернулся из Испании, где люди сражались против фашизма. Длинный белый шрам прочертил висок Александра. В сгоревшем, еще дымящемся доме в Мадриде Александр нашел крохотного ребенка. Он закутал его в свое старое, много раз простреленное одеяло и принес к бойцам своей бригады. Бойцы назвали ребенка Корасон — что значит «сердце». Сквозь заставы и кордоны, сквозь цепи франкистов и сенегальцев Александр пробрался в Париж и привез с собой Сердце. Ни одна душа не должна была знать, что Александр Берто был в Испании и что ребенок испанец.

— Мне нужна для ребенка мать, — сказал он товарищам, — но не просто заботливая женщина, а такая мать, которая сумела бы вырастить из Корасона настоящего человека. Чтобы это Сердце было мужественным, чистым и принадлежало народу.

Товарищи познакомили его с Марселиной. Была весна, пахло липовыми почками, анилиновый вечер спускался над Парижем. Приглушенно звучали гудки автомобилей, где-то играл нежную мелодию аккордеон, далекой звездой сияла Эйфелева башня, и на стене дома напротив зацветал плющ.

Александр Берто пристально разглядывал хрупкую застенчивую Марселину. Она ему понравилась, но дело шло о Корасоне, нельзя было доверяться первому впечатлению. Все-таки он рискнул отдать ей мальчика, но тут же захотел как можно чаще его навещать. В то время Корасону нужно было только вовремя пить, есть, спать и вовремя получать свою порцию солнца и воздуха. Однако Александр требовал, чтобы мальчику с самого младенчества внушалось, что на свете живут бедные и богатые, что богачи притесняют бедняков, а потому надо защищать тех, кто обижен.

— Нужно, чтобы он со своим молоком всосал все эти понятия, — твердил Александр Марселине.

Как памятны ей дни, кода Александр сажал на плечи Корасона и они втроем отправлялись в автобусе куда-нибудь за город и оставались там до вечера! «Это очень полезно малышу», — говорил Александр. Однако он лукавил перед собой. Крепчайшую нить протянул маленький Корасон между своими назваными родителями. Они и сами еще не знали, насколько прочна эта нить. Марселине уже не хватало Берто, если он не приходил в назначенный день. А Берто не сразу понял, как необходимо ему всегда видеть перед собой бледное личико девушки, склоненное над ребенком.

И все же летом, когда горячее небо стояло над черепичными крышами, Марселина стала женой Берто. В день свадьбы Александр принес ей эдельвейс…

Марселина дотрагивается до пушистых, как будто теплых, лепестков. Если смотреть вот так близко-близко в глаза портрета, кажется, что глаза оживают.

Тишина в доме. Марселина одна — со своими мыслями, со своими воспоминаниями…

Какие это были счастливые дни, когда она и Александр всюду бывали вместе! И всюду с ними был Корасон, их названый сын.

Но вот раздались первые раскаты военной грозы. «Линия Мажино», «странная война»… Казалось, до настоящей войны еще далеко. И вдруг черные мундиры эсэсовцев уже на Елисейских полях, на площади Согласия, во Франции!

Александр и Марселина собрали боевую группу партизан-подрывников. Начали взлетать на воздух военные склады и поезда гитлеровцев.

За голову Александра Берто гестапо назначило крупнейшую награду. Во всех городах висели описания его примет. Марселина, как сейчас, помнит: «Рост — выше среднего, цвет лица — смуглый, у виска — белый шрам, правая рука немного длиннее левой», — и часто под этим перечнем виднелась нацарапанная карандашом надпись: «Французы, берегите этого человека, он нужен Франции!»

Друзья надежно прятали своего командира и его жену. Долгое время Александр был неуловим. Но однажды…

И снова память Марселины, точная и быстрая, показывает ей дождливое ноябрьское утро, когда Александр уехал в Сонор на очередное «дело». Какой он был веселый в то утро! До сих пор она помнит его голос — громкий, чуть иронический: «Ну, малютка, держи носик повыше, а то его совсем не видно!» И при этом он поцеловал ее в самый кончик носа. Он обещал вернуться не позже послезавтрашнего дня. Больше Марселина его не видела. На вокзале у немецкого офицера воришка стащил кошелек. Полиция оцепила все кругом, начала проверять документы. У Александра ничего не было при себе, и его арестовали как неизвестного — до проверки личности. Этого было достаточно: даже самый последний шпик в гестапо знал его приметы. Нет, Александра не мучили, даже не пытали: враги знали, он молча выдержит любые пытки. Через неделю его казнили.

Корасон тогда только начинал говорить свои первые слова. Как мучил мальчик свою названую мать в тот страшный день… Ковылял неверными ножонками по тесной конуре, где они прятались, и беспрестанно повторял: «Папа! Где папа?» Потом вдруг заплакал жалобно-жалобно: «Хочу к папе!»

ВОСПОМИНАНИЯ

Мстить! Только мстить!

Все другие чувства Марселины тогда были стиснуты, как бывают стиснуты в невыразимом горе губы. На время она даже забросила Корасона. Конечно, в случае ее гибели о мальчике позаботятся друзья… Он мал, скоро позабудет своих родителей… Мстить, только мстить!..

И она бросилась в самое пекло, туда, где подготовлялись и осуществлялись самые отчаянные по отваге дела. Пылали подожженные штабы фашистов, взрывались, взлетали на воздух поезда и мосты — она всегда была там, в самом опасном месте. И все-таки для голода ее души и сердца этого казалось мало.

Однажды в городок, где скрывалась Марселина с друзьями, приехал старший товарищ, тот, кого все они ласково и фамильярно звали «наш Пьер».

Он вызвал к себе Марселину. Вдова Александра Берто была уверена: Пьер хочет дать ей важное поручение. Наконец-то она сможет по-настоящему отплатить врагам за Александра и других!

— Марселина, мы просим тебя взяться за одну работу, — сказал Пьер, чуть покашливая и в упор смотря на стоящую перед ним женщину чистыми синими глазами. Казалось, не в темноте шахт привыкли жить эти глаза, а в солнечном поле, заросшем васильками и колокольчиками. — Мы думаем, ты справишься с этим, потому что у тебя уже есть опыт, — продолжал Пьер.

Опыт? Конечно, Пьер говорит о ее подпольной работе, о партизанской борьбе. Вдова Берто облегченно вздохнула: вот, наконец, то, о чем она мечтала!

— Что?! Детей?!

Марселине показалось, что она ослышалась. Но нет, Пьер действительно говорил о детях.

— Их отцы и матери замучены гестапо, уничтожены, как твой муж, за то, что не хотели предать Францию.

Глухо, издалека доносился до Марселины голос товарища. Она все еще не могла опомниться. Петь колыбельные, когда по всей Франции гремят боевые песни партизан?! Сейчас, когда в руках у всех оружие, возиться с пеленками и детскими колясочками?! Неужели ей говорят это всерьез?!

Пьер терпеливо объяснял. Борьба только начинается. Сейчас много обездоленных детей, а будет еще больше. Нужно собрать сирот под одним кровом. Надо кормить этих детей, учить их, направлять на верный путь. Пусть Марселина не забывает: она была женой Берто, его соратницей; это ее ко многому обязывает. И потом дети! Разве она не любит детей? И разве она не хочет воспитать людей высокого благородства, справедливости, мужества?

Так говорил Пьер. Говорил долго, внушительно, нежно, твердо, ласково, убедительно, горячо, непреклонно, сурово. Уговаривал Марселину, как ребенка, обращался к ней, как к бойцу, взывая то к ее дисциплине, то к ее чувствам.

И мало-помалу в Марселине ослабевало сопротивление. И Корасон, маленький Корасон, все настойчивей звал ее к себе. Теперь она вспоминала его смешные словечки, его толстые, ковыляющие по полу ножки. А вместе с Корасоном множество осиротевших детей ждали ее, звали, нуждались в ней, в ее заботах, а главное — в ее материнской ласке.

— Ну что ж, я согласна, — сказала она, наконец, и взглянула при этом так, что Пьер понял: да, они сделали хороший выбор.

В ту ночь родилась новая Марселина Берто — Мать грачей, воспитательница сирот.

Марселина навсегда запомнила блестящие красные черепицы крыш, резкий запах мокрого дерева и влажный щекочущий ветер, который дунул ей в лицо, когда она вышла от Пьера. Городок уже проснулся. У булочных и мясных стояли, зябко съежившись, женщины с кошелками. А на стенах домов ветер трепал приказы немецкого коменданта, объявления о награде за поимку одного из франтиреров, друга Марселины Берто.

К ней начали привозить детей. Первой была девочка, слабая и зеленая, как только что родившаяся травка. Ах, как обрадовался ей Корасон!

— Бэбэ! Бэбэ! — закричал он, захлебнулся от удовольствия и шлепнулся на пол.

Он еще долго звал «бэбэ» девочку по имени Клэр Дамьен, дочь героя, которого уже хорошо знали в стране. Крохотная и вяленькая была тогда Клэр. Марселина, как сейчас, видит ее перед собой: кожа да кости и поминутно плач: «Где мой папа?», «Где моя мама?»

Марселина не могла вернуть ей родителей. И Клэр так и осталась навсегда при ней.

Потом Марселина сама отыскала пятерых осиротевших ребятишек разного возраста, тоже очень тихих и очень серьезных. Таких тихих и таких серьезных, что у нее опускались руки. Она помнит, как обрадовалась, услышав первый раз ребячий смех. Смеялась поздоровевшая Клэр. Смеялась просто, без причины, как смеются счастливые и здоровые дети. И Марселина впервые после смерти Александра почувствовала себя тоже счастливой.

А потом ей привезли сразу восемнадцать мальчиков и девочек. Их отцы и матери погибли в лагерях фашистов или были убиты в бою. Привез детей Рамо. Тот самый Рамо, который был другом Александра Берто, сражался бок о бок с ним в Испании, а после сделался франтирером и получил при взрыве немецкого склада контузию.

С тех пор Рамо самый преданный и надежный помощник Марселины в Гнезде.

На деньги, собранные друзьями, Марселина и Рамо купили старую ригу близ тихого горного городка. В этом горном Гнезде, думалось им, дети будут в безопасности: ни налетов, ни фашистских бомбежек.

Но как они ошиблись! До сих пор Марселине мерещатся по ночам тревоги, а когда с гор скатываются лавины, она просыпается дрожа: опять фашисты прилетели бомбить ее детей?!

В дневнике Гнезда, который грачи зовут «Книгой жизни» и дают читать новичкам, есть воспоминания о тех страшных ночах. Полуодетые, посадив на плечи малышей, Марселина и Рамо бежали со старшими ребятами укрываться в пещерах.

Годы оккупации… Страшные, тоскливые воспоминания…

Марселина и Рамо раздобыли дипломы учителей. Среди окрестных жителей они считались педагогами, приехавшими, чтобы открыть в здоровой горной местности школу-интернат с трудовым и спортивным уклоном.

Разумеется, никто не должен был знать, что Марселина — вдова командира франтиреров Берто. Отныне она была мадам Ришар — трудолюбивая жена своего больного подагрой, вполне благонамеренного мужа-учителя. Тореадор с трудом запомнил свое новое имя. Марселине долго пришлось уговаривать его согласиться именно на фамилию Ришар: она казалась Рамо отвратительной[1]. Только немногим в городе было известно, кто поселился в старой риге у подножия Волчьего Зуба.

Марселина усмехается: она постаралась пустить тогда слух, что родители ее — почтенные буржуа из Лиона. Это открыло ей дорогу в самые состоятельные дома городка. Ей даже удавалось доставать кое-что для своих питомцев: здесь лишние продуктовые карточки, там ссуду или немного денег. Однажды даже удалось раздобыть старый грузовик, ту самую «Последнюю надежду», которая и посейчас еще верой и правдой служит грачам. Взяв с собой кого-нибудь из старших, Марселина объезжала окрестные деревни. Маленький грузовик возвращался нагруженный овощами и фруктами: крестьяне охотно помогали кормить детей-сирот.

Фашисты и их шпионы иногда наведывались в «горную школу». Но что подозрительного в двух педагогах, по горло занятых, окруженных несколькими десятками ребят разного возраста?! Ребята требовали неусыпных забот: их надо было кормить, поить, укладывать спать, лечить, обучать разным наукам, следить за их поведением, — где уж тут заниматься политикой!

И шпионы обычно докладывали начальству, что в «горной школе» ничего подозрительного не обнаружено, что оба учителя — вполне почтенные и далекие от всяких политических партий люди. А наутро госпожа Ришар, ловко управляя «Последней надеждой», ехала в город, останавливаясь время от времени, чтобы перекинуться словцом со знакомыми, узнать последние новости или обменяться шуткой.

— Вон поехала госпожа Ришар. Верно, снова будет упрашивать мэра выдать что-нибудь для своих ребят. Заботливая женщина! Хотел бы я, чтобы мои дети были в таких же надежных руках, — говорил кто-нибудь, глядя вслед грузовику.

А госпожа Ришар, задерживаясь как можно дольше у мэра, успевала узнать множество любопытных новостей. Приходили немецкие офицеры — требовать квартир, машин для переброски солдат; являлись добровольно сыщики — сообщить о скрывающемся партизане. Назывались адреса, точные даты… Никому не приходило в голову осторожничать или умалчивать о чем-либо перед хорошей знакомой мэра госпожой Ришар, которую считали своей в самых «лучших» домах. К тому же у госпожи Ришар бывал обычно такой деловой и вместе с тем рассеянный вид, она была так всецело поглощена заботами о своих питомцах… Над нею даже подшучивали, правда очень добродушно.

— Когда заводишь столько детей… Конечно, вам опять нужны простыни, лыжи или учебники?

Госпожа Ришар смеялась, краснея по-девичьи. При этом она так открыто и прямо смотрела в глаза собеседнику, что ни у кого не хватало духу отказать ей. Добившись всего, что ей было нужно, она снова садилась за руль «Последней надежды» и уезжала к себе в горы. В тот же вечер в школу являлся, как бы невзначай, точильщик Жан — маленький и веселый приятель всех ребят. Госпожа Ришар и Тореадор несли ему лопаты, косы, ножи. Из-под точильных камней летели искры, раздавался певучий свист металла. А затем точильщик заходил в комнату госпожи Ришар, заходил совсем ненадолго, только для того, чтобы определить, можно ли подточить старые портновские ножницы. Но вскоре после этого посещения грузовики с фашистскими солдатами летели под откосы, партизан успевал скрыться до прихода полиции, а дома, где жили фашистские офицеры, попадали под удары франтиреров.

Воспоминания, воспоминания… Раненый партизан Роже, которого нашли в горах ребята. Его принесли на носилках, сделанных из веток, у него была глубокая рана в груди. Как он стонал! С каким упорством боролись за его жизнь все в Гнезде! И как полегчало у всех на сердце, когда стало ясно, что Роже идет на поправку!

Кажется, шпионы пронюхали о Роже, они так зачастили тогда в Гнездо! Но ребята были начеку: стоило показаться чужому, все тотчас бежали предупреждать и прятать Роже.

Но вот наступил август 1944 года. В августе были освобождены от фашистов Париж и Марсель.

В день освобождения Марселина и Рамо даже не пытались угомонить своих питомцев, хотя был час сна и в спальнях давно полагалось гасить свет. Да и сами они — и Мать и Тореадор — были возбуждены не меньше своих питомцев! Париж и Марсель свободны! Это значит — вся Франция скоро будет совсем освобождена от нацистов! А тогда конец войне, конец крови, конец голоду!

Из спальни ребят беспрерывно доносилось: «Вот когда кончится война…», «В последний день войны я…», «После войны мы…» и т. д. Марселина тогда поймала себя на том, что и она начинает каждую новую мысль фразой: «Когда кончится война…» По тут же мысль словно упиралась в холодную могильную стену: Александра уже нет, никогда не будет… Что может сулить ей, Марселине, конец войны?

Усилием воли она заставила себя не думать об этом: миллионы людей во всем мире будут счастливы, война кончилась, как же смеет Марселина заботиться о своей собственной, никому не интересной участи?! Она будет жить счастьем других — вот ее назначение.

Растворяли окна и двери, люди выскакивали на улицу, обнимали незнакомых и знакомых. Э, что там карточки и очереди за продуктами! Наплевать на это. Главное — кончилась война, люди стали свободными. И Марселина бегала, как девочка, и целовала своих грачей. Конец войне! Можно отбросить ненавистное имя Ришар, назваться дорогим именем Берто! Можно открыть, что Рамо не муж, а только друг, пришедший в трудную минуту на помощь.

Несколько лет прошло с того дня… Морщинка прорезывает лоб Марселины.

Она вспоминает письмо Пьера. «Мы переходим в новую стадию борьбы за мир, — написал он ей. — Теперь от нас потребуется еще больше сил, выдержки и мужества». Но он не писал о том, что всем им — товарищам по борьбе — понадобится еще их ненависть — непримиримая, страстная ненависть к тем, кто хочет новой войны.

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

В раскрытые окна спален вливалось густо-черное небо, на котором остро мелькали, вспыхивая золотым и зеленым, светляки — точно строчили на машинке золотой ниткой по темному сукну. Изредка глухо и грозно грохотало вдали — это падали с острых гребней снежные лавины. Тогда с Волчьего Зуба. несло тонкой ледяной струёй, и те, кто спал, начинали плотнее натягивать на себя одеяла и свертываться клубком.

Снизу, из городка, доносились звуки радио, доигрывающего последние танцы, гудки автомобилей и паровозов, неясный лай собак, на который сонно откликался из своей будки лохматый Мутон.

За окнами ветерок перебирал листья на деревьях. По-деревенски пахло сеном и по-городски — бензином: Корасон вечером привез три полные канистры. В спальне мальчиков не слышалось ни звука: они крепко спали после дневных трудов.

А в спальне девочек шелестел прерывистый горячий шепот.

Ночные разговоры! У кого их не было в жизни! Кто не помнит эти темные теплые часы, когда в тишине уснувшего дома так открыто и хорошо говорится с другом!

В узкие переулки между кроватями свешиваются растрепанные головы, при свете звезд поблескивают, совсем не похожие на дневные, глубокие, таинственные глаза, и ночь полна вздохов, пауз, неожиданных признаний.

Раздвигаются стены — видно будущее, полное красок, движения, звуков, как сцена из волшебного спектакля. На простор, словно легкий, скользящий по волнам парусник, выплывает мечта.

И никогда так полно и широко не отдает себя человек дружбе, как в эти часы ночных разговоров. Кажется, нет такого, чего ты не сказал бы другу! Разволнованный тишиной, темнотой, внимательным сочувствием того, кто чуть белеет во тьме, поверяешь все, что было глубоко скрыто в сердце: свои мечтания и опасения, свои радости и тяготы, даже те, что самому тебе до сих пор казались смутными.

— И ты совсем-совсем не помнишь своих? — спрашивает белоголовая девочка, с наспех заплетенными косами, темную стриженую.

Шелестит доверчивый шепот:

— Немного. Знаешь, чуть-чуть… Мама очень любила танцевать, и меня заставляла, и смеялась, что я неуклюжа, как медвежонок. А папа приходил поздно, когда я уже спала. Иногда он брал меня, сонную, на руки. От него пахло железом и машинным маслом. Он ведь на паровозе работал. Это я помню.

Белая голова придвигается вплотную:

— Ну-ну, а еще что помнишь?

— Еще помню кругом каких-то чужих людей. Принесли меня в нарядный дом к большой женщине. Я думала, это моя мама, и побежала к ней и свалила нечаянно какую-то штуку. Кажется, вазу. Ух, какой крик они тут подняли! Дама сказала: «Нет, Поль, девочка нам не годится. Брать ребенка, который перебьет все в доме…» И меня опять унесли, и я очень хотела есть. А потом за мной пришла Мать и накормила меня очень вкусным…

— И я тоже, наверное, погибла бы без Матери.

Еще голова подымается с подушки, прислушивается, говорит шепотом:

— А я хорошо помню, девочки, как забрали моего папу. Когда я увидела их черные мундиры, я так закричала — ужас! Наверное, чувствовала, что будет. У нас перерыли весь дом, даже мою кроватку вывернули. Она была вся голубая, кроватка, мне ее только что купили. Забрали папины книги. Папа все время молчал, ни слова не сказал. Один черный замахнулся на него, закричал: «Молчишь?! У нас ты будешь разговаривать, падаль!» Я заплакала, уцепилась за папу. А потом его увели.

— И ты никогда его больше не видела, Витамин?

— Никогда, — шепчет Витамин и вдруг горько всхлипывает.

И в разных углах спальни начинают всхлипывать и сморкаться невидимые девочки, и уже слышно, как кто-то, захлебываясь, плачет в подушку.

— Ну вот, Витамин, опять ты всех разбередила! — говорит укоризненный голос от окна. — Опять девочки не будут спать всю ночь.

Загорается карманный фонарик. Из темноты выступает упрямый подбородок, блестящие узкие глаза: у Клэр такой вид, будто она и не ложилась и не собиралась спать.

— И потом, девочки, это просто свинство, неблагодарность… Разве у нас нет нашей Матери?! И Тореадора, такого хорошего, доброго Тореадора?! Разве мы брошенные?

— Я не буду, честное слово, не буду плакать, Корсиканка, — торопливым шепотом уверяет Витамин. — Ну, конечно, у нас есть Мать, и Тореадор, и друзья, и дядя Жером. И все они нас любят и балуют. Но, знаешь, иногда все-таки вспоминается прошлое…

Клэр гасит фонарик и что-то бормочет.

— Что ты сказала, Клэр?

— Говорю, я тоже иногда вспоминаю…

В темноте раздается шорох. Несколько белых фигурок маячат на постелях. Перешептываются. Витамин тихо подзывает к себе Клэр.

— Ну чего тебе, неугомонная? — ворчит Клэр. — Холодно? Подоткнуть одеяло?

Витамин, не отвечая, притягивает ее ближе.

— Послушай, Клэр, вот девочки просят… Расскажи нам о твоем папе.

— Да, да, Клэр, расскажи, — раздаются приглушенные голоса. — Нам так хочется.

— Да ведь вы почти все о нем знаете. И читали, и Мать вам рассказывала, — нерешительно отговаривается Клэр.

Однако девочки чувствуют: она и сама не прочь повспоминать в этой темной теплой тишине.

— Ну хоть немного, хоть что-нибудь расскажи, — настаивают они. — Мать давно хотела рассказать нам, как он бежал из форта Роменвилль, да так и не собралась…

Клэр окружают такие призрачные в темноте белые рубашонки и тащат к подоконнику. Клэр усаживается в любимую позу — коленки к подбородку, скрещенные руки обнимают ноги. В чуть светлеющем квадрате окна неясно обозначается ее темный профиль.

— Так вы еще не слышали об его побеге из форта? — переспрашивает она. — О, это знаменитая история… Случилось это в сорок третьем году. Отец тогда командовал партизанским отрядом возле Бреваля.

— Постой, постой, Корсиканка, — останавливает ее Витамин. — Ты скажи сначала, какой он был, твой отец?

— Какой? — Клэр задумывается. — Ну… хороший был, сильный, смелый… Никого не боялся, всем говорил правду. И вот еще что, девочки. Он был, как бы это сказать… Ну… очень убежденный.

— Убежденный? Что это значит? — переспрашивает кто-то.

— Значит, он был убежден, что все, что он и его товарищи делают, правильно, и нужно народу, и справедливо. Убежден, что его работа, его борьба принесет Франции счастье, и свободу всем людям, и радостную жизнь. Вот мы здесь, в Гнезде, еще считаемся детьми, но мы уже понимаем, что…

— Да, да, я поняла, — оживленно перебивает Клэр та, что спрашивала.

— Клэр, а ты хорошо помнишь своего папу? — тихонько окликает Витамин. Она во что бы то ни стало хочет разговорить Клэр.

Трудно, ах, как трудно Клэр признаться девочкам, что она почти не помнит отца и все, что принимает за собственные воспоминания, только рассказы о нем других — товарищей, друзей, Матери… Но Клэр хочет быть честной до конца.

— Я помню, девочки, что он был высокий, как Тореадор. Он сажал меня на плечи и заставлял вместе с ним петь «Карманьолу» и очень надо мной потешался… А больше почти ничего не помню, — понуро говорит она, невольно чувствуя себя виноватой перед подругами.

Девочки слегка разочарованы.

— Ну, тогда расскажи хоть то, что говорила тебе Мать, — со вздохом говорит Витамин. — Так хочется знать о нем побольше.

Клэр молчит. Положив подбородок на скрещенные руки, она думает. Все говорят, что отец был героем, смельчаком, правдолюбцем… А ей мало этого. Она хочет, чтобы для нее этот герой был живой, теплый, очень свой. Чтобы в любую минуту жизни она могла приблизить его к себе, приникнуть к нему, разглядеть до малейшей морщинки, понять до конца, чем жил, о чем думал ее отец. И с девочками здесь, в Гнезде, ей тоже больше всего на свете хочется познакомить не отвлеченного героя — полковника ФТП Дамьена, а Гастона Дамьена — своего папу…

РАССКАЗ КЛЭР

Отряд подрывников, которым командовал отец, скрывался в лесу, возле Бреваля. Все окрестные деревни помогали партизанам: носили им продукты, женщины в деревнях стирали партизанам белье. Однажды ночью в ноябре отряд получил задание пустить под откос поезд, который вез фашистам вооружение.

Отец и его бойцы долго и тщательно готовили это дело. И вот — успех! Поезд взорван, много фашистов полегло у насыпи. Но врагов было вчетверо больше, и партизанам пришлось спешно отходить.

Под ледяным дождем они вернулись к себе в лагерь. Было несколько раненых, все вымокли до нитки. От холода у них зуб на зуб не попадал.

— Разожги костер, пускай все немного обсушатся и погреются! — сказал отец одному из бойцов.

Ух, как все обрадовались! Стали стаскивать с себя мокрую одежду, столпились у огня, с наслаждением грелись. Отец тоже сел у костра, снял с себя куртку и принялся ставить на нее заплаты. Рваная была куртка — ужас! Ведь она служила ему с самого начала войны! Отец все умел делать сам: и мужскую и женскую работу. Он даже маму выучил строгать, пилить, чинить электричество, водить машину… «Все должны уметь делать все собственными руками!» — говорил он всегда.

Отец сидел латал свою куртку, как вдруг из лесу появился часовой. Впереди себя он вел невзрачного, щуплого человечка с корзинкой.

— Вот, полюбуйтесь на этого чудака, командир, — сказал часовой, — ходит по лесу в такой холод, ищет шампиньоны…

А человечек пожаловался отцу:

— Да вот ни одного не нашел, а хожу с самого утра.

Кое-кто из партизан посмеялся над чудаком: помилуйте, какие же шампиньоны в лесу?!

Отец приказал обыскать «грибника», но ничего подозрительного на нем не нашли. В конце концов решили, что у него «не все дома». Серьезных подозрений не было, все были убеждены, что кругом на десятки километров — друзья.

Ну, посмеялись, поострили над чудаком, а тот погрелся у огонька и снова ушел в чащу. Прошло часа полтора. Отец все еще зашивал рукав. И вдруг весь лес загремел, запылал… фашистская милиция! Со всех сторон партизан поливали огнем. Те, кто сидел у костра, были мгновенно скошены. Пуля скользнула по виску отца, и горячий ручей потек у него по лицу.

Один за другим падали товарищи.

— К реке! — закричал отец и бросился в чащу, где текла узкая быстрая речка. Возможно, туда фашисты еще не пробрались. Кровь заливала отцу глаза. Вот она, река! Он бросился в ледяную воду, но враги, видимо, шли по его следам. Пули, пули, пули… Они падали кругом, как крупные капли дождя, и от каждой на воде выскакивал пузырек. Отец то плыл под водой, то на секунду высовывал голову, чтобы вдохнуть воздух. Сил становилось все меньше, кровь продолжала заливать ему глаза. Но вот он уже близко от берега. Последние несколько метров он плыл под водой: пускай враги думают, что он убит. Прибился к берегу и осторожно высунул голову из воды. Никого. Одиночные выстрелы слышались еще на том берегу, но здесь было спокойно. Обессиленный, отец выбрался на берег и спрятался в кустах. Он лежал здесь, мокрый, весь заледеневший, до темноты. А вечером, в прилипшей к телу окровавленной одежде, прокрался в дом одного из друзей-крестьян.

Прятать у себя партизанского командира в те дни — это был настоящий подвиг! Крестьянин рисковал головой. И все-таки много дней он скрывал у себя отца, перевязывал его, лечил, кормил, ухаживал за ним, как за родным. Отец порывался уехать не долечившись: хотел как можно скорее связаться с товарищами, чтобы снова создать отряд и воевать с фашистами. Крестьянин не пускал его, пока совсем не поправится. Наконец рана зажила. Отец в деревне отрастил бороду, чтобы его не узнали. И вот, заросший, неузнаваемый, он приехал в Париж. В городе никого из друзей. Все адреса — пустые, все товарищи — в подполье. А по улицам то и дело попадаются объявления с описаниями примет Дамьена. За его голову обещана награда.

Отец был на станции метро, когда началась облава. Фашисты часто устраивали такие облавы. В кармане отца был пистолет — вполне достаточный повод для ареста. Когда охранники подошли, папа выхватил пистолет, выстрелил и бросился бежать. «Держи его! Держи!» — закричали фашисты. Все было оцеплено, бежать не удалось. В гестапо, куда привезли папу, его тотчас опознали. В этот день у фашистов был великий праздник: еще бы, пойман неуловимый, легендарный Дамьен!

Его притащили в комнату пыток. Он сказал:

— Да, я командир франтиреров, командир тех патриотов, которые сейчас уничтожают вас и ваше оружие и будут уничтожать вас, покуда на нашей земле не останется ни одного фашиста. Я мщу вам за тех, кого вы истребили у нас во Франции… Не думайте, что вы нас запугаете казнями и пытками. Они только сильнее разожгут нашу ненависть… Народ отплатит вам за все…

Отца били, рвали ему волосы, давили пальцы на ногах… Он был весь в крови, много раз терял сознание. К вечеру он лежал как мертвый, почти не подавая признаков жизни. Палачи оставили его: они были уверены, что он не доживет до утра. Но у отца был железный организм, недаром он всегда тренировался, развивал мышцы. Утром он пришел в себя. Палачи были поражены. Они заперли его в одиночку, заковали в кандалы, обрекли на медленную смерть. Три месяца, прикованный цепью к стене, отец был заперт в каменной клетке. Там не было ни света, ни воздуха. Девяносто дней один, в полной тьме, у холодной стены, истерзанный, избитый, с раздавленными пальцами…

Иногда ночью, девочки, я представляю себе, как он сидел там, в этой одиночке.

О чем он там думал? Что вспоминал? Со стен сочилась сырость, глаза болели от вечной темноты, а он, верно, воображал поля и цветы, деревья, ветер. Он так любил все это! И, наверное, он вспоминал своих товарищей, живых и погибших друзей, нас с мамой… Детство свое вспоминал, как жил с отцом в деревне, как ходил работать к булочнику, как потом встретил и полюбил мою маму…

Мама была красивая, высокая, хорошо пела, умела делать сидр, печь яблочные пироги. Я на нее совсем-совсем не похожа. Про меня в детстве говорили, что я вылитый папа. Волосы темные, как у него, и глаза такие же.

И меня он тоже, наверное, вспоминал, хоть я и была тогда несмышленышем. Он так радовался, когда у него родилась дочь!

Прошла неделя, другая, месяц, два месяца… Все та же темнота, та же клетка-одиночка… Конечно, я не могу знать все мысли отца, девочки, но я знаю, уверена, как в том, что живу, как в том, что сижу сейчас здесь с вами, — никогда, даже при самых страшных пытках отец мой не жалел, не раскаивался, что выбрал для себя такой путь! Клянусь вам, это я знаю!

Фашисты поняли: ни пыткой, ни одиночкой не сломить Дамьена. Тогда они увезли его в форт Роменвилль — страшную тюрьму-крепость. Там содержались самые прославленные и опасные для фашистов франтиреры. Это была сырая огромная тюрьма, окруженная толстой крепостной стеной. В каждом каземате было заперто по шестьдесят человек. Как только среди заключенных разнесся слух, что в тюрьме находится знаменитый полковник Дамьен, все заволновались. Всем было известно его имя, грозное имя партизанского командира-героя. Каземат, в который привезли отца, выбрал его старшиной. Люди ждали от Дамьена помощи, ободрения, поддержки.

Осмотревшись в Роменвилле, отец начал подбирать сильных, энергичных людей. Составил из них особый отряд франтиреров и тут же предложил начать занятия. Какие занятия? Да самые обычные: по математике, по литературе, по истории.

Вы, девочки, пожалуйста, не удивляйтесь. Отец всегда считал, что люди, которые хотят для Франции славного будущего, славной победы, мира и свободы, должны готовиться для борьбы. А для того чтобы бороться, нужны знания. И вот он отыскал среди заключенных Роменвилля профессоров, преподавателей и попросил их читать арестованным лекции по разным предметам. Да, да, лекции в тюрьме!

Вот ты, Сюзанна, даже у нас в Гнезде ленишься и ухитряешься у Тореадора получать плохие отметки и вообще учишься спустя рукава. А они там, в тюрьме, после истязаний и пыток, учились, экзамены сдавали. И все для того, чтобы подготовить себя к будущему, к победе.

Отец много читал о русских коммунистах. Они томились в тюрьмах, их ссылали в Сибирь, в снега, в глухие деревни. Но и там, в ссылке, они учились, каждую минуту старались использовать. Читали, готовили себя, чтобы потом по-новому устраивать мир. Отец рассказывал про это заключенным Роменвилля. С великой надеждой думали роменвилльцы о русских, о Советской Армии. Эта армия уже начинала побеждать фашистов, только она одна могла принести Франции свободу. И в день, когда стала известна одна из побед Советской Армии, все заключенные вышли во двор и встали так, чтобы их построение образовало эмблему Советского Союза — серп и молот.

Ух, что тут началось! Стража бросилась на арестованных, била их прикладами, силой разгоняла по казематам. Никто не подчинялся, никто не хотел уходить! Заключенные окружили отца, подставили ему какой-то ящик, подняли его над толпой. «Речь! Речь! Расскажите нам о Советской Армии! Расскажите всем!» — кричали люди. И вот, стоя на ящике, бледный, в рваной куртке, отец начал говорить о советском народе, о том, как мужественно и смело сопротивляются врагу русские. Он звал всех французов объединиться, как объединились русские, и прогнать врага с нашей земли. Он говорил свою речь, а в это время стража поливала заключенных ледяной водой из шлангов. Стражники направили струю прямо на отца, он чуть не захлебнулся. И все-таки, спрыгивая с ящика, успел крикнуть: «Да здравствует свобода!», «Да здравствует Советская Армия!»

Арестованные больше не могли сидеть в казематах и ждать, ждать… Отец первый решил: нужно во что бы то ни стало бежать. Итак, за дело!

В первую очередь нужно было узнать расположение всех казематов и сторожевых пунктов Роменвилля.

При всяком удобном случае отец и его товарищи изучали тюрьму-крепость. Наконец общими усилиями план Роменвилля был составлен и нанесен на бумагу. Его тщательно прятали, почти каждый день меняли тайники. И все-таки во время одного из обысков план попал в руки тюремщиков.

Вся тюрьма была поставлена на ноги, всех людей обыскали, допросили под пытками: кто составлял план, кто собирался бежать?

Заключенные крепились: никто не хотел выдать Дамьена. Но вот один, более слабый, не выдержал и назвал полковника.

Какой это был страшный день! Дамьена и его друзей бросили в подвалы форта, наполовину залитые водой. Три недели они провели в этих подвалах, а когда их, наконец, выпустили, ни один не мог держаться на ногах. Их вынесли на носилках и поместили в другие казематы, чтобы они снова не вздумали бежать.

Но фашисты плохо знали моего отца, девочки. Как только он смог ходить, он сейчас же снова начал составлять план побега. Еще в подвале он подружился с партизаном — врачом Сенье. Это был тоже очень смелый, сильный человек. И вот они решили бежать вместе.

Вдвоем они принялись исследовать стены каземата, куда их заперли. В одной из стен оказалась заделанная наглухо дверь. Отец попробовал постучать. С замиранием сердца следили за ним другие заключенные. Стук, стук, стук… Пусто. Никто не отзывается. На следующий день от других заключенных узнали: соседний каземат давно пустует. Даже больше: из него имеется выход во двор, к самой стене форта.

— Ребята, кажется, есть маленькая надежда, — сказал отец своим.

И вот, девочки, началась работа. Из тюремной кухни стали пропадать мелкие вещи: то ножик, то гвоздь, то кусок жести от консервной банки. Многие заключенные были посвящены в план побега. Однако никто не выдал отца. Наоборот: все считали честью для себя хоть чем-нибудь помочь полковнику Дамьену. Все надо было проделывать в величайшей тайне. Охрана после первой попытки была настороже. Начальство следило за арестованными днем и ночью. А тут надо было свить из тюфяков, разрезанных на полосы, надежные веревки, сделать из железа и гвоздей надежные крюки и прикрепить их к веревкам… А главное — надо было пробить в стене каземата отверстие, в которое мог бы проникнуть взрослый человек. Вы понимаете, что это значит — пробить каменную старинную стену Роменвилля, не имея никаких инструментов, кроме ножа, гвоздей и нескольких жестянок! Нет, конечно, вы этого не в состоянии понять! Вот наши мальчики, те скорее поняли бы, потому что они сами строят и кладут стены из камней… Ах, нет, девочки, и ты, Витамин, пожалуйста, не обижайтесь! Я все-таки повторю: наши мальчики скорее это поняли бы, потому что они сами каменщики, сами кладут стены и отлично знают, как трудно, почти невозможно пробить толстенную каменную стену, не имея никакого инструмента…

Ну ладно, ладно, не шумите, девочки, ведь я никого не хотела обидеть. Я просто так говорю, чтобы вы себе это лучше представили… Я продолжаю…

Задумать побег — одно, а сделать, что задумано, да еще при таком риске — другое. Надо было сговориться с часовым, иначе ничего не выходило. Сначала это казалось невозможным. Но вот появилась надежда: один из часовых, молодой парень, провансалец, давно уже поглядывал с симпатией на отца. Однажды он даже сказал что-то добродушно. Ну, отец ответил ему в том же духе, спросил о его семье. Оказалось, жена провансальца погибла при бомбежке. Сам он тоже ненавидит фашистов и войну. Часовой этот вскоре стал совсем своим человеком. Удалось уговорить его оглохнуть и ослепнуть на все время, которое понадобится, чтобы подготовить побег. «Только делайте все быстрее, пока не хватились, я не хочу из-за вас попасть в беду», — сказал часовой.

И вот в те ночи, когда дежурил провансалец, кипела работа. Что это была за работа! Заключенные срывали себе ногти, стараясь побороть камень. Каждый осколок, каждый кусок стены давался с огромным трудом. Папа и его товарищи сменяли друг друга. К рассвету проделанное отверстие закладывали камнями, заставляли стену койками и ложились, но почти тотчас же раздавался звонок на подъем, и приходилось снова весь день работать в тюремных мастерских.

Наконец наступил момент, когда сквозь дыру в стене можно было разглядеть соседний каземат — узкое, похожее на сарай помещение с крохотным оконцем и дверью. Был поздний вечер, почти ночь. Слабо брезжил в оконце последний закатный свет. Погромыхивал гром, собиралось ненастье. «Хорошо бы грозу! Она помогла бы нам!» — сказал отец. Но дверь в соседнем каземате… Сумеют ли они открыть ее?

Провансалец несколько раз подходил к глазку, шептал, чтоб поторопились. В каземате было уже совсем темно. Все чаще и ближе гремели раскаты грома. Снаружи только что сменился караул, это сообщил заключенным приятель-часовой.

Следующая смена должна была прийти только через три часа. Час, другой, третий пролетели, как минута.

Но вот стена пробита. В отверстие, хоть и с большим трудом, мог протиснуться человек. «Ты первый!» — сказали заключенные отцу. Вторым должен был идти доктор Сенье — он тоже был партизанским командиром. Когда оба будут на свободе, они позаботятся об остальных.

Чтобы двигаться неслышно, отец и доктор Сенье сняли обувь, привязали ботинки к поясам. Они протиснулись сквозь отверстие в соседний каземат. Оставшиеся следили за ними в страшной тревоге: если беглецы попадутся, всех ждут пытки, истязания, может быть, казнь. И все-таки все эти люди были готовы помогать Дамьену и его товарищу до последней секунды.

Вот и дверь, за которой — они это знали — короткий отрезок двора и стена форта. По сведениям, в этом месте дежурили двое часовых. И в самом деле, слышны были шаги. Увесисто, тяжело, точно маятник, шагал часовой. Сенье возился с замком. Часовой приближался — Сенье замирал. Уходил — он снова брался за замок. Внезапно дверь подалась с легким щелканьем. Два беглеца, замерев, стояли босые на железном полу. И тут вдруг оглушительный удар грома бухнул над самым фортом, и ливень загремел по железному настилу крыши. Тень часового исчезла: он, видимо, укрылся под навесом. Беглецы выскользнули за дверь, легли плашмя на землю и поползли к стене форта. По земле текли ручьи, их одежда мгновенно промокла, но они ничего не чувствовали. Темнота, спасительная темнота!

Мокрые, дрожащие от холода и волнения, они поднялись на ноги только у самой стены. Черная, высоченная, она уходила куда-то в черное небо. В первую минуту она показалась беглецам непреодолимой. Но там, за этой стеной, свобода. Отец вытащил из-под куртки жгут веревок. Он быстро определил на глаз высоту стены и закинул конец веревки с крюком. Увы, крюк чуть царапнул стену и сорвался.

Веревка упала к ногам беглецов. Тогда за нее взялся Сенье. Несколько раз он бросал веревку, и все неудачно. А дождь в это время стал редеть, посветлело небо. Скоро рассвет, и тогда беглецов обнаружат. А вместе с ними погибнет и часовой, помогавший им бежать. Нет, нет, этого допустить нельзя!

Дамьен забрал у Сенье веревку и нацелил ее выше, на гранитный, выступающий из-за стены столб, в котором он заметил расщелину. Бросок! Крюк зацепился. Отец изо всех сил дернул за веревку — она не поддалась. Можно лезть! И вдруг обоих беглецов охватила ужасающая слабость. Ведь они столько дней жили в тюрьме на хлебе и воде! Они так долго работали, чтобы пробить стену!

Рядом раздались голоса. Это разговаривали часовые, бранили собачью погоду. Мимо шла ночь, шло время… Отец собрал всю свою волю: «Довольно киснуть! Вперед!» Он схватился за веревку, взобрался, тяжело дыша, на стену. За ним последовал Сенье. Теперь оба они очутились наверху и по той же веревке сползли по наружной стене прямо в грязь предместья. Грязь громко зачмокала у них под ногами. Внезапно луч фонарика прорезал темноту, заскользил возле беглецов. Они вжались в стену: это светил с вышки Роменвилля часовой. Видимо, он услышал какой-то подозрительный звук. Еще и еще пробегал лучик возле беглецов, и каждый раз они ждали, что их обнаружат. Но вот фонарик погас. Отец потянул Сенье за руку: «Идем, старина!»

Уже рассветало. Розовело небо. Беглецы неторопливо брели по мокрой дороге к городу. Они уже почистили друг друга, тщательно осмотрели, оттерли следы штукатурки, обулись. Теперь у них был спокойный и независимый вид крестьян, идущих на рынок.

Вдруг свисток: «Стой!» Беглецы вросли в землю. К ним направлялись два полицейских.

— Раненько же вы разгуливаете, приятели! Разве не знаете приказа? Время теперь военное, ходить по городу разрешается только с пяти часов утра.

Полковник Дамьен растерянно, с видом глуповатого деревенского парня посмотрел на полицейского:

— А теперь который же час, господа?

— Сейчас, миляга, только половина пятого, — снисходительно отвечал ажан. — Кажется, придется задержать вас обоих…

Положение было отчаянное. Если их задержат, все пропало! Отец скорчил глупую гримасу, засопел, зачесал затылок.

— Значит, мои часы опять врут, — сказал он жалобным голосом. — Проклятые часы! Из-за этих часов я вот и Жана разбудил ни свет ни заря… Придется теперь мне отдавать их в починку, а часовщик небось сдерет втридорога, а денег у меня кот наплакал…

— Ну, у вас, крестьян, денег куры не клюют, — сказал полицейский.

Отец махнул рукой.

— Какое! Эта война, господа, хоть кого пустит по миру.

Полицейские, зевая, смотрели на них.

— Ну, что с этих взять? — сказал полицейский. — Пускай идут. Только в следующий раз хорошенько проверяйте часы, прежде чем вылезать на улицу.

Полицейские даже дали беглецам закурить…

— О-о, Клэр, так они, значит, спаслись?! — вдруг изо всей мочи кричит возбужденный, радостный голос. — Спаслись оба?! Ура-а!!!

Забывшись, невидимая девочка кричит свое «ура» на все Гнездо. Рядом, в спальне мальчиков, кто-то встревоженно спрашивает, что случилось, где кричали. Через дверь протягивается золотая полоска: напротив, в комнате Матери, вспыхнул свет.

— Ох, господи, что вы наделали?! — с испугом говорит Витамин. — Кто это кричал «ура», девочки? Ну и попадет же нам теперь!

Она не успевает договорить. Скрипит дверь, шире пропуская желтую полосу света, и в этой полосе появляется знакомая фигура в пижаме — такая хрупкая, но от этого не менее решительная.

— Что у вас тут происходит? — спрашивает Мать. — Отчего вы вздумали посреди ночи будить весь дом? И в особенности мальчиков, которые так много работают и так рано встают?

В голосе Матери ни малейшего снисхождения. Из темноты в полосу света вступает девочка с растрепанными кудрями, вздыбленными на макушке.

— Это все я, Мама, — говорит Клэр. — Спрашивайте только с меня. Я вздумала рассказать девочкам об отце. О том, как его мучили и как потом ему удалось бежать из Роменвилля. Вы им этого не говорили, правда? Ну вот, когда я рассказала, как они с доктором Сенье ускользнули от полиции, девочки так обрадовались, что не выдержали, закричали «ура». Это я одна во всем виновата, — повторяет она.

Что скажет Мать? Клэр покорно ждет.

В коридоре мелькает рослая фигура Рамо Тореадора, тоже в пижаме. Наскоро зачесывая гребенкой пышные белые волосы, он с любопытством прислушивается к разговору. Он тоже проснулся и тоже хочет знать причину ночного «ура».

— Успокой мальчиков, Гюстав, — обращается к нему Мать. — Это Клэр вздумала рассказывать о бегстве полковника Дамьена из форта, и кто-то из девочек не выдержал.

— Ага, вот оно что! — Зубы Тореадора блестят. Видимо, он с трудом сдерживает улыбку. — Хорошо, так я им и скажу. Между прочим, мальчики, наверное, тоже захотят, чтобы Клэр им рассказала. Они ведь давно ее уговаривают.

— Только на этот раз мы убедительно попросим Клэр рассказывать не ночью, а днем, — говорит Мать. — Клэр будет виновата: завтрашняя работа и занятия пойдут у нас кое-как: все будут сонные.

— Нет, нет, что вы, Мама? Мы вам обещаем, Мама! — со всех кроватей поднимаются взъерошенные головы.

— Хорошо, мы это увидим завтра. — Мать уже собирается уйти. — Клэр, сейчас же спать!

Вдруг из угла, где помещается кровать Витамин, раздается жалобный голос:

— Мама, милая, дорогая! Но Клэр ведь нам не досказала.

— Что такое? — Мать останавливается в дверях.

— Она нам не досказала, что случилось в тот раз с полковником и доктором Сенье. Мы ведь не знаем, чем кончилось. Я теперь ни за что не смогу уснуть, пока не узнаю… — Витамин жалобно сопит.

— Ага, вот оно что! — Мать медлит раздумывая. — Клэр, у тебя еще надолго?

— Нет, Мама, я уже почти кончила, — отзывается удивленная Клэр.

— Тогда доскажи им, а то они и правда не заснут, — говорит Мать, спокойная и справедливая, как всегда. И потом, что значат несколько часов сна перед тем богатством, которое получит детская душа, узнав историю героя!

Хрупкий силуэт исчезает в коридоре, словно растворяется в желтом луче.

— Клэр? — вопросительно тянет Витамин. Она смелеет, потому что получила официальное разрешение. — Клэр, так что же было дальше?

— Дальше? — Клэр отворачивается, говорит неохотно: — Ты же знаешь: какой-то предатель, которого до сих пор не могут разыскать, выдал отца гестапо, и его расстреляли.

— Нет, нет, Корсиканка, я не про это… Я про то, что случилось с полковником и доктором после того, как они убежали из Роменвилля, — звенит голос Витамин.

— Отец и Сенье укрылись у одного товарища в Обервилле. У этого человека оба они были в безопасности. И там, в этом доме, отец начал готовиться к новой борьбе. Он знал, что ему снова понадобятся все его силы, все знания. Он мечтал увидеть Францию свободной. Все наши близкие были казнены. Моего дедушку расстреляли вместе с девяносто тремя другими патриотами. Дядю и маму тоже казнили.

У моего отца оставалась на свете только трехлетняя дочь, — Клэр говорит очень медленно. — Тогда эта девочка еще не могла бороться с врагами: она была мала. Но теперь… теперь она может…

В окно уже чуть брезжит серый рассвет. Свежеет и пахнет горным снежком воздух. И большая тишина наступает в Гнезде.

«КНИГА ЖИЗНИ»

Язык подпирал щеку изнутри. Щека, круглая, разгоревшаяся, совсем еще детская, выпятилась, перекосилась на сторону, казалось, у Жюжю огромный флюс. Но в это мгновение Жюжю вовсе не думал о том, красиво или некрасиво он выглядит. Да разве вы и сами, читатель, не замечали, как помогает язык в момент писания? Попробуйте войти, например, в класс, когда класс пишет сочинение. Да вы наверняка увидите с десяток высунутых от усердия языков, а еще десяток, наверное, подпирают щеки изнутри, как у Жюжю. А ведь Жюжю писал не просто классное сочинение! Он писал в «Книгу жизни»!

Это была красная толстая тетрадь, хранившаяся в одном из ящиков буфета в столовой. Как раз за этим буфетом, сделанным руками самих грачей, был удобный уголок со столиком, на котором обычно и раскладывалась «Книга жизни». Кто назвал так обыкновенную общую тетрадь, никто не знал, но грачам нравилось это торжественное, полное значения наименование. Вернее было бы, пожалуй, назвать тетрадь «Историей Гнезда»: в записях, сделанных грачами, проходила вся жизнь дома. Известно было, что тетрадь заведена с первых дней существования Гнезда, что все в ней написано самими грачами и что с первой записи прошло много лет.

Но что делало «Книгу жизни» особенно значительной и дорогой для каждого обитателя Гнезда — это переходивший от одного к другому рассказ о том, как в годы оккупации приходилось прятать эту красную тетрадку, как менялись тайники, в которых она хранилась. Ведь в ней было столько огненных слов о ненависти к врагам, о страстном желании свободы!

Если бы фашисты нашли эти записи — конец Гнезду, конец Марселине и Рамо, конец всем мальчикам и девочкам — грачам.

Но Гнездо сумело сберечь «Книгу жизни».

Марселина и Рамо тоже любили тетрадь и порой перелистывали ее вместе с детьми. Как много напоминали им эти записи! Вероятно, для этих двух людей, посвятивших свою жизнь детям, она и вправду была «Книгой жизни».

Никто и никогда не учил грачей относиться с уважением к красной тетради. Никто и никогда не твердил им назидательно, что, приступая к записи, надо вымыть руки, продумать то, что хочешь написать. Нет, им этого не говорили! Но они сами каким-то глубоким инстинктом понимали, как дорога, как значительна тетрадь, сколько вложено в нее настоящих чувств и мыслей. И когда появлялся в Гнезде новичок, кто-нибудь из старших грачей непременно вел его в столовую, вынимал из заветного ящика красную тетрадь и говорил:

— Прочитай, что здесь написано. Ты тогда все узнаешь. Это «Книга жизни».

И новичок читал, читал с волнением, чувствуя, что этим его как бы посвящают в грачи, по-настоящему принимают в Гнездо. И после он уже сам показывал следующему новичку «Книгу жизни» и так же торжественно разворачивал перед ним первую страницу.

Каких только почерков не было в красной тетради! Кривые, прямые, круглые, острые буквы. Почерки уже установившиеся, вполне взрослые и беспомощные, качающиеся на всех своих ножках буковки малышей, которые только-только научились писать. Кляксы, следы долгих раздумий, поломанного пера, замусоленного, обгрызенного чернильного карандаша. Что-то стертое резинкой, что-то слизанное языком. А иногда — были и такие записи — следы обильно пролитых над тетрадью слез.

Мы с тобой новички, читатель. Мы только что явились в Гнездо и только начинаем знакомиться с его обитателями. Утром, когда в столовой уже все позавтракали и дежурные подмели пол и прибрали столы, пройдем в угол за буфетом, вынем потертую, во многих руках побывавшую «Книгу жизни». Развернем ее, ну, хотя бы вот на этих страницах…

Наш день

Едва проснувшись, мы говорим о политике (правда, это слишком громкое слово для нашей болтовни), мы так хотим, чтобы война поскорее кончилась и чтоб наши вышвырнули фашистов вон из Франции.

«В последний час». Машина с трехцветным флажком останавливается у ограды. С большими предосторожностями с нее снимают бледного юношу. Это раненый партизан, его зовут Роже, и пуля попала ему в грудь. Тореадор с помощью мальчиков несет его в комнату Матери. Все Гнездо в волнении. Мы бегаем справляться о здоровье Роже. Вечером мы приходим под окно Матери и тихонько поем в честь партизана наши песни. Мать говорит, что ему лучше и что наше пение ему понравилось.

Смелым защитникам родины гип, гип, ура!!

Мадлон

Горе старой Видаль

Вечером после английского урока Мать приходит к нам очень бледная, очень грустная. Что случилось? Она говорит нам, что сын старой Видаль погиб. Его звали Жан. Мы его знали и любили.

В этот вечер, поднимаясь в спальни, никто не шумел.

Мы хотим утешить бабушку Видаль, но не знаем как. Она работает у нас в Гнезде. У нее не было никого на свете, кроме этого сына. Мы знаем, что он умер за Францию, за свободу, за нас, детей.

Вот я переписываю конец военного рапорта.

«…У поста Ворепп (перекресток дорог на Лион и Баланс) мы встретили фашистский грузовик, следовавший в Гренобль. Было немыслимо их избежать. Мы останавливаемся и пользуемся несколькими мгновениями замешательства бошей, чтобы достигнуть ближайшего леса. Но Жан Видаль уже ранен в руку, как и его товарищи Пэн и Ландуа. Когда мы спрыгиваем с машины, та же очередь, которая задевает меня, ранит Жана в ногу. Он падает на краю дороги. У него наш единственный автомат. Жан использует его отлично. Он стреляет и убивает фашистов. Стреляет до тех пор, пока пулей в голову его не убивают наповал.

Жан Видаль — молодой боец Сопротивления. Своим героическим поведением он спас жизнь троим товарищам.

Старший сержант Древе. 2-я рота БСЛ».

Записал Пьер

Наша радость

Вчера вечером мы узнали, что Париж и Марсель взяты. Какая это была радость! Мы говорим, говорим без конца: я сделаю то-то после войны, я — то, я — это…

Мать, очень веселая, стаскивает одеяла с некоторых сонь. Бежим умываться. Какое утро! Впрочем, все сегодня кажется нам в розовом свете.

После завтрака — за обычные дела. У нас пять бригад: бельевая, кухонная, топливная, бригада по уборке дома и двора, бригада строителей.

Пока бригада уборщиков берется за веники, мы взбегаем по лестнице в бельевую. Некоторое время во всем доме стоит ужасный шум: топот, крики, смех. Потом все приходит в порядок. Тишина. Гнездо за работой.

Мы весело шьем, а со двора к нам доносится яростное шуршание метлы. В полдень свисток зовет нас к еде. Потом полчаса отдыха и уроки.

Уроки проходят очень интересно, потому что учителя для нас — старшие товарищи. Их можно спрашивать решительно обо всем, они ответят.

Зузу

День мира

Когда нам сказали, что война кончилась, некоторые спросили:

— Что это значит?

— Значит, вернутся папа и мама. Но отец Ксавье не вернулся. И многие родители наших ребят не вернутся. Мать Жанины погибла во время бомбардировки Марселя. Отец Жана и Пьера был расстрелян в Париже. Перед смертью он пел Марсельезу. Отец другого мальчика умер от голода в лагере смерти, в Бухенвальде. Мама Фофо — мы ее знали, она была молодая и красивая — тоже погибла в лагере. Многих перед смертью пытали. Почти все голодали. А голодать очень трудно. Всем было очень страшно.

Война окончилась, но она столько длилась, что даже трудно поверить. Мы счастливы, что не нужно больше скрываться от фашистов, что не нужно больше следить за самолетами, что солдаты могут отдохнуть, что пленные возвращаются.

Что за молодцы русские! Все народы пытались победить гитлеровцев: англичане, американцы, норвежцы, наши — и все напрасно, и Гитлер нагло заявил, что он непобедим. И вдруг русские щелкнули их по носу в Сталинграде, а теперь прошли всю Германию и вошли в Берлин. Как бы я хотела познакомиться с русскими ребятами и побывать в России! Когда вырасту, непременно поеду.

Мадлон

И я тоже хочу поехать в Россию и познакомиться с русскими.

Лидия

Будущее — это свободная и радостная жизнь без войн, без угнетенных и угнетателей, наполненная до краев светом, творчеством и дружбой.

Клэр Д.

Самое большое достоинство человека — это непрестанное стремление вперед, желание своего совершенствования, больших знаний, большой человечности. Пусть это будет девизом каждого из нас.

Корасон

Корасон хорошо написал, и он совершенно прав. Подписываюсь под этим и начинаю с завтрашнего дня много и хорошо заниматься.

Сюзанна

Хозяйство

Как только встанем, беремся за работу. Мы с моей подружкой Пусинеттой должны убирать второй этаж. Каждому хочется, чтобы наше Гнездо, наш дом, было чистым и в полном порядке. Маленькая Пусинетта снимает свои сабо, чтобы не разбудить спящих. На голове у нее шапочка с оранжевым пером, в руках большая швабра. Очень она смешная, честное слово, только пусть она на меня не обижается, что я здесь это написала.

Но вот все встают, и мы, кончив уборку, тоже идем в столовую, где уже сидят все наши. Наш дом как большой улей.

Одетт

А я вовсе не обиделась. Только Одетт тоже смешная, у нее косынка всегда сваливается с головы и висит на косичках, когда она старается.

Пусинетта

Сегодня я прочитал латинскую поговорку, которая мне очень понравилась. Выписываю ее здесь и делаю своим девизом: «Мужество побеждает все препятствия».

Жюльен

О себе

Я маленькая испанка-республиканка. Мой отец и брат сражались в Испании, а я была в концентрационных лагерях на границе. Мой брат нес одеяла, а сестра — чемоданчик, рядом с нами падали бомбы, и я плакала. А теперь я живу в Гнезде грачей, и я очень счастлива.

Во Франции было несколько забастовок: забастовка докеров, железнодорожников, строителей, а главное — шахтеров. Полицейские стреляли в них, было много убитых и раненых. Когда шахтеры не работали, у них не было денег, чтобы прокормиться, тогда мы взяли к себе детей шахтеров.

Инес

Песня рабочих

Наш грозный век

Событьями богат,

И стоит в них попристальней вглядеться!

Гнев и надежда вместе бьют в набат,

И из домов на улицы спешат

Те, в чьей груди кипит отвагой сердце.

Эту песню пели парижские рабочие на демонстрации. Мы тоже выучили ее и поем теперь.

Колин

Сегодня у нас в Гнезде большой праздник — день рождения Матери. Мы собрались с утра у дверей ее комнаты и тихонько ждали ее выхода. В руках у нас была пышная цветочная гирлянда, и, когда Мать вышла из комнаты, мы накинули ей гирлянду на плечи. Она благодарила нас, целовала, смеялась, но все-таки нам показалось, что она не такая веселая и что-то лежит у нее на сердце. Я сказала об этом Клэр, она тоже это заметила. Наверное, в этот день Мать вспоминает товарища Александра. Мне тоже стало грустно, когда я об этом подумала. Но долго думать было некогда: из города приехали гости, и надо было всех вести в столовую — угощать. Приехали дядя Жером, и Поль Перье, и другие товарищи, и весь день приходили люди из Заречья, мужчины и женщины, все они хотели поздравить Мать. Мы все ей дарили подарки. До этого дня все это держалось в глубочайшей тайне, и только сегодня все открылось. Оказывается, Ксавье со своими «отважными» сделал Матери большую полку для книг, а малыши переплели несколько ее любимых книжек. А мы, старшие, выткали для нее ковер. Он очень красивый и лежит теперь у ее кровати. Вечером мы устраиваем концерт у Толстого Луи. Но мне почему-то все-таки грустно и жаль нашу Маму.

Витамин

«Жильят видел, как успешно подвигается его работа, и ничего иного не замечал. Он переносил все страдания с единственной целью: вперед! Сила воли дает упоение. Душевный подъем может опьянить. Такое опьянение называется героизмом».

В. Гюго, «Труженики моря».

Переписала Клэр Д.

Час заката капитализма пробил!

Жорж

Жорж пишет, как всегда, необдуманно. Все кажется ему легко и просто. Час заката капитализма вовсе еще не пробил. Это капиталисты диктуют свои приказы правительствам у нас, и в США, и во многих других странах Европы. По приказу капиталистов (им нужна война, чтобы наживаться) всюду строятся военные заводы и аэродромы, изобретаются страшные атомные и водородные бомбы, чтобы уничтожать людей и города. И зря Жорж занимается только своими шуточками, ему надо же понимать, что к чему.

Ксавье

Один ученый осел пришел к профессору и попросил, чтобы тот проверил его познания. Ученый посмотрел на осла и спросил:

— Сколько будет дважды два?

Осел задумался, расставил ноги, пошевелил ушами и, наконец, сказал:

— Иго-го, этого я не проходил.

— А что же вы проходили, господин осел? — спросил ученый.

— Я проходил философию, — с важностью сказал осел и закричал: — Иго-го!

Жорж

Забастовка на «Рапиде»! Мать сказала, что мы возьмем к нам детей рабочих. Писать некогда!

Клэр Д.

Мне понравились новые стихи Жюжю. Он написал их одной маленькой девочке из тех, что приехали к нам из Заречья. Я их выписываю. Жюжю назвал эти стихи «Колыбельная».

Битком набита снами

Пуховая подушка.

Клади ее под ушко

И выбирай свободно,

Какой тебе угодно

Сегодня видеть сон.

Вот сон про капитана,

Моря и корабли.

Вот сон про великана

С неведомой земли.

А вот совсем короткий,

Веселый, добрый сон,

Как в гости к нам на лодке

Приехал серый слон.

Привез он нам гостинцы —

Конфеты и халву.

Как жаль, что угоститься

Нельзя нам наяву…

Сюзанна

Нас мало, и мы еще считаемся детьми, но мы не можем оставаться в стороне от того, что происходит у нас и на всей земле. Мы вместе со всеми честными людьми, которые хотят мира и независимости для своей родины. Нельзя остановить народ, который хочет мира во что бы то ни стало!

Ребята, вступайте в ряды борцов за мир!

Корасон

Мои мысли

Я много думаю. Я думаю, что сделать для того, чтобы все на свете могли жить свободно и счастливо, чтобы не было больше бедных и безработных и был на всей земле мир. Когда я вырасту, я созову со всего света самых сильных, умных и справедливых людей и скажу им, чтобы мы вместе все переделали, и тогда во всем мире наступит правда и счастье. Меня зовут Тато, мне восемь лет, и я в Гнезде недавно.

Тато

ОНИ ЕДУТ В ВЕРНЕЙ

Маленький поезд толчками, с трудом взбирался в гору. Паровоз, похожий на толстяка, обливающегося потом, пыхтел и задыхался. Ну и поезд! В Штатах, на родине Тэда Маллори, такие поезда теперь можно увидеть только где-нибудь на выставке старой техники или в старых-престарых фильмах, вроде «Нашего гостеприимства» с Бэстером Китоном. И все-таки Тэду нравился и этот смешной, старомодный поезд, и пыхтящий малорослый паровозик, и страна, которая медленно, тоже как в фильме, разворачивалась за окном вагона. Нравились частые городки с башенками мэрий и петухами на шпилях церквей, черепичные кровли домов, увитых мелкими розами и плющом, нравились сизо-голубые от купороса виноградники, бегущие по склонам, посыпанные гравием дорожки, где играли в скакалку и мяч длинноногие французские девочки.

Уже часа полтора Тэд стоял у окна вагона, иногда заглядывая в американский путеводитель для путешествующих по Европе. В путеводителе сказано, что эта часть Франции чрезвычайно живописна, изобилует горами, быстрыми чистыми реками и озерами, интересна для путешественников своими древностями, старинными замками и монастырями. В городе Верней, например, особенно интересен замок, принадлежавший, по преданию, Синей Бороде, умертвившему там всех своих жен. К сожалению, в настоящее время замок недоступен для обозрения, гак как в нем расположена каторжная тюрьма.

Кроме того, город Верней известен своими виноградниками и крупным машиностроительным заводом «Рапид», на котором работает более трех тысяч рабочих.

Тэд Маллори отвел глаза от путеводителя и вдруг ахнул: за окном точно разорвался зеленый занавес, и весь горизонт заслонила синяя и золотая, причудливо вырезанная гора с зубчатым, похожим на старинную крепостную стену гребнем. С необыкновенной четкостью вырисовывались отдельные зубцы этого гребня, отливающие синевой на фоне чуть подсвеченного солнцем неба. Тэд еще никогда в жизни не видел ничего более величественного.

— Волчий Зуб! — закричал он вне себя от восторга. — Смотрите, Волчий Зуб! Мистер Хомер, ребята, скорей, скорей смотрите! Вон он, знаменитый Волчий Зуб! Я его до сих пор только на снимках сидел, но сейчас же узнал. Да его нельзя не узнать! Какая красота!

Тэд на секунду оторвался от окна и сунул голову с купе. Как! Никто даже не отзывается. Никто не хочет разделить его восторги.

— Что же вы? Неужто вам неинтересно!

— Мы увидим эту гору на обратном пути, Маллори, — успокоительно сказал мистер Хомер, уютно прикорнувший в углу дивана. — И потом не надо никогда так громко кричать, милый юноша.

Тэд покраснел. Он с надеждой взглянул на остальных пассажиров купе: может, хоть они отзовутся. Но три его товарища, сидевшие там, не обратили на него ни малейшего внимания. Холеное, молочное лицо Роя Мэйсона склонилось над книгой. «Смерть в белом галстуке», — прочел Тэд название на пестрой обложке. Опять сногсшибательный детектив! Конечно, Роя теперь не соблазнить горами. Но, может быть, другие?..

Но и другие были заняты. Фэниан Мак-Магон, белесый подросток с хитроватыми глазками, играл с Лори Миллсом в азартную игру, которая называлась «Ножницы, камень и бумага». Быстрым движением оба игрока вскидывали вверх руки. Если один игрок вскидывал руку и показывал два пальца, а другой показывал кулак, это означало, что ножницы ломаются о камень, и выигрывал показавший кулак. Но зато ножницы режут бумагу — открытую ладонь, и в этом случае выигрывали ножницы. Игра эта зародилась еще на пароходе, когда вся группа ехала из Штатов в Европу. Она всем уже приелась, но азартный Фэйни никак не мог угомониться и продолжал играть.

— Да ну тебя, Маллори, не приставай, — дернул он плечом, когда Тэд попробовал оторвать его от игры. — Видишь ведь, как мне не везет с этим Лори…

Лори Миллс, ушастый, чем-то неуловимо похожий на щенка сеттера, торжествующе ухмыльнулся. Тэд секунду молча смотрел на товарищей, потом вышел. Знали бы его родители, каких спутников дала ему судьба в этом путешествии, не раз вздохнули бы о своем Тэде! А сколько разговоров было об экскурсии! Как рекламировали газеты в Стон-Пойнте культурные запросы и щедрость попечителей школы! Ведь именно попечители финансировали поездку лучших школьников на каникулы во Францию для ознакомления со знаменитыми музеями и памятниками архитектуры.

Вот так «лучшие школьники»!

Что касается Фэйни Мак-Магона, то у него, как уверяли школьники, было «двойное дно». Когда Фэйни было выгодно и нужно, он мог, например, явиться перед вами образцовым, благовоспитанным и выдержанным молодым джентльменом самых строгих правил поведения. Он умел спрятать хитрый блеск в глазах и придать им скромное выражение, умел на время скрыть свои мысли, умерить свои аппетиты. Но там, где Фэйни полагал, что церемониться не стоит, он становился самим собой, то есть пронырливым, завистливым, мелкотщеславным подростком. Занять командное место «орла» в отряде бойскаутов, выжить из школы ненавистных ему негров, подделать в школьном журнале отметку — в этом был весь Фэйни.

А между тем у себя дома Фэйни был любимцем семьи. Ему все дозволялось, все прощалось. Отец, директор школы, был убежден, что Фэйни полон талантов, что его грубые выходки — только отклонения, свойственные всякой по-настоящему талантливой натуре. Фотографии Фэйни украшали стены директорского дома, а его словечки отец с восторгом пересказывал гостям. Когда же Фэйни был, наконец, избран «орлом» у бойскаутов, гордости отца не было границ.

— Такие парни, как наш Фэниан, — будущее страны, ее слава! — торжественно объявлял он.

Зато школьники хорошо знали настоящую цену Фэйни. Поэтому в классе у него почти не было друзей. Среди скаутов он выбрал в адъютанты неумного и туповатого Лори Миллса, и только в самое последнее время с Фэйни сблизился, к удивлению всех, новый ученик — сын плантатора-южанина Рой Мэйсон.

Странные это были отношения! Всем было ясно, что по уму и воспитанию Рой гораздо выше Фэйни и что это он и сам отлично понимает. Вероятно, внутренне он даже презирал Фэйни, но тот, как более хитрый и энергичный, влиял на южанина и постепенно втягивал его в свои развлечения, занятия и часто весьма сомнительные проделки. В глубине души и Фэйни знал, что по части ума и «джентльменства» Рой гораздо выше, но, конечно, никому на свете не сознался бы в этом.

Рой… До сих пор Тэд не мог сказать твердо, нравится ему Рой или нет? Хороший он парень или дрянцо? Многое в южанине было отвратительно Тэду. Ненависть Роя к неграм и вообще ко всем «цветным», его барские замашки, высокомерие, его стремление повсюду быть первым — все это было отталкивающим.

Рой даже не думал скрывать, что считает себя и самым умным и самым способным в классе. Он любил говорить, что готовит себя для выдающейся роли в жизни, что собирается стать либо большим политическим деятелем, либо, если удастся, полководцем. Школьники в Стон-Пойнте острили по этому поводу, подсмеивались над Роем, называли его «губернатором», но поглядывали на него с некоторым уважением: «Этот себя покажет». Внушали им уважение другие черты южанина: он был честен, верен слову, данному даже в игре, часто вступался за более слабых школьников, которых обижали силачи, говорил, что следует рыцарски относиться к женщинам — и молодым и старым.

К числу «лучших школьников» Рой был причислен потому, что дружил с сыном директора. Учился южанин неважно и, если бы не Фэйни, никогда не попал бы в отличники.

Тэд был уверен, что в той «чистке», которая происходила в школе Стон-Пойнта, немалую роль сыграли два друга — Фэйни и Рой. Недаром из школы под разными предлогами исключили ненавистных южанину негров и кое-кого из белых, с которыми не ладили оба дружка. Правда, Тэд никому не говорил о своих подозрениях, тем более что и родители просили его перед отъездом быть, ради Создателя, поосторожнее на язык. Родители предупреждали, чтобы он был особенно осмотрителен с мистером Хомером. О мистере Хомере у Тэда было вполне сложившееся мнение. Неудачливый студент, избравший карьеру профессионального боксера, потом офицера в Африке, а после войны преподаватель математики в маленькой провинциальной школе, мистер Хомер считал себя несправедливо обиженным судьбой и вымещал на учениках свои обиды. С такими, как сын директора, и мальчиками побогаче он не мог обращаться грубо, зато с неграми и детьми мелкоты мистер Хомер не церемонился. В «чистке» школы и он играл не последнюю роль. В результате — полное доверие начальства. Когда зашла речь об экскурсии в Европу, он сказал попечителям, что не раз бывал во Франции и отлично знает французское искусство. И вот мистеру Хомеру поручили быть пастырем маленького стада школьников.

С первого дня путешествия обнаружились симпатии и антипатии мистера Хомера. Перед сыном директора и южанином Мэйсоном он заискивал. Зато медлительный увалень Дэв Ванами, друг Тэда, явно не нравился мистеру Хомеру. А с Дэвом разделил его антипатию и Тэд Маллори. Учитель математики по всякому поводу придирался к двум друзьям и не переставал делать им замечания.

Когда группа приехала в Париж, Хомер раздал школьникам американские путеводители по французской столице.

— Здесь вы найдете все нужное, джентльмены, — сказал он. — Первым делом надо отправиться в Лувр и осмотреть там знаменитую даму по имени Джоконда, которую некогда выкрадывали из музея. С этого все здесь начинают. Осмотрите ее внимательно, после расскажете мне свои впечатления.

— А вы… разве вы не пойдете с нами, сэр? — отважился спросить Дэв Ванами.

Мистер Хомер бросил на него далеко не любезный взгляд.

— Ну, конечно, я пошел бы, — сказал он с деланным оживлением, — пошел бы с наслаждением, я так люблю искусство… Но у меня что-то разыгрался радикулит. Будьте человеколюбивы, ребята, не заставляйте мучиться вашего старого учителя. Все, что вы захотите узнать, я с радостью расскажу вам после…

Конечно, ребята не захотели мучить больного и отправились по Парижу без своего руководителя. Не один Хомер уклонился от посещения музеев. Роя, Фэйни и Лори тоже не было в Лувре, Доме инвалидов и других примечательных местах. Где же они пропадали?

Дэв Ванами пробовал расспрашивать трех дружков, но они в ответ только хохотали, строили гримасы и отделывались шутками. Впрочем, на этот счет у Тэда были свои соображения, да и Лори несколько раз обнаруживал неожиданное знакомство с парижскими лотереями, скачками и кафе.

Через несколько дней вдруг выяснилось, что Хомеру Париж решительно не нравится. Он жаловался своим питомцам, что Париж стал вовсе не тем радушным, настежь открытым каждому «союзнику» городом, каким был во время войны.

— Мы пришли сюда тогда как освободители, — рассказывал Хомер своим питомцам. — Вино лилось рекой, мы заняли лучшие гостиницы. Мы могли бы жить тогда во дворцах, если бы нам вздумалось… А теперь что?.. Теперь французы возгордились, вот что я вам скажу! — восклицал Хомер. — Мир их избаловал, все твердят им: «Мировая нация, мировые музеи, мировые моды!» Их нельзя баловать, они становятся нестерпимыми…

Обычно три дружка поддакивали учителю. Сближение Хомера с Фэйни, Роем и Лори продолжалось. Они даже где-то бывали вместе, и если с другими школьниками Хомер придерживался менторского тона, то с этой троицей он был на равной ноге. Теперь он ни в чем не мог бы им отказать. Вот почему случилось так, что группа школьников смогла проехаться по Франции. Это Рой Мэйсон уговорил Хомера заехать в городок, где воспитывалась в одном из привилегированных пансионов его сестра Алиса.

Э, нет, не воображайте, пожалуйста, что Рой очень нежный брат! Тэд Маллори собственными ушами слышал, как высокий седой джентльмен, провожая Роя на корабль в Нью-Йорке, сказал:

— Постарайся повидать нашу Алису, сынок, когда будешь во Франции.

— Но, па, Алисин городишко нам вовсе не по дороге, — возразил Рой. — Чтобы добраться до него, понадобятся деньги, и потом я не знаю, отпустит ли меня мистер Хомер…

— С мистером Хомером ты договоришься, я уверен. А относительно денег не беспокойся, я переведу тебе нужную сумму дополнительно, — сказал Мэйсон-старший.

Однако, когда Рой в первый раз заикнулся, что хочет навестить сестру в провинции, Хомер решительно воспротивился.

— Ехать из Парижа в какую-то неведомую дыру! Да это не предусмотрено ни нашим планом, ни нашими финансами. Сам я не поеду, конечно, а вас одного пустить не могу. Нет, нет, и не просите! Я отвечаю за вас перед администрацией школы, перед попечителями, наконец, перед вашей семьей. Представьте себе, что с вами в путешествии что-нибудь случится! Что я скажу мистеру Мак-Магону, попечителям, вашему отцу? Во Франции всегда можно ожидать каких-нибудь событий… То французы устраивают демонстрации; то меняют министров… Франция — страна ненадежная.

— Значит, я так и сообщу отцу и попечителям, что вы не пускаете меня к сестре в Верней, — дерзко сказал Рой.

— Как? Как вы назвали этот городишко? — заинтересовался вдруг Хомер. — Верней? Верней… Верней… Где я слышал это название?.. Оно так мне знакомо… — забормотал Хомер, потирая лоб. Вдруг он хлопнул в ладоши: — Вспомнил! Конечно же, это в Вернее находится со своими начальниками мой старый друг Ронни Поулз. Недавно я получил от него письмо и специально захватил его с собой… Посмотрим… посмотрим… — Хомер вытащил из бумажника зеленый конверт. — Ну, конечно! Верней… Вот и адрес, который дает Ронни.

Он поманил к себе надувшегося Роя.

— Ну, молодой человек, нечего киснуть. Мы поедем в этот ваш Верней и навестим прелестную мисс Мэйсон. Она же непременно должна быть, просто-таки обязана быть прелестной, если она сестра такого брата. Сколько ей лет? Пятнадцать? Самый расчудесный возраст… Все девушки в этом возрасте как розовые бутоны. — Хомер вовсю старался расположить к себе Роя. — Кстати, я повидаю в Вернее своих старых приятелей. Мы вместе служили и армии и вместе кутили в Париже. Теперь Ронни переведен во Францию и писал мне, что жизнь удручающе скучна в этом провинциальном городишке. Вот наш приезд и будет для него развлечением… А может, ему вовсе не так плохо живется и он сумеет что-нибудь сделать для старого приятеля…

Что именно должен сделать сослуживец для Хомера, он так и не объяснил своим питомцам, а про себя подумал: «Неплохо было бы променять надоевшую и скудно оплачиваемую должность учителя опять на беспечальное военное житье. К тому же пребывание в Европе… Это так заманчиво!»

Однако в самый день отъезда поездка чуть было не сорвалась. В вестибюле гостиницы, где жили экскурсанты, Хомер случайно увидел в газете напечатанное крупно слово: «Верней». С грехом пополам прочел он, что в Вернее за последнее время прошли забастовки на машиностроительном заводе: рабочие требуют от акционеров завода повышения заработной платы, возвращения уволенных, ремонта цехов. Корреспондент газеты выражал опасение: не охватила бы волна забастовок в ближайшее время и соседние департаменты.

Хомер тотчас же собрал всю группу.

— Наш отъезд отменяется, — объявил он. — Я не желаю зимовать в этом вашем Вернее! Знаю я, к чему приводят эти «настроения»! Сегодня бастуют машиностроители, завтра электрики, послезавтра железнодорожники и водопроводчики, а потом вся жизнь останавливается. Вы сидите без света, без воды, без транспорта! Вы не можете выбраться из этой дыры! И вдобавок с вами еще расправятся на улице какие-нибудь озверелые типы… Нет, нет, не уговаривайте меня, джентльмены, я все равно не поеду и не позволяю ехать вам! Точка.

Рой чуть не пал духом: уплывали обещанные деньги. И из-за чего! Из-за каких-то проклятых забастовщиков! И потом он все-таки дал отцу слово побывать у Алисы.

Однако Рой успел уже проведать, ради чего Хомер так стремился к своим фронтовым приятелям в Верней.

— О сэр, разве нам страшны забастовки? — вкрадчиво начал он. — Ведь вы сами сказали, что там, поблизости от этого городка, находятся наши военные… В случае чего они, разумеется, придут на помощь соотечественникам, помогут нам выбраться оттуда, дадут машины, охрану. Уверяю вас, нам совершенно нечего опасаться. Кроме того, для вас там могли бы открыться такие широкие возможности…

— Гм… возможности? — промычал Хомер нерешительно. — Что вы имеете в виду, Мэйсон?

— Ничего определенного, сэр. Но вот отец, например, говорил, будто наши офицеры в Европе получают тройной оклад. Кроме того, всякие подъемные, квартирные и так далее. Один его приятель-майор рассказывал, что Европа просто Клондайк для бедного офицера.

— Клондайк! Тройной оклад! — Хомер был заметно сбит со своей решительной позиции. — Не знаю, не знаю… Это надо выяснить.

— Это можно будет выяснить там, на месте, — настаивал Рой. — Отец так хотел, чтобы я навестил сестру. Он сказал мне: «Мистер Хомер поймет мои чувства и непременно пойдет тебе навстречу».

И Рой продолжал нажимать. Он позвал на помощь Фэйни, и тот, в свою очередь, начал «обрабатывать» преподавателя. В конце концов Хомер пожал плечами:

— Что ж, если не боитесь застрять в этом городишке, мы можем поехать. Я действительно иду навстречу вашему желанию, — и он великодушно кивнул Рою.

…И вот уже отошла вглубь громада Волчьего Зуба. Поезд приближался к Вернею. Тэд, высунувшись наполовину из окна, вдыхал теплый, пропитанный запахом трав горный воздух. «Интересно, какая эта Алиса? Такая же воображала и гордячка, как братец, или нет?» — рассеянно думал он.

— Итак, путешествие наше подходит к благополучному концу. Если не ошибаюсь, сын мой, вы и ваши товарищи тоже выходите на следующей станции?

Рядом с Тэдом стоял священник из соседнего купе. И когда только он успел подкрасться? Тэд заметил его еще на вокзале в Париже.

Тощее, миниатюрное тельце, к которому точно по ошибке приклеена голова другого человека — властного, цепкого, жизнелюбивого. Глаза умные, видящие каждого насквозь.

— Да, сэр, — смущенно пробормотал Тэд.

— Американец, как видно? — продолжал его собеседник, близко наклонившись к мальчику.

— Да, сэр.

— Американцы — наши друзья, — немедленно провозгласил священник. — Значит, вы и ваши товарищи едете в наш город? По делу или просто путешествовать?

— Навестить кое-кого, — с трудом подобрал нужные слова Тэд.

— Навестить? — улыбка сбежала с лица священника. — Вы, значит, к грачам едете?

— Как? К грачам?! — Тэд наморщил лоб. — Простите, сэр, я… я не понимаю, о чем вы говорите.

Лицо священника прояснилось.

— Так, стало быть, вы ничего не знаете о грачах? Очень хорошо, сын мой. С ними не стоит знаться порядочным юношам. — Он посмотрел на Тэда. — Буду рад, если и вы и ваши товарищи заглянете ко мне. Я здешний старожил, могу показать вам много любопытного. Спросите близ церкви святого Франциска, где живет кюре Дюшен, вам всякий укажет…

Тэд молча поклонился. Что ж все-таки означает это слово — «грачи»? В школе, помнится, так называли птиц. Но тогда при чем здесь дурные знакомства? Или он опять чего-нибудь не понял? Нет, необходимо хорошенько взяться за французский…

Тэд не успел додумать: поезд подходил к платформе маленького, облитого солнцем вокзала.

ВСТРЕЧА НА ПЕРРОНЕ

— Сливы! Первые сливы!

— Свежая ветчина!

— Пироги со сливами! Круглые пироги!

— Горячие сдобные мадлены!

Продавцы в фартуках мягко катили перед собой тележки. На картонных гофрированных тарелочках лежали синие сливы, темные вишни и те жесткие круглые пироги с вареньем, к которым Тэд никак не мог привыкнуть.

Начальник станции, сухой старик с усами и выправкой времен Вердена, стоял на перроне, вглядываясь в окна поезда. Увидев священника, он хмуро поклонился.

Экскурсанты, держа в руках свои чемоданчики, выпрыгнули из вагона. За ними, тяжело ступая, вышел Хомер, оглядел тележки, продавцов, начальника станции.

— В этой дыре, наверное, даже такси не найдешь, — проворчал он, озираясь, и направился к начальнику станции: — Имеются ли в городе такси? И вообще, на чем здесь люди добираются до гостиницы?

Старик оглядел Хомера и столпившихся за ним школьников таким ироническим взглядом, что Тэду и Дэву стало не по себе.

— В городе ходят автобусы. Впрочем, если это вас не устраивает, можно вызвать такси. Подождите здесь, пока прибудут машины, — и начальник станции указал на скамейку у багажной будки.

Свежеполитый перрон пахнул летним утром, солнцем, немного цветами. Продавцы прокатили разок-другой свои тележки и вдруг исчезли, как будто испарились. Поезд ушел, и платформа сделалась так тиха и пустынна, точно находилась не в городе, а в далекой прерии.

С поезда, кроме экскурсантов, сошло всего два пассажира. Один был уже знакомый нам священник. Его встретил прехорошенький мальчик с тоненькими, будто нарисованными, бровками и губками и незабудковыми глазами на фарфоровом лице.

Тэд тотчас же мысленно окрестил его «Херувимом». Херувим подхватил тяжелый провинциальный баул священника и с трудом потащил его к выходу. Второй пассажир был большой, длиннорукий человек в мешковатом костюме. Его пиджак, его брюки, его шляпа, видимо, давно служили своему владельцу и не раз побывали в дождях и непогодах. Вместо чемодана пассажир прижимал к боку потертую военную сумку. Выйдя из вагона, он начал оглядываться по сторонам, ища кого-то, снял шляпу, и тогда видней стало его лицо — застенчивое и какое-то мальчишеское, хотя в волосах у него было уже много седины, а возле цепких глаз цвета морской воды густая сетка морщин. Впрочем, это могло быть и от солнца и от соленого ветра: по походке в нем можно было сразу узнать бывшего моряка.

Оглядевшись, пассажир направился в конец платформы к начальнику станции.

— Эй, Фламар, как жизнь, старина? — окликнул он его. — Вспоминали здесь обо мне?

Старик живо обернулся на голос, увидел приезжего, заулыбался, закивал и вдруг как-то мигом превратился из мрачного сурового начальника в добродушного дедушку Фламара. Верденские усы его поднялись к хрящеватому носу и, казалось, тоже приветствовали приезжего.

— Ба, кого я вижу! — радостно воскликнул он. — Жером Кюньо собственной персоной! Если б ты знал, дружище, как все мы тебя ждали! — Он затряс руку Жерома. — Рассказывай скорей, что нового в Париже. Легче ли живется там такой мелюзге, как мы с тобой? Что говорят о войне? Заткнули рот Фонтенаку, или он все еще продолжает кричать, что мы должны поддерживать во всем американцев и вооружать Германию? Да что ж ты мне ничего не отвечаешь, Жером? — спросил он вдруг.

— Жду, когда ты дашь мне вставить слово, — отвечал, смеясь, Жером Кюньо. — Ишь, как славно мелет старая мельница.

— Ах ты, негодник, еще издеваешься над стариком! — шутливо замахнулся на него Фламар. — Ну, всерьез, расскажи, что там в Париже видел? Что слышал? Как там живут наши ребята?

Кюньо усмехнулся.

— Сводят концы с концами, и то ладно, — сказал он. — Зато, кажется, начинают подымать головы, говорить полным голосом — это уже кое-что. Я был у наших в Сен-Дени и Сент Уэне. Там народ разговаривает как надо…

— Ты, верно, еще не знаешь наши новости, — перебил его Фламар. — Не очень-то они тебя обрадуют.

— Ты о том, что делается у Старой Мельницы? — нахмурился Кюньо. — Знаю, слыхал. Кажется, и тут не обошлось без Фонтенака. Это по его милости прибыла к нам «миссия» из его дружков. Мы для него стали слишком беспокойны…

— Как! Так, значит, мы обязаны проискам этого предателя, этого коллабо… — кипя от негодования, начал старик.

— Ого-го-го, как распалился, старина! — Кюньо ласково тронул Фламара за плечо — Ну, ну, не расстраивайся! Вот встретимся у меня и обо всем потолкуем. — Он оглядел перрон. — Ты не заметил, Фламар, встречал меня кто-нибудь из наших?

Фламар кивнул.

— Тебя встречали грачи! Только они думали, что ты приедешь сонорским поездом. Марселина прислала за тобой целую ватагу ребят и «Последнюю надежду». — Он взглянул на станционные часы. — Через семь минут придет сонорский. Наверное, сейчас они будут здесь.

Не успел Фламар сказать это, как на перрон высыпала ватага молодежи. Только что пустынная и тихая станцийка вмиг ожила, зашевелилась, зазвучали молодые голоса, сразу стало казаться, что на платформе суета и очень много народу. Цветные косынки и клетчатые блузки девочек перемешались с синими комбинезонами и беретами мальчиков.

— Мы слишком рано! Поезда еще нет!

— Ага, я говорила, что рано, а Витамин со мной спорила, что опоздаем!

— Витамин — известная паникерша.

— У Корасона камера спустила, Жорж и другие мальчики остались помогать.

— Какая камера? Заднего или переднего колеса?

— Пойди сам посмотри.

— Девочки, девочки, посмотрите на Жюжю, какой он смешной!

Хомер и его группа сидели, затертые велосипедами, оглушенные малознакомой французской речью. Внезапно одна из девочек увидела Жерома.

— Боже мой! Смотрите — дядя Жером! Вот же он! На перроне!

Ватага кинулась со всех ног к прибывшему.

— А мы вас с другим поездом ждали!

— Как же вы так рано?

— Вот так бы и пропустили!

— Витамин правду говорила…

Жером еле успевал пожимать руки, отвечать на вопросы и приветствия. Звонкий девичий голос, наконец, освободил его:

— Довольно, ребята! Вы совсем затормошили дядю Жерома. Возьмите лучше его вещи, несите в машину и скажите Корасону, что мы идем.

Косынки и береты послушно посторонились, и полдюжины рук подхватили военную сумку Жерома Кюньо.

— Клэр! — сказал Жером. — Здравствуй, Клэр! Как хорошо, что ты пришла! — И он протянул обе руки навстречу высокой девочке в синих спортивных брюках и клетчатой блузе с карманами.

На первый взгляд не было ничего примечательного в этой девочке. Самый обычный подросток с длинными руками и ногами. Узкие блестящие глаза «с притенкой», то есть запрятанные в тени длинных мохнатых ресниц. Большой выпуклый лоб, большой и веселый рот. Все лицо неправильное, живое, переменчивое в каждой своей черте. Хороша была только походка: стремительная, упругая, свободная. Девочка шла, точно танцевала, — такими пластичными казались все ее движения.

— Смотри! — шепнул Рой Мэйсон Фэйни. — Видишь какая! — с самого появления Клэр он не спускал с нее глаз.

— Хм… А чего смотреть? — отозвался Фэйни. — Девчонка как девчонка, только в штанах. Даже вовсе не хорошенькая!

— Ну, не хорошенькая! — удивился Рой. — Не знаю! Может, ты и прав… А по-моему, ты ничего не понимаешь. Решительно ничего. — И он с еще большим вниманием принялся наблюдать за девочкой.

Клэр шла по платформе рядом с приезжим, стараясь приноровиться к его широким шагам.

— Ox, как я ждала вас, дядя Жером! — говорила она, заглядывая в лицо Кюньо. — Прямо дни считала…

— Все в порядке, Клэр, — сказал Кюньо. — Твое письмо передано Пьеру, и он его прочитал.

Девочка вспыхнула.

— Так вам удалось повидать товарища Дюртэна! Вы сами передали ему мое письмо?

Кюньо кивнул.

— Сам. Он при мне его читал.

— И… и что же он сказал? — Клэр впилась глазами в лицо Кюньо.

— Сказал, что и сам за эти годы старался разузнать, кто предал полковника Дамьена. Но пока ничего не удалось выяснить. Спрашивал, какая ты? Похожа ли на отца?..

Лицо Клэр мгновенно погасло, выразило какое-то усталое разочарование.

— Ах, так? — пробормотала она. — Ну, если даже товарищ Дюртэн не смог, тогда все… — Она вдруг спохватилась: — Что же это я болтаю? Совсем дырявая голова: забыла и думать, что вы устали с дороги, хотите умыться, позавтракать, повидать своих…

— А Корасон починил «Последнюю надежду» специально к вашему приезду, — вмешался в разговор толстенький черноглазый мальчуган по имени Жюжю. Он уже давно вертелся возле Клэр и ловил каждое ее слово. — Мы всё вместе ее ремонтировали, — добавил он с гордостью.

Жером, окруженный грачами, был уже у выхода. В это мгновение зоркие глаза Клэр приметили на скамейке у багажной будки группу школьников.

— Э, смотрите, что это там за компания? — воскликнула она. — Уж не к нам ли приехали эти ребята? Я сейчас! Только сбегаю узнаю…

Она кивнула своим, чтобы они проводили Кюньо к машине, а сама живо направилась к Хомеру, в котором угадала руководителя.

— Постой, не беги, Корсиканка! Кажется, это американцы, — говорил Жюжю, ни на шаг не отставая от Клэр. — Были же слухи, что военные привезут сюда своих ребят, откроют американскую школу…

— Американцы? Очень может быть, — отвечала Клэр, вглядываясь пристальнее в сидящих. — Но вспомни, что говорила нам Мать: нужно быть приветливым с каждым. Может, это хорошие ребята. И если они приехали к нам в Гнездо, мы должны их принять…

— Смотри, там скауты! Вон-вон те парни, в форме… — настаивал Жюжю.

— Скауты? Это хуже, — пробормотала Клэр. — И все-таки… Доброе утро, — обратилась она прямо к Хомеру как к старшему. — Вы, кажется, ждете кого-то? Не нас ли? Может, вы к нам приехали?

Она смотрела ему прямо в глаза. Мистер Хомер терпеть не мог, чтобы ему смотрели прямо в глаза, в особенности представительницы женского пола. В особенности вот такая представительница — без шляпы, в брюках, в какой-то клетчатой блузе с карманами, как у мальчишек!

— К вам?! А к кому это «к вам», разрешите узнать? — иронически спросил он. — Полюбуйтесь, мальчики, на эту леди в штанах, — прибавил он по-английски, обращаясь к своей группе.

Клэр вспыхнула, но сдержалась.

— «К нам» — это значит к грачам, в грачиное Гнездо, — пояснила она как можно хладнокровней. — Возможно, вы слышали о нашей школе?

— К грачам? — Хомер пожал плечами. — Мальчики, кто из вас лучше говорит по-французскк? Кажется, вы, Фэниан? Ну-ка, постарайтесь с ней договориться…

— Грачи — это, кажется, птицы? В таком случае, мы понятия не имеем, что вы за птицы! — с необыкновенной бойкостью вступил в разговор Фэйни, коверкая французские слова еще хуже, чем Хомер.

— Интересно, что же вы вообще знаете, если до сих пор ничего не слышали о грачах? — задорно выступил вперед Жюжю. Его черные глазки на круглой детской рожице так и прыгали от азарта и нетерпеливого желания схватиться с этими чужими мальчишками.

— Брось, Жюжю, разве ты не видишь, что это за типы? — презрительно бросил, подходя, худенький красноволосый мальчик в берете. — Они только и знают свою жевательную резину…

— Что?! Что ты сказал?! — подскочил Фэйни. — Ну-ка, повтори, французская лягушка]

— Ксавье, сейчас же перестань — поспешила вмешаться Клэр. — Как тебе не стыдно, Ксавье!

— Спрячь кулаки, Фэниан, — скомандовал и Рой. — Отойди, я тебе говорю! — Он поклонился Клэр как можно изящней. — Простите, мисс, то есть мадемуазель! Мы, правда, никого не знаем в этом городе. Мы приехали сюда из Штатов на каникулы и для того, чтобы навестить мою сестру в этом… как его… — Рой начал судорожно шарить в карманах, бормоча: — Вот черт, как его… Куда провалился адрес?.. Черт! — Наконец он вытащил бумажку с адресом. — Ага, вот она — в пансионе Кассиньоль!

Клэр усмехнулась.

— Значит, ваша сестра учится у «праведницы»? — сказала она, к удивлению и смущению экскурсантов, на хорошем английском языке. — Я вам сейчас все объясню. Мы думали, вы приехали к нам, потому что к нам приезжают многие ребята и многие учителя. Они приезжают к нам на каникулы, чтобы посмотреть, как мы живем и работаем. Мы сами построили нашу школу, и дом, и мастерские. Мать и старшие ребята называют наш дом «грачиное Гнездо».

— Как?! У вашей матушки так много детей?! — в изумлении пробормотал Рой.

Клэр засмеялась, и черные пряди затанцевали на ее щеках.

— Да нет же, мы зовем Матерью нашу начальницу, — сказала она, смеясь. — Она всем нам как настоящая мать, потому что ни у кого, — тут узкие глаза Клэр внезапно подернулись дымкой, — ни у кого из нас нет ни отца., ни матери!

Она взглянула на окружавших ее американских школьников.

— И все-таки у нас очень хорошо и весело, в нашем грачином Гнезде, — добавила она. — Да вот, можете приехать к нам, сами все увидите…

— Сэр, вы слышите? — обратился Рой к Хомеру. — Это очень любопытно, сэр!

— Мы непременно должны побывать у грачей, — заговорил молчавший до той поры Тэд Маллори. — Ребята, поедем к ним, а?

— Мне этот план очень нравится, — подхватил меланхоличный Дэв Ванами, самый старший среди экскурсантов. — Мне это очень нравится.

— Если у нас останется время… — промямлил Хомер, вглядываясь в девочку.

— И с чего ты вздумал ехать к этим грачам? — тихо пререкался с Мэйсоном Фэйни. — Вот еще невидаль! Побываем у твоей сестрицы, а потом лучше поскорее опять в Париж…

Клэр позвали.

— Иди скорей, Корсиканка! Дядя Жером ждет тебя!

— Иду-у! — отвечала Клэр. — Сейчас иду!

Хомер оглянулся, увидел высунувшихся из-за ограды грачей. Кажется, они ему не очень поправились, потому что он с кислой улыбкой сказал Клэр, снова перейдя на невообразимый французский язык:

— Благодарим за приглашение, но, кажется, у нас не будет времени им воспользоваться.

— Не слушайте его: мы с вами непременно увидимся, — успел шепнуть на прощанье Клэр Рой Мэйсон.

Клэр подняла брови. В дверях еще раз мелькнула ее яркая клетчатая блуза и пышная темная шапка волос.

Школьники молча смотрели ей вслед.

В ГОСТИНИЦЕ

Старое, дребезжащее такси везло Хомера и его питомцев по узким, крутым уличкам. Маленький городок поразил приезжих тишиной и безлюдьем.

— Эй, смотрите, деревянная обувь! Наверное здесь такая мода! — вскричал Рой Мэйсон, увидев прохожего в сабо.

— Мода? Желаю вам, чтобы у вас была такая мода! — проворчал понимающий по-английски шофер — пожилой человек с изуродованной, видимо осколком, рукой.

Такси миновало мост через реку — бурную, быструю, всю в клочьях белой пены. У самого берега стояло здание электростанции, за ним — дома казарменного типа с маленькими окнами без занавесок. Узкая, как ущелье, улица, запах сырости, темные дворы.

Каждую весну река вплотную подступала к этим домам, оставляя мокрые следы на лестницах и непросыхающие лужи во дворах.

Зеленоватая плесень росла на розово-серой черепице крыш. На стекла у многих обитателей этого района не хватало денег, окна все еще были залеплены бумагой или забиты фанерой, как во время войны, и от этого казалось, что у домов на глазах бельма.

В нижних этажах помещались лавки торговцев бакалеей и вином, мясом, овощами, мелкой галантереей.

Этот район назывался Заречьем. Здесь жили рабочие и вся вернейская беднота.

В крохотных фонтанчиках женщины полоскали белье и мыли салат. Стучали молоточками, сидя у окон, сапожники. На чердаках играли дети и висело белье.

Но чем выше взбиралось по горбатым уличкам такси, тем нарядней становились дома. Здесь широко и привольно зеленели каштаны. Над маленькой площадью, давя и попирая ее, поднимался старинный готический собор. Черные каменные святые сурово посматривали из своих ниш на прохожих.

Снова площадь — круглая, тихая, с величавой статуей женщины. В высоко вскинутых к небу руках женщина держала ребенка. Бронзовое лицо ее было скорбно.

— Братская могила героев последней войны, — сказал шофер.

Почти тотчас же за памятником начиналось длинное темное здание. Не то крепость, не то замок с бойницами — крохотными окнами, разбросанными кое-где по замшелым стенам, и башнями по углам. Глухая стена окружала его, а железные запертые ворота так заржавели, будто никто и никогда их не отпирал. Сырость, мрак, одиночество. Дрожь пробирала при взгляде на эти стены.

— Что здесь такое? Крепость? — спросил Хомер, когда такси поравнялось с воротами.

— Гостиница, — сострил Фэйни.

Шофер полуобернулся.

— Гостиница для тек, кто не согласен с правительством и любит говорить правду, — проворчал он.

Хомер не понял.

— Что он говорит? Вы разобрали, джентльмены?

— Что-то о тех, кто бунтует против правительства, — сказал Рой. — В общем, кажется, это тюрьма.

— У меня в путеводителе сказано, что это замок Синей Бороды, который сейчас превращен в тюрьму, — вмешался Тэд.

— Уж этот Маллори! Всегда он все знает, — не то похвалил, не то сыронизировал Хомер.

Такси миновало рыночную площадь, где продавали молоко и розы. В воздухе пахло вином и немного земляникой. У маленького ресторанчика стояли, как лошади в стойлах, велосипеды — владельцы их, видно, зашли пропустить стаканчик вина.

Прохожих и проезжих было на редкость мало: проехало несколько велосипедистов с сумками на багажниках, промелькнул на маленьком санитарном автомобиле доктор в соломенной шляпе довоенного фасона.

Наконец такси остановилось у приземистого розового дома с зелеными ставнями и полосатыми маркизами над окнами.

— «Бо сежур», — громко прочел Рой, — гостиница «Прелестный отдых». Посмотрим, что это за прелесть! Выгружайтесь, мальчики!

— Э! Да это, кажется, наши ребята, — раздался веселый молодой голос, и в дверях гостиницы показался офицер. У него было ясное, худое, смуглое лицо, суховатая, удлиненная фигура, длинные руки с худыми сильными пальцами, да и весь он производил впечатление чего-то симпатично-удлиненного, похожего на Паганеля из «Детей капитана Гранта».

Увидев офицера, Хомер неприязненно сощурился. Билл Удхауз! Скажите, пожалуйста, как ему повезло, этому заносчивому парню! Капитанские полоски и служба в Европе! Сам Хомер от этого не отказался бы! Хомер мгновенно вспомнил свои стычки с Удхаузом. Однажды он увидел Удхауза в кафе с офицером негром и доложил об этом начальству, а Удхауз не постеснялся публично обозвать его шпионом. В другой раз Хомер грубо обошелся с солдатом, Удхауз заступился за обиженного, и у Хомера был неприятный разговор с начальством. Словом, встретить здесь, в Вернее, Билла Удхауза Хомеру было не так уж приятно.

Вероятно, и Билл Удхауз испытывал подобное же чувство, потому что, увидев Хомера, он принужденно прикоснулся к фуражке и сказал сквозь зубы:

— Мистер Артур Хомер, если не ошибаюсь? Значит, это правда: променяли славу полководца на жребий ментора? Ходили такие слухи… Что же, эти мальчики — ваши питомцы?

— Совершенно верно, Удхауз, — Хомер поочередно представил ему школьников. — Ого, а вы, кажется, еще подросли, если только это возможно, — сказал он, выдавливая из себя улыбку: а вдруг здесь Удхауз — любимец начальства? Не мешает быть с ним полюбезнее. — А где Ронни? — справился он о приятеле. — Я получил от него письмо и хочу с ним повидаться.

— Капитан Поулз послан в Штаты, — сказал Удхауз. — Он уехал в командировку дней пять назад.

— О-о… вот жалость-то! — воскликнул Хомер. — Значит, мы с ним разминулись, пока я был с моими мальчиками в Париже. Ну, а как вам здесь живется, капитан? — обратился он к Удхаузу. — Небось рады-радехоньки, что попали сюда, а не в Корею?

— Конечно, я рад, что не участвовал в этом… в этой войне, — ответил Удхауз. — Не так уж почетно было зарабатывать там кресты и медали, — прибавил он, видимо не удержавшись.

— Ото, я вижу, вы как были, так и остались… гм… идеалистом, — язвительно усмехнулся Хомер. — Характер у вас, как говорится, непокладистый.

— Поговорим лучше о вас, — перебил его Удхауз. — Так, значит, вы путешествуете?

Хомер осторожно изучал своего собеседника. Несколько лет назад, в полку, Удхауз был самым смелым рубахой-парнем, который резал всем в глаза правду, водил дружбу с солдатами, толковал о демократии и был форвардом в армейской футбольной команде. Товарищи его любили и всегда в ссорах его с Хомером принимали сторону Удхауза. Сейчас Билл выглядел постаревшим, усталым, в глазах у него появился острый блеск, и весь он был какой-то новый, более сдержанный и зрелый.

— Вы здорово переменились, Билл, — вырвалось у Хомера. — Так как же вам тут живется? Скажу откровенно, я вам завидую. Хотелось бы мне снова надеть наш старый мундир. — Он искательно посмотрел на Удхауза. — Если бы вы могли поговорить обо мне с вашим командиром, Удхауз, а? Майору ничего не стоит списаться с начальством… Меня могли бы назначить снова к вам. Разумеется, если наши старые счеты не помешают вам замолвить за меня словечко…

— Э, какие там старые счеты, — досадливо отмахнулся Билл. — Дело вовсе не в этом, Хомер! Дело в том, что обстановка для службы здесь, во Франции, весьма трудная…

— Трудная? Почему? — удивленно воскликнул Хомер. — Ведь здесь не фронт, не война!

— Хуже, чем фронт, — сказал Удхауз, покраснев и теребя воротник рубашки, как будто его душило. — Каждый час, каждую минуту чувствовать, понимать, ощущать, что тебя не любят, что от тебя жаждут любым путем избавиться! Будь моя воля, я сейчас, сию же минуту, умчался бы отсюда… — Тут он заметил настороженный взгляд Хомера и, мысленно кляня себя за то, что «распустил язык», прибавил сухо: — Не советую вам этого добиваться, Хомер. Сами будете после жалеть…

— Ну, я же был прав: вы все такой же идеалист, Билл! — с фальшивым смехом объявил Хомер. — Ладно, вы уж только замолвите за меня словечко вашему майору, а я не столь чувствителен. Меня ничуть не волнует отношение «френчи». Что у них в душе, меня не интересует.

Билл жестом пригласил Хомера и мальчиков войти в вестибюль гостиницы.

— Видите ли, мое ходатайство вряд ли принесет сам пользу, — объяснил он Хомеру. — Начальство — майор Гарденер, — мягко говоря, меня недолюбливает!

— Ага, понимаю. Трения! — уточнил Хомер.

Да, если Хомер считает это подходящим определением. «Трения» начались с того самого дня, как они явились сюда, в этот городок, и здешние рабочие устроили им знатную встречу со свистом, разными недвусмысленными шуточками, надписями на стенах и пожеланиями счастливой дороги в Штаты.

— Как, неужели они посмели?! — с возмущением переспросил Хомер.

Да, очень даже посмели! Билл Удхауз тогда же сказал майору Гарденеру, что, по его мнению, это вполне нормальная встреча. Так и должно встречать население иноземную военную силу, которая приходит незваной.

В то время как Билл разговаривал с Хомером, по внутренней лестнице гостиницы неслышно спустился рыхлый, очень белый мальчик и подошел к Удхаузу.

— Отец просит, сэр, — промямлил он, глядя себе под ноги.

Билл кивнул.

— Отлично, Юджин, сейчас поднимусь к нему. — Он повернулся к Хомеру: — Вот сын майора Гарденера. Майор вызывает меня к себе. Если вы действительно хотите работать с нами, я, разумеется, скажу ему… — Он обратился к мальчику: — Юджин, познакомьтесь. Это наши соотечественники. Мистер Хомер служил на фронте в одной части со мной, а теперь он педагог и вместе со своими питомцами путешествует по Франции.

Мальчик поклонился учителю.

— Очень, очень рад знакомству с вами, молодой человек, — заискивающе сказал Хомер, тиская толстую руку Юджина. — Я уверен, вам тоже приятно встретить здесь своих земляков, познакомиться с моими воспитанниками, а? — И Хомер, не дожидаясь согласия мальчика, позвал: — Эй, джентльмены, пожалуйте-ка сюда! Я приготовил вам приятный сюрприз! Вот вам товарищ, и ровесник — сын майора Гарденера. Прошу любить и жаловать! — Хомер сделал широкий жест, как бы приглашая всех присутствующих раскрыть дружеские объятия.

Однако никто не ответил на его приглашение. Мальчики стояли молча, разглядывая друг друга.

— Ну, вы тут болтайте, знакомьтесь, а я пойду посмотрю комнаты, которые нам отвели. — И Хомер удалился.

Наступило долгое молчание. Юджин безучастно глядел в окно, остальные на него. Наконец Дэв Ванами, самый старший, заговорил:

— Давно ты здесь со своим родителем?

— Не, — сказал Юджин.

— Нравится тебе здесь?

— Не, — был тот же ответ.

— Гм… с тобой, видно, не разговоришься, — констатировал Дэв. Он отошел в сторону, выразительно посмотрев на товарищей. «Ну, кто следующий?» — говорил его взгляд.

Вперед выступил Рой Мэйсон. Как вполне светский юноша, он не боялся осрамиться в любой беседе.

— Послушай, друг, ты ведь учился в Штатах? — обратился он к вялому молодому джентльмену.

На этот раз Юджин только утвердительно кивнул головой.

— А здесь учишься где-нибудь?

— Не, — послышался знакомый звук.

Рой, однако, продолжал «разговор»:

— А почему, собственно говоря, тебе здесь не нравится? Ведь я правильно понял: тебе здесь не по вкусу?

Неожиданно лицо Юджина оживилось.

— Коробки дрянь! И выживают, — отрывисто выговорил он.

Школьники переглянулись.

— Ого, приятель, это уж целая речь, — сказал Дэв. — Может, теперь ты окончательно проснешься и объяснишь нам, что это за коробки, которые выживают?

Юджин покраснел и насупился.

— Нечего дурачками прикидываться, — сказал он сердито. — Коробки — это моя страсть! Я их собираю. Ну, спичечные коробки. — пояснил он. — А выживают французы. Как выйдешь, так: французские мальчишки начинают кричать: «Америкен-гумми!» Или поют: «Станцуй, американец, нам самый модный танец». Противно!

Школьники переглянулись.

— Ребята, а ведь это действительно так, — вмешался Тэд Маллори. — Вспомните, как на нас косился тот старик на станции. А этот карапуз, который шипел на нас, как утюг… Его еще та девочка в штанах остановила, а то бы он полез драться…

— А шофер такси! Вспомните шофера! — взвился Фэйни. — Нет, ребята, Юджин все правильно заметил. Послушай, ты, давай водись с нами, — обратился он к сыну майора. — Мы все дети одной божьей страны, стало быть, должны держаться друг за друга. Если мы будем вместе, нам никто не страшен. А уж эти французы, — он скорчил презрительную гримасу.

— Не, — снова сказал Юджин.

— А чего же ты хочешь? — не выдержал Тэд.

— Хочу быть один, — сказал Юджин.

Рой Мэйсон свистнул.

— Ого, приятель, ты, я вижу, с характером, — сказал он. — Тогда чего же ты испугался? Французских ребят? Тебе это не к лицу. Ты же сын военного! Или, может, старик твой такого же храброго десятка? — добавил он насмешливо.

Школьники с интересом ждали, что ответит Юджин. Однако вместо ответа тот широко и с удовольствием зевнул.

Снова наступило томительное молчание. Дэв Ванами ломал голову, придумывая, чем бы еще вызвать Юджина на разговор. К счастью школьников, на лестнице одновременно с разных сторон появились Хомер и Билл Удхауз.

— Мистер Хомер, майор Гарденер просит вас к себе вместе с вашими питомцами. Да, да, именно вместе. Он так и сказал, — повторил Билл Удхауз в ответ на недоумевающий взгляд Хомера. — Он сказал, что это удивительно кстати и что сам бог послал вас сюда.

МАЙОР ГАРДЕНЕР И ЕГО БЛИЖНИЕ

Майор Гарденер производил на редкость симпатичное впечатление. Очень бравый, начищенный, с красным лицом, словно только что крепко растертым мохнатым полотенцем, майор всегда держался так, точно позировал для фотоснимка гимнастического общества. Он гордился тем, что представляет собой законченный тип бодрого, преуспевающего американца, и любил повторять, что в нем воплощены национальные черты.

— Энергия и воля плюс оптимизм, джентльмены! Никогда не теряем бодрости и чувства юмора. Никакой расхлябанности, никакой неврастении… Мы не Европа, мы Америка.

И он добродушно похохатывал, снисходя к слабостям европейцев. Ему действительно везло в жизни. До войны он ворочал делами крупного агентства по продаже недвижимости. У него был уже солидный счет в банке, он уже переходил в разряд тех дельцов, о которых пишут в «Финансовом вестнике». Женитьба на дочери короля бакалеи окончательно упрочила его положение. В армии ему служилось легко. Он быстро нашел общий язык со своими командирами — такими же дельцами, как и он, и быстро получил повышение. По окончании войны его послали в Германию: договариваться о работе с немецкими специалистами. Поручение было щекотливое и сложное, но Гарденер его выполнил с достаточным тактом, и начальство признало за ним «дипломатические способности». Сам командующий прислал ему благодарность.

Возвратившись на родину, Гарденер почувствовал, что прежняя деятельность его уже не влечет. К тому же и дела агентства в связи с атомной паникой шли тогда неважно. Кому охота покупать недвижимость, если всюду наглядным доказательством тщеты всего земного висели снимки японского города Хиросима!

Но вот в Штатах заговорили о подготовке сил в Старом Свете, об участии американцев в политической жизни «освобожденных» европейских стран. Это показалось Гарденеру соблазнительным: ему еще никогда не приходилось по-настоящему делать политику.

А тут политику делали именно военные.

Новые цели, новые возможности возникали перед Гарденером.

Военная форма неизменно присутствовала в его мечтаниях. Нет, не маршальский жезл и не воинская слава, но что-то такое же почетное, блестящее, а главное — выгодное…

Гарденер снова предложил свои услуги военному руководству. Его встретили приветливо: он был человек проверенный.

— Мы рассчитываем, майор, на вас, на ваши способности, на ваш, так сказать, дипломатический талант, — сказало Гарденеру «руководство». — Мы создаем в Европе максимальную силу, этого требуют наши собственные интересы…

Словом, Гарденер должен понять, что нынешняя задача куда сложнее и труднее «горячей» войны. Разместить батарею, расставить орудия и людей и палить по неприятелю сможет каждый рядовой. Вниманию майора предлагались гораздо более важные, а главное — закрытые цели.

Впервые Гарденер услышал термин «психологическая война». Побороть влияние коммунистов в Европе… Укрепиться там… Упрочить влияние Штатов, в особенности во Франции.

Гарденер колебался. Ехать в радушный, нарядный, веселый Париж для развлечения — это было бы приятно во всех смыслах. А отправиться в далекий горный городок, в глубь страны, которая ощетинилась, беспрестанно твердила о своей независимости и не слишком приветливо встречала военных из-за океана, ему совсем не улыбалось. Однако майору намекнули, что его кандидатуру выдвинуло большое начальство. Это решило дело.

На прощанье начальство порекомендовало майору связаться во Франции с неким господином Фонтенаком — политическим деятелем и влиятельным финансистом. По намекам начальства можно было понять, что Фонтенак вполне свой человек, связанный со многими людьми в Штатах делами и личной дружбой. Гарденер подтвердил, что и ему знакомо это имя и что он даже сам кое-какими делами был связан когда-то с господином Пьером Фонтенаком.

— Тем лучше, — сказало начальство, — значит, если Фонтенак вас попросит о чем-нибудь, вы охотно пойдете ему навстречу, майор. Кажется, на заводах, где он главный акционер, усилилась работа красных… Вполне понятно, что Фонтенак обеспокоен. И потом, чем больше мы будем влиять на ход дел в Европе, тем это будет полезней для нас с вами, майор.

Весть о том, что предстоит жить в Европе, была встречена в семье у Гарденера с восторгом. Жена Гарденера, особа гренадерского роста, с трубным голосом и энергичными манерами, тотчас объявила, что ей давно уже была известна эта новость: некий потусторонний голос сообщил ей, что она увидит страны Старого Света. Гарденер ничуть не удивился: он знал, что жена увлекается спиритизмом, еще до рождения Юджина окончила курсы спиритов и по всякому поводу совещается с духами.

— В Париже я познакомлюсь со знаменитым Лавиньером, он введет меня в тамошние клубы, я буду присутствовать на спиритических сеансах, — с упоением перечисляла миссис Гарденер.

— Но, дорогая, мы будем жить не в Париже! Мы отправимся в маленький провинциальный городок Верней, — пробовал спустить жену на землю майор Гарденер.

Но энергичная спиритка продолжала твердить свое. Во Франции ей, может быть, удастся, наконец, найти родственную душу, которая поймет все ее запросы. А то в наш ужасный век все стали такими циниками (язвительный взгляд в сторону майора), что подлинно утонченной натуре просто нет места в мире. И миссис Гарденер отправилась сообщить новость своему отпрыску.

Знакомый нам по предыдущей главе Юджин был на редкость флегматичный и ко всему равнодушный подросток. Отец мечтал сделать из него преуспевающего молодого американца — спортивного, делового, энергичного. Однако Юджин по своему темпераменту никак не подходил к такому идеалу. Он наотрез отказался заниматься каким бы то ни было спортом, учился неохотно и вяло, не проявлял никакой жизнерадостности и увлекался только коллекционированием спичечных коробок. Коллекция коробок заполняла все шкафы и ящики его комнаты. Услышав от матери, что отцу предложили службу во Франции, Юджин, который в эту минуту был занят сортировкой дубликатов своей коллекции, спросил довольно равнодушно:

— А я поеду?

— Ну, конечно, мальчик. Ведь я ни за что не согласилась бы ехать без тебя, — нежно отвечала мать. — Тебе будет очень полезно и интересно побывать во Франции, Ю. Ты увидишь Париж — столицу мира. Ты научишься говорить по-французски, как парижанин. Я поведу тебя к знаменитым спиритам.

Юджин замотал головой.

— Не хочу к спиритам! Не пойду! Меня там интересуют только коробки Бретани.

…Так майор Гарденер и его семейство отплыли из Штатов в Европу.

В «РАБОЧЕМ КАБИНЕТЕ»

А теперь, читатель, последуем за Юджином, Биллом Удхаузом и Хомером с его воспитанниками в номер майора Гарденера, который он торжественно именует «рабочим кабинетом».

Пока в Вернее строился по последнему слову техники дом для американских офицеров, представляющих некую «миссию», Гарденер с семьей был вынужден жить в местной гостинице. Старая, очень провинциальная гостиница Вернея «Бо сежур» никак не могла соответствовать требовательному и капризному вкусу миссис Гарденер, дочери бакалейного короля. Даже самые лучшие апартаменты гостиницы вызывали ее негодование. Помилуйте, и это Франция! Вместо привычных американских гостиничных номеров с кондиционированным воздухом, ванной, радио и телевидением ее заставляют жить в какой-то конуре с допотопной мебелью, фаянсовым тазом и кувшином для умывания, и даже без радио! На постелях какие-то дурацкие перины, в которых задыхаешься и утопаешь! Все так старо, бедно, изношено!

Миссис Гарденер беспрестанно что-то требовала и горько жаловалась мужу. Однако хозяин гостиницы, толстый, усатый, добродушный с виду господин Кажу, несмотря на добродушие, был на редкость неподатлив. В ответ на претензии Гарденера господин Кажу только разводил руками и повторял одно и то же: «Я понимаю, господин майор, вы привыкли совсем к другому, но что поделаешь, это не Америка, это Франция». И неизменно добавлял: «Конечно, когда вы вернетесь к себе в Штаты…»

Господин Кажу не договаривал, что будет, когда майор вернется в Штаты, но Гарденеру каждый раз чудился за этой фразой не то иронический, не то зловещий смысл.

Когда посетители вошли в номер Гарденера, Хомера невольно поразила старомодность обстановки. Какие-то бархатные столики и креслица с розовыми помпонами, вытертые коврики, мраморный умывальный стол, каких он не видел на своем веку. Все это отнюдь не украшало «деловой кабинет» представителя американской военной администрации.

Войдя, Юджин тотчас выбрал самое удобное кресло, уселся в него с ногами и перестал обращать внимание на присутствующих. Школьники, раскланявшись, скромно уселись на кушетке у стены.

В номере, кроме самого майора Гарденера, который показался Хомеру необыкновенно сановитым и важным, находились еще двое: невзрачный военный, капитан Вэрт, которого Гарденер представил как своего помощника и заместителя, и упитанная крупная дама с мужскими манерами, оказавшаяся женой майора.

Едва Хомер успел поздороваться и ответить на самые обязательные вопросы, вроде того, давно ли все они из Штатов и хорошо ли прошло океанское путешествие, как миссис Гарденер взяла его «на абордаж» и принялась тут же, не переводя дыхания, жаловаться. Она жаловалась решительно на все: на дороговизну жизни во Франции (вообразите, сэр, к духам не подступиться!), на нелюбезность модисток (они даже не желают отвечать!), на недостаток людей с духовными запросами (ни одного спирита за целый месяц, подумайте!), на то, что она принуждена прозябать в этом глухом городишке.

— Одни рабочие да пастухи! — громогласно восклицала миссис Гарденер. — Каково мне, я вас спрашиваю?

Майор давно покашливал и шаркал ногами. Наконец, видя, что супругу не уймешь, вступил в разговор:

— Мистер Хомер, я рад видеть здесь, на чужбине соотечественника…

— О да! — восторженно подхватила жена. — Это просто замечательно — встретить в чужой стране земляка!

— Удхауз сказал мне, что вы служили вместе с ним, — продолжал Гарденер.

— Ах, так вы офицер! — воскликнула миссии Гарденер. — Ну, конечно же! Я давно должна была об этом догадаться по вашей превосходной выправке!

Майор потерял терпение. К тому же он вдруг увидел угнездившегося в кресле Юджина.

— Опять залег! — с возмущением пробормотал он. — Ну что прикажете с ним делать? — Он возвысил голос: — Юджин, наконец-то у тебя появились здесь товарищи — твои сверстники. Теперь тебе будет не так скучно. Поди-ка покажи им сад, пока мы разговариваем с мистером Хомером.

Юджин нехотя повернулся.

— Не стоит, отец, — сказал он. — Право, не стоит.

— В чем дело? Почему не стоит? — нахмурился майор.

Видно было, что его коробит и тон и поза Юджина. Вмешалась миссис Гарденер.

— Что ты хочешь от мальчика, Энтони? — сказала она раздраженно. — Разве ты не знаешь, что он отказался выходить на здешнюю улицу. Вы видите, джентльмены, — обратилась она к присутствующим, — мальчик просто травмирован местными хулиганами. Когда мы прибыли сюда, здешний сброд устроил вокруг нашей машины целое представление: гримасничал, выкрикивал разные слова…С тех пор Юджин избегает выходить.

— Ты сильно преувеличиваешь, дорогая, — нахмурился Гарденер. — Конечно, были какие-то субъекты, которые что-то там кричали. Но это еще не повод, чтобы бояться Юджину. — Он обратился к сыну: — Пройди с мальчиками к себе в номер, сыграйте там партию в шахматы или во что-нибудь другое…

Юджин с явной неохотой покинул кресло и, махнув рукой школьникам, первым вышел из комнаты. За ним последовали питомцы Хомера.

Гарденер проводил их внимательным взглядом, пот ом повернулся к Хомеру.

— Капитан Удхауз говорил мне, что вы желали бы снова вернуться в армию, — сказал он, косясь на грузную, обмякшую фигуру учителя математики.

— Я был бы счастлив опять служить со старыми товарищами, — подобострастно отвечал Хомер. — Кроме того, находиться под руководством такого начальника, как вы, сэр, — это большая удача для каждого офицера…

— Гм… под моим руководством? — повторил вопросительно Гарденер. — Признайтесь, мистер Хомер, вам в Штатах все представили в розовом свете, внушили, что здесь не жизнь, а вечный праздник! Так?

Хомер не отвечал, но по его лицу было заметно, что он все воображал себе именно так.

— Так вот, сэр, вас просто ввели в заблуждение! Вряд ли вы получите здесь удовольствие, — хладнокровно сказал Гарденер. — Газеты в Штатах пишут, что Европа готова сотрудничать с нами, что в скором времени будет создан сильнейший союз, в который войдут все страны нашего блока, что к нам примкнут Ближний и Средний Восток, что Германия пойдет по той дороге, которую укажем ей мы… На самом деле, мягко говоря, это заблуждение, мираж… Мы здесь видим яснее. Германия дружит с Советами, во Франции коммунисты пользуются завидной популярностью. Даже в больших городах очень часто выбирают мэрами коммунистов. Правда, в правительстве еще много людей, связанных всеми своими интересами с нами, но народ… — майор сделал многозначительную паузу. — Мы здесь в трудном положении, мистер Хомер. Верно я говорю, Вэрт? — обратился он к своему невзрачному заместителю. — Вас, сэр, я не спрашиваю, ваша точка зрения, насколько я понимаю, сильно отличается от моей, — бросил он Удхаузу.

Билл промолчал, будто не к нему обращался начальник.

— Капитан Удхауз, кажется, всерьез считает, что французы вправе нелюбезно принимать нас. Мы, видите ли, для них нежелательная иноземная сила. — Гарденер явно старался вызвать Удхауза на ответ, но тот упорно отмалчивался.

— У капитана Удхауза всегда был свой, особый взгляд на вещи, — подхватил Хомер, с жаром бросаясь лягать того, кого покусывал хозяин. — В нашей части он славился как чрезвычайно… э… э… оригинальный человек.

— Ах, вот как? — снова вмешалась приумолкшая было миссис Гарденер. — Это любопытно! Видимо, с тех пор капитан Удхауз ничуть не изменился. Он все такой же «оригинальный», — она с нескрываемой насмешкой посмотрела на Билла.

Между тем майор, переглянувшись со своим помощником, обратился к Удхаузу:

— Капитан, вы, кажется, собирались съездить на Старую Мельницу? Пожалуй, не стоит это откладывать. Прошу вас, отправляйтесь. Проверьте, все ли в порядке, захватите для меня пакет, а когда вернетесь, доложите.

Билл встал, мельком глянул на присутствующих, чуть дольше задержавшись взглядом на заместителе майора, откозырял и вышел четким шагом.

ХОМЕР ПОЛУЧАЕТ ЗАДАНИЕ

— Уф!.. — с облегчением вздохнула миссис Гарденер. — Наконец-то можно спокойно поговорить! Какой невыносимый субъект!

— Милая, ты слишком строго судишь о людях — остановил ее Гарденер. — Капитан Удхауз в общем не плохой офицер.

— А это покажет будущее, — выговорил вдруг Вэрт. — Теперь на свободе побеседуем, Хомер, — обратился он к учителю, отбрасывая официальное обращение «мистер». — Думается, мы должны с вами подружиться.

Удивленный донельзя таким обращением, Хомер перевел глаза на Вэрта и впервые по-настоящему вгляделся в него. Он увидел лицо, точно смазанное резинкой. Ни одной приметной черты, никакой особенности: ни родинки, ни усов, ни веснушек, ничего такого, что могло бы зацепить глаз, запасть в память. Подобранное, вышколенное, мускулистое тело, но опять-таки ничего приметного, обращающего внимание. Таких лиц, таких фигур тысячи, и обычно они не останавливают на себе даже мимолетного взгляда. Кто-то прошел, кто-то взглянул, а кто — неизвестно. Идеальная внешность для сыщика.

Да он и был сыщиком, этот человек, прикомандированный к Гарденеру «ввиду сложной обстановки в Европе»! Гарденер отлично понимал, что за помощник прибыл к нему. В анкете Вэрта значилось, что до войны он работал в частном сыскном агентстве, во время войны служил в какой-то секретной разведывательной части, а после войны проходил некую школу в Федеративной Республике Германии. Вэрт знал в совершенстве немецкий язык и говорил на нем с истинно берлинским шиком. Он был почему-то очень сведущ в бактериологии и с педантичной аккуратностью вел все дела и бумаги. От подчиненных он требовал неуклонного соблюдение дисциплины. «Демократизм» Гарденера, который любил рассказывать младшим офицерам анекдоты и иногда шутил с ними, постоянно вызывал едкие замечания Вэрта, и майор всегда ощущал в присутствии своего заместителя некоторую неловкость.

Официально Вэрт был подчиненным Гарденера, но на деле майор был вынужден выполнять указания капитана. Часто в присутствии Вэрта Гарденер чувствовал себя отсталым, сентиментальным, даже глуповатым. Это его раздражало, лишало веры в себя к обычного оптимизма. В нем росла неприязнь к помощнику, но ссориться с ним открыто он не решался: у Вэрта были, по-видимому, большие связи «в верхах».

В описываемый день именно Вэрт заинтересовался приездом Хомера и его питомцев и сказал, что учитель мог бы им пригодиться.

— Но чем же? — спросил Гарденер, пристально глядя на помощника и еще более, чем всегда, удивляясь, как тот похож на нациста. — Чем он может быть полезен нам?

— Многим, — неопределенно отвечал Вэрт. — Вот вы, сэр, кажется, собирались поместить вашего Юджина в одну из здешних школ. Хомер — профессиональный педагог. Он мог бы осмотреть эти школы, посоветовать вам, которая лучше…

Гарденер помедлил, соображая, потом кивнул.

— Отличная мысль. Как это сразу не пришло мне в голову?

Но тут вмешалась миссис Гарденер.

— Помилуй, что ты говоришь, Энтони? Отдавать Юджина в здешнюю школу? К чему это? Ты же обещал, что вскоре здесь будет наша американская школа. И чему учить там Юджина? Французскому языку? Так для этого достаточно приходящей учительницы, которую я ему подберу.

Майору пришлось пообещать, что он не пошлет Юджина в школу без согласия жены. Миссис Гарденер ушла успокоенная. Между тем Вэрт уже беседовал с Хомером.

— Так, значит, сэр, вы хотели бы работать с нами?

— Да, сэр, мечтал бы. — Хомер вытянулся и старался принять самый молодцеватый вид.

— Вы приехали только сегодня?

— Точно так.

— С поездом девять сорок? — спрашивал Вэрт.

— Точно так.

— Кроме вас, еще кто-нибудь сошел с поезда, или вы, быть может, не заметили?

Капитан Вэрт спрашивал небрежно, но это не обмануло Хомера. Он понял, что его работа уже началась. И что ему устраивают нечто вроде экзамена.

— Ну, конечно, заметил, — отозвался он с оживлением. — С нашего поезда, кроме меня и моих мальчиков, сошел священник в сутане и еще какой-то верзила в мятом, как из мешка, костюме…

— Не припомните ли, Хомер, как выглядел этот верзила? — спросил Вэрт.

Хомер напряг память.

— Кажется, немолодой. Лет сорока семи — пятидесяти. Сильно поношенная обувь. Ах, вот что я еще вспомнил! — Хомер расплылся от удовольствия. — У этого типа вместо багажа была старая военная сумка. Я еще подумал на вокзале, что у меня дома осталась такая же…

Вэрт одобрительно похлопал Хомера по плечу.

— Отлично, сэр! То, что вы заметили этого верзилу, делает честь вашей наблюдательности.

Учитель соображал: как, значит, и здесь слежка? Черт возьми, ему вовсе не хочется путаться здесь в авантюры. Правда, он не новичок, у него уже есть большой опыт! Кто, например, вел наблюдение за офицерами в полку? Он, Хомер. А кто помог мистеру Милларду, главному попечителю, обнаружить и разоблачить в школе учителя-коммуниста Ричардсона? Кто получил за это благодарность попечительского совета? Он, Хомер. Да, но то было в родном городе, где Хомер всегда мог найти единомышленников и помощников. А здесь, во Франции, где каждый называет себя патриотом и кричит о независимости своего народа…

Холодок пополз по спине Хомера.

Пыльный розовый луч солнца лег на розовый помпон кресла. За окном тоненько звонил велосипедист, веял теплый ветер, парусом надувая занавеску. Где-то очень близко пели дети:

Светлой ночью лунной,

Милый друг Пьерро,

Трогаешь ты струны

Сердца, друг Пьерро…

Хомер облизал губы. И зачем только ему вздумалось просить работы у этих военных! Но отступить уже не удастся. Вэрт уже вводит его в «обстановку».

По-видимому, мистер Хомер еще не успел ознакомиться с городом. Нет? Ага, тогда мистер Хомер должен знать: городишко хоть и крохотный, но настоящее осиное гнездо. Здесь очень вредный воздух! Нет, нет, не в смысле климата. Пусть мистер Хомер не понимает все буквально. Люди тут слишком беспокойны: крестьяне, рабочие, молодежь. Все состоят в разных левых организациях. Все крикуны, политиканы, льнут к коммунистам. Крупнейшее предприятие, мистер Хомер, наверное, слышал о нем, — завод «Рапид» — весь заражен этим элементом. И это тем более печально, что заводом интересуются в Штатах. На «Рапиде» постоянно происходят разные демонстрации, забастовки, митинги. То собирают подписи под Пактом Мира, то вдруг начинают разговаривать о колониализме или, что еще хуже, о том, что мы-де в Штатах приглашаем на командные должности бывших гитлеровских генералов и офицеров. В общем распространяют разные вредные слухи, которые могут быть превратно поняты в некоторых кругах. Все это исходит от группы красных. Они натравливают на нас народ, организуют так называемое «общественное мнение». Наша миссия тоже их раздражает. Никогда не знаешь, что они предпримут. Поэтому мы должны держать их все время в орбите нашего зрения. Однако мы здесь слишком заметны, да и военная форма обязывает… Словом, мистеру Хомеру, как педагогу, человеку далекому от всякой военщины, будет легче общаться с местными жителями, не вызывая никаких подозрений…

Вэрт обратился к Гарденеру:

— Может быть, вы, сэр, объясните мистеру Хомеру, чего мы от него ждем?

— Объясняйте вы, — отозвался майор. — У вас это лучше выходит!

Гарденер давно уже понял, к чему клонится разговор. Конечно, Вэрт начнет сейчас обрабатывать Хомера по поводу Марселины Берто. Недаром он уже целую неделю не дает Гарденеру покоя по поводу этой дамы. Неужели нюх сыщика не обманывает Вэрта, и там, в этой школе, действительно основное ядро коммунистов?!

А Вэрт между тем говорил Хомеру:

— Здесь, в городке, существует одна особа — вдова командира франтиреров по имени Берто. У французов во время войны этот Берто прослыл героем. Разумеется, гестапо все-таки изловило его и расстреляло. Жена осталась жива. — Вэрт минуту помедлил. — Так вот, вокруг этой дамы, как нам стало известно, группируются здешние вожаки красных. К тому же и обстановка у нее подходящая: Марселина Берто живет обособленно в горной долине. Там, в этой долине, находится школа-интернат, которой она руководит…

Хомер довольно невежливо прервал Вэрта:

— Я что-то не понимаю, сэр. Вы говорите, эта особа — вдова коммуниста, франтирера. И вместе с тем, по вашим словам, ей поручают руководить школой! Как это совместить? Разве здешняя администрация, здешняя полиция не знают, кому они доверили детей? Почему эту вдову вообще держат на свободе?

Вэрт снисходительно взглянул на учителя.

— Ах, мистер Хомер, мистер Хомер, до чего же вы отстали! — укоризненно сказал он. — Неужели надо объяснять вам, что мы не в Штатах. Не мерьте здешние порядки нашей меркой. Здесь власти боятся общественного мнения. Арестовать кого-нибудь вот так, просто, здесь нельзя. Подымется целая история. Вот если бы удалось, скажем, узнать и доказать, что Берто в своей школе занимается не уроками, а политикой, противоправительственными заговорами, тогда другое дело. Можно было бы заставить хозяев города принять кое-какие меры против коммунистов. Да и в центре это было бы воспринято как надо. Но нужно доказать, что красные — это реальная угроза. — Он обратился к майору: — Вот почему так удачен приезд мистера Хомера. Он может оказаться для нас бесценным человеком. Ведь он педагог. Как педагог, он может, например, заинтересоваться постановкой воспитания в школе Берто. Школу эту здесь, кстати, зовут Гнездом грачей, — повернулся он к Хомеру. — В Гнездо часто приезжают педагоги из разных стран, так что повышенный интерес мистера Хомера к горной школе никому не покажется удивительным.

Гарденер помедлил соображая: кажется, у Вэрта все уже детально разработано. В общем идея неплохая! Вот она, «психологическая война», в действии! Он сказал глубокомысленно:

— Конечно, мистер Хомер может отправиться в Гнездо грачей понаблюдать там за занятиями его обитателей. Это может дать неожиданные результаты. Если удастся закрыть эту школу, мы сможем воспользоваться долиной. Кажется, там есть удобные площадки, да и мы не будем так на виду, как у Старой Мельницы. Мистер Хомер попутно, уже как военный, прикинет, удобно ли для наших целей это место…

— Простите, как вы назвали эту школу? Гнездо грачей, если не ошибаюсь? — с живостью спросил вдруг Хомер.

Он чуть не выдал себя радостным восклицанием. О нет, Хомер не так глуп, чтоб сразу выложить офицерам свои козыри. Ведь Вэрт и не подозревает, что каких-нибудь два часа тому назад Хомера приглашали в это Гнездо!

И Хомер озабоченно сказал:

— Трудновато будет подыскать предлог, чтобы остаться в этой школе. — Он покачал своей сизой, коротко стриженной головой боксера. — Просто-таки дипломатическое поручение, сэр!

— Послушайте, Хомер, вы же сами хотели с нами работать! — вкрадчиво напомнил Вэрт.

— Не знаю, право, не знаю, как это сделать, — повторял Хомер тем же озабоченным тоном. — Пожалуй, неплохо будет затащить в это Гнездо моих мальчиков! — прибавил он, точно осененный внезапной идеей.

— Вы говорите о ваших питомцах?

— Да. Возможно, нам всем удастся устроиться в этой школе на несколько дней. Мои мальчики могут перезнакомиться с тамошними школьниками, разузнать у них, чем живет школа, что представляет собой их начальница… Знаете, дети ведь всегда легче сходятся между собой, — говорил Хомер.

— «Сходятся, сходятся», — сердито передразнил Вэрт. — Вовсе не обязательно, чтобы американские ребята сходились с этими мальчишками и девчонками, которых воспитывают красные в атеизме и в своем духе.

— Ох, Вэрт, до чего же вам насолили, как видно, красные! — поддел помощника Гарденер.

— А вы, сэр? Вы их любите? — зло осведомился Вэрт.

Гарденер усмехнулся:

— Нет, до любви, конечно, далеко. Но я, например, хочу, чтобы мистер Хомер взял с собой в эту школу Юджина. Во-первых, он побудет со своими сверстниками; а во-вторых, я слышал, что в этом Гнезде все работают физически. Пускай Юджин увидит, как трудятся ребята. Это ему будет полезно!

— Берегитесь, сэр, чтобы после не раскаяться, — бросил ему Вэрт. — Неизвестно, какие идеи и навыки принесет из Гнезда ваш сын и наследник…

— Сэр, вам нечего бояться. Ваш сын будет со мной, а я ручаюсь за моих питомцев, — торжественно уверил Гарденера Хомер.

ВЛАДЕЛИЦА ЗАМКА

— Итак, прочтем еще раз, чтобы твердо запомнить: картина принадлежала моему прадеду де Тюньи и на распродаже его коллекции в Париже в тысяча семьсот сорок восьмом году была продана за четыре тысячи двести ливров Лампереру. Ровно через сто лет наследники Ламперера перепродали картину лорду Эллесмеру. Из коллекции лорда Эллесмера в Бриджуотере картину похитили неизвестные злоумышленники, и в шестидесятых годах прошлого столетия мой дед обнаружил ее у старьевщика на набережной Сены. Мой дед, маркиз де Тюньи, тотчас же приобрел ее и снова поместил в нашу галерею. Ну как, Антуан, складно получается?

— Лучше быть не может, сударыня. Ей-богу, если бы я не знал, что все это сочинено господином Морвилье, поверил бы, что это чистая правда…

Антуан, полуслуга, полудоверенный госпожи Фонтенак, ухмыльнулся. Старый, вполне почтенный на вид Антуан вовсе не был мошенником, но его забавляла вся история с картиной. Будет, правда, совсем неплохо одурачить американца: говорят, там у них, за океаном, деньги гребут лопатой. А старая хозяйка, получив неожиданный куш, наверное, уже не станет так жадничать, поедет на курорт лечить ревматизм и, может, захватит с собой и Антуана. И он тоже полечит свои старые кости. Пора, пора ей раскошелиться! А то вон и замок стал как решето: всюду щели и дыры, зимой ветер гуляет по комнатам, и если сесть в кресло — пружины злорадно впиваются в тело, они тоже негодуют на скупость старухи. А как она охает, выдавая гроши на хозяйство! Как твердит без конца: «Боже, какие ужасные расходы! Где взять денег на все это?»

Антуан мельком глянул на хозяйку. Ради этого американца старуха сегодня принарядилась: вылезла из своего вечно, замызганного халата, облачилась в костюм, перешитый из смокинга покойного мужа, надела даже пожелтевшее жабо из настоящего брюссельского кружева…

Антуану известна вся подноготная семьи Фонтенак. Например, он знает, что уже давно порядочные люди перестали бывать в замке Фонтенак, потому что покойный хозяин попался на каких-то некрасивых спекуляциях и газеты раззвонили об этом на весь свет. Известно ему, что младший сын дезертировал из армии во время последней войны, а потом его пристрелили где-то свои же. Известно, что старший сын хозяев — Пьер Фонтенак, тот, что теперь такая важная шишка в Париже, был препакостным мальчишкой! Бывало, ловит бабочек только для того, чтобы оторвать им крылья. Давит мух, цыплятам дает в хлебе иголки. А однажды скормил любимой собаке старого хозяина кусок колбасы, где было запрятано стекло. Конечно, стекло разрезало бедняге кишки и она издохла в страшных мучениях. Как стонала бедная собачка! Ну, точь-в-точь как человек. И слезы у нее катились из глаз. А дрянной парень только ухмылялся да повторял: «Не будешь теперь кусаться! Не будешь!»

Наверно, он и сейчас такой же. А его карьера, его положение в правительстве? Не будь у господина Пьера влиятельных друзей-американцев, не было бы и такой карьеры! Это признает и сама хозяйка Антуана, старая Фонтенак. Недаром она пишет сыну, чтобы он держался за своих друзей. Но еще неизвестно, как повернутся делишки Пьера Фонтенака. Антуан своими ушами слышал, как рабочие «Рапида» клялись, что «свалят» Фонтенака, посчитаются с ним за все притеснения. А здешние рабочие шутить не любят, это народ серьезный. Эх, сказал бы им Антуан словечко, и господин большой политик тотчас же взлетел бы на воздух! Ведь рабочие чистой монетой расплачиваются со всеми «коллабо» — с теми, кто сотрудничал с фашистами. Но, право же, Антуану вовсе не хочется мешаться в политику. Пусть сами между собой разбираются! Вот, например, он сам слышал, как в дни войны хозяйка нашептывала бошам, что все, мол, французские финансисты и старая аристократия возлагают на фюрера огромные надежды. Только, мол, немецкие военные во главе с великим фюрером помогут порядочным людям справиться с коммунистическими крикунами, которые ведут страну к гибели.

Самый главный бош из гестапо слушал ее, молчал и кивал большой лысой головой. А потом боши начисто сожрали и выпили все, что было в замке, и к утру, даже не простившись с хозяйкой, уехали. Вот тебе и защитники!

Счастье старухи, что Антуан не из болтливых, а то осталось бы от нее мокрое место, а от замка — кучка золы! Не стали бы люди терпеть «коллабоску».

— Антуан, где мои очки? Всегда вы их запрятываете так, что и найти невозможно! Хочу прочитать визитную карточку американца и не могу…

Госпожа Фонтенак до сих пор еще говорила тоном капризной и повелительной красавицы. Впрочем, красавицей она никогда не была. Когда кто-нибудь из приезжих говорил, что в облике старой владелицы замка «видны следы былой красоты», Антуан потихоньку фыркал в кулак. Одни уши чего стоят! Огромные, точно восковые, торчат они из-под седых начесов и придают старухе сходство с летучей мышью.

— Очки у вас, как всегда, на носу, сударыня, — не очень почтительно отозвался Антуан, подавая хозяйке визитную карточку американца.

— «Д. Т. Вэрт. О. арт. Вашингтон О. К. просит разрешения госпожи Фонтенак посетить ее в понедельник, в два часа пополудни», — вслух прочла госпожа Фонтенак. — Ну, значит, он хочет купить картину, иначе зачем бы ему приезжать ко мне… Американцы всегда охотятся за такими картинами, пронюхивают, когда кто-нибудь собирается продать шедевр, и уж тут как тут со своими долларами. Баронесса Вальк писала мне, что она продала своего Тинторетто тоже какому-то дяде Сэму. И, кажется, довольно выгодно… — Она обратилась к Антуану: — Что удалось вам узнать, Антуан? Он действительно живет здесь, этот офицер?

— Да, сударыня, — кивнул Антуан. — Он из тех, что живут в гостинице Кажу. Они заняли весь дом так, что ни одному приезжему и места не осталось. Да еще им строят особняк в самом центре, у мэрии. Ух, и шумел же народ, когда они сюда явились! И долину у Старой Мельницы они тоже заняли. Огородили ее колючей проволокой и теперь что-то там сооружают. Я повстречал в городе старуху Видаль, спросил ее, правда ли, что ее домик на Старой Мельнице снесли, чтоб дать место американцам? Она ничего не ответила, только так на меня глянула, что пропала охота и спрашивать.

— Так, так… — госпожа Фонтенак с интересом слушала Антуана, обратив к нему восковое ухо.

Американцы! Сколько их появилось во Франции… И военных и штатских… Вот и госпожа Кассиньоль хвалилась, что у нее в пансионе воспитываются богатые молодые американки. У них там, за океаном, мода на все французское… И с каким рвением они вывозят из Франции все, что считают ценным. Хорошо бы продать им Рембрандта. Если и обнаружится подделка, картина будет уже далеко… Пьер рассказывал, как отлично его принимали в Америке. Он запросто беседовал даже с высшими сенаторами, был в Белом доме. О, Пьер — малый не дурак! Знает, где искать свою выгоду. В этом отношении он пошел в нее, в мать… В последний приезд Пьер сказал: «Пусть немцы, пусть американцы, не все ли равно? Деньги не пахнут! Работать можно со всеми, только не с красными!..»

Раньше Пьер охотно бывал в Вернее, в своем родовом старом замке. Но с тех пор как рабочие «Рапида» стали коситься на него и даже угрожать, он избегает показываться в здешних местах.

Госпожа Фонтенак пожевала губами: американцы… американские продукты… яичный порошок, сало, колбаса… Кстати, о продуктах: надо бы съесть чего-нибудь перед приходом этого американца.

— Антуан, что у нас на завтрак? — томным голосом осведомилась она.

— Яичко, сударыня, — сказал слуга. — Прикажете всмятку или в мешочек?

— Всмятку. И… дайте побольше хлеба, — попросила госпожа Фонтенак.

Пока Антуан приготовлял завтрак, хозяйка замка с волнением думала, удастся или не удастся сбыть американскому любителю искусства фальшивого Рембрандта. Госпожа Фонтенак хорошо помнила, как однажды в замок приехал приглашенный ее супругом известный знаток искусства Родэ и как господин Фонтенак уговаривал его за большую сумму выдать сертификат «Рембрандту».

— Не могу, господин Фонтенак, это против моей совести, — сказал тогда Родэ. — Мои сертификаты потому и ценятся на весь мир, что я ни разу не выдал фальшивку за настоящее произведение мастера. А ваш Рембрандт — просто дурная копия, произведение досужего мошенника, который хочет обмануть доверие любителей искусства…

Так Родэ и уехал, не дав сертификата. Вот тогда-то и помог Пьер.

Рембрандт? Дорогой мамочке нужно засвидетельствовать происхождение этой мазни? Да это очень просто! Пусть мама обратится от его имени к господину Морвилье, управляющему заводом. Это деляга, человек на все руки. А что касается молчаливости — просто клад!

И господин Морвилье смастерил вполне приличный на вид сертификат, придал ему с помощью различных кислот вид древнего документа, снабдил восковой печатью и размашистой, неразборчивой подписью. Словом, сделал все возможное, чтобы затуманить головы тем, кто не слишком хорошо разбирается в живописи. Вот и год он поставил тысяча шестьсот тридцать седьмой. Вполне почтенный год, когда талант Рембрандта находился в самом расцвете…

— Завтрак подан, — доложил Антуан.

Госпожа Фонтенак перешла в столовую — огромную комнату, где даже летом от стен несло сыростью и холодом. В распахнутые окна были видны серые и красные черепичные крыши городка, лежащего внизу, большие каштаны во дворе замка и синеющие горы вдали. Горный ветер шевелил свисающие обрывки шелка, которым некогда были обиты стены столовой. На огромном фарфоровом блюде сиротливо лежало одно-единственное яйцо. Владелица замка схватила со старческой жадностью хлеб, пододвинула солонку и только было взялась за яйцо, как снова вошел Антуан.

— К вам господин кюре.

Старуха досадливо сморщилась:

— Опять к завтраку! Что же мы ему дадим, Антуан?

— Посидит и так, — проворчал Антуан, который ни за что в жизни не отдал бы второе яйцо, припрятанное для себя, — невелика птица!

Антуан терпеть не мог кюре Дюшена — частого гостя в замке. Что понадобилось этому чернохвостому? Неспроста он сюда повадился! Уж не вытягивает ли он из старухи деньги на церковь? Эти скряги в конце концов всегда оказываются в ловушке у попов!

— Но это же неловко, — тянула госпожа Фонтенак. — И потом он увидит мой завтрак и непременно насплетничает начальнице пансиона, что было на столе. Госпожа Кассиньоль может сделать нежелательные выводы…

— Подумаешь, насплетничает! Начальница небось знает, что к нам даже крысы не ходят, такая ты жила! — пробурчал под нос Антуан и громко заметил: — Можно сказать ему, что вы на диете.

Госпожа Фонтенак засмеялась мелким старческим смешком, закивала:

— Отлично придумано, Антуан. Так ему и скажем!

ГОСПОДИН КЮРЕ

Священник чувствовал себя неловко; пришел в замок во время завтрака. И как это он не сообразил! Разумеется, на угощение он не рассчитывал. Для этого кюре Дюшен слишком хорошо знал скупость своей прихожанки госпожи Фонтенак. Но ставить ее в неловкое положение и, значит, возбуждать ее недовольство священнику очень не хотелось. Поэтому он только после долгих уговоров решился войти в столовую.

Нет, не деньги семьи Фонтенак интересовали священника. Ему уже давно хотелось получить приход поближе к столице. Здесь, в этом горном районе, приход нищенский. Народ вовсе не богомольный: рабочие, крестьяне, пастухи. У них с господом богом старые счеты и обиды, и с попами они предпочитают не знаться. Остается десяток старых дев-богомолок, девицы из пансиона да еще пара буржуа побогаче, но зато и поскупее, вроде госпожи Фонтенак.

Вот почему единственной мечтой Дюшена было перевестись из этого медвежьего угла. А для этого могла пригодиться старуха Фонтенак: в Париже у нее влиятельный сын.

Словом, кюре Дюшен недаром так благостно улыбался и так угодливо кланялся владелице замка.

— Что нового, господин кюре? — нетерпеливо обратилась к нему хозяйка. — Вы меня оставили на целую неделю без новостей. Я собиралась посылать к вам, чтобы узнать, уж не заболели ли вы? Без вас я живу, как на необитаемом острове: ни слухов, ни вестей…

— Меня не было, сударыня, в городе, а то вы узнали бы кучу новостей, — ответил кюре, осторожно примащиваясь на кончике ветхого кресла и расправляя складки своей сутаны, точь-в-точь как женщина юбку. — Я, например, всегда смотрю на ваш замок как на центр нашей здешней политической жизни.

Старая хозяйка издала нечто вроде кудахтанья — звук, означающий удовлетворенный смешок. Священник затронул ее самое чувствительное место. Когда-то, в дни молодости, в доме госпожи Фонтенак в Париже был центр политического кружка, влиявшего на ход событий. В ее салоне подбирались «свои люди» для будущего кабинета. Здесь создавались политические карьеры и подготовлялись падения неугодных кружку людей. Госпожа Фонтенак была душой больших и малых политических интриг. И теперь, хотя прошло больше полувека, старая хозяйка замка не могла примириться с бездеятельным старушечьим существованием. Она все еще воображала, что может влиять на ход политической борьбы. Она жаждала быть в центре событий, собирать в замке политических деятелей, вербовать сторонников своему сыну Пьеру — последнему в роде Фонтенак.

— Что делается в городе? — старухе хотелось поскорей узнать все сплетни. — Ко мне сюда давно никто не заезжал. Можно подумать, что все в городе вымерли.

— И вы сильно ошиблись бы, сударыня! — возразил священник. — У нас в городе страсти кипят не меньше, чем в Париже, где я только что побывал.

Старуха привскочила в кресле.

— Так вы уже побывали в Париже? Что же вы молчите? Говорите, рассказывайте! Были вы у Пьера, как я просила?

— Был, сударыня. Господин Фонтенак, по-видимому, в ближайшее время намерен прибыть сюда, к нам. Кажется, это будет в конце месяца. Он принял меня очень приветливо, расспрашивал о городе, о настроениях здешних людей, о том, что говорят мои прихожане… Прихожане, — с горечью повторил священник. — Да разве есть у меня здесь прихожане? Все теперь стали безбожниками! Всюду пропаганда, и листовки, и «Тетради Мира», и сборщики денег на разные конгрессы. Это все отвлекает людей от церкви, от религии. Все занимаются политикой. Даже у нас здесь стало беспокойно. Вспомните только, что делалось, когда приехали американцы… Ах да, кстати, об американцах, — вспомнил он. — Господин Фонтенак просил передать вам, что к нам сюда прибыли его знакомые — американские офицеры. Кажется, одного из них он встречал в Америке. Он просил, если они явятся сюда, в замок, чтобы вы их приняли.

Старуха оживленно закивала.

— Знаю, знаю, уже все известно! Как раз сегодня я жду американского офицера. Это по поводу покупки Рембрандта… Какой ловкач Пьер! Вспомнил, что мать собирается продать фамильную картину, и, конечно, рассчитывает на свою часть! — она захихикала.

Священник смущенно потупился: ему было кое-что известно о «фамильной ценности».

— Гм… Рембрандт? — протянул он. — Относительно Рембрандта господин Фонтенак ничего не говорил. Просил только передать, чтобы вы приняли американцев как можно любезнее и познакомили бы их с господином Морвилье.

В дверях показался Антуан.

— К вам посетители, сударыня, — доложил он.

Старая хозяйка замка суетливо поправила седые начесы над ушами, разгладила кружевное жабо.

— Американский офицер! Тот самый! — взволнованно шепнула она.

Священник приподнялся.

— Тогда я пойду. Я не хотел бы вам мешать.

Госпожа Фонтенак его не удерживала: она вся напряглась в нетерпеливом ожидании. Священник направился к двери, но в это время дверь неожиданно резво распахнулась, и вместо ожидаемого капитана Д. Т. Вэрта на пороге появились две тоненькие фигурки в синих комбинезонах: мальчик и девочка. Мальчик, рыжеватый, с живыми смышлеными глазами и огненным вихром на затылке, похожим на перо из головного убора индейца, выступал довольно уверенно и смело. Девочка, светловолосая, некрасивая, близоруко щурилась и робко следовала за мальчиком.

— Добрый день, — сказал мальчик.

— Добрый день, — повторила девочка.

Оба, священник и старая хозяйка, с удивлением уставились на синие фигурки.

— Э… э… здравствуйте, — ответила, наконец, владелица замка. — Откуда вы, мои милые? И кто вы такие?

— Мы оттуда, — мальчик неопределенно мотнул головой в сторону окна, и вихор на его голове качнулся.

— Оттуда? — госпожа Фонтенак недоуменно повела глазами. — С гор или из города?

— Нет, мы не из города, — сказал мальчик. — Мы из Гнезда.

Священник взглянул на него с недобрым любопытством.

— Ага, вот вы, значит, откуда, — сказал он, нахохлившись. — У меня тоже уже побывали ваши грачи.

— Ну да, мы грачи, — повторил мальчик. — Вон наш дом и школа. Отсюда их хорошо видно. Вон там, в голубом доме с лестницей, мы живем. Пристройка рядом — это наша школа. А вон те маленькие домики — это кухня и коровник. Вон и Толстый Луи виден…

— Толстый Луи? — все так же недоуменно переспросила хозяйка — Кто это такой?

— Это огромный дуб во дворе. Мы собираемся под ним по вечерам, — охотно объяснил мальчик. — Говорят, будто Толстому Луи не меньше трехсот лет. Мы написали на наших воротах «Добро пожаловать в грачиное Гнездо!», только отсюда не видно надписи…

— Ага, так, значит, вы господа узурпаторы? — неприязненно воскликнула старуха. — Так, так. Теперь мне все понятно. — Она повернулась к священнику. — Видите ли, господин кюре, вот эти молодые люди вместе со своей начальницей совершенно незаконно заняли под свою школу принадлежащую мне землю. Вся долина под Волчьим Зубом искони принадлежала семье Фонтенак. И вдруг является какая-то особа с двумя десятками ребят, без церемонии забирает мой старый сарай, который стоит в долине, и совершенно спокойно начинает распоряжаться моей землей. А этот лентяй и лежебока, наш мэр, еще поддерживает ее. Говорят, эта особа, госпожа Берто, происходит из очень почтенной семьи в Лионе. Мне даже говорили, что она дочь одной дамы, которую я некогда знавала, но я этому не верю. Почему-то во время войны эта особа носила другую фамилию, а теперь вдруг оказалось, что она вдова Берто. Этого отчаянного головореза! Конечно, мне все сразу стало понятно: жена такого, как Берто, не должна считаться ни с чем, даже с законом… Но я еще с ней поборюсь, я ни за что не уступлю ей мою землю!

Священник с досадой слушал эту длинную речь. Уже десяток раз госпожа Фонтенак со всеми подробностями рассказывала ему историю своей тяжбы с Берто.

Вдруг хозяйка замка что-то вспомнила и сварливо обратилась к грачам:

— Что вы такое делаете в вашей школе? С самого рассвета у вас стоит невыносимый шум! Из-за этого шума я совершенно не могу спать…

— Мы строим, — сказал мальчик. — Сначала мы ремонтировали наш сарай, а сейчас, когда выучились хорошо строить, мы строим новый коровник для нашей Белянки. — Видно было, что он прямо раздувается от гордости и желания показать этим двум, кто такие грачи.

— Ужасный шум, — повторила госпожа Фонтенак, не обращая внимания на слова мальчика. — Ни минуты нет покоя! Я собираюсь жаловаться мэру.

— Мы скоро кончим, — робким голосом сказала девочка. — Уверяю вас, нам осталось работы на несколько дней. Наши мальчики строят очень быстро…

— Зачем же вы ко мне пожаловали, господа узурпаторы? — не слишком любезно спросила госпожа Фонтенак.

Мальчик, не отвечая, принялся расстегивать молнию своего комбинезона и бережно вытаскивать что-то из внутреннего кармана.

Священник иронически смотрел на его старания.

— Можешь не доставать, — сказал он мальчику. — Конечно, вы и сюда пришли, чтобы уговорить госпожу Фонтенак подписаться в ваших тетрадках и купить открытки с «голубем мира». Вот, сударыня, — обратился он к госпоже Фонтенак, — они и ко мне приходили со своим подписным листом. Но я не хочу участвовать в затее, которую организовали безбожники и коммунисты… Я за мир, но меня не подобьешь участвовать в организациях красных!

— Я что-то плохо соображаю, — пробормотала госпожа Фонтенак. — Это, что же, значит, я должна давать деньги для того, чтобы они делали там разную их демократию и революцию?

— Примерно так, сударыня, — кивнул священник.

Девочка покраснела.

— Видишь, Ксавье, я тебе говорила, не следовало нам сюда соваться… — прошептала она.

Но тут Ксавье резким движением вытащил, наконец, из-за пазухи сложенную вдвое тетрадь, из которой посыпались открытки. Стая белых голубей усеяла комнату.

Девочка со всех ног кинулась подбирать открытки, в то время как мальчик запальчиво совал под самый нос госпоже Фонтенак тетрадку, на обложке которой старуха увидела отпечатанную таблицу умножения.

— Это что же такое? Умножение?! — изумилась она.

— Это «Тетрадь Мира», можете сами убедиться. Вы не смотрите, что здесь таблица умножения… Вот здесь, на этих страницах многие записывали свои мысли и свои мнения. А здесь подписывались и давали деньги и покупали наши открытки. Нам давали и по триста и по пятьсот франков, честное слово. — И Ксавье, развернув тетрадь, тыкал пальцем то в одну, то к другую строчку, стараясь обратить на них внимание старухи.

— Дай-ка взглянуть, кто и что тут пишет! — Священник нагнулся над тетрадкой. — Ото, как много подписей! Господин Гомье, аптекарь, — пятьсот франков. Булочник Леду — четыреста. Учительница, мадемуазель Венсан, — сто семьдесят. Начальник станции, Фламар, — двести. Гм… знакомые все люди… Давно только я не видел их в церкви… Этот Фламар! Ему давно пора бы подумать о спасении души, а он, видите ли, записался в коммунисты!

Прищуренные глаза девочки вдруг расширились, блеснули гневом.

— Дедушка Фламар очень хороший, — сказала она высоким, дрожащим голосом. — И вы про него, пожалуйста, не говорите ничего дурного, господин кюре. Мы носим наши тетрадки и собираем подписи, и мысли, и мнения людей, чтобы все могли договориться. Договориться о том, чтобы на земле было спокойно, чтобы люди больше никогда не воевали… И чтобы все были счастливы. И вы, и мы, и госпожа Фонтенак…

— Гм… Значит, чтоб и я была счастлива? — глумливо повторила госпожа Фонтенак.

— Да. И чтоб другие на свете тоже были счастливы, — продолжала девочка. — Знаете, нам очень многие давали свои подписи. Корсиканка собрала уже много денег… Ух, наша Корсиканка умеет говорить с людьми! — с гордостью прибавила она.

— Корсиканка? — подняла бесцветные брови старуха. — Что это еще за Корсиканка?

— Это… это прозвище. Так у нас прозвали Клэр Дамьен, нашу подругу. Она у нас в Гнезде «старейшина».

— «Старейшина»? — усмехнулась госпожа Фонтенак. — Что ж у вас и «совет старейшин» имеется? Как при Директории? — она иронически взглянула на девочку.

— Нет, у нас не как при Директории, — нехотя объяснила девочка. — У нас свой совет, из грачей, но мы их в шутку прозвали «совет старейшин». В совет входят все наши старшие ребята…

Священник с любопытством прислушивался.

— Как фамилия этой вашей «старейшины»? Дамьен? — спросил он. — Она, что же, родственница или однофамилица полковника Дамьена? — Он нагнулся к хозяйке и шепнул: — Это был, конечно, не настоящий полковник, а партизанский.

Девочка расслышала шепот и покраснела от негодования.

— Клэр — дочь героя-полковника Дамьена! Ее отца знает вся страна! Он погиб за свободу Франции! — с жаром выкрикнула она.

Госпожа Фонтенак вскинула руки.

— Вы только посмотрите на нее! Вот вам и готовый агитатор! — Она обратилась к девочке: — Нет, милочка, здесь тебе не придется произносить твои речи. Советую тебе пойти лучше в церковь, к кюре Дюшену, и помолиться как следует, чтобы бог тебя вразумил и простил. Да и всем вам следует помолиться об отпущении грехов! — возвысила она голос. — Пускай люди возьмутся за ум, иначе это может им дорого обойтись. Возмутительно! Захватывают чужие земли, устраивают на заводах разные стачки и забастовки, требуют, чтобы мы терпели все их безобразия, а потом еще заставляют детей заниматься политикой! И чему только вас обучают в вашей так называемой школе? — повернулась она к мальчику. — Воображаю, какие идеи преподает вам ваша начальница госпожа Берто!

— Боюсь, я, кажется, явился не вовремя, — произнес вдруг совершенно незнакомый голос, резко выговаривая французские слова.

Присутствующие разом обернулись. На пороге стоял, наклонив блестящую, точно отполированную, голову, американский офицер.

ПОКУПАТЕЛЬ РЕМБРАНДТА

— Госпожа Фонтенак, разрешите представиться: капитан Вэрт, к вашим услугам, — офицер легко поклонился.

Священник ответил ему глубоким поклоном и весь так и засиял улыбками. Мальчик и девочка стали потихоньку подвигаться к двери. Но офицер вдруг обратился к ним:

— Куда же вы уходите, молодые люди? Ведь вы, я слышал, выполняете общественное, так сказать, поручение? Вот я вижу здесь голубя мира. — Он поднял с пола открытку. — Знакомая птица… Ба, да тут и стихи написаны?.. — Он прочел вслух:

О мир! Прекрасный мир! Тебя изображают

Голубкой чистою и белою как снег.

Пусть тучи неба нам не закрывают,

Война — несчастье страшное для всех.

И те, кто хочет, чтоб была война,

Заслуживают смерти без пощады.

Нет, больше мама плакать не должна!

Нам нужен мир, и нам войны не надо!

Пусть будет мир, чтоб мы всегда могли

Смеяться, петь, играть и веселиться…

Лети, наш клич, во все концы земли,

Чтоб все мы взяться за руки могли

И в хороводе мира закружиться![2]

Офицер читал нараспев, как опытный декламатор, но в его интонациях звучала ирония. Мальчик и девочка закусили губы.

— Гм… Отличные стихи… Значит, те, кто хочет войны, заслуживают, по мнению автора, «смерти без пощады»? — спросил офицер, кончив чтение. — Кто же этот «беспощадный» стихотворец? А? — обратился он к ребятам.

— Это… один наш парень, — с усилием выговорил мальчик. — Он еще маленький, но хорошо пишет стихи.

— Очень, очень интересно! Почему же вы хотите уходить, не выполнив поручения? — продолжал Вэрт, похлопывая себя светлой замшевой перчаткой по брюкам. — Почему вы покидаете эти… мм… гостеприимные стены?

— Да здесь ничего не дают. Только бранятся. Мы пойдем. — Мальчик пригладил вихор, но он снова воинственно встал у него на макушке.

Капитан взглянул на священника. Тот смущенно потупился. Капитан взглянул на госпожу Фонтенак, и старуха вдруг почувствовала себя виноватой и безнадежно отсталой.

— Нет, друзья мои, не торопитесь уходить! — обратился Вэрт к грачам. — Ну-ка, дайте мне вашу тетрадь, юноша! Да чего же вы боитесь? — усмехнулся он, заметив, что мальчик крепко прижал тетрадь к себе и подался к двери. — Давайте вашу тетрадь! Ведь мы тоже хотим подписаться и дать вам денег, — американец уверенным жестом вытянул из рук Ксавье тетрадь. — Гм… посмотрим, посмотрим… «Я стою за мир, потому что я молод. Франсуа Пивер». «Прилагаю при сем сто пятьдесят франков. Это скромная лепта. Но я хочу, чтобы наши дети могли не бояться атомной бомбы. Жюстина Дагобер». Так, так… «Три моих сына участвовали в прошлой войне. Один был убит, другой попал в плен, третий стал калекой. Еще был убит мой брат. Я больше не хочу войн. П. Фламар». А вот женский почерк. Так и есть, это пишет женщина, госпожа Меню, вдова. «Моего мужа не стало во время последней войны. Я осталась одна с четырьмя детьми. Поэтому я стою за мир, я хочу, чтобы у всех было спокойно на сердце…» Очень, очень трогательно! И что же, много таких тетрадок ходит по городу? — обратился Вэрт к Ксавье.

— Конечно! Многие ребята носят такие тетради! — с гордостью воскликнул мальчик, не обращая внимания на предупреждающий знак, который сделала ему девочка. — У нас все, кто постарше, собирают подписи и деньги.

Капитан Вэрт зорко глянул на хозяйку замка.

— Я вижу, здесь, в этой тетради, имена многих почтенных граждан вашего города, — сказал он внушительно. — По-моему, сударыня, вам тоже следовало бы подписаться и дать этим милым детям некоторую сумму.

Он вынул из нагрудного кармана автоматическую ручку и передал госпоже Фонтенак. Та, действуя точно под влиянием гипноза, послушно взяла ручку и вывела на клетчатой странице дрожащими старческими каракулями свое имя. Поставив точку, она начала судорожно рыться в потертой сумочке, лежавшей тут же на кресле. Но сколько бы она ни рылась, в сумке все равно не было денег. Госпожа Фонтенак хорошо это знала и только хотела оттянуть время, чтобы как-нибудь собраться с мыслями.

— Антуан! — вскричала она, наконец, жалобно. — Антуан, где мой кошелек?

По-видимому, Вэрту была уже известна болезненная скупость госпожи Фонтенак, потому что он спокойно остановил руку, потянувшуюся к звонку, и сказал:

— Не стоит вызывать слугу, сударыня. Я охотно ссужу вам необходимую сумму… Сколько вы хотели бы пожертвовать?

— Сколько? — тупо повторила госпожа Фонтенак, все еще находясь в некоем трансе.

— Да, да, сколько же? — нетерпеливо повторил Вэрт. — Мой бумажник к вашим услугам.

— Сто франков, — наконец выговорила старуха. — Сто франков! — повторила она, махнув в пространство рукой.

Порозовев от волнения, мальчик и девочка следили за тем, как американец вынимал из бумажника деньги. Ксавье, шевеля губами, пересчитал их. Потом он аккуратно сложил бумажки, засунул их в тетрадь и снова запрятал ее за пазуху. Поклонясь, грачи собирались уже уходить, как вдруг американец снов подозвал их к себе.

— А кто вас послал, друзья, с этой «Тетрадью Мира»? — спросил он, положив руку на плечо мальчика.

— Кто? Ребята, конечно, — сказал мальчик. — Старшие грачи, — пояснил он, как будто американец непременно должен был знать, кто такие грачи.

Вэрт сделал недоумевающее лицо. Тогда вмешалась госпожа Фонтенак.

— Эго у них здесь, в горах, такая школа. Они зовут ее Гнездом грачей, — пояснила она и тут же добавила: — Они построили ее на моей земле совершенно незаконно…

Но офицер не обратил внимания на ее жалобу.

— Школа в горах! — воскликнул он. — Это очень, очень интересно! Мы мечтаем о такой школе для наших американских ребят… Надо сказать об этой школе моему командиру майору Гарденеру. С ним приехал сын, который, как бы это сказать… ну, тяжеловат на подъем, что ли… И несколько ленив. Такая горная школа могла бы снять с него излишек жира, сделала бы его более деятельным, энергичным… Школа в горах! — повторил, он с энтузиазмом. — Надо будет побывать в вашей школе, друзья мои!

Священник принялся вдруг так энергично подмигивать офицеру, что Вэрт перенес все свое внимание на него.

Воспользовавшись этим, Ксавье дернул девочку за рукав, и ребята выскользнули из комнаты.

Госпожа Фонтенак в это время с горестью думала: если американец и купит Рембрандта, то уж, конечно, вычтет сто франков. Сто франков! На эти деньги можно купить булочек и немного зелени… Старуха вздрогнула от жадности и со злобой взглянула на американца: это он во всем виноват! Это по его милости она выбросила сто франков! И кому же: тем, которые ей так ненавистны!

— Что за знаки вы мне подавали, господин кюре? — спросил между тем Вэрт священника.

— Сэр, вы ни в коем случае не должны отдавать сына вашего командира в эту школу! — взволнован но воскликнул священник. — Это просто безумие!

— Безумие? Почему? Объясните.

— Но ведь в этой школе дети без роду, без племени. Родители их неизвестны, — с жаром начал священник. — Воспитание им дается самое грубое. Внушаются материалистические идеи, дети отвращаются от церкви, от религии. И что удивительного! Ведь этой школой руководит Марселина Берто! Вы ее не знаете, сэр, но нам-то она хорошо известна! Это вдова партизанского командира, особа, которую я за все время ни разу не видел в церкви. Конечно, она коммунистка. Это она, ручаюсь вам головой, послала детей собирать подписи и пожертвования. А раньше они бегали по всему городу и собирали подписи под воззванием Москвы, которое они называли Стокгольмским и о котором вы, разумеется, слышали. Им это прошло безнаказанно, потому что, видите ли, это дети, а дети не ведают, что творят… Но поверьте мне, сэр, эти дети, — священник сделал ударение на слово «эти», — отлично знают, что творят!..

— Гм… это интересно, — сказал американец. — Это весьма интересно! Благодарю вас, святой отец, за сообщение. Учту. — И с безмятежным видом он принялся обрезать ножичком толстую сигару, затем прикурил ее от серебряной зажигалки и прошелся по комнате, брезгливо высматривая наименее ветхое и засаленное кресло. Наконец выбрал и уселся, выставив на середину комнаты ноги в начищенных ботинках.

«Никакого воспитания, — решила про себя госпожа Фонтенак. — Но когда, когда же он заговорит о Рембрандте?» Она не выдержала:

— Итак, вас привел ко мне, если не ошибаюсь, интерес к искусству?

Американец вынул изо рта сигару.

— Интерес… к чему? — изумленно переспросил он.

— Вероятно, вы, как все ваши соотечественники, коллекционируете картины и предметы искусства. И пожаловали в замок посмотреть знаменитую картину Рембрандта, — любезно объяснила госпожа Фонтенак. — Эта картина принадлежит моему семейству уже почти двести лет. Но теперь, в силу сложившихся обстоятельств, я вынуждена с ней расстаться…

«Ага, вот оно что! Ну ладно, будем подыгрывать старухе. Не все ли равно, под каким предлогом завязывать здесь связи», — подумал Вэрт. Он сказал:

— Вы совершенно правы, я именно интересуюсь живописью. И именно… мм… этим самым… Рембрандтом…

— Тогда прошу вас в галерею, — пригласила госпожа Фонтенак, с трудом приподымаясь с кресла, которое цеплялось за нее всеми своими пружинами. «Боже, только бы он не оказался знатоком, только бы не заметил подделки! Прошу тебя, боже!» — молилась она про себя.

Владелица замка могла не бояться: Вэрт отнюдь не был знатоком искусства.

В сопровождении священника они прошли в так называемую картинную галерею — длинную темную комнату в уцелевшем от бомбежек крыле замка. По стенам галереи были скупо развешаны сомнительные копии с известных картин или просто литографии, которые из тщеславия собирал покойный господин Фонтенак. Старая хозяйка останавливалась и величественно указывала на полотна, произнося время от времени:

— Веласкес! А это Веронезе… А это, вы, разумеется, уже угадали, Тинторетто.

— Ага. Так! Изумительно! Превосходно! — механически отзывался Вэрт, обходя военным шагом галерею.

Наконец старуха остановилась у занавешенной зеленым коленкором картины.

— Прошу вас, господин кюре, откиньте занавеску, — томным голосом произнесла она. — Такое сокровище необходимо беречь от влияния слишком сильного света, — добавила она, повернувшись к Вэрту.

Священник отдернул занавеску, и перед американцем открылось черное полотно, на котором только с величайшим трудом можно было разглядеть какие-то силуэты.

— Вот он, Рембрандт! — старая хозяйка от волнения еле держалась на ногах. «А что, если этот янки сейчас отрубит: „Какая гнусная мазня! Не втирайте мне очки, старуха!“ — и уйдет, хлопнув дверью?»

К удивлению и величайшей радости госпожи Фонтенак, ничего такого не случилось. Вэрт твердо помнил, что перед великими произведениями искусства следует хранить благоговейное молчание. Поэтому он стоял очень долго молча перед черным пятном в золотой раме.

— М-могучая картина, — промычал он, наконец, с трудом подобрав подходящее случаю выражение и пряча зевок.

У госпожи Фонтенак отлегло от сердца. «Не заметил! Не заметил!» — пело и ликовало все ее ветхое существо.

Она совсем осмелела и даже потребовала, чтобы священник открыл ставни. Скрипя на ржавых петлях, отворились потемневшие от времени створки. В мутное, много лет не мытое окно слабо проник солнечный свет.

— Откройте и окно, господин кюре, — попросила госпожа Фонтенак.

Священник с трудом распахнул скрипучую раму, и в галерею хлынул напоенный запахом жимолости и винограда ветер. Старуха, дрожа, протянула капитану бумагу, сфабрикованную Морвилье.

— Взгляните, вот сертификат…

— Ага, очень хорошо… — американец повертел бумагу в руках. — Все в совершенном порядке!

— Мой сын, господин Пьер Фонтенак, считает, что картина — настоящая жемчужина. Он большой знаток живописи…

— Я имел удовольствие встречаться с вашим сыном в Штатах и в Париже, — прервал Вэрт госпожу Фонтенак. Сонливость его как рукой сняло. — Ваш сын, сударыня, из тех людей, которые понимают, что будущее Франции в большой мере зависит от контакта с нами.

— О, как это справедливо! — вставил кюре Дюшен.

Вэрт мельком глянул на него.

— Господин Фонтенак сообщил, что вы здесь всех знаете, сударыня, и могли бы разъяснить нам кое-что, познакомить с некоторыми нужными людьми.

— О, такая старая, беспомощная женщина, как я… — начала госпожа Фонтенак.

Вэрт снисходительно прервал ее:

— Что вы, что вы, сударыня! Вы еще вполне… Словом, ваш сын рекомендовал посетить вас, посоветоваться… Мы уже присмотрелись к вашему городку. Должен заметить, что вы, исконные жители и местное руководство, очень распустили здешний народ. Левые забрали у вас слишком большую власть. Встреча, которую нам здесь устроили…

— Возмутительно! — воскликнул кюре Дюшен. — Я был просто в ужасе! Я так негодовал!

— А кто виноват? — повернулся к нему Вэрт. — Вы! Вы, святой отец! В этом есть большая доля и вашей вины. Пастырь ведет свое стадо туда, куда хочет. Так, кажется, сказано в священном писании?

Хотя в священном писании было сказано не совсем так, кюре Дюшен не осмелился поправить офицера, и тот продолжал:

— Вы могли бы воздействовать на ваших прихожан! Объясняйте людям, повторяйте им каждый божий день: мы пришли сюда как первые помощники и друзья. Мы хотим французам только добра! Такими проповедями вы значительно ослабили бы влияние красных. Понятно вам? — Вэрт игриво подтолкнул Дюшена. — Ну же, будьте нашим союзником, господин кюре! Ведь не в ваших интересах потворствовать красным, не так ли?

— Я понимаю, сэр. Я сделаю все, что в моих силах… — смущенно отозвался кюре Дюшен.

Вэрт снова обратился к хозяйке замка:

— Господин Фонтенак очень обеспокоен. По слухам, здешние рабочие собираются послать протест премьер-министру и в палату, требовать смещения господина Фонтенака, его отставки. Кроме того, они, кажется, выставили наглые требования — вернуть на завод уволенных, повысить оплату.

— Да, да, знаю, — кивнула старуха. Она преобразилась. Дряблые щеки ее покраснели, глаза загорелись, сгорбленная спина выпрямилась. О, еще будет в ее жизни большая игра! Недаром явилась такая сильная поддержка!

Священник поспешил вмешаться.

— Это все красные, сэр. Есть у них некий Жером Кюньо, монтажник по профессии, бывший командир группы франтиреров. Он у них здесь и пророк, и вожак, и главный советчик по всем вопросам. Как на заводе беспорядки или в городе демонстрация — ищи Жерома Кюньо. Однажды я попробовал поговорить с ним о религии, так он меня попросту высмеял: «Рабочему человеку это не по карману», — вот что он мне ответил. Я даже избегаю с тех пор заходить в тот район, где он живет.

Вэрт кивнул.

— Я уже взял его на заметку. По-видимому, этот Кюньо из крупных работников. Он только что вернулся из Парижа. — Вэрт попыхтел сигарой. — А имена тех, кто давал деньги на этого «голубя мира», я тоже запомнил. Эта тетрадь с подписями, она у меня в мозгу просто отпечаталась, — и он самодовольно похлопал себя по голове.

Госпожа Фонтенак слушала Вэрта с восторгом: вот, наконец, те твердые руки, на которые она надеялась!

— О, если бы вы только могли вообразить, господин капитан, сколько мы, настоящие французы, терпим от этих красных! Митинги, демонстрации! То нет воды, то нет транспорта. Они постоянно бастуют. Они хотят забрать Францию в свои руки… Конечно, у себя в Штатах бы этого не знаете…

— Ошибаетесь, сударыня, — перебил ее с усмешкой Вэрт. — У нас они тоже пытаются вмешиваться в политику, но мы их обуздываем. И неплохо! А вам я советую до поры до времени поддерживать с ними отношения и даже при случае не жалеть для этого ста франков.

Кюре Дюшен так и засиял улыбками.

— Маскировка, да? — он понизил голос, как заговорщик.

— Вижу, господин кюре, вы сразу улавливаете суть, — Вэрт кивнул, словно учитель, поощряющий понятливого ученика. — Так вот, сударыня, я хотел бы встретиться при вашем содействии кое с кем из ваших знакомых.

— Из моих знакомых? — повторила госпожа Фонтенак. — Но у меня бывает только несколько старых друзей. Начальница пансиона госпожа Кассиньоль, господин Морвилье.

— Именно с господином Морвилье я и хотел бы познакомиться, — перебил ее Вэрт. — Господин Фонтенак сказал, что постарается быть здесь в конце месяца. Так вот хотелось бы, чтобы здесь, в замке, мы могли…

У самого своего лица старая хозяйка увидела глаза Вэрта — светлые, острые, ледяные. И снова госпожа Фонтенак явственно ощутила знакомый запах: запах политических интриг, тайных сговоров! Как давно ее старый нос не обонял этого запаха и как страстно она его любила!

— Ну, конечно, — сказала она, трепеща от восторга. — Мой дом к вашим услугам, сэр. К счастью, мы живем далеко от города, на отлете. Слуг никаких, кроме Антуана, который душой и телом предан моему семейству.

— Отлично! — Вэрт щелкнул каблуками, откланиваясь. — Итак, до ближайшего свидания.

Кюре, почтительно пожимая руку офицеру, сказал напыщенно:

— В вашем прибытии сюда виден небесный промысел, сэр.

— Вы просто трогательны, отец мой! — отозвался Вэрт.

Только когда Вэрт вышел из галереи и во дворе послышался гудок отъезжающего автомобиля, госпожа Фонтенак вспомнила о Рембрандте, который так и остался некупленным.

— Сколько же он дал вам за картину? — спросил Антуан, появившийся тотчас по уходе американца.

— Ах, Антуан, не спрашивайте, я ничего не могу вам сказать, — вздохнула старуха.

ХЕРУВИМ И ТОЧИЛЬЩИК

По выщербленной, поросшей травой замковой лестнице, украшенной статуями, у которых не хватало то рук., то голов, то носов, Ксавье и Витамин спускались во двор. Оба были хмуры, недовольны. Девочка пугливо косилась на запыленные окна замка, как будто боялась, что за ними вот-вот снарядят погоню. Она даже ускорила шаги и принялась перескакивать через две ступеньки, чтобы поскорей выбраться из этого неприветливого жилья. Очутившись на предпоследней площадке, она оглянулась, убедилась, что никто их не преследует, и, дождавшись мальчика, отчаянно зашептала:

— Что ты наделал, Ксавье? Ах, что ты наделал! Зачем ты показал тетрадь? Помнишь, ребята предупреждали нас… Я тебе говорила, не надо сюда ходить! Почему ты меня не послушал? Ах, почему?

— Да я ему не давал тетрадь! Он просто вытянул ее у меня из рук! — взволнованно оправдывался Ксавье. — И кто знал, что так выйдет? Я ведь думал, нам здесь хорошо дадут, старуха раскошелится, и мы принесем больше, чем Клэр…

— Ах, Ксавье, я очень боюсь! Что-то здесь есть такое… Я не могу сказать что, но я чувствую какой-то подвох. Этот американский офицер, старуха и священник… Почему они сначала кричали на нас, а потом дали денег? А помнишь ты, как американец читал тетрадь?

Ксавье и сам досадовал на себя. Однако ему во что бы то ни стало хотелось успокоиться и успокоить свою маленькую подругу. Он похлопал себя по груди, там, где у него лежали собранные деньги.

— Ладно, Витамин, что сделано, то сделано, и нечего разводить панику. Тебе всегда чудятся разные страхи! В конце концов важно одно: они дали нам сто франков, и ребята наверняка скажут нам спасибо! — И Ксавье ухарски съехал по мраморным перилам.

Но девочка, по прозвищу Витамин, продолжала смутно тревожиться.

В Гнезде давным-давно позабыли настоящее имя Витамин. Прозвище, данное ей за любовь к растениям, накрепко приросло к ней. Странная это была девочка. Застенчивая, некрасивая, с прямыми светлыми волосами, которые были для нее причиной постоянной грусти: она так мечтала о длинных вьющихся волосах! И потом эта вечная мысль о собственной ненужности и никчемности.

— Я такая никчемушная. Я никому-никому не нужна и не буду нужна никогда, — часто повторяла она, когда ей что-нибудь не удавалось.

— Чепуха! Ты нужна мне, Матери, всем нам, — пробовала убедить ее Клэр — ближайший ее друг.

В ответ Витамин только безнадежно качала головой.

Но иногда что-то загоралось в девочке, свет разливался по ее бесцветному личику. И Витамин вдруг начинала говорить окрепшим звонким голосом, у нее находились какие-то необычные слова, необычные мысли. Это бывало, когда что-нибудь глубоко трогало ее, касалось ее друзей, Матери, Гнезда.

— Я вот думаю, не зайти ли нам еще к Леклеру, — сказал Ксавье с подчеркнутой беспечностью. — Его ферма как раз по дороге. Вдруг возьмет и тоже отвалит пару сотен?

Витамин замахала руками.

— Что ты, что ты, Ксавье! — торопливо заговорила она. — Ты просто сошел с ума! Идти к Леклеру?! К этому спекулянту? Клэр говорила, чтобы мы к таким и не совались! Мать слышала, как Леклер в мэрии прямо из себя выходил, когда пошла речь о Конгрессе Мира.

— Клэр хорошо нас отговаривать, когда она собрала больше всех! — упрямо возразил Ксавье. — А я все-таки к нему проберусь!..

Он остановился на нижней площадке, с которой открывался вид на широкий, заросший травой двор, бывший некогда парадным въездом в замок. Посреди двора, на месте пышного когда-то цветника, густо разрослись крапива, лопух и мать-и-мачеха. Ксавье полез за пазуху.

— Знаешь, давай сосчитаем, сколько мы всего собрали, — предложил он, присаживаясь на ступеньку. — Вдруг мы набрали даже больше, чем Клэр, и ей теперь не придется задирать нос перед нами.

— Как ты нехорошо говоришь о Клэр, — упрекнула Витамин. — Она никогда не задирает носа… И потом ведь мы помним, сколько у нас денег. Пойдем лучше поскорей домой, а то Мать будет тревожиться. И нам непременно нужно будет рассказать, что мы заходили в замок. Мне кажется, нашим это не понравится…

— Сейчас, сейчас пойдем, вот только сосчитаю деньги, — не сдавался Ксавье. Он вытащил из-за пазухи довольно объемистую пачку денег и торжествующе потряс ею перед девочкой: — Гляди, сколько! — Потом, послюнявив палец, как это обычно делал булочник Гомье, он принялся вслух пересчитывать купюры: — Сто, сто пятьдесят, сто семьдесят пять…

И вдруг из открытого окна картинной галереи до Ксавье донеслось:

— …Есть у них некий Жером Кюньо, монтажник по профессии, бывший командир группы франтиреров. Он у них здесь и пророк, и вожак, и главный советчик по всем вопросам. Как на заводе беспорядки или в городе демонстрация — ищи Жерома Кюньо…

Ксавье вскочил и крепко схватил Витамин за руку.

— Тс… — шепнул он. — Слушай…

Оба грача прижались к стене, стараясь не проронить ни слова. Ни Ксавье, ни Витамин в это мгновение не думали, что может случиться с ними, если один из разговаривающих выглянет в окно и увидит притаившиеся синие фигурки. Мальчик и девочка понимали одно: они присутствуют при разговоре, который важен не только для Жерома Кюньо, но и для всех остальных его друзей.

Они слышали, как американец назвал Кюньо крупным работником, как похвалился, что запомнил имена, записанные в «Тетради Мира». И он, он, Ксавье, дал ему тетрадь! Мальчик до крови закусил губу.

Но вот до грачей донеслись прощальные слова Вэрта. Ксавье опрометью кинулся вниз по лестнице, таща за собой Витамин.

— Скорей! Бежим, пока они не вышли!..

Грачи кубарем скатились по последнему пролету лестницы и в одно мгновение пересекли двор. Вот они миновали низенький, крытый черепицей и заросший плющом домик привратника, в котором теперь никто не жил, и бегом пустились вверх по тропинке, затейливо петлявшей между виноградниками.

А природа, как нарочно, была так хороша, такое чистое и светлое стояло утро, что немыслимо было представить себе, будто существуют на свете заговоры, враги и черные, злые дела. Сквозь голубую дымку впереди проступали вершины гор. На Волчьем Зубе таяло зацепившееся за гребень розовое облачко. Справа и слева тянулись каменные изгороди виноградников, и в трещинах между камнями сверкали, как зеленые молнии, ящерицы. Виноградные гроздья только еще наливались соком, но уже гудели над лозами пчелы, и казалось, что кто-то беспрерывно тянет на виолончели одну и ту же басовую ноту.

— Эх, нам бы сейчас нашу «Последнюю надежду», — пробормотал, отдуваясь, Ксавье. — Она бы живо нас домчала!

Внезапно там, где тропинка делала крутой поворот, из-за виноградных лоз вынырнул церковный служка в черной сутане и круглой бархатной шапочке. Из-под шапочки на грачей смотрели невиннейшие незабудковые глаза, обрамленные тонкими, точно подведенными, шнурочками бровей. Розовые губки, пухлые и скромно поджатые, были сложены, как для молитвы.

Столкнувшись так неожиданно с бегущими грачами, служка вдруг преобразился. Куда девалась застенчивая улыбка и безмятежность взора! Розовые губки вмиг сложились в насмешливую гримасу. Служка растопырил руки и встал так, что грачи поневоле должны были остановиться.

Ксавье мигом занял боевую позицию: где бы ни встречались грачи с учениками иезуитской коллегии, сейчас же начиналась драка. Как, почему, с чего началась эта «вековая» вражда, никто теперь не смог бы сказать ни в Гнезде, ни в коллегии. Известно было только, что вражда непримирима и что ученики обеих школ дали клятву вести войну до победного конца. Сейчас Херувиму, одному из лучших, примернейших учеников иезуитской коллегии, не терпелось отомстить Ксавье за недавно полученную им трепку.

— Куда вы так торопитесь, попрошайки? — начал Херувим насмешливо. — Опять, видно, ходили клянчить на своего «голубя мира»? А сами, конечно, прикарманили птичкины денежки? Так?

— Пусти! Как ты смеешь? Нам некогда слушать твои гадости! Слышишь, Ксавье, что он говорит? — пыталась спихнуть Херувима с дороги Витамин.

— Собака лает, ветер носит, — хладнокровно отозвался Ксавье, напирая на Херувима с другой стороны. — Наш красавчик Анж о себе говорит. Это он ходит во время обедни с подносом, собирает у прихожан деньги на церковь, а сам слизывает с подноса и серебро и бумажки. Лолота сама видела, как у него к языку приклеилась монета. Знал бы об этом кюре, живо прогнал бы своего любимчика!

— Врет твоя Лолота, — воскликнул Херувим, бледнея. — Все вы там, в вашем Гнезде, лгуны и сплетники!

Вихор Ксавье воинственно закачался.

— А ну, повтори, что ты сказал?

— Ксавье, не связывайся с ним, нам нужно торопиться, — с отчаянием взывала Витамин.

— И повторю! И повторю! Лгуны! Безбожники! — визжал Херувим. — Вот подождите, доберутся до вас, «бесстрашные борцы за мир»! Покажут вам, как бегать с красными знаменами.

— Сию минуту заткни свой грязный рот! — Ксавье сжал кулаки.

— А… а-а-а… Убивают! — завопил вдруг Анж и, к удивлению грачей, повалился на землю и принялся кататься в пыли, немилосердно трепля свои кудри и царапая лицо. — На помощь! Убивают!

— Эй, что тут такое делается? — раздался вдруг сердитый окрик, и из-за каменной ограды появился толстяк в широкополой шляпе, надвинутой на лоб. — Кто это тебя так? — продолжал он, тяжело переваливаясь через ограду и нагибаясь над лежащим в пыли Херувимом. — Это ты, рыжий, обижаешь маленького Анжа? — обратился он к Ксавье. — Анжа, который мухи не обидит? За что ты на него накинулся, скажи, пожалуйста?

— Он вам не скажет, господин Леклер, ни за что не скажет, — застонал Херувим, все еще лежа на земле. — Эти грачи нас, всех учеников коллегии, ненавидят, всюду подкарауливают. И все за то, что мы выводим их на чистую воду! Вот и сейчас этот парень набросился на меня потому, что я посмел ему перечить…

— А что он болтал? — нетерпеливо спросил Леклер.

Анж приподнялся, охая и делая вид, что утирает заплаканные глаза, и бросил исподтишка на Ксавье злобный взгляд.

— Болтал то, о чем все заречные болтают, — начал он. — Что пора завести справедливое правительство, что бога нет и незачем ходить в церковь, что слишком много у нас здесь развелось богатеев… Про вас тоже говорил, господин Леклер. будто вы, господин Леклер, скупаете у здешних крестьян за гроши все вино с их виноградников, а потом перепродаете его народу в десять раз дороже…

— Какой лгун! — прозвенел возмущенный голосок Витамин. — Какой бессовестный лгун!

Но Леклер ее не слушал. Как только Анж упомянул о его спекуляциях, он взбесился.

— Так, так, — сказал он, кипя злобой, — значит, и мои дела мозолят им глаза? Опять начинается эта проклятая болтовня? Я эту болтовню знаю, слышал… Значит, вам это внушают в вашей школе, парень? Надо будет поинтересоваться вашими руководителями, кто они такие! Пора прекратить эту пропаганду!.. Мы сумеем с вами справиться, не беспокойся! Передай это всем своим, маленький негодяй! — И Леклер погрозил Ксавье кулаком.

— Эй, господин Леклер, что это вы так раскипятились? — раздался вдруг откуда-то сверху насмешливый голос.

На серых камнях ограды стоял хрупкий маленький человечек, согнувшийся под тяжестью точильных камней. Шея его покраснела, лоб был покрыт крупными каплями пота: видно, нелегко далась ему горная дорожка. Человек был очень некрасив, почти уродлив. У него была непомерно большая голова, сидящая на сутулых плечах, толстые губы и маленькие глазки, глубоко запрятанные под огромным, нависающим лбом. Не сразу можно было разглядеть, что толстые губы выражают доброту, что маленькие глазки притягивают к себе выражением доброжелательства и живого сочувствия. Точильщика Жана, несмотря на его уродливость, любили, знали и уважали люди всей округи. Когда его певучий голос раздавался на улицах или у ворот ферм: «Точи-ить ножи… Пилы направля-ять…» — люди, как бы ни были они заняты, тотчас же отрывались от своих дел, чтобы перекинуться несколькими словами с Жаном Точильщиком. Говорить с ним было всегда интересно. Он был живой газетой городка: всегда знал все местные новости. Знал Жан, сын или дочь родились у аптекаря Гомье и хорошо ли прошли роды у его жены, куда едет учиться бакалавр Леду, за кого помолвлена старшая дочь Виллонов. Но, помимо всех этих мелочей, Точильщик знал многое другое, гораздо более важное.

…Едва оккупанты заняли городок, многие жители ушли в подполье и к партизанам. Тогда и начал свою работу Точильщик Жан. С раннего утра раздавался его крик: «Точи-ить но-жи, пилы прави-ить!» Его точильные камни вертелись и жужжали то у казарм, то возле фашистского штаба, то у аэродрома, который построили немцы. Долго не могли догадаться фашисты, откуда так точно знают бойцы Сопротивления, в котором часу поедет по горному шоссе штабная машина, в какой именно кабинет гестапо нужно бросить бомбу и под какой эшелон подложить взрывчатку.

«Точи-ить ножи, но-жницы!» — пел маленький человечек, пробираясь по дальним горным склонам и деревушкам. И на эту песенку выходили люди, перекидывались с Жаном несколькими словами и снова исчезали в зеленых зарослях или за каменистой грядой.

И все-таки Жана выследили. Взбешенные, что не догадались раньше, кто служит партизанам разведчиком, гестаповцы разбили на куски точильную машинку, а самого Точильщика приговорили к смерти. Его должны были повесить ночью во дворе городской тюрьмы — по преданию, бывшего замка Синей Бороды. И вдруг командование фашистов получило сведения, что именно в эту ночь будет произведено нападение на эшелон с боеприпасами, который прибывал из Германии. Главные силы фашистов были брошены на охрану железнодорожных путей.

Действительно, ночью послышалась стрельба, возле станции начали рваться гранаты, немецкие автоматчики в темноте в кого-то стреляли, кого-то ловили, тушили неизвестно кем подожженную водокачку. А в это время во дворе тюрьмы тоже шел бой: отряд партизан обезоруживал стражу, сбивал старинные тяжелые замки и решетки и выводил на свободу узников. Точильщик и несколько бойцов Сопротивления были освобождены и надежно спрятаны у друзей.

Страшно вспоминать, что делалось на другой день в городке! Фашисты, которых осмелились так нагло провести, в отместку спалили целый район, где жили рабочие и те, что победней. Аресты следовали за арестами, но найти следов Точильщика так и не удалось. Да и кто мог бы найти след человека, который родился и вырос среди этих скал, пещер и родников и наизусть знал каждую выемку, каждую складку земли, готовую скрыть его от врага.

Кое-кто из тех, кто показал себя трусом или подлецом при фашистах, здорово побаивался Точильщика: он мог бы многое припомнить из времен оккупации!

«Точить но-жи! Прав-ви-ить пилы!» — снова запел Жан, когда кончилась война, и люди опять увидели его маленькую фигурку, согнутую под тяжестью точильного станка. Станок был совсем новый, точильные камни так и сыпали искры, когда Точильщик работал. Снова пошли в обточку орудия мирного труда: ножницы, кухонные ножи, топоры. Заработали парикмахеры, портные, лесорубы. Обосноваться бы и осесть бы Точильщику в тех районах, где больше заказчиков! А он снова для чего-то снует по горам. Вот и сейчас, зачем бы ему торчать здесь, на горной дорожке, и совать нос в чужие дела?!

Леклер окинул раздраженным взглядом согнутую фигуру:

— Опять вы, Точильщик, вмешиваетесь в то, что вас не касается…

— Наоборот, Леклер, все, что касается грачей, касается и меня, — невозмутимо отвечал Жан. — И чего вы набросились на парня?

— Послушайте только, что болтает этот рыжий, — проворчал Леклер. — Это опасная болтовня, ее давно пора прекратить… Мы этих болтунов знаем, знаем, под чью диктовку они работают? И нечего вам за них вступаться, Жан, если вы не заодно с ними…

— Значит, по-вашему, люди уже не имеют права думать, что им хочется? — насмешливо спросил Точильщик. — Так, что ли, господин Леклер?

— Они думают не так, как следует думать порядочным гражданам, — сказал Леклер, тяжело налегая на каждое слово. — Видно, ребятам внушают не то, что нужно. Вредные идеи им внушают, вот что!

Точильщик сбросил с плеч свою точилку и теперь стоял выпрямившись, задорно и весело глядя на Леклера.

— В таком случае, Леклер, вам придется арестовать и запереть под замок всех честных французов, — звонко объявил он. — Вы что, оглохли? Не слышите, как вся улица твердит: «Давай настоящую демократию!», «Долой чужаков!»?

— Эй, Точильщик, смотрите, допрыгаетесь, — злобно бросил Леклер. — Таких, как вы, надо брать на заметку!

— Грозите? Думаете запугать меня? Я не из пугливых, — не унимался Точильщик. — И еще вот что я вам скажу: я шел из лесу сверху и все видел: этот рыжик, — он кивнул на Ксавье, — пальцем не тронул вашего Херувима. Анж, как увидел вас, сам бросился наземь и стал изображать побитого! Вот каков ваш Херувим!

— Что такое? — поразился Леклер. — Сам повалился? Не может быть! Ведь он кричал так, будто его режут…

— Грешно… Грешно вам так обижать мальчика, который не сделал вам ничего плохого, — завел Анж, делая вид, что готов разрыдаться. — Возводите на меня напраслину и за что? За то, что я молчал, никому не рассказывал, как вы собирали подписи под воззванием красных, как помогали Кюньо в давешней забастовке…

— Ага, вон как оно получается! — Леклер нагнул тяжелую голову, как бык, который собирается бодаться. — Теперь ясно, Точильщик, почему вы так заступаетесь за этих грачей. Рука руку моет… — Он перекинул громадную ногу через ограду.

— Господин Леклер, постойте, возьмите меня с собой! — отчаянно завопил Херувим. — Я боюсь оставаться, они же расправятся со мной! — И Анж принялся карабкаться вслед за Леклером, делая вид, что испуган чуть не до потери сознания.

— Не бойся, при мне они не посмеют тебя обидеть, — Леклер перевалился через ограду, и теперь из-за камней виднелись только его массивные плечи и злое красное лицо.

Анж последовал за ним.

— Не мечтайте, не удастся вам устроить здесь вашу «народную демократию»! Не дадим! — на прощанье выкрикнул Леклер и скрылся среди виноградных лоз.

Наступила пауза. Точильщик молча глядел на Ксавье и Витамин.

— Вот так история! А я-то надеялся, что Леклер подпишется в «Тетради Мира» и даст нам что-нибудь. — Ксавье виновато покосился на Витамин. — Ну, видно, он сегодня не в настроении.

— На это у него никогда не будет настроения. Уж поверь мне, рыжик! — с веселой иронией сказал Точильщик.

Ксавье кивнул и озабоченно оглядел Витамин.

— Можешь бежать дальше или останешься с дядей Жаном?

— Ты тоже останешься! — сказала Витамин. — Мы должны рассказать дяде Жану все, что слышали в замке.

В ГНЕЗДЕ

— Сюзанна, повяжи нагрудник тому бледненькому, он весь измазался кашей! И дай мне тарелку для той вон, тихонькой. Она такая худышка, надо ее подкормить…

Вооруженная большой разливательной ложкой, Клэр кормила капустным супом младших грачей и тех ребятишек, которых приютили в Гнезде: их родителям несладко жилось в Заречной стороне. Солнце заливало янтарным светом крытую веранду на сваях, недавно построенную мальчиками под руководством Тореадора. В этом радостном свете еще истощенней и бледней казались маленькие гости Гнезда. И когда Клар смотрела на них, у нее начинало щемить сердце и хотелось как можно скорее вернуть на щеки и губы ребят розовую краску здоровья.

— Клэр, мне бы прибавку, — попросил загорелый крепыш-грачонок.

— Не дам, — твердо отрезала Клэр. — Ты и так съел уже две тарелки, у тебя живот заболит. И потом… подумай об этих ребятишках. Им вторая порция куда нужней.

— Ну ладно, — согласился грачонок. — Я и вправду сыт.

Клэр повернулась к малышке с синим бантом в русых завитках. Перед ней стояла нетронутая тарелка.

— А ты почему не кушаешь, Ивонн? Разве суп невкусный?

— Не хочу, не люблю такой суп, — прошептала малышка. — И где моя мама? Она мне всегда рассказывала сказки, пока я кушала…

— Гм… вот оно что! — Черные, резко очерченные брови Клэр нахмурились. — Сюзон, ты разливай пока суп, а я займусь Ивонн, — и Клэр величественно, точно скипетр, передала Сюзанне половник.

Сюзанна засмеялась:

— Хочешь вести с этой крошкой разъяснительную работу? Или будешь рассказывать сказки?

Клэр мгновенно вскипела. Черные пряди заплясали на смуглых щеках.

— А почему бы и нет? По-твоему, пусть девочка, которая и так дома ела впроголодь, у нас тоже выходит из-за стола голодной? Этого ты хочешь, что ли?

Она вложила столько запала, столько гневного натиска в свои слова, что Сюзанна, тихая и миролюбивая, сразу сдалась.

«Ого! Недаром наши ребята прозвали Клэр Корсиканкой. Вон какая она! Слова ей не скажи поперек — сейчас взорвется».

А Клэр уже сидела на низенькой скамеечке рядом с Ивонн и рассказывала длинную-предлинную сказку «Мальчик с пальчик». Какой это был замечательный маленький храбрец, как он помогал всем слабым и обиженным и как благополучно сумел спасти всех от смертельной опасности!

— И все это он мог сделать только потому, что всегда очень хорошо и много ел, — продолжала Клэр, искоса наблюдая за впечатлением от сказки. — В особенности он любил и ценил капустный суп и предпочитал его всякой другой еде. Мальчик с пальчик считал, что капустный суп прибавляет силы и мужества всякому, кто его ест…

— О-о-о!.. Мальчик с пальчик ел капустный суп? — Ивонн с интересом заглянула в свою тарелку. — Ну, тогда и я его буду есть… — И она принялась глотать ложку за ложкой.

Сюзанна улыбнулась: «Ох, ну и хитрая же эта Корсиканка! Всякого умеет уговорить!»

А Клэр между тем продолжала свое повествование. Она дошла уже до минуты, когда Мальчик с пальчик усыпил кровожадного людоеда. Ивонн исправно работала над супом. Малыши за столом сидели не дыша, боясь пропустить слово. И вдруг, в самый напряженный миг, когда на волоске висела жизнь Мальчика и его братьев, в столовую вбежали раскрасневшиеся, взмокшие Витамин и Ксавье. Обычно бледные щеки Витамин пылали. Близорукими глазами она обшарила столовую.

— Сюзон, а где Корсиканка? — торопливо спросила она, не замечая сидящей на низкой скамейке Клэр. — Нам сказали, что она в столовой.

Ксавье тоже собирался что-то спросить, но в этот миг Клэр поднялась со своей скамеечки, и оба грача увидели ее.

— Корсиканка, ты здесь?

— Клэр, послушай…

— Ну, ребята, по вашему виду можно заранее сказать, что сбор прошел удачно, — перебила, улыбаясь, Клэр. — Наверное, принесли не меньше тысячи, а? Сколько же вы собрали, Ксавье?

— У нас… тысяча двести франков, — ответил неуверенно Ксавье. Лицо его почему-то не выражало восторга.

— Ого, какие же вы оба молодцы! — воскликнула Клэр. — Идем, обрадуем Корасона.

— Ох, Клэр, — Витамин приникла к подруге, — если бы ты знала…

Только тут Клэр, а за ней и Сюзанна заметили что Ксавье и Витамин взволнованы. И взволнованы нерадостно.

— Ребята, что с вами? — в один голос воскликнули обе девочки. — Что случилось?

— А то, — дрожащим голосом начала Витамин, — что деньги нам дали не друзья…

— Что ты говорить?! Как «не друзья»? Бредишь ты, что ли? — возмутилась Клэр.

Вихор Ксавье поник.

— Нет, Корсиканка, она говорит правду. И дядя Жан тоже сказал, что зря мы взяли деньги от этих людей. И сказал, что они что-то замышляют. И я, я сам взял эти деньги и еще радовался, дурак такой!

— Что, кончили ребята обедать? — торопливо обратилась Клэр к Сюзанне и, услышав утвердительный ответ, проворно спровадила всех малышей в спальню отдыхать.

— А теперь рассказывай, — вернувшись, сказала она Ксавье. — Да, смотри, ничего не пропускай!

Но это было не так просто.

С трудом добилась Клэр от обоих грачей толкового и связного рассказа. Ксавье не щадил себя и с полной откровенностью рассказал, как ему хотелось «перешибить» Клэр и набрать как можно больше денег. Как, обойдя в городе тех людей, которые всегда считались друзьями и участвовали в Сопротивлении, он потащил Витамин в замок, к старой госпоже Фонтенак. Витамин упиралась, доказывала, что не надо туда ходить, но Ксавье настоял на своем. Старуха и впрямь не хотела давать ни сантима, пока не появился американский офицер.

— Постойте, ребята, это из тех, которых так «пышно» тогда встречали? — перебила Клэр. Глаза у нее так и запрыгали.

— Из тех, — кивнула Витамин. — Старуха перед ним на задних лапках ходила…

— Вы должны сейчас же рассказать все Матери, — решила Клэр. — По-моему, это важно.

И, оставив Сюзанну дежурить в столовой, она отправилась с обоими грачами в дом.

— Мама у себя? — спросила она попавшегося навстречу Жоржа.

— Занимается с Жюжю литературой, — кивнул тот и тут же спросил с любопытством: — Вернулись, ребята? Много денег собрали?

Ксавье, смущенный и мрачный, назвал сумму. Жорж шумно обрадовался:

— Вот молодцы! — И он понесся по коридору, крича: — Ребята, наши вернулись! Собрали кучу денег!

Из классных, из бельевой, из спален навстречу Ксавье и Витамин выбегали грачи, просили повторить сумму и снова хвалили сборщиков.

К счастью для Ксавье и Витамин, они были уже в конце коридора, у комнаты Матери. Из-за неплотно затворенной двери раздавался мальчишеский голос, размеренный и немножко неестественный.

— Жюжю читает «Андромаху» Расина, — сказала Клэр, прислушиваясь и не решаясь постучать.

— Что ж ты? — не вытерпела Витамин.

— Ты же знаешь, Мать не любит, когда входя во время занятий, — прошептала Клэр. — Дождемся перерыва!

А сына познакомь с героями родными, —

Пусть подражает им и пусть гордится ими.

Пусть знает, чем навек славны их имена,

Что сделали они, в чем доблесть их видна.

О подвигах отца ему тверди все снова,

Порой о матери скажи ему два слова… —

декламировал Жюжю.

Но вот голос Матери прервал его:

— А знаешь, Жюжю, Расина тебе, наверное, придется отвечать осенью на экзамене… И потом, если ты хочешь стать настоящим поэтом, тебе непременно надо знать наизусть его стихи.

— Я думаю, Мама, Расин все-таки не очень хороший поэт, честное слово, — отвечал Жюжю. — Все у него такое торжественное, а простого, настоящего как в жизни, нет… М потом, я думаю, Андромаха не права. Почему о подвигах отца нужно твердить бесконечно, а о матери, которая тебя родила, всего два слова?

Послышался смех Марселины.

— Ах ты, мой маленький философ! — ласково сказала она. — Так ты полагаешь, о матери нужно говорить сыну не меньше, чем об отце?

— Больше, больше! — с горячностью утверждал Жюжю. — Вот попробовал бы кто сказать в двух словах о вас, я бы ему показал!..

— Ну, ну, развоевался, — перебила Мать.

Тут Клэр тихонько постучалась.

— Войдите, — отозвалась Марселина. Она сидела в низком кресле у письменного стола, держа на коленях открытую книгу, по которой следила за чтением Жюжю. Щеки Жюжю разгорелись, видно было, что урок ему ничуть не в тягость. И в самом деле: когда Мать бралась готовить кого-нибудь к экзаменам, тот считал себя счастливцем. Мать умела вложить в каждый урок столько нового, так понятно и живо все объясняла, что даже самый трудный предмет выпукло укладывался в памяти. А кроме того, в комнате Матери можно было полюбоваться цветами, заглянуть в книги, поговорить о том, что тебя интересует или тревожит. Мать охотно слушала, никогда не перебивала замечаниями: «Ну, об этом мы потолкуем в другой раз», или: «На это у нас будет другое, свободное время, а сейчась займись уроком». Но как-то всегда бывало так, что, наговорившись всласть, обсудив самое для них нужное, мальчик или девочка с увлечением принимались за урок и быстро его усваивали.

Чаще других бывал в этой комнате Жюжю. Настоящее имя Жюжю было Жюльен. Родители его погибли в лагере Бухенвальд. Жюжю уверял, что помнит и отца и мать, но грачи только делали вид, будто верят ему. Что мог помнить грудной ребенок, которого спасли от верной смерти заключенные в лагере?

В Гнезде к Жюжю все относились бережно и с любовью. Он был поэт. Он слагал лучшие песни Гнезда и хотя по возрасту относился к «средним», но всюду и всегда следовал за старшими, особенно за Клэр, которой служил, как верный рыцарь. Жюжю был похож на девочку: пушистые персиковые щеки, совсем еще детские, громадные, нежные и переменчивые глаза. Живой, непоседа, он иногда исчезал куда-то, а затем возвращался рассеянный, бормоча что-то под нос, до такой степени погруженный в себя, что не видел и не слышал никого и ничего.

— Наверное, Жюжю сочинил что-то новое! — говорили тогда грачи.

И правда: Жюжю бежал искать Клэр и, как всегда, ей первой читал свои лирически-напевные, часто очень взрослые стихи. В этом мальчике под детской внешностью словно таились мысли намного старше его самого.

Обычные уроки с Тореадором и с преподавательницей истории Жанной Венсан были для Жюжю настоящим мучением. Но с Матерью другое дело. Здесь Жюжю охотно декламировал даже Расина, которого терпеть не мог.

— Посмотрите-ка, кто пришел, Мама! — воскликнул он, увидав Ксавье и Витамин, которых вела за собой Клэр.

Марселина, улыбаясь, ждала, что скажут ей грачи. Вдруг лицо ее потемнело.

— Что случилось? — коротко спросила она.

— Мы пришли, Мама… Сейчас Ксавье расскажет вам… Мне кажется, это важно… — нерешительно выговорила Клэр.

Ксавье нервно пригладил вихор, откашлялся. Ему очень не хотелось, но все-таки пришлось повторить все, что было рассказано Клэр. Когда же он перешел к тому, что они услышали в открытое окно картинной галереи, голос у него стал совсем хриплым и он так волновался и путал, что Витамин должна была подсказывать ему нужные слова.

Жюжю слушал, приоткрыв рот. У Клэр на щеках уже давно горели красные пятна И только по лицу Матери было решительно невозможно понять, о чем она думает.

— Мама, вы слышите? — весь пылая, воскликнул Жюжю. — Да что же это такое! Ведь это настоящий заговор!

— Помолчи, Жюжю, — остановила его Марселина. — Не увлекайся! Никогда не надо спешить с выводами. Мы еще ничего толком не знаем. Знаем только, что Витамин и Ксавье отправились с «Тетрадью Мира» в замок Фонтенак, отправились по собственному почину. Если бы я или кто-нибудь из старших знал, что они собираются в замок…

— Нет, нет, Мама, это не Витамин! Она здесь ни при чем, — перебил Марселину Ксавье. — Витамин не хотела идти в замок. Это я уговорил ее, заставил… — Он заикался от волнения.

Марселина взглянула на него.

— Я ничего не скажу тебе. Вероятно, с тобой будут говорить «старейшины». Они обсудят твой поступок. Могу только сказать: на их месте я долго не давала бы тебе никакого поручения. Ты недисциплинированный, Ксавье. А мечтаешь о какой-то большой деятельности… Подумай об этом.

Ксавье опустил голову, и вихор его тоже поник.

— Сбегай скажи Корасону, что мне понадобится машина и я прошу его поехать со мной в город, — прибавила Марселина.

Ксавье убежал. Марселина мельком глянула на Клэр. Девочка стояла, устремив на нее требовательный, нетерпеливый взгляд. «А я что! Что делать мне? Неужели ты оставишь меня, не дашь мне проявить себя в такую минуту, доказать свою полезность?» — говорил этот взгляд.

И Мать сказала:

— Когда вернется с гор Гюстав, ты, Клэр, расскажешь все ему и передашь, чтобы он ждал меня дома. Я постараюсь вернуться как можно скорее.

Клэр кивнула. Правда, это было вовсе не то героическое поручение, которого жаждала сейчас ее душа, но пока можно довольствоваться и этим.

Позвав с собой взглядом Витамин и Жюжю, девочка поцеловала Мать и вышла.

Трое грачей быстро прошли коридор, широкий и светлый, весь уставленный растениями, которые заботливо выращивала Витамин, миновали двери обеих спален, бельевую, чуланчик Лолоты и вышли во двор.

Солнце уже спускалось. От кухни и гаража протянулись длинные синие тени. Мутон сидел у будки и, храпя и щелкая зубами, с наслаждением рылся носом в собственной шерсти. В гараже прерывисто мурлыкал мотор — это Корасон прогревал машину.

За гаражом, отделенное от остального двора стеной и забором, было глухое зеленое местечко, все заросшее лопухом и низкой ромашкой. Сюда приходили совещаться о самых важных делах, сообщить другу тайну, сюда иногда прибегали выплакаться или просто похандрить в тишине.

Официально место называлось «в лопухах». Так, бывало, и говорили: «Это нужно обсудить в лопухах», или: «Об этом можно потолковать только к лопухах», или: «Он пошел в лопухи», — и тогда остальные понимали: тревожить того, кто туда отправился, не следует.

Вот и теперь трое грачей, не сговариваясь, направились к заветным лопухам.

Едва очутившись в зеленых зарослях, Клэр крепко схватила Витамин за плечо, заставила ее опуститься на траву.

— Так вот какие дела начались! — возбужденно сказала она. — Понимаешь, Витамин, как это серьезно! Видела ты Мамино лицо?

— Видела, — озабоченно кивнула Витамин.

— Мы должны собрать «старейшин» и все обсудить, — продолжала Клэр. — Мы уже достаточно взрослые. Надо что-то предпринять…

— А что мы можем сделать? — пробормотала Витамин. — Что, например, могу я? Ведь я такая никчемная, никудышная…

Клэр мгновенно взорвалась.

— Ну, завела свою песню! Никчемная! Конечно сейчас тебе выгодно все свалить на свою никчемность! Скажи просто, что ты намерена отсиживаться! О, как я ненавижу таких тихонь! У-у!.. — она сжала кулаки, дрожа.

Жюжю схватил ее за эти кулаки.

— Клэр, Клэр, что с тобой? Опомнись! Злюка какая! Никогда в жизни не видел такой злюки!

— Пускай я злюка! Но вы, вы все трусы! — бешено закричала Клэр. — Я-то хорошо знаю Витамин! Я знаю, она будет ныть и жаловаться, ей все равно, что будет с нашими! И всем вам, видно, тоже все равно! Вы же видите: враги только ждут удобной минуты. Слышали, что говорили те двое? А вы будете сидеть и спокойно смотреть, как приедет вот такой Фонтенак или кто-нибудь другой и арестует дядю Жерома и Жана, и… и, может быть, Мать?! Этого вы ждете?

— Ох, Клэр, Клэр, ты только подумай, что ты говоришь! Ты только подумай! — повторяла Витамин, умоляюще глядя на подругу и ужасаясь этому потоку обвинений. — До чего ты дошла! Как ты можешь так говорить?!

Клэр повернула пылающее лицо к Жюжю.

— А ты? Ты тоже собираешься быть наблюдателем?

— Да нет же, Корсиканка, никто не собирается быть наблюдателем. — Жюжю во что бы то ни стало хотел успокоить Клэр. — Мы все готовы. Я… у меня уже есть кое-что в голове. Шикарный план, — объявил он стремительно.

— План? Какой! Говори, — потребовала Клэр.

— Вот они соберутся в замке, — начал Жюжю, — вся их компания. Конечно, очень хорошо и важно было бы узнать, о чем они там будут говорить, правда?

— Ну, допустим. Что дальше?

— Так вот, я придумал: мы должны непременно пробраться в замок, когда они там соберутся. Я еще не знаю, как это сделать, но мы что-нибудь придумаем. Витамин и Ксавье были в замке. Они расскажут, как пройти туда. Наверное, они помнят, как расположены там комнаты. А я проберусь.

Клэр вдруг с усмешкой взглянула на мальчика. Гнев ее угасал так же быстро, как вспыхивал.

— Ох, ну и фантазер! — сказала она не то насмешливо, не то ласково. — Видишь, Витамин, какие у нас ребята? Не тебе чета!

— Нет, нет, Клэр, ты не смейся, я вовсе не фантазирую, ты пойми, — отчаянно защищался Жюжю. — Ты только подумай, как здорово будет, когда мы узнаем, о чем они там совещались. Может, они намерены взорвать все Заречье, или бросить бомбу в наше Гнездо, или еще что-нибудь… Ты же сама сказала: они могут прийти и… и… схватить всех и Мать.

Жюжю заикался от волнения и от желания поскорей выложить все, что он придумал.

— Ах, ты только, пожалуйста, не смейся, Клэр! Ксавье только еще рассказывал, а я уже все придумал. Я придумал, что узнаю день, когда они должны собраться. Накануне я спрячусь под лестницу или там, в парке, а когда все заснут, я проберусь в замок, спрячусь за портьеру или за шкаф и услышу все… Я уже все-все придумал, — повторял мальчик, с надеждой глядя на старшую подругу.

— Жюжю, ты совсем ребенок, — вмешалась Витамин. — Пробраться тайком в замок! Это же детские фантазии.

— Почему фантазии? Почему фантазии? — закричал, чуть не плача, Жюжю. — Полковник Дамьен делал и не такое, а его никто не называл фантазером! Чем глуп мой план? — он обращался только к Клэр. От нее ждал он решающего слова.

Клэр задумчиво слушала мальчика.

— Мы соберем «старейшин» и все обсудим, — решила она, уже вполне спокойно. — Посоветуемся сообща. Пусть Корасон скажет свое мнение. И еще кто-нибудь…

— Этьенн, да? — перебил ее обрадованный Жюжю. — Я знаю, ты всегда советуешься с Этьенном.

Клэр вдруг быстро отвернулась.

— Сегодня уже поздно собираться, — сказала она удивительно равнодушным тоном, — да и Корасон уехал. Отложим…

ДВЕ ПАНСИОНЕРКИ

«Я пререкалась с подругой на уроке декламации», «Я пререкалась с подругой на уроке декламации», «Я пререкалась с подругой на уроке декламации», — громко стучал мелок, выписывая на доске в двадцатый раз одну и ту же фразу. Наконец мелок раскрошился, рассыпался белой пудрой и крошками по полу, и писавшая остановилась передохнуть. Резким движением она откинула опустившийся на лоб темный чуб и открыла неправильное, скуластое личико с широким носом и серыми глазами, которые, казалось, всегда были наготове, чтобы шаловливо подмигнуть.

— Что за бессмысленное занятие! — воскликнула она, разглядывая неровные строчки. — Интересно, исправляет Кассиньольша кого-нибудь этими упражнениями? И потом, каждое слово здесь — бесстыдное вранье! Во-первых, я вовсе не пререкалась, а дралась с Алисой Мэйсон; во-вторых, эта злючка и доносчица никогда моей подругой не была и, клятву даю, никогда не будет!

Последние слова она почти прокричала в лицо красивой высокой девочке, примостившейся в углу и насмешливо наблюдавшей за «упражнениями».

— Отлично, — холодно протянула та, — все будет известно госпоже Кассиньоль. И какое прозвище дала ей мадемуазель Лисси Бойм и как она отблагодарила мадам за все старания сделать из нее, невоспитанной девчонки, приличную молодую особу.

В открытые окна классной доносились монотонные, наводящие тоску гаммы. Их уныло и старательно разыгрывали чьи-то неповоротливые пальцы. Солнечные блики скользили по стене, останавливаясь то на заплатанной карте Франции, то на расписании уроков в пансионе Кассиньоль. На противоположной стене висел пожелтевший лист с латинскими склонениями слов «республика» и «лес».

Были каникулы, и в пансионе оставалось только несколько воспитанниц. Девочки не уехали в родительские дома либо из-за дальности расстояния, либо потому, что им некуда было ехать. По распоряжению начальницы оставшиеся воспитанницы, чтобы не болтаться без дела, совершенствовали свои познания в «изящных искусствах».

Алиса Мэйсон делала вид, что поправляет свою акварель: вид из окна классной. На самом деле она явилась сюда, чтобы насладиться унижением своего врага Лисси Бойм.

Лисси отлично это понимала. Произнося якобы в пространство насмешливые или язвительные замечания, ока метила в хорошо известную ей цель…

— Хм… приличную молодую особу! — иронически повторила она. — Ну, конечно, некоторые считают, что поминутно приседать, барабанить на рояле «Веселого крестьянина» и повторять, как попугай, вызубренную фразу из Вергилия — значит быть «приличной особой»! Интересно, на что нам понадобятся эти приседания и латинские фразы, если придется делать что-нибудь настоящее в жизни?

— Что-нибудь настоящее? — насмешливо подхватила Алиса. — По-твоему, это ходить с красными флагами, кричать на всех перекрестках о мире, водиться с разным сбродом? Мы кое-что знаем, мадемуазель Бойм. И мы не станем держать это про себя.

— Другого я от тебя и не ждала, — хладнокровно сказала Лисси, обращаясь на этот раз прямо к Алисе Мэйсон. — Недаром у нас многие не желают с тобой водиться! А дружбу Мари Клодель ты покупаешь за пирожное и конфеты.

— Ах, ты… — Алиса Мэйсон собиралась ответить что-нибудь уничтожающее, как вдруг в окно просунулась голова в мелких кудряшках, напоминающая баранью, и пискливый голос прошепелявил:

— Девочки, потряшающие новошти! Алиша, милочка, што я тебе шкажу!..

— Что еще там за новости? — проворчала разгоряченная Алиса.

— Когда ты ждешь брата? — спросила шепелявка, вертя во все стороны малюсенькой курносой мордочкой.

— Вероятно, завтра или послезавтра. Ты же помнишь, Мари, он при тебе звонил мне из Парижа, — досадливо отвечала Алиса.

— Ну, так жнай: он уже приехал! — Мари Клодель восторженно вскинула руки. — Он шам, я его тотчаш же ужнала. Он такой крашивый, такой крашивый! — захлебывалась она.

— Да что ты говоришь! Где ты его видела? И почему ты вообразила, что это Рой?

Мари Клодель, сияющая и гордая оттого, что первая принесла такую важную новость, показала на лестницу.

— Они там, у начальницы. И твой брат, и этот его учитель, кажетша, миштер Хомер, и еще целая компания мальчиков… Но твой брат лучше вшех! — прибавила Мари, пользуясь стеклом окна, как зеркалом, и поправляя кудряшки.

— Целая компания мальчиков? — воскликнула Алиса. — Значит, они приехали всей группой? Какой олух Рой! Почему он не предупредил меня заранее, что приедет не один! А теперь я в таком виде, — она оглядела свое далеко не будничное платье. — И волосы в беспорядке, и руки в краске.

— Наверное, жа тобой шейчаш пришлют, — сказала Мари. — Я шлышала, начальница что-то говорила мадемуазель Ивонн. Ох, какой штрашный этот миштер Хомер! Недаром твой брат писал, что мальчики прожвали его Гориллой, — с увлечением продолжала она. — А мальчики преинтерешные! Один, вожле твоего брата, такой шветлый, даже решницы белые. У другого огромные шерые глазищи. А еще у одного вид шонный-прешонный. — Мари затрясла головой, и все ее кудряшки пришли в движение.

— С братом это, наверное, Фэниан Мак-Магон. Я про него слышала, — сказала Алиса. — Кажется, он очень хитрый… — Тут она увидела, что Лисси усмехается, и взорвалась: — Стыд и срам, если посторонние узнают, что у нас тут делается! Находятся девицы, которые дерутся, как торговки…

— Ну, если я дерусь, как торговка, то ты, голубушка, как бешеная кошка, — Лисси отвернула рукав джемпера и показала руку, исполосованную длинными царапинами. — Полюбуйся-ка, Мари, на работу твоей подружки!

Мари затрясла головой.

— И шлышать ничего не хочу, — запищала она. — Значит, ты вынудила ее так поштупить. Алиша — наштоящий ангел. Тш!.. — оборвала она свою защитительную речь. — Шюда кто-то идет.

В классную с тихим шелестом влетело какое-то бледное, ссохшееся существо, совершенно плоское и удивительно похожее на листок, вынутый из гербария. Это была младшая из сестер Кассиньоль, которую школьницы прозвали Засухой. Ивонн состояла при своей старшей сестре Жюстин в роли бессловесного, покорного и почти бесплотного исполнителя всех ее поручений и приказаний.

— Мадемуазель Бойм, по случаю приезда гостей из-за границы моя сестра освобождает вас от наказания, — обратилась она к Лисси, легко касаясь сухой ручкой плеча девочки. — Начальница уверена, что вы уже осознали свой проступок и сделаете для себя выводы на будущее.

— Осознала, мадемуазель, — перебила ее Лисси. — Значит, можно идти? — Она бросилась к окну.

— Погодите, погодите, есть же дверь! — испугалась Засуха. — И потом нужно переодеться. К мадемуазель Мэйсон приехал брат и с ним целая школьная экскурсия из Америки. Они будут, наверное, все осматривать…

— Ну вот, пускай Мэйсон и переодевается. А я и так хороша! — хладнокровно сказала Лисси, перемахивая через окно прямо в сад.

Засуха только всплеснула ручками.

…А теперь мы должны вернуться с вами к утру этого дня, когда немногие оставшиеся в пансионе воспитанницы сидели на уроке декламации. Дело в том, что в недрах пансиона Кассиньоль, этого привилегированного учебного заведения, шла длительная и жестокая война. Все воспитанницы делились на две враждующие между собой партии. Вожаком партии так называемых представительниц «голубой крови» была Алиса Мэйсон, предводительницей «простых» — Лисси Бойм.

Вообще Лисси Бойм была той «паршивой овцой», которая портила госпоже Кассиньоль все ее маленькое стадо. Вот уже пятнадцать лет госпожа Кассиньоль успешно существовала в городе как начальница и владелица аристократического пансиона.

Многоцветные проспекты и рекламы пансиона Кассиньоль, закрытого учебного заведения для девушек из лучших семей, «призванных нести в мир идеал женщины и матери», щедро рассылались по всем столицам мира. В Париже, Нью-Йорке, Стокгольме можно было прочитать проспект, восхваляющий пансион, расположенный «в чудесной, горной местности Франции, где юные существа расцветают, как цветы» Как широко вещала реклама, пансион Кассиньоль обучал своих воспитанниц утонченным манерам, изящным искусствам, математике, литературе, кулинарии и латыни.

Все это выглядело так соблазнительно, что многие семейства не только Франции, но и других стран, даже Соединенных Штатов, прельстясь обещанными благами, везли своих наследниц в Верней.

Пансион заполнился дочерьми богатых рантье, коммерсантов, носительницами старых аристократических фамилий. В этой компании звездой первой величины была Алиса Мэйсон, отец которой имел солидный счет в американском банке. Букет был бы не полон для госпожи Кассиньоль, если бы в нем не цвел золотой заокеанский цветок. Отныне в проспекте пансиона мог по праву стоять еще один пункт: «Состав пансионерок обеспечивает знакомство и дружбу с лучшими семействами Старого и Нового Света».

И только однажды госпожа Кассиньоль «промахнулась»: приняла в число воспитанниц шальную дочку какого-то безвестного немецкого врача — однофамильца знаменитого профессора, владельца самых фешенебельных санаториев Европы — Эдварда Бойма. Именно совпадение фамилий ввело госпожа Кассиньоль в заблуждение. А когда ошибка выяснилась, было уже поздно: доктор Бойм уехал простым судовым врачом в далекую экспедицию, а его дочь Лисси осталась на попечении госпожи Кассиньоль И вот начальница, недолго думая, принялась вымещать на виновнице этой ошибки свою досаду.

Лисси Бойм оказалась крепким орешком! Кассиньоль бесилась, но должна была сознаться самой себе, что потерпела с этой девчонкой полное поражение.

Ни публичные выговоры, ни состояние в «пикете», ни другие наказания не могли вытравить из девочки дух лукавой предприимчивости и насмешливости. «Неисправимое злонравие», — говорила начальница, но это была простая шаловливость, избыток молодых сил, богатство одаренной натуры, которая протестовала, не желала прозябать в скучных рамках пансиона и громко заявляла о себе. В конце концов несправедливые придирки начальницы возмутили некоторых пансионерок, а мужественное поведение Лисси, остроумные эпиграммы, которые она сочиняла на старшую Кассиньоль, сделали ее любимицей и вожаком большинства девочек. Правда, пансионерки из богатых и аристократических семей сторонились Лисси: она была явно из другого «общества» и отпугивала их своей резвостью и мальчишескими манерами. Эти льнули к Алисе Мэйсон — первой красавице пансиона, богачке и к тому же любимице начальницы. С каким жаром госпожа Кассиньоль обычно нашептывала посетителям пансиона: «Обратите внимание вон на ту, высокую… Хороша, как майский день, наследница американского миллиардера… Черные слуги, бриллианты, плантации… И при этом самых лучших правил и поведения».

О междоусобице, которая бушует в недрах пансиона, госпожа Кассиньоль, разумеется, не рассказывала. Она не рассказывала о том, что каждая прогулка, каждое занятие заканчивалось стычкой: классная, приемная, улица немедленно превращались в плацдарм для боевых действий обеих партий. Вот и сегодня в пансионе произошел, как выразилась госпожа Кассиньоль, «прискорбный случай».

Дело в том, что оставшиеся на лето девочки готовили ко дню рождения начальницы торжественный вечер. На этом вечере должны были выступать с пением, декламацией и разными отрывками из прозаических произведений лучшие воспитанницы. Все это готовилось якобы втайне от госпожи Кассиньоль, но было ей отлично известно, так как всеми приготовлениями руководила ее собственная сестра Ивонн. Начальница ничего не имела против: она пригласит на вечер самых именитых жителей города, еще раз продемонстрирует им своих воспитанниц — это будет отличной рекламой пансиона. К тому же и девчонки будут заняты работой, у них не останется времени на шалости и зловредные выдумки.

— И займи непременно эту Бойм, — наказывала она сестре. — Пусть и она работает. Дай ей выучить какой-нибудь длинный отрывок…

— Но, мне кажется, она не выражала желания выступать на этом вечере, — робко заикнулась Засуха.

— Ага, она не желает праздновать мой день рождения, эта дерзкая девчонка! — вспыхнула начальница. — Все равно заставь ее готовить что-нибудь потруднее. Мне дела нет до ее настроений!

И вот в великолепный летний день пансионерки сидели за изрезанными предыдущими поколениями навощенными партами из темного дуба, зевали, лениво перешептывались. Кое-кто рисовал на листках бумаги карикатуры, кое-кто читал под партой запрещенный роман.

Засуха вызвала первой Катрин Ульм, неуклюжую и робкую девочку, круглую сироту. Алиса и ее подруги давно облюбовали Катрин Ульм для своих насмешек и проделок. Катрин пугали привидениями, бросали ей за ворот лягушек, выскакивали из темных углов навстречу. Робкая от природы, девочка стала пугаться каждого пустяка, легко теряла нить мыслей, и память у нее становилась все хуже. Теперь, подойдя к Засухе, она оглядывалась на девочек, как затравленный зверек.

— Дитя мое, прочтите оду Виктора Гюго «Лира и Арфа», ту самую, которую мы сообща с вами выбрали для вашего выступления, — прошелестела Засуха, приглаживая сухой рукой свои сухие волосики.

Катрин молчала, испуганно озираясь по сторонам.

— Да она, мадемуазель, не знает даже, кто такой Виктор Гюго! — сказала, скорчив гримасу, Алиса Мэйсон. — Вы попробуйте ее спросить.

Девочки из «партии» Алисы засмеялись. Катрин опустила голову.

— Разумеется, вы знаете, дитя, нашего великого национального поэта Виктора Гюго? — спросила Засуха.

Катрин молчала.

— Не знает! Не знает! — запели на все голоса Алиса и ее подружки. — Не знает, кто такой Гюго!

— Замолчи! Сейчас же замолчи! — раздался повелительный голос Лисси Бойм. — Не смей приставать к Катрин!

Чтобы предотвратить ссору, Засуха вызвала Алису. Скорее, скорее занять чем-нибудь класс! Задать какой-нибудь каверзный вопрос, отвлечь их внимание. Иначе будет стычка, и ей, Ивонн, опять нагорит от сестры!

Бедная Засуха пробормотала через силу:

— Мадемуазель Мэйсон, вы ведь, кажется, тоже готовите балладу Виктора Гюго?

— Да, мадемуазель.

— Так вот не объясните ли вы мадемуазель Ульм, что отличает романтическую поэзию Виктора Гюго от поэзии классической?

— Да, мадемуазель, — опять сказала Алиса. — Прежде всего лирическая печаль.

— Отлично! Совершенно верно, — закивала Засуха. — А еще что? Вспомните, что говорила вам весной на уроках литературы моя сестра. Основное отличие поэзии романтической…

— Вожвеличение твоего я. Вожвеличение швоего я, — подсказала со своего места Мари — вечный суфлер Алисы.

— Вожвеличение швоего я, — машинально повторила Алиса.

Пансионерки дружно захохотали.

— Павлин-романтик всегда возвеличивает свое я и вдобавок романтически обожает Херувима! — явственным шепотом бросила Лисси Бойм.

Хохот усилился. Даже сторонники Алисы, «голубокровки», смеялись, глядя на растерянную и сердитую физиономию своей предводительницы. Прозвище было на редкость меткое: во внешности красивой девочки, в ее манере держать себя что-то неуловимо напоминало надутого, поглощенного собственной особой павлина. А намек на увлечение Алисы учеником иезуитской коллегии привел всех в особенный восторг.

Алиса возвращалась на свое место вне себя от злости. Ее авторитет среди «голубокровок» был явно подорван. Что может быть хуже смеха, убивающего почтение! И во всем виновата эта ухмыляющаяся дерзкая девчонка Лисси Бойм.

Алиса на миг забыла свою аристократическую сдержанность и, проходя мимо Лисси, изо всей силы цапнула дерзкую за плечо.

— Вот тебе, будешь меня помнить!

Но тут же самое Алису сильно ущипнули: это Мадлэн Корбье, соседка Лисси, смешливая, розовощекая девочка, вступилась за свою любимицу. А там пошло и пошло… Кого-то награждали тычками, кто-то визжал и отбивался, кому-то трепали пышную прическу. Алиса царапалсь и шипела, как настоящая кошка. Наконец она не выдержала и заревела. Это был вульгарный рев самой обыкновенной уличной девчонки, а не наследницы великолепного имения и плантаций Мэйсонов.

Засуха, давно уже дрожавшая и лепетавшая что-то в углу класса, умоляюще протянула к девочкам сухонькие ручки: что она скажет сестре? Как объяснит ей неслыханный скандал при подготовке торжественного вечера, которая поручена ей, Ивонн — старой, слабой, беспомощной!

Кажется, Лисси первая заметила, что Засуха почти в обмороке. Во всяком случае, именно Лисси влезла на парту и закричала:

— Стоп! Довольно! По местам! Репетиция продолжается!

И от этого решительного и хладнокровного голоса все, даже Алиса Мэйсон, вспомнили, что они благовоспитанные молодые девицы из почтенных семей, и стали расходиться по своим местам, хмуро и сконфуженно поглядывая друг на друга.

— Боже, что я скажу сестре! Как быть, если до нее это дойдет! — простонала Засуха, все еще стоя в углу, как наказанная старая девочка.

— Вы скажете ей, мадемуазель, что мы просто повздорили — я и мадемуазель Мэйсон — и что вы считаете нужным наказать нас, — подсказала Лисси Бойм. — Незачем расстраивать госпожу Кассиньоль, — добавила она, подмигивая остальным.

— Но сестра сама захочет назначить вам наказание, — снова простонала несчастная дева.

— Пускай! — тряхнула головой Лисси. — Пускай назначает. Незачем выдавать Засуху, ей и так несладко приходится, — шепнула она Мадлэн Корбье.

Алиса Мэйсон и ее сторонницы молчали. Декламация закончилась в полном порядке. Алиса вышла к кафедре и прочитала оду Гюго, и только ее сбитая набок прическа напоминала о том, что произошло в классе. Зато у Лисси Бойм всюду краснели «боевые ранения».

Вот почему в этот день Лисси Бойм оказалась наказанной «за шум и пререкания с мадемуазель Мэйсон на занятиях декламацией», как гласила официальная версия, подсказанная Засухе все той же Лисси. Наказать свою любимицу Алису госпожа Кассиньоль, разумеется, не пожелала.

И вот одна надменная и нарядная, а другая в старом джемпере с вылезающими из рукавов красноватыми руками подростка направились разными дорогами (дверь, окно) в приемную госпожи Кассиньоль.

ГОСПОЖА КАССИНЬОЛЬ

В приемной пансиона, пустой и холодной даже в этот сверкающий летний день, с мухами, скучно гудящими по окнам, сидели в унылом ожидании питомцы Хомера во главе со своим руководителем. По настоянию своего отца был здесь и Юджин Гарденер. Школьники явились в пансион Кассиньоль всем составом, потому что всем любопытно было посмотреть, какая сестра у Роя Мэйсона и что вообще представляет собой пансион для девочек.

Рою и досадно было и льстило настойчивое желание товарищей сопровождать его к сестре.

— Алиса просто испугается, когда увидит такую ораву! — пробовал он отговорить товарищей.

— Если Алиса похожа на тебя, не испугается, — спокойно уверил его Тэд Маллори. — Вы, Мэйсоны, не из пугливых.

Видимо, школьники да и сам Хомер представляли себе пансион для молодых девушек веселым, розовым гнездышком с кокетливыми комнатками, украшенными разными безделушками, с большим кудрявым садом, где резвятся хорошенькие девочки.

В действительности все оказалось не так. Им пришлось долго звонить и стучать в толстую черную дверь, прежде чем им открыли. Служанка вызвала мадемуазель Ивонн. Увидев перед собой группу мальчиков во главе с воспитателем, Засуха растерялась.

Хомер как можно обстоятельней и любезней объяснил ей, что их группа совершает путешествие по Франции и что вот этот молодой джентльмен Рой Мэйсон жаждет заключить в родственные объятия свою сестру — молодую леди, воспитывающуюся в пансионе. При имени Алисы странное высохшее существо у дверей вдруг сильно смутилось.

— Мадемуазель Мэйсон? Она… — залепетала Засуха. — Подождите… Я скажу госпоже Кассиньоль.

И Засуха исчезла, оставив посетителей недоумевать у дверей. Впрочем, через минуту она вернулась, тем же трепещущим голосом объявила, что госпожа Кассиньоль, начальница пансиона, просит гостей в приемную, и, легко взмахнув ручками, снова исчезла, точно растворилась в воздухе.

Гости расселись вдоль стен, вдыхая запах мебельного лака, скипидара и еще чего-то постного, пропитавшего всю комнату. Приемная ничем не напоминала розового гнездышка, созданного их воображением. Единственная дорожка пересекала по диагонали темный блестящий пол, на круглом столе у окна лежала гарусная вязаная скатерть. Посреди выбеленной, как в больнице, стены темным и острым силуэтом выделялось дубовое распятие. Ни картин, ни фотографий — ничего, что бы смягчило холод и однообразие комнаты.

Раздались шаги, и вошла начальница пансиона.

Внешность госпожи Кассиньоль была создана как бы специально для того, чтобы внушать доверие. Ее седеющие волосы, ее прямой пробор, белоснежный воротничок ее платья — все было в высшей степени достойно доверия.

— Ой, как я рада! — воскликнула она, идя с протянутыми руками к Хомеру. — Только на днях мы говорили с нашей дорогой девочкой о вас.

Госпожа Кассиньоль была безукоризненно светская особа. Каждый раз, как вы ее встречали, она выказывала такой восторг, словно в ваше отсутствие думала только о вас.

Хомер склонил свое тяжелое туловище бывшего боксера.

— Мы имеем удовольствие видеть перед собой руководительницу образцового учебного заведения, которое так широко известно в Европе и в Штатах?

— Помилуйте, сэр, вы так любезны… Правда, есть люди, склонные отдать должное моим скромным способностям… — начала Кассиньоль, быстро-быстро артикулируя узким ртом.

— Простите, можем ли мы повидать мисс Мэйсон? — прервал ее Хомер, которого исподтишка подтолкнул Рой.

Глаза начальницы сверкнули: ее осмелились перебить!

— Мадемуазель Мэйсон сейчас будет здесь, — сказала она много суше. — Я послала за ней, — и в ожидании Алисы заняла гостей разговором.

Понравился ли им город? Успели они уже побывать в старинной церкви святого Франциска, где служит замечательный проповедник отец Дюшен? Не было ли у них, боже упаси, каких-нибудь столкновений со здешним народом? Здесь очень беспокойный, на редкость грубый народ! Очень не любит иностранцев, в особенности военных. Следовало бы хорошенько приструнить этих типов. Конечно, все это происки красных…

Оглушенные словесным водопадом, Хомер и его воспитанники во все глаза смотрели на госпожу Кассиньоль. Но вот в приемную неслышно проникла Засуха, ведя за собой целую вереницу девочек. Школьники, как один, повернулись и с самым бесцеремонным любопытством уставились на пансионерок. Девочки почтительно присели, и одна из них, самая высокая, быстро направилась к гостям.

— Ба, да это наша Алиса! — с удивлением воскликнул Рой. — Вот никогда бы не узнал! — Он повернулся к Фэйни. — До чего выросла моя сестра! Совсем взрослая девица! Познакомься, Алиса. Это Фэниан Мак-Магон, я тебе писал о нем, — отрекомендовал он сестре товарища.

Фэйни поклонился и при этом так покраснел, что потемнели все веснушки на его белесой физиономии.

— Я много слышал о вас, мисс Алиса, — сказал он, желая быть светским. — Как вам живется в этой дыре? — Он сделал движение подбородком, указывая не то на приемную, не то на городок за стенами пансиона.

— Умираю с тоски, — коротко ответила Алиса и обратилась к брату: — Что ж ты мне ничего не рассказываешь? Как себя чувствуют мои пони?

Рой усмехнулся.

— Кажется, здоровье твоих пони интересует тебя больше, чем здоровье отца с матерью, — заметил он. — Ты все такая же, как видно!

Между тем начальница подозвала к себе Лисси.

— А вы зачем явились, мадемуазель? Разве вы тоже ждете родственников?

Мари вмешалась.

— Нам шказали, чтоб мы шпуштились, — начала было она, но тут ее сильно ущипнули за руку, и Мари смолкла.

— Кто мог вам это сказать? — грозно спросила начальница, не замечая испуганного взгляда Засухи.

— Никто нам не говорил, — решительно сказала Лисси. — Мадемуазель Клодель просто показалось. — Она повернулась, чтобы уйти, предварительно крепко захватив руку Мари.

— Как, ваши барышни уходят? Вот жалость! — воскликнул Хомер. — А я-то думал, что они познакомятся с моей молодежью, вместе затеют какую-нибудь прогулку или что-нибудь в этом роде… Видите ли, госпожа Кассиньоль, — он доверительно нагнулся к начальнице, — я думал пробыть здесь только день-другой, чтобы дать возможность молодому Мэйсону повидаться с сестрой. Но я встретил здесь моих товарищей по оружию, и они просят меня остаться в городе еще на некоторое время. — Он понизил голос: — Вы можете не беспокоиться насчет манер и всего прочего: мои юноши из самых почтенных семейств. Даже майор Гарденер поручил мне своего сына — вот этого молодого джентльмена, — и Хомер указал начальнице на Юджина.

— Конечно, это против наших правил, но если вы хотите, — протянула начальница, — я всегда рада пойти навстречу желаниям наших гостей, — добавила она любезнее и обратилась к девочкам: — Покажите молодым людям наши классы и нашу спортивную площадку. — Она сделала приглашающий жест в сторону школьников. — Это наши воспитанницы. Вот мадемуазель Мари Клодель и мадемуазель Лисси Бойм, дочь известного немецкого профессора-невропатолога.

— Врет, — по-английски шепнула Лисси оказавшемуся рядом с ней Тэду Маллори. — Никакая я не профессорская дочь. Мой папа — самый обычный врач.

— О… Говорите по-английски? — обрадовался Тэд. — Вот это замечательно! Мой отец, знаете, тоже доктор. — Он с симпатией взглянул на девочку в старом джемпере. — В баскетбол играете?

— Еще бы! — кивнула Лисси. — Только у нас здесь все неженки! Настоящую спортивную команду не сколотишь.

— Хотите, сразимся? — спросил Тэд. — Я позову ребят. — Он жестом подозвал Дэва: — Дэв, есть предложение сыграть партию в баскетбол.

— Идет, — сказал Дэв, приглядываясь к толстоносой и, видимо, смешливой девочке. «Ничуть не похожа на остальных индюшек», — решил он, выходя вслед за Лисси и Тэдом в пансионский сад.

БРАТ И СЕСТРА

Между тем «индюшки» продолжали беседовать с гостями. Вернее сказать, основной разговор вела Алиса. Дело в том, что Мари, услышав, будто Юджин — сын важного американского начальника, тотчас решила именно на этом мальчике испробовать свои чары. Она поправила «наизусть» кудряшки, нацепила на свою мордочку самую нежную из улыбок и направилась к стулу, на котором развалился Юджин.

— Хотите пошмотреть наш шадик? — спросила она как можно любезнее.

Вялая физиономия Юджина выразила бесконечное удивление.

— Не желаете ли пройти в наш шад? Там ешть шкамейки! — повторила Мари и улыбнулась еще обольстительнее.

— Э? — сказал Юджин. — Шкамейки? — Он наморщил лоб, соображая, потом кивнул и тяжело поднялся. — Скамейки? Это дело! Можно будет расположиться поудобнее, чем на этих проклятых стульях, которые вонзаются в спину, как рыбьи кости.

Однако Мари требовала внимания. Ее голос по-комариному звенел над ухом Юджина:

— А чем вы жанимаетешь? А в каком вы клашше? А что вы шобираете? У наш почти вше девочки что-нибудь шобирают. Я, например, шобираю пуговицы…

— А я спичечные коробки, — буркнул Юджин.

— Ах, коробки! — обрадовалась Мари. — Это замечательно интерешно! Я этим, наверное, увлеклашь бы… Алиша, шлышишь, Юджин шобирает шпичечные коробки!

— Погоди ты со своими коробками! — досадливо отмахнулась Алиса. Ей было не до Юджина с его коллекциями: брат только что сказал ей, что они всей группой отправляются в Гнездо грачей.

— Зачем это вам понадобилось? — допрашивала она Роя. — Или и Гнездо тоже входит в число достопримечательностей, которые вы осматриваете? О чем думает ваш руководитель, мистер Хомер! Впрочем, он, может, и не знает, что это за школа! — воскликнула она. — Тогда я тебе скажу, а ты передай ему. Ты только послушай: с этими так называемыми грачами ни одна порядочная школа не хочет знаться. Это же оборванцы какие-то, а не школьники! А драки, которые они устраивают с иезуитской коллегией! В церковь они не ходят, на исповеди не бывают, никого и ничего не признают… Сам кюре Дюшен сказал, что все они сгорят в адском огне, — прибавила Алиса как самый веский аргумент.

— Гм… любопытно. — Рой с видимым интересом слушал сестру.

— Любопытно?! Посмотрим, что ты скажешь, когда я тебе все про них расскажу, — кипела Алиса. — Вот недавно один из них встретил Анжа, помощника отца Дюшена, и вдруг ни с того ни с сего набросился на него… И зачем только вам нужна эта школа? — прервала она себя.

— Мистеру Хомеру зачем-то понадобилось туда, — отвечал Рой. — Да и мы не прочь посмотреть на этих ребят, на их Гнездо… — Он зорко глянул на сестру: — Послушай, Алиса, есть у тебя в Гнезде знакомые? Знаешь ты кого-нибудь из тамошних ребят?

— Знакомые в Гнезде? — презрительно повторила Алиса. — Хорошего же ты обо мне мнения! Нет, Рой, твоя сестра не настолько опустилась, чтобы водить знакомство с подобными типами! Есть у нас, правда, одна особа по имени Бойм, она с ними водится. Да ведь эта Бойм совсем отпетая! От обедни убегает, а недавно подошла к кропильнице со святой водой и давай брызгаться. Конечно, попала в лицо Анжу, помощнику отца Дюшена. Но он такой вежливый, этот Анж, такой джентльмен! — с восторгом воскликнула Алиса. — Он сделал вид, будто она брызнула нечаянно, а у самого прямо руки чесались, так ему хотелось отодрать эту негодную девчонку.

— О, да ты, кажется, стала богомолкой? — удивился Рой. — Священник, помощник священника, кропильница… Что-то я не замечал у тебя такой набожности в Штатах…

Алиса покраснела.

— Все католички у нас ходят в церковь и на исповедь к отцу Дюшену, — сказала она смущенно.

— Так ты говоришь, ваша пансионерка Бойм дружна с грачами? — продолжал Рой, не замечая ее смущения.

— Она дружит с одной старшей девчонкой оттуда. С Клэр Дамьен, их старостой, — пояснила Алиса.

— С Клэр Дамьен? Ваша пансионерка знает Клэр Дамьен? — воскликнул Рой. — Алиса, сестричка, познакомь меня с этой Бойм.

— Ты просишь невозможного, — величественно сказала Алиса. — Я не могу познакомить тебя с Лисси Бойм.

— Но почему? — закричал Рой.

— Потому, что я с ней сегодня подралась, — все так же величественно сказала Алиса.

Пока брат и сестра разговаривали таким образом, в другом углу приемной, там, где сидели начальница и мистер Хомер, речь шла тоже о Гнезде грачей.

— Вероятно, вы хотите ознакомиться с городом, сэр, — вкрадчиво говорила госпожа Кассиньоль Хомеру. — Городок с виду тихий, провинциальный, но у нас здесь бушуют страсти, сэр. Хоть мы и живем далеко от столицы, но у нас свои традиции, свои убеждения. Кое-кто, разумеется, упрекнет нас за консерватизм, но мы с благоговением чтим память маршала.

— Маршала? — удивился Хомер. — Какого маршала?

— Нашего покойного маршала Петена, — пояснила начальница. — При нем настоящие люди Франции спали спокойно. Он умел обуздывать всех противников правительства. Уж он бы справился со всеми забастовками и коммунистическими затеями. Вот с кого должны были бы брать пример все правители. А теперь мы живем без всякой уверенности, — продолжала начальница. — Каждый человек внушает сомнение, опасаешься собственной прислуги. Префект и мэр — мои друзья, но и они говорят, что трудные времена не прошли. Конечно, все мы здесь возлагаем надежды на господина Фонтенака. Это здешний именитый гражданин, сейчас в Париже он играет видную роль, и, разумеется, он наш глашатай. Его мать — моя старая приятельница, а замок Фонтенак вы, разумеется, поедете осматривать, как достопримечательность наших мест…

Хомер, наконец, решился прервать этот поток:

— Замки, конечно, прелюбопытная вещь, мадам. Однако, гм… меня, как педагога, больше интересуют педагогические заведения… А здесь, я слышал, есть одна примечательная школа-интернат в горах… Ее как-то странно называют… Гнездо грачей, если память мне не изменяет…. Вы, должно быть, знаете что-нибудь об этой школе? Кажется, это интересно, а?

Достойное лицо начальницы передернулось.

— М-м-м… Не думаю, чтобы вы и ваши воспитанники почерпнули что-либо полезное в этой школе, — сказала она, тщательно подбирая выражения. — Видите ли, сэр, в нашем муниципалитете относятся к этой школе и ее руководительнице госпоже Берто… м-м-м… с некоторым, я сказала бы, предубеждением. В частности, о госпоже Берто ходят некоторые слухи… — И она многозначительно взглянула на американца: понимай, мол, сам, что это за слухи.

— Я уже кое-что слышал об этой даме, — сказал Хомер. — Впрочем, очень неопределенное. Но вы-то ее, наверное, хорошо знаете?

Госпожа Кассиньоль покраснела от негодования.

— Знаю ли я эту ловкачку! Эту интриганку, которая выдает себя за передового педагога и втирает всем очки? — взвилась она. — Да, сэр, я отлично ее знаю! Знаю, что все ее трудовые методы воспитания — сплошное надувательство! Но одурачивает она только несчастных провинциальных учителишек, которые приезжают к ней «перенимать опыт»! — Она язвительно засмеялась. — Подумайте: ездят туда, к ней, когда здесь же, в городе, есть образцовое учебное заведение действительно с передовыми воспитателями… Это же смешно, сэр!

— Простите, о каком образцовом заведении вы говорите? — неосторожно спросил Хомер.

Начальница метнула на него уничтожающий взгляд.

— О моем, сэр! О моем пансионе, известном не только в Европе, но и в вашей стране, — сказала она, чуть не по слогам отчеканивая каждое слово. — Культурные люди обязаны знать о моем пансионе.

Растерявшийся Хомер не знал, как и чем успокоить разбушевавшуюся госпожу Кассиньоль. Да и как ей было не бушевать! Несмотря на дорогостоящую рекламу, никто никогда не приезжал к госпоже Кассиньоль перенимать ее педагогический опыт, восторгаться ее методами воспитания. А к Марселине Берто постоянно ездили не только французские педагоги, но и преподаватели из других стран. Черная зависть грызла душу начальницы образцового пансиона.

— Вы знаете, сэр, эта тихоня, госпожа Берто, была женой известного франтирера. Прямо мороз по коже подирает, как подумаешь, что такое эта женщина! Она запугала даже нашего мэра, господина Лотрека. Вообразите, на каждом собрании педагогов твердит, что во Франции слишком мало школ, что правительство тратит чересчур много средств на военные приготовления, требует от мэрии, чтобы открыли школу в Заречье…

Теперь Хомер слушал госпожу Кассиньоль с величайшим вниманием. И начальница, подстегнутая этим вниманием, неслась дальше.

— А ее воспитанники! Вы только посмотрите на них! Ведь это бог знает что такое! Ходят в каких-то немыслимых комбинезонах, в колпаках, растрепанные, вечно измазанные то известкой, то глиной. Чему она их обучает? Каким-то ремеслам, какой-то практической геологии? Что это такое, я вас спрашиваю? И кого она из них готовит, хотела бы я знать! Бедные дети! У них, к сожалению, нет родителей, чтобы вступиться, отнять их у этой Берто. Говорят, их заставляют бегать и собирать подписи под каким-то воззванием красных. Вот до чего дошло дело! — Госпожа Кассиньоль понизила голос: — Сэр, я давно говорю: нет у нас крепкой власти. Давно надо бы проверить, что представляет собой госпожа Берто и ее школа. Разумеется, не нужно грубых мер, но исподволь, осторожно разобраться в том, что такое это Гнездо… Я, например, совершенно уверена, что обнаружились бы потрясающие факты! — и начальница с таким торжеством взглянула на Хомера, как будто ей уже удалось доказать преступные действия Марселины Берто.

НАДПИСИ НА СТЕНЕ

Высоченная лестница, похожая не то на жирафу, не то еще на какое-то длинношеее животное, поднялась, шевельнулась и начала осторожно вытягиваться вверх. Остановилась, потыкалась в стену, примащиваюсь и примериваясь. Нет, маловато. До тех вон светящихся букв еще добрых шесть-семь метров.

Снизу голос дядюшки Мишо — бодрый, распорядительный — закричал:

— А ну, ребята, еще одну секцию! Подавай! По-да-вай!

И вверх пополз, вырастая на глазах, еще один отросток — ступенек в двадцать, а то и больше. Снова лестница потерлась о кирпич, неуверенно качнулась с боку на бок и встала. И сразу хор насмешливых восклицаний, советов:

— Теперь слизывайте! Да хорошенько, хорошенько работайте языками! Не забудьте после бензином полить, чтобы выжечь все следы!

— Старайся, Мишо, старайся, может, что и перепадет от хозяев! Конечно, они дадут ему на выпивку! Мишо только этого и ждет!

— Эй, голубчики, не сверните себе шеи!

Пожарные молча свирепо лезли по лестнице. Из-под касок виднелись их лица, багровые от досады. Еще бы, при всем народе лезть вверх, стирать надписи — работу кого-то из здешних ребят, — выносить насмешки! Мишо, начальнику пожарных, до смерти хотелось бы убраться отсюда, не слушать издевок. Да куда улизнешь, если за твоей спиной торчат охранники в черных мундирах!

А надписи так и сияют, так и горят на стене главного корпуса «Рапида»: «Янки, убирайтесь домой!», «Долой военные договоры!», «Долой атомную войну!»

«Кто те смельчаки, которые ухитрились залезть на такую высоту? Как они добрались сюда без пожарных лестниц? Как им удалось одурачить полицию?» — думали пожарные и их начальник Мишо, взбираясь по лестнице. В глубине души каждый из них восхищался смельчаками. А уж что касается надписей, то разве они не французы? Разве они, как и все здесь, в Заречной стороне, не желают всеми силами души мира, независимости и свободы для своего народа?! Но что поделаешь: кто-то из начальства, проезжая, увидел надписи, наорал на префекта, и вот, пожалуйте, — две пожарные машины да взвод охранников штурмуют стену завода, чтобы заставить померкнуть проклятые светящиеся буквы. Не так-то это просто! И откуда эти заречные достали светящиеся краски! Кто им помогал?

Дядюшка Мишо сдвинул пожарный шлем на самые глаза. А люди продолжали острить и издеваться над несчастными «касками», которые уже добрались до надписей и снизу казались кучкой мух, слетевшихся на сладкое. Вот уже погасла одна буква, стертая мокрой шваброй, за ней другая…

— Пускай стараются! Не пройдет и суток, как надписи снова появятся. Давайте спорить, что появятся! — прокричал чей-то задорный голос.

Как стволы гигантских пушек, подымались и устремлялись в небо трубы завода «Рапид». От нагретого за день асфальта, от реки подымались теплые туманные испарения, и в узких уличках Заречной стороны было, как в прачечных, жарко и влажно. Здесь почти не росла зелень. Только изредка где-нибудь во дворе торчал одинокий каштан или куст шиповника цеплялся за каменную стену. Но женщины все-таки ухитрялись разводить цветы на подоконниках, на крохотных железных балкончиках. И красная герань примешивала свой пряный, похожий на маринованные огурцы запах ко всем другим испарениям улиц.

В тяжелом, неподвижном воздухе вертикально подымались дымки папирос. Женщины вынесли из домов стулья, уселись было с вязаньем поболтать, как вдруг ребятишки закричали: «Полиция! Пожарные!» И все потянулись поглазеть, как будут стирать надписи, которыми восторгалась уже целые сутки вся Заречная сторона, и поиздеваться над посланцами префектуры.

С точки зрения префекта здесь был самый крамольный, самый беспокойный район: все жители до одного смутьяны и забастовщики, все до одного дерзкие спорщики и насмешники, почти все сторонники красных. Это здесь, в Заречной стороне, было собрано больше всего подписей под Стокгольмским Воззванием и под воззванием Пакта Мира. Это здесь происходили сборища местных коммунистов и отсюда выходили рабочие демонстрации, за которые префекту каждый раз влетало от парижского начальства. Здесь жили вожаки забастовок и те, кто писал враждебные надписи в адрес «эми».

Здесь знали и «Последнюю надежду». Вот и сейчас, проезжая, Марселина слышала приветливые возгласы, несколько раз кто-то окликнул ее по имени, кто-то помахал ей рукой. Она кивала в ответ и продолжала путь по узким уличкам. Темнело. Пришлось включить фары. Люди расступались и смыкались позади машины. Иногда тень человека, огромная, черная, подступала, казалось, к самым колесам, и Корасон, сидящий рядом с Матерью, невольно нажимал ногой на воображаемый тормоз.

Но вот Марселине пришлось окончательно застопорить: перед ней сплошной стеной стояла оживленная, весело и смешливо настроенная толпа. Кто-то, увидев ее в машине, закричал:

— Госпожа Берто, взгляните-ка, как здорово поработали наши ребята!

Марселина слегка пригнулась на своем сиденье, увидела горящие в сумраке буквы: «Янки, убирайтесь домой!» — и пожарных, усеявших лестницу.

— Гм!.. Интересно, чья это работа? — вымолвила она как бы в раздумье.

Корасон, сидевший рядом с ней, отвел глаза. Но Марселину не обманули безучастное лицо и незаинтересованный вид! Она продолжала:

— Значит, надписи сделаны вчера ночью. Позавчера я здесь проезжала, ее еще не было.

— Угу, — кивнул Корасон, все так же глядя в ветровое стекло.

— Но ведь ты должен был видеть надписи? Ты как раз вчера уезжал заниматься к Этьенну Кюньо и оставался у него на ночь, — неумолимо говорила Марселина. — Отчего же ты мне не рассказал о них?

— Я… видите ли, Мама, я… — начал было Корасон.

Марселина повернулась к нему.

— Ну, мальчик, выкладывай, — сказала она спокойно. — И не пытайся уверить меня, что это не ты! Я сразу поняла, что это твоих рук дело.

Корасон быстро взглянул на Марселину. В глубине темных глаз Матери он уловил что-то похожее на одобрение. Мальчик выпрямился. В конце концов он и не чувствовал себя виноватым. Кругом — он это отлично слышал — раздавались восторженные восклицания. Люди хвалили смелость тех, кто писал на стене. А какой же мальчик будет нечувствителен к таким похвалам?! И потом американцы видели надписи, стало быть, задача выполнена: обращение дошло до адресата!

— Ну что ж, раз попались, приходится сознаться, — Корасон изо всех сил старался сохранить независимый вид. — Всегда вы обо всем догадываетесь, Мама… В тот раз мы, правда, не занимались уроками, не до того нам было. Такой счастливый случай выдался: нам достали светящиеся краски! Мы уже знали, что в Марселе докеры тоже так писали. Вот нам и захотелось показать «эми», что думают о них здесь, у нас… Я предложил написать на стене завода, повыше, чтобы все сразу увидели. Посоветовались с Точильщиком, он нам раздобыл веревок и сказал, чтобы мы сколотили из досок подвесную люльку, как у маляров… Конечно, заводские ребята тоже стали нам с Этьенном помогать… Ну, остальное было уж нетрудно…

— Сумасшедшие! Легко могли разбиться! — прошептала Мать. Но во взгляде ее, брошенном на Корасона, была гордость.

— А кто дал вам светящиеся краски? — с любопытством спросила она.

Корасон потупился.

— Мать, я дал слово не говорить. Это… это один друг…

— Так. А Клэр знала?

— Угу.

— Наверное, даже помогала вам, мальчишкам?

— Угу.

— Это она достала вам краски?

— Нет. Но… один человек… ее знакомый…

— Хорошо, я больше не стану спрашивать.

Марселина снова тронула машину, осторожно лавируя среди толпы. Из освещенного ресторанчика лился томный, задыхающийся баритон аккордеона. Кто-то пел, кто-то громко разговаривал.

Уже почти совсем стемнело, когда «Последняя надежда» остановилась у облезлого пятиэтажного дома с пятнами сырости на стенах. Здесь жил Жером Кюньо.

Поджидали их машину, или это была случайность? Едва Марселина подъехала к дому, как в сноп света, бросаемого фарами, вышел широкоплечий подросток.

— Госпожа Берто? — окликнул он Марселину. — Вы одна? — он спросил это так трепетно, что Марселина улыбнулась в полумраке.

— Со мной Корасон. Ты его ждешь, Этьенн?

— Нет… то есть да… — растерянно пробормотал Этьенн, глядя на вылезающего из машины Корасона. — Собственно говоря, я никого не ждал. Там наверху, у отца, собралось несколько товарищей. — Он уже совершенно оправился и говорил рассудительно и солидно, как взрослый. Подтолкнув Корасона, Этьенн прошептал:

— Видал пожарных? — и кивнул на темневшие вдали заводские корпуса.

— Можешь говорить громко, Мать все знает, — перебил его Корасон. — Она сама догадалась, что это наша работа, — добавил он, завидев укоризненный взгляд Этьенна.

— Отцу было известно? — спросила Марселина. — Нет? Так я и думала. Вы, конечно, считаете себя са-мо-стоя-тель-ными? — Она иронически проскандировала это слово. — Так? Знаете что, молодые люди! В следующий раз, когда вы соберетесь совершать ваши, ну, назовем это скромно, не подвиги, а скажем, вылазки, предварительно поставьте в известность нас. Как, договорилсь?

— Договорились, — смущенно, в один голос сказали оба мальчика.

Этьенн помог Марселине и Корасону завести машину в узкий каменный двор.

Все окна дома были открыты. Самые смешанные звуки вылетали из квартир и здесь, во дворе, сливались в сумбурную музыку жизни. Слепой в синей блузе пиликал на скрипке. Старуха с падающими на виски жидкими волосами кричала мужу: «Я лишнего франка не тратила! Кто виноват, что у нас ничего не осталось?» Положив голову на подоконник, мурлыкала что-то под нос бледная молодая женщина. Сапожник в чердачном окне стучал молотком по подметке. Девушка, высунувшись до половины из окна пятого этажа, кричала подруге: «Конечно, Амели, я дам тебе мое платье на воскресенье, а сама, так и быть, засяду дома…» На куче мусора в углу двора возились ребятишки.

— Чьи это дети? Почему мы о них ничего не знаем в Гнезде? — спросила Марселина. Этьенн потупился.

— Их… их уже записала Клэр. Она… она хотела сегодня заехать, переговорить с родителями…

Марселина улыбнулась. «Ага, вот и выяснилось, кого ты поджидал, мальчик», — говорила эта улыбка. Однако Этьенн с такой яростью взъерошил волосы, так густо — даже в полутьме было заметно — покраснел, что Мать сейчас же сделала серьезное лицо.

— Сегодня у Клэр было много дела. Клэр дежурила в столовой и сама занималась. Но завтра она, конечно, явится, — сказала Марселина, чтобы утешить мальчика, и стала подниматься вслед за Корасоном по крутой, обшарпанной лестнице в жилище семьи Кюньо.

Что сказать об этом жилище, которое жена Жерома, румяная Франсуаза, как ее звали рабочие, изо всех сил старалась сделать не только пригодным для жилья, но и приятным на вид? Здесь были и занавески на окнах, и плетеное кресло, и несколько раковин и редкостей, привезенных Жеромом из морских путешествий. Были здесь и глиняные горшочки на полке, носившие имена всех членов семьи. Горшочек побольше звался «Жером». На круглой пузатой мисочке было написано глазурью «Франсуаза». А на двух других — средней и маленькой — «Этьенн» и «Полина». На вытертом коврике у порога прыгали по некогда зеленой лужайке шерстяные зайцы. На столе лежала клетчатая, много стиранная скатерка. И все-таки изо всех углов настойчиво лезла нужда и в горшочках, где должны были храниться масло, сметана, крупа и другие продукты, о которых мечтает всякая хозяйка, в этих горшочках было почти пусто.

— Вот умница, что приехала, Марселина, — Кюньо встал навстречу Матери — большой, длиннорукий, похожий всю жизнь на застенчивого и пылкого мальчика.

Впрочем, этот «застенчивый» вид не помешал Кюньо в Тулоне, когда он был судовым механиком, первым потопить свой корабль, чтобы он не достался гитлеровцам. Позже, в Сопротивлении, «застенчивый» Кюньо водил свою группу франтиреров на самые отчаянные, самые смелые дела. Может быть, именно соединение отваги с мягкостью, разумной воли с горячим сердцем так привлекало к Жерому Кюньо людей.

Ему шел сорок шестой год. Он был сыном шахтера и с малолетства знал, чем живут, о чем думают рабочие люди. Он был отличным мужем и отцом. Его обожали все дети Заречной стороны, потому что в карманах старого пиджака Жерома всегда находилось для них лакомство.

Большую жизнь прожил Кюньо. Сначала простым матросом, а после судовым механиком он объехал почти весь мир. Был Кюньо на Цейлоне и в Египте, на островах Океании, в доках Англии и водах Скандинавии. Он видел, как живут в колониях белые, желтые и черные бедняки. Он был очевидцем бесчисленных войн, которые обращали в рабство маленькие мужественные народы. Он видел узников, закованных в цепи только за то, что они осмелились поднять голос в защиту справедливости.

После войны Кюньо приехал в Верней, на родину Франсуазы. Отец Франсуазы когда-то работал на «Рапиде». Поступил на завод монтажником и бывший судовой механик Кюньо. Здесь, в этом городе, на заводе было много рабочих и бедняков, нуждавшихся в нем и в его знаниях.

По своему официальному положению Кюньо был всего-навсего выборный секретарь профсоюза. Однако люди шли к нему со всеми своими делами и заботами, ему доверяли, от него ждали совета, помощи, правдивого слова во всех случаях жизни.

Еще в дни Сопротивления Кюньо знавал Марселину: его группа была тесно связана с группой Александра Берто. Сейчас, в мирные дни, он и Марселина подружились еще теснее: их опять связывали общие дела, общие интересы.

СРЕДИ ДРУЗЕЙ

Вокруг стола сидели люди, хорошо знакомые Марселине. Старик Фламар приветливо помахал ей рукой. Румяная Франсуаза подняла моложавое круглое лицо, улыбнулась ей и продолжала вязать что-то маленькое и пестрое, наверное кофточку Полине. Высокий, узкогрудый юноша по имени Поль Перье был помощником Кюньо на заводе и его правой рукой во всех профессиональных делах. Дома у Поля лежала больная мать и было четверо сестер и братьев, которым он заменял погибшего на войне отца. Жан Точильщик, как всегда бодрый, с живым, смешливым выражением на некрасивом лице, приютился в углу. Там же стояла его точилка, от которой он с наслаждением отдыхал. Рядом с ним жались на одном стуле брат и сестра Венсан — оба стройные, красивые, молодые. Брат был механиком на заводе, сестра преподавала историю.

По-видимому, перед приходом Марселины шел разговор, который затрагивал и волновал всех. Щеки Франсуазы пылали сильнее обычного, остальные сидели насупясь, глядя с ожиданием на Кюньо. Брат и сестра Венсан молча уступили Марселине стул. Кюньо, поздоровавшись с ней, принялся раскуривать коротенькую черную трубку, которая сипела и прокашливалась, как живая.

— Я хотел посылать за тобой Этьенна, — сказал Кюньо, глядя поверх трубки на Марселину. — Есть дело… Так вот, — обратился он к остальным, видимо продолжая разговор. — Они там, конечно, все и порешили. Недаром Фонтенака так принимали в Штатах. Известно, что он побывал там у всех главных заправил. Это многое объясняет… — Кюньо мельком глянул на сына и Корасона, которые перешептывались, стоя у дверей. — Вон, спросите-ка наших «политиков», кто помог Фонтенаку занять такое положение. Даже они вам скажут, — кивнул он на ребят. — А теперь Фонтенак помогает своим друзьям, это естественно. Он хлопочет, чтобы в правительстве были свои люди, чтобы поддерживались все предложения американцев. У него все та же песенка! А стоило Фонтенаку узнать, что мы заинтересовались его деятельностью, как он вызвал на помощь своих дружков. Вы думаете, случайно появились в городе военные? Как бы не так!

— Так мы должны вывести его на чистую воду!

Это выкрикнул Этьенн. Он выглядывал из своего угла, как нахохленный, задиристый птенец.

— И выведем, не беспокойся, — отозвался Корасон.

Кюньо усмехнулся.

— Слышали? У ребят уже прорезались зубы! — Он повернулся к Марселине: — Надпись на заводской стене видела? Известно тебе, чья это работа?

— Они мне признались, — сказала Марселина. — Обещали, что впредь будут советоваться с нами. — Она глянула в тот угол, где сидел Точильщик. — Жан тоже хорош: поддерживает ребят в любом сумасбродстве, помогает им. Ведь я знаю, чья была идея спустить подвесную люльку…

Точильщик полусердито, полусмеясь погрозил мальчикам:

— Выдали! Эх вы, конспираторы…

Корасон залился краской. Этьенн пристально разглядывал стену. Кюньо сказал строго:

— Не думайте, что вам, как несовершеннолетним, простят. Теперь даже дети отвечают за свои убеждения. Жан должен это понимать. И вот еще что, — он повысил голос, — если вы хотите идти по одной дороге со всеми нами, вы должны готовиться для этого, много знать, много работать… Нам нужны не отчаянные головы, а дисциплинированные, целеустремленные люди.

— Отец, мы всегда… Ты же знаешь, отец, — горячо начал Этьенн.

Кюньо жестом остановил его.

— Мы еще поговорим об этом. — Он повернулся к Марселине: — Кажется, ты хотела что-то рассказать?

— Хотелось передать кое-что тебе и другим товарищам. Тоже о семье Фонтенак, — отозвалась Марселина. — Как раз к нашему сегодняшнему разговору…

И Марселина, стараясь ничего не упустить, передала то, что услышала от Ксавье и Витамин, побывавших в замке.

Кюньо слушал, продолжая курить. Лицо старого Фламара все время было в движении: он то хмурился, то иронически усмехался, то свирепо вздергивал кверху усы. Горячий Поль несколько раз вскакивал, порывался что-то сказать, но Кюньо тыкал в него своей трубкой, и Поль всякий раз покорно садился. Брат и сестра Венсан покраснели, как два пиона. Один только Точильщик сидел, уставясь в пол, и как будто вовсе не слушал.

— Ого, это действительно продолжение нашей темы, — сказал Кюньо, когда Марселина кончила свой рассказ. — Думаю, можно заранее сказать, о чем пойдет разговор, когда вся эта компания встретится. — Он пустил в потолок большое облако дыма. — Кажется, опять начинается эра «воинствующего антикоммунизма», как они любят это называть. — Он усмехнулся. — Старая история! Как только большим хозяевам становится ясно, что какая-нибудь страна не поддается на их уговоры, не желает им подчиняться и танцевать под их дудку, они немедленно начинают винить в этом коммунистов. Сейчас же в ход пускаются клевета, фальшивки, преследования. Словом, видно, опять надо ждать похода и против нас и против тех, кто с нами. — Он повернулся к Марселине: — Если бы твои ребята отправились в замок в другое время, не произошло бы ничего особенного. Но сейчас, когда на нас и так точат зубы, заварится целая каша. Вот теперь «эми» запомнили имена тех, кто подписывался в «Тетради Мира». Их, оказывается, тоже берут на заметку… Кто там подписывался, Марселина, ты помнишь?

— Корасон, покажи товарищам тетради, — распорядилась Марселина.

Мальчик послушно вынул из внутреннего кармана куртки уже знакомые школьные тетради и плотную пачку денег.

— Вот здесь все подписи и то, что мы собрали, — сказал он, передавая все Кюньо.

Жером, не обратив внимания на деньги, стал просматривать испещренные подписями тетради.

— Все наши друзья, самые надежные, — проговорил он как бы про себя. — Гомье, Леду, жена Бонара, крестьяне со Старой Мельницы, ребята из нашего цеха, заречные… Ничуть не удивлюсь, если всех их теперь возьмут под наблюдение, — сказал он, возвысив голос. — Но, мне кажется, дело здесь вовсе не в одних «Тетрадях Мира». Все гораздо серьезнее, гораздо глубже…

Кюньо положил трубку на стол, поежился, застенчиво глянул на товарищей. Нет, Кюньо не был оратором. Он не умел делать ни развернутых докладов, ни пышных выступлений. Но сказать сейчас людям о том, что происходит в большом мире, там, за снегами и моренами Волчьего Зуба, за синими, туманными долинами, надо!

Тихий городок Верней. Тихая жизнь. Но как обманчива эта тишина! Ни снега, ни морены, ни высокие горы не заслонят человека от тревог и неправды, не защитят и не укроют его от жестоких, несправедливых войн, если сам он не защитит себя — не станет бороться.

Свирепо и беззастенчиво торгуются в этом жестоком мире банкиры и министры, стальные, угольные и нефтяные короли, безработные генералы и полководцы. Им нужна война. Им нужны предлоги для войны. И вот они запугивают народы коммунистами. Боитесь красных? Хотите поддержки? Тогда давайте своих солдат, свои земли для полигонов, для аэродромов, для военных баз. Помогайте создавать армию.

— Ну-ка, поглядите в окно на мусорные кучи, где играют наши дети. Что, видели? Зато все средства тратятся на вооружение, зато у нас строятся военные заводы и министры наши в дружбе с Вашингтоном…

— Ух, прямо мороз по коже подирает, как подумаешь о том, что делается на свете! — не выдержала Франсуаза. — Эти атомные и водородные бомбы… Когда у человека есть дети… — она с нежностью взглянула на Этьенна.

— Пока в правительстве есть такие, как Фонтенак, нас всегда будут тащить в военные союзы, — угрюмо сказал молодой Венсан, — и у народа не будет ничего радужного.

— Народ поумнел, — вмешался Фламар. — Никого теперь не уверишь, что бомбы испытывают только для обороны. Нет, уж теперь глупых не найдешь… — Он нежно, как старая нянька, тронул руку Кюньо. — Смотри, Жером, чтобы они не подстроили тебе какую-нибудь пакость. От них всего можно ожидать. Слышал, как они тебя там, в замке, именовали: «Здешний руководитель красных»! Видно, они за тобой давно приглядывают… — Фламар встопорщил белые усы, — Ох, до чего же это начинает напоминать мне время, когда мы сидели в окружении…

— Тра-та-та, тра-та-та, — насмешливо пропел из своего угла Точильщик. — Все та же песенка, как видно: «окружение, окружение, напоминает старое…» А что ты сделал, Фламар, для того, чтобы вырваться из этого окружения? — Распрямив спину, Точильщик подошел к столу. Под лампой заблестели и заиграли его живые, умные глаза. — Я вижу, мы опять проводим время в разговорах, а пока мы тут сидим и рассуждаем, Фонтенак и его дружки действуют, и действуют исправно. — Он сердито посмотрел на Фламара, как будто именно тот был виноват в том, что Фонтенак действует. — Помните, как он сказал недавно в своей речи: «Сердцем я француз и всегда с французами, но мы должны поддержать предложение Соединенных Штатов, потому что только политика силы может спасти нас от коммунизма, от влияния Советов». И тут же, не теряя времени, пошел обрабатывать правых политиканов. Вот как они работают, эти хозяева! Мы здесь, конечно, маленькие люди, но и мы опасны Фонтенаку. Мы у него давно все на заметке, и он сумеет с помощью своих дружков заткнуть нам рты. Поэтому, пока не поздно, мы должны по-настоящему взяться за дело! — Точильщик обратился к Полю Перье: — Вот ты здесь сегодня предлагал послать в правительство письмо. Так, мол, и так, мы, рабочие «Рапида» и все здешнее Заречье, не согласны терпеть в правительстве Фонтенака. Уберите его, мы требуем этого! Но ты должен понимать, Поль: твое предложение наивно, как детская сказка.

— Детская сказка?! — вскочил Поль. — Тогда почему ты не выдумаешь чего-нибудь повзрослее?

— Ему все кажется наивным, когда предлагает не он, — подал обиженный голос Фламар. — А я уверен, письмо подействует.

Брат и сестра Венсан тоже вмешались в спор. Они поддерживали Точильщика. В комнате становилось шумно. Кюньо задумчиво прислушивался.

— А ты что предложила бы, Марселина? — обратился он, наконец, к Марселине, заметив, что она не принимает участия в споре.

— Мне кажется, Жан во многом прав, — отозвалась Марселина Берто, и все невольно начали прислушиваться к ее мягкому, как будто нерешительному голосу. — Посылать такое письмо — полумера. Что закричат, узнав о письме, Фонтенак и его друзья? Конечно, что здесь, на заводе, окопались коммунисты, что это красные подстрекнули кучку рабочих написать протест. Этим они еще раз припугнут хозяев, заставят их присоединиться к правому крылу. Нет, — продолжала Марселина, воодушевляясь, — вот если бы мы смогли доказать всем, показать всему народу, кто такой Фонтенак! Доказать его предательство во время войны, раскрыть его сговор с дружками за океаном… И доказать все цифрами, фактами — вот это было бы настоящей борьбой! Тогда непременно выступит народ, скажет свое слово. И это будет гораздо внушительнее, и правительство уже не сможет отмахнуться!

— Вот это правильно! Так и нужно сделать! Лучше всего собрать факты! — не вытерпел Корасон, хотя Этьенн подавал ему выразительные знаки. — Мама, вы абсолютно правы!

— Корасон, дай сказать старшим, — нахмурилась Марселина.

Кюньо притянул мальчика к себе.

— Не притесняй его, Марселина. Вспомни твоего Александра: он презирал людей с холодной кровью, резонеров, тихонь… Надо радоваться, что наши ребята растут не такими. — Он обратился к остальным: — Напрасно вы так расшумелись. Правы и те и другие. Конечно, надо протестовать, написать в правительство, послать делегацию. Но не только рабочие нашего «Рапида» и Заречья должны подписать этот протест. Надо, чтоб тысячи патриотов подписались под ним. Надо сделать так, чтобы Фонтенак сам был вынужден просить отставки…

— Легко сказать… Но как же это сделать? — вставил Поль.

— Фламар, ведь ты, кажется, недавно ездил вместе со своими железнодорожниками в Лонгви на встречу участников Сопротивления? — спросил Кюньо. — И, помнится, на эту встречу приезжали бывшие заключенные Бухенвальда. Ведь так, Фламар?

Фламар закивал.

— Да, вот это было свиданьице! — сказал он с удовольствием. — Две тысячи человек явились из двадцати четырех департаментов, да еще из Бельгии, из Голландии, да еще сотни две из других стран, которые тоже испытали, что такое фашизм. Целый интернационал! И тут уж не стеснялись! Обо всем поговорили по душам! Мои ребята тоже выступали. Да и я сказал словечко, — гордо прибавил он.

— Отлично! — Кюньо постучал трубочкой о стол, призывая к тишине. — Вот то дело, ради которого я созвал вас сегодня, друзья, — сказал он. — Мы созовем такое же собрание, как в Лонгви. Даже еще шире, если удастся. А я уверен, что удастся! Нам пойдут навстречу Комитеты Мира, все, кто сражался в Сопротивлении, все кто по-настоящему хочет мира. Мы позовем народ из нашего и из соседних департаментов.

— Вот это идея! Здорово придумано! Это будет настоящий суд народа! — воскликнул с энтузиазмом Точильщик.

— И такой суд прозвучит не только на всю Францию, но и на весь мир, — кивнул Жером. — Ведь речь пойдет не об одном только Фонтенаке. У нас много наболевших вопросов…

— Не забывайте про нас, — сказала Марселина. — Мы тоже можем пригодиться в таком деле. Наши грачи хорошо знают народ в окрестностях. Мы сможем развозить приглашения, листовки, да мало ли еще что…

— Отлично! Значит, мы будем рассчитывать и на помощь грачей, — отозвался Кюньо.

Корасон покраснел от радости.

Начали обсуждать, как лучше организовать народное собрание. Марселина писала своим аккуратным мелким почерком предложения: «Поднять кампанию в нашей печати», «Привлечь к участию в собрании железнодорожников», «Составите текст листовки», «Отпечатать плакаты».

— Прибавь еще: «Организовать рабочих на „Рапиде“», — сказал Кюньо, нагнувшись над ее плечом. — Мне кажется, лучше приурочить собрание к тем дням, когда сюда приедет Фонтенак. Пускай он и его дружки убедятся в силе народа.

— А где мы соберемся, Жером? Здесь, в Заречье, даже нет такого места, — спросил Фламар. — Ведь нужно иметь в виду: как только станет известно о собрании, Фонтенак и власти постараются его сорвать. Это ясно. Мы…

Он не договорил. Раздался стук в дверь, сильный, настойчивый. Фламар с тревогой взглянул на Кюньо. Тот не спеша направился к двери.

— Э, да это Рамо пожаловал, — сказал он, разглядев вошедшего.

— Здравствуй, приятель, — приветствовал он Рамо. — Очень хорошо, что ты приехал. Сейчас мы тебе расскажем про наши дела…

Однако Рамо только бегло кивнул присутствующим и обратился к Марселине:

— Я за тобой. Едем в Гнездо. К нам приехали американцы.

В ГНЕЗДЕ ГОСТИ

— И вам здесь ни капельки не скучно? — Рой Мэйсон, великолепный и удивительно взрослый, заглянул в узкие, притененные мохнатыми ресницами глаза и тотчас же перевел взгляд на собственные туфли немыслимо оранжевого цвета. — Мне кажется, для молодой девушки…

— Ни капельки, — перебила его Клэр. — Да нам и некогда скучать!

— И все-таки, — настаивал Рой. — Город далеко. И потом это такой жалкий городишко. Нет ни одного приличного кафе или кино…

— И приличного бара нет, я обегал весь город! — подхватил Фэйни Мак-Магон. — Вот побывали бы у нас в Стон-Пойнте…

Разговор этот происходил на наружной лестнице, ведущей в жилые помещения Гнезда. С площадки лестницы, как с капитанского мостика, открывался вид на всю вернейскую долину, туманную и перламутрово-розовую в этот утренний час.

Сейчас же за каменной оградой Гнезда начинались виноградники, спускавшиеся уступами почти до самого города, кудрявые, сизые, как будто ощутимо росистые. Из купы дальних деревьев выступали темные, точно задымленные, зубцы и крыши замка Фонтенак. А еще ниже, из волн тумана, торчал, как перископ подводной лодки, острый шпиль церковной колокольни и смутно угадывались очертания домов. По воздуху плыл тягучий и размеренный звук колокола. Автомобильные гудки, отрывистые и редкие, напоминали лай собак. Где-то близко лаяли настоящие собаки, пели петухи и остро попискивали ласточки.

У подножья лестницы лежало Гнездо — голубая столовая, желтый, только что окрашенный коровник, розовая кухонька, гараж, зеленый ковер лужайки, посреди которой стоял, осеняя своими мощными ветвями все и всех, трехсотлетний дуб, прозванный Толстым Луи. Детские ноги протоптали во всех направлениях тропинки, и сверху, с площадки, казалось, что светлая сетка покрывает весь двор. Заглушая дальние звуки, в Гнезде то тут, то там раздавались голоса, визжала где-то пила, прерывисто урчал электромотор. Из открытых окон классной доносился хор малышей и увещевающий голос Витамин. И уже начинало греть солнце, редела вуаль тумана, и звучной, бодрой поступью входил новый день.

— Сестра жаловалась, что умирает здесь со скуки, — продолжал Рой. — Одно-единственное кино, одно кафе. — Он облокотился на перила лестницы и делал вид, что разглядывает замок, а сам украдкой любовался смугло-персиковым лицом девочки, которая стояла рядом с ним, задумчиво и немного грустно вглядываясь в даль.

— Может быть, ваша сестра привыкла к разным развлечениям, а мы знаем о них только понаслышке. — Клэр с сожалением оторвалась от созерцания долины и перевела глаза на Роя. — А чего не знаешь, о том и не тужишь. — Она усмехнулась, и темные пряди встрепенулись и подскочили над маленьким смуглым ухом. — Вином нас угощают каждую осень крестьяне, когда мы помогаем им собирать виноград. Кино у нас свое. Наш Корасон, вы с ним познакомились — такой высокий, синеглазый, — оборудовал аппарат, и мы почти каждую неделю смотрим в столовой картины. Вот недавно у нас была уморительная комедия, называется «Пострел Туту». Ох, как мы смеялись! — Клэр и теперь засмеялась. — А еще мы на той неделе видели русскую картину.

— Русскую? — в один голос воскликнули Рой и Фэйни. — Вы смотрели картину о Советах?

— Ну да, — кивнула Клэр. — Очень красивая была картина, цветная, о спорте… Я понимаю, вашей сестре нудно у Кассиньоль, — продолжала она. — Там не очень-то повеселишься. Но у нас и Мать и Тореадор такие веселые, они так любят, когда мы играем, поем или танцуем… Да вот, вы же были с нами позавчера. Разве вам было скучно, когда мы пели и танцевали? Ведь, правда, в Гнезде весело, Тэд? — крикнула она, перегнувшись через перила и приветливо махая рукой подходившему в сопровождении Жюжю Тэду Маллори.

Оба мальчика раскраснелись и о чем-то оживленно разговаривали, дополняя слова выразительными жестами. Жюжю был не слишком-то силен в английском, а Тэд, как мы помним, — во французском.

Услышав голос Клэр, Тэд поднял голову и широко улыбнулся.

— Ну еще бы! — с удовольствием отозвался он. — Здесь у вас не заскучаешь! За три дня мы с Дэвом перепробовали чуть не десять профессий. Но последняя мне больше всех по душе! — И он со смехом протянул руки, измазанные желтой краской.

Тэд был обряжен в какой-то немыслимый старый балахон, а на голове у него лепилась бумажная шапочка, похожая на перевернутый детский кораблик. И шапка и балахон были сильно забрызганы той же яично-желтой краской.

— Эй, Тэд, что это ты вырядился таким чучелом? — насмешливо крикнул Фэйни. — Поди-ка полюбуйся на себя в зеркало…

— У всякого свои вкусы, — усмехнулся Рой.

Жюжю взбежал по лестнице.

— Мы красили коровник, — доложил он Клэр. — А теперь Тэд и Дэв собираются вымостить площадку перед кухней. Лолота при них сказала, что она чуть не утонула во время последнего дождя: все ручьи с гор натекли к кухне. Они и принялись с Дэвом все обмерять, потом выкопали канаву, чтобы отвести воду от дверей, а теперь будут мостить щебенкой и камнем… А я буду им помогать. Очень подходящие парни! — шепнул он Клэр, кивая на стоящего внизу Тэда.

В настроениях Жюжю произошел решительный перелом. Он уже не ловил по углам Клэр и не убеждал ее горячим шепотом спровадить как можно скорее из Гнезда американцев; не утверждал, что решительно все «амерлоки» — задавалы, и белоручки, и лентяи, и выскочки, и среди них нет ни одного стоящего. Теперь Жюжю косился только на Фейни, Роя да на их руководителя Хомера. Никакие уговоры Клэр не могли его заставить быть приветливым с этой троицей.

— Тэд и Дэв собираются стать инженерами, — продолжал болтать Жюжю. — Они говорят, что будут изобретать разные машины. Как ты думаешь, Клэр, может, и мне стать инженером? Я, правда, хотел быть поэтом, но Тэд меня отговаривает.

— Эй, Жюжю, что ты там застрял? Идешь со мной? — закричал Тэд. — Покажи, где брать щебень…

Жюжю, прыгая через две ступеньки, спустился к своему новому приятелю, и оба с деловым видом удалились.

— Клэр, а что, если бы мы с вами съездили, скажем завтра в город посидеть в кафе? — сказал Рой, просительно глядя на Клэр.

— Да, да, поедем! — обрадовался Фэйни. — Вот здорово придумал, Рой! А то я скоро взвою от тоски.

— Ты-то что обрадовался? Разве тебя приглашают? — презрительно буркнул Рой.

Клэр прищурила глаза.

— Вам что, очень захотелось пирожных? — невинным тоном спросила она. — Так я скажу Лолоте, и наши девочки завтра к обеду приготовят что-нибудь вкусное. Пирог с кремом, например…

— Да нет, просто хотелось посидеть, поговорить… — промямлил Рой.

— Но мы же и так разговариваем! — все тем же тоном продолжала Клэр. — Посидеть? Давайте вечерком соберем ребят, посидим у Толстого Луи.

— Нет, нет, Клэр, — Рой покраснел. — Хотелось бы, видите ли, поговорить с вами. С вами лично, — подчеркнул он.

— Поговорить с вами наедине! — уточнил Фэйни.

— Не могу, — решительно сказала Клэр. — Ни минуты свободной! И потом Мать мне не разрешит.

— Но вы можете сказать госпоже Берто, что едете в город по делу. Выдумать, наконец, какой-нибудь предлог.

— Как?! Обманывать Мать?! — Клэр так посмотрела на Роя, что он невольно потупился. — Никогда и никто из нас не обманывает Мать!

— Но вы же все равно, я слышал, завтра собирались в город, — упрашивал Рой.

— У меня там другие дела, — отрезала Клэр.

Краска бросилась в лицо Рою. «Ага, вот ты какая! Ну погоди, я тебе покажу, гордячка! Будешь меня помнить!» — говорил его мстительный взгляд.

Уже несколько дней американские школьники гостили в Гнезде. В первый же день Хомер заявил Марселине, что он, как педагог, чрезвычайно интересуется трудовым воспитанием, которое, как говорят, с таким успехом проводят в своей замечательной колонии госпожа Берто и господин Рамо. Поэтому ему хотелось бы ознакомиться поближе с постановкой учебного процесса и методами труда в Гнезде.

— От кого же вы могли слышать о нашей колонии? — спросила Марселина, стараясь не слишком вглядываться в непривлекательную физиономию учителя. — Ведь, кажется, гостей из Штатов у нас еще не бывало…

— Помилуйте, госпожа Берто, да в Америке отлично знают о ваших методах! — перебил ее Хомер. — Вы сами, верно, не подозреваете, как известно у нас в Штатах ваше Гнездо… э… э… грачей! Да вот, можете спросить у моих воспитанников. Фэниан, подите сюда, скажите госпоже Берто, что вы слышали в Штатах о Гнезде, — обратился он к Мак-Магону.

У Фэйни под белесыми ресницами забегали глаза.

— Мы слышали, что это образцовая школа, что в Гнезде образцовые преподаватели, что ребята тоже образцовые, — скороговоркой начал он.

Марселина переглянулась с Тореадором. Хомер перехватил этот взгляд.

— Да и здесь, в городе, чрезвычайно ценят вашу работу, — поспешно сказал он, делая Фэйни знак замолчать. — Вот, например, такая почтенная особа, как госпожа Кассиньоль, рекомендовала мне непременно познакомиться с вами и побывать в Гнезде.

— Гм… вот уж не думала, что госпожа Кассиньоль будет расхваливать кому-нибудь меня и в особенности рекомендовать посетителям Гнездо, — сказала Марселина, усмехаясь и снова переглядываясь с Тореадором.

— Конечно, методы воспитания в пансионе Кассиньоль сильно отличаются от ваших, госпожа Берто, — подхватил Хомер. — В пансионе больше обращают внимание на внешнюю, так сказать, сторону. И все-таки госпожа Кассиньоль отдает должное вашим талантам, вашему методу.

Марселина чуть повела плечами. И она и Рамо привыкли, что в Гнездо приезжают педагоги, прослышавшие о необычной школе в горах. Большей частью это бывали простые и горячие души, энтузиасты своего дела, ищущие новых дорог в педагогике, страстно заинтересованные в лучшем воспитании молодого поколения. Мать и Тореадор поэтому не находили ничего удивительного и в приезде американского педагога, который к тому же привез в Гнездо своих мальчиков поучиться трудовым навыкам грачей. Хомер был так обходителен, так неподдельно интересовался всем в Гнезде! Правда, физиономия гостя не внушала симпатии, а его вкрадчивые манеры как-то не вязались с грузной фигурой и перебитым носом боксера. Но это были уже чистые придирки. Мать постаралась подавить в себе невольную антипатию и тут же, наперекор себе, любезно пригласила Хомера и его питомцев погостить в Гнезде столько времени, сколько они захотят.

— Как бы только вашей молодежи не показалось у нас скучно, — сказала она извиняющимся тоном. — Вы ведь на каникулах, вам хочется веселиться… У нас тоже каникулы, но мы, хоть и ходим в походы и на прогулки и устраиваем вечера с песнями у Толстого Луи, все-таки готовимся к экзаменам. Старшие осенью будут поступать в школы повышенного типа: одни — в строительную, другие — в художественную. Вот и приходится с ними повторять кое-что, а вам и вашим питомцам это будет скучновато.

Однако Хомер с таким жаром уверял, что в Гнезде все — и развлечения и занятия — поучительно для него и его воспитанников, что Матери и Рамо оставалось только приготовить для гостей небольшую комнатку возле кладовой, где раньше помещалась Лолота.

Грачи засновали по всему Гнезду, стаскивая в эту комнату легкие складные кровати, одеяла, самодельные ковры.

— Оборудуем «американскую резиденцию», — острил Жорж, ставя на стол «резиденции» вазу с альпийскими колокольчиками.

Приезд гостей взбудоражил обитателей Гнезда. Марселина и Рамо всегда внушали своим грачам, что любых посетителей нужно встречать радушно и приветливо, стараться во всем им услужить, сделать их пребывание в Гнезде как можно более приятным. Да и сами ребята очень любили, когда в Гнездо являлись гости. Поэтому и Хомера с его группой в Гнезде ожидал самый теплый прием. Однако почти с первого же дня между гостями и хозяевами образовались невидимые, но очень ощутимые трещинки. Хомер, например, почти у всех грачей вызвал антипатию. Ребята подметили, что как учитель он несправедлив: одних мальчиков балует, потворствует им во всем, а с другими не в меру требователен, суров, даже груб.

Фэйни показался грачам пролазой, а его бессменный адъютант — Лори Миллс — простоватым и недалеким парнем. Рой с самого начала держался отчужденно, его, видимо, вообще мало интересовали грачи, их занятия и развлечения. Только одна Клэр неизменно пользовалась его вниманием. Грачи заметили, что Рой всегда оказывается вблизи того места, где в данную минуту находится Клэр. Над нею уж начали подшучивать: «Он только из-за тебя соблаговолил приехать к нам. Спорим, что он обработал для этого не только всех своих ребят, но и самого учителя!»

Клэр отшучивалась, как могла, но и она тяготилась постоянным вниманием Роя. По-настоящему понравились грачам только Тэд Маллори и Дэв Ванами. Оба они не важничали, держались по-товарищески и хорошо играли в футбол и баскетбол.

Вместе с Хомером в Гнездо приехал и Юджин Гарденер. Майор, несмотря на протесты жены, с удовольствием поручил его заботам Хомера. Впрочем, Юджин не доставлял Хомеру почти никаких хлопот. Приехав в Гнездо и оглядевшись, сын майора скорчил недовольную физиономию: уж очень много здесь работали, слишком шумно смеялись, слишком оживленно говорили… Это было совсем не по вкусу Юджину. Но, зайдя как-то на кухню к Лолоте, он вдруг обнаружил несколько новых спичечных коробок: таких у него в коллекции не было. Лолота охотно подарила их странному американскому мальчику. Подумайте только, этот чудак принялся горячо благодарить ее за пустые коробки! Лолота не знала, что для Юджина это было ценнейшее сокровище. Он тотчас же отыскал укромный уголок во дворе и уселся там сортировать свои новые экземпляры. С этого момента Юджин все время проводил либо в каком-нибудь уединенном местечке, либо на кухне, не обращая внимания на жизнь, которая кипела и бурлила рядом с ним.

Ребята в Гнезде все делали сами. Тяжелыми работами и техникой ведали мальчики. Под руководством Рамо они обслуживали собственную маленькую электростанцию, которую питала резвая горная река Лизер, протекающая поблизости. Мальчики сами провели в Гнездо воду, сами сложили печи в комнатах и в кухне, привозили из лесу валежник, вскапывали землю для огорода и сада. Они же вместе с Корасоном заботились о «Последней надежде». Девочки под наблюдением Лолоты стряпали на кухне, стирали и чинили белье и платье для всех грачей, ткали ковры для спален, убирали Гнездо, занимались садом и огородом.

— Неужели и стены сами выкладывали? И рамы оконные делали? И двери? — выспрашивал Тэд Корасона, который вместе с Жоржем и Клэр водил гостей по Гнезду.

— Ну, конечно, сами, — отвечал за Корасона Жорж. Ему в первый раз выпала честь быть «экскурсоводом». — Наши ребята ведь все могут делать, — говорил он с немыслимой гордостью. — Они у нас и маляры, и столяры, и каменщики… Видали у нас рыжего паренька с этаким вихром на затылке? Это Ксавье. А с Жюжю знакомы? Они у нас бригадиры столяров. В гараже им отвели уголок. Хотите посмотреть?

И Жорж вел всю компанию за перегородку гаража, где несколько младших грачей строгали какие-то детали.

— Ксавье! — звал Жорж. — Ксавье, иди-ка сюда, расскажи гостям, что вы тут мастерите. Да куда же провалился этот парень?! Эй, ребята, где ваш бригадир? — спрашивал он у младших.

— Не знаем. Мы сами его давно не видели, — отвечали те.

Странно вел себя Ксавье после приезда американцев. Уже на второй день он примчался к Клэр.

— Идем скорей, скажем Матери, чтоб она прогнала их отсюда. Это лазутчики, — заявил он с таким жаром, что девочка рассмеялась.

— Ну и напугал же тебя тот случай в замке! — сказала она, подтрунивая. — Теперь ты, как пуганая ворона, куста боишься.

— А я тебе говорю, они сюда явились следить за Матерью и за всеми нами, — упрямо твердил Ксавье. — Ты видела этого толстого увальня? Так вот, я узнал, он сын майора, который приехал сюда недавно. Я уверен, что он у них самый главный шпион. Он только притворяется, будто ни на что не смотрит. Надо сейчас же сказать Матери! Пускай она их прогонит…

— Иди говори сам, а я не пойду, — рассердилась Клэр. — Вот выдумал чепуху! Приехали самые обыкновенные школьники с преподавателем. Хотят пожить в горах, интересуются, как мы здесь живем, захватили с собой знакомого парня, потому что отец просил мистера Хомера немножко расшевелить сына, а ты уже подымаешь тревогу: «Лазутчики! Шпионы!» Я и сама не люблю скаутов, но уверять, что все они враги, это слишком!..

Ксавье обиделся чуть не до слез.

— Ага, выходит, по-твоему, что я все выдумал! — запальчиво закричал он. — Так я пойду к Корасону и Витамин. Они-то меня послушают!

Однако и Корасон в ответ на все выкрики Ксавье только пожал плечами. А Витамин жалостливо посмотрела на него и сказала:

— Опять? Опять хочешь попасть в какую-нибудь историю, Ксавье? Мало тебе того случая в замке? Вспомни, что тогда сказала Мать!

И Ксавье, злой, обиженный, никем не понятый и не поддержанный, убежал. Матери он так и не решился сказать об одолевавших его подозрениях: а вдруг и она осмеет его, как осмеяла Клэр! Или посмотрит с такой же обидной жалостью, как Витамин! Но про себя Ксавье твердо решил следить за каждым шагом американцев.

И Ксавье исчез. Витамин напрасно искала его в мастерской, в гараже, в классных. Ксавье приходил только к тому моменту, когда Рамо собирал всех своих мальчиков, чтобы разойтись по спальням.

Стоило Хомеру или кому-нибудь из его питомцев отойти в сторону и начать между собой разговор, как поблизости тотчас же вырастала тень, и только торчащий красный вихор выдавал присутствие упорного наблюдателя.

Однажды Мать, заметив вихор, вытащила упирающегося и донельзя смущенного Ксавье из-за двери бельевой.

— Что ты тут делаешь, Ксавье? И вообще, где ты Пропадаешь? Твоя бригада жалуется, что ты даже не заглянул последние два дня к ним. Они там кончают новую дверь для кухни…

Ксавье упорно прятал от Матери лицо.

— Я… я сейчас пойду к ребятам, Мама… — пробормотал он. — Я… я занимался английским… Ведь вы сами сказали, что я должен заняться, — прибавил он уже более уверенно и в доказательство даже вытащил из кармана маленький английский словарь. — Вот… я учу слова.

Мать с сомнением посмотрела на словарь, на склоненную перед ней голову. Такая прилежность была, увы, нехарактерна для Ксавье, беспечного и легкомысленного, как мотылек. Но заглянуть в глаза мальчику ей так и не удалось.

ГОВОРЯТ ЛЮБИМЦЫ ХОМЕРА

И все же Ксавье упустил! Он упустил. Он не слышал разговора Хомера с его питомцами, разговора, прояснившего бы Ксавье очень многое.

Происходил этот разговор однажды вечером в душевой. Грачи так гордились своей душевой, что непременно водили всех своих гостей мыться. Душевая примыкала к кухне, и всем посетителям показывали, как вода, поступая из речки, проходит по трубам и нагревается от кухонной плиты. В этом не было, конечно, какого-то особого изобретения. Но дело заключалось в том, что грачи сами рассчитывали и диаметр труб и их расположение, сами строили душевую и монтировали краны.

Итак, Хомер и его любимцы отправились принять перед сном теплый душ. Несколько дней перед тем Хомер почти не видался с Фэйни и Роем. Рой по возможности не отходил от Клэр. Фейни то следовал за Роем, мешая и надоедая ему, то шнырял где-то с Лори Миллсом.

— Итак, друзья мои, ваши впечатления? — спросил Хомер, едва только дверь душевой закрылась за ним и двумя его любимцами. — Как вам понравилось здешнее житье? — прибавил он, пуская душ и принимаясь раздеваться.

Мальчики переглянулись. То есть, вернее, Фэйни бросил пытливый взгляд на Роя, а тот ответил ему спокойным и равнодушным взглядом. Он молча развязывал галстук и, видимо, предоставлял Фэйни честь говорить первым.

— Что ж, сэр, впечатления, конечно, имеются, — начал Фэйни, напуская на себя важность и явно рисуясь. — Можем дать отчет. — Он откашлялся, как оратор, собирающийся держать длинную речь. — Во-первых, сэр, все здешние ребята — хвастунишки и вруны. «Мы все сами, своими руками», — пискливым голосом передразнил он грачей. — Конечно, некоторые наши, из тех, что попроще, вроде Тэда Маллори и Дэва, сразу развесили уши, поверили, что все здесь хорошо и правильно устроено, что грачи — отличные ребята.

— Что ж, по-вашему, они уже подпали под влияние этих грачей? — нахмурился Хомер. — Но этого не может быть! Вам показалось, Фэниан.

— Да нет, сэр! Я только сказал, что им здесь все нравится и всему они верят, — поправился Фэйни. — Я же сразу раскусил все здешние штучки! Ничего они сами не строили! Все делал их учитель, тот, которого они зовут Тореадором… Девчонки, те, правда, стряпают на кухне сами, но на то они и девчонки! Спортсмены они тоже никудышные.

— Никудышные, а тебя и твоего Лори все-таки обставили и в прыжках, и на турнике, и в баскетбол, — неожиданно подал голос Рой. Он смотрел на приятеля светлыми и такими холодными глазами, что казалось, они из стекла.

Фэйни язвительно усмехнулся.

— Нечего меня колоть, красавчик! Тебе тоже не слишком-то повезло. Только не на спортивной площадке, а…

— Что? Да как ты смеешь? — вспыхнул Рой.

— Джентльмены, джентльмены, что я слышу? Такие друзья — и вдруг личные счеты? — вкрадчиво вступился Хомер. — Так вы говорите, Фэниан, что они здесь вовсе не так самостоятельны?

— Даже слепому это ясно, — отвечал тот. — И вот еще что, сэр, — голос Фэйни понизился до таинственного шепота, — я уверен, что все они здесь — от самых старших до малышей — красные, настоящие красные! Во-первых, я видел сам, своими глазами в спальне мальчиков красный флаг. И они даже не скрывают, что носят этот флаг, когда празднуют Первое мая. и Четырнадцатое июля, и разные другие революционные праздники. Во-вторых, они кичатся тем, что их Тореадор был на испанской войне. А вы знаете, сэр, что это была за война? На свою начальницу, так называемую Мать, они чуть не молятся. В ее комнату они меня ввели на секундочку, как в храм какой… Только я успел заметить там портрет какого-то мужчины со шрамом на виске. «Кто это?» — спрашиваю. А они говорят: «Это один друг, казненный фашистами». Но как я ни расспрашивал их, что это за друг, они мне так и не сказали. Ну, да я это узнаю, — уверенно добавил Фэйни.

— А об их начальнице вы не спрашивали, Фэниан? — не утерпел Хомер. — Конечно, это она внушает им разные идеи и она посылает их с «Тетрадями Мира».

— Насчет идей не знаю, сэр. А о тетрадях я спросил у одного здешнего рыжего парня, так он меня прямо на смех поднял. «С какой луны, спрашивает, ты свалился? Весь мир, говорит, подписывается против войны, а ты, говорит, кажется, в первый раз услыхал? При чем здесь, спрашивает, наша Мать? Это мы сами все ходили». И пошел и пошел… Еле от него отвязался, — добавил Фэйни.

— М-м-м… Впечатления у вас небогатые, — разочарованно пробормотал Хомер. — Я думал, вы наблюдательней, Фэниан…

. — Да я же ничего еще не сказал! — возмутился Фэйни. — Вот, например, видели вы здесь малышей в синих фартучках?

— Ну, видел, — проворчал Хомер. — Так что же?

— А то, что это не здешние сироты, а дети рабочих из города. Кажется, с завода «Рапид», мимо которого мы проезжали. Вообще у грачей с тамошними рабочими дружба. При мне какие-то женщины из Заречья приходили к госпоже Берто. А вчера грачи постарше ездили туда на велосипедах — навещать какого-то больного.

— Не слышали, Фэйни, о чем шла речь у госпожи Берто с этими женщинами? — спросил Хомер. — Вы поняли бы, например, если бы она занималась какой-нибудь пропагандой?..

— Да я же знаю французский куда лучше вас, cap! — дерзко отвечал Фэйни. — Конечно, понял бы! Только она просто показала этим женщинам отметки их ребятишек. — Он помедлил припоминая. — Еще мне удалось узнать, что все грачи — сироты…

— Это было давно известно. Еще до того, как мы сюда приехали, — пренебрежительно бросил Хомер.

— Да, но вам неизвестно, кто были их отцы и матери и почему они остались сиротами! — с торжеством провозгласил Фэйни. — Так вот, сэр: их родители были коммунистами, партизанами. Я расспросил тут одну девочку, нюня такая, слезливая. Она сразу мне все выложила. Как ее папа был механиком на заводе, коммунистом, как гестапо явилось за ним и он больше не вернулся домой. А потом забрали и ее мать… И плакала же она, когда все это рассказывала! — добавил Фэйни, и по тону его было непонятно: сочувствует он плакавшей или презирает ее.

Между тем на лице Хомера все сильнее проступало выражение разочарования. Нет, не то он хотел бы услышать от своих мальчиков. Может, Мэйсон окажется наблюдательнее и умнее?

— А вы что скажете, Ройяль? Какие у вас впечатления?

— Мои впечатления вам вряд ли пригодятся, сэр. — У Роя был на редкость ясный и какой-то сухой голос.

Хомер удивился, собрался было возразить, но его перебил Фэйни:

— Спросите-ка его о девочках, сэр, — захихикал он. — Пускай он расскажет вам о Клэр Дамьен.

— О Клэр Дамьен? — бурно обрадовался Хомер. — В самом деле, Рой, вы, кажется, с ней очень подружились?

— Не… не очень, — пробормотал Рой, стараясь не замечать гримас Фэйни. — Они, видите ли… они все здесь очень заняты. Им некогда. Клэр Дамьен у них, правда, за старшую. У нее поэтому особенно много дел. Например, эти занятия с малышами… Кажется, они действительно дети рабочих, которых здесь приютили. Вот и вчера сюда привез несколько малышей один парень. Его зовут Этьенн. Этьенн Кюньо, — добавил он.

— Как вы его назвали? Кюньо? — поспешно переспросил Хомер.

— Этьенн Кюньо, сэр, — подскочил Фэйни. — Мне Жюжю сказал, что он сын одного бывшего моряка, живет в городе, в Заречье, и Клэр постоянно там бывает. Отец его теперь что-то делает в профессиональном союзе. — Он повернулся к Рою. — Что ж ты не выкладываешь уж все до конца? Не стесняйся, красавчик! Расскажи, что было вчера вечером, когда мистер Хомер уехал в город. Расскажи, как Клэр спровадила тебя к младшим грачам, как ты позвал меня, и мы сидели, точно два идиота, и слушали их песни и играли в щетку. А пока мы там валяли дурака, старшие ребята с Клэр и Корасоном о чем-то совещались. А потом Клэр ходила с Этьенном и целый вечер с ним шепталась…

— Шепталась с Этьенном?! — вскричал Рой, невольно выдавая себя дрожащим голосом. — Ты сам это видел?

— Не я — Лори Миллс, — отвечал Фэйни. — Он увидел их, когда они сидели за гаражом, среди лопухов. Лори хотел послушать, но они сидели рядышком и говорили очень тихо, и Лори побоялся, что они его увидят.

— Твой Лори — известный трус, — бросил Рой. Видно было, что он вне себя.

— Все-таки Лори удалось кое-что увидать, — продолжал Фэйни, будто не замечая волнения Роя, а сам между тем втайне наслаждаясь впечатлением от своих слов. — Оба голубочка держались за руки и прямо-таки таращили глаза друг на друга. А когда парень собрался уходить, Клэр ему сказала, Лори хорошо слышал: «Ты настоящий, Этьенн! Ты очень настоящий, не то что этот американский франт!»

— Она так сказала? — вырвалось у Роя. — Врешь, Фэйни!

Фэйни поднял руку.

— Клянусь знаменем бойскаутов!

— Если так, считаю себя свободным, — рванулся Рой. — Сэр, эта девочка — дочь коммуниста, франтирера, известного всей Франции. И она сама, сама говорила мне, что разделяет все идеи отца. В церковь она не ходит, в бога не верит, а верит только в коммунизм. Она тоже собирала деньги и подписи в «Тетрадях Мира». Жюжю даже хвалился, что она собрала больше всех. Жюжю и младшие грачи состоят в организации «отважных». Это у них вроде наших скаутов, только красных, — торопился выкладывать Рой. — У Клэр над кроватью, я сам видел, висит фото русской девушки. Такая стриженая, с большими глазами, похожа на нее. Клэр говорит, эту девушку казнили во время войны нацисты за то, что она была партизанкой. Ее имя Зоя, а фамилию я забыл. Ну, да это неважно. Словом, Клэр мечтает во всем следовать примеру этой девушки.

— Ага, вот как! — усмехнулся Хомер. — Что же, госпожа Берто поддерживает такие идеи? Не говорила вам девица?

— Этого не знаю! — отмахнулся Рой. — Знаю только, что в пансионе сестры учится девочка Лисси Бойм. Она давно дружит с Клэр, и сестра говорит, что Лисси таких же убеждений.

Изящная сдержанность слетела с Роя Мэйсона. Он был возбужден, злая гримаса уродовала его черты. Оскорбленное самолюбие, ревность, злоба бушевали в нем, требовали мести — немедленной, полной.

— Как, значит, и в пансион Кассиньоль это проникло? — с некоторым даже удовольствием воскликнул Хомер. — Очень любопытно!

— Да и у нас я бы не поручился, сэр, за всех ребят, — осторожно заметил Фэйни. — Я вам уже говорил: Тэд Маллори и Дэв Ванами уж слишком восторгаются всем, что видят здесь.

Хомер хлопнул его по плечу.

— Чепуха, Фэниан! — самоуверенно объявил он. — Мои мальчики никогда не станут увлекаться такими идеями! Для этого они слишком американцы. — Он хотел было хлопнуть по плечу и Роя, но не решился.

— Должен сказать вам, Ройяль, что ваши соображения любопытны и подтверждают кое-какие мои впечатления. А вам, Фэниан, — повернулся он ко второму любимцу, — вам еще не хватает иногда наблюдательности и умения делать широкие выводы.

Фэйни пренебрежительно фыркнул и завистливо посмотрел на Роя. Но тот, отвернувшись, молчал.

«МЫ УЖЕ НЕ ДЕТИ!»

Это стало отныне боевым кличем. Это стало как бы лозунгом старших грачей. Рамо в первую минуту даже растерялся и не знал, что ответить. Еще бы! Целая делегация во главе с Корасоном и Клэр явилась к нему и прямо спросила: «Как и чем будут помогать грачи в подготовке того народного собрания, о котором говорилось в доме Жерома Кюньо?»

— Так… Значит, вам уже известно? — Тореадор медлил, собираясь с мыслями.

— Но мы же не дети! Мы читаем газеты! — звенящим голосом крикнула Клэр. — И потом нам все рассказал Корасон.

— Кажется, Корасон вас неполно информировал, — сказал, наконец, Рамо шутливым тоном. — Он, видно, не сказал, как ему и Этьенну досталось от матери и Кюньо. Иначе вы не пришли бы ко мне.

— Все равно пришли бы! — упрямо возразил Корасон. — Я им все сказал. Вспомните испанского мальчика Пабло, который сражался в вашей бригаде. Он был не старше нас, а воевал рядом с вами!

Рамо прикусил язык. Дернуло же его рассказывать этим чертенятам о Пабло!

Его окружили. Он видел их пылающие щеки, умоляющие глаза.

— Пусть нам дадут дело, хоть самое ерундовое, хоть самое малюсенькое! — воскликнул Жорж.

— Почему малюсенькое?! — взвилась Клэр. — Малюсенького проси для себя. А я хочу большого, настоящего!

Рамо жестом усмирил бушующие страсти.

— Не станем делить шкуру медведя, который не пойман. Конкретно, что вы предлагаете делать?

— Все! — крикнул чей-то голос. — Мы все можем делать!

Корасон выступил вперед.

— Когда в Соноре было собрание бывших участников Сопротивления, тамошние ребята развозили пригласительные билеты, переписывали листовки, рисовали плакаты…

— Ну что ж, это нужная работа, — кивнул Рамо. — И это вовсе не так легко! Ведь нельзя же просто отдать пригласительный билет и уйти. Надо рассказать, для какой цели собирается народ, рассказать о борьбе за мир, за независимость Франции…

— Тогда с билетами должна поехать Клэр. Уж она-то умеет говорить, — заявили в один голос Жорж и Витамин.

— А кого будут приглашать на собрание? — спросил Ксавье.

— Наверное, будет составлен список, — предположил Корасон. — Так приглашали в Соноре.

Грачи тут же начали вспоминать, кого из участников Сопротивления они знают. Одни из них бывали в Гнезде, других они встречали в городе или знали понаслышке.

— Вероятно, для вас найдется еще одно дело, — сказал Рамо. — Товарищи говорили, что хотят отыскать поблизости от Гнезда просторное ущелье в горах, где можно было бы собраться. Ведь ожидают, что прибудет несколько тысяч человек. Нужно найти такое место, чтобы была естественная выемка, вроде амфитеатра, и трибуна для выступающих, и еще большое ровное пространство, куда можно было бы поставить повозки и автомобили.

— Я знаю, знаю такое место! — воскликнула Клэр. — Это возле Синих озер!

— И я знаю. Только мое место находится поблизости от Чертовой впадины, — сказал Корасон. — Очень подходящее местечко!

— Я тоже знаю. Там и амфитеатр и трибуна! — захлебнулся Жорж. — Совсем рядом с Гнездом. Не знаю, как оно называется, но мы туда ходим за валежником…

— Наметьте пока несколько мест, а потом товарищи осмотрят их и выберут самое удобное, — сказал Рамо, который увлекся не меньше грачей.

— Вот пойдем в горный поход и будем заодно присматривать подходящие места, — предложила Витамин.

— А как же наши гости американцы? — воскликнул Жорж. — Ведь они непременно увяжутся в поход с нами? Они вон ни на шаг от нас не отходят.

— Ну что же, можете взять их с собой, — сказал Рамо. — Я буду руководить походом и сам предложу им пойти с нами.

Грачи хмуро переглянулись. Не очень-то улыбалось им идти в такой поход с Фэйни, Роем и Хомером.

— А когда же начнется подготовка? — нетерпеливо справилась Клэр.

— Как только будет известен день собрания, — отвечал Рамо. — Его хотят приурочить к приезду Фонтенака.

Все в Гнезде уже знали о том, что готовится собрание, на котором будут говорить о мире, о независимости Франции, о том, чтобы в правительстве не было впредь сторонников военных договоров вроде Фонтенака. Даже малыши об этом пронюхали и по пятам ходили за старшими, стараясь разузнать все получше. Все Гнездо было охвачено скрытым волнением. Теперь грачи почти не обращали внимания на Хомера и его школьников. Те делали, что хотели: слонялись по всему Гнезду, бродили по окрестностям, а Хомер вдруг оказался страстным любителем альпинистских прогулок и иногда до темноты пропадал в горах.

Как-то, вернувшись довольно поздно с прогулки, он направился к Марселине. Наверху, в спальнях грачей, было уже темно: ребята спали. Только из-под двери Марселины выползал желтый световой лучик. За дверью слышались голоса, но говорили слишком тихо. Хомер досадливо пожал плечами, быстро постучал и, не дожидаясь ответа, вошел, В комнате, кроме Марселины, был Рамо. Оба они сидели за столом, что-то записывая или проверяя. Хомер пронзительно глянул на них: заговорщики? Однако ни на лице Рамо, ни на лице Марселины он не уловил ни малейшего смятения. Оба — начальница и учитель — спокойно его приветствовали.

Хомер извинился за поздний приход. Он уже говорил госпоже Берто, что в городе, в пансионе Кассиньоль, воспитывается сестра одного из его учеников. Так вот, бедный мальчик очень скучает без сестры. Конечно, Хомер отпустил бы его в город, но ходят слухи, что в воскресенье грачи готовят какое-то празднество. Им всем, и Мэйсону в том числе, не хотелось бы уезжать. Будет ли госпожа Берто возражать, если сестра мальчугана вместе с несколькими подругами приедут сюда, в Гнездо? Это вполне благовоспитанные молодые особы. Он ручается за них и прочее и т. п.

Говоря, Хомер обшаривал глазами комнату. Книги, портрет, о котором говорил Фэйни. Письменный столик. Под рукавом Рамо пачки бумаг. Перед Марселиной ученические тетрадки. Рядом лист, на котором мелким почерком выписаны какие-то имена. Хомер даже вспотел, так ему хотелось разобрать, что там написано. Сверху какая-то фамилия — не то Пламар, не то Фламар. Во всяком случае, надо запомнить.

— Ну, сомневаюсь, чтобы госпожа Кассиньоль отпустила к нам своих овечек, — засмеялся Рамо, показывая все свои ослепительные зубы. — Я сам слышал, как она говорила мэру Лотреку, что у нас не школа, а разбойничий притон, что школу нужно закрыть!

Хомер замахал руками. Наверное, это было давно. Госпожа Кассиньоль успела переменить свое мнение. Еще вчера она говорила Хомеру в городе, какая обаятельная особа госпожа Берто. Она с удовольствием пришлет сюда своих питомиц…

— Мы всегда рады гостям, — прервала его красноречие Марселина. — Пускай приезжают, мы поместим их с нашими девочками.

Хомер медлил. Ему хотелось бы остаться в этой комнате подольше, рассмотреть и запомнить все подробнее. Однако предлога, чтобы продлить посещение, не было. Пришлось откланяться.

ПРИЕХАЛИ ДЕВОЧКИ

Красный городской автобус привез в Гнездо воспитанниц госпожи Кассиньоль. К несказанному удивлению госпожи Кассиньоль, Хомер очень настаивал, чтобы вместе с Алисой и ее подругой Мари начальница отпустила в Гнездо и Лисси Бойм — «дочь того знаменитого немецкого ученого-профессора». Вот когда госпожа Кассиньоль пожалела о рекламе, которую сама создала дочери бедного врача! Однако дело было сделано, и она велела Лисси собираться. Пансионерок сопровождала Засуха. Младшая сестра должна была неусыпно наблюдать за поведением воспитанниц, а главное — привезти госпоже Кассиньоль самый подробный отчет о Гнезде и о Марселине Берто.

— Наблюдай за всем, замечай все мелочи, — напутствовала она сестру. — Я должна доказать мэру, что все это заведение — сплошное шарлатанство, что Берто — самозванка, а не педагог.

Какое это было мучение для Засухи — трястись по горам в автобусе и слушать беспрерывное хихиканье Алисы и Мари! Злые девчонки всю дорогу издевались над ее шляпкой.

В самом деле, Засуха так редко выезжала куда-нибудь, что шляпка залежалась у нее еще с довоенных времен. Впрочем, это была даже не шляпка, а скорее зеленый пропеллер, вывернутый наизнанку и кокетливо изогнутый. Может быть, когда Засуха была молодой, розовощекой девушкой — да полно, была ли? — пропеллер и шел к ней. Но сейчас, когда из-под него выглядывало крохотное серое, высушенное личико, никто не мог бы придумать злейшей карикатуры. Всю дорогу Алиса и Мари развлекались, играя в «сравнения»: отвечали на вопрос, на что похожа Засуха в своей шляпке? Ответы были, разумеется, самые нелепые: «На ветряную мельницу», «На сковырнувшийся самолет». «На скелет с вертелом», «На половник», «На швабру с плюмажем» и тому подобное. Чем нелепее было сравнение, тем громче хохотали девчонки, глядя прямо в глаза Засухе и бесцеремонно тыкая пальцами в злосчастный головной убор.

Лисси пробовала их урезонить. Куда там! В ответ они хохотали еще громче и придумывали сравнения, одно обиднее другого.

В Гнездо Засуха приехала до такой степени измученная и затравленная, что у нее еле хватило сил выбраться из автобуса. Она боязливо огляделась и вдруг увидела перед собой приветливо улыбающуюся худенькую женщину. Разумеется. Засуха знала госпожу Берто, видела ее несколько раз мельком на улице и в мэрии. Но только сегодня она разглядела как следует ее лицо, ее глаза, услышала мягкий голос, который участливо спрашивал, не растрясло ли ее в дороге, не устала ли она.

Никто никогда в жизни не спрашивал бедную Засуху о ее самочувствии. Горячая волна прилила к сердцу старой девы, выгнала слезу на бесцветные глаза. Марселина смотрела на нее. «Эх, бедняга ты, бедняга. Невесело же тебе живется на свете», — говорил этот взгляд.

— Извините меня, госпожа Берто, это так… от пыли… — бормотала Засуха, смахивая слезу и продолжая исподтишка рассматривать Марселину.

Так вот она, эта страшная женщина, злейшая конкурентка сестры, эта коммунистка, к которой нельзя подпускать воспитанниц! И против желания в Засухе зашевелилась симпатия к этой худышке с чудесным голосом, которая обошлась с ней так приветливо. Она придумывала, что бы такое сказать Марселине любезное и не слишком официальное, когда вдруг послышались тяжелые шаги и по наружной лестнице дома спустился Хомер.

— О, молодые мисс приехали?! Очень рад, очень рад! — воскликнул он, совершенно не обращая внимания на Засуху, как будто ее и не было. — Мои мальчики будут в восторге!

Хомер держал себя так, точно был хозяином Гнезда. Развязно и шумно показывал гостям все строения, объяснял все, что им было незнакомо. Засуха была так подавлена его громким голосом и манерами, так устала от поездки, что почти ни на что не смотрела. Ей хотелось одного — уйти куда-нибудь подальше, сесть и отдохнуть в тишине.

Девочки тоже осматривали дом и службы без особого интереса: Алиса и Мари заранее решили, что Гнездо — гадость и поедут они только, чтобы повидать своих ребят. А Лисси уже все знала о Гнезде по рассказам Клэр. Пансионерки с нетерпением ждали возвращения грачей и американских школьников. Они, объяснила Марселина, ушли с господином Рамо в горы собирать образцы пород и заниматься их геологической классификацией.

— К обеду все вернутся, — сказала она, заходя вместе с гостями в столовую. — А вы пока позавтракайте. Наверное, проголодались с дороги. Мистер Хомер, конечно, составит вам компанию.

— Охотно. У меня, знаете ли, аппетит неплохой. Бывало, еще в колледже я съедал на пари пять кур сразу, — похвастал Хомер, надеясь заслужить улыбку Марселины. Но она только взглянула в его сторону и ничего не сказала.

В столовой было пусто, тихо и солнечно. Косые квадраты солнца, как циновки, лежали на желтом вымытом полу.

— Девочки приготовили все с вечера, а Лолоту, мою главную помощницу по хозяйственной части, я отпустила в деревню повидать родню, — объяснила Марселина, доставая из буфета холодный пирог с мясом, салат, компот из слив.

Засуха внимательно следила за ее гибкой фигурой. Лисси не выдержала и стала помогать — нарезала хлеб, принесла масло.

— Начинаешь, я вижу, приучаться к нашим порядкам, — сказала Мать, одарив ее такой улыбкой, что Лисси готова была кинуться ей на шею.

— А теперь извините меня, — обратилась Марселина к Засухе, когда гости позавтракали, — я должна до обеда еще просмотреть метки на белье, которые вышили девочки, и прочитать несколько сочинений наших старших. Сами понимаете, когда столько детей…

— Вы… вы, может быть, разрешите мне помочь вам? — робко поднялась Засуха. — Я… видите ли, не привыкла сидеть так… без дела… А девочки пока могут пойти поиграть в баскетбол, — добавила она уже тверже. — Кажется, я видела у вас площадку?

Марселина взглянула на нее.

— Что ж, мадемуазель, я буду вам только благодарна за помощь. Пойдемте, — и она повела Засуху наверх.

Хомер остался доедать завтрак. Он был очень не в духе.

«Смотри, пожалуйста, повела к себе эту старую тряпичную куклу. А я вот уже который день предлагаю ей мою помощь, а она не желает, отказывается», — бормотал он себе под нос.

…К обеду вернулись все грачи и уходившие вместе с ними в горы американские школьники. В этот день было, наконец, найдено в горах место, будто нарочно созданное природой для большого народного собрания. Находилось это место совсем неподалеку от Гнезда, у подножья Волчьего Зуба. Долина в форме подковы, поросшая низкой изумрудной травой, а кругом невысокие каменистые холмы с возвышающейся над ними скалой, до того похожей на трибуну, что старшие грачи, увидев ее, выразительно переглянулись. Долина была достаточно просторна для того, чтобы вместить не только несколько тысяч людей, но и их транспорт.

Пока гости и хозяева собирали растения, цветы и образцы пород, Корасон, по просьбе Рамо, набросал план долины, чтобы показать Матери.

Нашли огромный зеленый зал! Нашли великолепное помещение под голубым куполом неба! Старшие грачи были в восторге и заразили своим настроением Рамо. Из похода возвращались с песнями. Впереди ребят бежал, подняв хвост торчком, Мутон: он тоже ходил в поход.

В Гнездо грачи примчались загорелые, исцарапанные, растрепанные, но веселые и голодные, как черти. Все притащили огромные букеты альпийских цветов, срезанные по дороге ореховые палки, целые рюкзаки различных минералов. Буквально у всех были приключения. Тэд поскользнулся, переправляясь через горную речку, и расквасил нос. Дэв упустил в ту же речку рубашку. Клэр нашла ежа. Витамин видела живую змею, но не испугалась. Корасон спугнул дикую козу. С Жюжю ничего такого не случилось, но болтал он и смеялся чуть не громче всех.

И только трое не принимали участия в общем оживлении. Рой был страшно не в духе. Во-первых, отыскивая по поручению Хомера пещеры, он исцарапал колючим кустарником лицо и руки, которые очень холил; во-вторых, разорвал в нескольких местах свой новенький спортивный костюм; в-третьих, еле дышал от усталости и жары и сознавал себя красным, потным и некрасивым; в-четвертых, — это было самое главное! — Клэр, с которой он надеялся в этом походе поговорить и наладить отношения, все время шла с Корасоном и Рамо и не сказала с ним и двух слов.

Фэйни тоже ходил надутый. На привале он начал хвастать своими мускулами и победами в борьбе. Тогда Жорж предложил ему померяться силами. Вмиг выбрали Рамо судьей, вмиг встали плечом к плечу, образовав широкий круг. Оба соперника скинули куртки, а через две минуты Фэйни уже лежал на земле, стиснутый, точно железными обручами, руками и ногами Жоржа, который восседал на нем верхом. Грачи бешено аплодировали, и Рамо сказал что-то ироническое по адресу Фэйни. С трудом поднялся на ноги побитый чемпион борьбы, с трудом и с помощью своего неизменного адъютанта Лори Миллса пустился он в обратный путь. Мысленно он клял и Гнездо, и Жоржа, и всех грачей, а главное — Хомера, который затеял всю эту поездку. Он дал себе слово во что бы то ни стало «насолить» грачам, отомстить за свое поражение и с ненавистью посматривал белесыми глазками на Рамо и Жоржа.

— Увидишь, как я с ними за все рассчитаюсь, — шептал он Лори Миллсу, который из солидарности тоже шел мрачный и злой.

Рамо первый заметил приехавших девочек. Они стояли в дверях столовой с Хомером.

— А вот и гости, которых мы ждали! — приветливо воскликнул он. — Здоровайтесь, друзья, да ведите их в столовую, поделимся с ними нашим обедом!

— Нет, нет, мы уже ушпели пожавтракать до ваш! — Мари кокетливо замахала ручками. — Мы шовшем шыты!

Послышался смех. Это Жорж не выдержал.

Грачи, как были, с букетами и рюкзаками, окружили девочек. Они с любопытством разглядывали баранью мордочку Мари, нарядную, красивую и очень надменную Алису и облаченную все в тот же старенький джемпер Лисси Бойм, которая кого-то выискивала в их веселой толпе.

Мутон подошел понюхать приезжих: стоит или не стоит на них ворчать? Нет, кажется, не стоит…

— Какие чумазые! — прошептала на ухо Мари Алиса. — Ты только взгляни на руки девочек! Прямо огородницы какие-то…

Хомер принялся представлять пансионерок.

— К нам прибыли воспитанницы госпожи Кассиньоль, — провозгласил он. — Вот эта молодая особа, — он выдвинул вперед Лисси, — дочь знаменитого немецкого ученого, владельца многих лечебных заведений.

Снова раздалось приглушенное фырканье. Лисси обернулась и увидела Тэда Маллори, который вместе с Дэвом подавал ей знаки и уморительно гримасничал.

— Ба, да это Лисси приехала! — Клэр, загоревшая, со сбившейся на ухо косынкой, протиснулась сквозь толпу. — Нам говорили, что приедут пансионерки, но тебя я никак не ждала! Вот уж не думала, что Кассиньольша отпустит тебя к нам! — продолжала она, по-мальчишески хлопая Лисси по спине и всячески выказывая ей свою радость. — Ну, теперь ты обязательно должна пойти со мной, и я сама тебе все покажу! В спальне твою кровать придвинем к моей. Вот-то наговоримся!..

— У меня куча новостей, — тихо и быстро сказала подруге Лисси. — Во-первых, я достала еще немного светящейся краски, как тогда. Дал тот же папин приятель. Помнишь, я тебе рассказывала? Так что, если тебе или Корасону понадобится для надписей, у меня есть. Во-вторых, привезла тетрадь с подписями. Знаешь, наши поставщики — мясник и молочник — тоже подписались и даже написали там, почему они против войны. Оказывается, у молочника погиб на войне младший брат…

— Молодчина! — похвалила Клэр. — Краску мы дадим на всякий случай Этьенну, пусть пока спрячет. А тетрадь отнесем Матери. Я уже сказала ей про тебя.

— О, правда? — прошептала Лисси. — Я так хотела бы с ней поговорить…

Пока они перешептывались, Хомер внимательно приглядывался к ним.

— Ага, я вижу, вы уже знакомы, мисс? — сказал он. — Виделись в городе?

— В церкви, — кивнула Лисси.

— Не в церкви, а у церкви. Мадемуазель Бойм должна точнее выбирать выражения, — язвительно вмешалась Алиса, делая ударения на «у». — Я очень хорошо помню. Это было в тот самый день, когда мадемуазель Бойм удрала от обедни. Отец Дюшен после говорил нам проповедь о заблудшей овце.

— А тебя об этом не спрашивают! — Лисси уже готова была вступить в поединок, но в этот опасный момент на арене появились Фэйни и Рой.

Рой успел заклеить пластырем царапину на щеке и вновь обрел свою обычную самоуверенность.

— Мисс Алиса, вот замечательный сюрприз! — подобострастно воскликнул Фэйни. — Очень, очень приятно!

— Алиса, сестренка, это ты здесь воюешь? — шутливо окликнул сестру Рой. — Клэр, это моя единственная, обожаемая сестра, — продолжал он тем же тоном. — Знакомьтесь.

Алиса холодно оглядела выгоревшие штаны Клэр, сбившуюся косынку, из-под которой торчали растрепанные темные пряди, смуглые ноги в стоптанных сандалиях. Она не спешила подавать руку.

Клэр медленно сказала:

— Я уже давно догадалась, что это ваша сестра. Вы очень похожи.

— Да, это все говорят, — согласился Рой, гадая, что таится в словах Клэр — одобрение или насмешка.

— Мисс Алиса, видели вы наше здешнее жилье? Пойдемте, я могу вам все показать, — предложил Фэйни.

— Как, опять? — воскликнула Алиса. — Но мы уже все обошли, уверяю вас. И сколько раз можно осматривать один и тот же обыкновенный дом?

— Вам у нас не нравится? — прямо спросила ее Клэр.

Глаза девочек встретились. Алиса первая отвела свой взгляд и пожала плечами.

— Нет, почему же? Видимо, для вас и для ваших… э… друзей здесь вполне хорошо. И потом, эти горы… — она подыскивала слова.

— Видите ли, Клэр, наша Алиса еще не привыкла к здешней жизни, — поспешил прийти на помощь сестре Рой. — У нас на юге совсем другая природа, другой климат. У нас очень большой дом, большие плантации, негры. — Рой изо всех сил старался выправить положение.

— Понимаю. К счастью, ни черных, ни белых рабов вы здесь не найдете, — все так же медленно сказала Клэр. — Мы все делаем для себя сами.

И, не обращая больше ни малейшего внимания на Алису и ее брата, она взяла под руку Лисси Бойм и отошла.

Рой бросил взгляд на Фэйни. Тот ухмыльнулся откровенно и обидно. Тогда, подхватив под руку удивленную Алису, Рой повлек ее за угол столовой. Здесь было совершенно уединенно, только из открытых окон доносился звон тарелок: грачи собирались обедать.

— Какой дурой ты себя вела! — накинулся Рой на сестру. — Я так хотел, чтобы ты приехала! Думал, ты мне поможешь, надеялся на тебя… А теперь ты все-все испортила! — он безнадежно махнул Рукой.

— Помогать тебе? Но чем? Как? — от удивления Алиса даже не обратила внимания на обидные слова брата.

Что отвечал Рой сестре, о чем ее просил, мы не знаем. Известно только, что когда спустя четверть часа оба они вышли на широкий двор Гнезда, там никого не было, кроме Ксавье, что-то строгавшего поблизости. При их появлении он сразу куда-то испарился. Зато через минуту они встретили Мари, которая бродила с разочарованным и усталым видом по задворкам.

— Куда вы вше подевалишь? — чуть не со слезами набросилась она на Алису и Роя. — Ни ваш, ни Юджина… Ишкала, ишкала его… В поход, говорят, он не ходил, а здешь его тоже нет.

Минут через десять бледный от волнения Ксавье отыскал Клэр, которая после обеда забралась с Лисси в лопухи и сидела там, взапуски болтая с подругой.

— Клэр, мне надо спросить тебя из английского, — начал Ксавье.

— Из английского? Сейчас? — удивилась Клэр. — Ну, пожалуйста, спрашивай, что тебе нужно.

— Ты ведь лучше меня знаешь английский? — опять сказал Ксавье. — Так вот, я хотел тебя спросить одно слово.

— Ну, спрашивай, — Клэр вдруг заметила, что Ксавье подозрительно косится на Лисси. — Можешь при ней, это своя, — добавила она успокоительно.

Однако Ксавье не так-то легко было убедить.

— Ох, ну говорю же тебе, что Лисси наша, — нетерпеливо сказала Клэр. — Ведь это она достала нам светящуюся краску.

— Она? Тогда другое дело! — пробормотал Ксавье. — Клэр, тогда скажи мне, что значит по-английски «ту шэдоу»?

— Это значит следить, тенью следовать за кем-нибудь, — отвечала Клэр.

Ксавье глубоко вздохнул.

— Все ясно, — сказал он. — Только что я сам, своими ушами слышал, как Мэйсон приказал своей сестре быть тенью Клэр Дамьен.

ВСЕ ОЧЕНЬ ЗАНЯТЫ

Можно было бы начать эту главу, например, с рассказа о новом дне, встающем над Вернейской долиной. Сверкающий гребень солнца еще не показался из-за гор, но уже теплеет воздух. Снега Волчьего Зуба чуть тронуты розово-голубой тенью, синий сумрак сворачивается, как дракон, и уползает в пропасти и расщелины, чтобы залечь там до ночи.

И вот солнце обрушивается на мир; разбрызгивает искры по водам, по снегам, по горным впадинам, всюду проникает, вытаскивает на свет все краски, все оттенки, все пятна, в лесу сгущает темноту, на лугу подчеркивает влажную зелень, наполняет звоном, пеньем, стрекотаньем, жужжаньем новый день. На альпийских лугах цветут невиданнее цветы, а лес источает горячий, пряный, медовый запах, как коврижка, которую только что вынули из печи.

А можно было бы начать главу с путешествия. Для этого путешествия незачем покупать билеты и заранее заботиться о местах на кораблях или поездах, на автобусах или самолетах. Достаточно было бы завязать дружеские отношения с автором. Автор повел бы вас поглядеть, что делают и где в данный момент находятся в этот летний безмятежный день уже знакомые вам госпожа Кассиньоль и майор Гарденер, капитан Вэрт и учитель Хомер, Тореадор и Мать грачей, грачи и их гости — американские школьники, и Точильщик, и старая госпожа Фонтенак, и ее слуга Антуан.

И тут оказалось бы, что очень трудно, тем более пешком, поспеть во все места и побывать у всех наших героев (из которых многие вовсе и не герои), трудно и даже невозможно. Кроме того, вдруг оказалось бы, что день хоть летний и по-летнему жаркий, но вовсе не безмятежный, что день этот полон забот, волнений, деловых встреч и деловых разговоров. Вот когда тяжко пришлось бы автору!

И тогда, чтоб облегчить себе труд, автор завернул бы только к кому-нибудь одному, а об остальных просто рассказал бы вам по дороге.

Итак, мы идем с вами, ну, скажем, в замок старой госпожи Фонтенак. Идем из Гнезда, спускаясь то по руслу высохшей горной речки, то по узкой тропинке, которую Жюжю назвал «сокращалочкой», потому что она минует все повороты горного шоссе и круто спускается к самому городу, намного сокращая дорогу. Солнце уже высоко. Горы, луга, виноградники — все греются, подставив спины солнцу. Густо и сладко пахнут трава и разогретый шиповник. Автор идет солидно, неторопливо, может быть даже опираясь на альпийскую палку с острым наконечником. Зато читатель, наверное, просто бежит по «сокращалочке», перепрыгивая с камня на камень, иногда останавливаясь на секунду, чтобы разглядеть коралловую букашку, или понюхать цветок, или сорвать травинку, чтобы сунуть ее в рот и потом задумчиво разжевать, ощущая на языке ее терпкий или горький вкус.

Чу, гудок автомобиля! Кто-то сигналит на поворотах, предупреждает встречных. Далеко внизу, среди зелени, мелькает темно-красный кузов машины. Все слышнее сигнал. Уже можно различить подвывание мотора, которому трудно подыматься в гору. Ну так и есть! Это старый форд госпожи Кассиньоль.

За ветровым стеклом уже можно разглядеть острый подбородок и высокую фетровую шляпу, надетую, как цилиндр. Госпожа Кассиньоль никому не доверяет свою драгоценную жизнь и сама водит машину. Сегодня она спозаранку пустилась в путь. Она едет в замок Фонтенак, ей не терпится поскорее увидеться со своей приятельницей. Еще бы, такие потрясающие новости! Вчера у мэра Лотрека был, как всегда, карточный вечер. Госпожа Кассиньоль прибыла в обычный час, заранее предвкушая выигрыш в несколько сотен, а то и тысяч франков: ей неизменно везло в картах. И вдруг, оказывается, в доме какая-то атмосфера тайны и беспокойства, все говорят шепотом. Мэр заперся у себя в кабинете с какими-то посетителями. С трудом госпоже Кассиньоль удалось вытянуть у жены мэра, кто именно находится у ее супруга. Оказалось, кроме обычных партнеров — самого Лотрека, префекта Ренара и управляющего заводом господина Морвилье, там сидят кюре Дюшен и этот толстяк-фермер Леклер — советник муниципалитета которого мэр зовет за глаза «навозным жуком». И о чем они там говорят?

Вот тут-то и начинается самое волнующее. Как ни пытала госпожа Кассиньоль супругу мэра, та не сказала ей ничего определенного. Твердила встревоженно, что в городе ждут приезда одной важной особы, что в связи с этим ожидаются некоторые события. Но что за особа и каких событий ждут, так и не сказала. Как вам это нравится!

А когда посетители вышли из кабинета мэра, у всех был озабоченный и совсем не веселый вид. Кюре Дюшен так нервно поправлял свой воротничок, а Леклер так шумно отфыркивался, что это чуть не свело с ума любопытную госпожу Кассиньоль. Она подбежала к Дюшену под благословение, но тот был так рассеян, что благословил не ее, а карточный столик в гостиной. Леклер тут же начал прощаться, и префект Ренар сказал ему: «Так вы там у себя, в окрестностях, понюхайте, чем пахнет, поговорите с людьми, кое-что подготовьте. Ведь вы муниципальный советник, вам должны доверять…» — «Должны-то должны, а вот доверяют ли, это еще вопрос, — ответил Леклер. — Но вы можете рассчитывать на меня, господин префект. Эти агитаторы и у меня вот где сидят». — И он показал на свою мясистую шею.

Дюшена же префект отвел в сторону и стал ему что-то оживленно шептать. Госпожа Кассиньоль, не вытерпев, подобралась поближе, пристально рассматривая вышивку на диване. Увы, ей удалось поймать только несколько отрывочных слов:

«Соответствующий текст проповеди… Бичуйте… Церковь должна внести свою долю…»

Дюшен слушал нахмурясь.

— Я попытаюсь, господин префект. Правда, я не уверен, однако… Словом, это надо обдумать… — сказал он, выслушав Ренара.

Когда Леклер и священник ушли, четверо партнеров уселись за карточный стол. Трое из них в этот вечер так невнимательно смотрели в свои карты, так явно думали о чем-то другом, что начальница пансиона, четвертый партнер, оказалась в крупном выигрыше. Но даже это не могло ее утешить. Она прямо-таки разрывалась от любопытства.

Мэр Лотрек, ее приятель, похож на пухлую желтую губку. У него в Вернее небольшая фабрика керамических изделий и постоянные недоразумения с рабочими. Рабочие требуют, чтобы он отремонтировал древнюю фабричонку, где они задыхаются в антисанитарных условиях, а Лотрек все жалеет денег. Своего избрания Лотрек добился с помощью влиятельных друзей в антикоммунистической коалиции. Но зато теперь он всего боится. Он боится окриков из Парижа, боится американцев, боится красных, боится собственной жены.

У префекта Ренара жестяной, сварливый голос. Он всегда огрызается. «Вы мне, пожалуйста, не указывайте», — и молодецки выпячивает свою толстую грудь. А господин Морвилье мягкий, бархатный и такой умильный, что ему ни в чем нельзя отказать. Госпожа Кассиньоль всегда взирает на него с восторгом. Однако вчера и Морвилье был тоже не в духе. Госпожа Кассиньоль слышала, как он потихоньку сказал Ренару:

«На вас надеются. Если не будут приняты меры…»

«Вы мне, пожалуйста, не указывайте!» — окрысился по обыкновению Ренар.

Господин Морвилье только плечами пожал, а Лотрек простонал умоляюще:

«Не надо, господа, я вас прошу, не надо об этом. Довольно политики…»

Госпожа Кассиньоль нарочно задержалась подольше в доме Лотрека. Когда префект и Морвилье ушли, она насела на мэра и выудила-таки из него, что в городе ждут самого господина Пьера Фонтенака.

«…И мы, как официальные лица, должны, так сказать, обеспечить…»

Мэр не договорил, но госпожа Кассиньоль поняла: на заводе неспокойно, это она слышала еще от мясника, который поставляет пансиону говядину. И вот, если явится господин Пьер Фонтенак, заречные могут… фантазия госпожи Кассиньоль безудержно разыгралась и нарисовала ей страшные картины. Ей виделось уже народное восстание, преследования самых именитых граждан Вернея, гильотина. Страшные бородатые люди тащили на гильотину ее и всех ее друзей. Пьера Фонтенака публично казнили. А она-то была так неосторожна, так опрометчива, что отпустила к этой подозрительной госпоже Берто, в горную школу, которая пользуется такой сомнительной репутацией, своих воспитанниц! О боже, что-то теперь будет! Немедленно надо повидаться с госпожой Фонтенак. Несмотря на преклонные годы, у старухи государственный ум. Она, конечно, скажет, чего можно ожидать в подобной политической обстановке! К тому же и сын, наверное, уже звонил ей из Парижа, и можно будет узнать самые последние новости.

И госпожа Кассиньоль отправилась к госпоже Фонтенак.

…Где-то на повороте горного шоссе темно-красный форд чуть не столкнулся с обшарпанным такси. Однако госпожа Кассиньоль была так поглощена своими переживаниями и мыслями, так углублена в управление автомобилем, что не обратила внимания на пассажира такси, хотя это был хорошо известный ей мистер Хомер.

Хомер ехал в город, чтобы повидаться со своими соотечественниками. «Лишь бы только не встретиться в гостинице с этим Удхаузом! — размышлял он. — Вот наглый малый! Смотрит в глаза и совершенно открыто издевается! Спрашивает: „Кажется, Хомер, вы таки получили работу, о которой мечтали? Довольны вы? По душе вам эта деятельность?“ — „А вы что, Удхауз, завидуете?“ — „О нет, Хомер, такому не завидуют“». Вот наглец! Ну, погоди, дай срок, Хомер с тобой рассчитается! Стоит только поговорить с Вэртом по-приятельски, и Удхауз быстро потеряет свои нашивки и свое место в Европе!

Такими мстительными мыслями Хомер старается вытеснить тревогу. Он едет в город уже не в первый раз. Едет с тоской, с томлением, с тяжелым сердцем. В ушах его ледяной, ровный голос Вэрта: «Увы, мистер Хомер, над вами нужно еще много-много работать. Я думал, вы более легко схватываете суть, мистер Хомер».

Такая фраза хуже порки. Хомер вздрагивает и мысленно перебирает, с чем он явится сегодня к капитану.

За последние дни он, правда, много потрудился. Ни на шаг не отставал от Рамо, всячески старался подружиться с ним. Он расспрашивал Рамо об испанской войне, показывал ему шрам на затылке — якобы след фашистской пули, а на самом деле след от фурункула — и тем старался вызвать учителя на воспоминания о войне и о его друзьях-партизанах. Он обошел все окрестности Гнезда, побывал даже в знаменитой Змеиной пещере, которая, по рассказам, служила здешним партизанам складом оружия. Он обнаружил еще много других пещер и может теперь утверждать с полной ответственностью, что место это чрезвычайно удобно для всяких военных целей. Хомер даже зарисовал кое-что. Но Вэрт, конечно, в первую очередь спросит о Матери Гнезда, о Марселине Берто.

Здесь Хомеру пока нечем похвалиться. Он беспокойно ерзает на сиденье. Тонкая штучка эта Берто, никак ее не раскусишь! Целый день на виду, целый день занята мастерскими, тетрадями грачей, работами на огороде и в поле. Все разговоры только о детях, об их успехах и поведении. И при этом любезна, приветлива, обходительна. Но стоило Хомеру завести речь о Комитетах Мира, о политике, о сборе подписей, как она вдруг пронзительно посмотрела на него: «А вы разве хотите войны, сэр?! разве вас не волнует то, что делается в мире? У нас, например, даже дети это понимают…»

Дети! Хомер теперь знает, что это за дети! Чего стоит, например, одна Дамьен со своими идеями! Фэйни пробовал прощупать девчонку насчет политики. Завел разговор тоже о войне, о фашистах; попросил Клэр рассказать, что за девушка изображена на фото, висящем над ее кроватью. Конечно, Дамьен сейчас же призналась, что это советская партизанка, которая боролась с фашистами, отдала свою жизнь за Родину и прочее… «Вы, наверное, мечтали бы быть такой же, как она?» — спросил этот ловкач Фэйни. «О, это для меня недосягаемая высота», — ответила девчонка. «Это госпожа Берто подарила вам фотографию? Наверное, она постоянно ставит вам эту девушку в пример?» — не отставал Фэйни. Вот тут можно было бы разоблачить Берто, установить, что она внушает детям преданность Советам. Но эта Дамьен ответила совсем не так, как бы хотелось. «Вовсе это не Мать подарила мне фотографию! — сказала она. — Мать очень не любит, когда мы заносимся и воображаем себя героями. Она хочет только, чтоб мы хорошо учились. Для нее это самое главное». Вот и добейся тут!

Но все-таки следует рассказать в городе об этой Клэр. Ведь она носит имя, как говорят, известное чуть ли не всей стране. Такие дети могут стать опасными всерьез!

Пока Хомер ехал в город и мысленно репетировал все, что скажет Вэрту и Гарденеру, майор разговаривал по телефону с управляющим завода «Рапид» господином Морвилье. То есть разговаривал, собственно говоря, один господин Морвилье, а майор Гарденер иногда бросал в трубку отрывочные реплики.

Управляющий «Рапида» позвонил, чтобы справиться о здоровье офицеров, с которыми он имел честь и удовольствие встречаться у мэра — господина Лотрека. Он интересовался также, хорошо ли их принимает в своей гостинице Кажу? Достаточно ли дисциплинирована прислуга в гостинице, а то в Вернее есть много любителей бастовать и вообще своевольничать. Вот, например, и у него на заводе сейчас тоже напряженное положение. Каждый обеденный перерыв рабочие собираются в цехах, произносят речи, подстрекающие к забастовкам, к бунту. Главный акционер завода господин Фонтенак нервничает — и для этого есть основания! Рабочие громко, не стесняясь, заявляют, что потребуют от правительства его отставки, потому что будто бы господин Фонтенак был пособником нацистов, участвовал в карательных экспедициях против партизан.

— Это мне известно, — нехотя вставил Гарденер.

— На заводе все бурлит, — продолжал господин Морвилье. — Находятся люди, которые помнят какие-то имена, даты… Их охотно слушают. По рукам ходят листы с каким-то протестом. Кажется, в них требования отставки Фонтенака, отмены всех военных договоров…

— Вот как? — несколько оживился Гарденер.

— Да! И это, разумеется, можно расценивать как настоящий заговор против безопасности страны. У господина Фонтенака нет никакой личной заинтересованности, но он сказал, что твердо надеется на друзей. Он даже упоминал о каком-то разговоре, происходившем недавно в Париже.

— Разговор в Париже? — переспросил Гарденер. — В первый раз слышу. Вы, по-видимому, что-то перепутали, господин управляющий. Да, да, именно перепутали. Итак, господин Фонтенак не хочет приезжать сюда? Опасается, что это вызовет еще большие волнения? Не знаю, не знаю, правильно ли это… Нет, я ничего не советую, я здесь чужой человек, сэр. Но я деловой человек и ведал большим предприятием. «Энергия и воля» — вот мой девиз, сэр. Передайте вашему патрону: энергия и воля. Точка.

— Вот идиот! — Вэрт, прослушавший весь разговор по другому аппарату, повернулся к майору: — Если мы за короткое время сумели наладить здесь информацию, то и у тех, кто в этом заинтересован, она, вероятно, не хуже.

Гарденер взглянул на помощника.

— Вы правы. Коммунисты и так кричат на всех перекрестках, что мы вмешиваемся во внутренние дела Франции и других стран. Вот теперь они получат доказательства. Морвилье действительно дурак.

Вэрт махнул рукой.

— Фонтенак должен намылить ему голову. А подумать о здешних делах нам, видимо, придется. Французы нуждаются в крепком руководстве. Вот, сэр, я получил тут одно письмишко, — он вынул из кармана и бережно развернул какое-то письмо. — По-видимому, в ближайшее время нам придется развернуть дополнительные работы. Район Старой Мельницы абсолютно для этого непригоден.

Гарденер слушал, хмуро покусывая губы: очевидно, у Вэрта какие-то свои источники информации.

— Да, но перебраться туда, куда вы предлагали, видимо, не удастся, — проворчал он, не поднимая глаз. — Хомер в последний раз утверждал, что школа и эта Берто далеки от политики. Все заняты ученьем, работами. Никаких заговоров.

— Хомер — болван! — отрезал Вэрт. — В конце концов можно обойтись своими средствами…

А не убежать ли нам с тобой, читатель, подальше от этих холодных исполнителей чужой, страшной воли, от их секретных протоколов и донесений, за которыми скрываются человеческие бедствия! Не пройтись ли нам по узенькой тропинке, петляющей по горам, извивающейся от удовольствия среди низких изгородей и подбегающей к самому замку Фонтенак. Тем более что мы не одни пойдем по тропинке, которая приведет нас к домику привратника замка. Вместе с нами войдут в дом привратника Точильщик Жан и малыш Жюжю. Однако, еще не заходя во двор замка, они остановятся на тропинке и будут разглядывать стену замка, всю в трещинах и выбоинах, островерхую крышу, вылезающую из-за деревьев, и шпиль, на котором еще с рыцарских времен красуется заржавленный флюгер в виде кошки.

— На гербе Фонтенак тоже изображена кошка! — говорит Точильщик, щуря глаза от солнца. — Хищная, лукавая, неверная зверюга.

— Ага, — рассеянно отзывается Жюжю. — Ну, что же мы стоим? Идемте же скорей, дядя Жан.

Точильщик чуть усмехается.

— Что, не терпится поскорей попасть в замок? — спрашивает он. — Эх, Жюжю, Жюжю, правду говорит Корасон, что ты начитался приключенческих книжонок… Задумать такое дело… Жюжю вспыхивает or обиды.

— А вы сами, дядя Жан, вы сами! — кричит он запальчиво. — Вспомните, что вы делали, когда здесь были нацисты! Вы же сами рассказывали, как однажды ночью пробрались к ним в штаб!

— И ничего похожего, — отвечает Точильщик. — Я тогда действовал не один и не по собственному желанию. Меня послали товарищи, и мы вместе разработали все это дело. А ты все скрыл от друзей, все делаешь тайком: Мать ни о чем не подозревает, а Клэр, Корасон и твои «отважные» — все против.

— Но я же еще ничего не делаю! — чуть не плача, восклицает Жюжю. — Я просто попросил вас взять меня с собой, когда узнал, что вы идете к Антуану.

— Давно я не видел старика, — кивает Точильщик. — Наверное, он на меня в обиде, что не захожу.

— Хотите узнать у него, когда ждут в замке Пьера Фонтенака? — с невинным видом справился Жюжю.

— Вот чертенок! И здесь поспел! И откуда ты все знаешь, скажи на милость?

— Я был у Матери, когда вы к ней зашли, только вы меня не заметили…

— Значит, слышал, что собрание хотят приурочить к приезду Фонтенака! Надо будет узнать поточней, когда он собирается сюда. — Точильщик засмеялся. — Не подозревает, голубчик, какой сюрприз ему готовят! — Он погрозил Жюжю. — Только помни, никаких глупостей, малыш! Точи-ить ножи, ножницы, косы, топоры, бритвы пра-а-вить! — запел Точильщик, подходя к воротам замка.

На звук этой песенки из дома привратника высунулась седая встрепанная голова.

— Ба, Жан! Вот кого давно не видел! — сказала голова, приветливо осклабясь. — Входи, друг, будь гостем… А я тут капельку отдыхаю…

Посреди сваленных в беспорядке сломанных садовых скамеек, грабель, лопат и метел за единственным колченогим столом сидел облаченный в какую-то заплатанную блузу и некогда зеленый фартук с нагрудником, теперь уже совершенно потерявшим цвет, единственный слуга Фонтенаков. Видимо, перед приходом сюда Антуан занимался уборкой. Во всяком случае, рядом с ним на скамье лежала метелка из перьев, какой обычно смахивают с мебели пыль. На столе стоял почти опорожненный кувшин вина и стакан. Настроение старика показывало, что он провел за этим кувшином уже довольно много времени.

— Что, друг, все бродишь со своей машинкой, гнешь спину? — приветствовал он Точильщика.

— А ты все с метелкой и тряпкой наводишь красоту в замке? — не остался в долгу Жан.

— Замучила меня старуха! — пожаловался Антуан. — Как будто я могу все починить и заштопать все дыры. Поди сюда, поди туда, вытри то, сделай это… А это кто с тобой? — уставился он вдруг на Жюжю.

— Это мой приятель из Гнезда, — сказал Точильщик, выдвигая мальчика вперед. — Бывал там, Антуан?

— Бывать не бывал, а много слыхал про госпожу Берто и господина Рамо, — отвечал Антуан. — Говорят, хорошие, отзывчивые люди, хоть и левые. Да я в эти дела не вхожу. — Он обратился к Жюжю: — Это не тебя недавно выпроваживала отсюда моя хозяйка?

И когда возмущенный Жюжю начал уверять его, что никогда не был в замке, Антуан снисходительно сказал:

— Что ж, посмотри, посмотри, как живут богачи. Правда, любоваться у нас нечем. Наша скупердяйка все запустила. Бродит злая, крикливая. Поневоле забьешься от нее подальше, только чтоб не слышать ее голоса.

Он вынул откуда-то из угла второй стакан и придвинул его Жану.

— Присаживайся, Жан. Разопьем с тобой по стаканчику. Винцо неплохое, — он щелкнул языком.

— Из подвалов замка? — кивнул на кувшин Точильщик.

Антуан желчно рассмеялся.

— Держи карман шире! Из наших подвалов, брат, одну паутину добудешь! Нет, это вино презентовал хозяйке управляющий господин Морвилье. Слышал про него? Вот я и припрятал один кувшинчик, чтобы хоть немного подкрепиться. А то, сам знаешь, какие у нас харчи.

— Знаю, — отвечал Жан. — Скажи-ка, по какому случаю господин Морвилье так расщедрился? Это как будто на него не похоже.

Антуан залпом опрокинул свой стакан, и Точильщик тут же налил ему новый.

— Скряга-то он, действительно скряга. Даже почище старухи, — подтвердил Антуан, утирая рот ладонью. — Да случай такой выдался… у-у-у… Теперь такая суматоха поднялась. И префект, и мэр Лотрек, и Морвилье — все так и забегали. Морвилье прямо сам не свой: боится, как бы чего заводские или заречные не выкинули. Слыхал, верно, какого гостя мы ждем?

— Это Фонтенака-сына? — равнодушно спросил Точильщик. — Как не слыхать! Весь город об этом гудит. И скоро вы его ожидаете?

Антуан отхлебнул из стакана. Его маленькие глазки жмурились, он быстро хмелел, и Жюжю с удивлением наблюдал, как благообразный, степенный слуга превращался на его глазах в болтливого пьяненького старикашку.

— Старуха ждет его на будущей неделе, — сказал Антуан. — Господин Морвилье звонил ему, и он сказал, что сообщит день приезда. Ух, что у нас тут поднялось! Даже я стал, видите ли, уж нехорош! «Сходите, Антуан, попросите господина Морвилье, чтобы он на время пребывания господина Пьера прислал нам своих слуг, а. то вам не справиться!» — скрипуче передразнил он хозяйку замка. — Это я-то не справлюсь! Бывало, сколько гостей принимал и со всеми справлялся, — с обидой добавил старый слуга. Он поднялся, неверными шагами направился в глубь привратницкой. — Принесу еще кувшинчик.

— Дядя Жан, дядя Жан, скажите ему, что я могу помочь ему прислуживать, что могу убирать и подавать! Дядя Жан, я вас прошу! — горячо зашептал Жюжю в самое ухо Точильщика, немилосердно тиская его руку. — Пожалуйста, дядя Жан!

Точильщик не успел ответить: Антуан уже возвращался с вином.

— Вот хлебнем еще капельку, — сказал он, тяжело опускаясь на скамью. — Видишь ли, Жан, я лично думаю, зря она затеяла всю эту кутерьму с уборкой. Зря велела мне приготовлять комнаты наверху для его сиятельства, — он взмахнул метелкой, и перья, изъеденные молью, посыпались, как труха. — Не стану я убирать верхние комнаты, шалишь! — объявил Антуан. — И пятна со своего пиджака тоже не стану выводить, пускай она не рассчитывает. — Он упрямо нагнул голову, щеки его побагровели.

Точильщик незаметно подлил ему еще вина.

— А почему? — спросил он. — Почему ты так настроен, Антуан?

— А потому, что он не приедет, — раздельно выговаривая каждый слог, произнес Антуан. — Что ты на меня глаза вытаращил, Жан? Не веришь? А вот увидишь! Вспомнишь, что тебе говорил старый, ни на что не годный Антуан Дюшапель! Фонтенак сюда не явится!

Точильщик засмеялся.

— Совсем спятил, Антуан, — сказал он, махая рукой и всем своим видом показывая недоверие. — Что ты несешь? Фонтенак не приедет? Да весь город знает, что он непременно будет здесь. И очень скоро.

— Жан, ты честный человек! — торжественно сказал Антуан. — Ты честный, и ты честно скажешь мне, может ли сюда, в наши места, приезжать Фонтенак?

Точильщик сделал удивленное лицо.

— А почему бы и нет? — спросил он. — Что ты имеешь в виду, Антуан?

— Он еще спрашивает! — завизжал внезапно старый слуга. — Давай спорить на такой вот полный кувшин, что Фонтенак не покажет сюда даже носа! Не посмеет он сюда показаться! Здесь есть люди, которые знают про его дела. А дела такие, что ему бы не начальством быть, а… — Антуан не договорил. Вместо этого он энергично опрокинул в рот еще стакан вина.

— Что ж ты не кончаешь, Антуан? — перегнулся через стол Точильщик. — Кем же ему быть, если не начальством?

— Ух, если бы знали то, что знаю я, Антуан Дюшапель. Прочли бы люди то письмо. Большое, на голубой бумаге, в котором говорится: благодарим-де господина Пьера Фонтенака за важную услугу. Да. да. за важную услугу… А уж если гитлеровцы благодарили, это уж кое-что значило. — Язык Антуана заплетался, он с трудом выговаривал слова.

— За какую же это услугу Фонтенак получил благодарность гитлеровцев, Антуан? Эй, Антуан!

Точильщик теребил и толкал старого слугу так энергично, что Антуан в конце концов выпрямился. Пьяная усмешка появилась на его раскисшем лице. Он подмигнул Жану.

— У… думаешь выведать? Ишь, какой ты хитрый, Жан! Думаешь, я ничего не понимаю? Не-ет, я все понял, я все понимаю… Только это тайна… У-у, какая тайна… Знал бы Фонтенак, что Антуану все известно, он бы Антуана — чик! Нет, Антуан не скажет. Антуан — верный, преданный слуга. Он-то верный, а они все свиньи. — Он забормотал что-то совсем уже неразборчивое.

Продолжительный автомобильный сигнал раздался у ворот. Чья-то машина настойчиво просилась в замок.

— Кассиньольша. Узнаю ее гудок… — Антуан с величайшим трудом встал, сделал несколько шагов к двери. — Поддержи меня, Жан. Ну вот, хорошо… Так… Теперь я пошел. — И, покачиваясь на неверных ногах, он вышел открыть ворота темно-красному автомобилю, бормоча: — Явилась-таки, шакалка…

— Ах, дядя Жан, вы меня так и не послушали! Не уговорили его взять меня прислуживать в замке! Я бы все-все узнал! — с отчаянием сказал Жюжю. — А теперь все пропало!

Жан торопливо взваливал на спину свою точилку.

— Ничего не пропало, малыш, — сказал он. — Наоборот, сегодня мы с тобой кое-что нашли. И, кажется, нашли очень важное.

У ТОЛСТОГО ЛУИ

Тореадор чиркнул спичкой. Ее задуло. Тогда он зажег вторую и, осторожно прикрывая ее согнутой ладонью другой руки, поднес к валежнику. Рука просвечивала и розовела, как фонарик. Слабо треща, занялась какая-то веточка, за ней вторая, и вот уже, остро вспыхивая, пламя пошло высовывать то в одном, то в другом месте синие и красные язычки. Очажки огня вгрызались все глубже в ворох валежника, соединялись друг с другом, и вдруг весь костер затрещал и запылал, взвивая вокруг себя золотую частую россыпь искр.

Не смешиваясь, наплывали воздушные струи: сухим и душистым теплом тянуло от нагревшегося за день дуба, острым холодком несло с ледников, а костер уже давал нестерпимый жар, и те, кто сидел вплотную, спешили отодвинуться.

— Сядьте подальше, а то как бы не попало в глаза, — сказал Рамо малышам, которые, как всегда, старались устроиться у самого огня.

В темноте началось движение, кто-то переступал через ноги сидящих, кто-то толкался, устраиваясь поудобнее. Слышались смех, веселая возня. Огонь подымался все выше. Вот уже вспыхнула веточка ели, венчающей костер. Смолистая кора легко поддалась огню, и цветущим невиданными цветами деревом стала вдруг елка.

Вокруг огня собралось все население Гнезда. Были здесь и Лолота со старухой Видаль, и Засуха со своими девочками, и Хомер с питомцами. Мать давно обещала этот «праздник у костра», тем более что в Гнезде были гости. Даже Мутон явился и уселся у ног Матери, высунув язык; ему тoтчac же сделалось жарко.

Рамо взял аккордеон и вышел на площадку у костра — высокий, с большой седой головой. Аккордеон в его руках заблестел и заиграл всем своим нарядным позументом.

— Что споем? — спросил он.

Поднялся крик, шум. Одни предлагали петь «Мальчика Дуду», другие — «Иду я по улице», третьи непременно хотели петь «Барабанщика Пьера». Марселина решила спор.

— Споем лучше наши старые песни, песни Гнезда, — сказала Мать. Она сидела, прислонясь к стволу старого дуба, почти невидимая. — Ведь наши гости их еще не знают.

— Да, да, пожалуйста, спойте ваши песни, — робко подхватила Засуха. — Так хотелось бы их послушать…

Она примостилась вместе с Алисой и Мари на траве неподалеку от Матери и не спускала с нее влюбленных глаз. Алиса толкнула в бок подругу.

— Слышишь? Засуха заговорила! Вот чудо-то! Вдруг голос стала подавать…

— Тш… — зашикала на нее Мари. — Юджин может ушлышать.

За спиной Мари полулежал сын майора. В этот вечер, когда каждый принимал хоть какое-нибудь участие в празднестве, он был так же безучастен и равнодушен ко всему окружающему, как обычно.

— Как ты выносишь этого увальня? — с негодованием сказала Алиса. — Вот уж не потерпела бы ни секунды…

Мари вскипела:

— Ты думаешь, твой Анж большое шокровище? Шеминаришт, церковная крыша!

Алиса хотела ответить что-то уничтожающее, но на них со всех сторон зашикали.

— Начнем тогда с «Жанны-партизанки», — предложил Рамо. — Корасон, Жорж, выходите!

В круг вышли два мальчика. Корасон держал в руках гитару с красной лентой, у Жоржа была губная гармоника, маленькая и блестящая.

Раздался низкий рокот гитары. Певучей волной завторил ей аккордеон, и в их согласное звучанье вплелась неожиданно высоким аккордом губная гармоника Жоржа. И сразу хор детских голосов, такой чистый и свежий в ночном воздухе, запел песню о грозней и печальной партизанке Жанне.

Жанна, Жанна, помнишь день,

Горький день разлуки?

Жанна, Жанна, в этот день

Леденели руки.

Жанна, Жанна, помнишь день —

Шли на смерть солдаты?

Жанна, Жанна, в этот день

Схоронила брата.

— Это тоже твоя песня? — шепотом спросил Тэд у сидевшего рядом с ним Жюжю.

Мальчик отрицательно мотнул головой. Огромные блестящие глаза Жюжю были устремлены на огонь. Он точно впитывал в себя праздничный танец красок, песню — такую сильную и чеканную, глубокий бархатный аккомпанемент тьмы. Но вот глаза его устремились куда-то дальше, за костер, в черноту, сгустившуюся у Толстого Луи. Тэд проследил за его взглядом и увидел Мать. Она сидела, закутавшись в темную шаль. Свет костра выхватывал из ночи только ее лицо: подбородок, сомкнутый рот, темные провалы глаз. И такое это было скорбное лицо, что Тэд на минуту усомнился: да полно, не ошибается ли он? Та ли это госпожа Берто, Мать грачей, которую он привык видеть всегда такой бодрой, жизнерадостной, улыбающейся? И еще одна пара глаз исподтишка, по-женски сострадательно смотрела на Мать. Засуха, жалкая, маленькая Засуха, наблюдала за Марселиной — первым другом в своей одинокой жизни.

Жанна, Жанна, помнишь день —

Шла ты с нами вместе?

Жанна, Жанна, в этот день

Партизанской мести…

— Это песня отряда, в котором сражались Мать и Тореадор, — быстрым шепотом сказал Жюжю. — Они принесли ее с собой в Гнездо и научили нас.

Сейчас Марселина не участвовала в хоре. Она только слушала, слушала, далеко унесенная воспоминанием о голосе, который тоже некогда пел: «Жанна, Жанна, помнишь день…»

Толстый Луи как будто поглощал звуки. Слова песни замирали, затерявшись где-то в его непроницаемой кроне.

— Тоже музыканты! — презрительно прошептал Рою Фэйни. — Кто в лес, кто по дрова. А на губной гармонике этот Жорж вовсе не умеет играть. Я куда лучше играю.

— Так пойди и докажи, — вмешался Тэд, уловивший его слова. — Нечего зря трепаться! Они играют очень хорошо.

— Иди к господину Рамо, скажи, что хочешь выступить, — подхватил Дэв Ванами. — Грачи будут очень рады. Не знал я, Фэниан, что ты завистлив, — прибавил он.

— А я с тобой не желаю разговаривать, — обозлился Фэйни. — Я с Мэйсоном говорю…

— Что ж, пойди и сыграй на гармонике, если уверен, что можешь утереть им нос, — усмехнулся Рой.

— Да ну, не стоит с ними связываться! — махнул рукой Фэйни и шепнул в самое ухо Роя: — У нас совсем другая задача, ты же знаешь…

Рамо, который только что подтягивал басом «Жанну», громко объявил:

— А сейчас перед вами, уважаемые слушатели, выступит знаменитый фокусник, чревовещатель и юморист Жорж, по прозванию «Великолепный», или, проще, «Челнок».

Раздался дружный смех. В центре круга появился Жорж, который уже успел заменить губную гармонику обыкновенной тарелкой. Впрочем, нет, тарелка эта вовсе не была обыкновенной. В руках Жоржа она мгновенно превратилась в тарелку летающую, вертящуюся, как волчок, прыгающую, как заяц, — словом, в волшебную тарелку. Потом Жорж взялся за обручи-серсо, которыми он начал ловко жонглировать. В свете костра мелькали, мельтешили, взлетали его руки и обручи.

Но на жонглировании таланты Жоржа не исчерпывались. Он был искусным «чревовещателем». Целый птичий двор вдруг закричал голосами индюков, кур и гусей. Жорж так хорошо подражал птицам, что ребята восторженно зааплодировали.

Жорж откашлялся и поднял руку, призывая к тишине.

— Я хочу вас что-то спросить, ребята. Что вы считаете самым страшным несчастьем в жизни человека?

— Не знаем!

— Разные бывают несчастья!

— Сам скажи! — послышалось со всех сторон.

— Самое страшное несчастье — это когда человек собирается с большим аппетитом и удовольствием рассказать анекдот, и вдруг оказывается, что анекдот все уже давным-давно знают, — объявил Жорж. — Однако, уважаемые слушатели, я намерен избегнуть такого несчастья. Я расскажу вам анекдот, которого вы еще не слышали.

Он оглядел весь круг с видом профессионального юмориста и продолжал:

— Представьте себе маленькую железнодорожную станцию. На платформе стоит начальник станции и свистит. Поезд отходит. Тогда к начальнику станции подбегает маленькая белая собачка. Она смотрит на него с жалостью: «Ав! Ав! Бедный! Свистишь, зовешь его, а он все-таки тебя не послушался и ушел…»

Сидевшие вокруг костра захохотали. Очень уж хорошо изобразил Жорж в лицах и начальника станции и маленькую собачку.

— Ну и анекдот! — опять не выдержав Фэйни. Успех Жоржа не давал ему покоя. — Щекочите меня хоть до завтра, я не рассмеюсь… Вот я рассказал бы, все просто полегли бы от смеха… А то выискался тоже комик! Ослоумный он, а не остроумный.

— Так пойди и расскажи, — с раздражением сказал Рой. На этот раз бахвальство приятеля вывело из терпения и его. — Нечего хвастать зря!

— Его анекдоты такие, что при девочках их и рассказывать нельзя, — вмешался Тэд. — А расскажи он их при госпоже Берто, нас всех, наверное, выгнали бы из Гнезда.

— Да, это уж такие анекдоты, — подхватил Дэв.

— Что ты знаешь, верблюд несчастный! — вскипел Фэйни. — В школе водил дружбу с негритосами, а здесь держит руку этих грачей! Вот погоди, я тебе еще покажу!

Грачи стали оборачиваться, прислушиваться, пересмеиваться. Рой схватил приятеля за рукав.

— Если ты сейчас же не замолчишь… — прошептал он с такой злобой, что Фэйни мгновенно смолк.

Рамо захлопал в ладоши, призывая к вниманию.

— Теперь мы опять споем, только веселую. Сюзанна, Ксавье, ну-ка, запевайте «Под старым дубом».

— Вот это уж моя песня, — сказал Жюжю, гордо поглядывая на гостей. — Я ее сам сочинил, а Рамо подобрал музыку.

Два задорных голоса — девочки и мальчика — зачастили:

Под Волчьим Зубом,

Под старым дубом,

Стоит наш дом.

Лишь день настанет,

Грач каждый занят

Своим Гнездом…

Рамо взмахнул рукой, и грянул хор:

Строгает-пилит,

Стирает-мылит,

Читает, шьет,

Канавы роет

Иль стены строит —

Всегда поет…

Грачу каждый труд по плечу.

Здесь каждый с охотою трудится.

И радостно знать грачу,

Что скоро мечта его сбудется…

Подмывающий живой мотив звучал в такт прыгающему пламени. А оно разгоралось все жарче, становилось все краснее.

— А какая мечта сбудется? — шепнула Лисси Клэр.

— Неужели не понимаешь?.. Ну, поднатужься, подумай, о чем мы все мечтаем? — тоже шепотом ответила Клэр и, когда Лисси что-то ей дунула на ухо, радостно закивала: — Ну конечно! Ведь мы для того и живем…

— У этого припева есть еще куплет, — довольно громко сказал Жюжю. — Только при чужих ребята его не любят петь.

— Что? — подскочил Фэйни.

Ксавье, сидевший в том же ряду, беспокойно оглянулся.

— Что за глупости ты порешь, Жюжю?! Какой куплет? Что ты болтаешь?!

— Да ведь они уже не чужие, Ксавье, — успокоительно шептал Жюжю. — Они уже совсем свои. Вон Тэд и Дэв всюду ходят с нами, помогают нам работать, А Лисси! Ты же знаешь, как помогла она Корасону и Клэр? Ведь она своя…

— Про Лисси я ничего не говорю, — проворчал Ксавье. — Но все-таки, Жюжю, ты, я вижу, совсем еще маленький, ничего не соображаешь.

— Сам ты очень много соображаешь! — огрызнулся Жюжю.

Пока происходил этот разговор, в той стороне где сидела Клэр, кого-то уговаривали, кого-то просили, тянули за руки, выталкивали на середину круга к костру. Чей-то голос убедительно говорил:

— Нет, ты не имеешь права отказываться! Мама, мы хотим, чтобы Клэр танцевала, а она отказывается! — с возмущением закричала обычно тихая Сюзанна. — Мама, скажите ей, чтобы она станцевала.

— О, так ваши питомцы занимаются также и изящными искусствами? — сказал Хомер, подходя к Марселине. — А я-то думал, у вас это не в почете…

Мать спокойно сказала:

— Отчего же? Все наши девочки учатся танцевать. И многие мальчики тоже танцуют.

— Да я вовсе не отказываюсь! Я только не знаю, что танцевать. Скажите что, и я пойду, — говорила Клэр.

— Русскую пляску! — закричало несколько голосов. — Спляши русскую, ту пляску, которую студенты исполняли на фестивале.

— Да, да, пусть пляшет русскую! Русскую! — пошло гудеть и перекатываться по всему кругу.

Тонкая быстрая фигурка взметнулась, легко перемахнула через сидящих и встала у костра, вся облитая дрожащим розовым светом.

Заговорил, зарокотал аккордеон, быстрее забегали по клавишам пальцы Рамо, извлекая удивительные, веселые, пляшущие звуки и звучки. Встрепенулись темные пряди волос, встрепенулась пестрая юбка, встрепенулись длинные смуглые ноги в красных сандалетах, и красные самодельные бусы из шиповника подпрыгнули на тонкой девичьей шее. И пошла, пошла, пошла Клэр, плечами, глазами, бровями, всем телом передавая огневой темп пляски, родившейся где-то в снежных просторах далекой страны.

Ах вы, сени, мои сени,

Сени новые мои,

Сени новые кленовые,

Решетчатые… —

выпевала гитара, звеня и двигаясь, как живая, в руках Корасона. Мальчик не знал слов песни, но что-то в его испанской крови вспыхивало и отвечало этому безудержному залихватскому перебору.

Рой не сводил глаз с пляшущей Клэр. Лицо его горело то ли от костра, то ли от волнения. Прелесть этой живой, похожей на пляшущий огонь девочки, прелесть ночи, прелесть детских голосов входила в его душу, заполняла ее, мучила. Он был смущен, взбудоражен, как будто раздражен, и когда Фэйни прошептал ему насмешливо: «Что, красавчик, загляделся?» — он так глянул, что тот мгновенно осекся.

Ни Фэйни, ни Рой, ни другие, завороженно следившие за пляшущей Клэр, не приметили, как из темноты к костру вышли двое: один — широкоплечий и высокий, другой — маленький, согнутый. Только одна Мать увидела их, сделала было движение встать, но, очевидно, раздумала. А широкоплечий встал позади круга и так же, как Рой, принялся, не отрываясь, следить за танцем Клэр. И так же, как Роя, неодолимо забирало его, захватывало то, что он видел глазами, и то, что ощущал всем своим существом: жар костра и запах дыма, веянье гор и звезды, усыпавшие небо над головой. И в ответ росло и подымалось в нем что-то сильное, беспокойное, но вовсе не похожее на то, что испытывал Рой. Ни смущения, ни растерянности, только одна радость: очень бурная, очень молодая, очень влюбленная.

Но вот Клэр стала, горячая и запыхавшаяся. И сразу все захлопали, одобрительно закричали, и смущенная и радостная девочка наклонила голову.

Этьенну хотелось подойти к ней, сказать, как ему понравился танец и еще что-то. Но Точильщик уже потянул его за рукав.

— Идем к Марселине!

Пока они пробирались позади сидящих к старому дубу, их заметил своими острыми глазами Рамо.

— Эй, Лолота! — позвал он. — Теперь твоя очередь танцевать! Да не вздумай убегать, все равно мы тебя поймаем!

— Да, да, Лолота… Выходи, Лоло! — весело подхватили грачи, выпихивая в круг толстуху, которая отбивалась, хохоча и пряча лицо.

— Нет, так не годится! — закричала Клэр. — Мы должны просить Лолоту. — И Клэр, торжественно отвешивая стряпухе низкий поклон, сказала: — Гнездо и гости покорнейше просят мадемуазель Лолоту выступить и показать, как танцуют на ее родине, в здешних местах.

— Мадемуазель Клэр, что вы! — воскликнула Лолота. — Это вы танцуете, как артистка, а я не умею. У нас в деревне танцуют только «лягушку», да ведь это даже не танец…

— Вот и станцуй «лягушку»! — завопил Жюжю. — Хочу «лягушку»!

— Иди, иди, девушка, нечего ломаться, — поддержала Жюжю старуха Видаль. — Я тоже когда-то была недурной танцоркой, — прибавила она так, чтобы все слышали.

Лолота вышла к костру, жеманно оправляя косынку на плечах и поглядывая на свои ноги в нарядных туфлях, подаренных Марселиной.

— Попрошу «лягушку»! — сказала она музыкантам.

Рамо что-то быстро шепнул Корасону. Тот кивнул и ударил по струнам гитары. Раздались звуки «гренуй». Это было нечто вроде чечетки. И пока стыдящаяся, но очень довольная Лолота старательно выбивала каблуками такт незатейливого танца, Рамо поспешно направился к Марселине, которая уже разговаривала с Этьенном и Точильщиком.

— Ну, что там делается у вас? Я прямо места себе не находила… Эти вести из Парижа, тревожные слухи… Совещания с американцами… Радио, газеты — все кричат об этом… — нетерпеливо выспрашивала Марселина Точильщика.

— Видела бы ты, что творится в городе! — отвечал ей свистящим шепотом Жан. — Теперь ты бы не узнала Заречья. Всюду полицейские патрули, от охранников нет прохода. Ходят слухи о всеобщей забастовке, об арестах.

— А поглядели бы вы, что у нас на заводе делается! — перебил Точильщика Этьенн, которому не терпелось поскорее выложить и свои новости. — В перерыве рабочие соберутся поговорить, являются охранники и всех разгоняют. Вчера мы с отцом выходим из цеха, а они выстроились у ворот и всех осматривают. Мы им кричим: «Проверьте-ка лучше своих хозяев!» Отец говорит, здесь дело вовсе не б одном Фонтенаке.

Из темноты вынырнул Рамо.

— Удалось тебе узнать, о чем говорил тогда Антуан? — обратился он к Точильщику.

— Пока еще нет. Все повторяет, что он верный слуга. Правда, у нас в запасе еще неделя.

— В городе всех известили о собрании? — спросила Марселина.

— Всех, — кивнул Жан. — Я говорил с людьми. В Комитетах Мира все уже знают, готовят обращения к правительству, протесты. Вообще, видно, разговор будет большой.

— А день приезда Фонтенака выяснили? — опять спросил Рамо.

— Фонтенак должен быть здесь двадцать второго июля, — приглушенно ответил Этьенн.

Марселина легко дотронулась до его руки. Этьенн обернулся и вздрогнул. Шагах в десяти, почти сливаясь со стеной кухни, стоял Хомер. Его поза, напряженная и неестественная, его вытянутая шея выдавали его с головой: он подслушивал. Злая досада кипела в Хомере: разговаривали так быстро и тихо и вдобавок по-французски, а он так плохо знал этот язык!

ЮДЖИН НЕ СПИТ

Херувим удивленно таращил свои невиннейшие незабудковые глазки: сколько раз он видел мадемуазель Ивонн в церкви, сколько раз подавал ей молитвенник, святую воду из кропильницы, свечи, а никогда не замечал, что у Засухи красивые ровные зубы и прелестная улыбка. А румянец, внезапно появившийся на пергаментно-желтых щеках? А голос, этот бесплотный, шелестящий, как сухой листок, голос Засухи, который приобрел вдруг грудные женственные ноты и даже кокетливые интонации.

— Вы ко мне, Анж? И вы уверены, что именно я нужна вам?

Анж потупил глазки.

— Д-да, мадемуазель.

Засуха снова улыбнулась, и Анж пришел уже в совершенное недоумение: что же такое происходит с сестрой начальницы пансиона?

Всего несколько дней провела Засуха в Гнезде, но уже начинало оттаивать ее бедное заледеневшее сердце, уже начинали радоваться глаза, и опрометью бежала она утром на зов Марселины, заранее счастливая, как девочка. А тут еще Лисси привела к ней Клэр и сказала:

— Познакомься, Клэр. Это наша воспитательница мадемуазель Ивонн.

И Клэр улыбнулась ей и сказала:

— Как же, знаю. Слышала, что мадемуазель Ивонн очень хорошая…

У Засухи даже слезы навернулись на глаза: первый раз в жизни ей сказали, что она хорошая. С какой охотой принимала она теперь участие во всех занятиях грачей! А вчера Марселина застала ее оживленно разговаривающей с двумя женщинами из Заречья, которые пришли навестить своих ребятишек.

— Доктор их осматривал, — говорила Засуха. — Конечно, они слабенькие, недокормленные, но у нас они быстро поправятся. Наши дети все очень здоровые.

И, боже, как смешалась, как покраснела она, убедившись, что Марселина слышала это «у нас» и «наши дети».

— Извините меня, госпожа Берто, — пробормотала она. — Я, кажется, позволяю себе лишнее… Но я уже так свыклась со всеми вами…

Вместо ответа Марселина обняла ее.

Вот почему мадемуазель Ивонн стояла перед Херувимом преображенная, не похожая на себя.

— Так зачем же я понадобилась вам, Анж?

Херувим начал скороговоркой:

— Вот, значит, были мы у госпожи Фонтенак в замке. То есть, конечно, это господин кюре был, а я сидел в саду, а потом пошел в дом привратника.

А поехали мы в замок потому, что господин кюре хотел сказать хозяйке, что делается в городе, и сам хотел узнать, когда окончательно ждут господина Фонтенака. Ну вот, значит, сижу я у ворот, и вдруг прибегает за мной Антуан, их слуга, и велит мне идти наверх, к хозяйке. Я и пошел. Тут ваша сестра, госпожа Кассиньоль, велела мне бежать сюда. Чтоб я, значит, сказал вам, чтоб вы, значит, и те барышни, которые приехали с вами, немедленно возвращались в город.

— Немедленно возвращались в город… — машинально повторила Засуха.

Наступила долгая пауза. И вдруг на глазах Херувима с мадемуазель Ивонн начало совершаться обратное превращение. Померкли глаза, поблек румянец на щеках, увяла улыбка, и перед семинаристом снова предстало давно знакомое существо, похожее на лист из гербария.

— Можете передать сестре, что мы возвращаемся, — словно дуновение, донеслось до Херувима. Засуха зябко передернула плечами и отвернулась к окну. Однако Херувим не собирался уходить.

— Очень уж неспокойно в городе, мадемуазель, — стараясь говорить авторитетно, как сам кюре Дюшен, продолжал он. — Красные готовят какое-то собрание. Всюду висят их листовки и объявления. Наверное, поэтому госпожа Кассиньоль, значит, желает, чтобы вы вернулись… Господин кюре виделся с префектом. Заводские, говорят, опять волнуются… Я был в Заречье, там на каждом шагу плакаты, воззвания… Господин Морвилье говорил нашему кюре, что пахнет беспорядками… И что им надо, этим красным! Не понимаю… Ну, госпожа Кассиньоль как про все это узнала, так и всполошилась. А тут госпожа Фонтенак говорит: «Как вы могли позволить вашим воспитанницам отправиться в это Гнездо? Ведь это бог знает что за место!» Ну, она, значит…

— Хорошо, Анж, ступайте, — прервала его, не оборачиваясь, Засуха.

Херувим посмотрел на сухие волосы, на узкую спину с выступающими лопатками, поправил свою бархатную скуфеечку, воротник и, чувствуя себя неотразимым, вышел из классной.

В это утро в Гнезде было необычно тихо и пустынно. На широком, чисто выметенном дворе не было ни души. Только из трубы кухни шел легкий дымок, показывающий, что не все ушли из Гнезда. Во всяком случае, Лолота была на месте и, видимо, готовила с дежурными обед. Да еще из окон второго этажа время от времени доносились возгласы, не совсем понятные для непосвященного; «Беру!», «Мой ход!», «У меня джокер!» Мать и Рамо еще на рассвете уехали в город. Хомер тоже отправился в город «навестить кое-кого из прежних сослуживцев». Таким образом, Гнездо осталось на попечении «старейшин» — Корасона, Клэр и Витамин. В этот день предстояло полоть огород и косить нижний луг, позади фермы Леклера, чтобы заготовить на зиму сена Белянке.

«Старейшины» разбили мальчиков и девочек на бригады: девочек поставили на прополку, мальчиков послали косить. С мальчиками ушли Тэд Маллори и Дэв Ванами. Ни Рой, ни Фэйни с Лори Миллсом не пожелали принять участия в работах.

— Вы о нас не беспокойтесь. Мы скучать не будем. Сами придумаем себе занятие, — высокомерно поглядывая на Корасона, процедил Рой, когда тот предложил ему пойти косить.

— Вот еще, нашли дураков на вас работать, — проворчал Фэйни по-английски, зная, что Корасон его отлично поймет.

— Да уж потрудитесь сами, — подхватил Лори Миллс, который во всем следовал примеру Фэйни.

Алиса и Мари тоже не пожелали присоединиться к девочкам. Мари с живостью спросила:

— А Юджин пойдет работать?

Оказалось, что Юджин никуда не собирается идти. Он торчал в кухне возле Лолоты, жевал что-то предложенное ему добродушной стряпухой и перебирал свои спичечные коробки.

Тогда Мари со вздохом сказала, что и она предпочитает помогать Лолоте.

Алиса в ответ на предложение пойти на прополку только передернула плечами:

— Что вы! От земли и особенно от травы руки так портятся… Нет, нет, это развлечение не для меня…

И она слонялась по дому — величественная, отчаянно скучающая — до тех пор, пока перед ней не вырос Фэйни.

— Мисс Алиса, как вы относитесь к картам? — вкрадчиво начал он. — Может, сразимся в покер? Нас будет как раз четверо, если вы согласитесь.

— Что? Карты? — переспросила Алиса. — И вас еще не выгнали отсюда? Я слышала, мадам Берто не допускает никаких азартных игр!

— Да ведь ее сегодня нет…

— Но у меня ни сантима. Все мои деньги в пансионе у госпожи Кассиньоль.

— Пустяки, я одолжу вам, — великодушно предложил Фэйни.

Так Алиса стала четвертым партнером в игре. Сначала она со скучающим видом перебирала карты, но уже через полчаса азартно вскрикивала, беря очередную взятку.

Таким образом, когда Херувим вышел во двор, он оказался один посреди широкого, залитого солнцем пространства. Он огляделся: ему надо было до ухода еще повидать кое-кого…

Пока он раздумывал, где искать ту, которая ему нужна, из-за кухни вышли Ксавье и Тэд, о чем-то оживленно переговариваясь.

— Вот черт! — досадливо пробормотал юный служитель господа. — Нарвался же я!

Увидев Херувима, Ксавье застыл на месте.

— Ух, что я вижу? Церковный служка! — воскликнул Тэд. — Вот уж не думал, что вы богомольные ребята!

— И продолжай не думать, — буркнул Ксавье. — Тебе здесь что понадобилось? — напустился он на Анжа. — Опять будешь комедию ломать, по земле валяться? Здесь тебе никто не поверит, можешь не стараться…

— Отвяжись! Я не к вам, безбожникам. Мне нужна мисс Мэйсон, — ответил Херувим, шаря глазами по двору: куда бы отступить, если дело дойдет до драки.

— К этой белоручке? — пробормотал Ксавье. ~ Ну, так и есть: рыбак рыбака видит издалека…

— Алиса, Алиса, где вы? К вам попик пришел! — закричал Тэд. Очень смешным казался Тэду этот голубоглазый Херувим в кружевном воротнике — не то кукла, не то мальчишка. А глаза злые-презлые. И внезапно Тэд вспомнил, что видел эти глаза и кружевной воротник в день приезда на вокзале. — Ты не знаешь, где Алиса? — обратился он к Ксавье. — Не пошла ли она с девочками на огород полоть?

— Она — полоть?! — с глубочайшим презрением повторил Ксавье. — Как же, будет она работать! Да она и кровать-то сама не желает застилать, а заставляет все делать за себя эту шепелявку Мари. Нет, она вместе со своим братцем и Фэнианом режется в карты. Я видел, они все наверху сидят.

И как бы в подтверждение его слов, из окна второго этажа высунулся Рой с картами в руке.

— Какой такой попик, Тэд? — спросил он хмуро.

Но Алиса уже сбегала по наружной лестнице во двор. Увидев Херувима, она зарумянилась.

— Ах, это вы, Анж! — томно воскликнула она. — Вот неожиданность! Откуда вы?

— Из города, — пробурчал, оглядываясь, Херувим.

Тэд и Ксавье продолжали весьма неделикатно глазеть на него. Из окна сверху выглядывал Рой. Три пары глаз, не очень-то дружелюбных и явно насмешливых! Три пары ушей!

— Пойдемте куда-нибудь, — торопливо предложил Херувим. — Мне нужно вам что-то сказать.

Алиса послушно последовала за ним.

— Вы… давно не были в церкви, — начал Анж, когда они с Алисой очутились вне поля зрения, за густыми кустами тамариска. — Вас не было ни в субботу, ни в воскресенье, я это хорошо заметил…

— Ну конечно же, нас увезли сюда! — воскликнула Алиса. — Кажется, Кассиньольша вообразила, что мы с братом жить друг без друга не можем. Она дала мне в компанию, кроме Мари, еще эту Лисси Бойм, которую я терпеть не могу. К счастью, Бойм целый день пропадает с грачами на каких-то работах, а Мари пытается покорить сына майора Гарденера. А я, я просто умираю здесь с тоски! — Алиса жалобно вздохнула. — Понимаете, Анж, здесь только и делают, что возят навоз и дрова, копаются в земле кладут кирпичи, красят… Разве все это для меня?

— Кажется, здесь занимаются не только этим… — сказал Херувим загадочно.

Алиса тронула рукав его сутаны.

— Так и вы в курсе?! — она понизила голос. — Значит, и вам все известно? Вы только подумайте, они даже Засуху сумели обратить в свою веру! Эта несчастная чуть не молится на Берто, смотрит на нее, как на оракула, и готова работать день и ночь! Но госпоже Кассиньоль все это будет известно, даю слово!

— Госпожа Кассиньоль и так все знает. Она послала меня к вам с приказом, чтобы вы сейчас же ехали в город. И брату скажите, чтобы они ни минуты здесь не оставались. Видели бы вы, Алиса, что творится в городе!..

— Что же там такое? — удивилась Алиса.

Тогда, снова подражая авторитетному тону кюре Дюшена, Анж рассказал Алисе, что в городе неспокойно. Кажется, рабочие готовят забастовку. Ждут беспорядков.

Алиса пришла в неописуемое волнение.

— Я же говорила! Я говорила! Недаром я отговаривала Роя ехать сюда. Все этот Хомер! Все он! Что теперь будет со всеми нами?!

— Вы будете завтра в церкви? — спросил Анж.

— Не знаю! Ничего не знаю. Бегу к Рою. — И она умчалась, махнув Херувиму на прощанье рукой.

Через минуту взбудораженная, растрепанная Алиса влетела в комнату, где три ее партнера все еще сидели за картами.

— Слыхали? — закричала она еще с порога. — . В городе восстание! Бунтовщики хотят забрать в свои руки власть! Мы должны сию же минуту выбираться отсюда!

Рой поднял на нее скучающий взор.

— Ну, что ты там еще выдумала, сестренка? Фэниан, смотри, у меня масть…

— Выдумала?! — Алиса от негодования поперхнулась. — Выдумала! Ах, вот как! Постой, Ройяль, сейчас ты потеряешь свое великолепное спокойствие!

И она пересказала то, что услышала от Херувима, преувеличив и приукрасив все раз в пять.

— Сейчас же идите к Хомеру и требуйте, чтоб он немедленно вывез всех нас отсюда, — закончила она. — Надо сделать это быстро. Ступайте.

Рой повернул к ней невозмутимую физиономию.

— Я думаю, это преждевременно, — сказал он.

— Как? — взвилась Алиса. — Так ты не желаешь уезжать? Здорово же тебя обработала эта девчонка. Недаром ты ходишь за нею, как баран на привязи. Только не воображай, что ради тебя я останусь здесь!

Рой положил карты на стол и обратился к партнерам:

— Ребята, вы слышите эту истеричку? Да что с ней такое?

— Но послушай, Рой… — нерешительно начал Фэйни.

— Я сама иду к Хомеру и заставлю его уехать отсюда! — решительно сказала Алиса и стремительно повернулась к дверям.

В это мгновение дверь отворилась, и на пороге появился Юджин Гарденер. Он казался еще более белым и рыхлым, чем обычно. Его костюм был помят, кое-где к нему пристали травинки. Видимо, Юджин только что покинул укромное местечко, в котором ему уютно лежалось. Его вялый вид так противоречил боевому настроению Алисы, что она с ходу накинулась на него:

— А вы все где-то валяетесь, спите! Вот так сын военного! Быть лежебокой, соней, когда кругом творится такое!

Юджин вытаращил на нее глаза и ничего не отвечал. Это еще больше распалило Алису.

— Что вы на меня смотрите? Так вот и проспите все на свете! А когда проснетесь, поздно будет!

— Я не спал, — пробормотал, наконец, Юджин.

Алиса сердито фыркнула:

— Он не спал! Пожалуй, еще скажет, что знает что-нибудь?

Юджин чуточку покраснел.

— Угу, знаю, — кивнул он, не подымая глаз на девочку.

— Что же вы знаете? — наступала на него Алиса.

— Все! Собираются двадцать второго, — отступая, сказал Юджин. — Я все знаю!

— Кто собирается? Зачем собирается? — продолжала наскакивать Алиса.

— Люди… И грачи тоже. Против несправедливых властей. Против войны. За мир… — Юджин замолчал, явно устав от столь длинной речи.

Рой шагнул к Юджину. Алиса не сводила с него изумленных глаз, Фэйни точно приклеился к столу. Один только Лори продолжал равнодушно перебирать карты.

Юджин прислонился к дверному косяку и меланхолически смотрел на присутствующих.

— О, черт! — внезапно вышел из оцепенения Фэйни. — Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал?

— Слышал. Там. — Юджин неопределенно мотнул головой. — Я вовсе не спал, — в его голосе послышалось торжество.

— Да будешь ты говорить наконец! — возмутился Фэйни. — С тобой заболеть можно, осел ты этакий!

— Ах, бранишься? Тогда уйду, — Юджин повернулся к дверям.

Но тут вмешался Рой.

— Ты должен рассказать нам толком, что слышал. Это очень важно, — сказал он внушительно. — И прошу тебя, Юджин, вспомнить все подробно, а дразнить тебя больше не будут, даю тебе слово джентльмена.

Юджин вздохнул.

— Искал местечко, чтоб спрягаться от Мари. Пристает, как горчичник. Нашел очень хорошее. Трава густая. Я прилег. Вдруг приходят старшие грачи и с ними Жюжю. Я хотел уйти, да было уже неудобно. Так и остался.

Фэйни хихикнул и подмигнул Рою.

— Ему было неудобно, видите ли! — Он затеребил Юджина: — О чем же они говорили? Что там было?

Однако слова капали из Юджина, как вода из неплотно закрытого крана. И много времени прошло, пока все поняли, что именно слышал Юджин на совещании старших грачей.

Двадцать второго июля у подножья Волчьего Зуба, в горной долине, которая носит название Турьей, соберутся члены Комитетов Мира, бывшие участники движения Сопротивления и вообще все, кто хочет мира. Там, на этом собрании, решено потребовать от правительства отставки Фонтенака и отказа от участия в военных договорах. Будет выступать Кюньо, рассказывать о Советском Союзе, где он побывал, когда ходил в плавание. Завтра или послезавтра старшие грачи отправятся в соседние департаменты — развозить приглашения и листовки.

— Этьенн сказал: «Полиция останется в дураках. Полицейские думают, что соберутся в городе, а собрание состоится в Турьей долине», — цедил по словечку Юджин.

— Как? Значит, там был и Этьенн Кюньо?! Ты его там видел? — Рой впился глазами в Юджина. Он снова терял свою сдержанность.

— Да, был, — подтвердил Юджин. — Он тоже едет. С Клэр…

Рой сделал резкое движение, но тотчас же овладел собой. Только желваки у него на скулах заходили.

— Ну вот, теперь ты сам видишь: мы должны как можно скорее уехать отсюда, — вмешалась Алиса. — Я была права, признайся.

— Теперь я вижу, что мы непременно должны остаться здесь! — хмуро отрезал Рой.

— Мисс Алиса, Ройяль хочет сказать, что сейчас не время уезжать, — многозначительно подхватил Фэйни.

— Но… но я думаю… — начала было Алиса.

Но тут в комнату впорхнула Засуха. Личико ее выглядело особенно жалким и сморщенным.

— Я за вами, мисс Мэйсон, — прошелестела она. — Собирайтесь, милая мисс Мэйсон. Мы должны возвратиться в город.

— Зачем? Почему? — сказала Алиса, не понимая уже, что нужно: ехать или оставаться, и чего именно хочется ей самой. — Я… я не желаю…

Глаза Засухи вдруг наполнились слезами.

— Как, значит, и вам не хочется покидать Гнездо? — прошептала она. — А я-то думала, что вам здесь не нравится. Значит, я ошибалась? О милая, милая мисс Алиса!..

СОВЕТ «СТАРЕЙШИН»

Жюжю лежал на животе. Его темную макушку припекало солнце; зато его нос, щеки, глаза были запрятаны глубоко в траве, и он легко мог вообразить, что находится в душном, сыром тропическом лесу. Прямо в нос ему бил густой сладкий запах причудливо-перистой пальмы. У самых его глаз, между исполинскими деревьями, пробирались красные и черные, пятнистые и блестящие животные с проворными и цепкими ногами. А вот геликоптер сел посреди лужайки и сложил серо-золотые крылья. Из-под толстой палатки защитного цвета вышел синий носорог, понюхал землю, пошел. И там, где он проходил на своих крепких изогнутых ногах, шатались и гнулись деревья. Встреча! Носорог столкнулся на дорожке с блестящим черным зверем. Выпуклые глаза зверя ощупали противника. Будет бой!

И вдруг запели волынки, зазвенели цимбалы, заходил, загудел великолепный лес, и уже запело что-то в самом Жюжю:

Я лежу, на тебя гляжу,

Мой синий, усатый жук…

— Послушай, Жюжю, ведь это как-никак и тебя касается, — говорит нетерпеливый голос Клэр. — Будь добр подняться и выслушать, что скажут о тебе товарищи.

Жюжю со вздохом подымается и садится на траву, подогнув под себя ноги. На носу у него блестят капельки пота. Он так и не досмотрел, что вышло из встречи жука с муравьем. Как жаль, что его оторвали от этого безмятежного созерцания! Впереди Жюжю ждали только огорчения: иногда грачи бывали беспощадны к товарищам.

Они собрались сегодня в лопухах серьезные, озабоченные. Еще бы! Наступали самые горячие дни. Вот-вот назначат день народного собрания. Марселина и Рамо, посоветовавшись, поручили старшим грачам развезти на «Последней надежде» приглашения. Было решено, что поедут Корасон, Клэр и Этьенн. Но грачам было мало этого. Они мечтали, что им поручат что-нибудь еще: хотя бы писать лозунги и плакаты, переписывать выдержки тех записей, которые были в «Тетрадях Мира», размножать их. Ксавье и его бригаде было поручено сделать как можно больше скамеек и столов для собрания. Он торжествовал: вот это было уже настоящее дело!

Жюжю обводит глазами сидящих тесным кружком «старейшин». Ох-хо-хо, какой сумрачный вид у Клэр! Она даже не смотрит на Жюжю, своего верного рыцаря!

Корасон копается в каких-то бумажках и показывает их Этьенну. Этьенн не член совета «старейшин», но уже второй день живет в Гнезде, готовится к поездке. Жюжю тоже обещали дать адреса нескольких людей, которых он должен оповестить о собрании. Впрочем, это было тогда, когда Жюжю еще не провинился перед товарищами. Дадут ли ему это поручение теперь?

Жюжю исподлобья глядит на Витамин, на Ксавье. Это Ксавье пожаловался «старейшинам», что Жюжю болтун. Он слышал, как Жюжю сказал о припеве. Что ж, в конце концов ведь это сам Жюжю сочинил песню, имел он право говорить или нет? Вон и Лисси Бойм пришла с Клэр. Что-то она скажет?

Я лежу, на тебя гляжу,

Мой синий, усатый жук…

Нет, нет, сейчас не до стихов, сейчас Жюжю чувствует себя подсудимым.

— Он считает, что он поэт и поэтому ему все дозволено, — запальчиво говорит Ксавье, тыкая пальцем в Жюжю, как в неодушевленный предмет. — И он все желает делать один, самостоятельно, не спрашивая нашего мнения. «Отважные» просили передать вам, что мы его за это строго осуждаем.

— Жюжю — известный индивидуалист! — подхватывает Жорж. — Вот послушайте: жил-был в одном городе человек, который хотел…

— Без анекдотов, Жорж, — останавливает его Клэр. — Мы обсуждаем сейчас Жюжю и обсуждаем всерьез. Ксавье, продолжай.

— Он собирался пересказывать американцам содержание «Старого дуба». — Ксавье, видимо, до сих пор не остыл от своего возмущения. — Ему ничего нельзя доверить. Он стал настоящим трепачом. Я еле удержал его…

— Сам-то ты хорош! — защищается Жюжю. — Вспомни-ка свои подвиги в замке! Думаешь, мы забыли?

— Жюжю, я не давала тебе слова, — сурово говорит Клэр. — Ксавье уже ответил за свои, как ты выразился, «подвиги». Он получил выговор от совета… Он и на тебя сердит, потому что сам пострадал от того же…

— Я имею право так говорить, — сказал чуть потише Ксавье. — Мы, «отважные», считаем, что Жюжю не должен выбалтывать чужим наши хорошие тайны. И вообще пускай Жюжю не воображает о себе! — Ксавье с вызовом посмотрел на товарища, его красное перо вздыбилось. — Здесь есть ребята ничуть не глупее.

— Ксавье, ты зарываешься, — Корасон повернулся и устремил синие внимательные глаза на мальчика. — Не по-товарищески говоришь. Стыдно, Ксавье!

Оказывается, Корасон все слышал, хотя со стороны казалось, что он погружен в разговор с Этьенном.

Ксавье вспыхнул, хотел что-то возразить. Его перебила Клэр:

— Я думаю, все ясно. Теперь хотелось бы услышать, что скажет Жюжю о своем втором «самостоятельном» поступке: почему он все-таки пошел в замок, хотя совет был решительно против? Ведь ты же знал, Жюжю, ты отлично понимал, что мог подвести не только нас, но и Мать, и Рамо, и, страшно сказать, даже дядю Жерома, и его товарищей!

Жюжю стоял, теребя в руках какую-то травинку, ни на кого не глядя. У него был упрямый и отсутствующий вид.

— Жюжю, я тебя прошу, — сказала Клэр мягко.

— Ну что вы от меня хотите? — разразился Жюжю. — Да, я пошел в замок! Да, я думал, мне удастся пробраться туда и услышать, о чем будут говорить Фонтенак и его друзья! Я знаю, это запретили и ты, Корасон, и ты, Клэр. И Мать об этом не знала. Но я думал, все-таки будет здорово. Ведь франтиреры и не такие дела совершали. Я тоже хотел…

Голос Жюжю задрожал. Еще минута, и он снова кинулся бы в траву, залился бы тяжкими слезами. Клэр вдруг покраснела до самой шеи. Воспоминание — жгучее, болезненное — укусило ее за сердце. Белый мрамор столика в молочной, распластанная на мраморе птичка в блестящем оперении, взгляд Матери. Взгляд, который мог бы стать каменным, а стал прощающим и справедливым до конца.

Клэр перевела дыхание. Скорей, скорей представить себе, что сделала бы Мать! Что решила бы она в таком случае? Что велело бы ей сердце?

И Клэр сказала:

— Жюжю, конечно, очень виноват. Он не послушался нас, хотел действовать в одиночку. Это не по-товарищески — действовать в одиночку. А ведь Жюжю — «отважный», и он грач… Я думаю, Жюжю сам уже это понял. — Она взглянула на Жюжю, и тот кивнул, не подымая головы. — Но я знаю, — мягко продолжала Клэр, — он не хотел идти против товарищей. Ему, наверное, казалось, что мы слишком осторожничаем. Вот он и отправился в замок и хотел там разыграть какой-то приключенческий роман с прятаньем и переодеванием. Все ему казалось очень простым, а про настоящую жизнь он забыл. Но тут есть такое, что смягчает его вину. — Клэр оглядела «старейшин». — Жюжю сам сказал нам, что был в замке. Он не скрыл этого от нас. Это показывает, что он сначала не понимал своей вины, а когда понял, сразу признался. И вот поэтому я считаю, мы не должны наказывать его слишком сильно. Всё. — И Клэр, разгоревшаяся, взволнованная ничуть не меньше своего подзащитного, замолчала.

Лисси Бойм подняла свою мальчишескую руку.

— Можно, я скажу? Правда, я здесь у вас чужая…

— Ничего не чужая, — перебил Лисси Этьенн, — Такая же чужая, как я! Ребята, вы все знаете, как помогает нам Лисси, — обратился он к грачам. — И с «Тетрадями Мира» и с красками. Мое мнение: она может решать, как все остальные…

— Может! Конечно, может, — закивали «старейшины».

И даже Ксавье, который продолжал подозрительно относиться ко всем приезжим, сказал:

— Может! Эта действительно своя.

— Я тоже думаю, с Жюжю не надо очень по-строгому, — сказала Лисси. — Он сам сознался. И потом он хороший поэт, — добавила Лисси ласково. — Лучшие песни Гнезда я переписала, и все это песни Жюжю.

Клэр, втайне очень обрадованная выступлением Лисси, взглянула на остальных членов совета: что скажут они?

Витамин, волнуясь, как всегда, когда ей надо было говорить при всех, пробормотала, что, конечно, не стоит взыскивать с Жюжю слишком строго, он еще маленький, не всегда понимает, что можно и чего нельзя…

Жюжю слабо усмехнулся: его вовсе не устраивало такое заступничество.

Ксавье не выдержал.

— Меня тогда строго наказали, а Жюжю милуете! Это несправедливо, я протестую!

Попросил слова Корасон.

— Я думаю, Ксавье на этот раз правильно обижается, — сказал он, неторопливо подбирая слова и поглядывая на понурившегося Жюжю. — В самом деле, почему мы с одного взыскиваем, а к другому так снисходительны? Разве Жюжю такой уж младенец, что не может отвечать за свои поступки? — Он повернулся к Жюжю и смотрел на него в упор. — Я думаю, сам Жюжю не хотел бы такой милости. — Жюжю чуть заметно кивнул. — Видите, он тоже так считает. По-моему, будет справедливо, если мы поступим, как тогда с Ксавье: не будем поручать Жюжю некоторое время никаких важных дел. Вот он хотел разносить приглашения на собрание. Думаю, теперь ему не следует поручать этого…

Вот оно! Так он и знал! Жюжю отчаянно покраснел. И ведь это говорил Корасон, которого грачи считают совестью Гнезда. И сколько обычно ни спорили грачи, сколько ни ломали копий, слово Корасона всегда оказывалось решающим. Это знали все. Даже Клэр, несгибаемая, упрямая с другими, склонялась перед его безошибочным, непогрешимым чувством справедливости и правды.

Не давать поручений! Это была суровая кара даже в обычное время. А сейчас, сейчас, когда каждый в Гнезде только и думал о собрании, когда готовились такие события…

Жюжю сел и опять уткнулся лицом в траву, Но теперь он не видел ни волшебного леса травинок, ни блестящих проворных букашек. Безмерная тяжесть легла ему на сердце. А тут еще будто для того, чтобы сильнее растравить его обиду, «старейшины» принялись говорить о предстоящих делах.

— Мы с девочками кончаем вышивать знамена, — первая доложила Витамин. — Одно с голубем мира, другое с пальмовой ветвью… Оба красные.

— Воображаю, как будет беситься префект! — воскликнул со смехом Жорж. — Он точно бык: когда видит красный флаг — бесится! Вот однажды идет человек в красном…

— Опять анекдот! Как тебе не надоест? Помолчи немножко, — сказала Клэр. — Ксавье, что у тебя?

— Все то же, — отвечал Ксавье. — Сколотили уж двадцать восемь скамеек да щитов с десяток. Мальчишки мои соревнуются: кто больше сделает за день. Такой стук идет! Вчера нам ребята с завода подвезли еще досок… Словом, работаем! Да, вот еще что, — Ксавье поколебался, — у меня есть вопрос.

— Спрашивай, — кивнул Корасон.

— Тут ко мне пришли эти двое, Дэв Ванами и Тэд. Увидели, что мы работаем, как черти, и стали проситься помогать. Конечно, интересовались, куда нам столько скамеек, зачем щиты…

— А ты что сказал? — справился Жорж.

Ксавье поежился.

— Я? Я, ребята, сказал, что это нам заказали для городского парка.

Клэр мгновенно вспыхнула.

— Фу, как глупо! Это недостойно, Ксавье! Зачем ты врал? Почему не мог сказать, что скамейки понадобятся для собрания? Фу, как это некрасиво! — опять повторила она.

Ксавье понурился, но сказал упрямо:

— Я не хотел говорить им о собрании. Мы еще не знаем, что они такое… Может, и они враги?

— Ну, так что же! Пускай и враги знают о нашем собрании! Пускай видят, что народ против войны! — вскочил Жорж. — Правду я говорю, Клэр?

— Мне что… Я, пожалуй, дам им работу, пускай тоже помогают, — проворчал Ксавье, вовсе не убежденный.

— Я прочитаю, что напечатано в билетах, — сказал Этьенн, разворачивая толстую бумажную пачку. — Слушайте: «Комитет Мира и бывшие участники движения Сопротивления организуют двадцать второго июля большое народное собрание всех сторонников мира и членов организации участников Сопротивления. Приглашаются все честные французы. Все люди, которые отважно сражались за Родину, все, кому дорог мир, все, кто хочет правды и справедливости. Да здравствует мир между народами! Да здравствует независимость страны! Долой предателей и сторонников атомной войны!»

— А где отпечатали билеты? — спросил Жорж. — Наверное, это все дядя Жером организовал в городе?

— И он и другие товарищи, — отвечал Этьенн. — Вы же знаете, в типографии газеты работает чуть не десяток бывших франтиреров. Ну, они, как узнали, что будет такое собрание, обрадовались, сразу все отпечатали и обещали непременно явиться.

Он взглянул на Клэр.

— А как с нашей поездкой, Клэр? — нерешительно спросил он. — Поедем мы послезавтра? — Этьенн с таким трепетом ждал ответа, что все невольно потупили глаза.

— Угу, — сказала Клэр. — Поедете вы с Корасоном и… я…

В это мгновение из травы поднялся взъерошенный, бледный Жюжю. Он слушал и слушал и все терпел, но тут терпению его пришел конец. Клэр, его Клэр уезжала выполнять такое важное поручение, а он должен был оставаться здесь один, без всякого дела, отстраненный от всего, отверженный.

— Клэр, Клэр, неужели я так и останусь и ничего не буду делать для собрания? — простонал он. — Клэр, ты только подумай! — Он простер маленькие смуглые руки к грачам: — Ребята, как же так?

«Старейшины» потупились. Всем было немножко стыдно за свою суровость. Клэр первая нарушила молчание.

— Ну вот что, — сказала она, вздыхая. — Самостоятельной работы мы Жюжю не дадим, как решили. Но зато я возьму его с собой в эту поездку. Не возражаете? — Она оглядела товарищей.

Все молчали.

— Молчание — знак согласия, — обрадованно шепнула Витамин и с симпатией взглянула на Жюжю: как он был счастлив, как благодарно смотрел на всех!

Совет закончился. «Старейшины» стали расходиться. И когда Жюжю, последний, скрылся за стеной гаража, из зарослей лопухов поднялась растрепанная голова.

— Ох, — сказал Юджин, болезненно морщась. — И тут покоя нет! Куда же спрятаться от вечных разговоров?

ТИХИЙ ГОРОДОК

Бывает так: из бурлящей, неистовой, грохочущей политическими грозами жизни, полной скрытого и явного напряжения, скрытых и явных интриг, мелочных и больших интересов, недостойных междоусобиц и настоящей борьбы за великое дело человечества, вдруг вырвется кто-то, попадет в маленький, удаленный от центра городок, увидит фонтанчик на площади, в котором женщины моют салат и овощи, гостиницу с мирным старомодным названием «Приятный отдых», траву, пробивающуюся сквозь камни на улицах. И вообразит приезжий, что вот наконец-то обрел он обетованную землю, где нет ни борьбы, ни междоусобиц, где нет голода, нищеты и безработицы, где радио, телеграф, телефон, газеты не приносят каждый час тревожных, надрывающих сердце вестей.

Именно такой рай вообразился бы прибывшему в Верней. На первый взгляд все было тихо и мирно в этом провинциальном городке. Пенясь, бежала под мостом горная река, блестели на солнце стекла электростанции, черный шпиль, увенчанный петушком, подымала к небу церковь. Но уже у церкви, у этой мирной обители ангелов и святых, приезжий почувствовал бы первое разочарование: возбужденные группки старух и стариков толпились у паперти, громко переговариваясь. И если бы приезжий вслушался в разговоры прихожан, то узнал бы, что кюре Дюшен, этот праведный, замечательный пастырь и подвижник, произнес только что проповедь, бичующую безбожников и бунтовщиков, тех, кто забыл о боге и призывает к нечестивым поступкам: к непослушанию власть имущим, к свержению тех, кто поставлен у кормила страны.

Голос Дюшена гремел, рокотал, взмывал вверх, к стрельчатым сводам, когда он говорил о достойнейшем сыне церкви, ныне подвергающемся гонениям нечестивых. Неслыханный поход готовят богоотступники против этого верного католика. Сам святейший папа, несомненно, пришлет свое благословение достойному сыну, потому что он, как никто, защищает интересы верующих. Под достойным сыном церкви кюре Дюшен подразумевал господина Фонтенака, а под богоотступниками — жителей Заречья.

Словом, в конце проповеди старики и старухи, находившиеся в церкви, были уже накалены до предела. Они вышли из храма не только не умиротворенные молитвой, но преисполненные чисто мирской сварливостью. Вот почему на паперти было так шумно и так азартно мелькали в воздухе сухие старческие кулачки.

Улица, улица, как ты быстро меняешься! Только что сонно зеленел бульвар, жарилась на солнце некрашеная эстрада для оркестра, солнечные блики лежали на клетчатых скатерках маленького кафе, давно стоящие часы на мэрии показывали все один и тот же благодатный, никуда не спешащий час. И вдруг…

Кажется, и солнце то же, и те же каштаны на площади, и те же девушки-хохотушки переговариваются из окна в окно. ан, нет! И солнце как будто померкло, и зелень потемнела, и уже не хохочут девушки, и дома выглядят замкнутыми и хмурыми. А в Заречье и вовсе тревожно. Молчаливые, сумрачные люди спешат быстрее войти в дома. Торчат по углам полицейские, разъезжают автомобили, набитые охранниками в черных мундирах. Кто-то из полицейских сорвал со стены «Юманите», но вместо нее теперь чернеет размашистая надпись углем: «Долой войны, которые нужны богачам! Да здравствует мир!» И дальше опять надписи: «Долой предателей из правительства!», «Долой атомную угрозу!», «Джи-Ай, убирайтесь домой!», «Да здравствует народный фронт!»

И здесь приезжий во второй раз испытал бы чувство… разочарования, что ли. И мелькнула бы у него мысль: напрасно мнил он найти уголок, искусственно отделенный от жизни своей страны! Напрасно надеялся отыскать людей, равнодушных или безразличных к судьбам своего народа!

Как приезжий, он, несомненно, направился бы первым делом в гостиницу с заманчиво мирным названием «Приятный отдых». Только и здесь не нашел бы он ни отдыха, ни особой приятности. Именно здесь, в коридоре гостиницы, он столкнулся бы с рослой особой, которая мерила большими шагами коридор и взывала густым голосом:

— Хэлло! Хэлло! Послушайте, есть здесь кто-нибудь? Эй, эй, послушайте! Хэлло!

Миссис Гарденер была вне себя. Подумать только: она звонит пять, десять, пятнадцать минут, она поочередно нажимает кнопки: «горничная», «портье», «посыльный» — все напрасно! Никто не отзывается ни на звонки, ни на крики. Никто не является к ней в номер. Жена майора направилась было в комнаты мужа, но вспомнила: он еще накануне сказал, что уедет утром на Старую Мельницу. В последние дни майор был раздражителен и ворчлив: «Не страна, а какой-то сумасшедший дом!»

— Черт возьми, куда же все провалились! — энергично произнесла жена майора. И снова принялась звать прислугу.

И вдруг откуда-то снизу появился небритый субъект, «настоящий разбойник», как определила миссис Гарденер, и, с трудом изъясняясь на ломаном английском языке, объяснил, что горничной в гостинице нет.

— Как нет? Она должна быть! — удивилась миссис Гарденер. — Если нет моей горничной, пусть явится другая. Мне должны отгладить платье, сделать ванну…

— Другой горничной тоже нет.

— Но где же они? Почему их нет? Это же безобразие! — возмутилась жена майора.

— Они все ушли на собрание Союза французских женщин.

— Горничные на собрании, а живущие в гостинице должны оставаться без услуг? Это неслыханно! — вскипела миссис Гарденер. — По крайней мере пошлите ко мне посыльного. Я отправлю его сообщить о беспорядках моему мужу! Пускай он примет меры

— И посыльного нет.

— Что же, и он ушел на собрание этих ваших женщин? — иронически спросила майорша.

— Нет. Он пошел на собрание в свой собственный союз. А может, в Комитет Мира…

— О-о! — только и могла воскликнуть миссис Гарденер.

— Вон, кажется, хозяин пришел, — сказал небритый. — Сейчас я его позову. — И он спустился вниз, выкликая: — Господин Кажу! Господин Кажу! Вас требует американская дама!

Господин Кажу явился, как всегда, любезный и предупредительный. Однако его толстая, добродушная физиономия была озабочена. В ответ на жалобы миссис Гарденер он только развел руками.

— Что поделаешь, сударыня! Вы во Франции, а во Франции народ самостоятельный, свободолюбивый. Если он чего-нибудь захочет или не захочет, его не удержишь… И потому все у нас очень интересуются политикой, судьбой страны, ее будущим. Да, сударыня, даже горничные, даже прачки!.. Если народ почует неладное, будьте покойны, равнодушных вы не найдете… Ванна! Вам она необходима? Что ж, придется мне самому этим заняться. Мои люди ушли, и я их понимаю. Такие наступают дни…

— Пожалуй, и вы участвуете в этих сходках, в этих Комитетах Мира? — насмешливо спросила его миссис Гарденер.

Хозяин чуть покраснел.

— Разумеется, сударыня! Ведь я француз, — сказал он.

После этого разговора миссис Гарденер немедленно побежала в свою комнату посоветоваться с «Оракулом-духовидцем». То была толстая книга, изданная обществом любителей-спиритов. Миссис Гарденер никогда с ней не расставалась и обращалась к ней по всякому поводу. Следовало взять правой рукой «Оракула», положить на ладонь левой и громко сказать:

Истина, истина,

Откройся воистину,

Дух над миром подыми,

Пелену с него сними…

Вслед за этим заклинанием надо было открыть страницу, которая начиналась с числа, соответствующего сегодняшнему числу по календарю, и прочитать строчку, соответствующую порядковому числу данного месяца.

Итак, миссис Гарденер, проделав все, что полагалось, открыла страницу двадцатую и прочла строчку седьмую. Седьмая строка гласила следующее: «Вепрь сгинет, и чистилище прострется над ним».

Жена майора содрогнулась. Вепрь? Чистилище? Это было непонятно, тревожно. О, была бы она у себя дома, в Штатах, друзья-спириты растолковали бы ей пророчество «Оракула»! А здесь? Что ей делать здесь? Она слукавила перед собой и тихонько перевернула страницу. Но и на следующей странице седьмая строка пугала.

— «…Детским сердцем ляжете навзничь и славу воспоете…» — прочитала вслух миссис Гарденер. Она снова содрогнулась и подняла глаза к небу.

— Вразуми и наставь, всевидящий, вездесущий дух!

И как раз в тот момент, когда она уже чувствовала, что на нее нисходит «наитие свыше», она вдруг услыхала сильный шум на улице, и в открытые окна донеслось отчетливо и задорно:

— Убирайтесь домой!

— Долой тех, кто хочет войны!

— Эми, уходите!

Раздался пронзительный насмешливый свист. Миссис Гарденер похолодела.

И ее мальчик, ее дорогой мальчик, где-то далеко, среди этих чужих, враждебных людей! Как могла она быть такой опрометчивой! Как позволила увезти его куда-то! И как мог ее муж настаивать на поездке к эту подозрительную школу в горах? Юджин может попасть там в какую-нибудь беду! Никто не знает, что взбредет на ум этим красным! А вдруг они его будут держать заложником?

И все известные из американских газет истории о похитителях детей пришли на ум бедной напуганной жене майора. Больше она не могла выдержать. Она забыла о ванне, которую ей любезно приготовил господин Кажу, и помчалась вон из гостиницы. Скорее, скорее на Старую Мельницу, отыскать мужа, чтобы он немедленно послал за Юджином или дал ей провожатых, она сама поедет за сыном!

Ни такси, ни дежурного автомобиля у подъезда гостиницы не оказалось. Не оказалось и тех, кто только что кричал и свистел. По счастью, в конце улицы появилась знакомая американская машина. Автомобиль остановился у подъезда гостиницы. В нем сидел Билл Удхауз — офицер, которого миссис Гарденер терпеть не могла. Но сейчас выбирать не приходилось.

— Скорее, Удхауз, отвезите меня к мужу на Старую Мельницу. Я страшно тороплюсь. — Миссис Гарденер забралась в машину. — Нажмите, прошу вас.

Удхауз оглянулся. Его худое, узкое лицо еще больше осунулось и побледнело. Казалось, он болен.

— Вы не застанете майора на Старой Мельнице, — сказал он. — Я только что встретился с ним и капитаном Вэртом. Они оба ехали к префекту.

— Тогда везите меня к префекту, — решительно сказала миссис Гарденер. — Жизнь сына мне дороже всяких условностей.

— Жизнь Юджина? — Билл повернулся в машине. — А что с ним? Заболел?

— Хуже! — отрезала миссис Гарденер. — Он в руках красных. Боже мой! Подумать только, мы сами, сами отдали им мальчика! И зачем только я послушалась этого Хомера!

— Так Юджин уехал вместе с Хомером и его ребятами в горную школу? — понял, наконец, Билл. — Но я не понимаю, почему вы так тревожитесь, миссис Гарденер?

— Удивляюсь вам, Удхауз! — величественно сказала жена майора. — Кажется, неглупый человек, а рассуждаете, как ребенок! Почему я тревожусь… Да вы что, не слышите и не видите, что делается кругом? Ведь в городе того и гляди вспыхнет восстание! Ведь эта горная, как вы ее называете, школа ведется красными. И, конечно, как только в городе начнется бунт, они непременно задержат у себя сына американского офицера в качестве заложника, чтобы потом диктовать свои условия. Вспомните дело бандита Эндикса в Штатах. Его хотели пристрелить, но он захватил в качестве заложницы дочь миллионера Лонга, и полиция не посмела его тронуть пальцем.

— Так ведь то у нас в Штатах, — перебил ее Удхауз. — Но здесь этого не может случиться, миссис Гарденер. Уверяю вас, у здешних людей куда более серьезные заботы, чем брать в плен американского школьника.

Миссис Гарденер подозрительно уставилась на офицера.

— А вы откуда знаете, какие у них заботы? — с раздражением спросила она. — Откуда вы так хорошо осведомлены о делах красных, капитан?

Удхауз в ответ только пожал плечами. Что мог он сказать? К тому же автомобиль уже подъезжал к префектуре.

Помещение префектуры было похоже на все провинциальные полицейские участки в мире. Запах промокашки и чернил, застоявшийся папиросный дух, дохлые мухи на подоконниках, скучающая машинистка у пишущей машинки. Впрочем, в этот день машинистка не скучала. Не играли по своему обыкновению в карты и два помощника префекта. А дежурный полицейский у двери в кабинет префекта выглядел таким торжественным и значительным, как будто ему довелось узнать государственную тайну. В кабинете префекта находились важные посетители: майор Гарденер и его помощник капитан Вэрт. Из-за дверей до дежурного доносились их приглушенные голоса.

Американские офицеры приехали по незначительному поводу: сообщить префекту, что на Старой Мельнице им необходимо расчистить строительную площадку, и поэтому там будут произведены небольшие взрывы. Пускай префект пошлет предупредить людей, живущих поблизости.

Ренар любезно пообещал тотчас же отправить двух работников префектуры в район Старой Мельницы. Префект недаром носил свою фамилию, у него была чисто лисья, очень хитрая манера приглядываться к людям, особый нюх. Поэтому он уже давно, при первом знакомстве с американскими офицерами, успел заметить, что главную роль играет не майор Гарденер, являющийся официальным начальством, а тот невзрачный, ничем не примечательный с виду помощник майора, которого зовут капитан Вэрт. Вот и на этот раз у Ренара было вполне определенное впечатление, что Вэрт привез своего начальника в префектуру не для того, чтобы предупреждать о каких-то пустяковых взрывах на строительной площадке. Поэтому, когда Вэрт, как бы невзначай, осведомился, почему в городе вдруг появилось столько полицейских и охранников, Ренар чуть не присвистнул: «Ага, вот оно что: желают получить информацию». Он решил говорить начистоту:

— В городе ожидают главного акционера завода господина Фонтенака. Он приедет на машине из Парижа и остановится в замке у своей матушки. Однако рабочие на заводе и в городе настроены против господина Фонтенака. Он не удовлетворил, кажется, каких-то требований. Словом, в связи с его приездом возможны осложнения. На всякий случай приняты кое-какие меры.

Впрочем, я уверен, что никаких волнений в городе не будет. Мы сумеем обеспечить порядок, — так закончил Ренар.

Утром он совещался с мэром Лотреком, с полицейским комиссаром и с начальником жандармерии и располагал, по его собственному мнению, самыми полными сведениями о планах и настроениях рабочих Вернея.

И вдруг в ответ на его успокоительные слова американские офицеры снова поинтересовались, что именно собирается предпринять администрация города и департамент в связи с тем грандиозным собранием, которое созывается по инициативе бывших партизан, франтиреров и Комитетов Мира двадцать второго июля.

Ренар с трудом перевел дух. Народное собрание? Но разве это так серьезно! Ведь теперь у людей что ни день, то какое-нибудь собрание! К этому уже привыкли. Разве это собрание особенное? Гран-ди-озное?

Внезапно многое стало понятным Ренару: и надписи на стенах, которые старательно стирались полицией и пожарными и возникали вновь, и сходки рабочих на «Рапиде», и регулярное чтение «Юма» в обеденный перерыв, и собрания профсоюзов, и частые заседания Комитетов Мира. А ведь только вчера он уверял управляющего «Рапида» Морвилье, что господин Фонтенак может совершенно спокойно выступить на заводе, что рабочие его, конечно, послушают и перестанут волноваться. Словом, он, Ренар, дал слово, что все будет в полном порядке. А что, если…

— Гм… Надо будет предупредить управляющего заводом, — проговорил он как бы в раздумье. — Конечно, раздаются голоса, направленные против господина Фонтенака…

Майор Гарденер досадливо отмахнулся.

— Здесь пахнет кое-чем посерьезнее! Фонтенак — только частность. Цель сборища другая: противодействовать франко-американскому сотрудничеству, добиться разрыва с нами, заключить союз с Востоком. Вот их задача.

— Да, да! И снова будут разговоры о том, что мы-де хотим возродить германский фашизм! — с неожиданным жаром поддержал майора капитан Вэрт.

Ренар между тем пришел в себя и постарался принять независимый вид.

— Мне кажется, что это все-таки обычное профсоюзное собрание, — сказал он успокоительно. — Ваши опасения преувеличены, джентльмены. На этом собрании вряд ли будут затрагиваться те вопросы, о которых вы говорите. У меня, например, нет такой информации.

— Значит, ваша информация, сэр, никуда не годятся, — хладнокровно оборвал его капитан Борт. — Сегодня утром у меня был мой доверенный человек. Он привез мне пригласительный билет на это собрание, отпечатанный в вашей типографии. Вот он, можете ознакомиться.

— Но… но у нас в городе нет даже помещения для большого собрания! Может, это не в нашем департаменте? — префект хватался за самую слабую надежду.

— Собрание будет здесь, господин префект. Я вам за это ручаюсь, — сказал капитан Вэрт.

Ренар приосанился.

— Ну, так этого собрания не будет, вот что я вам скажу, джентльмены. Мы этого не допустим! Здесь, в городе, есть несколько коммунистов, которые, конечно, являются вожаками во всем этом деле. Они у нас все на примете. Некий монтажник с завода, по фамилии Кюньо, потом его помощник Перье, начальник станции Фламар и еще одна женщина — начальница интерната для сирот Марселина Берто…

— Это ваши здешние «подрывники»? — усмехнулся Гарденер. — Мы тоже о них слышали.

— Так вот, мы их изолируем, и никакого собрания не будет, — продолжал уже совершенно уверенным тоном Ренар. — Арестуем вожаков, и без них никто не решится выступить.

— Отлично, господин префект, — одобрил Гарденер. — Мой всегдашний девиз: энергия и воля!

— Замечательный девиз! — восхитился Ренар. — Я запишу его: «энергия и воля».

Но тут за плотно закрытыми дверями кабинета послышался шум. Раздраженный женский голос сказал:

— Капитан Удхауз, объясните ему, кто мы, чтобы он нас пропустил!

— Кажется, это голос моей жены? — прислушался майор Гарденер.

Не успел он сделать и шага к двери, как она распахнулась, и в кабинет, как бомба, ворвалась разгневанная миссис Гарденер. За нею вошел капитан Удхауз, сдержанный, спокойный, как всегда.

— Совещаешься? Заседаешь? — раздраженно обратилась миссис Гарденер к мужу, не обращая внимания на присутствующих. — А в это время наш сын бог знает где, бог знает что с ним! Ты один будешь в ответе, если с ним что-нибудь случится!

— Позволь, ну, позволь же, дорогая, — пытался вставить слово Гарденер. — Что ты такое говоришь?

— Эти люди способны на все, — продолжала миссис Гарденер, энергично отмахиваясь от мужа. — Ты и капитан Вэрт послали человека следить за этой школой и ее руководителями, а сам зачем-то отправил туда нашего мальчика! И это в такое время, когда в городе вот-вот начнутся беспорядки! Ах, что ты со мной делаешь! — И миссис Гарденер тяжело упала в кресло.

Вэрт выразительно взглянул на майора, и тот закусил губу. Вот несносная женщина! Она его погубит! Кругом столько свидетелей, столько чужих людей…

— Послушай, дорогая, — начал майор как можно мягче, — напрасно ты так волнуешься. Тебе это вредно. Никакой опасности нет.

— Как нет? — всплеснула руками миссис Гарденер. — Красные затевают какое-то выступление. Я хорошо это знаю. Я сама своими ушами слышала…

— Ты совершенно права, дорогая, — продолжал уговаривать жену майор. — Но ты не должна так тревожиться. Сегодня утром у нас был мистер Хомер, и я распорядился, чтобы он привез всех мальчиков в город.

— Какое мне дело до всех мальчиков! — простонала миссис Гарденер. — Мне нужен мой Юджин! Мой дорогой сын!

— И Юджин приедет вместе с ними. И уверяю тебя, нет никаких оснований тревожиться, — увещевал ее майор. — Мистер Хомер и сам не хотел больше там оставаться.

— Госпожа Гарденер, майор прав, — вмешался Ренар, который решил показать во всем блеске свои административные способности даме. — Можете ни о чем не беспокоиться. Мы стоим на страже наших общих интересов. Мы не допустим никаких беспорядков. Мы обезвредим красных здесь, в городе. У меня есть список. Вот они: Жером Кюньо, Поль Перье… Что же касается начальницы школы, где находится ваш мальчик, Марселины Берто, то…

Префект вдруг осекся. Он заметил предостерегающий знак, который сделал ему капитан Вэрт. Ренар посмотрел туда, куда смотрел капитан Вэрт. Американский офицер, очень высокий и тонкий, стоял у дверей и молча наблюдал за всем происходящим. Майор Гарденер подозвал его в себе.

— Капитан Удхауз, были вы на станции, как я просил? — он фамильярно дотронулся до рукава офицера.

— Да, сэр.

— Отправили?

— Точно так, сэр.

— В таком случае, Удхауз, вы свободны до вечера, — объявил Гарденер.

Капитан Удхауз приложил руку к фуражке и вышел, неслышно затворив за собой дверь.

На минуту в комнате наступило молчание. Ренар суетливо копался в каких-то бумагах на столе: он чувствовал себя крайне неловко. Гарденер обратился к нему:

— Послушайте, господин префект, зачем вам понадобилось продолжать разговор при посторонних?

— Но я думал, это ваша жена… ваш товарищ. соотечественник, — защищался Ренар.

— В другой раз не думайте, — отрезал Гарденер. — Соотечественники разные бывают. Разве вам это не известно, господин префект?

В то время как шел этот разговор, Билл Удхауз был уже далеко от префектуры. Автомобиль его быстро миновал центр города, переехал через мост и очутился в узких уличках Заречного района. Здесь Билл поехал медленнее, внимательно оглядывая дома и прохожих, которых в этот утренний час было немного: все были на работе. Впрочем, ехать медленно американскому офицеру по Заречью было не так-то приятно.

На дорогу выбегали стайки ребят, указывали пальцами на его машину, свистели, улюлюкали…

Билл Удхауз ежился от этих выкриков, но все-таки продолжал свое путешествие. Вот показались двое рабочих в синих комбинезонах. Один, помоложе, нес в руках лист жести.

— Эй, послушайте! — окликнул их Билл. — Послушайте, не можете ли вы сказать…

Рабочие продолжали свой путь, будто не слышали. Тогда Билл вылез из машины и догнал их.

— Ага, вот так-то лучше, — проворчал, оглядев его, старший из рабочих. — А то сидит в своей корзинке и кличет народ, как будто все обязаны бежать к нему.

— Простите, — опять начал Билл, — не скажете ли вы мне, где живет Жером Кюньо?

Рабочие переглянулись, потом старший спросил:

— Как? Как вы сказали? Жером Кюньо? А кто он такой?

Младший тоже пожал плечами:

— Первый раз слышим. Понятия не имеем, что это за Кюньо!

— В таком случае простите, — извинился Билл и отошел. Рабочие проводили долгим взглядом его машину, потом, не сговариваясь, повернули обратно в сторону завода.

Билл отъехал немного, остановился и задал тот же вопрос каким-то мальчишкам. Но те, казалось, и вовсе не поняли его и только смотрели на него во все глаза. Попалась Биллу навстречу девочка в стареньком ситцевом платье. Билл поманил ее к себе.

— Послушай, девочка, где живет Жером Кюньо? Или где я могу найти Поля Перье?

Девочка покраснела, потом вдруг побледнела.

— Что? Что? Кого вам надо? Ничего не знаю. Ничего не могу сказать… — И она так затрясла головой, что две косички запрыгали по ее худеньким плечам.

Билл начинал отчаиваться. Он объехал уже все дома, которые выглядели получше, но ни в одном из них ему не могли сказать, где живет Жером Кюньо или Поль Перье. Наконец, почти потеряв надежду, Билл вылез из машины и начал расхаживать взад и вперед по какому-то вовсе заброшенному кварталу, где стояли самые обшарпанные, старые дома, с потеками сырости на стенах. Отсюда было рукой подать до завода, его трубы как бы увенчивали собой все Заречье. И вдруг у одного из домов Билл увидел давешнюю девочку. Она стояла возле румяной женщины и что-то взволнованно говорила ей, не замечая офицера. Удхауза как будто осенило. Он быстро подошел к женщине, поклонился и жестом остановил девочку.

— Постой минутку, не беги. — Он бросился к женщине: — Пожалуйста, прошу вас, поверьте мне. У меня нет никакого права на ваше доверие, — он дотронулся до своего офицерского кителя. — И все-таки прошу вас. Мне срочно нужно отыскать господина Жерома Кюньо или хотя бы Поля Перье. Они живут здесь, в Заречье, я знаю. Но мне никто не может указать, где именно. Я понимаю почему и уважаю это. Но все-таки, не можете ли вы довериться мне и помочь их найти?

Билл очень волновался, произнося эту короткую речь. Его голос дрожал, худое лицо вспыхнуло. Он так нетерпеливо ждал ответа от женщины, смотрел на нее таким честным взглядом, что она вдруг спросила:

— А на что вам нужен, к примеру, Жером Кюньо?

— Я должен кое-что сообщить ему. Это важно для него самого.

Тогда румяная женщина сказала просто:

— Идемте со мной, господин офицер. — И, взяв за руку девочку в ситцевом платье, она повела Билла во двор, у которого стояла.

Взбираясь по крутой ветхой лестнице за своей провожатой, Билл Удхауз подбирал про себя французские слова. Он скажет Жерому Кюньо все, что нужно сказать товарищу, когда тому угрожают не выдуманные, а настоящие опасности.

Женщина остановилась у двери, старой, облезлой, с проступающими белыми царапинами.

— Как? Неужели здесь живет Жером Кюньо? — удивленно спросил Удхауз. А он-то думал, что руководитель красных живет в лучшем доме квартала!

Женщина кивнула.

— Да, господин офицер, это наше жилище. — И добавила поясняя: — Жером Кюньо, видите ли, мой муж.

Она ввела Билла в бедную маленькую комнатку, где Билл увидел двух рабочих, у которых он разузнавал адрес Жерома Кюньо, и даже тех мальчишек, которые молча глазели на него, когда он их расспрашивал. Да, все они были здесь и все как бы заслоняли, загораживали собой, своими телами большого мешковатого человека с лицом застенчивого мальчика. Нет, не таким представлял себе Билл Удхауз «главного красного»! Но тут же он увидел глаза этого человека, его твердый рот и тотчас же поверил в его мужество.

— Так этот молодчик все-таки добрался до Жерома! — воскликнул старший рабочий. — И ты, Франсуаза, сама привела его? Зачем?

— Кажется, он совсем невредный парень, — сказала, осторожно выбирая слова, румяная Франсуаза. — И кажется, ему в самом деле нужен Жером. Ну, вот я его и привела сюда к вам.

НА «ПОСЛЕДНЕЙ НАДЕЖДЕ»

Несмотря на ранний час, Рой был уже совершенно одет и причесан, даже с обычной для него щеголеватостью. Он поймал Клэр в верхнем коридоре в тот момент, когда она собиралась будить мальчиков. Видно, он уже давно подстерегал ее здесь.

— Клэр, вы уезжаете?

— Да, — сказала удивленная Клэр.

— И надолго?

— Нет. Дня на два.

Рой собрался с духом.

— Клэр, что, если бы я поехал с вами? Я не помешаю вам. И я тоже немного знаю машину. Я мог бы помочь, если бы вдруг что-нибудь случилось.

— А что может случиться? — сказала Клэр, явно уклоняясь от прямого ответа.

— Ну, я не знаю. Какая-нибудь поломка, авария. На горной дороге это часто бывает. Я ведь тоже изучал машину, только до сих пор не любил возиться с этим делом: очень уж грязное.

— Да, я знаю, такую работу вы не любите, — кивнула Клэр.

— Нет, нет, это неправда, — с жаром принялся уверять Рой. — И вы, пожалуйста, пожалуйста, не думайте, Клэр, что я белоручка. Фэйни просто врет, когда изображает меня таким принцем. Я всегда с удовольствием…

Рой ужасно торопился. Он видел, кто Клэр смущена, почти испугана его просьбой. Еще немного настойчивости, и она сдастся.

— Но мы же не в горы едем. Мы поедем по равнине. И потом это по делу, — пробормотала Клэр. — Вот Мать обещала скоро устроить поездку к Голубым озерам. Тогда, пожалуйста…

— Да, да, понимаю, — перебил ее Рой. — Я знаю, что вы по делу. — Он, как игрок, решил поставить свой последний козырь. Ну и пусть. Игра того стоит! — Я знаю, вы едете развозить приглашения на митинг. Приглашения тем, кто был партизаном, франтирером. Знаю, что это народное собрание устраивают сторонники мира и бывшие партизаны, что ваши старшие тоже там что-то делают. И там, на этом собрании, будут говорить против войны, и отец вашего друга Кюньо будет выступать и рассказывать, как он был в России и что там видел. Видите, Клэр, мне все известно. Но я тоже ваш друг, Клэр. Очень преданный друг. Вы можете положиться на меня. Ну, конечно, я против, то есть я был бы против всего этого у нас, в Штатах. Но ради вас, Клэр, чтобы быть с вами…

Рой говорил быстро, нервно, каждая жилка в нем прыгала, трепетала. Действительно, это была его последняя ставка.

У Клэр вдруг свело гневом лицо. Даже губы у нее побелели.

— Так ты знаешь? Откуда узнал?! — она вдруг перешла на «ты» и так близко надвинулась на Роя, что у самых своих глаз он увидел ее узкие бешеные глаза и почувствовал ее дыхание. — Шпионил? Так, значит, Ксавье правду сказал, и вы все шпионы? Пожалуйста, знай, у нас будет собрание и мы все будем помогать, знай это и иди доноси, доносчик! — она схватила было его за рукав, но тотчас же брезгливо отбросила от себя.

И этот жест ее лучше всяких слов показал Рою, какая пропасть разделила его и Клэр, как безнадежны все его домогательства и как бесконечно далека от него эта смуглая, горячая, злая и все-таки прекрасная девочка. Он молча отступил от нее и продолжал пятиться по коридору, в который уже проникал мягкий и серенький утренний свет, а она все надвигалась повторяя:

— Шпионил, гадина, шпионил? Говори, сейчас же говори!

И тогда, чтобы сохранить хоть какое-то подобие достоинства, остатки, жалкие остатки мальчишеского самолюбия, он сказал:

— Мадемуазель, я не желаю даже отвечать на ваши обвинения, — и тут же юркнул, именно юркнул, в комнатку Лолоты, где еще спали его товарищи и Хомер.

Первым движением Клэр было броситься за ним, начать дубасить изо всей силы в эту дверь, закричать, поднять все Гнездо, открыть перед всеми, кого они здесь пригрели.

Как ей удалось удержаться, Клэр и сама не понимала. Но в следующее мгновение она уже мчалась в дальний конец коридора, где была комната Матери.

Спит Мать или встала? У Клэр так стучало сердце, что не давало слушать. Она нажала ручку двери и проскользнула в комнату. Сквозь ставни проступали горизонтальные полоски света, и часть постели Марселины была тоже полосатая.

— Спит, — прошептала Клэр.

Как ни тих был этот шепот, Мать его услышала.

— Кто тут? — сонно спросила она.

Легкая тень взобралась к ней на постель, приникла к уху.

— Мама, это я, Клэр. Вставайте, Мама, очень нужно…

— Ты еще не уехала, Клэр? А где же мальчики?

Марселина с трудом выбиралась, выкарабкивалась из сна. Ах, как над нею трунили за этот детский, непобедимый сон! Как трудно бывало ей проснуться даже в отряде, когда предстояла серьезная операция. «Сразу видно избалованную, в перинках воспитанную барышню», — подсмеивался над нею Александр.

Однако сейчас девочка у ее постели была так напряжена, так нетерпеливо ждала ее пробуждения, что Марселина пересилила себя.

— Что случилось, Клэр? — спросила она уже «сознательным» голосом. — Подыми ставни. Я встаю.

— Ох, пожалуйста, пожалуйста, скорей! — и Клэр взволнованно и довольно бессвязно рассказала о том, что произошло только что в коридоре.

Почему-то она умолчала только о словах Роя: «Ради вас, Клэр, чтобы быть с вами». Впрочем, в запальчивости она могла их и пропустить, не расслышать…

— Они знают даже, с чем будет выступать дядя Жером. Им все известно. Это они, наверное, выкрали тот билет, который пропал третьего дня. Я уверена, это их дело!

Клэр, разгоряченная, с надеждой взглянула на Мать.

— Вы их прогоните, правда?

Марселина, сидя на кровати, расчесывала гребнем каштановые пряди. Она нагнула голову, и Клэр не могла заглянуть ей в лицо. Но тонкие руки Матери двигались так размеренно, так неторопливо перебирали волосы… От возмущения слова застряли в горле Клэр.

Марселина все так же неторопливо положила гребень на стул возле постели, подколола прядку, свешивающуюся на лоб, и только тогда взглянула на девочку.

— Я думаю, тебе пора будить Корасона и остальных, — сказала она. — Надо вам ехать, а то вы не успеете вовремя вернуться. Не забудь, в пятницу у вас будет проверка по алгебре.

Потом, видя, что Клэр не двигается и смотрит на нее так, как будто вот-вот взорвется, Мать тихонько привлекла ее к себе.

— Накалилась, как хороший утюг, — она шутливо дотронулась до щеки Клэр и тут же отдернула руку, делая вид, что обожглась. — Да не вырывайся, не вырывайся, — прибавила она, крепко держа возмущенную девочку. Она повернула Клэр лицом к себе и подняла чуть не силой ее голову, упирающуюся, неподатливую. — Неужели ты думаешь, что я и Тореадор, то есть Гюстав, не знали, что за гости пожаловали к нам? Чего стоила одна физиономия этого мистера Хомера.

— Как! Вы знали, и вы позволили им оставаться в Гнезде?! — вне себя воскликнула Клэр.

— А почему бы и нет? — кивнула Мать. — Нам же нечего скрывать! Мы боремся открыто. Пускай они знают, что мы боремся честно. Конечно, досадно, что мы давали пристанище у нас в Гнезде враждебно настроенным людям, но что же делать? Там, где идет большая борьба, всегда будут действовать злые и добрые силы. Может, жизнь у нас чему-нибудь их научила… И потом, я уверена, не все они такие, а

— Все! Все! — страстно сказала Клэр. — Это злые, это очень дурные люди, и с ними надо быть безжалостной. Вот увидите, что я им сделаю!

Марселина отодвинулась. От ее ласковой шутливости не осталось следа.

— Клэр, сейчас ты солдат, который получил боевое задание, — сказала она. — Ты всегда хотела этого, мечтала об этом. Вспомни своего отца. Он говорил: «Ни слова, ни жеста без разрешения командира». Я требую от тебя такой же дисциплины.

Клэр сидела, низко опустив голову, но даже подбородок ее выражал упрямство, твердое намерение поступать по-своему.

— Сейчас нет места для личных чувств и счетов, — продолжала Мать. — Корасон и Этьенн тоже дали слово ничего не предпринимать в одиночку.

Клэр чуть подняла голову.

— Ты слышишь меня, Клэр? — Мать пристально смотрела на девочку. — Ты обещаешь слушаться?

Клэр тяжело, всей грудью вздохнула.

— Хорошо, Мама, — вымолвила она.

И тихо, с опущенной головой вышла из комнаты.

Через полчаса одна только Мать с Мутоном провожала во дворе «Последнюю надежду». Лолота еще не звонила, грачи еще спали, а гости тоже не подавали признаков жизни. Впрочем, внимательный наблюдатель заметил бы, что одна из ставен во втором этаже чуть-чуть приоткрыта и в узкую, как нож, щель смотрят чьи-то холодные и жадные глаза.

Глаза эти видели, как Корасон сел за руль. Рядом с ним поместился Жюжю, а в кузов грузовика забрались одетые по-дорожному Клэр и Этьенн, который накануне вечером приехал в Гнездо.

Мать посмотрела на небо:

— Будет дождь. Уже сейчас что-то моросит. Возьмите плащи.

— А у нас есть брезент, — откликнулся Корасон. — В случае чего, Клэр и Этьенн смогут закрыться.

Холодные и жадные глаза видели, как Мать поцеловала Клэр и пожала руки мальчикам. Потом «Последняя надежда» немножко пофыркала, словно жеребенок, приготовляющийся к бегу, и выехала из ворот на горное шоссе. Последнее, что видели глаза, была Клэр, которая, улыбаясь, махала Матери косынкой.

Мать оказалась права: не успели отъехать и пяти километров, пошел дождь. Крупные, тяжелые капли посыпались на дно грузовика, быстро пятная все сухое пространство, сливаясь в одно большое пятно. Дорога сразу потемнела, сделалась глянцевитой. Снизу, из долин, начал наплывать туман. Деревья, мох, трава на обочинах — все пило воду, все тяжелело и как-то затихало под серым небом. Машина чуть сбавила ход.

— Ишь, Корасон осторожничает, боится, что занесет на поворотах, — сказал Этьенн.

— Очень правильно. Сейчас дорога скользкая, может и занести, — отозвалась Клэр.

Этьенн засмеялся.

— Какой у тебя нахохленный вид! Настоящая курица!

— Ты тоже хорош: без шапки, в одних сандалиях. Совсем цапля на болоте!

— Цапля?! Ха-ха-ха!

— Придется дать тебе мою косынку. Подвинься, Цапля, только не упади. Дай я тебя повяжу.

С самого отъезда из Гнезда Этьенн и Клэр без умолку хохотали и дурачились. Оба ехали стоя, уцепившись руками за верх кабины, потому что на поворотах и виражах машину кренило то в одну, то в другую сторону и кузов подбрасывало. Тогда их тоже подбрасывало, сталкивало, как крокетные шары, они ударялись плечами и, смущенные, принимались смеяться еще сильнее.

Дождь лил все шибче, дальние горы совсем закрыло, и по обочинам запрыгали пенистые мутные ручьи, похожие на кудлатых барашков.

Машина остановилась. Послышался тоненький голос Жюжю, он о чем-то спрашивал. Корасон вылез из кабины и подошел к борту, на ходу натягивая куртку.

— Мокнете? Вот чудаки, чего же вы не сядете и не накроетесь брезентом? Брезент здесь в ящике. Клэр знает. — Он не смотрел ни на Клэр, ни на друга.

Жюжю не вытерпел и тоже выскочил из кабины.

— Ух, какой дождь! — закричал он. — Вот это так дождь! Клэр, давай меняться местами. Иди в кабину, а я полезу в кузов.

Этьенн внезапно сильно покраснел.

— Вот еще, чтобы ты потом простудился и Мать бранила меня за тебя! Нет, оставайся уж там, где сидишь, — сказала Клэр.

— Да вовсе я не простужусь! Что я, сахарный, что ли, растаю от дождя? — настаивал изо всех сил Жюжю.

Он уже поднял ногу, чтобы влезть в кузов, но Корасон крепко схватил его за рукав и повлек к кабине… Захлопнулась дверца, но и сквозь стекло было слышно, как отбивался и вопил Жюжю. Машина снова тронулась, урча на подъемах. Этьенн искоса взглянул на Клэр: у нее уже начинало капать с волос, и лицо было все мокрое, точно она сильно плакала.

— Может, правда, вытащим брезент? — нерешительно сказал он.

— Давай.

Они открыли ящик, в котором Корасон всегда возил автомобильный инструмент, запасные камеры и разное нужное тряпье, и вытащили заскорузлый, негнущийся брезентовый чехол.

— Ух, совсем пробензинился и промаслился, — сказала Клэр.

— Ничего, зато промокать не будет.

Этьенн подтащил ящик к спинке кабины.

— Садись, я тебе сделаю сейчас настоящую палатку, — сказал он.

— А ты?

— Я постою. Ничего мне не будет!

— Нет, я так не хочу, — решительно сказала Клэр. — Если ты не сядешь, я тоже не сяду.

— Ладно, сажусь.

Этьенн осторожно опустился на ящик и натянул брезент. Сначала скрылась из глаз то быстрее, то медленнее убегающая назад дорога, потом кланяющиеся деревья по обеим сторонам, потом вообще скрылся весь белый свет. Стало совсем темно. Зато громче завыл мотор, и дождь настойчиво застучал по брезенту. Но от этого сделалось только особенно уютно.

Им больше не хотелось ни смеяться, ни острить. Они сидели очень близко, тепло дыша друг на друга, и на руки мальчика падали теплые капли с плеч и волос девочки.

— Я так испугался сейчас, — сказал очень тихо Этьенн.

— Испугался? Ты?!

— Ну да! Я испугался, что ты перейдешь в кабину.

— Глупый какой! Что ж ты обо мне думал?

— Я думал, тебе все равно.

— Мне не все равно. Ты же знаешь.

Машину опять сильно тряхнуло на повороте.

— Какая у тебя рука, — сказал Этьенн.

— Какая?

— Маленькая, теплая, точно воробушка держишь. И косточки, как у воробушка: остренькие, маленькие…

— А у тебя сильные руки, — сказала Клэр. — Я помню, как ты при мне свою маму поднял.

— Да она совсем легкая у меня, — сказал Этьенн.

— Хорошая она. И папа твой хороший.

— Работяга. Знаешь, он весь свет объездил…

— Знаю. Мне Мать рассказывала. — Клэр вдруг беспокойно задвигалась. — Боюсь я за них, вот что.

— Боишься?

— Ну да. Как бы не случилось чего-нибудь. С этим собранием и вообще. Шпиков кругом — миллион.

— Не бойся ничего, товарищи выручат, — сказал Этьенн. — Я, например, никогда не боюсь.

Машина, видимо, шла теперь по ровному полотну, и их покачивало легко и ровно, как в люльке.

— Знаешь, когда я стану зарабатывать no-настоящему, я подарю тебе кольцо, — вдруг сказал Этьенн.

— Зачем? Коммунисты не носят украшений.

— Почему? Коммунисты не монахи, — возразил Этьенн. — А мне хочется подарить тебе что-нибудь красивое, потому что… потому что ты сама красивая, Клэр. Вот.

— Что еще выдумал! — сказала счастливым голосом Клэр.

Дождь стучал быстро и неровно, точь-в-точь как их сердца.

— Ты еще не знаешь про меня, какая я, — опять начала Клэр.

— Какая?

— Правда, это давно было, но ты все-таки должен знать. Я один раз… украла, — с усилием выговорила Клэр.

— Украла?! Ты?!

— Да, я. Вот послушай…

И под шум дождя, иногда повышая голос, чтобы пересилить вой мотора, Клэр стала рассказывать о птичке колибри из магазина Рамюр. Этьенн чувствовал жар ее щеки, трепет всего ее тела. Все это было еще так живо в ней. Когда она кончила, мальчик долго молчал. Клэр ждала, ждала… Наконец ей стало невтерпеж. Она тронула Этьенна за руку.

— Ну, что же ты ничего не спрашиваешь? — В голосе ее был даже вызов.

— И она с тех пор никогда не вынимала ее при тебе? — спросил Этьенн.

«Она» — это была Мать.

— Никогда, — сказала Клэр.

— Ну, тогда выбрось все это из головы, — сказал с облегчением Этьенн. — Ты ведь тогда была совсем крошка, — прибавил он мягко.

— Не могу, — сказала Клэр, — умирать буду, тоже вспомню!.. Так и стоит… — она засопела.

— Давай о другом говорить, — сказал Этьенн.

— Давай. Только о чем?

— О нас, — сказал Этьенн.

— Или о дожде, — Клэр тихонько засмеялась.

— Нет, лучше о нас.

— Ну хорошо. Заметил ты, как Корасон утащил Жюжю? — спросила Клэр.

— Заметил.

— Как по-твоему, Корасон знает?

— Что знает?

— Ну… про нас?

— Наверное, знает. Корасон все на свете знает и понимает, — гордо сказал Этьенн.

— Хорошо, что он друг и с тобой и со мной. Правда?

— Угу. Мы всегда будем дружить, верно?

— Ну конечно. И он будет приходить к нам каждый день, когда мы…

— Когда мы что, Клэр?

Клэр не отвечала.

— Ну, Клэр, ну, скажи, когда мы что?

— Послушайте, что же вы сидите там, под этой покрышкой? Ведь дождя уже давно нет! — закричал Жюжю.

Машина стояла. Дождя действительно не было.

ТЭД ЗА ДРУЗЕЙ

Тэд и Дэв лениво стягивали с себя рабочие куртки и штаны. Сегодня они славно поработали в столярной. Правда, работа была не слишком интересная: все скамейки, да скамейки, да какие-то щиты — заказ муниципалитета для городского парка, как объяснил им Ксавье. Но работалось так дружно, так душисто пахло сосновой стружкой, такая хорошая подобралась компания во главе с самим бригадиром Ксавье, что мальчики остались очень довольны своим днем. Дэв еще с детства ходил с отцом на лесопилку и помогал ему дома столярничать. Правда, об этом он грачам ни слова не сказал. Выбрал себе в мастерской нужный инструмент, приглядел доску получше, без сучков, и принялся строгать так, что только шипел рубанок и стружки колесом скатывались на пол.

— О, да ты не только маляр, электрик и гидротехник, ты, оказывается, еще и столяр! — с уважением сказал Жорж, сколачивавший тут же деревянные щиты.

— Любой парень нашего возраста должен все уметь, — сказал Дэв, продолжая строгать. — Ничего в этом нет особенного… Нормально.

— А я, как садовод турецкого паши, — сказал, подмигивая, Жорж, — на все руки.

— Какой садовод? Что за садовод? — заговорили, загалдели со всех сторон грачи.

По лукавому виду Жоржа бригада поняла: сейчас последует какая-нибудь забавная история.

— А вот позвал к себе раз турецкий паша прохожего и спрашивает его:

— Что ты умеешь делать?

— Что желаете, ваше величество? Могу печь хлеб, глотать змей, делать фокусы, лечить собачьи укусы, рыть колодцы. Вот только за цветами и садами ухаживать не умею.

— Отлично, — сказал паша. — В таком случае делаю тебя моим придворным садоводом.

— Вот и я так же столярничаю, как этот садовод ухаживал за садом, — прибавил Жорж под смех всей бригады.

Даже хмурый бригадир Ксавье смеялся. Вначале Ксавье еще косился на американских школьников, но уже в первый вечер молча пожал им руки.

Если говорить правду, Тэд был рад скоротать время любой работой. Последние два дня он чувствовал себя одиноким и ужасно скучал: совершенно неожиданно вдруг сорвались и уехали девочки. Зачем? Почему так срочно? Этого не могла сказать ему даже Лисси Бойм. А он еще собирался столько рассказать ей об Америке, и о школе, и о своем отце, который был, видимо, во многом похож на отца Лисси. А как стало скучно без Лисси на баскетбольной площадке, где они так славно сражались! Черт! И почему это всюду ему мерещатся серые глаза и широкий приплюснутый нос, который так смешно вдруг начинал морщиться, когда Лисси бывала чем-нибудь довольна. Если бы хоть Жюжю был с ним! Но и Жюжю вдруг тоже отправился ни с того ни с сего со старшими ребятами куда-то на машине, и вот уже два дня его нет как нет. По правде говоря, Тэд немножко стеснялся этой дружбы. Ох, не миновать ему насмешек своих ребят на обратном пути! Подумать только: взрослый, пятнадцатилетний, уважающий себя человек и вдруг проводит все время с каким-то сосунком не то двенадцати, не то тринадцатилетнего возраста. Правда, этот сосунок очень развит, не по летам даже. Он учил Тэда французскому, читал ему стихи, рассказывал разные истории. Словом, что уж скрывать: Тэду здорово не хватало маленького приятеля.

Сбросив с себя куртки и штаны, Тэд и Дэв в одних трусах побежали в душевую. Они только было собрались отвернуть кран и вдоволь поплескаться. как вдруг кто-то сильно дернул дверь, крючок отскочил, и на пороге появился Лори Миллс.

Лори Миллса большинство одноклассников терпеть не могло и в Штатах, а в путешествии он окончательно опротивел почти всем. Все знали, что он глупый и вдобавок «стукач» (на школьном жаргоне это означало, что Лори шпион). Еще в школе Фэйни Мак-Магон совершенно подчинил его себе. Любил Лори Фэниана или ненавидел, как своего поработителя, слушался он его из почтения или страха — никто не знал, да и не добивался узнать.

Итак, Лори Миллс ввалился с шумом в душевую и встал перед Тэдом и Дэвом, которые уже взяли губки и пустили теплую воду.

— Ты что, тоже мыться? — спросил. Тэд, видя, что Лори стоит в нерешительности.

Тот мотнул головой и вдруг принялся что-то говорить, кивая при этом на дверь.

— Что? Что ты там шепчешь? — опять спросил Тэд и прикрыл душ.

— Говорю, что мы отсюда скоро уберемся, — сказал Лори. — Напрасны все ваши труды, братцы. Недолго вам здесь осталось гостить. — И Лори сделал таинственную физиономию.

— Откуда ты знаешь? Сорока, что ли, принесла на хвосте? — проворчал Дэв. Он никогда не верил Лори, решил и теперь не обращать внимания на его слова.

— Сорока или другая птица, а уж я знаю, — самодовольно сказал Лори. — Ни-ни, вы от меня больше ничего не добьетесь. Тут скоро начнутся такие дела, ахнете!

Он видел, что Тэд и Дэв бросили мытье и нетерпеливо ждут продолжения. Это ему польстило. Лори не был избалован вниманием, и теперь ему хотелось подольше растянуть удовольствие.

— Эх, братцы, ну и простофили же вы! — опять сказал он. — Ходите на экскурсии, стругаете досочки, песенки учите, а за это время мы открыли здесь целый заговор…

Тэд и Дэв переглянулись и одновременно засмеялись:

— Что за чепуха?! Какой еще заговор? Не завирайся, Лори!

Лори презрительно оглядел обоих мальчиков:

— Ничего я не завираюсь! Одни вы про это не знаете. Куда, думаете, уехали ваши здешние дружки: Жюжю, Клэр и Корасон? Может, покататься на машине? Как бы не так! Твой Жюжю, Тэд, обвел тебя вокруг пальца! Да, да, и вы оба сидите в дураках!

С каждым словом Лори становился все развязнее и веселее, в то время как оба друга мрачнели на глазах.

Тэд, мускулистый, маленький, похожий на рассерженного терьера, подскочил к Лори, сжав кулаки:

— Иди ты со своими заговорами и тайнами, проклятый стукач! Убирайся отсюда, пока цел! Слышишь?

Дэв, неторопливо заложив руки за спину, встал рядом с другом:

— Ну, сколько раз тебе повторять? Катись!

Ударом ноги он распахнул дверь душевой, и Лори, точно вытянутый потоком воздуха, исчез. Тэд и Дэв встревоженно переглянулись.

— Что это за дурацкая болтовня о заговорах, как ты думаешь? — спросил, нахмурившись, Дэв.

Тэд ковырнул босой ногой пол.

— Черт! — сказал он сердито. — Черт! Черт!

— Да ты не чертыхайся, — сказал Дэв, — думаешь, это правда?

— Что правда? — так же сердито оборвал Тэд.

— Да про заговор?

— Почем я знаю! — Тэд уселся на дальнюю скамейку под душем, растерянный и мрачный.

— Главное, странно, что многие вдруг разъехались, — вслух раздумывал Дэв. — Нет наших приятелей, старших ребят. И насчет девочек — это истинная правда. Их собрали, как цыплят в корзинку, и увезли так поспешно, точно дом горел.

— Черт! — опять сказал Тэд, и серые глаза Лисси на секунду блеснули перед ним. — Будешь мыться? — машинально спросил он Дэва.

Дэв махнул рукой.

— Давай оденемся и поищем кого-нибудь из старших, спросим у них.

— Что ж, подойдешь и спросишь: «Скажите, пожалуйста, правда, что у вас тут целый заговор?» Так? — с мрачной язвительностью спросил Тэд.

Дэв понурился.

— А ты что предлагаешь?

— Ничего я не предлагаю, — все так же мрачно отвечал Тэд. — Вот выйдем, посмотрим, что все это значит.

Когда они вышли из душевой, их поразила тишина в Гнезде. Где были их глаза раньше? Неужели они начали замечать эту тишину и пустоту после слов Лори Миллса? Только с речки доносились голоса. Там Витамин и Сюзанна следили за купаньем малышей, да на кухне гремела кастрюлями Лолота.

— Знаешь что? Давай расспросим Фэйни и Роя. Уж они-то, наверное, захотят похвастать своими новостями, — сказал Дэв. — А в крайнем случае разыщем Юджина. Может, он что-нибудь слышал или хоть во сне видел.

— Идея! — Тэд мгновенно воодушевился. — Дэв, ты величайший мудрец, я всегда это говорил.

— Всегда, всегда… Только не пять минут тому назад, — проворчал Дэв.

Вдвоем они отправились сначала в «резиденцию», как называли грачи отведенную для гостей комнатку, побывали в других спальнях, в классных, даже в столовой. Никого.

— Куда мог деваться Юджин? — вслух раздумывал Тэд, обшаривая с Дэвом все укромные уголки двора. — Ведь он всегда торчит в это время во дворе.

— Очень странно. Удивительно, — бормотал и Дэв.

Теперь все, что происходило за последние дни в Гнезде, приобрело в глазах мальчиков особый смысл. И поездка старших и Жюжю на машине куда-то в соседние департаменты, и поспешный отъезд пансионерок с Засухой, и все многочисленные скамейки, которые они сколачивали с грачами, — все, все говорило о чем-то особенном, необычном, важном, что назревало, готовилось и о чем знали все, кроме них.

Многое припоминалось им из того, на что они не обращали раньше внимания.

— А помнишь, как Лори и Фэйни все шептались и бегали к Хомеру? — взволнованно спрашивал Дэва Тэд, в то время как они уже по второму разу обшаривали все уголки двора.

— Угу, — отвечал Дэв. — А у Хомера вчера была такая торжественная физиономия, как будто ему прислал поздравление сам президент. Обратил внимание?

— А помнишь?.. — снова начал Тэд и не докончил: Дэв схватил его за руку.

— Слушай, что, если эта скотина Лори Миллс сказал правду? Вдруг здесь действительно начнется какая-нибудь катавасия? — сказал он сквозь зубы.

Тэд мгновенно сделался снова похож на ощетинившегося, взъерошенного терьера.

— Ну и что ж такого? Начнется так начнется. Испугался, что ли? — проворчал он.

— Но… как же мы? Что будет с нами? — не унимался Дэв. — Ты же знаешь, эти коммунисты…

Тэд взглянул на него блестящими, сердитыми глазами.

— Коммунисты… Коммунисты. Ты, Дэв, ровно две недели прожил душа в душу с этими коммунистами. Работал с ними, ел их хлеб, пел с ними их песни, ходил в горы. Скажи, разве тебе плохо здесь жилось? Разве тебе не нравятся миссис Берто, и мистер Рамо, и Корасон, и Клэр, и маленький Жюжю?

Дэв запыхтел.

— Что ты, Тэд! Здесь все очень здорово. И ребята хорошие, и миссис Берто мне очень нравится. А мистера Рамо мой отец, наверное, охотно взял бы в компаньоны.

Тэд продолжал есть глазами товарища.

— Ну, а что плохого в том, что здесь все ребята и все взрослые против войны и хотят, чтобы все народы жили в дружбе, и собирают подписи тех, кто с этим согласен?

— Мм… ничего плохого, — сказал Дэв. — Мой отец тоже всегда говорит «долой войну».

— А ты знаешь, что я тебе скажу, Дэв? — Тэд близко наклонился к другу. — Я… я так с этим всем согласен, что тоже попросил разрешения подписаться в «Тетради Мира». Вот! — Он сжал губы и с вызовом взглянул на Дэва.

Но если Тэд ждал, что Дэв ужаснется или будет потрясен этой новостью, то он сильно ошибался. Дэв только глубоко вздохнул.

— Я всегда знал, что ты смельчак, Тэд, — кивнул он. — Я не такой. У меня лично никогда не хватает решительности в таких делах. И потом, знаешь, я, как мой старик, не хочу мешаться в политику. Вот и он тоже говорит… — Дэв, не докончив, вдруг повернулся к другу: — Послушай, а наши не пронюхали, что ты подписался? Если Хомер или Фэйни со своим адъютантом узнают, тебе житья не будет! Попадешь в черный список, они это организуют, будь покоен! И со школой тогда прощайся. Тэд засмеялся.

— Ага, Дэв, вот ты и показал, на чьей ты стороне, — с торжеством сказал он. — Ты же отлично все на свете понимаешь. Понимаешь, чего стоят все эти людишки.

— Допустим, понимаю, — проворчал Дэв, — что из этого?

— А вот что: ты тоже давно раскусил Хомера и наших франтов и понимаешь, что они такое. И ты, как и я, подозреваешь, что Хомер неспроста ездит в город, и неспроста мы здесь застряли, и неспроста попали в Гнездо, — продолжал, весь кипя, перечислять Тэд. — И ты давно все это сообразил, Дэв. Не мог не сообразить!

— Людишки никудышные, — кивнул Дэв. — И насчет поездок в город ты тоже правильно заметил. Подозрительно это.

— Ну, а если так, Дэв, ты должен определить свою политическую платформу, — с важностью сказал Тэд. — Ты должен решить, решить раз и навсегда, за кого ты: за таких, как Хомер и Фэйни, или за таких, как миссис Берто и Корасон, вот что я тебе скажу. — Тэд продолжал все так же кипеть. — А я… что касается меня, я готов за грачей отдать голову! — закончил Тэд высокой нотой.

— Хм… Здорово же они тебя распропагандировали, Тэд, — вздохнул Дэв. — Значит, ты совсем с головой за них?

— За них! И что бы ни случилось, буду за них! — горячо подтвердил Тэд. — Называй их красными или еще кем хочешь, мне все равно.

Дэв снова вздохнул.

— Не знаю, Тэд, прав ли ты, но я, кажется, тоже за них, — сказал он с грустью.

ОПЯТЬ РЫЖИЙ ВИХОР

Мысли… Мысли… И самые угрюмые, самые безрадостные…

Черепица, нагретая за день солнцем, теперь отдавала весь свой жар. На крыше гаража было горячо, как на плите, которую только что перестали топить. Но Ксавье не замечал жара… Он сидел, свесив ноги на стену гаража, выходившую к дороге. Солнце уходило за горы. В долине еще плавали розовые тени. Кое-где охрой золотились деревья и кусты, но уже близки были сумерки, и жуки гудели, пулей проносясь мимо головы мальчика.

Иногда усталый жук тяжело шлепался на крышу рядом с мальчиком. Жука обдавало жаром, припекало; негодуя и жалуясь, он гудел и снова пускался в путь — крупный, неуклюжий, натыкаясь, точно сослепу, на деревья и строения.

Уныние одолевает человека, когда он жаждет настоящего большого дела и видит, что остался в стороне, что ему поручены какие-то отвлекающие от подлинных дел пустяки, вроде скамеек и щитов. Да и эти скамейки и щиты тоже ускользнули от него! Откуда ни возьмись подъехал грузовик с заводским шофером, четверо заводских парней живо сложили все, что было готово, в кузов, на скамейку уселся Рамо, а потом вдруг в последнюю минуту он позвал Жоржа, и Челнок тоже отправился с ним. Даже Жюжю, малыш Жюжю, этот воображала, тоже поехал в «командировку» со старшими.

И только он, Ксавье, — человек, который открыл козни мнимых гостей, который день за днем работал не покладая рук, — теперь, когда наступают такие события, без сожаления оставлен за бортом. Да, один он остался с какими-то малышами и Мутоном в опустевшем Гнезде!

Ксавье болтал ногами и свирепо грыз какую-то соломинку.

Эх! И чего он не взял сигарету, когда один из заводских парней предложил ему? Постеснялся Матери и Тореадора! А вот сейчас сидел бы и курил здесь всем назло! Пускай бы потом «отважные» возмущались и закатывали ему выговор!

Горечь подступала к самому сердцу. Лечь бы сейчас животом на горячую черепицу и зареветь. Все равно никто не увидит — некому. Мама тоже ушла куда-то. Один Мутон сладко чешется у стены.

У Ксавье уже намокали глаза и рот распускался в гримасу, когда он увидел вдруг во дворе Тэда и Дэва. Оба школьника возбужденно разговаривали. Ксавье не мог их слышать, но по жестам понял: Тэд старается в чем-то убедить своего друга.

Вот Дэв кивнул, сказал что-то, и Тэд заплясал вокруг него, угощая его радостными тумаками.

Стараясь разгадать, о чем они могут так горячо говорить, Ксавье забыл, что собирался плакать. К тому же у него внезапно нашелся еще один объект для наблюдения.

Нечаянно повернувшись, Ксавье обнаружил, что отсюда, с крыши, отлично видны замок Фонтенак, два или три завитка шоссе и даже просторная площадка перед замком. Слух Ксавье уловил шум мотора, автомобильные сигналы. Он увидел, как что-то блеснуло на шоссе. На площадку перед замком скользнули один за другим три автомобиля… По-видимому, ворота были открыты, потому что автомобили, не сбавляя хода, свернули и скрылись за деревьями парка. Снова, но уже глуше, прозвучал гудок: автомобили предупреждали о своем приближении.

Вихор Ксавье, совсем было увядший, снова поднялся и расцвел, как диковинный золотой цветок. Ого! Что там такое делается? На это стоит взглянуть поближе!

И так как Гнездо было почти пусто (американских школьников Ксавье в расчет не принимал) и отпрашиваться было не у кого, мальчик проворно соскользнул с крыши гаража и, выплюнув соломинку, стремглав помчался вниз, то и дело пользуясь «сокращалочками».

Раззолоченная зелень листьев стала розовой, потом багряной. Пройдет еще час-полтора, и она станет густо-синей в вечерних сумерках. Здесь, в горах, темнело быстрее, чем в городе. Но Ксавье бежал, не обращая внимания ни на зелень, ни на солнце. От недавней тоски не осталось и следа: камни так и катились из-под его горных башмаков. Поскорее добраться до замка, узнать, что там такое. Все, что он выработал в себе за эти недели, все качества следопыта, разведчика снова поднялись в нем, закипели, заволновались. Жюжю был не так глуп, когда задумал этот план с замком. Надо было все время держать замок под наблюдением! Не пробраться ли туда ему, Ксавье? Но как? И что скажут «старейшины»? Ведь Ксавье резче всех выступал на собрании, осуждал Жюжю за его индивидуализм и «авантюризм». Да, но как быть, если в Гнезде не с кем даже посоветоваться?

Голова Ксавье горела от всех этих мыслей. Он летел вниз, не разбирая дороги, по привычке чутко вслушиваясь во всякий звук. И вдруг впереди, там, куда он направлялся, он услышал возбужденный, громкий голос. Голос не то спорил, не то бранился с кем-то. Ксавье насторожился.

— Так, так… Сорок лет гнул спину, сорок лет помыкали, сорок лет был нужен, а сейчас вот так, ни с того ни с сего выбросить, как пыльную тряпку, как дырявое ведро… — заикаясь, захлебываясь, гневно бормотал голос. — О нет, людьми так, брат, не бросаются. И за что? За то, что позволил себе выпить рюмочку в честь приезда важного сановника. «Старый пьянчуга!» Это мне говорят: «Старый пьянчуга!» Они попрекают меня рюмкой, пустяком. Они выбрасывают меня на улицу после сорока лет работы! А сам он что такое? Что вы такое, сановный господин? Ведь Антуан Дюшапель знает о вас всю подноготную. О, погодите, вы еще услышите об Антуане!

Гневное бормотанье повысилось до крика, и тут из-за кустов шиповника, окаймлявших «сокращалочку», показался пожилой благообразный человек в панаме, в летнем костюме в полоску. Однако при ближайшем рассмотрении благообразие это кое-чем нарушалось. Например, соломенная панама как-то слишком ухарски сидела на седой голове, белый воротничок был сдвинут на сторону, а галстук бабочкой украшал почему-то не шею человека, а его затылок. Поразило бы всякого встречного и несоответствие между лицом и движениями этого человека. Он то хватался руками за колючие кусты и, чертыхаясь, бросал их, то его самого бросало куда-то в сторону, и он с трудом находил утерянную стежку. Иногда вдруг он выкидывал какие-то замысловатые па. Лицо его было красно и разгорячено до невозможности, и сквозь морщины и седую щетину щек проглядывало в этом лице что-то от обиженного ребенка: гримаса, и притаившаяся в глазу слеза, и желание пожаловаться кому-то на свое горе.

А как он трудно дышал! Как тяжело было ему идти в гору!

— Скажу им там… Они поймут… Они добрые люди… Не то что эти… сановные…

Собеседником был он сам. Ксавье тотчас узнал его: Антуан Дюшапель — слуга Фонтенаков. Антуан же не замечал его, пока они чуть не столкнулись нос к носу: шальной хмельной дух занес старого слугу и бросил прямо на мальчика.

— Гоп-ля! Чего же ты стоишь на дороге, сынок? — растерянно пробормотал Антуан.

Ксавье зажмурился: несет как из винной бочки! Он хотел проскользнуть мимо, но Антуан вдруг схватил его за руку.

— Постой, постой, я тебя знаю, — сказал он. — Ты рыжий, ты был в замке, да? — он ткнул пальцем в золотой вихор Ксавье. — Ты ведь, кажется, оттуда, из Гнезда?

— Оттуда, — пробурчал Ксавье, порываясь идти.

Антуан крепко держал его.

— Постой, постой, ведь и я к вам иду, — сказал он. — То есть не к вам, а к моему дружку Жану. — Он погрозил Ксавье. — Уж я знаю, где искать Жана. Он теперь тоже красный, Жан-то. Только все это ничего не значит. И Жан отличный парень, и друзья его тоже люди порядочные, — заявил он вдруг. — И я все ему скажу… а он уж пускай передаст, коли хочет, своим друзьям. И ты, рыжий, в это дело не встревай! Это дело касается только Антуана Дюшапеля и еще кое-кого. Понял? — он снова погрозил Ксавье и сдвинул шляпу на самые глаза.

— Понял, понял! — с досадой сказал Ксавье. Ему, наконец, удалось вырвать руку из руки Антуана. — Только ваш друг Жан Точильщик не в Гнезде, а в городе. Напрасно вы лезете на гору, вот что!

— В городе? — Антуан передвинул панаму снова на затылок. — Жан там, внизу? А ты меня не обманываешь, парень?

— Говорю вам: дядя Жан второй день в Заречье, — с еще большей досадой бросил Ксавье. Как бы ему поскорее отвязаться от этого пьяницы!

— О! В Заречье? — неожиданно обрадовался Антуан. — Так я сейчас. Одна нога здесь, другая там. Одна нога здесь, другая… — Вдруг он подозрительно уставился на Ксавье. — А… а ты не врешь, мальчуган? Может, только смеешься над старым Антуаном?

— Грачи никогда не врут, — внушительно отвечал Ксавье, — могу дать вам честное слово: дядя Жан еще позавчера ушел в город. Мать, то есть госпожа Берто, — поправился он, — просила его пойти в Заречье.

— Гм… госпожа Берто… Госпожа Берто… — пробормотал Антуан. — Видно, неплохая она женщина, эта госпожа Берто, если все они там, — он махнул рукой вниз, — точат на нее и на ее товарищей зубы…

Он отпустил руку Ксавье, и тот, обрадовавшись, устремился вниз по «сокращалочке». Гоп-ля! Скорей! Скорей!

И вдруг уже на повороте Ксавье затормозил каблуками, да так, что вокруг его ног облачком завилась пыль. Хорош разведчик! Не воспользоваться таким случаем!

Фигура старика уже скрылась за кустами чуть выше.

— Господин Дюшапель, — закричал Ксавье, — послушайте, господин Дюшапель, ведь вы из замка?

Антуан, который только что с трудом уцепился за куст и с помощью этой опоры поворачивался на сто восемьдесят градусов, остановился. Он отдувался, лицо его покраснело еще больше.

— Из замка? Да, мальчуган, я был из замка, — сказал он, делая ударение на слове «был».

— Значит, вы знаете, почему сегодня в замке такой съезд? — спросил Ксавье. — Машины туда так и шныряют, я видел.

Антуан, стоя у куста, покачивался.

— Съезд, — сказал он, — именно съезд. Господин Пьер Фонтенак и его друзья-приятели приехали. Американцы, и префект, и старуха, и ее чернохвостый, и этот пройдоха Морвилье. Они все там. Свились в клубок, как змеи весной, у-у-у… И шипят, как змеи, — повторил Антуан, пытаясь изобразить губами змеиное шипение.

Ксавье смотрел на него, вытаращив глаза.

— Фонтенак приехал? — воскликнул он. — Да ведь его ждали только послезавтра!

Антуан прищурился.

— Скажите, пожалуйста, тебе, значит, все известно? — Он выпустил из рук ветку и заскользил на неверных ногах вниз. — А вот он, значит, с тобой не посоветовался: захотел и прибыл на день раньше. Что, взял?

— Так, значит… — начал было снова Ксавье, но Атуан перебил его и вдруг запел гримасничая:

— Который час, друг Кирики?

— Уж полдень. Слышите гудки?

— А кто об этом вам сказал?

— Мышонок серый прошептал.

— Куда девался он теперь?

— В часовне спрятался за дверь.

— Что станет делать он потом?

— Вязать нам кружево с котом.

— Вот вам, господин Кирики! — Антуан захохотал, а Ксавье от досады закусил губу: это была детская считалка. Нет, от такого пьянчуги не добьешься толку!

— Эй! Эй! Куда ты, господин Кирики? Обожди меня! Пойдем вместе! — закричал Антуан.

Но Ксавье, не отзываясь, бежал вниз, к замку. Из-под его ног катились камни, колючки цеплялись за его рубашку, но он ничего не замечал. Наконец он вылетел с разбегу на белый цемент шоссе. От шоссе шел короткий отрезок песчаной дороги, заворачивающей к воротам замка.

Там, на круглом, заросшем травой дворе, где уже давно не бывало никаких машин, кроме старого форда начальницы пансиона, теперь стояли, отражая в своих полированных кузовах последние блики света, три великолепных автомобиля.

— «Кадиллак», «бьюик», «шевроле». И все самые последние модели, — определил Ксавье. — Фонтенак приехал, видно, на «кадиллаке». А вот тот «шевроле» — это, кажется, здешний. А на «бьюике» ездят американцы со Старой Мельницы. Ну, конечно, вон их шофер в форме.

Солдат лениво курил, изредка стряхивая пепел в траву. Других шоферов не было видно: очевидно, их позвали в дом. Ксавье предусмотрительно отступил в тень кустов, обрамляющих въезд. Эх, если бы не шофер, он уж сумел бы подобраться к замку поближе, может, увидел бы что-нибудь.

И снова план Жюжю вспомнился Ксавье. Конечно, лезть в самое пекло — безумие, но хотя бы издали…

— Опять ты сюда явился? — раздался вдруг серебристый, ехидный, проникающий в самое нутро голосок. — Один раз уже нарвался, так еще захотелось!

И Херувим, вылощенный, в новой сутане, в белоснежном кружевном воротнике, возник перед остолбеневшим Ксавье.

— А я давно гляжу: кто это пылит по тропинке, кто это так сюда спешит? — продолжал Анж, наслаждаясь растерянным видом неприятеля. — Оказывается, это господин рыжий! — Он снял свою бархатную шапочку и отвесил Ксавье шутовской поклон. — Очевидно, господин рыжий, вы так спешили, потому что боялись опоздать на прием к господину Фонтенаку? Разрешите в таком случае проводить вас в замок. Там уже все собрались. — Анж согнул руку, как любезный кавалер, и покосился в сторону двора: солдат был там, значит Херувим мог безопасно потешиться над своим давним врагом. — Что же вы стоите, господин грачиный представитель? — продолжал он. — Пожалуйте, пожалуйте, ведь дорога в замок вам знакома.

— А пошел ты… — раздраженно пробормотал Ксавье. У него чесались руки: с каким удовольствием он расправился бы с этим кружевным красавчиком.

— Посмей только тронуть, сейчас позову на помощь! — живо отскочил Херувим. — Закричу, что поймал шпиона, так тебя живо скрутят, не беспокойся! — он с торжеством оглядел Ксавье еще раз. — Ага, прикусил язычок, рыжий! Видно, неспроста сюда явился? Только не за чужими тебе надо бы смотреть, а за своими, вот что я тебе скажу, мой голубок!

Анж прямо приплясывал от восторга, его кудерки так и трепыхались вокруг ангельского личика. Что-то в этом восторге вдруг больно кольнуло Ксавье, заставило насторожиться.

— За какими своими? Что ты порешь, чернохвостый? — сказал он, стараясь придать себе самый презрительный вид.

Анж захлопал в ладоши.

— Ага, зацепило? Забеспокоился, рыжий? Это еще что! Вот как посадят сегодня за решетку вашу матку, так еще больше забеспокоишься! Все ваше Гнездо мигом рассыплется… И собрания вашего тоже не будет. Уж какое тут собрание, когда всех главных упрячут под замок! Тю-тю! — И Анж сделал рукой такой жест, словно запирал на ключ невидимую дверь.

Краска медленно сбегала с лица Ксавье.

— Что? Что ты врешь? Это гнусное вранье! — с трудом пробормотал он. А сам в этот момент с ужасом чувствовал: нет, не вранье! Сейчас, сию же минуту выяснить!

И, уже ничего не боясь, не обращая внимания на солдата во дворе, не помня себя, он одним прыжком подскочил к Херувиму и схватил его за воротник так, что затрещало накрахмаленное кружево.

— Сейчас же говори! Все, что знаешь! Слышишь? — Он изо всей силы тряс семинариста.

Хорошенькая, вся в завитках головка Херувима моталась из стороны в сторону, точно привязанная. Его незабудковые глазки от страха то закрывались, то открывались, словно у куклы, которую теребят дети.

— А-а… — начал он, но Ксавье зажал ему рот, и, как Анж ни отбивался, пришлось ему протащиться волоком до горной тропинки: там, в кустах терновника, Ксавье было «свободнее» разговаривать.

— Пу… пу… сти, — еле вымолвил несчастный Херувим. — Во-ротник отпусти… — Ксавье немного ослабил свою хватку. — Я… я не вру, ре-решено… арестовать всех главных коммунистов в Заречье и у вас, в Гнезде. Господин Фонтенак тоже на этом настаивал. Он ведь теперь самый важный. Это господин кюре мне сказал, а господин кюре все знает. Он сейчас в замке. Они там уже давно заседают. Вот провалиться мне…

Ксавье, такой бледный, что даже в сумерках это было видно, сказал сквозь зубы:

— А если ты врешь?

— Божиться грех, грех божиться, — залепетал Херувим, — но если хочешь, я могу…

Внезапно он почувствовал, что ворот его свободен. Толчок в грудь — и он полетел прямо в куст терновника. Это был густой, серый от дорожной пыли, сильно колючий куст. Херувим, плача от злости, чертыхаясь и грозя всеми пытками ада своему врагу, долго выбирался из него, долго в сумерках отцеплял шипы, вонзившиеся в кружево его воротника и в сутану.

Когда, грязный, оборванный, с размазанными по ангельскому личику слезами, он, наконец, выбрался снова к воротам замка, рыжего грача и след простыл.

Задыхаясь, с сердцем, которое подпрыгивало к самому горлу, Ксавье снова, как тогда с Витамин, мчался по крутой горной дорожке вверх. Смешными казались ему теперь все тогдашние тревоги. Скорей! Скорей! Может, он еще успеет предупредить Мать! Может, она еще сумеет спрятаться, скрыться в горах в какой-нибудь пещере! Ведь скрывались же там партизаны от фашистов? Ах, отчего сейчас нет с ним рядом Витамин? Одним своим присутствием она подбодрила бы Ксавье, сказала бы нужное слово!

Из-под его подкованных горных ботинок летели искры. Он дышал тяжело, как запаленный конь. Еще поворот… еще один… Светлячки зажгли свои зеленые звездочки. Было уже почти совсем темно и прохладно, но Ксавье казалось, что стоит невыносимая жара. Время, воздух, дорога — все для него остановилось. Ночная птица перелетела через дорожку, чуть не задев его крылом, — он ее не заметил. Пот заливал ему глаза. Еще поворот. Ну же, пошевеливайся! Пудовые ноги еле отрываются от земли. Скорей! Скорей! Вон за тем холмом — Гнездо. Милое Гнездо, дорогое Гнездо, милая, дорогая, своя собственная, наша Мама! Еще немного, ну, совсем немного сил… Набрать побольше воздуха в легкие. Как зимой на лыжных соревнованиях. Ксавье тогда пришел вторым. А первым? Кто пришел первым? Ксавье хочет вспомнить и не может. Он видит перед собой огни Гнезда и открытые ворота. На кого это так свирепо лает Мутон?

Во дворе фыркают, разворачиваясь, две черные машины: полицейские машины! У настежь распахнутой двери в дом в полосе света стоят темные фигуры.

Поздно, поздно, Ксавье! Они уже здесь!

Ксавье хватает губами воздух: пот это или слезы? Все равно. Это ест глаза, это слепит, это так больно.

АРЕСТ

Тетрадки с сочинениями на темы «Классицизм в эпоху Людовика XIV», «Характеристика Гарпагона», «Первые Труверы и Трубадуры» валялись в беспорядке на полу. Счета Лолоты, деловые бумаги, письма, фотографии, рисунки грачей — все было перемешано, свалено в кучу, перерыто и перешарено чужими руками. Дверцы и ящики стояли настежь, будто сквозняк в них гулял. Даже цветы на окне были сдвинуты с привычных мест и точно в тревоге сцепились листьями и ветками, кое-как приткнутые друг к другу.

А книги! Их перебрали по одной, встряхивали, просматривали чуть не на свет. Иногда у чиновника префектуры вырывался удовлетворенный смешок: он находил именно то, что искал. Ну, конечно, здесь были книги всех великих марксистов, сочинения Ленина, множество советских, польских, индийских, даже китайских журналов, книги по истории коммунистических партий.

Особенно «разоблачающие» книги чиновник отправлял с одним из полицейских в машину, дежурящую во дворе.

— Кажется, мы уедем отсюда с изрядным багажом, — шутливо промолвил он, обращаясь к своему молодому помощнику.

Тот покраснел и ничего не ответил. Ему было сильно не по себе в этой женской комнате, полной цветов, книг и каких-то чисто женских мелочей в которых он был вынужден копаться. Он делал это с видимой неохотой, у него пылали щеки, и он уже раз или два получил от своего начальника замечания. Зато начальник, плотный, выпирающий из своего пиджака весельчак, чувствовал себя совершенно в своей тарелке. На руках у него был ордер на арест всех «крикунов» Вернея. Префект поручил именно ему произвести операцию, потому что он зарекомендовал себя ловким и умелым работником в подобных делах. Впрочем, найти предлог для ареста не представляло никакой трудности.

Первое, на что устремилось внимание чиновника префектуры, когда он вошел в комнату Марселины, был портрет Александра Берто.

— Это кто? Чья фотография? — спросил он, бесцеремонно протягивая руку к портрету.

Наверное, многие из тех, кто в эту минуту затаил дыхание за дверями комнаты Матери, ожидали, что последует обычный ответ: «Друг, казненный фашистами». И вдруг бледные губы разлепились, блеснули глаза, и Марселина твердо сказала:

— Это мой покойный муж, командир отряда франтиреров Александр Берто.

Младший чиновник покраснел еще гуще, но старший невозмутимо сказал:

— Знаю. Слышал.

— Прошу вас, не снимайте со стены этот портрет, — промолвила Марселина.

— Напротив, я обязан его забрать, — отвечал чиновник, запихивая фотографию в свой портфель, куда он складывал наиболее важные, по его мнению, «вещественные доказательства». — По моим весьма, впрочем, точным сведениям, Александр Берто был коммунистом и участвовал в испанских событиях.

— Разве быть коммунистом преступление? — устремила на него внимательный взгляд Марселина.

— Гм… Это зависит, видите ли, от точки зрения… — тонко улыбнулся чиновник. — Некоторые считают это величайшим своим достоинством. — Он фамильярно нагнулся к Марселине: — Я имел удовольствие прочесть ваше личное дело. Вы коммунистка, я знаю. Конечно, я ничуть не разделяю ваши убеждения, но я их уважаю. И если вы мне скажете…

— Делайте ваше дело, — прервала его Марселина. — Не стоит тратить на меня слова, мосье.

Он отошел, обозленный. Внезапно глаза его сверкнули. Он выхватил выглядывающую из-под пресс-папье какую-то бумажку.

— А это что? План! — Он жадно разглядывал бумажку. — Это план, я вас спрашиваю?

Марселина чуть повела бровями.

— Если хотите, план.

— Ага, так. Очень хорошо. — Чиновник был явно возбужден. — Можете сказать, что это за план?

— Это один из наших старших мальчиков набросал план соседней долины, — спокойно промолвила Марселина.

— Вероятно, по вашему поручению? Хорошо, очень хорошо! Не можете ли сказать, для чего вам понадобился этот план?

— Не мне… — начала было Марселина.

Чиновник перебил ее:

— Я понимаю, он был нужен вашей организации. Отлично! Больше вопросов пока не имею! — И он аккуратнейшим образом сложил план, нарисованный Корасоном в Турьей долине, и спрятал его, но уже не в портфель, а в собственный бумажник.

— Я протестую против таких заключений, — сказала Марселина. — Я буду писать прокурору.

— Это ваше право, — чиновник пожал плечами. — Только вряд ли это что-нибудь изменит.

Он продолжал рыться в ящиках, но уже не так рьяно: вероятно, был вполне удовлетворен тем, что нашел.

— Попрошу вас, когда пойдете в другие помещения, не будить маленьких, — попросила Марселина. — Дети только недавно заснули.

Чиновник глянул на нее: нет, не притворяется; в самом деле спокойна, деловита, распорядительна. На минуту ему почудилось, что они поменялись ролями: она была хозяйкой положения.

— Идет, — он кивнул, все еще искоса наблюдая за ней. На своем веку этот полицейский служака повидал немало разных мужчин и женщин в момент их ареста. Но никогда еще не приходилось ему встречать такое самообладание, такую гордую, непринужденную осанку. Пока рылись в ее комнатке, Марселина Берто неторопливо собирала кое-какие вещи: плащ, зубную щетку, гребень, немного белья. Еще никто не говорил, что ее уведут, но она уже знала это.

Все взрослые, Рамо, Лолота, даже старуха Видаль, сидели у себя: им было запрещено выходить из своих комнат и «общаться» с Марселиной Берто.

— А вы кто такой? — совершенно натурально спросил чиновник появившегося на шум Хомера.

Чиновнику было отлично известно, кто этот американец, живущий с группой школьников в Гнезде. Префект раз десять напоминал ему, что среди этих школьников находится сын американского майора. Представитель префектуры хорошо понимал свою задачу.

— Американские граждане? Разумеется, вас я не имею права лишать свободы передвижения. Однако я посоветовал бы вам и вашим питомцам некоторое время не выходить за пределы вашего помещения. Мы должны закончить здесь кое-какие дела.

Хомеру не нужно было повторять дважды. Едва заслышав шум моторов и топот многих ног в коридоре, он юркнул в свою комнату и проворно захлопнул дверь. Его движения показывали необыкновенную для всей его грузной фигуры нервозность. Казалось, он и радуется чему-то и отчаянно чего-то боится.

Школьники, которые от скуки собирались ложиться, вскочили с постелей.

— Что там такое? Кто приехал?

— Полиция, — равнодушным голосом провозгласил со своего места Юджин. — Автомобили, полицейские.

— Полиция? — Тэд и Дэв тревожно переглянулись. — Что это значит? — Оба она направились к двери.

— Не выходить! Никуда отсюда не выходить! По местам! — неожиданно визгливым голосом закричал Хомер. Он был как в лихорадке: то хватался за ручку двери, то начинал расхаживать по узенькой дорожке между кроватями.

Ухмыляющийся Фэйни подскочил к нему, шепнул что-то на ухо.

— Да, да, но почему не подождать, чтобы мы отсюда уехали? — досадливой скороговоркой отвечал Хомер. — А сейчас, кто знает, какие еще могут выйти неприятности? Говорил я, не надо ездить в этот проклятый городишко! — и он что-то забормотал себе под нос, яростно и беспокойно.

Рой, сидевший на кровати и молча наблюдавший за ним, вдруг встал и решительно направился к выходу.

— Куда? — устремился к нему Хомер.

— Я сейчас, — небрежно сказал Рой и вышел, бросив холодный взгляд на учителя.

Тэд и Дэв пошептались и тоже быстро пошли к двери.

— Мы сейчас, — в один голос сказали они, когда Хомер попытался заступить им дорогу.

— Хотите попасть в полицию, голубчики? Пожалуйста! Во всяком случае, я не стану вас выручать! — закричал вслед им Хомер и захлопнул дверь так, что она затрещала.

В коридоре школьники тотчас же увидели грачей: молчаливые, дрожащие от волнения, полуодетые (приход полиции застал их, когда младшие уже спали, а средние и старшие собирались ко сну), толпились они у комнаты Матери. Двое полицейских стояли у дверей этой комнаты. Дети жадно ловили всякий шорох, всякий звук, исходящий оттуда. Голоса… Вот что-то упало на пол… Вот что-то сказала Мать…

Почти вплотную к полицейским стояла Витамин, обхватав обеими руками беленькую Сюзанну. На Сюзанне смешно топорщилась пижамная курточка, надетая впопыхах задом наперед. Ни сама Сюзанна, ни Витамин не замечали этого. Светлые волосы Витамин опустились на самые глаза, тоненькая шея словно надломилась. Сюзанна дрожала с головы до ног. Обе, не отрываясь, смотрели на дверь комнаты Матери.

— Слушайте, слушайте, кажется, это голос Матери, — прошептала Сюзанна.

— Надеюсь, с детьми вы позволите мне попрощаться и дать им кое-какие указания? — спросила Марселина. — Ведь я руковожу всей этой школой.

Чиновник пожал плечами. На этот счет у него не было инструкций. Пускай прощается с ребятишками, если это доставит ей удовольствие. Долгие проводы — лишние слезы. Он сказал вкрадчиво:

— Значит, вы заранее уверены, что вам придется с ними прощаться? Стало быть, вы знаете за собой определенную вину?

Марселина пожала плечами.

— Когда вы явились, было уже понятно, что этим кончится. Есть у вас ордер на мой арест?

— Точно так. — Он оглядел Марселину. — Итак, вы готовы?

Да, она была совершенно готова: маленький чемоданчик в одной руке, через другую перекинут плащ, на голове — косынка, из-под которой светятся темные нежные глаза.

— Тогда в путь.

Чиновник галантно распахнул дверь, и Марселина вышла в коридор. Она мгновенно заметила все: и закрытые двери Рамо и Лолоты, и американских школьников, стоящих отдельной группой, и своих грачей — бледных, растерянных, полуодетых…

— Мама! Мамочка! — тоненьким, как у зайчонка, голосом закричала Сюзанна и вдруг отчаянно зарыдала: — Мамочка, не уходите! Куда они вас ведут?

— Ты с ума сошла! Плакать при них? Сейчас же перестань! — задыхающимся шепотом приказала Витамин. Каких нечеловеческих усилий стоило удержаться от слез ей самой! Она только старалась как можно ближе протиснуться к Марселине, хотя дежуривший в коридоре полицейский все дальше оттеснял кучку детей.

— Не надо плакать, мои дорогие! Мы расстаемся ненадолго. Мы скоро увидимся, я уверена.

Это сказала Марселина. Дети жадно слушали ее. Нерешительными шагами приблизился молодой помощник чиновника: он обследовал другие помещения, и вот в столовой ему попалась тетрадь в красном переплете. Он не знает, стоит ли ее приобщать к делу, но шеф говорил, что… Тут помощник окончательно смутился. Да и вид этих мальчиков и девочек в пижамах и рубашонках взволновал его.

— Дайте-ка сюда. — Старший полистал тетрадь. — Что это такое? «Книга жизни»? — Он поднял брови.

— Это детские записи, — отвечала Марселина и впервые за последние часы улыбнулась, — В этой тетради каждый из наших детей писал, что ему вздумается.

— А почему тут написано «Книга жизни»? — продолжал допытываться чиновник.

Марселина снова улыбнулась и повернулась к кучке грачей.

— Так им захотелось назвать эту тетрадь. Ведь все мы относились к ней вполне серьезно.

— Посмотрим. — Полицейский служака был любопытен. Еще неизвестно, удастся ли ему сунуть нос в эту тетрадь позже.

— Гм… «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях», — громко прочел он первую попавшуюся запись. — «Мира не ждут, мир завоевывают». «Мы, молодая гвардия, всегда будем бороться за лучшее будущее». Так. Все понятно. Во всяком случае, даже по этим записям ясно виден дух, в котором здесь воспитывались дети. Это будет интересно следствию. Я беру эту тетрадь, — и он принялся запихивать «Книгу жизни» в тот же разбухший портфель, где уже лежал портрет Александра Берто.

Пока происходило это чтение, кучке грачей удалось протиснуться поближе к Марселине. Все глаза ловили ее взгляд, все губы мечтали прикоснуться к ней, к ее руке, к ее платью.

В стороне, прижавшись к окну, стояли Рой Мэйсон и Тэд Маллори. Они тоже не сводили глаз с Марселины, но разные мысли и разные чувства были у этих двух ровесников и сыновей Америки.

Тэд Маллори в эту минуту готов был все отдать, лишь бы освободить эту чужую ему французскую женщину, убрать из Гнезда полицейских, вернуть грачам Мать.

Что же сказать о Рое Мэйсоне? Он презирал Гнездо и грачей, он сам помогал следить за ними и выдавал их. Он ненавидел девочку, по имени Клэр, оттолкнувшую его, отказавшуюся от его любви. И все же сейчас он не мог, просто не мог не преклониться перед Марселиной Берто, перед ее мужеством и самообладанием. Внутренне он невольно восторгался ее свободной манерой, ее легкой фигурой, ее осанкой. «Клэр вела бы себя точь-в-точь так же». Он сжал кулаки в карманах, взглянул на полицейских и внезапно понял, что смотрит на них как на врагов. Вот наваждение! Что с ним такое? Уж не стал ли и он, Рой Мэйсон, большевиком?! Он провел рукой по лбу и почувствовал, что рука совсем мокрая.

— Идемте. Мы и так уже проканителились здесь слишком долго, — сказал чиновник. Он встал рядом с Марселиной и мигнул помощнику: «Не спускай глаз!»

— Одну минуту, — сказала Марселина. Она знаком подозвала к себе Витамин. — Передай привет всем нашим: и Гюставу, и Лолоте, и всем, — сказала она, ближе притягивая девочку. — Я хочу, чтобы все у вас шло, как и при мне, понимаешь, девочка?

Витамин почувствовала, как рука Матери сжала её плечо.

— Передай это от моего имени Гюставу…

— Никаких разговоров! Никаких поручений! — вмешался чиновник.

Марселина двинулась к лестнице. И тут, у самой лестницы, она столкнулась с оборванным, насквозь пропыленным мальчиком. Он еле волочил ноги в серых от пыли ботинках. И такое же серое у него было лицо. И красно-золотое перо на его голове тоже посерело, отяжелело от пыли и пота и легло как подкошенное.

— Ксавье! — воскликнула Мать. — Ксавье, откуда ты? И посмотри на свою рубашку! Попроси Витамин, чтобы она тебе ее выстирала и починила…

Ксавье зашевелил губами, но слова не пошли. Он только смотрел, смотрел, как ведут по лестнице Мать, как выводят ее во двор, как сажают в закрытую полицейскую машину. Кто-то бурей пронесся мимо него. Кто-то в темноте бросился к дверце машины.

— Миссис Берто! Миссис Берто! Скажите, что надо. Я все сделаю, все передам… Они не посмеют меня тронуть, они не пос…

Тэд отлетел, отброшенный от машины. Чужая рука уже захлопывала дверцу. И все-таки Тэд услышал, как знакомый голос, голос, будто согретый теплом самой жизни, произнес там, в машине:

— Ты добрый мальчик, Тэд. Я это знала.

БЕЗ МАТЕРИ

— Они ушли! Ушли! Гюстав, Лолота, бабушка Видаль, вы слышите, они ушли! Выходите!

Не помня себя, забыв, что может разбудить малышей, Витамин металась по коридору, барабаня в двери Рамо и в чуланчик, где, притаясь, сидели Лолота и старуха Видаль. Витамин вдруг начало трясти. Она никак не могла сладить с губами:

— Ба-бабушка Ви-ви-видаль!..

Была глубокая ночь, но никто этого не замечал. Едва умолк шум автомобилей, навзрыд заплакала, уже никого не стесняясь, Сюзанна, а за ней и другие грачи, заглянув в разгромленную комнату Матери, дали волю слезам. Отовсюду послышались горькие всхлипывания. Лолота, выбежав из чулана, уже красная и распухшая от слез, тотчас запричитала, заголосила по-деревенски:

— Увели злые люди мою ласточку! Посадят за решетку железную… Запрут за сорок дверей, никуда не выпустят!

Сюзанна зарыдала еще громче. Слышно стало что и в спальне малышей кто-то залился плачем.

— Стоп! Довольно плакать! — Рамо, высокий, жилистый, неожиданно вырос в коридоре. Он был угрюм, темен лицом. — Лолота, как вам не стыдно? Такой момент, а вы теряетесь! И потом, слышите, малыши плачут. Надо пойти успокоить их…

Лолота, утирая слезы и бормоча что-то, побежала к малышам. За ней поплелась Сюзанна, все еще всхлипывая и жалостно поводя лопатками.

Рамо огляделся: возле него столпились грачи. Теперь он был их единственной опорой и надеждой, они не сводили с него глаз. Сам Рамо был как громом поражен, что его не забрали вместе с Марселиной. Однажды, Рамо помнит, Кюньо сказал: «Если нажим на Францию усилится, наши власти пойдут на крутые меры. Конечно, в первую голову, захотят расправиться с „несогласными“. И уж тогда и тебе, Марселина, и тебе, Гюстав, не уцелеть…» Ведь он, Рамо, был бойцом в Испании, был другом Берто. У него в каморке, так же как и у Марселины, все было перевернуто: книги валялись на полу, из ящиков вываливались карандаши, бритвенные кисточки, рубашки.

Рамо стоял на пороге комнаты Марселины, озираясь и все-таки ничего не видя перед собой. Когда-то давно, в годы войны, его судьба сплелась с судьбой Марселины, и с тех пор он не мыслил своей жизни без нее. Он переступил порог и машинально подобрал с полу какой-то лоскуток. Шитье. Белая блузка. Блузка Марселины. Он укололся о невынутую иголку и только тогда немного опомнился.

— Кто из вас видел Мать? Сказала она что-нибудь перед уходом, или ей не позволили? — обратился он к грачам и в тот же миг представил себе хрупкую женскую фигуру, окруженную полицейскими. Марселина — в тюрьме, а он — на свободе! По его темному лицу прошла судорога.

Кто-то тронул его за руку.

— Мы все ее видели, и она всем просила передать привет, — Витамин боязливо заглянула в лицо Рамо. — Ей не давали говорить, но она все-таки сказала. Она сказала, чтоб мы продолжали без нее делать все, как при ней. Она сказала это вот так. — Витамин постаралась в точности повторить интонацию Матери. — Потом она спросила меня, поняла ли я ее… Она спроси… Она… Она…

И вдруг Витамин — чуткая, храбрая, верная Витамин — не выдержала и припала к груди Рамо.

— Ее… там… будут… мучить… — сквозь рыдания выговорила она.

Рамо прижал ее к себе, начал нежно-нежно гладить острые прыгающие плечики.

— Нет, они не посмеют! Народ им не позволит. Не плачь, Витамин. Вспомни, Мать учила всех вас твердости.

Витамин ткнулась головой в куртку Рамо.

— О-о, даже белье, детское бельишко и то им понадобилось повытряхивать с полок. А оно только-только стиранное.

Старуха Видаль, косматая, сердитая и при этом расстроенная донельзя, на минуту выглянула из чулана и опять спряталась, чтобы кряхтя собрать с пола рубашонки и штанишки грачей.

— Мать еще что-то сказала перед уходом Ксавье, только я не слыхала что, — шепнула Витамин, чуть повертывая лицо: она так стыдилась своих слез!

Тореадор отыскал глазами Ксавье. Мальчик все еще стоял на том же месте у лестницы. Голова его была опущена.

— Ксавье, что тебе сказала Мать перед уходом? — спросил Рамо. — Только постарайся вспомнить точно. Это может быть важно для всех, — добавил он.

Ксавье пошевелился, но не поднял головы, не подошел к Рамо.

— Мать сказала… Мать сказала, чтоб я попросил Витамин починить и выстирать мою рубашку… — выговорил он с трудом.

И вдруг эти простые, будничные слова как будто сразу сняли тяжесть со всех сердец. Все вдруг заулыбались удивленно и умиленно. Вот ведь какая Мать! В такую минуту обратить внимание на рубашку мальчика, позаботиться даже о такой мелочи! Ах, какая Мать! Ничего не боится, думает только о других!

А в это умиленное, восторженное настроение уже врывался невыносимым, режущим звуком чужой требовательный голос. Хомер, красный, накаленный вылез из своей «резиденции» и наступал на Тореадора. За ним кучкой теснились его питомцы. У одних был расстроенный, угнетенный вид, другие поглядывали с откровенным любопытством: «Ну-ка, что еще здесь произойдет?»

А Хомер… От его джентльменства, от его приторной вежливости не осталось и следа. Стоило ли сейчас стесняться!

— Мы намерены, сэр, сейчас же уехать в город! Я не остаюсь здесь больше ни минуты. Что это такое, позвольте вас спросить? Среди ночи полиция, обыски, аресты! Это, по-вашему, называется школой!

Настоящий страх охватил Хомера. Бежать, бежать отсюда как можно скорей в спокойный, тихий уголок — вот чего он хотел сейчас для себя. Он уже не мечтал о военной карьере, не мечтал о том, чтобы остаться в Европе. Бежать, бежать!..

— Подумать только — полиция является в школу! — продолжал он донимать Рамо. — Нет, сэр, у нас в Штатах вы этого не увидите! В нашей школе вы полиции не встретите.

— А как же, сэр, разве вы забыли, к нам в школу тоже приходила полиция, — выступил вдруг вперед Лори Миллс. — Полицейский инспектор и еще двое с ним. Помните, сэр, когда у нас брали отпечатки пальцев, чтобы изловить нас, если мы вдруг станем преступниками? Припоминаете, сэр?

Лори лез вперед и заглядывал Хомеру в лицо. Изо всех сил старался он услужить своему наставнику и руководителю. Но в награду получил такой яростный взгляд, а Фэйни так больно ущипнул его за руку, что Лори мигом стушевался.

— Пожалуйста, — сказал Рамо холодно. — Вы свободны располагать собою. Мы вас не задерживаем. Уезжайте, если хотите.

— Позвольте, вы должны дать нам транспорт, — заявил Хомер. — Надеюсь, вы не думаете, что я с моими мальчиками пойду ночью бродить по этим проклятым горам! Я уже убедился, что здесь за народ!

Юджин, стоявший подле, подал голос.

— Нельзя идти. Темно. Дороги не видно, — вымолвил он.

— Вы видите, мальчик нервничает, мальчик боится! — воскликнул Хомер. — Это сын майора Гарденера. Майор поручил его мне, и я отвечаю за его безопасность. Я не могу дольше оставлять его в подобном месте. Сюда, наверное, недаром явилась полиция. И, конечно, не без причин арестована ваша так называемая начальница, — прибавил он ядовито.

— Как вы смеете! — Ксавье, белый как бумага, подскочил к Хомеру. — Не смейте так говорить о Матери!

Рамо сделал ему предостерегающий знак.

— Спокойно, Ксавье, спокойно.

— Да у вас тут все такие! — вскипел Хомер. — Вы только посмотрите на этого парня! Он готов на нас наброситься! Немедленно отвезите нас в город. Повторяю, я ни минуты не желаю здесь оставаться.

Рамо сказал сквозь зубы:

— Сейчас это невозможно. Наша единственная машина вернется только завтра. Поверьте, мы были бы очень рады…

— Избавиться от нас? — подхватил Хомер. — Понимаю, понимаю, сэр. Еще бы! Вам сейчас лучше обойтись без посторонних свидетелей. Когда будет машина? В котором часу? — спросил он уже деловым тоном.

Рой, переминавшийся с ноги на ногу позади Хомера, насторожил уши.

— Точно сказать невозможно. Она возвращается с перевалов. Вероятно, будет утром, — отвечал Рамо, все такой же невозмутимый.

Рой дернул своего ментора за рукав.

— К чему пороть такую горячку ночью? — шепнул он ему. — Поедем завтра утром, какая разница!

Однако Хомер никак не хотел угомониться. Взяв с собой Фэйни и Лори, он спустился во двор к воротам: не удастся ли остановить попутную машину и уехать в город сейчас?

У ворот было темно, хоть глаз выколи, в горах не слышалось даже и отдаленного шума мотора. В это время года, когда виноград еще не созрел, машин на шоссе почти не было.

Кляня на чем свет стоит Гнездо, проклятые горы, проклятый городишко и ту минуту, когда они вздумали сюда ехать, Хомер и оба школьника возвратились в дом.

Рамо отдавал какие-то распоряжения грачам, а Рой, не замечая ничего и никого на свете, сидел на лестнице.

— Вы ждали нас, Мэйсон? — спросил Хомер.

— Нет… Да… — пробормотал Рой. — Так не нашли, не поймали машины? — спросил он.

— Нет, черт бы их всех побрал!

Краска прихлынула к щекам Роя: значит, остались до завтра. А завтра с машиной вернется Клар, Клэр Дамьен, и он снова увидит ее…

— А теперь спать, все спать! Нам еще понадобятся наши силы, — донесся до него голос Рамо.

Рой блаженно потянулся. Да, да, спать. А завтра…

РУМЯНАЯ ФРАНСУАЗА

Со двора послышался тихий зов:

— Марселина!

— Госпожа Берто! Госпожа Берто!

— Проснись, Марселина, очень нужно!

Рамо поспешно высунулся из окна. В черном провале двора можно было разглядеть несколько фигур.

Нет, это не полицейские.

— Кто там? Кто зовет Марселину?

— Это ты, Гюстав? — спросили снизу.

Рамо узнал голос румяной Франсуазы.

— Разбуди, пожалуйста, Марселину и отопри нам дверь. Я здесь не одна…

— Дверь отперта, — сказал Рамо. — А Марселина… Иди сюда, Франсуаза, и веди всех, кто с тобой, — решительно прибавил он.

Услышав чужие голоса в доме, шаги, грачи снова вскочили с постелей. В коридоре они увидели хорошо знакомую им жену дяди Жерома Кюньо и с ней целую группу женщин из Заречья. Одна из них держала на руках крохотную, спящую крепким сном девочку.

— Что случилось? — тревожно спросил Рамо. вглядываясь в лица женщин.

— Разбудил ты Марселину? — вопросом на вопрос отвечала Франсуаза.

Рамо отвел глаза.

— Марселину взяли, — угрюмо сказал он. — Пришли и взяли час тому назад. — Он открыл дверь комнаты Марселины — комнаты, словно вывороченной наизнанку. — Вот смотрите.

Послышался громкий вздох. Одна из женщин, та, что была с ребенком, села на пол, как будто ноги ее больше не держали.

— Так. Значит, и ее. — Франсуаза взглянула на Рамо. — А я к тебе с такими же вестями: сегодня вечером взяли Поля Перье. И есть сведения, что в Париже арестован Дюртэн.

— А Жером? — с волнением спросил Рамо. — Его тоже взяли?

— Не успели, — откликнулось сразу несколько женщин. — К счастью, не успели. Что бы мы делали сейчас без Жерома!

— Все то же, что делаем обычно, — сердито сказала Франсуаза. — Пожалуйста, не преувеличивайте! Это только полиция думает, что если она арестует Жерома, Поля и Марселину, так вся организация развалится и никакого собрания не будет. Ничего подобного! — Она взмахнула маленьким энергичным кулаком. — Все равно, при любых обстоятельствах собрание состоится! Правду я говорю, Гюстав? — обратилась она к Тореадору.

Тот смотрел на нее с неожиданной радостью. Ее румянец, ее бодрость как будто пробудили его, с каждой минутой вливали в него силу, жажду борьбы, твердость, которая на секунду покинула его на пороге комнаты Марселины. Теперь он снова был готов к бою, как некогда в Испании.

— Ну конечно, — отвечал он. — Взяли Жерома, остались мы с тобой, Франсуаза. А взяли бы нас, собрание провели бы другие. Да вот даже наши старшие могли бы взяться за это дело. Но где же все-таки Жером? — прервал он самого себя. — Почему его нет с тобой?

— Он еще днем уехал с Фламаром на мотоцикле в Сонор, — сказала Франсуаза. — Они должны были встретиться там с железнодорожниками, привлечь их к участию в собрании. И потом Жером собирался в редакцию. Он хочет, чтобы газетчики тоже подняли кампанию против франко-американского сотрудничества и, конечно, против Фонтенака. — Она неожиданно рассмеялась: — Ух, как они ко мне приставали, как допрашивали: «Где ваш муж? Куда он скрылся?» А я им говорю: «Мой муж не разбойник, а честный человек, ему скрываться нечего. Он уехал по делу». Так ни с чем и ушли.

— Был у вас обыск? — спросил Рамо.

Франсуаза кивнула.

— Точь-в-точь как здесь. Все перевернуто.

— Взяли что-нибудь из того, что они считали «преступным»?

— Хозяева велели им любую газету, любую кастрюльку считать преступной, — вмешалась женщина, стоявшая рядом с Франсуазой. — Только бы создать «дело» против коммунистов! А сейчас им больше всего на свете, конечно, хочется сорвать собрание.

Она говорила с горечью. Рамо, вглядевшись, узнал ее: это была жена заводского слесаря Армана Демарша.

— Ну, у нас они немногим поживились, — сказала Франсуаза. — Забрали только несколько «Тетрадей Мира», которые мы не успели передать в комитет.

— А что слышно о Точильщике? — с новой тревогой спросил Рамо. — Ведь Жан ушел отсюда к вам в город.

— С ним все в порядке, — поспешила ответить жена Армана. — Его почему-то пока не тронули.

— Я ведь уже шла к вам — предупредить тебя и Марселину, когда они вдруг нагрянули! — сказала Франсуаза. — Ну конечно, они не дали мне и носа высунуть за дверь. Почти весь вечер рылись, проклятые ищейки! — прибавила она с той же энергией.

— Ты хотела предупредить Марселину? О чем? — вопросительно глянул на нее Рамо.

— Да о том, что за нею явится полиция. Что уже подписаны ордера на аресты. Мы знали об этом, только не думали, что они нагрянут так скоро. Жером сказал: «Ты сейчас же должна пойти или поехать в Гнездо». Сам он так торопился в Сонор, что поручил это мне. И вдруг, только он успел уехать, они вваливаются. Поля ведь у нас забрали, — прибавила Франсуаза.

Рамо все еще не понимал.

— Вы знали, что явится полиция? — повторил он. — Но каким образом? Откуда?

Франсуаза вдруг широко улыбнулась.

— Понимаешь, оказывается, и среди эми есть хорошие люди, — сказала она простодушно. — Я ведь раньше не верила, хоть и Жером и другие товарищи меня уверяли. Когда приехал к нам этот длинноногий американский офицер, я ему сначала хотела показать от ворот поворот. И вдруг этот Билл, не знаю, как его фамилия, знаю только, что зовут его Биллом, потому что он велел так называть себя Жерому, так вот говорю, этот длинный является к нам в Заречье, разыскивает нас с Жеромом и говорит, чтоб мы все остерегались, потому что всех нас собираются, как он выразился, запрятать под замок. Он, мол, знает, что мы собираемся устроить слет всех, кто хочет мира. А так как он тоже стоит за мир и любит французский народ, то он и приехал нас предупредить. Только он и сам не знал, когда именно за нами должны прийти.

— Молодчина эми! — вырвалось у Рамо. — Хотел бы с ним познакомиться.

Франсуаза оглядела окруживших ее грачей.

— Вернулся уже Этьенн?

— Нет еще, тетя Франсуаза, — отозвалось сразу несколько голосов.

— Этьенн вернется с нашими утром, — сказал Рамо. — А что это за крошка с вами? — Он указал на спящую девочку.

— Это младшая сестренка Поля Перье, — сказала Франсуаза. — Ты же знаешь, мать у них больна, с ней остался кое-кто из наших. А малютку мы решили принести сюда, к вам. Пускай она переждет у вас в Гнезде, покуда все утрясется.

— О, так надо же ее поскорей уложить! — воскликнула Витамин. Девочка только и ждала минуты, когда понадобится ее помощь. — Идемте со мной, — обратилась она к женщине, у которой спал ребенок. — Мы ей устроим кроватку у малышей. Идем, Сюзон, ты тоже мне поможешь, — потянула она за собой подругу.

Рамо увидел усталость на лицах женщин. Франсуаза тоже, видимо, едва держалась на ногах.

— Я думаю, ты и остальные товарищи останетесь у нас, — сказал он. — Все устали. А утром мы пойдем в Турью долину.

Франсуаза кивнула.

— Да, я хочу подождать Этьенна.

— Ты могла бы устроиться в комнате Марселины, — предложил Рамо.

Франсуаза испуганно замахала руками:

— Что ты! Что ты! Среди этого разгрома?! Нет, мне это все время напоминало бы дом. Я пойду в спальню маленьких. Хочется посмотреть на Полину. Ведь все равно мне не заснуть.

Чуть скользит по спальне темная фигура женщины. Белые кроватки с перекладинами, сонное дыхание. Вот кто-то всхлипнул во сне, пробормотал какое-то невнятное слово на своем детском языке. Женщина направляется к крайней кроватке у окна, склоняется, вглядывается. Узкий лучик ночника падает на растрепанные белые волосики. На одеяле лежат два кулачка, выразительные, энергичные: крепко спит маленькое подобие румяной Франсуазы.

Пока мать с любовью смотрит на сонную дочку, в коридоре у дверей «резиденции» шепчутся два подростка.

— Слыхал? — шепчет один. — Билл Длинный. Наверняка тот, что был тогда в гостинице…

— Возможно, — неохотно отзывается второй. — Но ты-то чего радуешься?

— Как не радоваться? Такая история получается — красота! — с восторгом шепчет первый и ныряет в «резиденцию».

За ним нехотя следует второй.

ОНИ ВЕРНУЛИСЬ

До чего же они веселились, эти четверо! «Последняя надежда» с трудом преодолевала горные перевалы. У «Последней надежды» было четыре прокола, все даже запасные, камеры были залатаны и заклеены и держались только «не святым духом а бодрым духом самих грачей», как сострил Жюжю. «Последняя надежда» почти весь обратный путь ехала на трех цилиндрах. И все это было нипочем четырем веселым пассажирам.

Они чувствовали себя героями. Еще бы! Такая ответственная «командировка», и так все удалось. Все приглашения были доставлены по адресам, все люди, с которыми они виделись, встречали их приветливо, все обещали приехать в назначенный день в Турью долину. В Комитетах Мира, в союзах французских женщин и девушек, в Союзе молодых в Объединении бывших франтиреров и партизан — всюду их ожидал самый горячий прием.

Видимо, многие люди давно мечтали встретиться, поговорить сообща о том, что наболело, о самом важном для жизни, для народа, для страны.

Много писем везли грачи для передачи Жерому Кюньо и Марселине Берто.

«Тут я все написал, что думаю, — обыкновенно говорил тот, кто передавал письмо. — И про войну и про то, как нам всем жить дальше. Пускай уж они там перешлют мое писанье, куда знают…»

И еще несколько «Тетрадей Мира», заполненных подписями простых людей Франции, везла «Последняя надежда».

Вот почему так веселы были и Клэр, и Жюжю, и сменявшие друг друга за рулем Корасон и Этьенн. К тому же было лето, солнце сопровождало их с утра до вечера, мягкий, душистый ветер бил в лицо — тут можно было просто опьянеть! Вот они и вели себя так, словно все вдруг опьянели: ехали и орали во всю силу легких глупейшую песню коллективного сочинения:

Милые грачи,

Все вы ловкачи,

Носите с собою

Разные ключи.

Один ключ — от машины,

Второй ключ — от крыльца,

Третий открывает

Девичьи сердца!

Песня эта сочинилась как-то сама собой на одной из стоянок в деревне, когда Корасон вдруг хватился ключа от машины. Стали искать по карманам, и тогда вдруг у каждого в карманах оказалось пропасть разных ключей и ключиков. Жюжю тогда же, хохоча, придумал первые две строчки песни. А там и пошло и пошло… Каждый добавлял словечко, а иногда даже целую строку, пока не получилась песенка, к которой Клэр тут же придумала мотив. Как они торжествовали! Теперь у них есть коронный номер для ближайшего вечера!

— Я подберу мотив на гитаре, и у нас будет отличный аккомпанемент, — обещал Корасон.

И грачи уже предвкушали успех, ожидающий их, когда они исполнят свою песню у Толстого Луи.

— Мать будет смеяться, когда мы расскажем, что навело нас на такую песню, — сказала Клэр, тоже смеясь.

И тут все они вдруг почувствовали, как соскучились по своему Гнезду.

— Сколько еще осталось километров?

А «Последняя надежда», как назло, тащилась вяло-вяло. Чего только не пробовали делать с ней Корасон и Этьенн! И свечи прожигали, и протирали контакты, и продували жиклеры в карбюраторе — ничто не помогало. Почихивая, покашливая, постукивая, старая машина тащилась по горной дороге, испытывая терпение четверых друзей.

На рассвете они выехали из последней деревушки. Листья, трава, цветы — все отяжелело от росы.

Птицы, стряхивая с крыльев ночную сырость, сонно заводили первые песни. Собаки у домов лениво чесались и всхрапывали. Звенели колокольчиками любопытные козы. На ходу откусывая хлеб, прошел на виноградник знакомый крестьянин и помахал грачам рукой.

И вот время близится к полудню, и уже виднеется белая грива Волчьего Зуба, а там, внизу, знакомая долина и голубые и розовые домики Гнезда. Весь пейзаж легок, прозрачен, воздушен, похож на те лазоревые шары, которые выдувала Клэр в детстве на конце соломинки.

Совсем близко знакомый поворот. А там, за поворотом…

— Запевайте, — командует Клэр, перегибаясь через борт.

В открытое окно кабины высунулась мускулистая смуглая рука. Золотится на ней пушок. Это рука Этьенна, он сидит за рулем. Клэр чуть дотрагивается до руки и снова кричит:

— Запевайте же!

На этот раз в кабине рядом с Этьенном — Корасон, а в кузове с Клэр едет Жюжю.

Милые грачи,

Все вы ловкачи,

Носите с собою

Разные ключи… —

бодро орут все четыре седока.

Так, с песней, с шумом, со смехом вкатывают они в распахнутые ворота Гнезда.

— Эй! Эй! Что же вы нас не встречаете?

— Ребята! Куда вы все подевались?

Тишина в Гнезде поражает приехавших. Никто не спешит им навстречу, никто не издает радостных восклицаний. Может, Мать позволила наконец, и все ушли в Турью долину? Да, да, разумеется, они совершенно позабыли об этом! Конечно же, они там, в долине! Однако должен же кто-нибудь остаться в Гнезде, работать в кухне, на огороде, присматривать за малышами?!

И тут, словно в ответ на их тревожные вопросы друг другу, из кухни выглядывает Лолота. Но почему же она, вместо того чтобы вскрикивать и раскрывать им объятия и звать их: «Скорей, скорей сюда, мои ягнятки, я накормлю вас, ведь вы с дороги небось голодны!» — она вдруг начинает плакать и с головой закрывается фартуком?

Арестованы Мать и Поль Перье. Подписан ордер на арест Жерома Кюньо, но его не удалось задержать, потому что он в отъезде. В Париже взят Дюртэн. Вчера в Верней прибыл из Парижа Пьер Фонтенак.

Рамо сам рассказал обо всем вернувшимся. Прибежала Франсуаза и с особенным чувством обняла сына.

Ошеломленные, грачи молчали. Этьенн положил на плечо матери большую, совсем уже мужскую руку.

— Отец в Соноре? Товарищи сообщили что-нибудь о нем?

Франсуаза кивнула.

— Он с Фламаром. Там у них много дела. Они оба вернутся к собранию.

Корасон глухо спросил:

— Мама и Поль в здешней тюрьме? У Синей Бороды?

И, услышав «да», сказал тревожно и наивно:

— Но ведь там течет со стен! Все это знают. Они наверняка простудятся. Ведь Мама так часто простужается.

Рамо ничего не ответил: он-то хорошо знал, что такое тюрьма!

Клэр, ни с кем не говоря, ни на кого не глядя, прошла через двор, завернула за гараж.

Но «лопухи» были заняты. Сжавшись в комок, обняв Мутона и уткнув лицо в траву, Жюжю исходил слезами. Он плакал, дрожа, вскрикивая, бормоча что-то, и вдруг принимался целовать какую-то уже насквозь мокрую тряпочку: не то платок, не то рукавчик от блузки Матери, И Клэр, отяжелевшая, тупая и слепая от слез, привалилась к нему. А Мутон, жалостно посвистывая носом, чуя собачьим сердцем неладное, лизал их горько-соленые щеки.

Так прижавшимися друг к другу и нашли их спустя некоторое время Корасон и Этьенн. Мальчики угрюмо взглянули на друзей: точно две темные кочки среди лопухов. Мутон бросился к ним, прося помощи.

Но что они могли? Жюжю, случалось, плакал от досады или огорчения, но Клэр… Они еще никогда не видели ее в слезах.

— Клэр, — прошептал Этьенн, — Клэр…

Корасон нагнулся и погладил Жюжю по спине. Спина была горячая-прегорячая. Этьенн неуклюже и нежно взял Клэр за плечи, попробовал оторвать ее от земли, повернуть к себе ее голову. Теплые капли побежали у него по рукам. Он вздрогнул: «Как тогда, в машине, в дождь». Нет, не сметь вспоминать! Это было давным-давно. Тогда оба они были такими беспечными, такими легкими. И впереди тогда сиял только свет, было только счастье…

— Послушай, Гюстав зовет вас обоих, — сказал Корасон. — Вы оба ему срочно нужны.

— Гюстав?

Клэр отозвалась первая. Какой у нее чужой, хриплый голос! Она поднялась, делая вид, что отряхивает приставшие к платью травинки. Этьенн и Корасон сурово смотрели в сторону.

— Я сейчас, — встал и Жюжю. Он побледнел, глаза у него запали. Уже никакого сходства с девочкой: ни круглых щек, ни гримаски баловня. Печальный, сразу повзрослевший мальчик.

— Есть дело, Жюжю, — обратился к нему Корасон.

— Дело? Какие могут быть дела, когда нет Матери?

— Да. «Отважные» поручают тебе написать песню.

— Да, песню, боевую, гремящую, грозную, такую, чтобы всех пронимала. Песню для народа. Чтобы можно было ее спеть завтра в Турьей долине. Чтобы, услышав такую песню, все тюремщики, все враги поняли бы силу народа и побледнели от страха! — Синие глаза Корасона сияли. Нет, он не только утешал Жюжю и придумывал ему дело по сердцу, он сам в эту минуту верил, что можно написать такую песню.

— Жюжю напишет. Жюжю сможет. Правда, Жюжю? — Клэр взглянула на мальчика.

— Не знаю… Попробую, — пробормотал Жюжю, поспешно выбираясь из лопухов. Он стыдливо запрятывал в карман то, что было у него в руке: мокрый лоскуток, который когда-то был платком Матери.

— Попробую, — повторил он, убегая.

В «лопухах» остались трое «старейшин».

— Что ж, пойдем к Гюставу? — спросила Клэр. Она все еще стояла так, чтобы мальчики не видели ее лица.

Корасон переглянулся с Этьенном.

— Знаешь, Клэр, ведь тебе придется завтра выступать, — сказал Корасон.

— Выступать? Мне? Да разве я умею? Ты с ума сошел, Корасон! — воскликнула Клэр. Она повернулась, и мальчики увидели непросохшие следы слез, припухшие веки, искусанные в плаче губы.

— Это нужно, Клэр, — настойчиво повторил Корасон. — Все наши этого хотят. Ты должна рассказать о Матери. О том, какая она была. Как партизанила, как собрала и воспитывала всех нас. И Кюньо еще до отъезда просил передать, что хорошо было бы выступить кому-нибудь из нашей молодежи. А теперь, когда Матери нет с нами…

— Дядя Жером так сказал? В самом деле? — Клэр растерялась. — Но я же не умею говорить. Я ничего не знаю. Там будут сотни, может, тысячи людей, а я выступала до сих пор только перед своими. Нет, нет, я ни за что не смогу! — твердила она взволнованно.

Этьенн, который молча слушал ее, вдруг сказал сердито:

— Пускай хоть сотни, хоть тысячи людей придут, ты все-таки обязана выступить, Клэр! Твое имя — сила. Твоего отца знал народ. К тебе будут прислушиваться. Чем больше людей услышит тебя, тем лучше. Отец и мама тоже будут говорить, и Рамо, и Фламар. Надо, чтобы люди узнали правду. Народ должен потребовать освобождения наших. От тебя тоже многое зависит, Клэр!

Клэр слушала его, не веря своим ушам. А она-то воображала, что знает мальчика Этьенна, очень своего, доброго, наивного, с детским взглядом, с полудетскими еще представлениями. Она воображала, что умнее и старше, чем он. Но сейчас перед ней стоял совсем новый, незнакомый юноша с твердой волей, с глазами взрослого. Он говорил так убежденно и сильно, что его нельзя было не послушаться.

— Но… я не знаю, что говорить, — пробормотала она нерешительно.

— Об этом мы посоветуемся с дядей Жеромом и Рамо, — сказал Корасон. — Они скажут нам.

Клэр, видимо, сдавалась.

— Хорошо, тогда я… попробую, — шепнула она, точь-в-точь как Жюжю несколько минут назад.

Оба мальчика обрадованно переглянулись: теперь Клэр не будет плакать. Теперь она будет действовать!

ДЕНЬ, ПОЛНЫЙ ЗАБОТ

А пока в «лопухах» шел этот разговор, в доме Хомер не оставлял в покое Рамо. С утра учитель вдруг совершенно преобразился и переменил тон. Теперь каждому, кто хотел его слушать, он говорил, будто страшно возмущен несправедливостью властей и произволом полиции, что такую благородную женщину, как госпожа Берто, не смеет коснуться никакая клевета, что он сам пойдет к властям и будет защищать ее и т. д. и т. п. Однако для этого надо перебросить его в город. Ведь машина пришла, он сам ее видел. Чего же медлить?

— Очень сожалею, но не могу вам помочь. Машина не в порядке, — сказал Рамо, у которого и без того было по горло всяких дел: его рвали на части. — По-видимому, нужен ремонт. Попытайтесь выбраться отсюда другим способом.

Какой другой способ? Хомер снова чуть не раскричался, но вовремя одумался. Ехать на чужой, попутной машине? Но шоссе сегодня переполнено возбужденными рабочими, которые снуют туда и сюда. Некоторые несут какие-то плакаты, флаги. Иногда они заходят в Гнездо, совещаются о чем-то с самим Рамо или с женщиной по имени Франсуаза, с женой самого главного здешнего коммуниста, которого, кажется, слава создателю, посадили за решетку. И ни одного полицейского! Хомер чувствовал себя как в западне.

Рамо велел позвать Корасона.

Нельзя ли подремонтировать «Последнюю надежду»?

Корасон мельком глянул на Хомера: «А, крысы бегут с корабля? Не рановато ли?» Он пожал плечами:

— Мотор не работает. Этьенн и ребята с трудом впихнули машину в гараж. Сейчас заниматься ремонтом невозможно: у меня и у Этьенна занятия.

Но ведь у вас есть Мэйсон. Он не хуже моего понимает в моторе, — прибавил он, обращаясь уже прямо к Хомеру. — Пускай посмотрит! Я уверен, все можно наладить при желании.

В самом деле, может, пойти сказать Мэйсону, чтоб посмотрел машину? Хомер обрадовался было, но его тотчас одолели сомнения: согласится ли высокомерный мальчишка? Он ведь белоручка, грязной работы не выносит. И вот как отчужденно держится все последнее время…

За последние дни вера Хомера в стойкость питомцев сильно поколебалась. Мальчишки положительно отбились от рук. На Тэда и Дэва он уже давно махнул рукой: эти ребята не такого сорта, чтобы следить, с кем они водятся. Если они выбрали себе в товарищи грачей, пускай, это касается только их самих. Хомер только издали будет наблюдать за ними и делать свои выводы. Но Мэйсон — другое дело… На взгляд Хомера, Рой вел себя загадочно. Он не принимал никакого участия в его беседах с Фэйни, был вял и молчалив, почти как Юджин Гарденер, а если Хомер заводил разговор о Гнезде и его обитателях, уходил, не давая себе труда ответить. Притом Хомер отлично заметил, что уезжать из Гнезда Рою вовсе не хочется. Что его здесь держит? Клэр Дамьен? Но Фэйни сказал, что между девочкой и Мэйсоном полный разрыв. Отчего? Что случилось? И что тогда удерживает здесь Мэйсона?

Заботил Хомера и Юджин Гарденер. Со времени ареста Марселины Берто сын майора как будто вышел из своей апатии. Теперь он беспрерывно помогал то Лолоте на кухне, то Жюжю в каких-то мелких работах. Лолота радовалась: наконец-то у нее нашелся слушатель! Юджин примащивался где-нибудь в углу кухни на соломенном стуле или на обрубке принесенного им полена и молча слушал ее болтовню и сетования. А Лолота, не чинясь, плакала перед мальчиком и рассказывала без конца о Матери. Потеряв Юджина из виду, Хомер начинал метаться по Гнезду, как наседка: куда исчез сын майора? Что он делает? С кем он? Глаза Гарденера всюду мерещились Хомеру.

Словом, на душе у Хомера было довольно кисло, когда он отправился разыскивать Мэйсона. Он нашел Роя в «резиденции». Все утро мальчик провел у окна, выходившего во двор.

Он глядел на этот двор так жадно и скорбно, с таким новым для себя выражением, что друзья, увидавшие его в этот час, наверное, не признали бы Роя Мэйсона — надменного, поглощенного собственной особой юношу. Пожалуй, он и сам изумился бы, увидев себя прильнувшим к окну, внимательно, с теплым чувством провожающим глазами каждого, кто появлялся во дворе.

Да, все здесь стало вдруг очень своим, очень нужным Рою, все люди Гнезда, даже все работы грачей, которые казались ему раньше такими никчемными. Он смотрел и смотрел, и что-то застилало ему глаза, и тоска давила сердце американского школьника.

Именно в этот самый час пришел Хомер. Не посмотрит ли Рой здешний проклятый драндулет? Это единственный способ быстро добраться до города. Других машин не предвидится. Кажется, Мэйсон отлично разбирается в автомобильных моторах? Пусть-ка он покажет себя этому лентяю-испанцу, который отказывается ремонтировать машину.

— Корасон отказывается? Почему? — быстро повернулся от окна Рой.

— Почем я знаю… Кажется, он с этим мальчишкой Кюньо собирается куда-то, — проворчал Хомер.

Рой вдруг неожиданно легко согласился. Он напялил на себя платье похуже и отправился в гараж.

«Последняя надежда» стояла там холодная и бесчувственная. Рой огляделся, влез в кабину. На этой машине ехала несколько дней Клэр. Здесь она сидела.

Он постарался не думать об этом. Открыл капот, решил проверить сначала бензопровод, потом зажигание. Кое-что он знал из книг, кое-что видел, когда шоферы отца возились с его автомобилями.

— Кто это тут копается? — раздался знакомый голос.

Тяжелой горячей волной захлестнуло Роя. Запрыгало сердце. Он даже поднять головы от мотора не мог.

— Это я, — наконец с трудом выговорил он. — Вот хочу посмотреть, что с машиной. Не удастся ли ее подремонтировать…

Наступила долгая пауза. Рой в конце концов решился взглянуть на Клэр.

— Посмотрите контакты, — спокойно, очень холодным тоном сказала Клэр. — Мальчики говорили, все дело в контактах.

— Вот я и смотрю, — радостно сказал Рой. Ох, господи, Клэр с ним разговаривает! — Я… я хотел сказать вам, Клэр, что тогда… утром… это было недоразумение… Я много думал, Клэр. Я не хотел бы уезжать именно сейчас…

Клэр смотрела все так же спокойно.

— Почему же? Вы все узнали, что вам было нужно. Наверное, доложили кому следует, увидели результаты, порадовались. Что же вам теперь здесь делать? — возразила она тем же тоном.

— Нет, нет, не говорите так, Клэр! Я вас уверяю… — начал было Рой, но в эту секунду в гараж с разбегу влетел взволнованный Жюжю.

— Клэр, ты здесь? Иди скорей! Там пришли из города Лисси и мадемуазель Ивонн. Они насовсем пришли. Ивонн говорит, что раз Матери нет, ее место здесь, и она будет ходить за малышами… Скорей беги!

— Вот удача! — И Клэр, всплеснув руками, выскочила из гаража.

И Рой остался один, раздосадованный, горько обиженный и вдобавок весь грязный, потому что возился с маслом, бензином и дорожной пылью.

А Клэр и Жюжю побежали в дом, где, окруженные со всех сторон грачами, стояли путницы из города — Лисси и Засуха. Смущенная, взволнованная, со сбитой набок шляпой-пропеллером, Засуха кинулась к девочке.

— Понимаете, дружок мой, Клэр, когда я услышала, что взяли госпожу Берто — этого ангела, я не могла больше оставаться там, с ними. Моя сестра может сколько угодно кричать, что я сумасшедшая, что красные меня обратили в свою веру, она пригрозила даже, что вытребует меня насильно, через полицию, но я не боюсь! Я знаю, я пригожусь вам здесь. — И Засуха тут же начала лихорадочно стаскивать с себя шляпу и повязывать фартук, принесенный ей Витамин.

— Ох, если бы ты только знала, что нам пришлось вынести! — шепнула Лисси подруге. — Но мы друг друга поддерживали до конца! А когда мы, наконец, чуть не силком вырвались из пансиона, Кассиньольша вслед нам закричала, чтоб мы никогда больше не возвращались, потому что мы несем с собой красную эпидемию. Вот как!

— Ну, хорошо, что вы у нас и что все это уже позади, — сказала Клэр. — Лисси, голубушка, и ты и мадемуазель Ивонн действительно нужны нам до зарезу! — И она повела Засуху и Лисси с собой и, почти не дав им вздохнуть, нагрузила кучей дел.

Работы в самом деле было столько, что каждый человек был на счету.

Рамо и Франсуаза сидели за текстом новой листовки, которую должны были распространять завтра на собрании. Этот текст писали Поль Перье и Фламар, но, по мнению Рамо, теперь в связи с арестом Поля и Марселины, надо было все переписать заново. Кроме того, в листовке, как думал Рамо, не очень ясно говорилось о связи между местной борьбой и борьбой всей страны за мир, за свободу и независимость. Это надо было написать более четко и живо, а то листовка может показаться слишком сухой.

Тореадор был как полководец накануне боя: ясно, спокойно отдавал распоряжения по дому, руководил всеми работами и сборами. Было объявлено по Гнезду, что старшие пойдут в Турью долину в сумерках. Ожидали, что многие люди из далеких районов приедут туда еще с вечера и расположатся лагерем. Лолота со старшими девочками тотчас же после обеда собрала почти все кастрюли, котелки и посуду и тоже отправилась в долину, чтобы разжечь костры и приготовить кофе и кое-какую еду.

К обеду вернулись из города Этьенн и Корасон. Они ездили на велосипедах в типографию взять отпечатанные плакаты и, кроме того, узнать хоть что-нибудь об арестованных.

Им удалось узнать от своих, что Мать и Поль Перье содержатся в одиночных камерах городской тюрьмы, точно опасные государственные преступники. Оба они отказались отвечать на вопросы следователя, но написали протесты в правительство и держатся независимо и спокойно. Известно, что из тюрьмы звонили префекту, вероятно прося указаний, и префект ездил в замок Фонтенак. Обоим арестованным предъявлено одинаковое обвинение во «внутреннем заговоре против безопасности государства». То же обвинение предъявлено в Париже Пьеру Дюртэну.

Газеты правых, наемные писаки, радио — все-все кричат, заливаются на все лады, что пора покончить с «подрывным элементом» внутри страны. Весь город кишит полицией и охранниками. У мэрии, у префектуры, у гостиницы — жандармы. Все Заречье на ногах. Арест Дюртэна в Париже и Марселины с Полем здесь вызвал целую бурю возмущения. В обед на заводе были митинги. Рабочие требуют освобождения всех арестованных. В правительство полетели телеграммы. У тюрьмы усиленный караул. Корасон и Этьенн бродили под окнами, мечтали хоть в окошко увидеть своих, но часовые их прогнали, даже пригрозили задержать, если не уйдут.

В Соноре полиция явилась в железнодорожное депо — разыскать и арестовать Жерома Кюньо, но не застала никого, кроме нескольких рабочих. Оказывается, после митинга, на котором Жером выступал с большим успехом, он уехал вместе с Фламаром куда-то в окрестности Сонора: очевидно, привлекать к участию в собрании крестьян. Полиция бросилась по его следу, но до сих пор не смогла его задержать, и, говорят, начальник жандармов намылил голову своим подчиненным: ему во что бы то ни стало приказано арестовать Кюньо до собрания.

— Мы привезли от него записку, которую нам передал Венсан. Вот, — и Корасон подал Рамо и Франсуазе клочок бумаги, на котором Кюньо написал своим размашистым почерком: «Скажите всем товарищам, я буду на месте точно к началу. Привет».

Франсуаза с довольным видом изучала записку: по-видимому, Жером не теряет времени зря. Вдруг она подняла голову и озабоченно спросила мальчиков:

— Послушайте, а Жана вы не встретили?

— Нет, мы его нигде не видели, — в один голос отвечали Этьенн и Корасон.

Франсуаза нахмурилась.

— Вот еще задача! Куда он девался, ума не приложу. Если б его арестовали, было бы известно. А он так нужен нам сейчас!

ОГНИ В ГОРАХ

Когда ночью высоко в горах идет машина, свет ее фар, вспыхивающий то здесь, то там, похож на фонарь маяка. Взметывается далеко окрест и на миг разливается голубовато-молочный свет. Чуть бледнеет звездное небо, из темноты вырывается облитый голубоватым сиянием куст или дерево. И так же неожиданно все меркнет: повернут фонарь маяка, где-то совсем в другой, невидимой стороне вспыхивает сияние. Но вот снова уже гораздо ниже появляется голубой тающий столб — сверкнул и исчез. Опять темень, опять беглый проблеск света все ниже, ниже, до того мгновения, пока бегущая по шоссе машина не упрется почти вплотную в две фигуры, размахивающие факелами.

— Вы в город или в Турью долину? — окликает сидящих в машине юношеский голос.

— В Турью, — отвечают пассажиры. — Приехали, кажется.

Пассажиров много. Они сидят, свешиваясь из грузовика и стараясь разглядеть тех двоих с факелами. Но факелы, обмакнутые в бензин, освещают только короткий отрезок шоссе да лица самих пассажиров.

— Поезжайте за мной!

И пока один дозорный остается на дороге, второй с факелом идет впереди автомобиля и указывает место съезда с асфальта. Здесь в сенокос возят сено из долины и проложен прочный деревянный настил, по которому свободно проходит машина. Проводник очерчивает факелом широкое пространство. На зеленой площади уже стоят рядком несколько машин и фургонов.

— Ба, да, оказывается, мы не первые! Уже много народу понаехало…

— Погодите, посмотрите, что будет завтра, — говорит гордо проводник. — Можете ставить свою машину здесь, а потом пройдите вон туда, к кострам, отметьтесь. Если вам нужно, сможете взять там палатку или спальные мешки для ночлега и поесть супу.

— Ого, как у вас тут все здорово организовано! — удивляются приехавшие.

Они соскакивают с машины и отряхиваются. По говору, это дальние.

— Наверное, это все Кюньо постарался. И Марселина Берто.

— Конечно, дядя Жером о многом позаботился. А Марселина Берто… Разве приезжие не знают, что ее взяли прошлою ночью? И молодого Поля Перье тоже взяли. А в Париже арестован Пьер Дюртэн…

Приезжие мрачнеют, стискивают кулаки. Как, Дюртэна взяли? И Марселину и Перье? Черт возьми, что же это такое! Где же прославленная свобода и демократия? Где независимость французов? Видно, дело не обошлось без иностранного нажима! Этот предатель Фонтенак добился таки своего! Вот оно, «франко-американское сотрудничество»!

И тут же решают:

— Пускай соберется народ, завтра мы сообща потолкуем как следует. Так этого не оставим! Народ — сила.

Они идут по долине туда, где приветливым пламенем горят костры. Их очень много, этих костров. Огромные тени пляшут по скалам и кустарникам, подымаются к Волчьему Зубу. Багрянцем и пурпуром отсвечивают развешанные и расклеенные по кустарникам и скалам плакаты: «Скажем „нет“ сторонникам войны!», «Свободу тем, кто борется за независимость Франции, за народ!», «Да здравствует народный фронт!» На самой высокой скале зеленым фосфорным огнем светятся огромные надписи: «Свободу Пьеру Дюртэну, Марселине Берто, Полю Перье!», «К ответу тех, кто хочет новой войны!»

Около каждого костра приезжих встречают как желанных, дорогих гостей. Здесь прибывший издалека может получить палатку, альпийский спальный мешок или даже пару толстых одеял. Сюда переехали самые большие котлы из кухни Гнезда, и в этих котлах Лолота со своей бригадой ухитрилась уже наварить вкусного бульона и крепкого кофе. Конечно, вовсе не обязательно устраивать кормежку тем, кто прибыл на собрание. Это же не дипломатический ужин или завтрак! Но если посмотреть на дело с другой стороны, так приятно в эту свежую, сыроватую ночь в горах погреться у огня, послушать, что говорят те, кто приехал из других департаментов, получить кружку дымящегося кофе, налитую проворными, а главное, дружескими руками. В особенности в такую ночь, как сегодня, омраченную арестом друзей, полную тревоги.

В эту ночь особенно сильно хочется быть рядом с людьми, которые думают и чувствуют так же, как и ты, и одним своим присутствием делают тебя сильным и бесстрашным.

Иногда у наспех сколоченного стола, где записывались приехавшие, происходила бурная и трогательная встреча.

— Вот так штука! Глядите-ка, ребята, Серизэ и Жослэн! Почти такие же, как были! Да ведь мы не виделись с какого? С сорок четвертого?! Эге, видно, народ опять подымает голос… Ох, до чего же хорошо, ребята, что мы опять вместе!

И тут же, у ближайшего костра, разгорались воспоминания.

— А помнишь, в сорок втором?..

— А помнишь, в Соноре, когда нам поручили подготовить взрыв?..

— В штабе гитлеровцев? Ну еще бы не помнить!

А у другого костра вспоминали знаменитую забастовку на «Рапиде». Оккупанты и дирекция объявили, что несколько десятков рабочих и техников отправят в Германию на работу. Как бы не так! Весь город прекратил работу. Вся жизнь остановилась. Не было ни воды, ни еды, ни транспорта, ни производства. На «Рапиде» рабочие сидели, как в осажденной крепости. Супрефект — фашист и негодяй — вызвал полицию. Оккупационные власти послали солдат. Девятьсот металлистов встретили их пением «Марсельезы» и насмешливыми выкриками. Заводская делегация объявила супрефекту: если попытаются силой сорвать забастовку, рабочие будут драться до последнего. Так и сказали: «драться до последнего». И пришлось властям вывести войска из помещения завода и убрать полицию.

— Молодцы! Вот и сейчас надо действовать так же, — раздавались одобрительные возгласы. — Пора понять, кто такие фонтенаки, пора народу показать свою волю!

Еще и еще машины и фуры сворачивали с шоссе в Турью долину. Все больше приезжих делегатов записывалось у Рамо и помогавших ему Витамин и Клэр. «Сонор», «Кормесси», «Алюз» — тут были посланцы из всех прославленных во время войны партизанских гнезд. Имена людей? Большей частью приехавшие называли себя и свой союз или организацию, но иногда человек говорил чистосердечно:

— Не хочу я иметь неприятности. Неизвестно еще, как повернется дело. Запиши меня, девушка просто «бывший боец Сопротивления» или, скажем, «друг мира».

Другие, разглядев в списках какое-то имя, восклицали:

— Ба, и Коклю здесь! Старый товарищ! — И отбегали от костра, крича в темноту: — Коклю! Коклю! Где тут Коклю из Кормесси?

Некоторые с застенчивостью бедняков стеснялись «объедать» хозяев и предпочитали разжигать свои собственные костры и ужинать привезенными с собой запасами. Приехавшие на лошадях выпрягали их, ставили свои тележки или фуры рядом с машинами, а лошадей пускали пастись. Почуяв сочный, богатый корм, кони постепенно уходили в темноту. Издали доносилось их пофыркивание и неровное, меланхолическое позвякивание их уздечек.

Во всю ширь распростерлось небо. Тому, кто ложился на траву и смотрел ввысь, казалось, будто лежит он у края бездонного колодца: мерцали на дне звезды, холод бежал по волосам, и от мгновенного испуга человек невольно хватался за травинки, чтобы не упасть в эту темную глубь.

Пахло бензином и придавленной колесами травой, дымом костров и кофе, брезентом, и кожей, и лошадьми.

Среди приезжих было много женщин и даже детей: наверное, их не с кем было оставить. Дети сначала смотрели на костры, а потом заснули на коленях у матерей под тихую и монотонную колыбельную:

Спи, пока солнышко спит,

Спи, пока месяц дежурит.

Баю-бай, пока солнышко спит,

Месяц трубку свою докурит…

За темным молчаливым стадом машин и повозок шумели воды Лизера, будто ехала, беспрерывно гремя чем-то железным, большая телега. В тех местах, где были удобные спуски к воде, горели воткнутые в землю факелы. Здесь можно было набрать воды в котелок, помыться, напоить лошадей. Обо всем подумали хозяева Турьей долины!

Будь другое время, сколько веселых песен, хороводов, плясок затеялось бы под таким небом, вокруг таких костров! Какое буйное веселье началось бы на том вон лугу!

А сейчас только тихий говор слышался у костров, народ был молчалив и сумрачен. Уже все знали о том, что случилось накануне ночью. Имена арестованных, знакомые всем, были у всех на языке. А Пьер Фонтенак и его друзья! О них говорили с глубоким презрением. До каких же пор можно терпеть!

Передавались подробности ареста. Кто-то проговорился, что худенькая девочка из Гнезда грачей, та, что помогала разливать бульон и кофе, присутствовала при аресте Марселины Берто и даже разговаривала с ней.

Тотчас же несколько человек побежали за Витамин.

И вот уже робкая, растерявшаяся девочка с прямыми, падающими на глаза светлыми волосами стоит посреди толпы и рассказывает о Матери, обее уходе, об ее последних словах.

— Громче! Громче! — кричат в толпе.

Витамин вспыхивает, напрягает голос. Теперь ей самой хочется, чтобы все слышали. Она рассказывает один, два, четыре, десять раз о том же, ее тащат от костра к костру, от одной группы к другой. Все хотят знать малейшие подробности.

— Так они забрали даже портрет Александра Берто?! Вот мерзавцы!

— И тетрадку, где дети записывали свои мысли! Подумайте, даже детей они опасаются!

— А что было надето на Марселине? Она взяла с собой что-нибудь теплое?

Витамин старается добросовестно ответить на все вопросы. Она знает: здесь друзья, они хотят Матери только добра…

НОЧНЫЕ ВСТРЕЧИ

Уже поздно, очень поздно. Наверху, на шоссе регулировщики совещались: может, уйти? Наверное ночью никто не приедет.

— Вы идите, а я еще немного подожду, — решил Этьенн.

— Пожалуй, я тоже останусь, — сказал Корасон.

— Нет, ты иди, наверное, ты нужен Гюставу, — махнул рукой Этьенн.

Корасон послушно двинулся в темноту. Вместе с ним ушел еще один парень с завода. Этьенн присел у обочины, факел его горел все еще ярко, и дым уходил куда-то в немыслимую высоту.

Но вот на дороге снова лег столб света. Еще одна машина шла с гор. «Вот и хорошо, что я остался, а то заблудились бы люди», — подумал Этьенн. Он поднял факел, посигналил.

— Вы в долину или в горы? — задал привычный вопрос.

— В какую долину? Да ты кто такой, парень? Откуда?

Щелкнул фонарик, свет ядовито плеснул прямо в глаза Этьенну. Но он успел рассмотреть джип, набитый темными фигурами.

— Глядите, глядите-ка, это мальчишка Кюньо, да еще с факелом! Что ты здесь делаешь? — С джипа соскочил толстый Леклер из муниципалитета, хорошо известный Этьенну. За ним посыпались другие пассажиры — дюжие парни. Этьенн их не знал.

— Кого ты здесь караулишь? — недружелюбно продолжал допрашивать его Леклер. — И в какую долину мы должны, по-твоему, ехать? — Он все наступал и наступал на мальчика, и за ним двигались, тесня Этьенна, его спутники.

— Что вы ко мне привязались? Поезжайте своей дорогой. Я не вам сигналил, — сказал с досадой Этьенн. Он чувствовал себя неуютно с этими людьми. От Леклера не жди хорошего, да и у тех, что с ним, вид отнюдь не приветливый.

— А кому же ты сигналил? — не отставал Леклер. — И что это за новости: ночью, в горах, останавливать так ни с того ни с сего машины? Так только бандиты делают, вот что! Может, и ты бандит? Может, у тебя в горах целая шайка? — Он явно издевался. — Это что же, отец тебя научил таким делам?

— Вы правы, как всегда, господин Леклер! У меня здесь целая шайка, — бросил зло и насмешливо Этьенн.

Но в этот момент Леклер зашел за поворот шоссе и издал глухое восклицание: он увидел костры Турьей долины.

— Ребята, за мной! — скомандовал он. — Посмотрим, что там такое! Я чую, это какая-то новая затея красных.

И, несмотря на свою толщину, он бегом побежал к кострам, сопровождаемый своими спутниками.

Этьенн остался на шоссе перед пустым джипом. Второпях Леклер забыл погасить фары, и десятки бабочек танцевали в световом столбе. Этьенн, нахмурясь, смотрел на них, ничего не видя перед собой. Леклер, этот спекулянт и торгаш, сейчас, конечно, понесется в город, подымет всех на ноги, приведет с собой полицию.

Мальчик проклинал себя за то, что не сумел удержать всю компанию в машине, заставить ее убраться. Но что мог он сделать один? Ах ты, пропасть! Клэр уж непременно скажет ему что-нибудь укоризненное. Например: «Ты был недостаточно находчив. Надо было отвлечь их». Или: «Надо было затеять с ними перепалку, тогда они не пошли бы в долину…» Конечно, Клэр будет права, тысячу раз права!

Пока Этьенн угрюмо раздумывал, Леклер со своей компанией уже спустился в долину, увидел плакаты, увидел машины и повозки, людей вокруг костров. Все сразу стало ему понятно.

— Префект заставил меня ездить по деревням, вынюхивать, чем там пахнет, а красные в это время устроились здесь, у него под самым носом! И ни одного полицейского!

Леклер был в ярости. Но высказывать здесь свою ярость слишком опасно. Он и кучка его парней — капля в море. И так уже кое-кто из сидящих возле машин начинал всматриваться в него и его спутников.

— Эй, послушайте, товарищ, вы не из Кормесси? — окликнул Леклера кто-то.

— Нет, нет. Я из Сонора, — поспешно отозвался он, отступая подальше, в черную тень кустов. Слово «товарищ» подняло в нем целую бурю желчи.

— У, я покажу вам, какой я вам «товарищ», — пробормотал он, еле владея собой. Потом обратился к своим спутникам: — Сейчас же едем в город! Надо немедленно дать знать обо всем префекту и мэру. Пускай вызовут жандармов!

— Чего ж тут жандармов вызывать? Люди, видно, собрались поговорить о мире, о своих делах. Зачем мешать им? — нерешительно сказал один из парней.

Леклер быстро повернулся к нему.

— Ага, значит, ты тоже из таких, Булэ? Коммунист? Нет?! Но все-таки тоже за «народную демократию»? Хочешь, чтоб нами завладели Советы?

Парень молчал под злым ливнем вопросов.

— Жаль, очень жаль, что я одолжил тебе денег! — сказал Леклер. — Знай я, что ты с ними, ни за что бы не дал… Ну, мы еще потолкуем об этом!

В голосе Леклера была скрытая угроза. Парень понурился. Вся компания молча и быстро выбралась на шоссе. Навстречу ей от машины вдруг метнулась какая-то тень, натолкнулась на Леклера, сильным толчком спихнула его с дороги и тут же исчезла, точно растворилась в темноте.

— О-о! О-о! Держи! Держи его! — завопил Леклер, держась обеими руками за живот. — Держи этого бандита! Это убийца, он меня убить хотел! Держи!

Кое-кто из парней нехотя побежал по шоссе, нарочно громко топая. Остальные остались на месте, стояли в угрюмом молчании.

— Чего ж вы стоите, лентяи! Садитесь по крайней мере в машину, поедем за полицией! — надрывался Леклер.

— Камера спущена, — хмуро сказал шофер. — Кто-то ее проткнул.

— Это щенок Кюньо сделал! Это его работа! Я найду его! Я с ним посчитаюсь! — продолжал бушевать «навозный жук».

Камеру заклеивали около часа. Леклер охрип от крика. Наконец двинулись. Однако не успел злосчастный джип отъехать и несколько сот метров, как на шоссе снова появился мигающий, сигналящий свет фонаря.

— Опять? Да они что, на каждом шагу здесь заставы устроили? Гони, не останавливайся! Ну их к дьяволу, дави их! — снова рассвирепел затихший было Леклер.

Однако человек с фонарем шел навстречу машине, и шофер волей-неволей затормозил.

— Как вы смеете задерживать машину? Что вы, спятили, что ли? Я член муниципалитета! Моя фамилия Леклер. Вы не смеете меня задерживать! — хрипел Леклер.

В ответ обладатель фонаря радостно забормотал что-то на ломаном французском языке и ухватился за борт машины.

Он очень просит помочь. Это такая удача, что в машине член муниципалитета. В таком случае он может довериться. Он американский гражданин, педагог. Находится вместе со своими воспитанниками вот здесь поблизости, в школе, называемой «Гнездо грачей». Ему и его мальчикам необходимо как можно скорее уехать в город. Так вот, не будет ли так любезен член муниципалитета взять их с собой в машину?

— Гм… Американцы? А что, скажите на милость, понадобилось американцам в Гнезде? — недоверчиво проворчал Леклер. — И потом куда, скажите, пожалуйста, я впихну всю вашу компанию? Мы и так набили джип, как бочку солониной… — Он осветил своим фонариком просителя. — Не могу, — сказал он решительно.

Хомер еще сильнее уцепился за борт автомобиля. В таком случае не могут ли господа взять с собой одного мальчика? Одного-единственного? Это сын американского майора, начальника из Старой Мельницы. Его необходимо переправить как можноскорее в город.

— Сын майора Гарденера? — уже значительно любезнее переспросил Леклер. — Я знаю майора. Встречался с ним у префекта. — Он кивнул. — Давайте сюда вашего молодца. Его мы устроим и сдадим с рук на руки папаше.

Через пять минут разбуженный, поднятый с постели Юджин сидел уже в джипе и ехал по направлению к городу. В кармане его куртки находилось письмо Хомера, повествующее обо всех событиях в Гнезде и о длинном американском офицере по имени Билл, который приходил к Франсуазе и Жерому Кюньо.

* * *

Мы нарочно поставили здесь несколько звездочек. Вместо знака передышки или паузы. А передышка нужна: уж слишком много было происшествий разговоров и встреч и в эту ночь и в предыдущую. Однако под конец ночи все-таки произошло еще одно событие. Оно (то есть событие) примчалось в блестящем «бьюике» к Гнезду, въехало во двор, стремглав выскочило из машины и заявило о себе громким стуком в дверь темного заснувшего дома.

— Эй, эй, проснитесь! Послушайте, есть кто-нибудь живой в доме? Откройте! Вы слышите меня? Юджин, Юджин, ты здесь? Сынок, сынок, это я, твоя мама! Открой мне, милый.

В доме зажегся свет. Из окон высунулись растрепанные головы.

— Кто стучит? Что угодно? — спросил трепещущий голос Засухи. Ей, бедной, немного нужно было для того, чтобы испугаться до смерти.

Но тут в другом окне появился Хомер. Проводив Юджина, он только-только успел лечь.

— Кажется, я не ошибаюсь: это миссис Гарденер? — приветствовал он самым любезным тоном жену майора. — Миссис Гарденер, зачем вы беспокоите себя, едете среди ночи…

— А, это вы, сэр?! — мстительно воскликнула миссис Гарденер. — Наконец-то я до вас добралась! Где мой сын? Что вы с ним сделали! Почему не привезли его немедленно домой?

Засуха между тем спустилась по лестнице и отворила дверь. Миссис Гарденер отпихнула ее, взбежала, как девочка, по лестнице и предстала, грознокарающая, перед полуодетым Хомером.

— Где Юджин! Он спит? Проведите меня к нему в спальню, вы, бесчувственный человек!

— Но… но Юджина уже нет… — неосторожно пролепетал Хомер.

Миссис Гарденер помертвела.

— Как… как нет? — прошептала она. — Что вы хотите сказать? Он умер? Погиб в горах? С ним сделали что-нибудь здесь?

Из всех дверей высыпали любопытные. Засуха умчалась за водой для американской дамы. Она не очень понимала, в чем дело, но видела, что американка нуждается в помощи. В доме сейчас было очень мало обитателей. В Гнезде оставались только Жюжю, Лисси, американские школьники с Хомером да малыши на попечении Засухи. Тэд и Дэв первые выскочили в коридор, но никак не могли взять в толк, что происходит и кто это приехал.

— Сударыня, сударыня, не плачьте… Ради бога, успокойтесь. Полчаса назад я отправил Юджина на машине в город. Он скоро будет дома, — старался втолковать безутешной матери Хомер. — Он, наверное, уже у своего отца.

— О-о-о, это правда? — простонала миссис Гарденер. — Вы не обманываете меня? Не стараетесь меня просто утешить?

— Даю вам честное слово джентльмена, — торжественно уверил ее Хомер.

Жена майора медленно приходила в себя. Засуха протянула ей чашку с водой.

— А вы почему еще здесь, мистер Химер? — хмуро и подозрительно спросила миссис Гарденер, отпив полчашки. — Ведь мой муж рекомендовал вам вернуться!

Хомер принялся выкладывать все свои злоключения с машиной. Ему пытались подсунуть негодный грузовик, заставили его ремонтировать… Если бы миссис Гарденер только знала, что всем им пришлось здесь перенести!

— Собирайтесь! Я заберу сейчас и вас и ваших мальчиков, — распорядилась жена майора.

— В самом деле? Ох, если бы вы знали, миссис Гарденер, как вы меня осчастливили! Мы мигом! — И Хомер направился в «резиденцию», крича повелительно: — Вставать! Все вставать! Собираться! Мы сейчас уезжаем!

Рой Мэйсон поднялся с кровати. Тяжелая голова, тяжелые, неподвижные глаза. Уехать вот так, не простясь с Клэр? Уехать навсегда! Но разве может он остаться? Ему никто не позволит. Да и кому он нужен здесь, в Гнезде? Он начал медленно одеваться.

Рядом снаряжались, весело задирая друг друга, Фэйни и Лори: эти были счастливы, что приходит к концу их пребывание в «немыслимой дыре».

— Эх, и закатимся мы с тобой к старому Джо, когда вернемся домой! — вслух мечтал Фэйни. — Прямо, кажется, не дождусь этого…

Зато в коридоре понуро торчали две фигуры: Дэв и Тэд. Распоряжение Хомера застало их врасплох. Им вовсе не хотелось уезжать. Тэд выглядел совсем растерянным: только что он так радовался возвращению Лисси, только что все было так хорошо — и вот, нате, пожалуйста! Правда, Хомер все последние дни толковал про отъезд, но Тэд просто-напросто не верил в такую скорую разлуку с друзьями. А может, он нарочно гнал от себя мысль об этой разлуке, прятал голову, как страус!

Дэву тоже не хотелось уезжать: уж очень полюбились ему грачи. И потом уезжать в такой тяжелый момент — не значит ли это предавать друзей, покинуть их в беде? И совестливый, честный Дэв мучился, раздумывая об этом на все лады.

Наскоро накинув халатик, выскочила из спальни Лисси.

— Что я слышу, мальчики: вы уезжаете? Совсем?!

Тэд увидел серые глаза, широкий нос, который так забавно морщился. Рука девочки, еще теплая от сна, очутилась в его руке. Дэв деликатно отвернулся.

— Где мои часы? Где мои часы? Куда они девались? Они были у меня на руке еще вечером, — нетерпеливо повторял Хомер, слоняясь по всем углам. Он высунулся в окно: — Ради бога, миссис Гарденер, обождите нас. У нас маленькая задержка: ищем мои часы.

Засуха принесла ему часы, забытые в душевой. Он презрительно глянул на нее.

— Что ж, вы кажется, совсем сюда переселились, мадемуазель? Удивляюсь вашей сестре: как она допустила, чтоб вы стали красной? Да на ее месте я бы…

Засуха вспыхнула, глаза ее блеснули.

— Лучше не продолжайте, сэр, — сказала она твердо. — Вам это не принесет особой чести. И потом каждый в жизни выбирает то, что ему кажется лучшим…

— Давайте обменяемся адресами, Лисси, — говорил между тем Тэд, все еще держа теплую ручку. — Я буду вам писать.

— Адрес вы знаете, Тэд, — сказала Лисси. — Пишите сюда, в Гнездо. Мы с Засухой, то есть с мадемуазель Ивонн, — поправилась она, — будем здесь, покуда мы нужны. А потом я решила, что и здесь можно учиться, да еще много лучше, чем у Кассиньоль. И папа будет рад, я знаю, если я научусь чему-нибудь нужному в жизни.

— А мой адрес вот. — Тэд что-то быстро нацарапал авторучкой на бумажке и подал девочке.

Был там один только адрес или еще что-нибудь, мы не знаем. Знаем только, что Лисси, едва заглянув в бумажку, покраснела и поспешно сунула ее в карман.

Тэд стиснул ее руку.

— Прощайте, Лисси, — произнес он жалобно. У него защипало в носу. Что за черт, неужели он разревется? Этого еще не хватало! И Тэд решительно шагнул прочь от Лисси. Вот как должен поступать настоящий мужчина.

Но в это мгновение настоящий мужчина ни за что не смог бы оглянуться.

Предстояло еще одно грустное прощанье с Жюжю.

Жюжю временно спал в комнате Матери, и Тэд осторожно вошел туда. В комнате был уже полный порядок. Об этом позаботилась Засуха. Книги стояли на полках в строгом строю, бумаги сложены пачкой на столе. В чернильнице — свежие чернила, все карандаши отточены. Вернись сюда Марселина в любую минуту — все готово для жизни и работы.

Тэд огляделся. На кровати Матери, свернувшись клубком, мирно посапывал Жюжю. Разбудить его, чтобы попрощаться? Но тут мальчик увидел, что свесившаяся рука Жюжю крепко держит листок бумаги. Крупные, неровные строки покрывали страницу. Так вот почему Жюжю так крепко спал и не проснулся: он сочинял новую песню для завтрашнего дня!

Тэд снова вынул из кармана ручку. Много вырванных из тетради страниц валялось на постели. Он взял одну и на чистой стороне старательно вывел по-французски: «До свидания, хороший мой Жюжю. Всегда твой друг Тэд Маллори». И положил листок на подушку, у самой щеки спящего.

В ТУРЬЕЙ ДОЛИНЕ

Ночью облака пришли ночевать в Турью долину. Белые сырые полотнища завесили все закоулки и прогалины, повисли, зацепившись за деревья и кусты, крохотными каплями осели на палатках, на лицах, на траве. Одеяла, спальные мешки, попоны — все стало волглым, тяжелым, не в подъем. Голоса звучали глухо, невнятно.

Исчезло все. Ни костров, ни машин, ни людей, только туман, наливший всю долину, как глубокую миску, до самых краев молочным киселем.

Некоторые автомобили, стоявшие на площадке, попробовали включить фары. Куда там! Огни даже не пробивали тумана. Кое-кто из проснувшихся отваживался пойти к реке или пробраться к машинам. Он делал несколько шагов и тотчас же натыкался или наступал на что-нибудь живое, испуганно извинялся, тут же поворачивал обратно, но найти свою стоянку ему удавалось только с большим трудом.

В палатках Гнезда, где ночевали девочки с Лолотой и мальчики с Тореадором, чуть свет все уже проснулись и взволнованно переговаривались. А что, если облака так и застрянут в долине? А что, как не рассеется туман? Ведь это все может сорвать! Те, кто приезжает, не смогут найти долину, заблудятся. Да и какое может быть собрание, когда человек, протянув собственную руку, уже чуть видит ее сквозь туман.

Рамо и Лолота, оба уроженцы здешних мест, утешали:

— Это все до солнышка! Вот увидите, встанет солнце, съест все облака, выпьет всю влагу.

Они были правы. Сначала у всех были словно туго-натуго забинтованы глаза. Но вдруг люди почувствовали, что их глазные повязки стали менее тугими, что они будто бы редеют, облегчаются. Слой за слоем невидимые руки разматывали бинт. Вот точно забрезжил где-то свет. Сильнее, еще сильнее… Три, а может быть, две марлевые повязки остались на глазах. Вот уже осталась только одна.

И вдруг золотым, зеленым, синим брызнул свет, хлынул в глаза, и вся долина заиграла, заискрилась, задвигалась перед волшебно прозревшими людьми. Каждый звук теперь стал отчетливым, точно камешек в прозрачном ручье.

Но, едва прозрев, едва оглядевшись, люди увидели то, что было скрыто туманом: на шоссе, у самого въезда в долину, стояло несколько джипов с полицейскими и две легковые машины полицейского начальства.

— Эге, вот и коровы прибыли! — закричал мальчишеский голос, беспечный и дерзкий. — Только их и не хватало! Значит, теперь все в сборе!

— Небось порцию слезоточивых привезли? — подхватил второй. — Вон, вон сколько салатных корзинок!

Защелкали дверцы, и полицейские тяжело спрыгнули на асфальт. Начальство, выйдя из машин и поглядывая в сторону долины, о чем-то совещалось. На крыльях автомобилей подрагивали длинные антенны, точно усики насекомых, которые осторожно принюхивались к чему-то. Полицейские рассыпались и поодиночке незаметно начали продвигаться к машинам и к скалам в глубине долины. Люди, насупившись, разглядывали их, и под сотнями этих настороженных и неприязненных глаз полицейские чувствовали себя беспокойно и неловко.

Солнце осветило живой многолюдный пестрый лагерь, раскинувшийся привольно и широко. С первого взгляда никто не смог бы определить, что здесь такое: привал переселенцев, горный поселок геологов или золотоискателей или, быть может, просто ярмарка, где торговцы еще не успели разложить, раскинуть свои товары. Праздничны, искристы были краски: свежо желтело дерево скамеек и щитов, легкая голубизна и прозрачность реяла в самом воздухе; кумачовые плакаты, и лозунги, и трехцветные флаги, свисающие с острых ребер скал, еще прибавляли свой горячий, радостный тон к великолепию этого утра.

Но стоило вчитаться в слова плакатов и лозунгов, требовательные, гневные, говорящие о нужде народа, о воле народа, о возмущении народа, стоило вглядеться попристальней в лица тех, кто был уже здесь, или тех, кто только еще приходил в Турью долину, как всякому становилось ясно: не на веселый летний пикник собирались сюда люди. Суровость лежала на лицах. Даже дети не затевали шумных игр, будто понимая настроение взрослых. Кругом все точно насупилось, все шло вразрез и с бьющей в глаза радугой красок и с расцветающим все пышнее лазурным днем.

Все больше и больше появлялось машин, мотоциклов, экипажей. Они уже не умещались на отведенной для них площадке и, как большие, неуклюжие животные, тыкались в разные стороны, ища себе удобного пристанища. Гудели сигналы. Машины выстраивались теперь уже по краям шоссе или съезжали по долине вниз и занимали новые площадки. К счастью, в Турьей долине хватало места для всех.

Приехало два автобуса из Сонора: один привез студентов, другой — преподавателей университета. С гор спустилась делегация пастухов: все с темными, точно дублеными, лицами, с длинными резными посохами, в толстых мохнатых плащах и куртках, какие носили, наверное, еще библейские пастухи. Пришла целая группа плетельщиц стульев, они несли с собой плакат: «Жатва и сенокос нуждаются в мире больше, чем в солнце».

На мотоциклах приехали инвалиды войны. Некоторые с трудом выбирались из своих колясок, им помогали жены и дети. Особенно один, высокий, совсем седой, в черных очках, загораживающих глаза, с пустым правым рукавом, засунутым в карман старой военной куртки, останавливал на себе внимание. Он приехал, видимо, издалека, очень устал. Лицо его было иссиня-бледно, лоб в мелких белых шрамах. За рулем его мотоцикла сидела молодая женщина. Она помогла ему выбраться из коляски и осторожно повела к скамейкам, что-то оживленно объясняя ему по дороге. Он слушал, чуть наклонив к ней голову, и в его черных очках отражалось солнце.

Осунувшаяся за ночь, бледная Франсуаза привела целую колонну женщин из Заречья. «Мы не отдадим войне наших детей!», «Долой тех, кто хочет войны!» — было написано на их плакатах. Рядом, ухватясь за юбки матерей, шагали дети. Среди них была и знакомая нам девочка в линялом ситцевом платье. Лицо у нее было гордое и очень взрослое: маленькая женщина, уже узнавшая, почем фунт лиха.

Дети с любопытством озирались по сторонам. Особенный интерес вызывали в них грачи. За Витамин тотчас же увязался целый хвост маленьких почитателей и зевак.

Каждая машина, каждый человек, направляющиеся в Турью долину, проходили сквозь строй полицейских глаз. Номера машин тотчас же попадали в блокноты полиции. Незаметно, но неуклонно цепь полицейских подвигалась по долине к тому месту, где высилась скала, как бы самой природой приспособленная, чтобы служить трибуной.

Солнце, горы, запах травы, необычный «зал» собрания — все это подымало дух людей, бодрило их, подзадоривало. Полицейских встречали огнем насмешек, ядовитых замечаний.

— Пришли поучиться уму-разуму? Что ж, послушайте умных людей, это вам полезно.

— А все-таки хоть и откормленные эти флики, кузнец Бюк троих таких свободно сшибет…

— Смотри-ка, смотри, вон тот целый арсенал на себе прет! Эй, любезный, оставил бы дома свою пушку, а то как бы не надорвался!

Полицейские делали то свирепые, то равнодушные лица, но пот их так и прошибал.

Конечно, скамеек бригады Ксавье хватило только для какой-нибудь сотни людей. Остальные расселись прямо на траве. Скоро вся долина двигалась и колыхалась, как огромная пестрая клумба. Над клумбой подымался колеблющийся то громче, то слабее гул говора.

Еще с вечера молодой Венсан с заводскими ребятами привез передатчик, и вместе с Корасоном они смонтировали всю радиопроводку. Там и сям на деревьях и скалах были укреплены рупоры громкоговорителей, а на скале-трибуне, где был приготовлен «стол президиума», поблескивал на солнце микрофон.

Рано утром разнесся слух: будут передавать подробности ареста Дюртэна и других и сообщение следствия. И теперь люди нетерпеливо ждали первых утренних известий по радио.

Но вот в хрустально-прозрачном воздухе точно рожок пастуха запел: это были позывные.

— Слушайте! Слушайте! — понеслось по долине.

Игривой песенкой о девушке, которая потеряла новую туфельку, начинался день. Дети с увлечением подхватили было припев, но взрослые досадливо их остановили:

— Тс… Замолчите!

— Что распелись? До того ли!

А радио заливалось, захлебывалось. «Женитьба представителя французских деловых кругов Марселя Эдмон-Нуар на мисс Дэзи Доранд, дочери американского миллиардера. Подвенечный туалет невесты стоил пятьдесят тысяч долларов». «Постоянная законодательница мод, жена известного финансиста госпожа Жозеф Водри вводит в моду нынешним летом крохотные шапочки из парчи или жемчуга, которые будут прикрывать только самую верхушку дамской прически».

— О, боже мой! Боже мой! Когда же это кончится! — не то вздохнула, не то простонала горбатенькая плетельщица стульев, та, что, невзирая на летний день, зябко куталась в порыжелый плащ. — Боже мой!

Но это еще долго не кончалось. Еще были новости и моды большого света, еще музыка и пение. Известный певец, грассируя, исполнил песенку об испорченном мальчишке. Потом трагическим прокуренным голосом певица пела о том, что все в жизни только дым, папиросный дым… и все рассеется тоже, как папиросный дым… И тысячи людей, для которых каждый день их жизни, наполненный трудом, был жестокой борьбой за существование, слушали певицу со щемящим и болезненным чувством. И не одни сухие губы раздвинулись в иронической и едкой усмешке. Дым? Да, как бы не так!

Международный радиокомментатор бегло рассказал о свидании министров с приехавшим представителем США.

И вот после перерыва: «Продолжается следствие по делу арестованных в ночь на 21 июня в ряде французских городов лиц, в частности деятеля Всеобщей конфедерации труда Пьера Дюртэна, механика Поля Перье, педагога Марселины Берто и других. Уже по предварительным данным можно установить участие арестованных в заговоре, направленном против внутренней безопасности государства. Нити этого заговора, как легко поймет каждый, ведут…»

Раздался треск. Диктор там, на радио, как будто выдерживал многозначительную паузу. Потом: «Следствие располагает данными, доказывающими, что в заговор вовлечены рабочие и служащие флота. При обыске в квартире профсоюзного деятеля Жерома Кюньо обнаружен и конфискован план города и порта Валон, а у Марселины Берто — рисованный план окрестностей Вернея и целый ряд документов, подтверждающих ее участие в заговоре. Следствие продолжает свою работу».

— У-у-у… — гневным, могучим вихрем пронеслось по долине, ударилось в горы и скалы, отозвалось многократным эхом: — У-у-у…

На миг показалось, что полегла трава, закачались и пригнулись вершины деревьев. Вихрь рос, ширился. Многие вскочили на ноги, поднялись сжатые в кулак руки. Ложь! Ложь! Клевета! Всюду были возмущенные, гневные, негодующие лица. Горбатенькая плетельщица стульев дергала за рукав пастуха:

— Ты слышал? Ты слышал, что они говорят?

Молодой Венсан, возбужденно жестикулируя, говорил кучке студентов:

— Заговор, конечно, существует. Только это их заговор. Заговор против мира. Заговор с финансистами…

А радио продолжало вещать: «Красные используют арест своих агентов для новой пропаганды. В различных городах уже идут многочисленные демонстрации протеста. Мэрии и префектуры вынуждены выставить полицейские посты. В Париже на многих заводах бастуют рабочие. В Вернее забастовали рабочие крупного машиностроительного завода „Рапид“…»

— Урра-а-а!! Ура-а!..

Скалы, горы, долины повторили восторженный выкрик.

Тысячеустый клич точно вызвал новый приток народа в долину. Сначала со стороны города на шоссе показались словно плывущие по воздуху знамена и плакаты. Потом ветер принес «Марсельезу». Мощный хор пел этот старый славный гимн революции:

Вставайте, дети родины,

День нашей славы наступил!..

Вся Турья долина пришла в движение: теперь уже все вскочили на ноги. Вверх взвились платки, шляпы, замахали приветственно тысячи рук.

— Идут рабочие! «Рапид» идет!

Это был не только «Рапид». За рабочими завода шли длинной процессией железнодорожники, шоферы, водопроводчики, парикмахеры, разносчики, подавальщицы из кафе, мелкие торговцы из предместий, служащие электростанции и типографий, наборщики, официанты, продавцы, счетоводы, привратники, крестьяне. Не было конца этому шествию людей в праздничных пиджаках и в рабочих куртках, в лучших платьях и замасленных комбинезонах. У некоторых на руках были дети. Горели на солнце плакаты: «Свободу всем борцам за мир!», «Запретить атомные и водородные бомбы!», «Долой предателей из правительства!», «Да здравствует народный фронт!»

Сейчас же за взрослыми шаг в шаг шли «отважные» с барабанщиками и трубачами, с флажками, трепетавшими на горном ветерке. Танцевали палочки в руках барабанщика — рыже-красного паренька с золотым вихром на макушке. Узнаете его? Ну конечно, это он, наш друг Ксавье, серьезный, поглощенный своим делом. А рядом с ним раскрасневшийся, с блестящими глазами, воодушевленный Жюжю. Вот он делает знак Ксавье: палочки перестают бить по барабану, вступает хор «отважных». Нет, это не «Марсельеза»! Это какая-то новая, никому не известная песня, очень четкая, выдержанная в темпе марша. Под нее легко шагается.

Пусть увели друзей в тюрьму,

Пускай и нас туда возьмут,

С друзьями нас не разлучить,

От правды нас не отучить.

Франция, Франция с нами!

Восстанет грозно весь народ,

Предателей он отшвырнет,

Друзей своих освободит,

И правда в мире победит.

Франция, Франция с нами!

Люди прислушиваются к новой песне, подпевают, подхватывают припев, и вот уже звучит рядом «Франция, Франция с нами!», потом катится дальше, захватывает все больше поющих, перебираясь за край шоссе, заливая, переполняя всю долину:

Друзей своих освободит,

И правда в мире победит…

Жюжю себя не помнил от гордости, от счастья: это его слова повторяют люди, его песню поют! В волнении он не замечал, что белые от пыли, словно вывалянные в муке, полицейские сопровождают на мотоциклах шествие. Впрочем, не один Жюжю не замечал их. Те, кто шел в колоннах, так были поглощены своими мыслями, своей целью, что не смотрели, а может быть, не хотели смотреть на этот непредвиденный конвой. По рядам прошел было слух, что мэр города и префект запретили всякие собрания, но в ответ люди только пожимали плечами и продолжали свой путь в Турью долину.

— Теперь попробуй запретить, когда собралось уже несколько тысяч! — сказал, прищурившись и вглядываясь в синеву долины, Фламар. Он был здесь, впереди, старый Фламар, с острыми белыми стрелками усов, поднятыми к хрящеватому носу, Фламар — герой Вердена и герой Сопротивления. Его железнодорожное кепи, его китель — все было начищено до блеска. Прямая молодая спина, вид торжественный и суровый, именно такой, как подобает сегодня. Ведь это ему, Фламару, поручил Жером Кюньо в случае отсутствия заменить его и вести собрание!

Многие здесь, в Турьей долине, знают старика. Вот он пробирается к скале-трибуне, и по дороге множество рук тянется к нему. Со всех сторон его окликают:

— Фламар, дружище, здорово!

— Готовишься к атаке, старый боевой конь?

— О, эта лошадка не подведет…

— Фламару не привыкать! Увидите, он себя покажет!

Теперь все глаза обращены к скале. Нет, не зря столько трудов потратили Жорж, Ксавье и другие грачи. На естественном возвышении сооружены длинный дощатый стол и скамьи. Сейчас за этим столом сидят, кроме Фламара, Франсуаза Кюньо, большой, похожий на испанского корсара Гюстав Рамо, розовая от волнения и еще более красивая, чем всегда, Жанна Венсан, пастух в мохнатой коричневой куртке, а рядом с ним профессор Будри — коренастый и живой, бывший партизан, которому сейчас не меньше восьмидесяти. Студенты, горцы из Навойи, несколько приезжих издалека, одетых в старые военные куртки. На многих — боевые ордена и ленточки ордена Почетного легиона.

Люди узнают сидящих, называют друг другу; все это славные, известные народу имена.

На трибуну подымается молодой Венсан, его послали своим представителем рабочие «Рапида». А за ним… но постойте, кто же идет за ним? Мешковатый, неловкий, с падающими на лоб волосами, похожий на большого застенчивого мальчика? Ба, да это Жером, наш Жером, Жером Кюньо! Он приехал-таки. Он цел и на свободе! Он здесь, как обещал!

Волна рукоплесканий прокатывается по долине. Подымаются вверх руки. Народ, взволнованный тревожными слухами, радуется, что слухи не оправдались, что Кюньо на месте. Все глаза устремлены на него. Вот он выходит вперед, на самый гребень скалы, он будет говорить! Тише! Тише!

Темные, грубо отесанные самой природой камни как подножие монумента. Ветер с Волчьего Зуба треплет волосы Жерома Кюньо. Там, внизу, смолкла «Марсельеза». Жюжю замахал рукой своим «отважным», чтобы и они перестали петь. Все глуше, глуше говор. Над Турьей долиной встала тишина.

— Друзья мои! Товарищи! — начал Кюньо, и голос его, негромкий, очень домашний, широко разлегся по долине. — Давно было задумано это собрание. Оно было задумано еще тогда, когда и Дюртэн, и Марселина Берто, и Поль Перье были на свободе. Всем нам хотелось встретиться, чтобы откровенно поговорить о нас, о наших нуждах, о Франции, о том, что ждет нас впереди. Нет для нас более волнующих вопросов, чем вопросы о том, как устранить угрозу войны, укрепить мир, как усилить наше единство, единство всех, кто трудится, — Кюньо окинул взглядом человеческое море, застывшее в зеленых берегах долины. — Недавно я был на холмах Навойи, бывших полях нашей битвы во время войны, — продолжал он. — Линия огня ныне обозначена линией кладбищ, ряды деревянных крестов выстроены в строгом порядке. Люди были похоронены там же, где они пали под огнем. Птицы вновь поют в листве, земля более не изрыта воронками, которые делали ее похожей на лунный пейзаж, сейчас на ней — борозды пахоты. Одни лишь мертвые остались на месте, и они обвиняют. Они требуют, чтобы мы, живые, сделали что-то, чтобы не допустить новой войны, чтобы мы боролись за мир…

ГОВОРИТ КЛЭР ДАМЬЕН

— Так хорошая песня? — наверное, в двадцатый раз шепотом спрашивал Жюжю. — Понравилась она тебе?

— О господи, я же сказала: понравилась! Очень хорошая! Чего же тебе еще нужно? Отстань от меня, пожалуйста, — раздраженно, тоже шепотом, отвечала Клэр.

Она сидела прямо на траве неподалеку от трибуны. Лицо у нее было бледное, глаза тусклые, без всякого выражения. Она то хваталась за карман, вытаскивала оттуда какие-то бумажки и принималась наскоро, лихорадочно их проглядывать, то снова прятала их и начинала что-то беззвучно бормотать. Скоро ей выступать. А что может она сказать? Та речь, которую вместе с ней сочинили «старейшины», в последнюю минуту показалась ей невыразительной, холодной, она просто-напросто разорвала ее. Потом пыталась набросать что-то другое, но и другое не получалось. Даже посоветоваться не с кем! Рамо сидит в президиуме на скале. Корасон и Этьенн куда-то провалились, Витамин занята с Лолотой и девочками хозяйственными делами. Вон Тореадор даже и не взглянет на нее ни разу, не подбодрит. Ему-то, конечно, все кажется нипочем: привык выступать на больших собраниях! А у нее, Клэр, уже сейчас руки как лед и, кажется, пропал голос.

— А ты сам, Жюжю, доволен своей песней? — спросила она примостившегося возле нее мальчика. Спросила, только чтобы послушать себя. Нет, кажется, все в порядке: голос как голос.

Жюжю покраснел.

— Нет, Корсиканка, не очень. Знаешь, я так хотел бы написать что-нибудь действительно стоящее, большое. Ну вот, например, поэму или балладу про это наше собрание! Или про то, как взяли Маму. Да нет, где мне…

Он понурился. Клэр стало неловко: мальчик всерьез, а она-то…

— Тс… Давай слушать, что говорят. Может, потом ты, правда, напишешь об этом, — сказала она, вдруг как бы опомнившись. Нет. Не надо думать о выступлении. Когда она будет там, на трибуне, нужные слова сами придут…

На трибуне в эту минуту стоял старый профессор Будри. Ясными, мудрыми глазами он смотрел на людей в долине.

— Дорогие мои соотечественники, я говорю беспристрастно. Говорю как человек, который скоро уйдет от опасности человеческих столкновений и у которого есть только одно желание — служить Франции, служить ей до конца. Если Франция войдет в военные союзы — это будет большая неосторожность, страшная неосторожность…

Старого профессора слушают с великим вниманием: все знают его честность, его верность, знают, что ему уже недолго осталось жить. То, что он говорит, — его завещание народу.

Потом с таким же вниманием слушают Франсуазу Кюньо, молодого Венсана, пастуха в мохнатой куртке и горбатенькую плетельщицу стульев. Все они говорят о том, что наболело, что жжет и сдавливает сердце: о бедности народа, о дороговизне, о том, что слишком велики налоги, о том, что люди получают слишком мало за свой труд. И о некоторых членах правительства, которые пляшут под дудку хозяев из Штатов, тоже говорят с гневом, с возмущением, с болью.

Долина слушает, то мрачнея, затихая, то вдруг мгновенно вспыхивая сухим фейерверком аплодисментов. Она вся подвижная, вся живая, эта долина, — вся, как единый напряженный, беспокойный организм.

Клэр уже позабыла о собственной речи, о своих тревогах. Она слушает, точно плывя по бурной реке, отдаваясь то гневу, то радости. Ведь и она дочь своего народа, плоть от плоти его.

Но вот до нее доносится голос Кюньо:

— …выступит от Гнезда грачей Клэр Дамьен.

Славное имя Дамьен прокатывается по долине, вызывает мгновенный отклик. Грохочут, рукоплещут, кричат что-то люди. Клэр подымается дрожа.

— Ты… ты не бойся. Все будет отлично, — говорит внезапно вынырнувший откуда-то Этьенн. Он старается не смотреть на Клэр, потому что и у него прыгают губы и вид далеко не уверенный.

— Клэр! Вот тебе. Возьми на счастье, — шепчет Жюжю и сует в руку девочки что-то маленькое и пушистое. — Я взял это на столе у Матери, — торопится он.

Каким немыслимо далеким кажется путь к трибуне! Ноги Клэр отяжелели. А тут еще солнце бьет прямо в лицо и обдает жаром щеки. А может, это не солнце, а кровь приливает к щекам?

Тысячи глаз видят легкую девичью фигурку, темную шапку волос, смуглые руки. Клэр машинально разжимает кулак. На ладони у нее лежит пушистый белый эдельвейс — цветок, подаренный Матери. И воспоминание о том давнишнем, счастливом утре вдруг придает ей силы. Она взглядывает вниз, она смело смотрит на народ, она ничего больше не боится.

— Вот у меня здесь эдельвейс, — слышат люди голос девочки и видят у нее в руке что-то маленькое и белое. — Все знают этот самый красивый горный цветок. Один наш мальчик лазил за ним на почти неприступную скалу Волчьего Зуба и принес его нашей Матери — Марселине Берто. Мы очень любим Мать. Она для нас все…

Клэр останавливается. О чем сказать сперва: о доброте Матери или о ее храбрости, о ее справедливости? Она облизывает губы. Солнце нестерпимо печет. Сухой комок стоит в горле девочки.

— Марселина Берто взяла меня к себе, когда я была совсем маленькой, — снова начинает она. — Она взяла меня, когда я осталась совсем одна на свете. Нацисты тогда только что казнили моего отца и убили мою маму…

Теперь Клэр говорит очень громко, почти кричит. От волнения она жестикулирует и ничего не замечает перед собой. Она не замечает, что уже несколько минут внизу, под трибуной, происходит какое-то движение. Все взгляды обращены на странную пару, которая пробирается между сидящими и стоящими людьми к скале. Наконец нашелся тот, кого так нетерпеливо и тщетно ждали все грачи! Наконец-то появился Точильщик Жан, сутулый, живой, стремительный, как всегда! Он ведет за собой старого человека в панаме, сдвинутой на затылок, с красным, не то сердитым, не то возбужденным лицом.

— Для меня… для всех наших ребят Марселина Берто сделала так много, что невозможно сосчитать, — продолжает, не видя этой пары, Клэр. — Она создала наше Гнездо, она сама учила нас, чтобы мы стали настоящими людьми — умелыми, честными, нужными народу…

— Эй! Эй! Погоди минуточку, дай я скажу! — раздается вдруг крик под самой трибуной. Клэр замолкает, не договорив.

— Пропустите меня! Дайте сказать Антуану Дюшапелю! — кричит, размахивая руками, сердитый старик. Он даже подпрыгивает раз или два, чтобы его лучше расслышали на трибуне. При этом полы его пиджака разлетаются, точно петушиные крылья.

Жан Точильщик между тем уже наверху и что-то горячо шепчет Кюньо и Рамо. Кюньо поспешно встает, пробирается к трибуне.

— Подожди. Тут такое дело. Сейчас узнаешь, — говорит он Клэр.

Окончательно смешавшаяся девочка отступает. Что случилось? В чем дело?

Кюньо, легонько отстранив Клэр, говорит в микрофон:

— Сейчас перед вами, товарищи, выступит Антуан Дюшапель. Мы считаем необходимым дать ему слово вне всякой очереди.

— Кто такой Дюшапель? Откуда он взялся? — недоумевают в долине. Все глаза обращаются к трибуне. Раздается сиплый, пропитой бас краснолицего старика.

— Слушайте меня, люди. Сорок лет я был слугой в замке Фонтенак. Сорок лет я верой и правдой служил этой семье. Я знал все грязные тайны этого семейства. Больше: я молчал об этих тайнах, я скрывал их, был, значит, сообщником. Три дня назад меня выгнали, как собаку. Я должен теперь идти просить милостыню. Тогда я сказал моему другу Точильщику Жану: «Есть на свете люди, которые думают о бедняках, заботятся об их судьбе и борются с такими типами, как Фонтенак. Я бедняк, и я ничего хорошего не видел от хозяев. Я не хочу больше молчать об их секретах, о гнусных секретах Фонтенаков. Пусть те, кто должен их узнать, узнают их от меня. — Краснолицый Антуан Дюшапель торжественно вытаскивает из внутреннего кармана пиджака какую-то бумагу и размахивает ею над толпой. — Когда я уходил из замка, я не взял с собой ни единой тряпки. Ничего, кроме этого письма. Пускай Жан Точильщик прочтет вам то, что здесь сказано».

Точильщик, очень серьезный на этот раз, берет из рук Антуана бледно-сиреневый лист бумаги.

— «Тысяча девятьсот сорок четвертый год, одиннадцатого марта. Верхняя Навойя, — внятно, отчетливо читает он. — Дорогой господин Фонтенак, от имени командования баварских альпийских стрелков, а также батальона войск СС выражаю Вам глубокую благодарность за активное содействие в деле обнаружения и поимки известного командира партизанских отрядов — Гюстава Дамьена.

Вы, глубокоуважаемый господин Фонтенак, оказали командованию неоценимую услугу во время операций наших отрядов, направленных для подавления партизанского движения. На многих участках фронта мы пользовались Вашей помощью в самых различных видах. Без Вашего умелого содействия разгром партизан в районе Верхней Навойи потребовал бы значительно больше времени и больших жертв с нашей стороны. О Вашей помощи, глубокоуважаемый господин Фонтенак, мною лично будет доложено нашему великому фюреру.

Всегда готовый к услугам генерал-лейтенант, командующий войсками СС Ганс Шпрегель».

Жан Точильщик давно уже кончил читать документ, а Турья долина была все так же безмолвна. Люди окаменели перед таким обнаженным доказательством человеческой измены и подлости.

Клэр первая опомнилась. Стон вырвался у нее, как будто здесь только что ей нанесли глубокую рану.

— Так это Фонтенак выдал моего отца?! — она метнулась к Жану, выхватила у него из руки бумагу. — Слышите вы все? — обратилась она к народу. — Он отправил отца на казнь! Моего папу! — В горле у нее заклокотало.

Микрофон передал всем ее дрожь, смятение, ужас. Долина ахнула, подалась вперед. Но тут со скамьи под трибуной встал инвалид в черных очках. Молодая женщина заботливо поддержала его. Он обратил слепое лицо к трибуне.

— Прошу слова. У меня добавление к тому документу, который здесь прочитан.

Ему помогли взобраться на трибуну.

— Где здесь Клэр Дамьен? — спросил он, озираясь, как будто мог увидеть что-нибудь. — Пускай она подойдет ко мне. Пускай встанет рядом.

Жером Кюньо подвел к нему вдруг онемевшую, ошеломленную Клэр. Слепой своей единственной рукой нашел ее руку, стиснул.

— Наконец-то я вас отыскал, моя девочка. Поверните меня к микрофону, — повелительно сказал он.

Турья долина увидела черные очки, в которых дробилось солнце, белое, мертвенное лицо, испещренное шрамами, пустой правый рукав засунут в карман старой военной куртки.

— Мое имя Андре Сенье, — начал слепой. — Я врач по профессии. В крепости Роменвилль я встретился с полковником Дамьеном. Там мы стали друзьями. Мы вместе бежали из Роменвилля и с тех пор не разлучались. Восьмого января тысяча девятьсот сорок четвертого года Дамьен со своими вольными стрелками овладел сначала городом Брюневилль, а потом Клошем. Я был вместе с ним тогда. К нам попали тайные списки полиции Виши с фамилиями предателей. Имя Пьера Фонтенака стояло там на первом месте.

Оккупанты и предатели были в панике. Чтобы покончить с нами, они стянули в Верхнюю Навойю несколько эсэсовских батальонов, шестнадцать тысяч баварских альпийских стрелков, двадцать шесть батальонов полиции. Они прочесывали горы и долины. Во время одного боя я был тяжело ранен и попал к ним в руки…

Слепой говорил суховато, деловито, ровно. В долине все замерло: перед людьми была живая развязка человеческой трагедии.

— Фонтенак знал, что я и Пьер Дюртэн — лучшие друзья полковника Дамьена, — продолжал слепой. — Дюртэна он не мог захватить, зато я был в его власти, беспомощный, раненый. Тогда Фонтенак распорядился подделать мой почерк и от моего имени послал Дамьену письмо. В этом письме я умолял полковника помочь мне бежать, я заклинал его сделать это во имя нашей дружбы. Дамьен был настоящий, большой друг. Он не думал об осторожности. Он пришел спасти меня и попал в руки предателя. Остальное вы знаете…

Сенье тяжело перевел дух. Даже сейчас, много лет спустя, нестерпимо трудно было ему говорить о гибели друга.

— Фонтенак не церемонился со мной. Больного, истекающего кровью, меня отправили в лагерь Бухенвальд. Мне отрезали руку, хотя можно было ее спасти. От побоев, от пыток, от голода я потерял зрение, слух, я перестал говорить. Я сделался мертвецом. Меня должны были казнить. — Голос Сенье рос, повышался. — Но накануне казни пришла Советская Армия и всех нас освободила. Один советский врач стал заботиться обо мне. Во что бы то ни стало он хотел, чтобы я снова сделался человеком. Он ходил за мною, как самая заботливая сиделка. Он привез меня к себе на родину, в Советский Союз.

Прошло очень много времени, прежде чем я смог вернуться к жизни. Мой русский друг сказал мне, что война окончена. Враги изгнаны из России, из Франции, из всей Европы. Все в мире спокойно. Я жил в огромной мирной стране. Эта страна много работала. Восстанавливала города, разрушенные войной, сажала сады, лечила людей, заботилась, чтоб у народа было вдоволь хлеба и хорошей одежды чтоб молодежь могла учиться всему, что ей хотелось. И я был спокоен.

Но вот я вернулся сюда, в мою Францию. Я слепой, но я вижу и чувствую, что делается в мире. Предатели фонтенаки хотят командовать политикой. Новая страшная война будет грозить миру, если мир не опомнится.

Люди, действуйте, если не хотите стать такими, как я!

Слепой подбросил вверх свой пустой рукав, и поднял к небу безглазое белое лицо.

Могучим единым воплем гнева ответил ему народ.

Долина пришла в движение. Колыхаясь, грозно рокоча, к шоссе двинулась могучая людская колонна. И, все нарастая, покатился к городу, затопляя все на своем пути, человеческий поток…

ТРУДНОСТИ И ГОРЕСТИ

Краска медленно приливала к щекам Гарденера, которые и без того были красны, как будто он только что гулял на ветру. Однако ветра не было ни малейшего. Даже занавески на окне известного нам номера гостиницы с помпончиками и умывальным тазом не шевелились. Желтое солнце смирно лежало на подоконнике, где-то кричал паровоз, играли на рояле. Майор начал машинально высвистывать тот же мотив, но сейчас же оборвал свист

— Гм… Любопытно… — пробормотал он наконец.

На самом деле майору было ничуть не любопытно. В эту минуту никто не сказал бы, что главным девизом этого сумрачного, усталого человека были два слова: «энергия и воля». Ни энергии, ни воли не замечалось сейчас в облике Гарденера. Наоборот — растерянность и угрюмость. Беспорядки в городе, приезд Фонтенака, а главное — эта история с помощником, от которой Гарденер еще не пришел в себя…

За последнее время антипатия Гарденера к Вэрту заметно усилилась. Капитан становился день ото дня все самоувереннее и бесцеремоннее. Теперь он почти без всякого стеснения отстранял майора от тех дел, которые считал важными. Больше того, он не находил нужным не только советоваться с Гарденером, но даже посвящать его в эти дела. К тому же между ним и миссис Гарденер возникла внезапно горячая дружба. Жена майора сделалась большой поклонницей капитана: в глаза и за глаза она говорила, что восхищается манерами капитана Вэрта, его распорядительностью, выдержкой, энергией. Она часто уезжала с Вэртом в далекие прогулки на автомобиле.

Гарденер наблюдал, выжидал, но однажды не вытерпел: послал верного человека к одному старому другу, осведомленному в вопросах политики и имеющему связи в военных кругах. И вот, наконец, пришел ответ. Друг сообщил, что, по имеющимся сведениям, капитан Вэрт, родня которого находится в Германии, во время войны был связан с немецким командованием, после войны проживал в Штатах, успел зарекомендовать себя здесь с лучшей стороны и поэтому был послан в Европу как человек, хорошо знакомый с европейской обстановкой. У Вэрта имеются друзья и покровители среди высшего командования, а также и в Федеральной Республике. Словом, майору Гарденеру следует быть в ладу со своим помощником и держаться осмотрительнее.

У Гарденера словно открылись глаза. Так вот откуда у Вэрта этот шикарный берлинский акцент, этот невыносимый тон с подчиненными и в последнее время даже с ним, с Гарденером!

Но не только отношения с Вэртом заботили майора. События в городе принимали серьезный характер. Если бы они касались только французов, тогда пожалуйста: пускай ссорятся, сводят между собой счеты. Но митинг в горах! Но эти лозунги: «Американцы, убирайтесь из Франции!» Это уже не может не волновать майора Гарденера. Ведь и его лично упоминали на этом митинге как покровителя семьи Фонтенак!

Там, на митинге, выступил какой-то старый слуга Фонтенаков и рассказал обо всех тайных делишках именитого семейства! Конечно, Гарденеру и раньше были известны грехи господина Пьера Фонтенака, о них ему в свое время сообщили осведомленные люди. Известно было майору, как этот важный сановник выдавал гитлеровцам партизан и как за это он получил благодарность гитлеровского командования. Знал майор и о темных деловых махинациях господина Фонтенака и его доверенного Морвилье. И уж, разумеется, теперь, после разоблачения Фонтенака на митинге, называться другом этого господина Гарденеру вовсе не улыбалось.

Вот почему майор Гарденер сидел такой сумрачный в своем залитом солнцем номере, раздумывая о последних событиях. Размышления его прервал стук в дверь.

— Кто там? Войдите, — вяло отозвался майор, которому хотелось побыть в одиночестве.

Дверь потихоньку открылась, и в кабинет скользнули две черные фигуры — большая и маленькая. Это были кюре Дюшен и семинарист Анж. Черная сутана кюре запылилась, крючки ее были застегнуты кое-как, но в данный момент кюре Дюшен меньше всего думал об элегантности. К священнику жался служка, такой же неуверенный и встревоженный, как его духовный отец. Оба, и священник и служка, пришли в гостиницу с черного хода, по которому обычно приходил в гостиницу простой народ: молочники, посыльные, уборщицы. Священнику было не до церемонии: чем меньше людей увидят его входящим в помещение американских офицеров, тем лучше. Херувима он взял с собой на всякий случай: вдруг придется послать куда-нибудь.

— Господин майор, я к вам в качестве, так сказать, посланца. Посланца госпожи Фонтенак и других моих прихожанок. Эти толпы… Обстановка в городе… Согласитесь, у них, у моих прихожанок, имеются все основания для тревоги. Это же настоящий девяносто третий год, сэр, — лез Гарденеру в уши назойливый голос. — Озверелые толпы… Госпожа Фонтенак срочно выехала из своего замка. Абсолютно неизвестно, что может предпринять толпа под влиянием красных вожаков.

— В особенности после того, как стали известны некоторые подробности из биографии этого вашего почтенного семейства, — отрезал Гарденер.

Дюшен скорбно покачал головой, развел руками:

— Да, кто бы мог подумать! Верный, старый слуга, которому госпожа Фонтенак вполне доверяла… И вдруг такие поклепы, такая клевета! Я уверен, Антуана подкупили красные.

— Кому вы это говорите? Кого вы думаете обмануть, сэр! — загремел вдруг Гарденер. — Я ведь не из ваших прихожан, которым вы можете вбивать в голову всякую чепуху! Клевета! Подкуп! Да ведь все, что говорил этот слуга, — только десятая доля всех проделок вашего сановника! Вот, глядите, глядите сюда! — Гарденер ткнул кюре развернутую газету. — Видели вы этот сфотографированный документ? Это копия с благодарственного письма, которое получил ваш Фонтенак, после того как вы дал партизана Дамьена. Вы думаете, фальшивка красных? Как бы не так! Это подлинное письмо Понимаете, какой бум подняли все левые газеты! Не скоро удастся поднять голову господину Фонтенаку!

Священник сидел как пришибленный. Он залепетал что-то о старости владелицы замка, о ее слабости, о том, что она вынуждена искать прибежища у своей старой приятельницы госпожи Кассиньоль…

— Вероятно, ей поможет сын, — с самым серьезным видом прервал священника Гарденер. — Конечно, он увезет ее в Париж.

Дюшен сокрушенно вздохнул.

— К сожалению, госпожа Фонтенак не может обратиться к сыну, потому что господин Пьер Фонтенак очень на нее рассержен. При обыске у коммуниста Жерома Кюньо отобраны «Тетради Мира», и в одной из них обнаружена подпись владелицы замка и указана сумма ее пожертвования. Разумеется, газеты тотчас же написали и об этом, и господин Фонтенак сильно разгневался. Последние события сделали его чрезвычайно нервным и раздражительным. Он не слушает никаких доводов матери и обвиняет ее в том, что она за его спиной поддерживает коммунистов. Словом, как это ни прискорбно, между матерью и сыном произошел разрыв. Господин Фонтенак покинул замок. Впрочем, покинул он его вовремя, потому что к замку уже шли возбужденные толпы из Турьей долины…

— Так, так, — кивал Гарденер, слушая Дюшена. Ему было известно, что это Вэрт уговорил старуху Фонтенак поставить свою подпись в «Тетради Мира» и дать денег грачам.

Зазвонил телефон. Майор взял трубку, и лицо его передернулось: опять Морвилье! Опять этот болван говорит с ним от имени своего патрона!

— Господин Фонтенак прибыл сюда по совету господина майора и желает непременно с ним повидаться. Господин Фонтенак считает, что все происходящее здесь, в городе, может иметь неприятные последствия. Господину Фонтенаку положительно обещали поддержку и помощь американских друзей, обещали, что будут приняты меры…

— Никогда не давал никаких советов господину Фонтенаку и решительно не знаю, кто обещал ему поддержку, — твердо сказал в трубку Гарденер. — Очень жаль, но имя господина Фонтенака приобрело за последние часы слишком печальную известность. Это многое затрудняет. Да, да, так и передайте!

Гарденер положил трубку и покосился на понурившегося кюре. Наконец-то и он понял, что песенка Фонтенака спета. Вероятно, сейчас даже самые влиятельные из друзей Фонтенака не смогли бы его выручить. Да, верно, и не захотели бы! Кому нужен разоблаченный перед всем миром интриган? Наверное, и в Штатах все уже известно: ведь там так пристально следят за температурой в Европе.

Майор поежился. А сам он? Разве не разоблачили и его газеты левых? Разве не писали о его поездках в замок Фонтенака и префектуру? Вэрт вправе не считаться с ним, смотреть на него сверху вниз. Оставят ли теперь его, майора Гарденера, во Франции? Не окончится ли бесславно его карьера в этом крохотном городишке? Гарденер очнулся от своих невеселых мыслей и увидел, что посетители все еще здесь.

— Так что же мне передать госпоже Фонтенак, господин майор? — обратился кюре к Гарденеру, стараясь скрыть тревогу под любезной улыбкой.

— Кажется, господин кюре, вы слышали только что мой ответ сыну? Да? Так вот, можете повторить то же самое и матери.

Едва Дюшен и Анж ушли, явился Вэрт. Он был тоже хмур и невесел, но, как всегда, полон злой энергии. Его бесконечно злила эта история с картиной, которую раструбили журналисты. Со слов старого слуги Фонтенаков, левые газеты, не жалея красок, расписали «заокеанского коллекционера из военных», явившегося в замок, чтобы приобрести всем известную фальшивку. История не из приятных! Но он уже отплатил старухе Фонтенак за обман. И отплатил не без остроумия!

Вэрт протянул Гарденеру кипу свежих газет.

— Предлагаю вашему вниманию, сэр, самые последние новости, — иронически сказал он. — Кажется, все эти аресты только льют воду на мельницу красных. Собрание в Турьей долине уже подало в правительство протест. Несколько тысяч подписей! Требуют, чтобы Франция, видите ли, отказалась от договоров со Штатами, требуют отстранения Фонтенака, освобождения арестованных. И, конечно, они добьются своего. Не сомневаюсь. По всей Франции идут демонстрации, забастовки. Нам тоже здесь вскоре станет неуютно, если…

— Если что? — угрюмо спросил Гарденер, искоса взглянув на помощника: что еще надумал этот Вэрт? Он только и ждет случая подставить ему ногу, убрать его со своего пути. Мстительное чувство все сильнее говорило в Гарденере. Кого он ненавидит больше? Этих забастовщиков, из-за которых они сидят здесь без воды, без света, без транспорта, или Вэрта? Гм… это еще надо взвесить.

— Если вы будете сидеть сложа руки… — начал Вэрт.

— Сложа руки? Что же, вы, значит, предлагаете вызвать артиллерию и пустить пару залпов по «народному фронту»? Так? Боюсь вас огорчить, Вэрт, но, к сожалению, как бы вам этого ни хотелось, мы лишены такой возможности. — Майор, торжествуя, посмотрел на помощника.

Вэрт задумался.

— Этот трус Ренар все виляет! — сказал он наконец. — Уверяет, что крутые меры могут повредить нам и никто не будет верить словам о франко-американской дружбе. Он считает, что пока, видите ли, толпа ведет себя мирно, только поет и выкрикивает свои лозунги, он даже не может вызвать солдат: боится народного возмущения.

Вэрт повернулся к окну, что-то просвистел, но тут же оглянулся.

— Пока толпа ведет себя мирно… — задумчиво повторил он, — пока…

— Как? — переспросил майор, настораживаясь.

— Ну, скажем, пока каким-нибудь молодцам вдруг не придет идея швырнуть камни в окна гостиницы или мэрии или, скажем, выстрелить?

Минуту Вэрт и Гарденер пристально смотрели друг на друга. Гарденер первый отвел глаза.

— Пойду навещу миссис Гарденер и Юджина. Сегодня я еще не видел сына.

Пока происходил этот разговор, к пансиону Кассиньоль гигантскими шагами шел кюре Дюшен, за которым, запыхавшись, следовал херувимоподобный семинарист. Сутана Дюшена мела уличную пыль, но он не замечал этого.

— Господин кюре, так они примут меры? — догнав, наконец, своего патрона, отважился спросить Херувим.

— Черта с два! — последовал энергичный ответ. — Не верь этим чужестранцам, сын мой. Да и своим тоже не слишком доверяй.

— Значит, верить следует только господу богу? — осведомился Херувим.

— Гм… господу богу? — повторил Дюшен. — Гм… Это зависит… — Тут кюре Дюшен забормотал себе под нос что-то неразборчивое, и Анж понял: святой отец не слишком доверял господу. Во всяком случае, не больше, чем офицерам.

СУДИЛИЩЕ

Мы с вами, читатель, в том же номере гостиницы. Впрочем, сейчас кабинет майора Гарденера напоминает зал суда, так как здесь есть все элементы, характеризующие всякое судебное заседание.

Судья — сам майор Гарденер, недовольный и суровый. Прокурор — капитан Вэрт, отвратительно-непроницаемый, как и полагается быть прокурору. Есть здесь и секретарь — безмолвный стенографист из военных писарей. Имеются и свидетели: мистер Хомер — педагог, тяжело осевший на стуле, и два его любимых ученика: рассеянный Ройяль Мэйсон и Фэниан Мак-Магон, неестественный и важничающий, потому что взрослые военные обращаются к нему, как к равному. Есть, наконец, и обвиняемый — Билл Удхауз, высокий офицер с детской шеей, трогательно вылезающей из воротника рубашки защитного цвета. Он стоит посреди комнаты, в то время как все остальные сидят.

— Где и когда вы вступили в коммунистическую партию? — спрашивает Вэрт.

Молчание.

— От кого и когда вы получили в Штатах задание связаться с французскими коммунистами?

Молчание.

— О'кэй! Сформулируем так: кто именно послал вас сюда, капитан Удхауз?

— Военное командование, — отвечает, наконец, капитан Удхауз. — Вам это известно по моему формуляру.

Вэрт пожимает плечами.

— Не валяйте дурака, Удхауз. Вас спрашивают: кто из американских коммунистов послал вас сюда и дал вам адреса здешних красных?

Молчание.

Капитан Удхауз рассеянно смотрит куда-то поверх голов своих «судей».

Вэрт аккуратно, бумажка к бумажке, складывает на коленях какие-то документы.

— Вы не хотите отвечать, Удхауз? А между тем ваша мать в Штатах охотно поделилась с нашими сотрудниками всем, что знала о ваших связях с красными…

Краска пятнами проступает на щеках Билла.

— Вы допрашивали мою мать? Мою мать таскали в комиссию?

Вэрт укоризненно качает головой.

— «Допрашивали»? «Таскали»? Что за выражения! Старую леди пригласили и попросили поделиться всем, что она знает о деятельности своего сына. Старая леди рассказала, что капитан Удхауз давно исповедует так называемые «прогрессивные» идеи, что он еще во время войны искал встреч с советскими военными в Европе, что и сейчас, отправляясь во Францию, он намерен был связаться с французскими коммунистами…

— Ложь! Ложь! Моя мать не говорила этого! Не могла говорить!

— Ложь? — Вэрт повертывается к «свидетелям». — Мистер Хомер, попрошу вас повторить ваши показания. Они у нас записаны и отосланы уже по назначению, но пускай капитан Удхауз услышит их.

Хомер тяжело поднимается с мягкого кресла. Сложные чувства обуревают его. С одной стороны, он рад, что Билл Удхауз, его старый недруг, наконец-то изобличен, что именно он, Хомер, сумел показать начальству его истинное лицо. С другой стороны, свидетельствовать против Удхауза вот так, стоя с ним лицом к лицу, Хомеру вовсе не нравится: а вдруг об этом узнают однополчане, друзья Билла? Вдруг Биллу удастся как-нибудь выйти сухим из воды? И в том и в другом случае Хомеру несдобровать. И Хомер говорит недовольно:

— Да я уже все вам докладывал, капитан. К тому же лично я ничего такого не слышал. Слышали мои ученики…

— Вы что же, отказываетесь от своего свидетельства? — вкрадчиво спрашивает Вэрт.

Его голос повергает Хомера в настоящую панику.

— Что вы, сэр, что вы! Я ни от чего не отказываюсь! — лепечет он. — Я только хочу сказать, что непосредственными, так сказать, свидетелями являются мои воспитанники Ройяль Мэйсон и Фэниан Мак-Магон. Фэйни, Ройяль, вы, конечно, подтвердите все, что слышали в ночь ареста Берто в Гнезде?

— Конечно, сэр, — вскакивает Фэйни. Его белесая физиономия выражает восторг. Еще бы: говорить в таком месте! Быть свидетелем, когда каждое твое слово значительно и весомо! Когда тебя внимательно слушают решительно все взрослые, а военный клерк записывает твои показания!

Рой Мэйсон только молча кивает. Ему все безразлично. Капитана Удхауза он не знает, и ему решительно все равно, что произойдет с капитаном дальше: разжалуют его или арестуют как изменника. Рой знает: как только прекратится забастовка на железной дороге, они с первым же поездом уедут из Вернея. Утром получена тревожная телеграмма от отца. Мэйсон-старший узнал из газет о волнениях на юге Франции, о выступлениях забастовщиков и требовал немедленного возвращения его и Алисы в Штаты. Мэйсон-старший поручал Рою увезти сестру из пансиона Кассиньоль. Рой думает об этом с досадой. Он, Рой, чувствует себя таким усталым, таким нервным. Ему так хотелось бы быть уже далеко отсюда, от всех этих происшествий, забастовок, слежек… А память нет-нет да играла с ним злые шутки: показывала вдруг, как на экране, легкую, смуглую, изменчивую девочку, золотые, влажные искры в ее широко открытых глазах. Рой встряхивается, будто можно смахнуть видение, как дорожную пыль с ресниц…

А Фэйни, захлебывающийся, красный от гордости и волнения, между тем «докладывает»:

— Ночью, только арестовали и увезли Марселину Берто, пришла женщина, жена этого коммуниста Кюньо. Звать ее Франсуаза. Она стала рассказывать, как за ее мужем приходила полиция, как делали у них обыск. Тореадор — так грачи называют своего учителя, настоящая фамилия его Рамо, — Тореадор, значит, спрашивает ее: «Нашла полиция что-нибудь преступное?» А эта Франсуаза отвечает: «Ничем они не поживились, и Жером успел скрыться, потому что нас предупредили». — «Кто же вас предупредил?» — спрашивает Тореадор. А она ему и говорит: «Предупредил один длинный такой американский офицер…»

Слушая Фэйни, Гарденер, Вэрт, Хомер качают головами и многозначительно поглядывают на «преступника». А Билл Удхауз, будто не о нем говорят, смотрит в окно, на бегущие по синему небу облачка, думает о чем-то своем.

— А вы, Мэйсон, не припоминаете, как называла Франсуаза Кюньо этого американского офицера? — обращается Вэрт к Рою.

Рой встает, одергивает светлый пиджак, искоса глядит на Удхауза. Гм… Держится здорово, никогда не подумаешь, что стоит под ударом. Не хотел бы Рой быть сейчас на месте этого офицера.

— Ну-ну, молодой человек, напрягите вашу память, — торопит его Вэрт. — Помните, вы сейчас выполняете ваш патриотический долг.

— Франсуаза Кюньо не знала фамилии офицера, сэр. Этот офицер велел называть себя Биллом.

Что сказала бы Клэр, услышав эти слова? Рой поводит плечами. Э, не все ли равно! Ведь он никогда больше не увидит Клэр. И никогда она не узнает, что здесь происходило.

— Гм… Американский офицер, стало быть, был настолько близок с семьей коммуниста Кюньо и со всеми его сообщниками, что там его звали просто по имени? Так? — снова спрашивает Вэрт.

— Да, да, сэр, именно так! — поспешно подтверждает Фэйни. — Жена Кюньо говорила, что все они звали его просто Билл.

— Американский офицер. Очень высокий. Имя Билл, если только он не назвался выдуманным именем, — вслух рассуждает Вэрт. — Американских военных, кроме нашего состава, здесь, в городе, нет. Как вы полагаете, майор, кто из офицеров самый высокий? И кого зовут Биллом? — обращается он к Гарденеру.

Билл Удхауз вдруг отводит глаза от окна и смотрит прямо на своих судей. Его узкое молодое лицо сухо и серьезно.

— Не стоит продолжать эту игру, капитан Вэрт, — говорит он. — И не втягивайте в нее молодежь. Это не бейсбол и не футбол. Да, это я предупредил супругов Кюньо о том, что здесь готовится. И я очень жалею, что не успел предупредить об аресте госпожу Берто. Говорят, она очень хорошая женщина.

— Ага, так вот, когда вы сами сознались… — начинает Вэрт.

В это мгновение распахивается дверь и жена и сын майора Гарденера появляются на пороге. На лице Юджина несвойственное ему выражение любопытства и оживления. Миссис Гарденер толкает Юджина к майору.

— Поди скажи твоему отцу, что нас сейчас будут громить, что мы в осаде!

— Отец! Сюда идут!

Все в комнате невольно вздрагивают и подаются к окнам.

Живой поток течет по мостовой, растекается по тротуарам, заполняя собой все. Колышутся трехцветные и красные знамена, плакаты, лозунги. Поток замедляет свое движение у гостиницы. Лица демонстрантов подымаются вверх, к окнам.

— Счастливой до-ро-ги! Ян-ки, до-мой!

— До-лой вой-ну! До-лой пре-да-те-лей!

Скандируют, кричат люди.

— Отойдите от окон! Завесьте окна! — шепотом просит миссис Гарденер.

— Ну что ты! Неужели они тебе страшны? — бормочет Гарденер жене. Но ему и самому не по себе.

Миссис Гарденер оттаскивает от окна Юджина, прижимает к себе: уж его-то, своего детеныша, она сумеет защитить! Юджин угрюмо вырывается. Ох, как они все ему надоели! И когда только его оставят в покое?!

Рой так поглощен, что ничего не слышит. Он жадно смотрит вниз, на улицу, туда, где под трехцветным знаменем он приметил знакомую легкую фигурку в пестром платье, в красных сандалетах на голых смуглых ногах. «Одета по-праздничному», — мелькает у Роя беглая мысль. Короткие черные пряди пляшут у разгоревшихся щек. Клэр тоже смотрит на окна гостиницы и кричит победно и дерзко:

— Ян-ки, до-мой!

Рядом с Клэр ее бессменный адъютант Жюжю, черноглазый, возбужденно размахивающий трехцветным флагом. А позади них красно-золотое перо Ксавье, и гладкая маленькая головка Челнока, и красавец Корасон в своей синей рабочей куртке. Все они взялись за руки и запевают «Жанну-партизанку»:

Жанна, Жанна, помнишь день

Партизанской мести?

А там, дальше, следующие ряды поют «Интернационал» и «Молодую гвардию», поют вдохновенно, стройно.

Рой смигивает, точно в глаз ему попала соринка. Он не обращает внимания на других, знакомых ему людей там, на улице. Он не видит среди демонстрантов, например, хозяина гостиницы господина Кажу, который поет вместе с истопниками и посыльными, вместе с прачками и горничными гостиницы «Бо сежур». Ведь господин Кажу так же, как и все его служащие, не хочет новой войны.

Глаза Роя устремлены на колонну рабочих «Рапида». Впереди колонны шагает большой мешковатый человек без шляпы, с застенчивым лицом мальчика. Кого это он напоминает Рою? На кого похож этот человек? Кто он? И вдруг он видит рядом с незнакомцем широкоплечего, стройного Этьенна. Этьенн что-то говорит отцу, и Жером кивает ему весело и непринужденно. И оба они тоже поют.

Глухая тоска душит Роя. В эту минуту он не может ненавидеть Этьенна, желать ему зла. Где-то в самой глубине души Рой знает, что этот юноша, отнявший у него Клэр, намного выше, чище и благороднее его, гордого отпрыска аристократического семейства. Как он завидует сейчас Этьенну, как хотел бы идти рядом с ним, рядом с Клэр!

Рой делает шаг к дверям. Но внезапно глаза его встречают прямой, откровенный взгляд Билла Удхауза, и кровь бросается ему в лицо: разве смеет он после того, что было здесь, в этой комнате, приблизиться к грачам?!

— Куда это вы собрались, Мэйсон? — подозрительно спрашивает Хомер, заметивший его движение.

— Никуда, сэр, — опустив голову, отвечает Рой.

Хомер, забывшись, вдруг чертыхается. В гуще народа на улице два его питомца — Тэд Маллори и Дэв Ванами — помогают сероглазой девочке из пансиона нести плакат. На плакате написано крупными неровными буквами: «Да здравствует независимая Франция!»

Так вот куда поспешно удрали утром эти парни? Хомер вне себя: хорошо, голубчики, очень хорошо! Все это будет известно дома. Посмотрим тогда, найдется ли для вас место в школе. Найдется ли для вас место вообще где бы то ни было!

— Ради неба, отойдите от окон! — продолжает просить миссис Гарденер. — О, недаром я прочитала вчера в Великом оракуле: «Стихийное бедствие»…

— Недаром, сударыня, — говорит кто-то за ее плечами.

Это Билл Удхауз, офицер, которому угрожает разжалование, арест, возможно, что-нибудь еще страшнее. Но сейчас Билл Удхауз улыбается. Он осмеливается улыбаться — легко и откровенно.

КРОВЬ НА АСФАЛЬТЕ

— А план Вилона?

О бог мой, да ведь Кюньо служил судовым механиком в Вилонском порту. Почему бы ему и не иметь плана? И потом план очень старый, конца прошлого столетия. Он сообщил журналистам, что план принадлежал еще его деду, тоже моряку.

— А тот план, рисованный от руки, который найден у Марселины Берто? Ведь он считался важной уликой.

— Берто дала все необходимые объяснения. Это действительно план Турьей долины, сделанный одним из воспитанников перед собранием. Ничего криминального.

— А «Книга жизни», о которой так кричат все газеты?

— Вы шутите, господин Ренар! Разве может следствие основывать свое обвинение на каких-то детских записях? Это же нелепость!

— А блокнот, который нашли в доме Кюньо! Он-то, надеюсь, даст следствию необходимый материал?!

Следователь Жамэ, еще молодой, нервный, окончательно разозлился.

— Эта фальшивка, которую ваши агенты подложили в портфель Кюньо? Ну нет, господин префект, слишком грубая работа! Никто не поверит, что Кюньо вел записи вроде: «Получил за подрывную деятельность в пользу Москвы 500 миллионов франков». Или: «За организацию забастовки на заводе получено из фондов коммунистической партии 5 миллионов франков…» Это же грубейшая мазня, а не разоблачения! Народ теперь сильно поумнел. Никого не обманешь такой подделкой…

Разговор этот происходил в известном уже нам кабинете префекта Ренара. Префектура полиции превратилась не то в штаб фронта, не то в командный пункт в тот лихорадочный момент, когда получена весть, что пункт окружен со всех сторон превосходящими силами неприятеля.

Беспрерывно звонили междугородные и городские телефоны, прибегали курьеры, префект уже дважды совещался по телефону с мэром Вернея, с начальником жандармерии и полицейским комиссаром. Поблизости дежурили пожарные машины со шлангами: а вдруг придется поливать «наступающих»? Ренар приказал на всякий случай направить в Верней побольше солдат. Вдоль главной улицы города, где находилась префектура, расхаживали патрули.

Префекта поминутно вызывали к телефону: Париж, Старая Мельница, вилла Морвилье — все требовали у него отчетов, утешительных известий, уверений, что он примет все зависящие от него меры.

Полицейские посты сообщали префекту по радиотелефонам:

«Колонны двигаются по шоссе. Окрестные жители присоединяются к демонстрантам».

«По беглому подсчету удалось установить, что в демонстрации участвует около пяти тысяч человек».

«Толпа приближается к замку Фонтенак. Первые колонны уже у ворот замка».

— Что же, демонстранты намереваются громить замок? — спрашивал Ренар. Он отдал приказ «избегать столкновений», но если толпа будет вести себя агрессивно…

Полицейские посты отвечали:

— Народ ведет себя спокойно. Никаких агрессивных действий, кроме нескольких словесных перепалок с полицией да криков: «Долой предателя!», «Долой военные договоры!»

Ренар отходил от аппарата и хмурился. Он был озабочен и встревожен. Несмотря на его уверенность, что все дело кончится пением и листовками, ему уже становилось не по себе. Посланные в город сообщили, что лавочники опускают железные шторы на окнах — стало быть, ждут столкновений. Полицейские кордоны заняли мост через Лизер, и их забросали консервными банками и горшками с землей.

Капитан Вэрт рекомендовал держать наготове военную силу, потому что «возможны эксцессы».

А Фонтенак! Этот тоже требует, чтобы префект выслал специальные части для охраны замка, виллы Морвилье, а главное — завода. И для себя самого он настаивал на усиленной охране. Очевидно, господин Фонтенак струсил не на шутку! Ренар предложил ему свою машину и охрану, чтобы выехать в Париж. Какое! Господин Фонтенак не желал рисковать своей драгоценной особой: ехать через горы с ничтожной кучкой охранников, в то время как в каждом селении, на каждой ферме — бунтовщики. Нет уж, на это он не согласен! Он поедет только поездом.

А если поезда не ходят? Ведь и на железной дороге забастовки!

Что ж, господин Фонтенак переждет два-три дня на вилле Морвилье с условием, что префект пришлет усиленную охрану и гарантирует ему безопасность.

Гарантировать безопасность! Ренар утерял свой бравый, парадный вид. Теперь он состоял из одних морщин, которые разбежались по всему лицу, собираясь в густую паутинную сеть то возле рта, то возле глаз, то на лбу. Ренар устал, ему стало тоскливо, жаль самого себя: в такую минуту совершенно не на кого опереться!

Каков, например, мэр Лотрек! Он вдруг заявил, что тоже против войны и всяких военных договоров, что не желает больше прислуживать иностранцам, что с него достаточно! И как ни бился с ним префект, продолжал стоять на своем. А вчера Лотрек вдруг взял и сказался больным, улегся в постель и обложился грелками. Это известие принес префекту Леклер. Он явился чуть свет в префектуру и теперь сидел в кабинете Ренара, считая себя вправе вмешиваться решительно во все: он же «муниципальный советник!»

— Я бы этого Лотрека за ноги стащил с постели! Болен? Знаем мы эти болезни! Он просто отлынивает, боится ответственности.

— Вы тоже хороши, Леклер, — едко сказал ему Ренар. — Обещали собрать по фермам инициативную группу, не допустить собрания в Турьей долине, уверяли, что у вас есть на примете верные люди… И что же?

Леклер буркнул:

— Они ничего не желают делать. Все теперь распропагандированы, заражены этим коммунистическим духом. — Он кинулся к связисту у аппарата: — Как там с моей фермой? Что сообщают тамошние посты?

Больше всего на свете Леклер был озабочен своей фермой. Пускай толпа громит замок, пускай взрывает хоть весь город, лишь бы уцелели его ферма, его винные погреба.

Ренар между тем пытался снова воздействовать на следователя:

— Поймите, Жамэ, надо убедить страну, общество, что заговор существовал, что состав преступления налицо. Нам никогда не простят, если мы не сумеем этого доказать! Вы понимаете, как это важно для политики? Господин Фонтенак тоже настаивает, чтобы…

— Оставьте вы меня в покое с вашим Фонтенаком, — раздраженно перебил его следователь. — Этот субъект сам себя утопил. Я не хочу попасть с ним в одну компанию. Я вам повторяю: следственная палата суда не может удовлетвориться теми «документами», которые полиция конфисковала у арестованных. Вы говорили, что бумаги Кюньо носят шпионский характер, а судебное следствие обнаружило, что это лишь газетные вырезки, записи о нуждах членов профсоюза. — Жамэ вытащил из кармана газету. — Вы только послушайте, что пишут даже самые умеренные газеты: «Те, кто распорядился начать судебное преследование, доказали, что у них нет ни капли здравого смысла…» — Он с вызовом взглянул на Ренара. — Вот! Нравится вам это? Мы не желаем стать посмешищем для газет, как Фонтенак. Никто не может ничего создать из такого дутого дела.

«Колонны демонстрантов направляются к городу. Приближаются к заставе», — сообщил ближайший пост.

— А ферма моя? Что с моей фермой? — заорал Леклер. — Дайте мне машину, Ренар. Или нет, — спохватился он, — на машине опасно. Я попробую пробраться пешком, в одиночку. Я должен узнать, что делается на ферме. Вы не думайте, что я испугался! Я скоро вернусь! Я не забуду своего долга в такую серьезную минуту. — И Леклер выбежал из кабинета, забыв даже попрощаться.

Следователь заметно переменился в лице.

— Пожалуй, я тоже пойду. У вас теперь и без меня много дела. Умоляю вас, господин префект, усильте охрану возле здания суда. Кто знает, что взбредет на ум толпе!

— Господин префект, вас просит к телефону госпожа Кассиньоль, — доложил секретарь.

Щеки Ренара побурели. Ох, несносная баба! Она, видите ли, убеждена, что толпа намерена расправиться именно с ней и тоже требует охраны.

— Скажите ей, что меня нет, что я исчез, погиб, умер! — взорвался Ренар.

— Слушаю, — невозмутимо отозвался секретарь. — Сейчас нам сообщили, цепи демонстрантов прорвали заслон охраны и пробиваются через мост. Отдельные группы направляются к заводу и к зданию суда, — прибавил он.

— Не пускать их! Задержать у моста! Направить туда солдат охраны и отрезать правый берег Лизера от левого. Пускай полицейский комиссар пошлет туда грузовики с солдатами, — распорядился префект.

Секретарь выбежал передать приказ и почти тотчас же вернулся, запыхавшись.

На этот раз префекта вызывал к телефону капитан Вэрт.

— У гостиницы толпы. Настроение чрезвычайно агрессивное. Только что в окна комнат, занимаемых офицерами, брошены камни. Все стекла перебиты. Осколками едва не ранена жена майора миссис Гарденер. Что собирается предпринять префект, чтобы оградить американских граждан от агрессий? — говорил в трубку корректный голос.

— Дайте мне мой шлем! Я сам поеду проверить положение на месте! — распорядился встревоженный Ренар.

Он вскочил в машину, как вскакивают на горячего, норовистого коня. Никогда еще его пожилое сердце не колотилось так лихорадочно. Полководец? Как говорили эти древние: «Вернуться со щитом или под щитом»? На секунду префекту почудились человеческие толпы, как две горы, летящие навстречу друг другу, и он сам, попавший между ними и раздавленный.

Машина префекта остановилась за квартал от гостиницы. Дальше сплошной стеной стояли грузовики с полицией, а за ними колыхались знамена и плакаты, и оттуда шел нарастающий, рокочущий гул. Топот, пение, треск моторов. Точно темная грозовая туча внезапно упала на землю.

Подбежавший командир охранников сообщил, что у моста произошла серьезная стычка рабочих с охранниками. Молодые рабочие атаковали стоявшие поперек дороги грузовики и забросали их камнями. Охранники отогнали рабочих, заставили их отступить, но те вернулись с новым запасом камней. Пришлось послать охранников в наступление, и теперь есть несколько раненых с той и другой стороны.

— Рабочие очень обозлились на солдат, — доложил командир. — Они кричат, будто охранники лезут в драку потому, что за это им полагается особое вознаграждение. — Он уже охрип от крика, от команды, лицо его пылало. — Сейчас они подходят сюда. Говорят, в гостинице перебиты стекла. А там ведь стоят американцы. Стрелять в случае необходимости? Арестовывать?

Ренар был в нерешительности. Если отдать приказ очистить улицы города от демонстрантов, могут произойти и более серьезные столкновения. Если же дать им свободно разгуливать по улицам, бить стекла и нападать на американцев, произойдут большие дипломатические осложнения, префекту нагорит от министерства внутренних дел, его вообще могут уволить. Он махнул рукой: действуйте!

Из машин высыпали полицейские и охранники. На головы поющих людей обрушиваются кулаки, дубинки. В первых рядах начинается свалка. Полицейских встречают тоже в кулаки. Заводские парни — все как на подбор: высокие, сильные — схватываются с группой охранников. Нет, их не запугать дубинками, они все равно добьются своего!

Полицейские врезаются в гущу народа, выхватывают из рядов то одного, то другого, волокут за собой. Но уже спешат на помощь товарищам пять, десять, пятьдесят человек, отбивают у полиции друзей, не дают их в обиду. Гремит, наступает «Марсельеза». Полицейские кидают в толпу слезоточивые бомбы. Бомбы разрываются. Слезы застилают глаза людей, мучительный кашель раздирает легкие. Мужчины бросаются вперед, оттесняют нападающих. Полицейские машины опрокинуты, точно игрушечные.

— Действуйте же, действуйте, черт вас возьми! — кричит командиру охранников Ренар.

Из боковых улиц, с площадей вливаются все новые и новые колонны. «Партизанская песня» заглушает выкрики охранников. Идут женщины, идут дети. «Мы добьемся мира!», «Долой предателей!»

— Огонь! — ошалело кричит командир охранников.

И вдруг наступает тишина. На секунду становятся слышны звуки мирного летнего дня: не то щебет птицы, не то скрип колеса. Сквозь пыль и запах бензина пробивается жар солнца.

Но сейчас же воющий стон рвет воздух. Бьется, захлебывается женщина: «Они будут стрелять! Слышите, они кричат: „Огонь!“»

Сухо, дробно, как-то аккуратно раздаются выстрелы: залп, потом второй, третий, потом вразбивку. Один за другим падают люди.

— Какая подлость! Какая подлость! Стрелять в безоружных! — кричит девочка в пестром платье и красных сандалетах. Она прорывается вперед, она колотит в грудь полицейского, который бьет дубинкой наотмашь старого человека в железнодорожном кепи. Кепи сваливается с седой окровавленной головы. Кругом свистят пули.

— Возьмите эту бешеную! Заберите ее! — ревет полицейский, стараясь оторвать вцепившуюся в него Клэр.

Он бьет девочку по тонким смуглым рукам.

— Клэр, Клэр, берегись! — детский вопль, тонкий, отчаянный, рвется над толпой. — Берегись, Клэр!

Жюжю хватает Клэр за платье, тащит изо всех сил. Он приникает к ней всем телом, точно врастает в нее. И Клэр вдруг чувствует, как опадает, слабеет прижавшийся к ней мальчик. Невольно, бессознательно подставляет она исполосованные руки и принимает на них Жюжю.

— Клэр, — говорит Жюжю, — Мама…

И больше ничего не говорит.

В ПОЮЩЕЕ ЗАВТРА

Тишина… Тишина… Опять ночь, но сухая, пряная, безросная. Каждая травинка, каждый листок в саду, на огороде, в винограднике, кажется, с тройной силой источает свой аромат, и ночь подносит огромный букет, где перемешаны роза и петрушка, полынь, персики и салат-латук. Вкрадчивы, непонятны ночные звуки: хруст валежника, трепыханье в кустах — не то зверь, не то птица возится. Черная масса неба горяча и неподвижна — все притаилось, все ждет грозы. Над Волчьим Зубом уже прополыхали раз или два зарницы. На миг нестерпимым блеском осветилась снежная голова и снова померкла, и теперь чуть белеет на черном небе, как негатив.

Чу! Гукнул где-то паровоз и вдруг взревел весело и разливисто, радуясь тому, что спускается с гор к ровному, легкому пути, убегает от грозы. В вагонах, которые тянет за собой веселый паровоз, некоторые пассажиры тоже радуются, что уезжают отсюда, навсегда покидают опостылевшие места. В одном из купе не спят: там наши старые знакомые — Фэйни, Алиса и Лори Миллс — никак не могут досыта наговориться о тех радостях, которые они найдут в Штатах.

— Ох, до чего же мне опротивели здешние салаты и всякая французская еда не то из лягушек, не то из улиток! — восклицает Фэйни. — Прямо не дождусь, когда получу хороший кусок бекона с яйцами. И уж, конечно, пиво. Хорошее, густое пиво!

— Да, уж надоела здешняя кислятина, — вторит ему Лори. — А я хочу еще пойти в нашу аптеку на углу и вдоволь наесться там мороженого с содовой…

Алиса, прищурившись, смотрит на спутников. Нет, у нее другие мечты.

— Подумать только, больше не будет торчать передо мной Засуха! Не должна больше стелить свою постель и сама одеваться! Утром, чуть проснусь, мне все подадут, оденут, обуют… А вечером придет охота потанцевать, велю играть на банджо, целый джаз пригоню, коли захочу. — Она засмеялась. — Вот и Мари я больше не увижу! Бедная Мари, как она плакала на вокзале! Все уверяла меня, что ее «шерце шовершенно ражбито» от разлуки со мной и с Юджином! Кстати, спит уже наш тюлень?

Фэйни тотчас же, как галантный кавалер, вышел в коридор и заглянул в соседнее купе.

— Храпит, как испорченный мотоцикл, — доложил он.

— А остальные? Рой тоже спит?

— Кажется, все заснули.

Фэйни ошибался. В соседнем купе по-настоящему спал один Юджин. Наконец-то его оставили в покое, и он сможет пожить некоторое время без присмотра родителей. Миссис Гарденер настояла-таки, чтобы муж отправил Юджина с Хомером на родину, подальше от беспокойных мест и беспокойных французов.

Впрочем, майор сильно подозревал, что и ему вскоре придется последовать за сыном. Его карьера в Европе явно не удалась. Вэрт добился своего, и теперь Гарденера угнетала только мысль, как примет его падение миссис Гарденер. Что будет делать его супруга: искать утешения у спиритов и в оккультных книгах или у капитана Вэрта, который вскоре станет уже не капитаном, а майором?

Но пусть все это заботит Гарденера. Нас это не должно занимать.

В купе, где почивал отпрыск майора, остальные пассажиры только делали вид, что спят. Не до сна им было. Рой Мэйсон, бледный и какой-то непривычно жалкий, полусидел, полулежал, привалясь к спинке дивана. Пусто, все пусто стало для Роя в большом мире. Нет, ему уже не удовлетвориться беконом и пивом, и даже негритянские джазы не доставят большой радости. Рою теперь казалось, что его чисто-начисто выпотрошили, а потом снова зашили, только из ехидства оставили часть нервов. И эта часть болезненно ныла в нем, напоминая об оставленной чужой жизни, которая так сильно и горько задела его. Угрызения совести? О нет, вовсе не то! А вот прошло рядом что-то большое, настоящее и оттолкнуло Роя и показало ему впервые, какой он.

Жюжю, маленький Жюжю со щекой, точно обрызганной красной краской, и рядом побелевшая Клэр. Рой замычал от тоски.

— Ты чего? — повернулся к нему его сосед Тэд Маллори.

Рой не отвечал и не открывал глаз.

— Это он, наверное, во сне, — прошептал Дэв Ванами.

— А ты почему не спишь? — тоже шепотом спросил Тэд.

— Так.

Оба друга обменялись понимающим взглядом: им столько надо было сказать друг другу! Но в купе были Юджин и Рой, приходилось сдерживаться.

Смерть Жюжю потрясла Тэда и Дэва. Им тоже беспрерывно мерещилось маленькое мертвое лицо. Они оба — и Тэд и Дэв — оставили так много своей души в Гнезде, у друзей! Правда, они обменялись адресами, обещали переписываться, но можно ли им будет писать и вообще, что дает переписка, когда все мысли и желания стремятся к друзьям? Все вызывало сомнения у обоих мальчиков. Будут ли их отчитывать за дружбу с красными? Удастся ли им еще раз побывать в Гнезде? Единственное, в чем оба они были уверены, — это в доносе, который состряпает на них Хомер с помощью Фэйни.

Впрочем, Хомер почти и не скрывал своих намерений. После того как оба друга вернулись в гостиницу «Бо сежур», он при них запретил остальным своим питомцам общаться с «зараженными». Правда, Рой не послушался и продолжал, как обычно, разговаривать с Тэдом и Дэвом, зато остальные сейчас же принялись отпускать шпильки по адресу «красных демонстрантов».

— А ведь у родителей дома, пожалуй, тоже будут неприятности из-за нас. — зашептал вдруг Тэд, нагибаясь к самому уху Дэва. — Пожалуй, потащат куда-нибудь, будут допрашивать, что, и как, и почему они нас плохо воспитали…

Дэв упрямо мотнул головой.

— Мой-то старик ничего не побоится. Он их так отчитает, будь здоров!

Тэд облизал сухие губы.

— Боюсь и думать, что начнется…

— А ты не думай, — посоветовал Дэв.

— Ничего не могу с собой поделать. — Тэд глубоко вздохнул. Он раздвинул занавеску и заглянул в черную ночь за окном.

— Все равно, я обязательно сюда вернусь… когда-нибудь, — упрямо вымолвил он.

— Тс… Хомер! — цыкнул на него Дэв.

В дверях купе встала грузная фигура. Мальчики притворились спящими. Хомер постоял, посмотрел на них, потом медленно вернулся в коридор. Погасшая сигарета приклеилась к его губе. Учитель был насуплен, мрачен, зол на весь мир. Подумайте только: подвергаться таким неприятностям и опасностям, столько времени просидеть в глухой дыре, чуть не сделаться жертвой красных и ради чего! Что получил он, Хомер, кроме нескольких кисло-сладких слов от Вэрта! Да еще навязали ему на шею этого сонного увальня Гарденера и капризную, избалованную девчонку Мэйсон! Разве на это рассчитывал он, когда ехал в проклятый городишко?

Кто виноват во всем: Мэйсон, который настоял на поездке, Вэрт, втянувший его в это дело с Гнездом, или Фонтенак, из-за которого заварилась вся каша?

Путь круто шел вниз. Поезд потряхивало на спуске, за окном мелькали зеленые огни семафоров, металлически цокали мостики. В вагоне скрипели переборки, сухо щелкали дверцы купе, затихали голоса. И вдруг — что за наваждение! — заговорили все враз, запели колеса:

— Ян-ки, до-мой! Ян-ки, до-лой!..

Хомер не вытерпел: выругал французские вагоны, французские порядки, гадко выругал. А вагоны, нисколечко не смутясь, твердили свое:

— Ян-ки, до-мой! Ян-ки, до-лой!..

На глухой, безлюдной платформе, где поезд стоял всего минутку, Хомер выскочил освежить горящую голову. Молнии резали черное небо. Соседний вагон стоял с опущенными шторами. Ни единого огонька не было в его окнах. Хомер прошел мимо. даже потрогал металлические ручки дверец. Любопытство его томило: проводник проговорился, что в вагоне едет бывший сановник — Пьер Фонтенак.

Как выглядят бывшие сановники? Как себя чувствуют бывшие сановники? Хомер злорадно заглянул в одно из окон: наверное, тому типу не веселее, чем ему. Может быть; даже значительно хуже…

Правда, от этой мысли Хомеру ничуть не сделалось легче. Все такой же угнетенный, он вернулся к себе в вагон. В картишки, что ли, переброситься? Может, немного отвлечет… Он заглянул в купе, где Фэйни и Лори все еще любезничали с Алисой. Нет, этих сейчас не соблазнить картами. Но есть еще один игрок, рядом…

Хомер нерешительно дотронулся до руки Роя, Тот нехотя приоткрыл глаза.

— Что надо? — грубо спросил он.

— Может, сыграем в покер, Мэйсон? — предложил Хомер. Голос его звучал жалобно, заискивающе. — Или в бридж?..

— Идите вы, сэр, знаете куда… — И Рой громко, со всей определенностью сказал, куда именно должен идти его почтенный воспитатель.

* * *

Тишина в долине.

Сон глаза смежил.

Ночи полог синий

Дом грачей укрыл…

Тишина, тишина… В доме грачей темно. Спит намаявшееся, наплакавшееся, измученное то горестными, то радостными волнениями Гнездо. Спят наши друзья: Витамин, и беленькая Сюзанна, и Ксавье, и неугомонный Жорж Челнок. В спальне малышей рядом с Лисси, вполглаза, как всегда, спит счастливая Засуха: она дождалась-таки Марселины. В бывшей «резиденции» американцев крепко спит семейство Кюньо — Жером, румяная Франсуаза и маленькая Полина, замучившая родителей вопросами: куда они уходили и почему так долго не было папы?

Только Этьенна нет в «резиденции». Вместе с Корасоном и Тореадором Этьенн стоит в пикете. Через два часа их сменят друзья с завода. Кто знает, что еще может прийти в голову полиции? На всякий случай у Гнезда решено поставить караул. Со двора, который то и дело освещается зарницами, изредка доносятся приглушенные голоса; пикетчик Рамо разговаривает с пикетчиком Корасоном.

А пикетчик Этьенн на минуту отлучился. «Только на одну минутку», — сказал он товарищам. Он подымается по лестнице в дом и на цыпочках идет по коридору.

Молнии прочерчивают небо за окнами. Вой Мутона, потом страшный треск. Виноградари бросают ракеты в горах, чтобы отвратить град или обратить тучи, грозящие градом, в воду. В наступившей мгновенной тишине доносится звон колокола — далекий, беспокойный, как голос путника, зовущего на помощь: это деревенские церкви тоже стараются умилостивить небо.

На подоконнике, у комнаты Матери, чуть виднеется темная фигура. В любимой позе — коленки к подбородку — сидит Клэр.

— Все еще не спишь? — спрашивает Этьенн.

Клэр качает головой, и темные пряди вдоль ее щек тоже покачиваются. Этьенн пододвигается к ней, нагибается. Ему во что бы то ни стало нужно заглянуть в лицо Клэр. Но молнии угасли. Вместо них раскатывается по горам орудийным выстрелом гром.

— Ты что? Ты не думай про это. Не надо.

— Да я не только про это. Я… про все… — с запинкой отвечает Клэр.

Этьенн некоторое время стоит молча. Чуть слышно в темноте их общее дыхание.

— Ты бы все-таки легла, — говорит он наконец. — У тебя так голова заболит.

Клэр шевелится на подоконнике.

— Я скоро лягу. Ты… иди. Ты не беспокойся. Это пройдет…

Этьенн вздыхает и все так же, на цыпочках, уходит вниз, к товарищам.

А Клэр прислоняется горячим затылком к стеклу. У нее и вправду болит голова. Очень болит. Она закрывает глаза. Как мучает ее этот крик, истошный, звенящий крик Жюжю: «Клэр! Берегись, Клэр!» Опять и опять повторяется крик, и Клэр чувствует, как опадает, слабеет прижавшееся к ней тело мальчика, и видит смертную бледность на круглом мальчишеском лице и потухающие, леденеющие зрачки. А рядом, близко — пергаментное, величавое лицо Фламара с сомкнутыми губами, над которыми стрелками белеют усы. Кровь на асфальте. Много крови. Точно пролили красные чернила…

И снова в памяти гробы, плывущие, как пурпурные ладьи, по темному человеческому потоку. Глухой рокот «Интернационала». Маленький гробик Жюжю и большой — Фламара. Цветы, цветы, цветы… Кюньо и слепой Сенье, которые говорят что-то у открытых могил. И руки, тысячи рук, поднятых, как в клятве…

Перед закрытыми глазами Клэр источенные временем камни. Зеленая плесень стены. Ржавые пятна на воротах. Наверное, точь-в-точь такие же ворота были в Бастилии тогда, четырнадцатого июля, в революцию. И так же, как теперь, требовал свободы узникам народ. Грохочет, взывает, приказывает многотысячный голос народа: «Свободу Берто!», «Свободу Перье!», «Свободу борцам за мир!»

Уже знают все, что суд постановил освободить арестованных за недостаточностью улик. Ничем не подтверждается обвинение в «заговоре».

Уже известно, что в Париже освобожден Пьер Дюртэн и Фонтенаку предложено подать в отставку. Знают, что и префект Ренар уволен и уже уехал из Вернея.

Тысячи людей стоят у городской тюрьмы — зловещего замка Синей Бороды. Вооруженная стража жмется к стенам, чувствует себя неуютно. И вот звон засовов, просвет в железных воротах, открываются тяжелые створки. И через порог тюрьмы переступает хрупкая женщина в плаще. А там, дальше, видны острые, точно закопченные скулы Поля Перье. Народ встречает их торжествующим кличем. Оба подняты над головами. Их бережно несут на руках, им бросают цветы, им кричат слова дружбы и привета. Победа! Победа! Большая, настоящая победа народа!

Шоферы города пригнали сюда свои такси, все они добиваются чести везти освобожденных. Но им достается только Поль Перье, он едет поскорее обрадовать свою больную мать. Руки народа доносят Марселину до старенького грузовика. Это «Последняя надежда», которую Корасон опять поставил на ноги. Недаром он твердил бедной больной машине: «Уж постарайся ради такого случая, не подведи нас!»

«Последняя надежда» становится подмостками оратора. Это Жером Кюньо. Сегодняшнее событие окрыляет его, он говорит вдохновенно. Он говорит о силе народного фронта, о могуществе сплоченного в единой воле народа, о том величии, которого может достигнуть французский народ.

В кузов тесно набиваются грачи, друзья, какие-то совсем незнакомые люди. Никто не желает садиться в кабину. Все хотят смотреть на Мать, все жаждут дотронуться до нее, убедиться, что это действительно она, живая и здоровая, только сильно осунувшаяся. Впрочем, у Матери больной вид, хоть она и старается улыбаться. Румяная Франсуаза горячо обнимает ее.

«Последняя надежда» трогается, с трудом подвигаясь среди человеческого моря. Старенький грузовик весь в цветах.

— Поезжай другой дорогой, — говорит, стоя на подножке, Этьенн своему другу Корасону.

— Ты же знаешь, другой дороги нет, — отвечает Корасон.

Этьенн хмурит брови.

«Последняя надежда» медленно, неотвратимо приближается к площади, посреди которой скорбная бронзовая женщина высоко вздымает своего ребенка. У ног женщины свежие могильные холмы, забросанные цветами. Мать вздрагивает. Она у борта машины. Миг — и она выпрыгнет, побежит туда, к этим холмам цветов. Но руки Жерома и грачей крепко держат ее, не пускают, и Марселина послушно поникает. Она не сводит глаз с могил: старый товарищ Фламар, черноглазый поэт Жюжю, вот как встречаете вы своих друзей в радостный день освобождения!

За спиной Клэр раскалывается на куски глухое антрацитовое небо. Белая, необычайной силы молния ударяет в горы. Проходит вечность в мертвой тишине. И вдруг дрожит, шатается от удара весь дом. Гром летит, как ядро, запущенное в скалы. И сразу ликующий грохот падающей воды. Кипят водопады и ручьи, ливень низвергается на горячую землю.

Скрипнула дверь. Стоя на пороге, Марселина вглядывается в темноту, окликает:

— Ты, Клэр? Тоже не спишь?

Клэр сползает с подоконника, прижимается к ней. Такой знакомый, такой милый запах Матери, ее волос, ее платья… Обнявшись, они входят в комнату Матери, тоже темную, теплую, из которой начисто изгнаны чужие тени. Теперь дождь стучит по крыше, как пишущая машинка. Парусом выгибается занавеска на окне.

Марселина ложится. У нее в ногах устраивается Клэр, свертывается клубком. Радость, горе — все так тесно переплелось в этой комнате, в них самих.

— Такое счастье, что вы опять здесь! — Клэр опускает тяжелую, горячую голову на колени Матери. — Мы с Жюжю так об этом мечтали…

Мать что-то шепчет в ответ.

— Жюжю… Мальчик… — слышится Клэр.

— Он был такой талантливый, правда? Он непременно стал бы большим поэтом… Правда?

— Да, — глухо говорит Мать. — Он был очень талантливый.

Клэр, наконец, может выговорить то, что ее так мучает:

— Он погиб за меня, Мама. Он заслонил меня. Это я виновата, что он погиб. Я, я…

Но Мать подымает с коленей ее голову, держит в руках, трогает губами лоб. Кажется, жар.

— Нет, Клэр, не думай так. Не изводи себя, — тихонько говорит она. — Фламар и Жюжю погибли за всех нас. За то, чтобы у всех было счастливое, поющее Завтра.

За окном шафрановая полоса прорезывает небо. Рассветает. Пахнет дождем и травой. Будет хороший, солнечный день.

Примечания

1

Ришар — по-французски «богач».

2

Стихи двенадцатилетнего мальчика-парижанина Андрэ Жамэ.

Content

Анна Кальма
Вернейские грачи

ДОРОГОЙ ДРУГ!

ЧИТАТЕЛЮ

КЛЭР ДАМЬЕН

МАТЬ ГРАЧЕЙ

ВОЛШЕБНАЯ ПАЛОЧКА

ВОСПОМИНАНИЯ

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

РАССКАЗ КЛЭР

«КНИГА ЖИЗНИ»

ОНИ ЕДУТ В ВЕРНЕЙ

ВСТРЕЧА НА ПЕРРОНЕ

В ГОСТИНИЦЕ

МАЙОР ГАРДЕНЕР И ЕГО БЛИЖНИЕ

В «РАБОЧЕМ КАБИНЕТЕ»

ХОМЕР ПОЛУЧАЕТ ЗАДАНИЕ

ВЛАДЕЛИЦА ЗАМКА

ГОСПОДИН КЮРЕ

ПОКУПАТЕЛЬ РЕМБРАНДТА

ХЕРУВИМ И ТОЧИЛЬЩИК

В ГНЕЗДЕ

ДВЕ ПАНСИОНЕРКИ

ГОСПОЖА КАССИНЬОЛЬ

БРАТ И СЕСТРА

НАДПИСИ НА СТЕНЕ

СРЕДИ ДРУЗЕЙ

В ГНЕЗДЕ ГОСТИ

ГОВОРЯТ ЛЮБИМЦЫ ХОМЕРА

«МЫ УЖЕ НЕ ДЕТИ!»

ПРИЕХАЛИ ДЕВОЧКИ

ВСЕ ОЧЕНЬ ЗАНЯТЫ

У ТОЛСТОГО ЛУИ

ЮДЖИН НЕ СПИТ

СОВЕТ «СТАРЕЙШИН»

ТИХИЙ ГОРОДОК

НА «ПОСЛЕДНЕЙ НАДЕЖДЕ»

ТЭД ЗА ДРУЗЕЙ

ОПЯТЬ РЫЖИЙ ВИХОР

АРЕСТ

БЕЗ МАТЕРИ

РУМЯНАЯ ФРАНСУАЗА

ОНИ ВЕРНУЛИСЬ

ДЕНЬ, ПОЛНЫЙ ЗАБОТ

ОГНИ В ГОРАХ

НОЧНЫЕ ВСТРЕЧИ

В ТУРЬЕЙ ДОЛИНЕ

ГОВОРИТ КЛЭР ДАМЬЕН

ТРУДНОСТИ И ГОРЕСТИ

СУДИЛИЩЕ

КРОВЬ НА АСФАЛЬТЕ

В ПОЮЩЕЕ ЗАВТРА

Примечания