Шерри Томас

Ночь для двоих

Глава 1

Маркиз Вир был человеком немногословным.

Это утверждение, однако, поразило бы всех, кроме очень узкого круга его самых близких друзей и знакомых. Судя по общему мнению, лорд Вир говорил много. Даже слишком. В этом мире не было предмета, каким бы незначительным или, напротив, трудным для понимания он ни был, о котором вышеупомянутый лорд не был готов высказать свое мнение. Зачастую даже не одно. Бывали времена, когда невозможно было прервать его велеречивые разглагольствования по поводу недавно открытого класса химических веществ, известных как прерафаэлиты[1], или забавных кулинарных пристрастий пигмейских племен центральной Швеции.

Лорд Вир также умел хранить секреты.

Но любой, кто рискнул бы озвучить это утверждение, был бы моментально поднят на смех окружающими. Все дело в том, что общественное мнение считало лорда Вира человеком, вообще не знающим, что такое секрет. Он был не просто говорлив. Он выбалтывал собеседнику даже самые личные, порой интимные сведения, еще не успев приподнять шляпу в приветствии.

Он с готовностью рассказывал о своих трудностях в ухаживании за женщинами. Его отвергали уже на самых ранних стадиях знакомства и удивительно часто, несмотря на его довольно-таки высокое положения пэра королевства. Он без малейших колебаний распространялся о состоянии своих финансов, хотя оказалось, что он не имел ни малейшего представления о размерах своего состояния, поэтому его выводы были, по меньшей мере, спорными. Иногда лорд Вир даже сообщал своим собеседникам, вернее, собеседницам, какого размера его мужское достоинство. Причем обычно находилась разбитная вдовушка, готовая это подтвердить, — охотниц покувыркаться с ним в постели было великое множество.

Иными словами, лорд Вир был полным идиотом. Правда, его душевное здоровье обычно сомнению не подвергалось. И никто не считал его слабоумным, не способным позаботиться о своих повседневных нуждах. По общему мнению, он был забавным идиотом, невежественным и надутым, как индюк, глупым до крайности, однако милым и безобидным. В высшем обществе его, пожалуй, даже любили за то, что он был не такой, как все, и выказывал абсолютную неспособность запомнить все, что ему говорили, не имеющее отношения к еде, питью и ночным забавам.

Маркиз не умел стрелять — его пули могли попасть в мишень лишь по чистой случайности. Ручки и рычаги он всегда поворачивал в противоположном направлении. А его способность оказаться не в том месте не в то время стала воистину легендарной. Поэтому, узнав, что он в очередной раз стал свидетелем преступления, никто обычно и ухом не вел.

В течение тринадцати лет, прошедших после несчастного случая во время верховой прогулки, он был настолько полным, законченным идиотом, что ни один человек, не посвященный в его тайную деятельность, ни разу не заметил ничего странного в его близости к самым сенсационным криминальным происшествиям, причем незадолго до того, как они были успешно разгаданы, а преступники оказались в руках правосудия.

Маркиз вел, мягко говоря, интересную жизнь. Иногда другие агенты короны, знавшие о его истинной роли, удивлялись, каким образом ему удавалось с таким блеском исполнять роль блаженного идиота. Но им это выяснить так и не удалось, поскольку он был человеком немногословным и умел хранить секреты.

Конечно, ни один секрет не может оставаться секретом навсегда. Начало конца секрету лорда Вира положила весьма энергичная молодая леди сомнительного происхождения, использовавшая столь же сомнительные методы.

Этой особе по необъяснимому капризу судьбы было суждено стать маркизой Вир.

Крысы были идеей Вира. Точнее, его шуткой.

Приближался конец сезона, и Лондон стремительно пустел. Утром Вир проводил своего брата, а завтра и сам собирался отправиться в Глостершир. Не было времени лучше, чем начало августа, чтобы с бесхитростным видом объявиться в загородном доме, куда его никто не звал, и заявить, что он получил приглашение. В конце концов, когда по дому и поместью слоняется тридцать гостей, одним гостем больше или меньше, роли уже не играет.

А сегодняшняя встреча была посвящена Эдмунду Дугласу, владельцу алмазной шахты, который вел затворническую жизнь и которого подозревали в вымогательстве.

— Мы должны проникнуть в его дом, — сказал лорд Холбрук, связной Вира.

Холбрук был на несколько лет старше маркиза. Когда Оскар Уайльд стал главной литературной знаменитостью страны, Холбрук отпустил длинные волосы и при любом удобном случае напускал на себя вид апатии и внутренней опустошенности. Теперь, когда Уайльд отбыл в позорную ссылку[2], вялость Холбрука сопровождалась короткими волосами и более или менее открытым проявлением нигилизма.

Вир взял большой кусок савойского бисквита. Бисквит был воздушным, пористым и достаточно плотным, чтобы на него можно было намазать целую ложку абрикосового джема. Холбрук сумел хорошо организовать снабжение своих конспиративных квартир в центральной части Лондона, так что, когда бы в них ни появлялись его агенты, их всегда ожидала прекрасная выпивка и вкусная выпечка к чаю.

Сидевшая в другом конце безвкусно обставленной гостиной — этот дом, расположенный неподалеку от Фицрой-сквер, долгое время снимали для содержанок — леди Кингсли приложила к губам платочек. Это была симпатичная брюнетка, ровесница Холбрука, дочь баронета и вдова рыцаря.

В качестве секретных агентов женщины имели преимущество. Виру и Холбруку приходилось создавать для себя особый имидж — безусловная необходимость для человека, задающего весьма деликатные вопросы от имени короны. Но женщину, даже столь умную и проницательную, как леди Кингсли, часто не принимали всерьез только на основании ее пола.

— Я уже говорила вам, Холбрук, — сказала она, — что мы должны использовать племянницу Дугласа.

Холбрук, растянувшись на красной бархатной кушетке, отделанной золотистой бахромой, просматривал последний отчет.

— А я считал, что его племянница безвылазно сидит дома.

— Вот именно! Представьте, что вы девица двадцати четырех лет от роду, то есть, по сути, старая дева, изолированная от всех развлечений общества. Что покажется вам самым соблазнительным? Перед каким искушением вы не сможете устоять?

— Думаю, это будет опиум, — ответил Холбрук.

Вир молча усмехнулся.

— Нет, — леди Кингсли закатила глаза, — вы пожелаете заполучить как можно больше молодых поклонников, сколько вместится под одной крышей.

— И где же вы планируете найти целый дом молодых холостяков, мадам? — поинтересовался Холбрук.

Леди Кингсли нетерпеливо отмахнулась:

— Проще всего как раз собрать привлекательных мужчин. Проблема в том, что я не могу просто отправиться в Хайгейт-Корт и представить кавалеров. Прошло уже три месяца с тех пор, как я сняла соседний дом, но за все это время ни разу не встретила эту девицу.

— Позвольте мне, — сказал Вир, указав на отчет, который Холбрук положил себе на грудь. Тот немедленно передал ему бумаги, которые Вир быстро просмотрел.

Поместье Эдмунда Дугласа, в котором он жил с 1877 года, ничем не отличалось от сотен себе подобных. Их строили те, у кого появились деньги с развитием эпохи пара.

Иными словами, это было вполне обычное поместье, но проникнуть в него было нелегко. Кража со взломом оказалась неудачной. Попытка внедрить своих людей в штат прислуги тоже успеха не принесла. Из-за слабого здоровья миссис Дуглас семейство почти не общалось с местным обществом. Таким образом, социально приемлемых путей проникновения в дом не было.

— А что, если у вас в доме произойдет какая-нибудь неприятность? — спросил Вир у леди Кингсли. — Хороший повод обратиться к соседям.

— Я понимаю, но не хочется ломать крышу или трубы в доме, который я сняла лишь на время.

— Ну, могут же ваши слуги подхватить какую-нибудь болезнь... неприятную, но не заразную? — вмешался Холбрук. — Ну, скажем, все скопом съели что-то не то и не могут отойти от уборной?

— Держите себя в руках, Холбрук. Я не собираюсь травить своих людей.

— А как вы относитесь к нашествию крыс? — полюбопытствовал Вир, скорее чтобы развлечь собеседников, чем в качестве предложения.

Леди Кингсли вздрогнула:

— Что вы имеете в виду?

Вир пожал плечами:

— Ну, выпустите в доме пару дюжин крыс. Ваши гости немедленно поднимут неимоверный шум. В то же время крысы не нанесут большого ущерба дому, если, конечно, вы достаточно быстро добудете крысолова.

Холбрук сел.

— Прекрасная идея, мой друг. Я как раз знаю человека, который выращивает мышей и крыс и снабжает ими научные лаборатории.

Это не удивило Вира. У Холбрука были весьма обширные связи.

— Это ужасная идея! — запротестовала леди Кингсли.

— Вовсе не ужасная, — заявил лорд Холбрук. — Идея воистину гениальная. Насколько мне известно, через две недели Дуглас уезжает в Лондон на встречу с адвокатом. Я не ошибся?

— Нет, — сказал Вир.

— Времени достаточно, — улыбнулся Холбрук и снова растянулся на кушетке. — Считайте, что все решено.

Леди Кингсли поморщилась:

— Ненавижу крыс.

— Уверен, что ради королевы и своей страны, — сказал, вставая, Вир, — вы их полюбите.

Холбрук задумчиво постучал пальцем по нижней губе.

— Забавно, что именно сейчас вы упомянули о королеве и стране, милорд. Я как раз получил информацию о шантаже одной особы королевской крови и...

Но Вир уже покинул комнату.

Глава 2

Спустя две недели

Мисс Элиссанда Эджертон стояла перед домом в Хайгейт-Корте. По ее большому черному зонту барабанил дождь. Август, а погода, как в ноябре.

Она улыбнулась стоявшему перед ней человеку:

— Счастливого пути, дядя. — Эдмунд Дуглас одарил племянницу ответной улыбкой — видимость приязни давно уже стала для него игрой.

«В этом доме нельзя кричать, ты поняла, моя дорогая Элиссанда? Взгляни на свою тетю. Она так слаба, что не может даже улыбнуться. Ты хочешь быть такой же, как она?» Даже в шестилетнем возрасте Элиссанда точно знала, что не хочет быть похожей на тетку — бледное, вечно хлюпающее носом создание, больше напоминающее привидение, чем нормального человека. Она не понимала, почему у тети глаза всегда на мокром месте. Но всякий раз, когда по лицу тети Рейчел начинали течь слезы, превращавшиеся в полноводные потоки, или когда дядя Эдмунд обнимал жену за плечи, чтобы проводить в спальню, Элиссанда ускользала из дома и бежала прочь. Ее сердечко гулко колотилось от страха, отвращения и злости, которая жгла ее, как тлеющие угли.

Ей пришлось научиться улыбаться.

— Спасибо, дорогая, — сказал Эдмунд Дуглас.

Но он не сел в давно ожидавший его экипаж. Ему очень нравились долгие проводы. Элиссанда подозревала, что для него не тайна, как сильно она жаждет его отъезда. Она еще шире растянула губы в улыбке.

— Позаботься о тете, пока меня не будет, — сказал он, поднял голову и взглянул на окно спальни супруги. В нем никого не было. — Ты же знаешь, как она мне дорога.

— Конечно, дядя.

Продолжая улыбаться, Элиссанда потянулась, чтобы поцеловать его в щеку, изо всех сил сдерживая отвращение.

Эдмунд Дуглас требовал демонстрации теплых отношений перед слугами. Не каждому человеку удается так хорошо прятать свою мерзкую сущность, чтобы обмануть даже собственных слуг. В деревне ходили слухи о скупости мистера Льюиса или о том, что миссис Стивенсон безбожно разбавляет пиво, которое выдает слугам, но о мистере Дугласе говорили только хорошее. За безграничное терпение, проявляемое им при уходе за болезненной женой, люди считали его почти святым.

Наконец он сел в экипаж. Кучер, завернувшись в непромокаемый плащ, подстегнул лошадей. Колеса громко зашуршали по гравийной аллее. Элиссанда махала рукой до тех пор, пока экипаж не скрылся из виду. Потом она опустила руку, и улыбка сползла с ее губ.

Лучше всего Вир спал в быстро движущихся поездах. Были времена, когда он садился в шотландский экспресс, следующий из Лондона в Эдинбург, только ради здорового крепкого восьмичасового сна без сновидений.

Путешествие в Шропшир было в полтора раза длиннее, причем с несколькими пересадками. Но Вир все равно получил удовольствие, тем более что перед этим по пути из Лондона в Глостершир, где он провел две недели, разыскивая план вторжения, который министерство иностранных дел умудрилось каким-то образом «потерять», ему удавалось лишь временами ненадолго вздремнуть. Задача оказалась весьма щекотливой, учитывая, что объектом вторжения была германская юго-западная Африка, а отношения с Германией оставались, мягко говоря, напряженными.

Вир исполнил свою миссию с блеском, избежав казавшегося неминуемым международного скандала, однако удовольствия от успеха не испытывал. Он вел двойную жизнь ради торжества правосудия, а не для того, чтобы помочь глупцам, не способным сохранить важнейшие документы.

Но даже когда случаи, которыми он занимался, действительно вели к торжеству правосудия, удовлетворение оказывалось незначительным и недолговечным — как слабое мерцание углей, готовых вот-вот рассыпаться в пепел. Зато изнеможение после такой работы владело им долгие недели.

Он ощущал пустоту, с которой не мог справиться даже самый глубокий целительный сон.

Экипаж, который отправила за ним леди Кингсли, неспешно катил по дороге, вьющейся между бескрайних зеленых полей. Маркизу не спалось, да и думать о своем следующем деле не хотелось. Конечно, отшельничество Эдмунда Дугласа потребовало непривычно длительного планирования, но в целом это расследование было просто очередным в ряду сложных и запутанных дел, с которыми местная полиция не могла справиться, а нередко и не знала о них.

Вир выглянул из окна. Вместо обработанных полей, блестевших влажной после дождя зеленью, под ярким послеполуденным солнцем он увидел другую картину: разбивающиеся о камни волны, высокие утесы, болота, пурпурные от цветущего вереска. На вершине склона — тропинка. Он почувствовал, как твердая и теплая рука сжимает его руку.

Маркиз знал тропинку. Он знал утесы, болота и море — побережья Сомерсета, Северного Девона и Корнуолла были удивительно красивы, и он бывал здесь так часто, как только мог. Но девушка, державшая его за руку, существовала только в его воображении.

Тем не менее, он знал ее легкую походку. Знал ее прочную шерстяную юбку, которая слетка шелестела при ходьбе.

Девушка очень любила гулять, была неутомимой путешественницей, преданным другом, а ночью — пылкой возлюбленной.

Фантазии были как узники: менее вероятно, что они взбунтуются, если позволять им разумное количество тренировок и занятий, конечно, под надзором. И он думал о ней очень часто: когда не мог спать, когда слишком уставал, чтобы думать о чем-то другом, когда не хотелось идти домой после долгих недель стремления к тишине и уединению. От нее требовалось немногое — только накрыть рукой его руку. Ощутив теплое, понимающее и заботливое прикосновение, он сразу чувствовал себя лучше — цинизм исчезал, одиночество в толпе уже не так угнетало, кошмары забывались.

Маркиз был достаточно разумен, чтобы не давать девушке имя и не рисовать в воображении ее внешность в мельчайших деталях. Так он мог ожидать, что когда-нибудь встретит ее в дальнем уголке ярко освещенного бального зала. Но все же он был достаточно слаб, чтобы представлять себе ее улыбку, такую счастливую и прелестную, что в ее сиянии просто невозможно было оставаться несчастным. Она улыбалась довольно редко, но когда улыбалась, Вир чувствовал, что ему снова шесть лет и он впервые заходит в прохладный чистый океан.

Однако сегодня ему не требовались эмоции — только спокойное дружеское участие. И они вместе пошли по тропе, по которой он в реальной жизни всегда ходил только один. К тому моменту как экипаж въехал в ворота Вудли-Мэнор — поместье, где временно поселилась леди Кингсли, — он стоял рядом со своей девушкой среди руин замка короля Артура. Он обнимал ее за талию и смотрел на пенящиеся шапки волн далеко внизу.

Он мог оставаться там очень долго, поскольку уже давно привык здороваться и прощаться, пребывая в грезах, если бы не заметил брата, приветливо махавшему ему рукой.

Это вернуло Вира к реальности.

Он выпрыгнул из экипажа, споткнулся о трость и едва не упал. Фредди поддержал его:

— Осторожнее, Пенни.

Вир стал виконтом Белгрейвом с момента рождения, а маркизом — в возрасте шестнадцати дет — после смерти отца. Если не считать покойной матери, нескольких старых друзей и Фредди, никто и никогда не обращался к нему так. Пенни — уменьшительное от Спенсер. Это имя он получил при рождении.

Маркиз крепко обнял Фредди.

— Что ты здесь делаешь, старина?

Вир никогда не считал свою жизнь опасной. Его расследования обычно обходились без применения оружия, и лучшей защитой от подозрений был его «имидж». Но он не желал втягивать в свои дела Фредди.

Брат был единственным правильным «моментом» в жизни Вира. Беспокойный мальчишка, о котором маркиз некогда постоянно тревожился, превратился в умного молодого человека. Ему было двадцать восемь лет, и он был лучшим человеком среди многочисленных знакомых маркиза.

Лучшим человеком среди чьих угодно знакомых, с абсурдной гордостью подумал маркиз.

За две недели в деревне бледное лицо Фредди покрылось легким загаром, а его светлые кудри выгорели на солнце. Он подобрал трость, которую уронил Вир, и поправил его съехавший набок галстук.

— Кингсли спросил, не хочу ли я навестить его тетушку, и я согласился, узнав, что ты тоже приглашен.

— Я не знал, что Кингсли был у Ренуортов.

— А я не был у Ренуортов. Я уехал от них в прошлый четверг и отправился к Бичампам.

Там ему и следовало остаться. Здесь может быть опасно. Во всяком случае, Вир предпочел бы, чтобы Фредди не приезжал.

Мне казалось, тебе нравится у Ренуортов. Почему ты на этот раз уехал так быстро?

— Ну не знаю. — Фредди развернул рукав маркиза — тот нередко заворачивал рукава на неодинаковую длину. — У меня появилась охота к перемене мест...

Неожиданно сельскую тишину разорвал истошный женский крик.

— Боже правый, что это? — воскликнул Вир с вполне правдоподобным удивлением в голосе.

В ответ раздались новые вопли. Из дома, вереща во всю мощь своих легких, вылетела мисс Кингсли, племянница леди Кингсли, и на полной скорости понеслась прямо на Вира. Все же у него был своеобразный талант — вечно оказываться у всех на пути.

Вир поймал девицу.

— Что случилось, мисс Кингсли?

Мисс Кингсли попыталась вырваться. Она на минуту замолчала, но оказалось, лишь для того, чтобы перевести дух. Сделав глубокий вдох, она издала воистину демонический рев — ничего подобного Виру еще не приходилось слышать.

— Шлепни ее, — попросил он Фредди, — или дай пощечину.

Фредди казался ошеломленным.

— Я не могу бить женщину.

Тогда это сделал Вир. Мисс Кингсли немедленно перестала визжать. Тяжело дыша и часто моргая, она уставилась на Вира, впрочем, судя по всему, не видела его.

— Мисс Кингсли, с вами все в порядке? — осведомился Фредди.

— Я... не знаю... Господи, там же крысы! Крысы! — И она бурно разрыдалась.

— Придержи ее, — сказал Вир и передал рыдающую девицу в более сострадательные руки брата.

Вбежав в дом, маркиз резко остановился, словно налетев на невидимое препятствие. Он сказал Холбруку, что понадобится дюжина или две крыс. Но здесь их были сотни. Они ручьями текли вдоль стен и по коридорам, бегали по перилам лестницы и лазили по занавескам. На глазах у Вира они сбросили на пол фарфоровую вазу, которая с грохотом разбилась. Зрелище было одновременно отвратительное и завораживающее.

— Прочь с дороги!

Кингсли, племянник леди Кингсли, сбежал по лестнице с ружьем в руке. В тот самый момент, когда он шел через центральную часть зала, с массивной люстры свалился небольшой крысенок.

— Кингсли, сверху! — крикнул Вир.

Было слишком поздно. Крыса приземлилась на голову Кингсли. Тот завизжал. Вир бросился на пол — и вовремя. Ружье Кингсли выстрелило.

— Она у меня под сюртуком! — завопил Кингсли.

— Я не подойду к тебе близко, пока ты не положишь ружье. И не бросай его! Оно снова может выстрелить.

— Ой! — Ружье Кингсли с глухим стуком упало на пол. — Помоги мне!

Он дергался всем телом, словно безумная марионетка. Вир подбежал и сдернул сюртук Кингсли.

— Она забралась под жилет! — Дурным голосом заорал Кингсли. — Всемогущий Господь, не дай ей залезть ко мне в штаны!

Вир распахнул на Кингсли жилет. Там под подтяжкой и обнаружился маленький вредитель. Маркиз ухватил его за хвост и отбросил в сторону раньше, чем зловредный грызун сумел изловчиться и укусить его.

Кингсли, оставшийся в одной рубашке, с чемпионской скоростью выскочил из дома. Вир только головой покачал. Из комнаты, расположенной по левую сторону холла, доносились крики. Вир поспешил туда, распахнул дверь и был вынужден тут же повиснуть на этой самой двери, чтобы не быть сбитым с ног стремительным потоком крыс.

Леди Кингсли, еще три молодых леди, два джентльмена и один лакей стояли на разных возвышениях над морем крыс. Две из трех юных дам визжали как резаные. Им вторил — ничуть не тише — мистер Конрад. Леди Кингсли, стоя на пианино, пюпитром сбивала крыс, которые осмеливались покуситься на ее островок безопасности. Лакей мужественно защищал дам с кочергой в руках.

Когда крысы, по крайней мере, их значительная часть, схлынули из гостиной, Вир помог осажденным гостям леди Кингсли спуститься на пол. Мисс Бичамп дрожала так сильно, что на улицу ее пришлось выносить.

Леди Кингсли стояла, держась рукой за стену.

— С вами все в порядке, мадам?

— Не думаю, что мне потребуется много усилий, чтобы выглядеть потрясенной, когда я отправлюсь к мисс Эджертон, — хриплым шепотом сказала она. — А Холбрук может считать себя покойником.

— «В самой высокой точке плато находится небольшая часовня Санта Марии дель Соккорсо, где так называемый отшельник ведет книгу посетителей и продает вино. Оттуда открывается впечатляющий вид: обрывы совершенно вертикальны, а береговая линия во всех направлениях удивительно красива...»

Элиссанда ясно видела остров Капри, поднимающийся из глубин Средиземного моря, себя, гуляющую по скалам с развевающимися на ветру волосами и с букетиком диких гвоздик в руке. Не слышно ничего, кроме шума моря и крика чаек, не видно никого, кроме рыбаков, которые чинят сети далеко внизу, и нет никаких чувств, кроме ясного и безмятежного ощущения абсолютной, ничем не ограниченной свободы.

Она едва успела поймать тетю, чуть не свалившуюся с сиденья в уборной.

Прошло уже более сорока восьми часов, с тех пор как тетя Рейчел последний раз справляла большую нужду. Таковы неизбежные последствия существования инвалида. Элиссанда уговорила тетю посидеть в уборной четверть часа после обеда, пока сама читала ей путеводитель по Северной Италии, чтобы помочь скоротать время. Но или она слишком невыразительно читала, или всему виной был опий, от которого тетю невозможно было отучить, но тетя Рейчел очень быстро заснула, так и не сумев очистить свой кишечник.

Элиссанда с трудом выволокла ее из уборной. Тетя Рейчел весила не больше чем вязанка хвороста и обладала примерно такой же подвижностью и координацией.

Дядя Эдмунд тратил много усилий на то, чтобы выяснить, что больше всего неприятно зависимым от него людям, и обеспечивал их этим сполна. Все вещи тети Рейчел пахли гвоздикой по единственной причине — она ненавидела этот запах.

Точнее, ненавидела раньше. Последние годы она постоянно находилась в полузабытьи под воздействием опия и ничего не замечала, если, конечно, ей вовремя давали очередную дозу микстуры. Но Элиссанде было не все равно, и она принесла из своей комнаты ночную рубашку без запаха.

Она аккуратно уложила дремлющую тетю в постель, вымыла руки и переодела ее в чистую рубашку. Элиссанда внимательно следила за тем, чтобы тетя Рейчел спала сначала на одном боку, потом на другом: у тех, кто проводит почти все время в постели, легко появляются пролежни.

Укрыв тетю одеялом, Элиссанда подняла путеводитель и собралась продолжить чтение. Но едва она открыла книгу, как та вылетела из ее рук, ударилась о картину, что висела напротив кровати тети Рейчел, и со стуком рухнула на пол.

Зажав рот рукой, Элиссанда бросила взгляд на тетю — та даже не шелохнулась.

Элиссанда подняла книгу и внимательно осмотрела ее — от задней обложки оторвался форзац.

Ну вот опять. Три дня назад она разбила зеркало. А двумя неделями раньше — долго не могла отвести глаза от коробки с мышьяком — крысиным ядом, которую нашла в кладовке.

Неужели она постепенно теряет рассудок?

Элиссанда не желала становиться сиделкой тетки и собиралась уехать, как только станет достаточно взрослой, чтобы найти где-нибудь место. Где угодно.

Дядя знал об этом и потому приводил в дом сиделок, чтобы племянница имела возможность собственными глазами наблюдать, как тетю начинало трясти, и она криком кричала от их «хорошего» обращения. Всякий раз Элиссанде приходилось вмешиваться, так что она и не заметила, как преданность и благодарность — вообще-то очень хорошие чувства — постепенно превратились в уродливые бряцающие цепи, приковавшие ее к этому дому, к этому существованию под каблуком дяди.

Некое подобие свободы Элиссанде давали только книги. Атак все ее мысли занимало лишь то, справила ли тетя Рейчел большую нужду или нет. Но вот она швырнула свое сокровище — путеводитель по Северной Италии — о стену, поскольку самоконтроль, единственное, на что она могла твердо рассчитывать, постепенно слабел, не выдерживая тяжести заточения.

Послышался звук подъезжающего экипажа, и Элиссанда, подхватив юбки, выбежала из комнаты тети. Дядя Эдмунд обожал называть неверные даты своего возвращения. Когда он возвращался раньше указанного дня, ей оставалось лишь горько сожалеть о том, что передышка, связанная с его отсутствием, оказывалась слишком короткой. Если же он возвращался позже, рушилась ее надежда на то, что он где-то вдали от дома встретил свой конец. Мало ли что может случиться — например, иногда отваливаются колеса у экипажа, да и разбойники встречаются. Но только все возможные напасти почему-то обходили дядю Эдмунда стороной. Еще он очень любил следующие представления: говорил, что уезжает надолго, но возвращался уже через несколько часов и сообщал, что передумал, потому что очень соскучился по семье.

В своей комнате Элиссанда поспешно запихнула путеводитель в ящик комода, где было сложено ее нижнее белье. Три года назад дядя Эдмунд выбросил из дома все книги, написанные на английском языке, кроме Библии и нескольких томов проповедей, обещавших всем без исключения адские муки. После этого Элиссанда случайно обнаружила в доме несколько книг, избежавших общей судьбы, и с тех пор оберегала их с тщательностью наседки, построившей свое гнездо в кошачьем царстве.

Только убедившись, что книга в безопасности, Элиссанда подошла к окну, чтобы посмотреть, кто приехал. Странно, но на подъездной аллее стоял не дядин экипаж, а открытая двухместная коляска с ярко-голубыми сиденьями.

В дверь постучали. Элиссанда обернулась. В дверном проеме стояла миссис Рамзи, домоправительница Хайгейт-Корта.

— Мисс, приехала леди Кингсли и просит ее принять.

Сквайры и представители местного духовенства иногда заезжали к дяде. Но в Хайгейт-Корте никогда не бывало женщин, поскольку всем в округе было отлично известно, что хозяйка слаба здоровьем, а Элиссанда — дядя Эдмунд постарался уведомить об этом всех и каждого — не отходит от постели больной.

— Кто эта дама?

— Она сейчас живет в Вудли-Мэнор, мисс.

Элиссанда с некоторым трудом припомнила, что Вудли-Мэнор находится в двух милях к северо-западу от Хайгейт-Корта и действительно некоторое время назад был сдан внаем. Значит, леди Кингсли — их новая соседка. Но разве в подобных случаях не принято сначала оставлять карточку, а уж потом приезжать лично?

— Она говорит, что в Вудли-Мэнор сложилась критическая ситуация и просит вас принять ее.

Леди Кингсли приехала не к тому человеку. Если бы Элиссанда могла что-нибудь для кого-нибудь сделать, она бы уже давным-давно сбежала из Хайгейт-Корта вместе с тетей. Да и дядя будет недоволен, если она примет гостью без его разрешения.

— Скажи ей, что я не могу отойти от тети.

— Мисс, но леди Кингсли в отчаянии.

Миссис Рамзи была скромной женщиной, которая, прослужив пятнадцать лет в Хайгейт-Корте, так и не заметила, что обе дамы, живущие в этом доме, тоже в отчаянии. Дядя Эдмунд умел подбирать преданно ненаблюдательных слуг. Возможно, вместо того чтобы держать голову высоко поднятой и прилагать все усилия для того, чтобы вести себя достойно, Элиссанде тоже следовало поддаться депрессии...

Глубоко вздохнув, она сказала:

— Что же, тогда проводите ее в гостиную.

Элиссанда не привыкла отворачиваться от женщин в отчаянии.

Леди Кингсли была вне себя от волнения, когда рассказывала о нашествии крыс. Завершив свое горестное повествование, она выпила целую чашку горячего черного чая, и лишь после этого неестественная зелень на ее щеках сменилась розоватым румянцем.

— Мне очень жаль, что на вашу долю выпало столь тяжкое испытание, — сказала Элиссанда.

— Вы еще не знаете самого худшего, — вздохнула леди Кингсли. — Меня приехали навестить племянница и племянник. Они привезли с собой семерых друзей. И теперь нам совершенно негде жить. У сквайра Льюиса и без того двадцать пять гостей, а деревенская гостиница забита битком — через два дня у кого-то в деревне свадьба.

Иными словами, она хотела, чтобы Элиссанда приняла в доме девять — нет, десять незнакомцев.

Она едва подавила истерический смешок: эта леди слишком многого хочет.

— Как вы считаете, — вежливо спросила Элиссанда, — в вашем доме долго нельзя будет жить?

— Я рассчитываю сделать его пригодным для человеческого обитания в течение трех дней.

Дядя будет отсутствовать три дня.

— Я бы ни за что не стала обременять вас, мисс Эджертон, но мы в безвыходном положении, — совершенно искренне сказала леди Кингсли. — Я много слышала о вашей достойной всяческого восхищения преданности миссис Дуглас, но все же считаю, что вам временами должно быть одиноко. Вы же не имеете возможности общаться с молодыми людьми вашего возраста. А со мной четверо дружелюбных молодых леди и пятеро симпатичных джентльменов.

Элиссанде не нужны были товарищи для развлечений. Ей были необходимы деньги. Перед ней было открыто немало дорог. Она могла стать гувернанткой, машинисткой, продавщицей. Но с инвалидом на руках, которого необходимо было кормить и за которым следовало ухаживать, нужны были деньги, и немалые. Иначе у нее не было ни одного шанса на успешный побег. Лучше бы леди Кингсли предложила ей сто фунтов.

— Пятеро красивых и неженатых кавалеров.

Элиссанде снова захотелось истерически расхохотаться. Кавалеры. Неужели леди Кингсли считает, что Элиссанда мечтает о муже? Нет, ей достаточно того, что брак стал проклятием для тети Рейчел.

В ее мечтах о свободе никогда не присутствовал мужчина — только она сама в замечательном упоительном одиночестве.

— Да, я, кажется, не сказала, — продолжила леди Кингсли, — что один из этих молодых людей, самый красивый, является маркизом.

Сердце Элиссанды забилось чаще. Ее не интересовала мужская красота — дядя Эдмунд был весьма хорош собой. Но маркиз был важным человеком, имеющим влияние и связи. Маркиз мог защитить ее — и тетю — от дяди.

Если, конечно, он женится на Элиссанде в течение трех дней, которые дядя будет в отъезде.

В вероятность этого события даже ей самой верилось с большим трудом. А если она примет десяток гостей, которых дядя не приглашал, — это будет настоящий бунт, на который раньше она никогда не осмеливалась — и не достигнет своей цели, что тогда?

Шесть месяцев назад, в годовщину смерти Кристабел, дядя забрал опий тети Рейчел. Три дня она страдала так, словно ей ампутировали руки и ноги без наркоза. Элиссанда, которой запретили приближаться к тете, колотила подушки на своей кровати так сильно, что вскоре не могла шевелить руками, и в кровь искусала губы.

Потом, конечно, он отказался от попыток отучить тетю Рейчел от опия, иначе говоря, от того зла, к которому сам же ее и приучил. «Я просто не могу больше видеть, как она страдает», — сказал он в присутствии миссис Рамзи и служанки. И они безоговорочно поверили ему, ни на секунду не усомнившись в его правоте, и не важно, что это случилось не в первый и не во второй раз, и даже не в пятый.

За ужином в тот вечер он пробормотал: «По крайней мере, она не подсела на кокаин». И на Элиссанду, которая тогда даже не знала, что такое кокаин, внезапно повеяло таким холодом, что она всю ночь просидела, скрючившись у камина в своей комнате.

Шанс на успех бесконечно мал. А цена поражения немыслима.

Элиссанда встала и подошла к окну. Отсюда были хорошо видны ворота поместья. Прошло уже много лет с тех пор, как она выходила за эти ворота. А ее тетя — еще дольше.

Неожиданно ей стало трудно дышать. К горлу подступила тошнота. Элиссанда ухватилась за подоконник, борясь с дурнотой, а за ее спиной леди Кингсли продолжала говорить о воспитанности и дружелюбии своих гостей, о том, как им весело будет вместе. Элиссанде вовсе не стоит беспокоиться относительно запасов еды для гостей. Кухни в Вудли-Мэнор расположены отдельно от дома. Туда крысы не добрались.

Элиссанда медленно повернулась. И улыбнулась. Такой же улыбкой она одарила своего дядю, когда он объявил, что, нет, он все же не поедет в Южную Африку — после того как она, наблюдая за многомесячными приготовлениями, наконец поверила, что он действительно туда отправится.

Увидев эту улыбку, леди Кингсли почему-то замолчала на полуслове.

— Мы будем рады вам помочь, — сказала Элиссанда.

Глава 3

Тетя Рейчел никак не отреагировала на новости. Она дремала.

Элиссанда аккуратно заправила тусклые седые прядки за уши.

— Все будет в порядке, тетя, я обещаю.

Она укрыла тетю Рейчел еще одним мягким шерстяным одеялом, чтобы та не мерзла.

— Нам придется на это пойти. Такой возможности может больше не представиться.

Мысленно она изумилась тому, как поразительно своевременно на дом леди Кингсли случилось нашествие крыс. Создавалось впечатление, что крысы знали, когда уедет дядя.

— Я не боюсь его.

Так или иначе, правда не имела значения. Главное, что Элиссанда должна была верить в собственное бесстрашие.

Она опустилась на колени у кровати тети Рейчел и всмотрелась в ее исхудавшее, но все еще красивое лицо.

— Я вытащу тебя отсюда, тетя. Я нас обеих вытащу.

Вероятность успеха была бесконечно мала. Но она была. Пока можно довольствоваться и этим.

Она прикоснулась губами к ввалившейся щеке тети Рейчел.

— Поздравь меня, я собираюсь выйти замуж.

— Нам необходимо жениться, — сказал Вир своему брату. У леди Кингсли было два экипажа, но только одна упряжка лошадей. Поэтому первыми в Хайгейт-Корт отправились дамы, а джентльмены остались ждать транспорта.

— Мы еще молоды, — сообщил Фредди.

Конрад и Уэссекс увлеченно играли в двадцать одно. Кингсли сидел на своем багаже и читал иллюстрированную лондонскую газету. Вир и Фредди медленно прогуливались по аллее.

— Мне почти тридцать. И чего я достиг?

Легко потерпеть неудачу, если волочиться только за самыми популярными дебютантками сезона, еще легче, если при этом периодически поливать платья упомянутых дебютанток пуншем. Вир считал, что его должны рассматривать как человека, желающего осесть. Это должно сделать его роль еще более убедительной — несчастный безобидный идиот слишком туп для того, чтобы понять: сук надо рубить по плечу.

— Позволь девушке узнать тебя получше, прежде чем ты сделаешь ей предложение, — сказал Фредди. — Я уверен, что женщина не сможет не полюбить тебя, если ты дашь ей время.

Прошло тринадцать лет, а Фредди все еще говорит с Виром так, словно ничего не изменилось, и Вир остался тем же братом, который защищал мальчишку от их отца. Вир ожидал обычного укола вины, но совершенно не предвидел, что ему придется отворачиваться, чтобы скрыть слезы. Разобравшись с Дугласом, ему придется взять длительный отпуск — пожалуй, он слишком сильно устал.

Но ответ Фредди дал Виру лазейку, которая была ему так нужна.

— Ты считаешь, что я должен сделать предложение миссис Каналетто? Он знает меня всю жизнь.

— Нет! — воскликнул Фредди и покраснел. — Я имею в виду, что она, конечно, любит тебя, но только как брата.

— Ну и ладно. А как насчет тебя? Думаешь, тебя она тоже любит как брата?

— Я... м-м-м... ну...

Когда Господь раздавал своим созданиям умение лгать и притворяться, он Фредди пропустил. Тот не умел не только говорить неправду, но даже не мог уклониться от прямого ответа.

— Я точно не знаю,— наконец сказал он.

— Почему ты не спросишь у нее, — жизнерадостно полюбопытствовал Вир, — чтобы знать наверняка? Я уверен, мы можем оба спросить у нее одновременно. Иначе я не могу быть убежден, что она втайне не вздыхала обо мне все эти годы.

Кингсли, которому надоела газета, подошел к Виру попросить сигарету, и Фредди оказался избавленным от необходимости отвечать.

Дружелюбие гостей буквально захлестнуло Элиссанду. Они были счастливы познакомиться с ней, благодарны за то, что она открыла перед ними двери своего дома, и рады снова оказаться в комфорте, к которому привыкли.

«Крысиное дело», конечно, было крайне неприятным, рассказывали молодые люди Элиссанде. Но все они были молоды и не столь злопамятны, как леди Кингсли. Все они уже стали забывать ужасное событие. Мисс Кингсли смеялась над собой, вспоминая, как орала на всю округу, и если бы лорд Вир не рассказал ей, она бы так никогда и не узнала, что ему пришлось дать ей пощечину, чтобы прервать истерику. Мисс Бичамп тоже с улыбкой повествовала, как лорд Вир вынес ее, пребывавшую в полубессознательном состоянии, на руках, причем она мертвой хваткой вцепилась в отвороты его сюртука, и ее потом с трудом уговорили разжать пальцы.

Их радостный и беззаботный смех изумлял Элиссанду.

Они казались ей пришельцами из другого мира — румяные, энергичные молодые девушки, не ведающие страха. Похоже, им в головы никогда не приходила мысль, что наслаждение влечет за собой последствия, поэтому оно должно оставаться скрытым, как и страдание. Она не знала, как себя вести в этой беззаботной компании, поэтому обычно сидела молча и улыбалась. А они, наоборот, постоянно суетились вокруг нее. Не осталась незамеченной белизна ее зубов и аристократичная бледность кожи — ведь Элиссанда не ездила верхом, никогда не каталась на лодке и не играла в теннис. Когда же она спустилась к чаю, мисс Кингсли во всеуслышание объявила, что в точности такое платье видела на манекене в витрине магазина мадам Элизы на Регент-стрит, но мама отказалась его купить. Элиссанда мысленно усмехнулась, подумав, как долго продлился бы интерес мисс Кингсли к моде, если бы ей пришлось каждый день переодеваться к чаю и к ужину с дядей Эдмундом.

— Жаль, что вы не приехали в Лондон на сезон! — воскликнула мисс Бичамп. — Там было столько всего интересного!

— Даже слишком много, — вздохнула мисс Дюваль. — Мои ноги едва выдержали такое количество танцев.

— А я набрала целый стоун[3], — вздохнула тощая как палка мисс Мельбурн.

— Не слушайте ее, мисс Эджертон, — сказала мисс Кингсли, — даже сделав крошечный глоток воды, она заявляет, что от лифа ее платья отлетают пуговицы.

— Ну тогда джентльмены должны выстраиваться в длинные очереди, — усмехнулась Элиссанда, — чтобы подать мисс Мельбурн напиток.

Юные дамы несколько секунд недоуменно таращились на хозяйку, но потом расхохотались. Причем громче всех смеялась мисс Мельбурн.

Элиссанде хотелось присоединиться к ним, но она воздержалась. Смеяться самой ей приходилось даже реже, чем слышать смех других.

Внезапно мисс Бичамп подняла руку:

— Ш-ш-ш. Думаю, джентльмены уже здесь. — И все юные леди устремились к окнам. Мисс Кингсли потащила за собой Элиссанду.

Открытая коляска еще не подъехала к дому, а взгляд Элиссанды уже был прикован к одному пассажиру — возмутительно привлекательному мужчине. Он слегка склонил голову набок, рассматривая дом, потом повернулся к сидящему рядом джентльмену и улыбнулся.

На мгновение Элиссанда забыла о невыполнимой задаче, которую поставила перед собой, и почувствовала радость, какую никогда не испытывала раньше.

— Пошли скорее! — Мисс Кингсли потянула ее за рукав, — Мы же не хотим, чтобы они заметили, как мы стоим тут и хихикаем, словно глупые школьницы.

Элиссанда отошла от окна и села на стул. У нее не было никаких сомнений в том, что маркизом был именно он — самый красивый мужчина из всех. Он спас молодых леди от крыс, у него были симпатичные друзья, а выглядел он как античный герой. Но главное — он маркиз — важный человек, который сможет защитить ее и тетю от дяди Эдмунда.

Элиссанда всем своим существом почувствовала: что-то изменилось. Судьба совершила поворот, и теперь все будет иначе.

Время пришло. Он пришел. С этой минуты начался отсчет трех дней.

Экипаж подъехал к трехэтажному каменному зданию, построенному в неоготическом стиле. Фасад его был покрыт плющом, что делало сооружение как-то значительнее и старше. Окна были узкими, с остроконечными арочными перемычками, как того требовал стиль, имелись даже горгульи — водосточные трубы, выполненные в виде уродливых фантастических фигур.

Дом был более чем респектабельным. Он казался величественным. И все же, несмотря на содержащийся в идеальном порядке сад, в нем было что-то нежилое.

Старое деревенское поместье, как то, в котором вырос Вир, являлось средоточием садоводства, огородничества и скотоводства. Там был огороженный стеной сад, снабжавший фруктами и овощами семьдесят человек, виноградник, дающий сотни фунтов винограда, и полдюжины специализированных теплиц, в которых выращивали такую роскошь, как клубнику к Рождеству и ананасы в январе. В поместье было где поохотиться, если возникало желание, также имелся пруд с утками, курятник и голубятня.

А Хайгейт-Корт был просто домом в окружении ожесточенно вылизанного сада.

Вир краем глаза заметил девушек, столпившихся у единственного большого окна.

— Мне необходима алмазная шахта, — заявил Уэссекс, которому всегда не хватало денег, восхищенно оглядываясь по сторонам.

— А разве алмазы добывают в шахте? — воскликнул Вир. — Я думал, они растут в устрицах.

— Ты думаешь о жемчуге, — сохраняя обычное спокойствие, сказал Фредди.

— Правда? — Вир почесал голову. — Впрочем, тебе виднее. Как бы то ни было, мне здесь нравится.

— Здесь все — Людовик XIV, — сказал Кингсли, рассматривая мебель в просторном, элегантно обставленном холле. — А он знал толк в таких вещах.

Пожалуй, всему не хватало патины — ощущения старины. Но в остальном никто не мог подвергнуть сомнению вкус хозяина дома, не поддавшегося вульгарному желанию выставить напоказ свое богатство, чего вполне можно было, ожидать от человека, сколотившего состояние недавно.

Вир припомнил немногие известные факты о жизни Эдмунда Дугласа. Его отец был не то трактирщиком, не то портовым рабочим в Ливерпуле. У него было две или три сестры, причем рождение последней из них убило мать. В четырнадцатилетнем возрасте он сбежал из дома — очень вовремя, потому что вскоре после этого все его родные умерли от эпидемии инфлюэнцы. Затем он попал в Южную Африку, где за ним прочно закрепилась репутация скандалиста и драчуна, и довольно быстро разбогател на алмазах.

Ни один факт, известный Виру о Дугласе, не предполагал утонченности или сдержанности. В Кимберли, что в Южной Африке, люди до сих пор помнят дикие разнузданные оргии, которые он устраивал, став богатым человеком. И — Вир осознал это только теперь — ни один факт не говорил и о его склонности к уединению.

Он еще раз осмотрел холл и направился вслед за остальными джентльменами в гостиную. Как только Фредди отошел в сторону и перестал заслонять ему обзор, Вир увидел мисс Эджертон в ярко-желтом платье.

Леди Кингсли сказала, что девушка прелестна. Она действительно была очень хорошенькой: яркая блондинка с карими глазами — весьма необычное сочетание — и мягкими тонкими, почти меланхоличными чертами лица.

Она выглядела несколько ошарашенной, когда в гостиную ввалилось так много мужчин. Ее взгляд сначала метался от одного гостя к другому, но потом остановился на нем. Спустя мгновение ее губы — очень пухлые, мягкие, наверное, податливые губы — раскрылись и слегка изогнулись, продемонстрировав ряд ровных идеально белых зубов. После этого появились ямочки на щеках — глубокие, круглые, очаровательные. И наконец, ее глаза — Боже, что это были за глаза! — огромные, блестящие, чарующие — вспыхнули, обещая головокружительное, ни с чем не сравнимое наслаждение!

Впервые входя в гостиную, следует помнить о многих важных вещах. Прежде всего, следует оценить, где можно споткнуться и упасть, ничего себе не повредив, какую антикварную вещь можно «случайно» свалить, не разбив ее, да и не мешает сразу наметить возможные пути отхода.

На этот раз маркиз забыл обо всем. Он просто стоял и смотрел на нее.

Эта волшебная улыбка! Он узнал ее по волне восторженной радости, которая едва не сшибла его с ног.

Маркиз считал себя неспособным радоваться, во всяком случае, долго. Он был не прав, да еще как! Он никогда бы не смог насытиться этой свежей чистой радостью. Он хотел плескаться в ней, пить ее до тех пор, пока каждая частичка его тела не наполнится блаженством.

Девушка его грез. Он все-таки нашел ее.

Леди Кингсли вышла вперед.

— Мисс Эджертон, позвольте представить вам маркиза Вира. Лорд Вир, мисс Эджертон.

— Рада познакомиться с вами, милорд, — улыбаясь, сказала девушка его мечты.

Маркиз с трудом вернул себе способность соображать.

— Не могу выразить, как я счастлив нашему знакомству, мисс Эджертон.

Повезло так повезло. Теперь удача уж точно будет на его стороне.

Он нарушил собственные правила поведения, которые требовали, чтобы он немедленно начал совершать идиотские поступки, и вместо этого просто стоял в десяти футах от нее и млел, наслаждаясь ее присутствием, пока сервировали чай.

Но девушка его грез не обделяла его вниманием. Периодически она поворачивала к нему свое ангельское личико и улыбалась. И всякий раз, когда она улыбалась, маркиз чувствовал, что на него нисходит мир, который всегда обходил его стороной.

Слишком скоро пришло время дамам удалиться в свои комнаты, чтобы переодеться к ужину.

— Вы можете чувствовать себя здесь как дома, — сказала мисс Эджертон, обращаясь к джентльменам. — Но, я очень прошу вас не входить в кабинет моего дяди. Это его личное святилище, и он не любит, когда туда входят, даже в его отсутствие.

Мимо сознания Вира прошло абсолютно все, кроме улыбки, которую мисс Эджертон подарила лично ему — уже подойдя к двери, она обернулась и улыбнулась, глядя прямо ему в глаза. Выйдя из ступора, маркиз принялся ходить взад-вперед по гостиной, бездумно переставляя безделушки, барабаня пальцами по стульям, трогая тяжелые шторы,

Леди Кингсли пришлось лично явиться и за руку отвести Вира к кабинету Эдмунда Дугласа, чтобы провести первичный обыск. Он выполнил все необходимые действия и обнаружил два тайника в письменном столе. В одном лежал револьвер, в другом — измятые и грязные стофунтовые банкноты. Ничего незаконного.

В массивных шкафах были сложены документы. В одном были учетные книги, касающиеся управления поместьем. В других — письма, телеграммы, доклады управляющих алмазной шахтой — летопись богатства Дугласа в документах.

Леди Кингсли караулила за дверью.

— Ну что?

— Идеальный порядок в делах. Полная открытость, — сказал он. — Да, кстати, мадам, я уже говорил, что работать с вами — удовольствие?

Леди Кингсли подозрительно нахмурилась:

— С вами все в порядке?

— Никогда не чувствовал себя лучше, — ответил Вир.

Глава 4

— Это правда, что алмазы находят в шахтах, а не в устрицах? — спросил Вир свое отражение в зеркале над умывальником.

Чертовщина.

— А может быть, все-таки, если расколоть жемчужину, внутри окажется алмаз?

Слабоумный кретин.

Все получилось чертовски неудачно. Эта девушка была рядом с ним в мечтах уже больше десятилетия, бродила с ним по утесам Корнуолла, вдыхала чистый морской воздух, следила, как бьются о камни волны, поднимая облака брызг. Она была его спасением, его убежищем. Маркизу было наплевать на то, что ее дядя скорее всего был преступником. Ему было все равно, что он должен подчинять свое поведение правилам, которые общество считает приемлемыми. Но почему, скажите на милость, он должен был встретить ее именно тогда, когда не имел права ни на шаг отступить от своего имиджа пустоголового придурка?

Среди всех собравшихся джентльменов он имел самый высокий титул и потому должен был сидеть рядом с ней за столом. Значит, им предстояло беседовать. Возможно, долго. И он должен играть роль безголового идиота, хотя больше всего на свете ему хотелось остаться самим собой.

Он взъерошил волосы. Былое ликование сменилось сумятицей издерганных нервов. Ему никто не мог помочь. Придется ее разочаровать. Вир только надеялся, что это будет умеренное разочарование и что в своей доброте она не обратит на него внимания, в должной мере оценив его добродушие. Он, как никто иной, умел изображать приятность и добродушие, копируя Фредди.

Закончив одеваться, маркиз сел и постарался выработать линию поведения: проницательная глупость, если такое возможно. Но мысленно он постоянно уносился к утесам и болотам, к ошеломляющей, но суровой красоте юго-западного побережья.

Солнце садилось. Небо было окрашено яркими красками заката. Ветер рвал ее плащ, пытался развязать ленты шляпки. Маркиз положил ей руку на плечо, и она обернулась. Как она была прелестна! Глаза цвета хорошо заваренного чая, прямой носик, мягкие податливые губы.

Неожиданно Вир с тревогой осознал, что их встреча была для него не счастливой удачей, как он решил вначале. Теперь у нее было лицо, имя и прошлое.

Они долго были единым целым, А теперь стали разными сущностями. Совершенно разными. Она его почти не знала. И только от него зависело возвращение былого единства, с которым он за долгие годы свыкся.

Невыполнимая задача для тупого идиота.

— Ты прекрасно выглядишь, Пенни, — сказал Фредди, пока они вместе шли в гостиную.

Виру не нравилось, как он выглядел. Слишком уж он был похож на своего покойного, никем не оплакиваемого отца. Но сегодня он надеялся, что внешность сослужит ему хорошую службу. В сложившейся ситуации лишняя стрела в колчане не помешает.

Не успел он войти в гостиную, как леди Кингсли оттащила его в сторону и что-то возбужденно зашептала. Маркиз не слышал ни единого ее слова, потому что как раз в это время гости расступились, и он увидел мисс Эджертон. Она стояла спиной к нему в элегантном платье из бледно-голубого шелка. Украшенная мелким жемчугом юбка плотно облегала бедра и мягкими складками спадала до пола. Девушка была похожа на Венеру, только что родившуюся из волн, и на ее ногах еще осталась морская пена.

Словно почувствовав его взгляд, мисс Эджертон оглянулась. Декольте ее платья оказалось довольно-таки скромным. Но даже самая строгая одежда не могла скрыть красоту ее груди. Вир мимоходом удивился, как он мог раньше не заметить столь божественных форм, но сразу понял, что просто не опускал взгляд ниже ее подбородка.

Его сердце пропустило один удар. Конечно, он занимался с ней любовью и раньше, но всегда мягко и бережно. Это была скорее прелюдия к спокойному сну в его объятиях, чем попытка достичь пика наслаждения. Вир и подумать не мог, что девушка его мечты разбудит в нем дикую животную похоть.

Ну, в этом вопросе он ничего не имел против ошибки. Она улыбнулась. Чудо, что он не пробил головой ребристый сводчатый потолок, поскольку наверняка воспарил ввысь над полом.

Кто-то обратился к ней. Она повернулась к своему собеседнику, а маркиз почувствовал такую сильную боль в руке, что тихонько зашипел, сообразив, что леди Кингсли весьма чувствительно ткнула его веером.

— Лорд Вир, — прошептала она, — вы слышали хоть одно слово из того, что я сказала?

— Простите?

— Извольте смотреть на меня, когда я с вами разговариваю.

Вир неохотно отвел взгляд от мисс Эджертон.

— Я вас слушаю.

Леди Кингсли вздохнула:

— Она думает, что вы умны.

— Правда? — взволнованно переспросил маркиз.

— Она ничего не должна заподозрить. Нам следует думать о деле, сэр.

Его воображение оказалось довольно-таки бедным. Сколько раз он гулял с ней рука об руку? Сколько миль они прошли вместе? И все же он не знал, что она пахнет медом и розами, а ее кожа светится, как жемчуга Вермеера.

Однако, войдя в столовую, маркиз быстро лишился своего романтического восторга. Над камином висела большая и, мягко говоря, своеобразная картина: белокурый ангел в полете — черное одеяние развевается, черные крылья расправлены, в руке окровавленный меч. Далеко внизу лежит на снегу лицом вниз человек, рядом с ним — красная роза. Вир был не единственным гостем, обратившим внимание на необычную и не слишком приятную картину. Но общий настрой был позитивным, мисс Эджертон — весела и мила, и потому гости решили проигнорировать картину, вызывавшую мысли о смерти.

Мисс Эджертон оживленно беседовала с гостями, а Вир вознес молитву судьбе. Он просил удачу повернуться к нему лицом и позволить пройти по тонкой грани, отделяющей нормального человека от клинического идиота, не свернув в сторону.

— Мисс Эджертон, — сказал он, когда подали суп, — вы, случайно, не родственница Мортимера Эджертона из Абингдона?

— Нет, лорд Вир. Семья моего покойного отца из Камберленда, а не из Беркшира. — Ее голос был полон очарования и тепла. Глаза сияли. Она смотрела на него так, словно он был мужчиной ее грез и она ждала его всю жизнь, а Виру хотелось сию же минуту сделать ей предложение и увезти из этого дома. И пусть кто-нибудь другой побеспокоится об Эдмунде Дугласе.

На другом конце стола леди Кингсли с громким стуком поставила на стол бокал. Вир стиснул пальцами ложку, и заставил себя продолжать разговор.

— А как насчет брата старины Мортимера — Албермарля Эджертона? К нему вы тоже не имеете отношения?

— Нет, боюсь, что к мистеру Албермарлю Эджертону я тоже не имею никакого отношения.

— Но тогда вы, должно быть, родственница их кузин, Браунлоу-Эджертонов из соседнего графства!

Теперь никакая ошибка невозможна. Она убедится, что он не просто глупец, а глупец, считающий себя умником.

Однако очаровательное личико мисс Эджертон не выражало ничего, кроме удовольствия, как будто маркиз допытывался у нее, не родственница ли она Елены Троянской.

— С ними у меня тоже нет родственных связей. Но вы, очевидно, знаете их очень хорошо. У них большая семья?

Неужели она не поняла, о чем он говорил? Как она могла никак не отреагировать на его слова? Любой нормальный человек реагирует на явное проявление глупости по крайней мере паузой. Где же ее пауза?

— Да, я их прекрасно знаю и был уверен, что вы родственница кого-то из них. Это чудесные люди. Остается только сожалеть, что ни старина Мортимер, ни его братец, так и не женились. А их кузины — старые девы.

В начале вечера маркиз и подумать не мог, что намеренно, станет вести себя как осел. Но сдержаться было выше его сил.

Она серьезно кивнула:

— Да, вы правы. Действительно жаль, что у таких замечательных людей нет детей.

Никакой паузы. Никаких колебаний. Она, казалось, даже не заметила, что он несет вздор.

Вир принялся есть суп, желая выгадать время, чтобы немного подумать. И понял, что ничего не соображает. Его мозги находились в состоянии паралича. Все шло не так, как должно.

Маркиз не мог — и не хотел понимать, что это значит.

Он проглотил еще две ложки супа — судя по вкусу, это была вода, доставленная прямо из Темзы и даже не кипяченая, — и украдкой покосился на молодую хозяйку дома. Ее спокойствие и непринужденность убивали. Что с ней происходит? Как она может не моргнув глазом вести беседу с круглым дураком?

Вир уставился на картину за ее спиной.

— Хорошая вещь. Настоящее произведение искусства. Это «Освобождение святого Петра» Рафаэля?

Маркиз был исполнен решимости вызвать ее реакцию, даже если это его убьет.

— Вы так считаете, сэр? — спросила она ровным голосом. Ее глаза смотрели на него с восхищением, которого он не заслужил.

Он подумал — да что там, понадеялся, — что она сама не блещет умом. Но она слегка перегнула палку. Ее глаза светились лестью.

Неужели она нацелилась на него?

Нельзя сказать, что этого раньше не случалось. В конце концов, он был богатым титулованным аристократом, и время от времени та или иная девица, у которой за спиной пять бесплодных сезонов и никаких оснований рассчитывать на лучший вариант, пыталась поймать его. Но маркиз не мог поверить, что мисс Эджертон из таких.

— Ну, на «Освобождении святого Петра» есть ангел и человек, — сообщил он.

Девушка его мечты оглянулась на картину, после чего удовлетворенно сказала:

— Здесь тоже.

Она была хороша! Очень хороша! Будь он действительно идиотом, был бы в восторге.

Да, сегодня он уж точно ведет себя как кретин, разве нет? Одна улыбка, и он уже готов поклясться в вечной любви.

Как он мог быть настолько глуп? Как мог увидеть в нечестной, неискренней женщине, которую знает всего лишь пять минут, простодушную девушку своих грез? А ведь они были совершенно разными. Полярными противоположностями.

Мисс Эджертон снова взглянула на него. Ее улыбка была яркой и лучистой — вполне могла бы служить настольной лампой у Господа. Вир немедленно почувствовал радость, возбуждение, удовлетворение, а в следующую секунду — смятение.

Романтичный мальчишка, не желавший следовать логике, который все еще жил в нем, не понимал, что девица была всего лишь умной талантливой актрисой. Он видел только обворожительную улыбку, лишавшую его способности соображать.

— Вы расскажете мне о ваших друзьях Эджертонах? — спросила она.

Маркиза злило все — ее вопрос, ее улыбка, его глупейшее неумение отделить правду от иллюзий. Вир никогда раньше не мучил женщин, пытавшихся поймать его в свои сети, обычно он испытывал жалость к ним — униженным, лишившимся надежд, считающим его своим последним шансом. Но мисс Эджертон... лукавая, коварная и абсолютно уверенная в себе мисс Эджертон не могла рассчитывать на его симпатию.

Маркиз слегка подался вперед.

— Конечно, — заявил он, — я могу рассказывать часами.

Он и рассказывал много часов — нет, дней, хотя не исключено, что и лет. С течением времени лицо Элиссанды покрылось морщинами.

Эджертоны из Абингдона, Браунлоу-Эджертоны из соседнего графства, Эджертоны-Фезерстоунхафы из другого соседнего графства — их достаточно много по соседству, а были еще и Браунлоу-Фезерстоунхафы. Генеалогическое древо семейства было разветвленным, и лорд Вир, казалось, был знаком даже с самым маленьким листочком на этом древе.

Или он так думал.

Пока он вел свой пространный рассказ, ни один человек, о котором он однажды упомянул, не оставался собой в ходе дальнейшего повествования. Дочери превращались в сыновей, сыновья — во внуков, пара, которой он приписал двенадцать отпрысков, впоследствии оказалась бездетной. Женщины, никогда не бывшие замужем, в конце рассказа стали вдовами, а один мальчик родился дважды — один раз в Лондоне, другой — в Глазго, и, как будто этого было недостаточно, пять лет спустя родился в третий раз — в Испании.

Элиссанда слушала его с неослабевающим вниманием.

Когда маркиз вышел из гостиной, она была покорена. Этот человек был не просто хорош собой. Он был потрясающим. До сей поры она и не знала, что ей необходим именно такой мужчина — ее рыцарь, ее опора, ее крепость.

Вир, похоже, чувствовал то же самое, когда увидел ее впервые. А потом, когда они сидели в гостиной, он смотрел на нее, словно она была воздухом, водой, поэзией.

Вечернее сидение в уборной тети Рейчел оказалось не бесплодным! Для Элиссанды это был прекрасный знак. Она спустилась к ужину, дрожа от возбуждения, слыша в ушах звон колоколов судьбы.

Маркиз оказался так же красив вблизи, как показалось ей на расстоянии. Безупречные черты лица не слишком грубые, но и не слишком утонченные. Восхитительные голубые глаза, при свечах казавшиеся темнее и более глубокими. А губы... глядя на них, Элиссанда чувствовала робость и сама не знала почему.

До тех самых пор, пока они не уселись за стол и эти губы не начали двигаться. В его словах оказалось удручающе мало смысла. Дальше было только хуже. Чем сильнее она была встревожена, тем более увлеченной казалась и тем обольстительнее улыбалась. Сказался рефлекс, выработанный на протяжении всей ее жизни.

Этот человек был ее надеждой. Ее единственным шансом. Элиссанде отчаянно хотелось, чтобы беседа выправилась. В конце концов, допущенные им глупые ошибки вполне могли быть результатом усталости или нервного срыва. Она решила, что, если попросить его рассказать о людях, которых он знает, это поможет делу. Ужасная ошибка. Вместо забавных случаев и семейных анекдотов он выдал длинный и нудный перечень рождений, браков и смертей.

Элиссанда надеялась, что все еще можно поправить, до тех пор, пока Лайонел Вудсли Эджертон не отдал Богу душу в третий раз. После этого надежды ее оставили.

Она улыбнулась. А почему бы и нет? Что ей еще оставалось?

— Я вам говорил, какой у Эджертонов девиз? — спросил Вир после длительной паузы.

— Кажется, нет.

— Pedicabo ego vos et irrumabo.

На другом конце стола лорд Фредерик закашлялся, подавившись едой, и залился краской.

Не долго думая лорд Вир встал, подошел к брату и несколько раз сильно ударил его по спине между лопатками. Еще гуще покраснев, лорд Фредерик пробормотал слова благодарности. Лорд Вир молча вернулся на свое место.

— «Мы тоже разбрасываем стрелы»[4] — кажется, так звучит перевод девиза Эджертонов, не правда ли, Фредди?

— Я... кажется.

Лорд Вир с удовольствием почесал под мышкой и кивнул:

— Пожалуй, мисс Эджертон, я рассказал вам все, что знал об этих людях.

Элиссанда была даже рада, что пространный генеалогический трактат вогнал ее в ступор. Она не могла думать. И значит, не могла почувствовать весь ужас от того, что сделала самую ужасную ошибку в своей жизни.

Но, как выяснилось, маркиз ей еще не все сказал.

— Мне только что пришло в голову, мисс Эджертон, что вам не подобает принимать так много мужчин. Это неприлично.

— Неприлично? Когда леди Кингсли контролирует каждый шаг? — Элиссанда лучезарно улыбнулась, продолжая энергично распиливать кусок оленины на тарелке. — Уверена, что вы ошибаетесь, милорд. Кстати, моя тетя тоже в доме.

— Да? Странно, я, должно быть, забыл, что имел удовольствие познакомиться с ней.

— Все в порядке, милорд. Вы с ней не встречались. У нее слабое здоровье, и поэтому она никого не принимает.

— Понятно. Значит, в этом огромном доме живете вы и ваша вдовствующая тетушка?

— Тетя не вдова, милорд. Мой дядя жив и пребывает в добром здравии.

— Да? Приношу извинения за ошибку. Его здоровье тоже оставляет желать лучшего?

— Нет, он в отъезде...

— Понятно, — протянул Вир, — Вы по нему скучаете?

— Конечно, — солгала Элиссанда. — Он душа и сердце семьи.

Лорд Вир вздохнул:

— Я тоже стремлюсь к этому. Мне бы очень хотелось, чтобы когда-нибудь моя племянница сказала, что я душа и сердце семьи.

В этот момент Элиссанда была вынуждена признать, что лорд Вир не просто идиот. Он клинический дебил.

— Уверена, что так и будет, — пробормотала она и улыбнулась: — Вы будете превосходным дядей... или, может быть, вы уже им являетесь?

Маркиз картинно заморгал:

— Моя дорогая мисс Эджертон, ваша улыбка божественна.

Ее улыбка была ее оружием. Она была жизненной необходимостью.

Элиссанда подарила Виру еще одну. Не жалко.

— Спасибо, милорд. Вы очень добры ко мне, и я чрезвычайно рада вашему приезду.

Наконец лорд Вир вернулся к разговору с мисс Мельбурн, сидевшей по другую сторону от него, а Элиссанда сделала глоток воды, чтобы успокоиться. Она ни о чем не могла думать, но чувствовала себя отвратительно.

— Я внимательно изучил вашу весьма интригующую картину, мисс Эджертон, — сказал лорд Фредерик, почти весь вечер молчавший, — но так и не смог определить художника. Вы знаете, кто ее написал?

Элиссанда бросила на него усталый взгляд. Идиотизм, кажется, передается по наследству? Впрочем, он задал вполне разумный вопрос, на который она не могла не ответить, хотя ей хотелось заползти под одеяло и, приняв дозу опия, забыться во сне, а не вести светские беседы.

— Боюсь, я никогда не интересовалась, — вздохнула она. Картины — их три на одну тему — всегда висели в доме, и она всячески старалась их не замечать. — У вас есть какие-то догадки?

— Я считаю, что это кто-то из символистов.

— Кто такие символисты? — спросила Элиссанда. — Уж извините мое невежество.

О символистах невозможно было говорить в отрыве от других художественных школ. Символизм отличался от декадентства, которое возникло как реакция на романтизм...

В общем, Элиссанда очень скоро поняла, что лорд Фредерик весьма сведущ в искусстве, особенно современном.

После глупейших разглагольствований лорда Вира было огромным облегчением встретить умного человека, который был способен поддержать интересный разговор. Получив первые сведения об идеях и мотивах символизма, Элиссанда спросила лорда Фредерика:

— Как вы считаете, какие символы в этой картине?

Лорд Фредерик положил вилку и нож.

— У картины есть название?

— Да. «Предательство ангела».

— Интересно. — Лорд Фредерик откинулся на спинку стула, чтобы лучше разглядеть полотно. — Я сначала подумал, что ангел — это ангел смерти. Но ангел смерти должен отбирать у человека жизнь. Значит, это никак не согласуется с темой предательства.

— Может быть, человек заключил соглашение с ангелом смерти, а потом ангел изменил своему слову?

— Интересная идея. Или, возможно, человек не знал, каким ангелом он является. Он мог считать, что он обычный ангел, играющий на арфе.

Элиссанда задумалась.

— Разве такой ангел не должен иметь белое облачение и белые крылья?

— Полагаю, что должен. — Лорд Фредерик почесал подбородок. — Хотя, может быть, он трансформировался? Если бы я писал эту тему, я бы показал промежуточную стадию превращения. Его белые крылья и платье становились бы черными, когда он улетел от него.

Если бы он писал эту тему.

— Вы художник, сэр?

Лорд Фредерик снова взял вилку и нож и склонился над тарелкой, явно не слишком радуясь перспективе обсуждать свои склонности.

— Мне нравится рисовать, но не уверен, что могу называться художником. И я никогда не выставлялся.

Элиссанда поняла, что этот человек ей нравится. Он не имел внешности олимпийского бога, как его брат, но был очень приятным мужчиной, не говоря уже о том, что по сравнению с братом казался интеллектуальным гигантом.

— Разве Шекспир не был поэтом и до того, как опубликовал свой первый том?

Лорд Фредерик застенчиво улыбнулся:

— Вы слишком добры ко мне, мисс Эджертон.

— Вы пишете портреты, классические композиции или, быть может, библейские сюжеты?

— У меня есть несколько портретов, но больше всего мне нравится изображать людей на природе, когда они занимаются самыми простыми вещами — гуляют, работают, мечтают. — Лорд Фредерик явно был смущен.

— Мне бы очень хотелось когда-нибудь увидеть ваши работы, — вполне искренне сказала она. Большую часть жизни она провела взаперти, и то, что лорд Фредерик считал простым и само собой разумеющимся, для нее было в высшей степени соблазнительным.

— Что ж... — И без того донельзя смущенный лорд Фредерик покраснел еще больше. — Если вы когда-нибудь приедете в Лондон...

Его столь явное смущение показалось Элиссанде невероятно привлекательным и трогательным. Неожиданно она сообразила, что лорд Фредерик тоже мог бы стать ее мужем.

Конечно, он не был маркизом, но зато он был сыном маркиза и братом маркиза. Иными словами, он был членом очень влиятельной семьи и вполне мог бы ее защитить.

Более того, она могла довериться ему и рассказать о неприятной ситуации, в которой оказалась. Если вдруг явится ее дядя, лорд Вир, несомненно, кивнет и согласится, что миссис Дуглас мечтает вернуться в родной дом, и даже поможет подсадить ее в экипаж. А лорд Фредерик, куда более проницательный человек, непременно почувствует, сколько зла скрывается в ее дяде, и поможет Элиссанде обеспечить сносное существование для тети Рейчел.

— О, я попытаюсь, — сказала она. — Я непременно попытаюсь.

Глава 5

Вир вышел бы из образа, если бы, находясь в чужом загородном доме, не ошибся комнатой. У него были разные варианты, к кому забрести по ошибке. Мисс Мельбурн подняла бы самый громкий крик. Мисс Бичамп смеялась бы больше всех. А Конрад ворчал бы до утра.

Поэтому, конечно, он выбрал комнату мисс Эджертон.

Он уже заходил туда. Когда леди после ужина удалились в гостиную, маркиз покинул остальных джентльменов, заявив, что ему необходимо достать из своего багажа особую колумбийскую сигару.

Вир уже получил полное представление о плане дома и обитателях каждой комнаты. Просто ему было совершенно необходимо побыть в одиночестве, и он несколько минут стоял в пустом коридоре, прислонившись к двери своей комнаты и закрыв лицо рукой.

Собственно говоря, он ничего не потерял. Да и как можно потерять то, чего никогда не существовало? И, тем не менее, у него было чувство, что он лишился всего. Он больше не мог думать о своей постоянной спутнице, представлять ее такой, какой она всегда была — теплой, понимающей, всегда готовой помочь. Теперь он видел мысленным взором лишь хищное очарование мисс Эджертон и льстивый огонек в ее глазах — так солнце сверкает на крокодиловых зубах.

Только теперь он понял, почему мальчишки иногда швыряют камни в прелестных девочек. Ими владеет такая же молчаливая ярость, боль от рухнувших надежд.

Он был здесь, чтобы бросить камень в мисс Эджертон.

Она сидела перед туалетным столиком в профиль к нему и медленно расчесывала волосы. Когда она в очередной раз подняла руку со щеткой, короткий широкий рукав ее ночной рубашки сполз, обнажив руку до плеча и — на какую-то долю секунды — часть груди сбоку.

— Мисс Эджертон, что вы делаете в моей комнате? — воскликнул Вир, бесшумно открыв дверь.

Элиссанда оглянулась, открыла от удивления рот и вскочила со стула. Поспешно схватив халат, она надела его и туго завязала пояс.

— Милорд, вы ошиблись, это моя комната.

Вир склонил голову набок и самодовольно ухмыльнулся:

— Так всегда говорят. Но вы, моя дорогая мисс Эджертон, еще не замужем, и такие проделки для вас непозволительны. Так что уходите побыстрее.

Элиссанда смотрела на него в изумлении. Что ж, по крайней мере, сейчас она не улыбалась.

Он не стал счастливее от того, что после ужина она ни разу не подошла к нему. Весь вечер она увлеченно играла в карты с Фредди, Уэссексом и мисс Бичамп. И при этом слишком часто улыбалась. Глупая, нелогичная часть его существа все еще жаждала ее улыбок. Хуже того, он ревновал ее ко всем окружающим, не сомневаясь, что обладает единоличным правом на все ее улыбки.

Маркиз вошел в комнату и сел в изножье кровати, оказавшись лицом к лицу с картиной, висевшей на противоположной стене. Это было полотно размером приблизительно три на четыре фута, на котором была изображена большая кроваво-красная роза, ощетинившаяся острыми словно бритва шипами. В нижней части картины лицом вниз на снегу лежал мужчина, а возле его безжизненной руки черное перо. Связь с висевшей в столовой картиной была очевидна.

Вир медленно ослабил галстук и снял его.

— Сэр! — Руки Элиссанды намертво вцепились в ворот халата. — Вы не можете раздеваться здесь! Вы не должны!

— Разумеется, я не стану полностью раздеваться, пока вы здесь, мисс Эджертон. Кстати, а почему вы до сих пор здесь?

— Я уже говорила вам, что это моя комната.

Маркиз вздохнул:

— Если вы так настаиваете, ладно, я вас поцелую. Но больше я ничего делать не стану.

— Я не хочу, чтобы вы меня целовали.

Вир снисходительно улыбнулся:

— Вы уверены?

К его немалому удивлению, она залилась краской. А его бросило в жар.

Он молча уставился на мисс Эджертон.

— Пожалуйста, уходите, — неуверенно сказала она.

— Пенни, Пенни, ты перепутал комнату! — На пороге стоял Фредди.

Элиссанда бросилась к нему.

— Вы даже не представляете, как я вам благодарна, лорд Фредерик. Я никак не могла объяснить лорду Виру, что он ошибся.

— Я вовсе не ошибся, — громко заявил маркиз, — и сейчас докажу это вам обоим. Посмотрите, я всегда кладу сигару на подушку, чтобы выкурить ее перед сном.

Он подошел к изголовью кровати и отдернул покрывало. Конечно, на подушке не было никакой сигары.

Вир округлил глаза:

— Вы выкурили мою сигару, мисс Эджертон?

— Пенни! Послушай меня, ты действительно ошибся комнатой.

— Ну ладно, ладно, — примирительным тоном сказал Вир, подняв руки. — Как вы мне надоели! Но мне нравится эта комната.

— Пойдем, — сказал Фредди, — я провожу тебя в твою комнату.

Маркиз с неохотой пошел за братом, но на пороге Фредди остановился:

— Пенни, ты ничего не хочешь сказать мисс Эджертон?

— Ах да, конечно! — Вир обернулся. — У вас милая комната, мисс Эджертон.

Фредди слегка подтолкнул брата локтем.

— И еще примите мои извинения.

С некоторым трудом Элиссанда отвела глаза от Фредерика.

— Это вполне объяснимая ошибка, милорд. Ваша комната совсем рядом.

Их комнаты действительно были рядом. Его дверь находилась напротив. Через две двери в одну и другую сторону от него находились комнаты леди Кингсли и Фредди. Девица все очень тщательно спланировала. Так легче всего случайно столкнуться с маркизом, которого она рассчитывала поймать в свои сети.

Словно чтобы продемонстрировать, что ее отношение не изменилось из-за глупой ошибки, мисс Эджертон одарила Вира чарующей улыбкой, ничуть не менее обворожительной, чем те, на которые она не скупилась в течение всего дня. Но теперь он отлично знал, что ее улыбки ничего не значат. Она изготавливала их, как фальшивомонетчик делает двадцатифунтовые банкноты. А на него снова нахлынула тоска.

— Спокойной ночи, мисс Эджертон. — Маркиз поклонился. — Еще раз примите мои извинения.

Высота ее испугала. Гора возвышалась над оставшимися где-то далеко внизу долинами, и Элиссанде показалось, что она очутилась на балконе у самого Зевса. Воздух был разреженным, солнце палило во всю мощь. Она подняла руку, чтобы защитить глаза от солнца. Но рука лишь слегка шевельнулась. Элиссанда в ужасе опустила глаза и заморгала. На ее запястье был черный наручник. От него тянулась цепь, каждое звено которой было размером с ее кулак. Конец цепи уходил куда-то в гору.

Элиссанда взглянула на другое запястье. Та же картина.

Она скована, как Прометей.

Сделав резкое движение рукой, Элиссанда почувствовала боль. Она дернула еще раз — и боль усилилась.

«Пожалуйста, нет. Все, что угодно, только не это».

Раздался резкий пронзительный крик. Черная точка, появившаяся в небе, быстро приближалась, одновременно увеличиваясь в размерах. Это была птица — орел с острым, словно нож клювом. Он уже кружил над ней. Элиссанда начала отчаянно вырываться. По рукам потекла кровь. Но освободиться было невозможно.

Орел испустил еще один крик, и его клюв вонзился ей в живот. Боль оказалась такой сильной, что Элиссанда не могла даже кричать, только отчаянно металась по своему каменному ложу.

Проснувшись, она еще несколько секунд металась по кровати.

Через некоторое время кошмар отступил. Все еще дрожащими пальцами она зажгла свечу и достала из ящика с нижним бельем путеводитель по Северной Италии.

«К западу от деревни поднимается почти вертикальная известняковая стена, отделяющая расположенное на возвышенности плато от восточной части Капри. Раньше достичь его можно было только поднявшись с берега по восьмистам вырубленным в скале ступенькам. Эту лестницу соорудили, должно быть, еще до римского правления. Теперь туда ведет отличная дорога. По пути путешественники могут полюбоваться восхитительными видами».

Вир начал заниматься делом Дугласа по просьбе леди Кингсли. Он не возражал, поскольку был обязан ей за ценную помощь в деле Хейслея, но не был полностью убежден в виновности Дугласа. Эдмунд Дуглас находился в отеле «Брауне» оба раза, когда туда приводил след добытых вымогательством алмазов. Также он всякий раз ездил из Лондона в Антверпен, когда торговцы алмазами подвергались вымогательствам, однако у Дугласа имелись законные основания для поездок и в Лондон, и в Антверпен, важные центры торговли алмазами. И даже леди Кингсли, убежденная, что Дуглас — преступник, не могла объяснить, зачем человеку, и без того купающемуся в алмазах, идти на преступление.

— Возможно, он имеет меньше, чем мы думаем, — он вполне мог преувеличить богатство своей шахты, — сказала леди Кингсли Виру после трехчасового изучения бумаг Дугласа в его кабинете,— Ходили слухи, что он напал на такую богатую жилу, что в каждом ведре породы содержится целое состояние. Но реальность может быть иной.

Вир аккуратно поставил коробку с документами на место.

— Не исключено, что имеет место воровство среди персонала.

— Такая возможность существует всегда. Но даже если он так думал, то не отправился лично, чтобы проверить. Во всяком случае, ни штейгер[5], ни бухгалтеры никогда не упоминали о его визите. — Леди Кингсли подняла фонарь выше, чтобы Вир мог рассмотреть, где находится следующая коробка. — А как насчет домашних счетов?

Леди Кингсли с необычайной легкостью справлялась с деловыми документами. Этой ночью Вир ей помогал, но его основной обязанностью была переноска тяжестей. Однако читать при тусклом свете свечи было тяжело, и леди Кингсли потребовалась передышка. Вир ею воспользовался, чтобы изучить домашние счета.

— В этом поместье немного земли. Доход мизерный, а расходы велики, — доложил он. — Но расходы не выходят за рамки обычных. Я не нашел ничего, что могло бы подтолкнуть его к криминалу.

— Некоторые идут на это ради острых ощущений.

— Но большинство людей вообще стараются держаться подальше от криминала. — Вир поправил коробки, чтобы они стояли, как раньше. — Вы видели где-нибудь упоминание об искусственных алмазах?

— Нет.

Дело против Эдмунда Дугласа началось случайно. Мошенник, арестованный бельгийской полицией по совершенно другому поводу, похвастался, что регулярно обдирает торговцев алмазами Антверпена по поручению английского джентльмена. Бельгийская полиция посчитала эти разговоры простой дерзостью и бахвальством и не заинтересовалась делом. Хотя Вир считал, что причиной столь явной незаинтересованности бельгийской полиции является то, что практически все торговцы алмазами Антверпена евреи.

Несмотря на очевидную апатию бельгийской полиции, такую же незаинтересованность Скотленд-Ярда и упорное молчание предполагаемых жертв Дугласа, дело привлекло внимание Холбрука и нашло воинствующего сторонника в лице леди Кингсли, отец которой совершил самоубийство, когда не смог больше выполнять требования вымогателя.

Она с завидным упорством занималась этим делом в течение многих месяцев и собрала обширное досье. В нем одна вещь с самого начала удивила Вира — причина, по которой, как заявил бельгийский мошенник, у торговцев алмазами вымогали деньги, а они безропотно платили, заключалась в том, что они продавали искусственные алмазы как настоящие.

Насколько было известно Виру, французский химик Анри Муассан опубликовал, сообщение об успешном синтезе искусственных алмазов, используя печь с электрической дугой, но эти результаты никому не удалось повторить[6]. Синтетических алмазов не существовало. Но даже если бы они были, миру не грозила опасность остаться без натуральных алмазов. Торговцам Антверпена и Лондона не было смысла связываться с подделками.

Леди Кингсли первой покинула кабинет. Выждав несколько минут, Вир тоже выскользнул за дверь и направился вверх по лестнице для слуг. Дверь с лестничной площадки вела в восточный конец дома, где находились апартаменты хозяина и хозяйки.

Маркиз замедлил шаги у двери в комнаты Дугласа, прислушался и, не услышав ничего, вошел. В спальню мужчины всегда входит много народа — слуги застилают постель, чистят камин, приводят в порядок одежду, вытирают пыль. Маловероятно, что Дуглас станет прятать здесь что-то важное. Но, заглянув в спальню, Вир рассчитывал лучше понять характер Дугласа. Он вытащил из кармана авторучку и осторожно развинтил ее. В этой ручке было какое-то количество чернил, и ею вполне можно было написать несколько строк. Но главная ее ценность заключалась в плоской сухой батарее и крошечной лампочке, закрепленной там, где должен был находиться контейнер для чернил.

Он быстро осмотрел комнату, насколько позволял тонкий лучик света. Следовало поторопиться. Батарея очень быстро садилась. Луч остановился на фотографии, стоявшей на прикроватном столике. Это была первая фотография, которую Вир пока видел в доме. Он присел на корточки, чтобы рассмотреть ее ближе.

Оказалось, что перед ним свадебная фотография удивительно красивой четы. Женщина была нереально, просто-таки ангельски красива. Да и мужчина, худощавый, среднего роста, был очень хорош собой. На рамке были выгравированы слова: «Позволь мне сказать, как сильно я тебя люблю».

В лице женщины было что-то знакомое. Он ее уже где-то видел, причем недавно. Но где? И когда? У маркиза была хорошая память на лица и имена. Но даже если бы ее не было, женщину с такой внешностью забыть невозможно.

Неожиданно он понял: странная картина в столовой. Лицо ангела.

Быть может, это невеста мистера Дугласа? Если да, тогда логично предположить, что жених на фото — мистер Дуглас собственной персоной. Было бы странно, если бы мужчина поставил на свой прикроватный столик свадебную фотографию другого мужчины. Однако утонченная внешность жениха на фото никак не соответствовала всему тому, что Вир знал об Эдмунде Дугласе.

Разве он не должен быть массивнее? Если Вир не ошибся, Дуглас был боксером, но даже если он не был тяжеловесом, где его шрамы, рассеченные брови и сломанный нос?

В комнате миссис Дуглас отчетливо чувствовался запах опия, женщина спала. Ее дыхание было медленным, а сама она выглядела настолько исхудавшей, что казалась плоской.

Он направил фонарь на лицо женщины. Понятно, что красота недолговечна. И все же внешность миссис Дуглас потрясла Вира. Она казалась мумифицированной пародией на саму себя. Ее волосы были редкими, глаза — ввалившимися, рот полуоткрыт в тяжелом опийном оцепенении. Таким лицом можно пугать маленьких детей.

Но такова жизнь. Даже все на свете алмазы не могут гарантировать мужчине, что его жена со временем не превратится в высохшее чучело.

На прикроватном столике миссис Дуглас тоже стояла фотография, на которой Вир увидел крошечного ребенка в маленьком красном гробу в окружении цветов и кружев. В нижней части фото Вир прочитал подпись: «Наша возлюбленная Кристабел Юджиния Дуглас».

Маркиз вернул фотографию на место и снова поднял фонарик. Тонкий луч осветил очередную картину из цикла «Предательство ангела». На этой мужчина, недвижимо лежащий в снегу, находился на переднем плане. Вместо крови, которая должна была вытекать из раны в боку, была изображена ярко-красная роза. Об ангеле напоминал только край черного крыла и окровавленное острие меча в правом верхнем углы картины.

Вир провел кончиками пальцев под рамой. Вот она, задвижка. Картина отодвигалась, открывая сейф в стене. Это было разумно. Слабое здоровье миссис Дуглас было законным поводом ограничить к ней доступ слуг, а значит, ее комната была идеальным местом для тайника.

Маркиз достал из потайного кармана жилета набор отмычек и, зажав фонарик в зубах, приступил к работе. Через несколько минут замок щелкнул и дверь открылась. За ней оказалась еще одна, на этот раз с американским кодовым замком.

В коридоре послышались шаги. Вир закрыл сейф, вернул на место картину, убрал в карман ручку-фонарик и притаился в темном углу за изножьем кровати.

Дверь открылась. Судя по звуку шагов, тот, кто вошел, направился прямо к кровати. Маркиз вжался в стену. Только бы женщина — легкие шаги, безусловно, принадлежали женщине — не подошла ближе.

Она остановилась у кровати. Маркиз почувствовал, что не может дышать тихо и спокойно. Ее присутствие волновало его.

— Я не отступлюсь, ты знаешь, — тихо сказала она.

Вир даже не сразу понял, что мисс Эджертон обращается не к нему, а к своей пребывающей в полукоматозном состоянии тетке.

— Это возможно, не так ли? — спросила она, не рассчитывая на ответ.

Что — это? Чего она добивается?

Элиссанда наклонилась, поцеловала миссис Дуглас и ушла.

Утром Элиссанда приказала, чтобы завтрак подали в их комнатах всем гостям, кроме лорда Фредерика. Потом она устроилась в утренней гостиной, дожидаясь, когда он спустится к завтраку. Она рассчитывала приятно провести с ним время.

Она попросит его рассказать ей об искусстве и, возможно, что-нибудь о Лондоне. Она станет слушать его очень внимательно, кивать и время от времени отпивать глоточек чая, как истинная леди. А потом? Знать бы еще, что потом. Ей нравился лорд Фредерик, очень нравился. Но она не имела ни малейшего понятия, как добиться его расположения, как соблазнить его. В отличие от...

Нет смысла отрицать очевидное. С лордом Виром Элиссанда и не думала о тонкостях ухаживания. Имело значение только одно: сократить расстояние между ними. Все ее существо жаждало быть к нему ближе.

До тех пор пока все ее существо не получило от него отпор.

Но даже после этого, когда он сказал, что поцелует ее...

Нет, она ровным счетом ничего не почувствовала, услышав столь неподобающее предложение! Ничего, кроме гнева и отвращения.

В гостиную вошел лорд Фредерик. Отлично! Ее план сработал. Она нежно улыбнулась ему, но уже в следующее мгновение ее улыбка застыла, поскольку вслед за братом в утреннюю гостиную вошел лорд Вир в грязных ботинках и с соломой в волосах.

— Приветствую вас, мисс Эджертон, — громогласно заявил лорд Вир. — Вот и я. Я ходил на прогулку. Вернулся и увидел Фредди, который направлялся завтракать. И вот мы оба перед вами. Не знаю, как Фредди, а я зверски голоден.

Элиссанде следовало бы пожалеть маркиза. Он же не виноват, что уродился слабоумным. Но она не чувствовала ничего, кроме раздражения. Этот придурок испортил ее тщательно разработанный план.

— Как мило с вашей стороны, — Элиссанда заставила себя вежливо улыбнуться, — а то я здесь совсем одна. Пожалуйста, наполняйте свои тарелки и присаживайтесь.

Но как же теперь спасти завтрак? Она собиралась засыпать лорда Фредерика вопросами об искусстве вообще и его картинах в частности, как только он сядет за стол.

Но и здесь помешал лорд Вир. Еще стоя у буфетной стойки и наполняя свою тарелку жареными яйцами, рыбой и булочками, он начал длиннейший монолог о животноводстве. Вероятно, он раз или два в своей жизни побывал на сельскохозяйственных ярмарках и потому считал себя крупным специалистом в этом вопросе.

Маркиз долго говорил о шропширском овцеводстве, его достоинствах и недостатках, после чего сравнил шропширских овец с другими породами — сатдаунской, оксфордской и хэмпширской, бараны которой обладали, по его убеждению, красивыми римскими носами.

Элиссанда, хотя и выросла в деревне, ничего не знала об овцах. Но она могла представить, сколько грубейших ошибок он допустил в своих пространных высказываниях. Ей все еще хотелось как следует встряхнуть его за плечи и спросить, как она могла иметь в своей гостиной картину «Освобождение святого Петра» Рафаэля, если это настенная фреска в Ватиканском дворце — в апартаментах самого папы.

В какой-то момент лорд Вир переключил свое внимание с овец на крупный рогатый скот. Он пожелал сообщить Элиссанде, что не только посещал сельскохозяйственные ярмарки, но и видел карточки выставленных на продажу животных.

— Вы даже не представляете, дорогая мисс Эджертон, как строго их оценивают. Обращают внимание на все: голова, туловище, передние ноги, задние ноги. Вот вы, к примеру, знаете, чему придается самое большое значение при оценке молочных коров?

— Нет, уверена, что не знаю этого, милорд, — спокойно сказала Элиссанда, воткнув нож в булочку на тарелке.

— На размер вымени, — с торжествующим видом сообщил Вир. — Если у коровы большое вымя, она будет цениться на тридцать пять процентов больше. Вымя должно быть большим и упругим, а соски — крупными и равномерно расположенными. — Теперь маркиз смотрел на грудь Элиссанды. — С тех пор я смотрю на молочных коров совершенно другими глазами. Когда я их вижу, вместо того чтобы сказать себе: «Смотри, какая симпатичная коровка», я изучаю вымя и соски с точки зрения соответствия принципам животноводства. Ну и конечно, мне просто нравится смотреть на вымя и соски.

Элиссанда не могла поверить своим ушам. Ее глаза помимо воли округлились. Она скосила глаза на лорда Фредерика, уверенная, что он вот-вот вмешается, одернет брата, скажет ему, что речи переходят все границы приличий.

Но лорд Фредерик молча ел, не обращая никакого внимания на рассуждения брата. Очевидно, он не слышал ни слова.

Лорд Вир еще немного поговорил о вымени и сосках, не сводя глаз с груди Элиссанды. В запале он уронил две вилки и ложку, перевернул чашку с чаем и, наконец, сбросил на себя жареное яйцо. После этого он вскочил, опрокинув стул, который с громким стуком рухнул на пол. Яйцо тоже упало на пол, оставив ярко-желтое пятно на панталонах маркиза — как раз в том месте, куда не принято смотреть. Все это вывело из состояния глубокой задумчивости лорда Фредерика.

— Пенни, какого черта?

Ох, Боже мой, — вздохнула Элиссанда, — вам лучше немедленно пойти и переодеться, милорд. Иначе ваша прекрасная одежда окажется испорченной.

Наконец лорд Вир совершил первый в этот день разумный поступок — вышел из комнаты. Элиссанда медленно разжала кулаки под столом. Но прошло еще несколько минут, прежде чем она окончательно пришла в себя и улыбнулась лорду Фредерику:

— А как вы себя чувствуете сегодня утром, лорд Фредерик?

* * *

Мисс Эджертон желала завтракать вдвоем с Фредди.

Маркиз не мог сказать, что у нее плохой вкус. Фредди был прекрасным человеком. Вот только она со своими лживыми улыбками и хитроумными планами была его недостойна. Но пусть попытается. А он станет препятствовать, расстраивать и разрушать все ее планы.

А пока ему было необходимо поговорить с леди Кингсли, и он просунул под ее дверь записку. Она встретилась с ним пятью минутами позже на лестничной площадке между этажами. С этого места открывался превосходный обзор, и их никто не мог застать врасплох.

— Я сказал Холбруку, что нужен Най.

Най был взломщиком сейфов. Покинув комнату миссис Дуглас, Вир переоделся, написал вроде бы бессмысленную записку — только Холбрук сможет ее расшифровать — и отправился в деревню. Как раз перед его приходом открылся телеграф. Часть обратного пути он преодолел на телеге с сеном, в которой немного поспал, и проснулся только у ворот Хайгейт-Корта. Войдя в дом, он встретил Фредди, который шел завтракать.

— Где сейф? Кстати, у вас солома в волосах.

— В комнате миссис Дуглас за картиной, — ответил Вир и погладил свою буйную шевелюру, нащупывая соломинки. — Вы уже составили представление о перемещениях слуг?

— Они не заходят в комнату миссис Дуглас без особого распоряжения. Дважды в неделю мисс Эджертон сажает эту достойную леди в инвалидное кресло и катает по коридору. В это время слуги убирают комнату и меняют белье. В остальные дни к ней входит только мисс Эджертон. Ну и, вероятно, сам Дуглас.

— В таком случае Най сможет приступить к работе, как только мисс Эджертон спустится к ужину.

Леди Кингсли подняла глаза и помахала племяннице, которая тоже махнула рукой в ответ и скрылась в коридоре, вероятно, спеша навестить кого-нибудь из подруг.

— Сколько ему потребуется времени?

— Я видел, как он открыл сейф с кодовым замком за полчаса. Но там он мог сверлить. Здесь у него такой возможности нет.

Леди Кингсли нахмурилась:

— Вчера вечером, когда дамы разошлись по своим комнатам, мисс Эджертон сначала зашла к миссис Дуглас и лишь потом направилась к себе.

— Значит, мы должны постараться, чтобы она сегодня подольше засиделась.

— Сделаем, — кивнула леди Кингсли. — Думаю, я смогу задержать ее и после того, как остальные разойдутся, но не слишком долго.

На верхней ступеньке лестницы появилась мисс Кингсли.

— Лорд Вир, могу я украсть на несколько минут тетю? Мисс Мельбурн не в состоянии решить, что ей сегодня надеть.

— В общем, делайте, что сможете, а я позабочусь об остальном, — негромко сказал Вир, обращаясь к леди Кингсли. После этого он заговорил намного громче: — Конечно, мисс Кингсли. Вам я ни в чем не могу отказать. Берите тетю. Она вся ваша.

Это была интересная беседа о достопримечательностях Лондона и сельской местности, где лорду Фредерику нравилось рисовать. Но она ничем не взволновала Элиссанду. Нельзя сказать, что ей часто приходилось вести волнующие беседы, но в этом разговоре явно не было искры.

Лорд Фредерик не смотрел на нее так, словно он был голодным быком, а она — свежим ароматным стогом сена. Боже правый, с чего это она начала мыслить животноводческими категориями! В жизни такого не было. Лорд Фредерик был вежлив, предупредителен, но не выказывал никакого интереса к Элиссанде.

Она во всем винила лорда Вира, особенно когда он слишком быстро вернулся в той же испачканной одежде.

Его бесконечные рассуждения об овцеводстве, должно быть, смертельно наскучили лорду Фредерику, слышавшему их тысячи раз.

— Пенни, ты забыл переодеть панталоны, — спокойно проговорил лорд Фредерик.

— Вот оно! Представляешь, я поднялся в свою комнату и никак не мог вспомнить зачем.

Идиот!

— Может, вы попробуете еще раз? — предложила Элиссанда, скривив губы в улыбке и желая, чтобы все ее улыбки превратились в стрелы, и тогда бы в лорде Вире появилось больше дырок, чем в святом Себастьяне.

— Нет смысла, — картинно вздохнул лорд Вир. — Я опять забуду. Лучше уж я подожду, когда настанет время переодеваться для охоты. Как здесь с охотой, мисс Эджертон?

Почему он все время пялится на ее грудь? Этот человек еще ни разу не встретился с ней глазами.

— Боюсь, у нас нет охотничьих угодий, сэр.

Он так и не поднял глаз.

— Нет? Интересно... Ну, тогда мы, наверное, будем играть в теннис.

— Сожалею, но теннисного корта у нас тоже нет.

— А как насчет снаряжения лучников? Мне очень нравится стрелять из лука. Знаете, я отличный лучник!

Лорд Фредерик поежился.

— Учитывая слабое здоровье моей тети и трогательную заботу о ней моего дяди, у нас нет ничего, что создавало бы шум. Возможно, вы отправитесь на прогулку?

— Я уже гулял перед завтраком, разве вы не помните, мисс Эджертон? Ну ладно. Пожалуй, я могу удовлетвориться партией в крокет.

Как у него это получается? Как он может вести с ней беседу, в то время как его глаза устремлены на вырез ее платья?

— Приношу свои извинения. У нас нет необходимого для крокета оборудования.

— Невероятно! — Лорд Вир обозлился уже достаточно сильно, чтобы поднять сердитые глаза на ее лицо. — И чем же вы здесь занимаетесь, мисс Эджертон?

Она улыбнулась, заставив его на некоторое время ослепнуть.

— Я забочусь о больной тете, сэр.

— Это занятие, безусловно, достойно всяческого восхищения, но ужасно скучно. Неужели здесь вообще нет никаких развлечений?

Элиссанда сдержала улыбку. Маркиз докучал ей, словно камушек, попавший в туфлю.

— Скука не входит в дом, если... — Она замолчала, не договорив фразы, поскольку с улицы донесся звук подъезжающего экипажа. Господи, помилуй! — Прошу меня извинить, — сказала она и встала.

— Вы кого-нибудь ждете? — Лорд Вир направился к окну вслед за Элиссандой.

Она не ответила, едва не разрыдавшись от облегчения. Это не был ее дядя. Она не узнала экипаж. Не была ей знакома и угловатая женщина среднего возраста в синем дорожном платье, приехавшая в нем.

— Фредди, по-моему, это леди Эйвери, — проговорил лорд Вир.

Лорд Фредерик быстро подошел к окну и потеснил брата.

— Черт, что она здесь делает? — прорычал он и тихо выругался. Сообразив, что допустил бестактность, он обратился к Элиссанде: — Прошу меня простить, мисс Эджертон. Я не должен был говорить в таком тоне о вашей гостье.

Настоящий джентльмен!

— Вы можете говорить об этой гостье в любом тоне, поскольку я вижу ее впервые в жизни.

— Вы только взгляните! Она привезла багаж. Похоже, она собирается здесь задержаться! — воскликнул лорд Вир.

Лорд Фредерик в досаде ударил рукой по подоконнику и снова извинился перед Элиссандой.

— Все в порядке, — отмахнулась Элиссанда. — Но кто она такая?

Глава 6

Леди Эйвери была сплетницей.

Нельзя сказать, что Элиссанда ничего не знала о сплетнях. Миссис Уэбстер, живущая в деревне, любила поговорить о жене мясника, новом садовнике викария или зазнобе пекаря. Но леди Эйвери считала себя выше обычных провинциальных сплетниц, таких как миссис Уэбстер. Ведь она имела доступ в высшее общество.

После ее прибытия лорд Фредерик моментально скрылся. Элиссанда была в отчаянии.

По правде говоря, Элиссанда расстроилась еще до неожиданного появления леди Эйвери. Лорд Фредерик явно не думал просить ее руки, и ее время, столь же ограниченное, как интеллект лорда Вира, стремительно истекало.

Леди Эйвери повергла Элиссанду в смятение; немедленно устроив ей допрос с пристрастием относительно происхождения Дугласов и наотрез отказавшись поверить, что Элиссанда ничего не знает о семье дяди и лишь немногим больше о семье тети.

— Дугласы из Западного Чешира? — требовательно спросила леди Эйвери. — Вы определенно должны иметь отношение к ним.

Неужели эта дама записалась слушательницей в школу генеалогических исследований лорда Вира?

— Нет, мадам, я ничего о них не знаю.

— Это неслыханно! — фыркнула леди Эйвери. — Ну а ваша семья откуда? Эджертоны из Дербишира?

Ну, это по крайней мере ей было точно известно.

— Эджертоны из Камберленда, мадам.

Леди Эйвери нахмурилась:

— Эджертоны из Камберленда, Эджертоны из Камберленда... — забормотала она и спустя несколько секунд торжествующе воскликнула: — Вы внучка покойного Сесила Эджертона, так? От его младшего сына.

Элиссанда смотрела на нее во все глаза. Она-то решила, что компетентность леди Эйвери в светских слухах и сплетнях столь же высока, как познания лорда Вира в животноводстве.

— Да, сэр Сесил был моим дедушкой.

— Я так и думала, — удовлетворенно вздохнула леди Эйвери, — Разразился грандиозный скандал, когда ваш отец сбежал с вашей матерью. И какой печальный финал! Всего лишь через три года их обоих уже не было в живых!

В гостиную вошли леди Кингсли, мисс Кингсли и мисс Бичамп. Элиссанда внезапно встревожилась. История ее родителей была не только трагична, но и никак не подходила для хорошей компании. Об этом ей не уставал напоминать дядя. А что, если леди Эйвери решит раскрыть пикантные подробности всем присутствующим?

— Лорд Вир сказал, что его брат сбежал от вас со всех ног, леди Эйвери, — усмехнулась леди Кингсли и поприветствовала старую знакомую.

— Чепуха. Я уже вытянула все, что могла, из лорда Фредерика во время сезона. Сейчас ему нечего меня опасаться.

Мисс Бичамп села рядом с леди Эйвери.

— Так расскажите же нам скорее. Что именно вам удалось вытянуть из лорда Фредерика?

— Ну... — Леди Эйвери мастерски держала паузу. Ей бы позавидовали великие актрисы. — Он видел ее в июне, когда она была в городе, чтобы выдать замуж американскую наследницу мисс Ван дер Ваале. И вы не поверите, но они также встречались в Париже, Ницце и Нью-Йорке.

Все выглядели потрясенными, включая Элиссанду, которая с тревогой думала, о ком именно идет речь.

— Как? — воскликнула леди Кингсли. — А что об этом думает лорд Тремейн?

— Очевидно, ничего не имеет против. Мужчины ужинали вместе.

Леди Кингсли покачала головой:

— Чудны дела твои, Господи!

— Я спросила лорда Фредерика, — продолжила очень довольная всеобщим вниманием дама, — хорошо ли она выглядела, а он в ответ сказал, что она никогда не выглядела плохо.

— Ну надо же! — взвизгнула мисс Бичамп.

Боже, только не это!

— У лорда Фредерика есть невеста? — затаив дыхание, спросила Элиссанда.

— Извините, я забыла, что вы ничего не знаете, мисс Эджертон. У лорда Фредерика была связь с маркизой Тремейн. Весной девяносто третьего она решила развестись с мужем и выйти замуж за него. Конечно, это был бы скандал, но, как говорится, сердцу не прикажешь. Однако развод не состоялся. Она помирилась с мужем и забрала свое прошение.

— Бедный лорд Фредерик, — вздохнула мисс Кингсли, — он так страдал.

— Наоборот, он счастливчик! — поправила ее леди Эйвери. — Теперь он может жениться на симпатичной молодой девушке, к примеру, на мисс Эджертон, а не на разведенной женщине. Вы со мной согласны, мисс Эджертон?

— Не думаю, что в планах лорда Фредерика присутствует женитьба на мне, — ответила Элиссанда без ложной скромности, — но я действительно считаю, что для семьи лучше, когда у обоих супругов брак первый.

— Превосходно! — сказала леди Эйвери. — Моя дорогая мисс Эджертон, вы поняли существо проблемы. В этой жизни нельзя быть романтиком. Посмотрите на циников. Все они бывшие романтики.

— Вы считаете, что лорд Фредерик — циник?

— Нет, храни его Господь. Он все еще романтик, вы представляете? Вероятно, все же не каждый разочарованный романтик превращается в циника.

Какой хороший человек этот лорд Фредерик! Если бы только Элиссанде удалось привлечь его, заставить попросить ее руки, она бы любила его куда больше, чем бессовестная леди Тремейн.

Она бы стала лучшей женой на свете.

Виру следовало находиться в доме. Но когда Фредди пришел и позвал на прогулку, он не смог отказаться. Они долго гуляли, покатались на лодке по одному из озер, которых так много на севере Шропшира, и пообедали в деревенской гостинице.

— Я возвращаюсь, — сказал, покончив с едой, Вир. Он встал из-за стола, потянулся и зевнул. Ему следовало узнать инструкции, которые им направил Холбрук, и согласовать с леди Кингсли свои действия с Наем. Его было необходимо как-то провести в дом, а потом вывести. — Хочу спать. Этой ночью я спал очень плохо.

— Кошмары? — полюбопытствовал Фредди, направляясь за Виром.

— Нет, кошмары стали сниться намного реже. — В последний год обучения в Итоне Фредди приходилось почти каждую ночь приходить в комнату брата, чтобы разбудить его. — Ты можешь остаться, если хочешь. Я найму экипаж.

— Я иду с тобой, — спокойно ответил Фредди.

А Вир ощутил укол вины. Не было никаких сомнений в том, что Фредди предпочел бы оставаться вне дома весь день. Леди Тремейн была уже почти забыта, но леди Эйвери не позволяла слухам угаснуть. Однако Фредди всегда считал своим долгом сопровождать Вира, когда они были в незнакомом месте.

Вир похлопал брата по плечу:

— Тогда пошли.

Возвратившись в дом, маркиз обнаружил нетерпеливо поджидающую его леди Кингсли. Пай должен был приехать незадолго до начала ужина. Было решено, что Вир впустит его через дверь, которая вела из библиотеки на террасу в восточном крыле дома. Там менее вероятно встретить слуг.

— А что мы будем делать после того, как мне придется отпустить мисс Эджертон вечером, если Най еще не закончит работу?

— Я что-нибудь придумаю.

— Что бы вы ни сделали, постарайтесь не пожалеть об этом впоследствии,— сказала мудрая женщина.

Не прошло и двадцати четырех часов с тех пор, как маркиз впервые увидел мисс Эджертон. Неудивительно, что леди Кингсли еще не забыла, как странно он себя вел. Зато Виру казалось, что миновали годы.

— Я буду осмотрительным, — холодно сказал он.

Вир знал о планах мисс Эджертон и потому, закончив разговор с леди Кингсли, отправился на поиски брата. Он нашел его и, конечно, мисс Эджертон в столовой. Фредди смотрел в объектив своего фотоаппарата, а мисс Эджертон, одетая в очаровательное платье абрикосового цвета, с обожанием смотрела на Фредди.

Огонь страсти в ее глазах почти угас, когда она заметила маркиза.

Вир постарался справиться с рвущейся наружу язвительностью.

— Мисс Эджертон. Фредди.

Фредди потянул большую медную кнопку в верхней части фотоаппарата, чтобы взвести затвор.

— Привет, Пенни. Ты уже выспался? Прошло только три четверти часа. — Он бросил взгляд на часы.

— Я отлично поспал. А вы что тут делаете?

— Мисс Эджертон любезно разрешила мне сделать несколько фотографий этой картины. И я воспользовался ее разрешением.

— Со стороны мисс Эджертон было бы неучтиво отказать тебе в такой малости, — усмехнулся Вир.

Элиссанда одарила его ответной улыбкой.

— Разумеется. Кстати, я никогда раньше не видела фотоаппарата.

— Зато я видел их множество, — пренебрежительно сообщил Вир. — И все они делают одно и то же. Кстати, мисс Эджертон, мисс Кингсли просила передать, что дамы ждут вас в саду.

— Да? Вы уверены, лорд Вир?

— Абсолютно. Я ее видел всего лишь три минуты назад в розовой гостиной.

Он действительно видел мисс Кингсли меньше трех минут назад в розовой гостиной. Она играла в нарды с Конрадом, своим обожателем, и явно не собиралась никуда идти. Но к тому времени как мисс Эджертон это поймет, будет уже слишком поздно. Вир уже сумеет увести Фредди подальше от ее цепких пальцев.

— Ей очень хотелось, чтобы вы были с ними, — добавил маркиз.

— Тогда мне лучше спуститься в сад, — с явной неохотой проговорила мисс Эджертон. — Спасибо, лорд Вир. Извините меня, лорд Фредерик.

Маркиз наблюдал за ней с неослабевающим вниманием. У дверей Элиссанда оглянулась, но Фредди был целиком поглощен фотографированием. Зато она встретилась взглядом с Виром, который, мысленно поздравив себя с удачной выдумкой, немедленно уставился на ее грудь. Элиссанда быстро вышла.

— Как ты относишься к партии в снукер[7], братишка?

Конечно, лорд Вир ошибся. В этом можно было не сомневаться.

Мисс Кингсли и мистер Конрад, весело фыркая, заверили Элиссанду, что ей не о чем беспокоиться. Вероятно, кто-то другой попросил лорда Вира передать ей сообщение, а тот, как обычно, все перепутал. У него, мягко говоря, не слишком хорошая память. Он зачастую забывает не только, кто его попросил передать сообщение, но и кому оно предназначалось.

Мисс Кингсли была настолько добра, что встала и предложила прогуляться по саду, если у той есть настроение, Элиссанда, у которой никогда не было настроения слоняться без дела, и тем более сейчас, тепло поблагодарила милую девушку, извинилась за вторжение и предложила мисс Кингсли и мистер Конраду продолжать игру.

К моменту возвращения Элиссанды в столовую лорда Фредерика там уже не было. Спустя пятнадцать минут она обнаружила его в бильярдной, но там было полно мужчин. Похоже, в бильярдной собрались все гости, за исключением мистера Конрада.

— Мисс Эджертон, вы хотите поиграть с нами? — жизнерадостно воскликнул лорд Вир.

Остальные джентльмены тихонько посмеивались. Даже не имея никакого опыта общения, Элиссанда поняла, что не должна принимать это предложение. У лорда Фредерика может сложиться неверное впечатление о ее характере и привычках.

— Благодарю вас, сэр, — сказала она, искренне надеясь, что голос ее звучит весело и беззаботно. — Не стану вам мешать. Я просто шла мимо.

Впереди еще ужин, во время которого лорд Фредерик будет сидеть рядом с ней.

Следующий удар был нанесен ей именно во время ужина. Леди Кингсли по-новому рассадила гостей за столом, и лорд Фредерик оказался через три стула от нее. Это было ужасным разочарованием.

Элиссанда почти ничего не ела. Прошел целый день, а она ни на шаг не продвинулась к цели. А возвращение дяди с каждым часом становилось все ближе и ближе. У нее по спине побежали холодные мурашки, и этот холод не могли изгнать ни теплая одежда, ни огонь камина.

Единственным плюсом оказалось то, что лорд Вир тоже сидел далеко от нее. Впрочем, такое положение было удачным и для него. Если она еще раз увидит, как он пялится на ее грудь, непременно опустит ему на голову вазу.

После ужина вся компания играла в шарады почти до десяти. Когда дядя был дома, в это время Элиссанда обычно желала ему спокойной ночи и с облегчением удалялась в свою комнату. Прошлым вечером дамы, утомленные приключением с крысами, разошлись примерно в это же время. Однако сегодня лорд Вир решил все изменить.

— Еще очень рано, — заявил он. — Давайте поиграем во что-нибудь еще.

— Да, с удовольствием! — немедленно подхватила мисс Кингсли. — Можно, тетя? Ну пожалуйста!

Леди Кингсли явно колебалась.

— Да ладно вам, леди Кингсли, — вмешался лорд Вир. — Нет же никакого закона, повелевающего всем леди быть в своих комнатах, когда часы бьют десять.

Элиссанда заскрипела зубами. Она теперь занималась этим всякий раз, когда лорд Вир давал о себе знать.

— Совершенно верно, — добавила свой голос мисс Бичамп. — Мы должны поиграть во что-нибудь еще.

— Здесь не я решаю, — сказала мисс Кингсли. — Не забывайте, что все мы пользуемся гостеприимством мисс Эджертон.

Умоляющие взгляды обратились на Элиссанду. Понятно, что она не могла отказать.

— Конечно, мы можем еще поиграть. Но во что?

— Как насчет «Передай пакет»? — спросила мисс Мельбурн.

— Но мы же не приготовили пакет, — резонно заметила мисс Дюваль. — Давайте поиграем в «Пятнистую корову».

— От «Пятнистой коровы» у меня начинается мигрень, — пожаловался лорд Вир. — Я никогда не могу запомнить, у кого сколько пятен. Давайте выберем что-нибудь попроще.

— Может быть, «Сардины»? — предложил мистер Кингсли.

— Это уж точно нет, Ричард, — твердо сказала его тетя. — Никто не будет бегать по дому и беспокоить миссис Дуглас.

— Я знаю! — воскликнула мисс Кингсли. — Давайте играть в «Кричи, свинка, кричи».

Мистер Конрад поддержал идею, к нему присоединился и лорд Вир. Остальные гости тоже согласились.

— Ладно, — сказала леди Кингсли. — Не стану утверждать, что я это одобряю, но полагаю, что в присутствии леди Эйвери и моем вы ничего ужасного не натворите.

Юные леди захлопали в ладоши. Джентльмены стали расставлять стулья. Элиссанда, не знавшая салонных игр, тихо спросила мисс Бичамп:

— Как играют в эту игру?

— О, это очень просто. Мы все садимся в кружок. Один игрок с завязанными глазами становится в центр круга. Это фермер, все остальные — свинки. Кто-нибудь поворачивает фермера три раза, и тот направляется к свинке и садится ей на колени. Свинка кричит, а фермер должен угадать, кто это. Если ему это удается, свинка становится фермером, если нет, все повторяется.

— Понятно, — вздохнула Элиссанда. Неудивительно, что леди Кингсли понадобилась вторая компаньонка. Когда вместе собирается так много незамужних девушек и неженатых юношей, и все они время от времени садятся друг другу на колени, всякое может случиться.

Мистер Уэссекс вызвался быть первым фермером. Мистер Кингсли завязал ему глаза и завертел — не три раза, а целых шесть. Уэссекс, изрядно выпивший за ужином, едва удержался на ногах. Он зашатался, споткнулся и устремился в сторону мисс Кингсли. Та завизжала и выставила вперед руки, чтобы не дать ему врезаться в нее. Уэссекс специально навалился всем весом на ее руки. Мисс Кингсли снова завизжала. Остальные девушки захихикали. Уэссекс неожиданно перестал шататься, повернулся и сел ей на колени.

— Все в порядке, моя милая свинка, а теперь хрюкни для меня.

Все засмеялись, кроме Элиссанды. Одно дело — услышать описание игры, и совсем другое — увидеть ее своими глазами. Ее ошеломило, как свободно общаются мисс Кингсли и мистер Уэссекс. Атмосфера в гостиной стала чуточку непристойной. Это ее огорчило, но одновременно вызвало острое любопытство.

Мисс Кингсли завизжала еще раз.

— Пожалуй, я знаю эту маленькую свинку. Но какая-то часть меня хочет пока еще остаться фермером. — Мистер Уэссекс скрестил ноги и вздохнул: — Дилемма, опять дилемма... Мисс Кингсли тихонько хихикнула. Мистер Конрад ревниво заявил, что другим тоже хочется побыть фермерами. Мистер Уэссекс сдался и назвал мисс Кингсли, ставшую следующим фермером. Та, покрутившись в центре круга, очень точно уселась на колени мистера Конрада и оставалась там значительно дольше, чем того требовала игра.

Это же... непристойно.

Почему же леди Эйвери и леди Кингсли позволяют молодежи так себя вести? Но они позволяли. Обе дамы сидели за Элиссандой, вдали от играющих. Леди Эйвери оживленно, как всегда, рассказывала:

— ...много лет назад, играя в «Сардин», она пряталась, а он нашел ее и вместе с ней влез в шкаф. Уж не знаю, то ли они считали это убежище недоступным для других или забыли обо всем на свете, но стоило посмотреть, в каком состоянии была их одежда, когда я открыла дверцы шкафа. Конечно же, им пришлось срочно пожениться. — Леди Эйвери мечтательно вздохнула. — Мне всегда нравилась эта добрая старая игра.

Элиссанда едва не завопила, когда кто-то неожиданно плюхнулся ей на колени. Это была мисс Бичамп, которая безостановочно хихикала, словно надышалась веселящего газа.

— Я точно знаю, что это не джентльмен, — выдавила она между бурными взрывами смеха.

— Откуда вам это известно? — заинтересовался лорд Вир.

Элиссанда закатила глаза.

— Глупый вопрос, сэр. Это само собой разумеется. Моей спине очень удобно. Уверена, что этой свинке даже не надо кричать, чтобы я ее узнала. Такая восхитительная грудь есть только у нашей хозяйки. Мисс Эджертон, это вы? Я права?

Пришлось Элиссанде ответить:

— Да, вы правы, мисс Бичамп.

Мисс Бичамп вскочила и сдернула повязку, закрывавшую ей глаза!

— Я так и знала!

Теперь повязка оказалась на глазах Элиссанды. Ее повернули на четыре с половиной оборота в одну сторону и потом на два оборота в другую. Так что она примерно представляла свое положение.

Прямо напротив нее сидел лорд Вир. В его сторону уж точно идти не стоит. Она неуверенно повернулась направо. Еще немного. Может быть, еще чуть-чуть? И тогда она окажется на коленях у лорда Фредерика?

Элиссанда не знала, что почувствует, сидя у него на коленях. Но если ей вообще нужно было сесть к кому-то на колени, пусть это будет лорд Фредерик.

Она медленно двинулась в выбранном направлении, вытянув вперед руки. Но, сделав несколько маленьких шажков, остановилась. Затрещали дрова в камине. Звук доносился сзади. Значит, она выбрала неверное направление.

Элиссанда повернула немного левее. Прямо перед ней кто-то свистнул. Справа хихикнула женщина. Мисс Кингсли? Если она направлялась к лорду Фредерику, мисс Кингсли вроде бы должна была сидеть левее?

Она вернулась на шаг назад. Где она теперь? Снова в центре круга? Она сделала еще два шага и споткнулась о чьи-то ноги.

Испугаться и упасть она не успела, потому что чьи-то сильные руки ухватили ее за талию и поставили прямо. Руки были определенно мужскими. Элиссанда не могла назвать себя хрупкой и легкой, как птичка, поэтому сидевшие в кругу девушки не могли бы с такой легкостью справиться с ее весом.

— Спасибо, — сказала она.

Мужчина не ответил. Зато откуда-то сбоку заговорила леди Эйвери:

— Ну нет, мисс Эджертон. Вы не можете просто так уйти. Вы шли прямо к нему. И не спорьте, сэр. Она направлялась к вам. Вы не имеете права переориентировать ее.

Леди Эйвери находилась в движении. Вероятно, она прохаживалась взад-вперед по комнате, и потому Элиссанда никак не могла определить, откуда доносится ее голос. Она застыла, не зная, что делать.

— Ну же, сэр, вы хорошо знаете, что надо делать.

Очевидно, мужчина действительно это знал, потому что он поднял ее, словно котенка, и усадил не на колени, а на стул между своими ногами.

Элиссанда судорожно сглотнула. Ей еще не приходилось находиться так близко к мужчине, да к тому же прижиматься к нему бедрами. От него исходила сильная энергетика, и у Элиссанды появилось ощущение, что его мускулистое тело поглотит ее тело, если она не поостережется.

Она вытянула руки, желая нащупать подлокотники кресла, но накупала только его руки, мягкие и теплые, уже занявшие подлокотники. Она отдернула руки, на мгновение сильнее прижавшись к его груди.

Приходилось признать, что она ошиблась. Речь не шла о том, что его тело поглотит ее тело. Оно уже это сделало. Мужчина был вокруг нее. Везде. Она каждой клеточкой своего тела ощущала его присутствие, суетясь и мямля, не в силах относиться к столь тесному контакту с легкомысленным безразличием, как другие.

Он снова коснулся ее, посадив прямо. Или отодвинул ее от своей груди?

Возможно, в конце концов, Элиссанде удалось наткнуться на лорда Фредерика. Он мог, она это чувствовала, сохранить достоинство и думать о приличиях среди всеобщего легкомыслия. На него можно было положиться.

Сообразив, что нижние части их тел все еще соприкасаются, и довольно-таки тесно, Элиссанда сделала попытку отодвинуться.

И едва не свалилась со стула. После этого она поспешно подвинулась обратно. К нему.

На этот раз она некоторое время не могла даже вздохнуть. Ее ягодицы прижимались... То, к чему они прижимались, было твердым и пульсирующим.

Щеки Элиссанды стали пунцовыми. Разум, казалось, окончательно покинул ее. Она не могла думать, говорить, и была не в силах пошевелить даже пальцем.

И снова мужчина взял инициативу в свои руки. По-хозяйски обхватив ее за талию, он слегка приподнял ее и опустил, теперь уже к себе на колени.

Но все равно он был непозволительно... восхитительно близко. Их бедра разделяли лишь несколько слоев ткани. Интересно, кому пришла в голову мысль избавиться от турнюров?

— Что... что я должна теперь делать? — хриплым шепотом спросила Элиссанда.

— Скажите: «Кричи, свинка, кричи!» — ответил кто-то. Элиссанда не смогла себя заставить сказать эту нелепость мужчине, на коленях которого сидела. При нормальных обстоятельствах это было бы смешно, но сейчас оказалось ужасно. Она обязана догадаться без подсказок.

Мужчина был довольно высок. Значит, это не мистер Кингсли. Скорее всего, это и не мистер Уэссекс, который предпочитает одеколон с очень резким запахом. От мужчины за ее спиной пахло только отличным табаком и пудрой после бритья.

— Кажется, мисс Эджертон очень понравилось на коленях у этой свинки, — хихикнула мисс Бичамп.

Голос был очень близко. Очевидно, мисс Бичамп сидела слева от нее. А справа от мисс Бичамп...

— Лорд Вир, — пробормотала Элиссанда.

И немедленно вскочила. Он захлопал в ладоши даже раньше, чем она успела снять повязку.

— Как вы меня узнали? — спросил он, продолжая хлопать в ладоши и так очаровательно улыбаясь, что даже Элиссанда, имевшая богатый опыт неискренних улыбок, позавидовала. — Я же не издал ни звука.

— Догадалась, — тихо сказала она.

Мисс Бичамп была права. Ей на самом деле понравилось удивительное, незнакомое, пугающее, но отнюдь не неприятное ощущение в его объятиях. Но теперь она чувствовала себя ужасно, словно ее предало собственное тело.

Она запомнила мягкую шелковистость его волос, которых коснулась, завязывая на нем повязку, твердость мускулистых рук, за которые ухватилась, чтобы не дать ему упасть.

Игра продолжалась еще долго и завершилась в одиннадцать часов, когда мисс Бичамп уверенно расположилась на коленях у лорда Вира и они оба весело расхохотались, словно еще никогда не проводили время так хорошо.

В половине первого ночи Элиссанда наконец покинула комнату леди Кингсли, которая споткнулась, поднимаясь по лестнице вместе с Элиссандой, и та поддержала ее, не дав упасть. Воспитанная дама ни на что не жаловалась, но мисс Кингсли шепнула Элиссанде, что тетя временами страдает от жесточайших мигреней и, вероятно, почувствовала себя плохо после шумного вечера.

Поэтому Элиссанда и мисс Кингсли сидели с леди Кингсли, пока та не заснула. Затем Элиссанда проводила отчаянно зевающую девушку в ее комнату. Она и сама зевала, спеша к комнате тети Рейчел.

В очередной раз зевнув, она застыла, так и не закрыв рот. В доме кто-то пел. Причем полное отсутствие смысла в совершенно нелепой песне исполнитель компенсировал неподдельным чувством.

— «Папа не купил мне щенка, гав-гав, гав-гав! Папа не купил мне щенка, гав-гав, гав-гав! Зато он купил мне кота, мяу-мяу. А я всегда хотел щенка, гав-гав, гав-гав, гав-гав!»

Элиссанда повернула за угол. Конечно, это лорд Вир. Он пританцовывал у стены как раз напротив комнаты тети Рейчел.

— «У нас было две собаки, большие симпатяги, но папа продал их, сказав, что они дворняги».

Элиссанда в очередной раз скрипнула зубами.

— Лорд Вир, прошу вас, угомонитесь, вы всех разбудите.

— Ах, это вы, мисс Эджертон. Рад вас видеть.

— Уже поздно, сэр. Ложитесь спать.

— Спать? Что вы, мисс Эджертон, ни в коем случае. Ночь создана для песен. Разве я не прекрасно пою?

— Вы поете замечательно, но вы не можете петь здесь. — Где же лорд Фредерик? Почему он не спешит ей на выручку?

— А где мне петь?

— Если вам необходимо петь, выйдите во двор.

— Что ж, полагаю, это справедливо. — Он сделал несколько шагов и подошел к двери кабинета ее дяди. Элиссанда рванулась за ним и ухватила за руку:

— Что вы делаете, лорд Вир?

— Иду во двор.

— Это не та дверь, лорд Вир. Здесь кабинет моего дяди.

— Да? Вы уж простите меня, мисс Эджертон. Поверьте, я обычно не делаю так много ошибок. Обычно чувство направления меня никогда не подводит.

И это, безусловно, так. Или нет?

— Окажите любезность, проводите меня до входной двери, мисс Эджертон.

Элиссанда вздохнула:

— Конечно, следуйте за мной, милорд. И прошу вас, соблюдайте тишину, пока мы находимся в доме.

Лорд Вир больше не пел, но это вовсе не значило, что он соблюдал тишину. Напротив, он говорил, ни на секунду не закрывая рта:

— Вам понравилась игра «Кричи, свинка, кричи»?

— Я никогда не проводила время лучше.

— А я всегда буду помнить, как было приятно почувствовать вашу попку у себя на коленях.

Элиссанда вовсе не собиралась хранить память о твердой части его тела, упиравшейся ей в поясницу, и презирала себя за то, что воспоминание заставило ее покраснеть. Как она могла испытывать к этому недоумку хоть какие-то чувства? Его глупость столь велика, что должна ощущаться даже при легком касании. Она как болезнь. Лихорадка. Лепра.

Элиссанда прибавила шаг. Маркиз не отставал.

— Как вы считает, почему ощущение вашей попки на коленях было приятнее, чем, к примеру, попки мисс Мельбурн?

Если бы Элиссанда хотя бы на мгновение заподозрила намеренную вульгарность, она бы, безусловно, дала ему пощечину. Но ведь нельзя ударить блаженного. Или ребенка. Или собаку.

— Вероятно, потому, что моя попка в два раза больше попки мисс Мельбурн, — сообщила она.

— Да? Чудесно. Я как-то об этом не подумал.

Они подошли к входной двери. Элиссанда открыла ее и вместе с маркизом вышла из дома. Как только они остановились, Вир запел. Элиссанда повернулась, чтобы вернуться в дом.

— Нет-нет, мисс Эджертон, вы не можете уйти. Позвольте мне спеть для вас. Я настаиваю.

— Но я устала.

— Тогда я буду петь под вашими окнами. Разве это не романтично?

Заткнуть бы уши, но чем?

— Хорошо, тогда я останусь и послушаю.

Он пел бесконечно. За это время улитка вполне могла заползти на Монблан, а Атлантида — всплыть и затонуть снова.

Ночью на улице было ветрено и прохладно. Элиссанда дрожала. Ее голые руки и плечи покрылись гусиной кожей. Но маркиз все пел. Даже ночное небо не пожелало ей помочь и выдавить из себя дождь, чтобы загнать певца в дом. В то же время небо было затянуто облаками, и было невозможно предложить маркизу молча посмотреть на звезды.

Неожиданно он замолчал. Элиссанда уставилась на него в полном недоумении. Она уже свыклась с мыслью, что Вир теперь будет петь всегда. Он низко поклонился, едва не рухнув наземь в процессе столь сложного телодвижения, и взглянул на нее с вопросом. Очевидно, она должна была аплодировать. Это пожалуйста. Сколько угодно. Лишь бы избавиться от придурка.

Ее аплодисменты заставили маркиза расплыться в довольной улыбке:

— Рад, что сумел развлечь вас, мисс Эджертон. Я буду лучше спать, зная, что ваша жизнь стала богаче и приятнее благодаря моему голосу.

Элиссанда не ударила его. Несомненно, только за это ее когда-нибудь причислят клику святых. Ведь только святой мог сдержаться и в этот момент не нанести ему какого-нибудь увечья.

Она сопроводила его до двери и даже открыла ее перед ним.

— «Спокойной ночи, спокойной ночи, прощание — сладостная мука»[8]. — Вир еще раз поклонился, шагнул к двери, покачнулся и врезался в косяк. — Кстати, кто это написал, вы не помните?

— Кто-то уже наверняка умерший, сэр.

— Подозреваю, что вы правы. Спасибо, мисс Эджертон. Вы сделали эту ночь незабываемой для меня.

Она втолкнула его в комнату и захлопнула дверь.

Тетя Рейчел спала. Опий помогал ей ускользать от жизни. Иногда — в последнее время все чаще — Элиссанда чувствовала сильное искушение попробовать его самой. Но она опасалась зависимости, в то время как ее единственной целью была свобода. А какая же свобода может сочетаться с зависимостью от снадобья, даже если рядом нет дяди, который, повинуясь собственному капризу, может дать бутылочку или забрать ее.

У нее осталась ночь и день. А вожделенная свобода не стала ближе, чем была два дня назад. По правде говоря, свобода была теперь бесконечно дальше, чем в тот восхитительный момент, когда она впервые увидела лорда Вира, но еще не слышала от него ни одного слова. А лорд Фредерик — умный, добрый, дружелюбный лорд Фредерик — оказался для нее недостижимым, как луна.

Элиссанда поставила на карту все и, похоже, проиграла. И не знала, что теперь делать.

— Уходи, — неожиданно прошептала тетя Рейчел.

Элиссанда подошла к кровати больной.

— Вы что-то сказали, мадам?

Веки тети Рейчел затрепетали, но не открылись. Она бормотала во сне:

— Уходи, Элли. И никогда не возвращайся сюда.

В пятнадцатилетнем возрасте Элиссанда однажды покинула этот дом. Именно эти слова тетя Рейчел прошептала тогда ей на ухо перед тем, как Элиссанда прошла пять миль до Элсмера, оттуда доехала до Уитчерча, а потом до Кру. От Кру до Лондона оставалось три часа езды. Но именно в Кру она сломалась.

К концу дня Элиссанда вернулась домой, снова пройдя пять миль до Хайгейт-Корта. Она вошла в дом за полчаса до возвращения дяди. Тетя Рейчел не сказала ничего, только заплакала. Они плакали вместе.

— Иди, — опять сказала тетя Рейчел, на этот раз тише.

Элиссанда закрыла лицо руками. «Думай, — приказала она себе, — думай!» Она не должна позволить такому препятствию, как ее неспособность соблазнить джентльмена, помешать ее планам. Наверняка Господь не зря напустил крыс на поместье леди Кингсли.

Она подняла голову. Что рассказывала леди Эйвери сегодня вечером? Она застала мужчину и женщину полураздетыми в шкафу, и им пришлось пожениться?

Значит, леди Эйвери придется застать ее и лорда Фредерика полураздетыми. И тогда им придется пожениться.

Но как она сможет поступить так подло с лордом Фредериком? Как она намеренно заманит его в ловушку? Все вероломство, жестокость и коварство достались ее дяде. Она никогда не хотела быть похожей на него.

— Элли, — снова пробормотала тетя, — уходи отсюда и никогда не возвращайся.

У Элиссанды сжалось сердце. Очевидно, целая жизнь, проведенная под каблуком дяди, наложила на нее свой отпечаток. Потому что она сможет поступить непорядочно с лордом Фредериком. И сможет использовать его, чтобы спасти себя и тетю Рейчел.

Она сделает это.

Лорд Вир видел, как мисс Эджертон вернулась в свою комнату. Вскоре свет под ее дверью погас. Маркиз выждал еще пять минут и, крадучись, направился к комнате миссис Дуглас, попутно постучав в комнату леди Кингсли.

Миссис Дуглас крепко спала. Маркиз отодвинул картину и, вручив леди Кингсли фонарь, вскрыл замок наружной двери. Он приказал Наю закрыть наружную дверь перед уходом, потому что иначе картина не будет плотно прилегать к стене.

На этот раз вскрытие замка заняло ровно минуту. Леди Кингсли, которая стояла на часах при Нае, пока Вир развлекал мисс Эджертон, знала цифры кода. Она несколько раз повернула диск, и сейф открылся.

Усилия были потрачены недаром.

Находившиеся в сейфе документы отражали историю провалов Эдмунда Дугласа. Алмазная шахта была законной, но, кроме единственной стоящей находки в Южной Африке, все его последующие деловые предприятия были неудачными. Попытки нажить капитал неизменно заканчивались большими потерями.

— Этот человек что, любитель наказаний? — удивилась леди Кингсли.

Судя по всему, да, и Вир не видел в этом никакого смысла. Почему Дуглас упорно продолжал делать одни и те же вложения? Разве человек, потерпев пять или семь неудач, не должен понять, что ему попросту однажды несказанно повезло с алмазной шахтой? Зачем же снова и снова пытаться пробить лбом стену?

— Если все подсчитать, он, вероятно, глубоко увяз в долгах, — прошептала леди Кингсли. — Смотрите, он действительно остро нуждается в деньгах! Вот вам и мотив.

Но еще больше взволновало леди Кингсли зашифрованное досье, причем шифр был использован довольно-таки сложный.

Если предположить, что Эдмунд Дуглас лично зашифровал и изложил на бумаге свои тайны, у него был очень хороший, почти каллиграфический почерк. Чем больше Вир узнавал об этом человеке, тем меньше понимал его. Дом, утонченная внешность, элегантный почерк, не говоря уже об образованной речи — его племянница говорила совсем не так, как обитатели ливерпульских доков. Может ли одна удачная находка в Южной Африке настолько изменить человека?

— Сто фунтов на то, что здесь есть все нам необходимое, — сказала леди Кингсли.

Вир кивнул, внимательно осматривая содержимое сейфа. Ах, вот оно что, оказывается, они раскрыли еще не все секреты. Здесь имеется двойное дно. В потайном отделении лежал только маленький мешочек, завязанный шнурком. Вир ожидал найти в нем алмазы, но там оказались обработанные бриллианты.

— Ничего особенного, не правда ли? — сказала леди Кингсли, поглаживая кончиками пальцев свое рубиновое ожерелье. — Я бы не дала больше тысячи фунтов за все содержимое.

Неожиданно Вир вспомнил мисс Эджертон, на которой не было вообще ни одной драгоценности, даже броши. Довольно странно для племянницы владельца алмазной шахты.

Возвращая мешочек на место, Вир заметил, что в потайном отделении лежит кое-что еще. Это был маленький ключик, не больше дюйма длиной, с очень тонким, как зубочистка, стержнем и сложной бородкой.

Леди Кингсли поднесла ключ к свету.

— Никогда не видела ничего подобного. Если это ключ, даже представить себе не могу, каким должен быть замок.

Они вернули все на места, кроме зашифрованного досье, которое леди Кингсли решила оставить у себя.

— Отвезете его утром в Лондон? — шепотом спросил Вир, оберегая свои изможденные вокальными упражнениями голосовые связки.

— Я не могу оставить гостей и уехать на восемь часов. Вам тоже лучше этого не делать. Иначе подозрения Дугласа падут именно на вас, если он обнаружит пропажу раньше, чем мы сумеем вернуть досье в сейф.

Леди Кингсли ушла первой и унесла досье. Вир тщательно закрыл сейф, задвинул его картиной, повернулся, чтобы покинуть комнату, и оцепенел.

Мисс Эджертон, когда приходила навестить тетю, очевидно, добавила углей в камин, и в комнате было светло. Миссис Дуглас лежала с широко открытыми глазами и смотрела на него.

Любая другая женщина подняла бы крик. Но эта лежала тихо, хотя в ее глазах плескался ужас.

Вир медленно двинулся к двери. Он увидел, как по телу миссис Дуглас прокатилась волна дрожи, она судорожно вздохнула и закрыла глаза.

Маркиз выскользнул за дверь, остановился и прислушался. Если миссис Дуглас собиралась обрести голос и закричать, она это сделает именно сейчас. Лестница для слуг рядом, и он успеет скрыться раньше, чем ее вопли соберут здесь всех гостей.

Но из комнаты не донеслось ни одного звука.

Вир направился в свою комнату в полном недоумении и испытывая непонятное беспокойство.

Старинные часы пробили три, ночную тишину разорвал мелодичный перезвон.

Почему-то всегда было три часа.

Медные перила были холодными. Высокие пальмы, которыми так гордился его отец, теперь стали привидениями с длинными цепкими руками. Одна ветка — или рука — ударила его по затылку. Он дрожал от страха.

И все же он продолжал спускаться, очень медленно, останавливаясь на каждой ступеньке. Внизу был виден слабый свет, который притягивал его, как взгляд удава притягивает кролика.

Сначала он увидел ее ноги, изящные ножки в голубых бальных туфельках. Ее платье мерцало, переливаясь в свете, который шел ниоткуда. Рука в длинной белой перчатке, закрывавшей локоть, лежала на груди.

Белая шаль окутывала плечи. Прическа была испорчена, перья и гребни висели, зацепившись о спутанные волосы. Великолепное рубиновое ожерелье из пяти ниток — предмет зависти ее подруг — теперь закрывало рот и подбородок. Украшенный драгоценными камнями оскал.

Только тогда он заметил, как неестественно вывернута ее шея.

Его тошнило от страха. Но она была его матерью, и он протянул руку, чтобы прикоснуться к ней. Внезапно ее глаза открылись, и в них не было ничего, кроме страха. Он отпрянул, споткнулся о ступеньку и полетел...

Вниз... вниз... вниз...

Вир резко сел, задыхаясь. Кошмар иногда повторялся, но никогда не был таким явным, отчетливым. Видимо, с его привычным сновидением совместилось воспоминание о полных ужаса глазах миссис Дуглас.

Дверь его комнаты приоткрылась.

— С вами все в порядке, лорд Вир? Я слышала шум.

На пороге стояла мисс Эджертон.

Неожиданно маркиз представил, как она подходит, ласково гладит его по щеке, говорит, что это был только сон, уговаривает лечь, поправляет одеяло, улыбается...

— Да, конечно, со мной все в порядке, — с трудом выдавил он. — Как я ненавижу этот сон! Мне иногда снится, как я ищу уборную, а ее нет нигде в доме. Я захожу в каждую комнату, а там только люди, и нигде нет даже ночного горшка или хотя бы подходящего ведра. Боже, надеюсь, я не…

Мисс Эджертон издала сдавленный звук.

— Уф, не волнуйтесь, с вашей кроватью все нормально. Но если позволите, я бы...

Дверь захлопнулась.

Утром все отправились в Вудли-Мэнор взглянуть на отвратительную гору дохлых крыс. Крысолов с утомленными собаками и чрезвычайно довольным хорьком[9] гордо топорщил усы и позировал перед фотоаппаратом лорда Фредерика, пожелавшего увековечить событие.

— Мои люди работают днем и ночью, — сказала леди Кингсли Элиссанде. — Предстоит сделать еще очень многое, но они клянутся, что дом будет готов к приему людей к завтрашнему утру. Обещаю, мы немедленно уедем.

Эти слова прозвучали для Элиссанды как приговор. Ее время истекло. Что-то должно произойти.

Она должна этому поспособствовать.

«На Бога надейся, а сам не плошай».

Глава 7

От родителей Элиссанде осталось несколько вещичек: набор серебряных гребней, флакончик духов, изготовленных специально для Шарлотты Эджертон парижским домом «Герлен», кисточка для бритья, принадлежавшая отцу, несколько писем, перевязанных сиреневой ленточкой, и маленькая картина маслом с изображением обнаженной женщины.

Элиссанда была уверена, что лорд Фредерик с удовольствием посмотрит эту картину. Раньше она ее никому не показывала по единственной, но очень важной причине. Она опасалась, что на картине изображена ее мать. Кто же захочет показывать мужчине столь откровенное изображение своей матери!

Но теперь она отбросила прочь все сомнения.

— Не может быть! — потрясенно воскликнул лорд Фредерик. — Это же Делакруа!

Имя ничего не говорило Элиссанде. Книги по искусству, некогда бывшие в библиотеке дяди, в основном касались искусства античности и Ренессанса. Но, судя по благоговейному выражению лица лорда Фредерика, этот самый Делакруа был не последним человеком в живописи.

— Вы действительно считаете, лорд Фредерик, что это Делакруа?

— Я в этом ни минуты не сомневаюсь! — воскликнул он и поднес миниатюру ближе к глазам. — Подпись, стиль, использование цветовой гаммы. Я готов съесть свою шляпу, если это не Делакруа.

Энтузиазм молодого человека воодушевил Элиссанду. Это, должно быть, знак свыше. Она всегда считала, что ее сокровища, которые она так тщательно оберегала, ценны только для нее. А оказывается, их мог оценить кто-то ещё.

— Удивительно, — пробормотал лорд Фредерик, не сводя глаз с картины.

А Элиссанда не могла отвести глаз от молодого человека, считая, что ей несказанно повезло.

— Откуда у вас Делакруа? — спросил лорд Фредерик.

— Понятия не имею. Должно быть, отец его где-то приобрел. Он жил в Париже в начале семидесятых.

— Я так не думаю, — усмехнулся лорд Вир.

Леди Кингсли необходимо было написать письма. Леди Эйвери и юные леди отправились в Элсмер, а большинство джентльменов решили пострелять уток в Вудли-Мэнор, если, конечно, сумеют их там обнаружить. Лорд Фредерик отказался, сказав, что ему не интересно изводить бедных птиц. Лорд Вир, первоначально выразивший желание пострелять, затем, к вящему неудовольствию Элиссанды передумал и решил остаться с братом.

Он расположился на краю стола в утренней гостиной и принялся раскладывать пасьянс. Элиссанда всячески старалась не обращать на него внимания, но подобное замечание проигнорировать было невозможно. Маркиз не поднимал глаз от карт, которые раскладывал, причем колода, которую он принес, была вовсе не для пасьянса.

— Прошу прощения, сэр? Вы не думаете, что мой отец жил в Париже?

— Нет, жил, наверное. Но я не уверен, что он завладел этим Делакруа честно, — невозмутимо сообщил маркиз. — Леди Эйвери вчера прожужжала мне все уши. Он сказала, что ваш дед был большим любителем искусства и ваш отец украл у него несколько картин, когда сбежал с вашей матерью.

На какое-то время Элиссанда лишилась дара речи. Дядя часто говорил гадости о ее родителях, но он, по крайней мере, не обвинял ее отца в воровстве.

— Пожалуйста, не говорите плохо о мертвых, милорд,— сказала она, едва сдерживая ярость.

— Говорить правду не значит говорить плохо о ком-нибудь. Кстати, это восхитительная история, я имею в виду то, что ваша мать была содержанкой и все такое. Вы, к примеру, знали, что, прежде чем выйти замуж за вашего отца, ваша мать была любовницей вашего двоюродного дедушки?

Конечно, она знала об этом. Дядя постарался, чтобы она узнала во всех подробностях о бесчестье своего рода. Но кто позволил лорду Виру говорить об этом во всеуслышание?

Лорд Фредерик, покраснев до корней волос, обратился к брату:

— Пенни, не надо об этом.

Лорд Вир пожал плечами и собрал карты, чтобы их снова перетасовать.

Последовало долгое неловкое молчание, которое нарушил лорд Фредерик, милый добрый лорд Фредерик.

— Прошу нас простить, — тихо сказал он. — Иногда мой брат путает разные услышанные им истории. Уверен, он и в данном случае все перепутал.

— Спасибо, — благодарно прошептала Элиссанда.

— Нет, это я должен благодарить вас за неожиданную возможность насладиться Делакруа. — Он вернул миниатюру хозяйке. — Созерцание подобных шедевров доставляет истинное удовольствие.

— Я нашла это в вещах моего отца только вчера. У нас есть несколько сундуков с его вещами. Возможно, там найдется еще что-нибудь занимательное.

— С удовольствием посмотрю, что вам удастся обнаружить, мисс Эджертон.

— На ней ничего нет! — раздался над головой Элиссанды голос Вира. Она и не слышала, как он встал со своего места и подошел.

— Это обнаженная натура, Пенни, — объяснил лорд Фредерик.

— Ну да, я вижу. На ней нет ничего, — повторил лорд Вир, нависая над Элиссандой. — Только пара белых чулок. И все.

Маркиз наклонился так низко, что едва не лег на Элиссанду. Она ожидала, что от его одежды будет пахнуть томатным соусом, который он умудрился опрокинуть на себя за обедом, но от него пахло только свежестью и чистотой.

— Картина должна вызывать мысли о красоте женского тела, а не о похоти. В этом изображении нет ничего похотливого, — сказал лорд Фредерик и покраснел. После паузы он проговорил: — Еще раз спасибо вам, мисс Эджертон, за доставленное удовольствие. Надеюсь, вы найдете и другие спрятанные сокровища. Не могу дождаться, когда я их увижу.

— Я непременно покажу их вам, как только найду, — улыбнувшись, сказала Элиссанда и встала. Ей предстояло еще очень многое сделать.

Лорд Вир тоже встал.

— И я хочу взглянуть на ваши сокровища, если они похожи на это. Мне нравится, когда на женщине только чулки и ничего более.

Она не ударила его вазой по голове. Зато канонизация ей теперь обеспечена.

Движения и жесты мисс Эджертон интриговали Вира. То, как она теребила оборки на рукаве своего платья или как она касалась рукой волос, словно стараясь привлечь внимание к их блестящему великолепию. А когда она слушала Фредди, каждая деталь ее напряженной позы говорила о том, что она хотела бы быть к нему ближе.

Но ничто так не завораживало — и отталкивало — Вира, как ее улыбка. Когда она улыбалась, его сердце, несмотря ни на что, начинало биться чаще.

Умение улыбаться — это наука и искусство. Маркиз тоже владел этим умением, вне зависимости от того, что чувствовал на самом деле. Но мисс Эджертон... она была на недосягаемой высоте.

Ее улыбка была чарующей и сияющей, чувственной и целомудренной. Она завораживала и ослепляла, и Вир даже временами забывал, что это все игра.

Но она не улыбалась, когда обнаружила, что сидит у него на коленях. Она ни разу не улыбнулась за девяносто минут, когда он своими громогласными песнопениями удерживал ее вдали от комнаты миссис Дуглас. Она не улыбалась и сейчас, когда он заговорил о ее сомнительном происхождении. А для нее не улыбаться все равно что для другой женщины выйти из дома без нижних юбок.

Маркиз специально действовал ей на нервы, старался вывести из себя. Но почему он сам при этом злился? Его раздражал даже Фредди, которому она отдавала явное предпочтение, а уж Фредди никогда не вызывал у него отрицательных эмоций.

— Я ненадолго поднимусь наверх, Пенни, — сказал брат, вставая из-за стола, за которым он после ухода мисс Эджертон писал письмо. — Мне нужна моя визитница с карточками.

— Я пойду с тобой, — решил Вир. — Все равно больше нечего делать.

Маркиз потратил много часов, пытаясь разгадать шифр, который использовал Дуглас в своем досье, но не достиг никаких успехов. Единственным результатом стала головная боль.

Да и мисс Эджертон затаилась где-то в доме.

— Зачем тебе визитница? Мы куда-то идем? — полюбопытствовал он, поднимаясь по лестнице.

— Нет, я написал письмо Лео Марсдену. Он возвращается из Индии.

— Кто?

— Ты должен его помнить. Мы вместе жили в Итоне. Его адрес у меня в визитнице.

Войдя в комнату, Фредди выдвинул ящик своей прикроватной тумбочки и озадаченно почесал подбородок:

— Странно. Ее здесь нет.

— Когда ты ее в последний раз видел?

— Сегодня утром. — Фредди нахмурился. — Возможно, я что-то напутал.

Фредди был, как всегда, добр и снисходителен. Большинство людей в подобном случае заподозрили бы слуг. Вир помог Фредди обыскать комнату. Безрезультатно.

— Ты должен сказать мисс Эджертон.

— Да, наверное.

Однако они не видели мисс Эджертон до тех пор, пока не вернулись все гости. Было много шума и возбужденных рассказов о дневных событиях. Мисс Эджертон выразила должную тревогу и возмущение тем, что столь неслыханная вещь случилась в ее доме, и обещала сделать все от нее зависящее, чтобы найти вещь лорда Фредерика и вернуть ее хозяину.

Но пока она с точно отмеренной долей искренности заверяла их в том, что немедленно предпримет все необходимые действия, Вир неожиданно заподозрил ее. Правда, он пока не знал, зачем ей визитница Фредди. Для него очевидным было одно: когда она не смеялась, в ее глазах была жесткость, даже суровость.

Инстинкты его пока не подводили.

Поведение леди Эйвери за ужином усилило беспокойство Вира от смутного волнения до настоящей тревоги. Он очень хорошо знал эту женщину. Человек его профессии был бы глупцом, если бы не использовал такой кладезь информации. Он всегда узнавал ее кровожадный взгляд: глаза прищурены, ноздри дрожат. Она явно чуяла запах какого-то восхитительно безнравственного проступка и была готова, как ищейка, идти по следу.

Что-то назревало. Само по себе это было нормально, но почему так неожиданно? Еще за чаем леди Эйвери не выказывала никаких признаков того, что взяла след, и лишь добродушно терзала мисс Мельбурн и мисс Дюваль слухами, совершенно неподобающими для их невинных ушей.

Непонятно, что могло привести сплетницу в состояние, боевой готовности. Девушки, несмотря на свою молодость и любовь к развлечениям, не были склонны к скандалам. Мисс Мельбурн интересовала только её фигура, мисс Дюваль — музыка. Мисс Бичамп была уверена, что влюблена в своего кузена, здесь не присутствующего. А мисс Кингсли, хотя и флиртовала с мистером Конрадом, больше интересовалась учебой, чем браком. В октябре ей предстояло вернуться вТертон-Колледж[10].

Оставалась только хозяйка дома.

Вир прилип к Фредди. Но ничего не происходило. Начался и закончился ужин. Вечерние развлечения оказались уравновешенными и вполне пристойными. Дамы разошлись по своим комнатам довольно рано. Когда часы пробили половину двенадцатого, Вир начал думать, что сделал из мухи слона. Вероятно, то, что он считал инстинктивной чувствительностью к скрытым тенденциям, на самом деле — быстро развивающаяся паранойя.

Двумя минутами позже в гостиную вошел заспанный лакей с серебряным подносом, на котором лежала визитница Фредди и запечатанная записка.

Вир вскочил и рысью устремился в другой конец комнаты, остановившись как раз вовремя, чтобы не сбить лакея с ног, но недостаточно быстро, чтобы не выбить у него из рук поднос.

— Извините! — завопил он и присел на корточки, чтобы поднять предназначенные для Фредди вещи. Потом он выпрямился и похлопан ошарашенного лакея по плечу: — Простите меня, старина, я был слишком взволнован. Мы весь день искали эту вещь. Идите спать. Я сам отдам визитницу брату. Она ведь предназначена для него, не так ли? — И он ткнул рукой в сторону Фредди.

— Да, милорд, но у меня строгий приказ передать все это лично в руки лорду Фредерику.

— Никаких проблем! — Маркиз направился к Фредди и вручил ему визитницу. — Вот, смотрите, доставлено лорду Фредерику.

— Спасибо, сэр, — сказал лакей и удалился.

Фредди проверил содержимое визитницы. Все было на месте.

— Интересно, где она ее нашла? — пробормотал он.

— Спросишь ее завтра, — жизнерадостно предложил Вир. — По крайней мере, теперь ты можешь наконец отправить письмо Марсдену. — Выждав несколько минут, он вышел из комнаты и прочитал записку, которую припрятал с ловкостью фокусника.

«Дорогой лорд Фредерик,

возвращаю вашу визитницу, которую одна из горничных нашла на служебной лестнице. Я хотела бы вам сообщить, что нашла в вещах отца изумительной красоты набросок, выполненный рукой настоящего мастера. Он подписан таким знаменитым именем, что я не решаюсь доверить его бумаге, чтобы не поставить себя в глупое положение.

Могу я попросить вас взглянуть на него? Я так взволнована, что не могу ждать. Если вы согласитесь встретиться со мной через пятнадцать минут в зеленой гостиной, моя признательность не будет иметь границ.

Элиссанда Эджертон».

Элиссанда. Красивое имя. Колющее, словно полный рот драгоценных камней с острыми краями. Значит, прелестная и умная Элиссанда хочет видеть Фредди в гостиной. В полночь, когда дамы разойдутся. В гостиной, расположенной далеко от бильярдной, где собрались джентльмены.

Свидание наедине в дальней части дома. Вот почему леди Эйвери наготове.

Похоже, он здорово недооценил интерес мисс Эджертон к Фредди.

Элиссанда дрожала. И это ее нервировало. Она не была трусихой, как тетя. Она была уравновешенной девушкой и неизменно сохраняла внешнее спокойствие, даже если была насмерть перепугана.

Возможно, и эту дрожь можно использовать себе на пользу. В конце концов, дама, назначившая свидание джентльмену в неурочный час, имеет право нервничать, разве нет? Дрожь придаст ее неожиданно вырвавшейся на волю страсти достоверность и подтолкнет лорда Фредерика к более откровенной реакции.

Элиссанда вздохнула. В своей комнате она распустила швы, посредством которых ее ночная рубашка держалась на плечах, и теперь та висела в буквальном смысле на нескольких нитках. Стоит только легонько потянуть, нитки порвутся, и рубашка соскользнет на пол.

«Что вы нашли в этот раз, мисс Эджертон?» — спросит лорд Фредерик. А она посмотрит на него, словно он мессия, второй раз явившийся на землю.

«Ох, простите меня, лорд Фредерик. Знаю, мне не следовало, но с момента нашей первой встречи я не могла не думать о вас».

Ну, последнее по большей части верно.

Ну вот, время пришло. Она осторожно затянула пояс халата, боясь сделать лишнее движение, чтобы ночная рубашка не свалилась раньше времени, вышла из своей комнаты и направилась в зеленую гостиную.

Там было светло. Стены были украшены японскими эстампами, изображающими четыре времени года. Вазы и многочисленные фигурки из нефрита гармонировал и с цветом листьев лотоса на шелковых обоях. В больших прозрачных бутылках, установленных на изготовленных на заказ подставках, находились модели кораблей. Они были пленниками, как и она.

Элиссанда была одна в комнате.

Она растерянно заморгала. Планировалось, что она придет через несколько минут после лорда Фредерика. Он уже должен был ждать ее в гостиной, немного удивленный, но жаждущий увидеть ее новое сокровище.

Огонь в камине не был разведен. Минуты две Элиссанда металась по комнате, после чего поняла, что дрожит намного сильнее, чем раньше, не так от холода, как от дикой паники. Ее тщательно разработанный план не стоил ничего, поскольку лорд Фредерик не пришел.

Она поднесла руки к свече, чтобы хотя бы немного согреться. Дыхание было частым и прерывистым. В гостиной пахло хвоей, экстракт, который входил в состав средства для мебели, используемого слугами.

Бой часов заставил Элиссанду подпрыгнуть. Именно это время она указала в неподписанной записке со сломанной печатью, которую бросила у двери леди Эйвери. «Полночь. Зеленая гостиная. Мое сердце рвется к тебе». Элиссанда не сомневалась, что почтенная дама нашла записку, поскольку весь вечер сверлила взглядом собравшихся, стараясь угадать, кто это осмелился договориться о свидании прямо у нее под носом.

И все зря?

Понурившись, Элиссанда вышла из гостиной и направилась к кабинету дяди, чтобы не наткнуться на леди Эйвери, которая, скорее всего, придет со стороны главного зала. За кабинетом располагалась служебная лестница. Она вернется в свою комнату по ней.

У двери кабинета она резко остановилась. С самого начала она предупредила гостей, что это запретная территория. Но теперь дверь в кабинет была распахнута, и внутри горел свет.

Элиссанда заглянула внутрь. Там она увидела лорда Вира, который открывал ящик за ящиком, что-то недовольно бурча себе под нос.

— Лорд Вир, что вы здесь делаете?

— А, приветствую вас, мисс Эджертон! — жизнерадостно воскликнул он. — Я, знаете ли, ищу книгу. Я люблю почитать на сон грядущий. Уверяю вас, несколько страниц усыпляют лучше опия. В первую очередь, конечно, стихи на латыни. Удивительно, всего лишь один латинский стих, и я сплю как убитый до самого утра.

Она была удивлена, что он вообще умеет читать, не говоря уже о латыни.

— Извините, сэр, но вы ошиблись адресом. За книгой надо было идти в библиотеку, а это — кабинет дяди.

— Вот оно что, тогда понятно. Я-то думал, что это и есть библиотека, и еще удивился, что она какая-то странная. — Он вышел в коридор. — Да, кстати, мисс Эджертон, а что вы здесь делаете? Разве дамам не положено уже спать?

— Я кое-что забыла.

— Что именно? Может быть, я могу помочь вам это найти?

Элиссанда как раз хотела сказать, что уже все нашла, когда сообразила, что у нее в руках ничего нет, кроме свечи.

— Я сама справлюсь, спасибо, сэр.

— Прошу вас, позвольте вам помочь.

Элиссанде было совершенно не нужно, чтобы леди Эйвери застала ее с ним. Но леди Эйвери еще не подоспела. Судя по отсутствию шагов вблизи, она в течение следующих нескольких минут не появится. Иными словами, у Элиссанды вполне достаточно времени, чтобы вернуться в зеленую гостиную, схватить первую попавшуюся вещь, сообщить, что она нашла пропажу, и избавиться от лорда Вира.

Развернувшись, она почти бегом устремилась в зеленую гостиную. Лорд Вир следовал за ней по пятам. Влетев в комнату, она схватила с каминной полки какую-то безделушку и радостно воскликнула:

— Да вот же она!

— Какой симпатичный снежный глобус, — сказал лорд Вир.

Элиссанда могла взять любую другую вещь: малахитовый подсвечник, китайскую урну, в которую складывали щепки для растопки кабина. Но она схватила именно снежный глобус с миниатюрной деревенькой внутри: церковью, главной улицей, засыпанными снегом домиками — последний рождественский подарок тети Рейчел, полученный ею восемь лет назад.

То Рождество было снежным. Дядя куда-то запропастился, и Элиссанда уговорила тетю Рейчел, здоровье которой немного улучшилось, выйти на улицу погулять. Они вместе слепили кривобокого снеговика, а потом затеяли игру в снежки.

Это был замечательный снежный бой. Тетя Рейчел имела острый глаз — кто бы мог подумать? Пальто Элиссанды было покрыто остатками снежков, которые попадали в нее с завидным постоянством. Но она тогда тоже не оплошала и обратила тетю в бегство. Та громко визжала, а потом расхохоталось, когда метко пущенный Элиссандой снежный снаряд угодил ей пониже спины.

Перед ее мысленным взором предстала тетя в то незабываемое утро — еще не начавшие седеть волосы выбились из пучка, лицо раскрасневшееся, веселое. И куда что девалось, когда она заметила возвратившегося мужа. Элиссанда никогда не забудет выражение его лица: лютая злоба, сменившаяся слащавой радостью. Он принялся шумно восторгаться ее смехом, розовыми щечками, их шумной забавой. Тогда тетя Рейчел выдала себя. Оказалось, что она еще не сломлена. В ней осталась живость и молодость. Такое нельзя было спускать с рук.

Больше тетя Рейчел не выходила из дома.

Элиссанда взглянула на лорда Вира, который казался целиком поглощенным созерцанием детской игрушки, на которую она не могла взглянуть без слез. Он стоял совсем рядом. Она видела его широкие плечи, сильную шею, аккуратно причесанные волосы, идеальную форму бровей. От него совсем не пахло сигарным дымом — только свежей листвой. С некоторым запозданием она заметила бутоньерку — побег с зелеными ягодами, прикрепленный к веточке пихты.

Сможет ли она жить с ним, зная, что в его красивых глазах никогда не блеснет искра ума? Всю жизнь терпеть его глупый лепет? Улыбаться ему?

Ее взгляд метнулся к снежному глобусу. «Я думала, он будет больше, — сказала тогда тетя Рейчел Элиссанде, в первый раз встряхнув его. — Мне так хотелось подарить тебе что-нибудь красивое».

Отчаяние. Элиссанда была уверена, что оно сопровождает ее всю жизнь, оказалось, что до этого мгновения она не знала настоящего отчаяния.

Послышались шаги. Идет леди Эйвери.

Элиссанда поставила свечу на полку и улыбнулась лорду Виру. Она снова задрожала. Но ничего, нервная дрожь хорошо согласуется со словами, которые она собиралась произнести.

— Сэр, прошу вас, простите мою смелость. Но с момента нашей первой встречи я не могу не думать о вас, — сказала она, развязывая пояс халата.

Глаза лорда Вира изумленно расширились. Не теряя времени, Элиссанда наступила на подол ночной рубашки. Нитки на плечах порвались, и рубашка соскользнула на пол. За ней халат. И маркиз увидел совершенное обнаженное тело.

Глава 8

Пожалуй, впервые в жизни Вир не притворялся ошеломленным. Он онемел, ноги приросли к полу, мозг отказался функционировать.

Однако глаза видели вполне отчетливо. Девушка была совершенна, как обнаженная натура Дега — плавные изгибы, мягкость и скрытые тенями тайны. А потом она двинулась к нему — чувственные губы, гладкая бархатистая кожа, торчащие соски.

Её руки обвили шею маркиза. От нее пахло, как всегда, медом и розами. Ее губы, прохладные и дрожащие, коснулись его губ...

Реакция не замедлила последовать. Похоть, но не только она. Шок наконец вывел его из ступора.

Как он мог так ошибиться? Тетя Элиссанды — окончательно сломленная женщина, которая не может закричать, даже когда насмерть перепугана. Сама мисс Эджертон может улыбаться при любых обстоятельствах — и делает это. Все указывает на то, что ее дядя — сущий монстр. Она стремилась любой ценой вырваться из этого дома.

И пребывала в таком отчаянии, что даже он сгодился.

Маркиз высвободился из ее рук и попятился. Элиссанда не отставала. Не думая, что делает, он сорвал штору и швырнул в нее десять ярдов двойного муслина. Она запуталась в ткани — эдакая порнографическая идея женской мумии.

Вир побежал. Однако Элиссанда, совершив меткий бросок, вцепилась в него мертвой хваткой. Ее веса оказалось достаточно, чтобы сбить маркиза с ног, и они оба повалились на кушетку, попутно сбив столик, на котором что-то стояло.

Это что-то с грохотом разбилось — вероятно, одна из бутылок с корабликом внутри. Вслед за этим погасла свеча, и комната погрузилась во мрак. Маркиз попытался стряхнуть Элиссанду с себя, но она оказалась цепкой и демонически сильной, как один из гигантских осьминогов Жюля Верна. Ее руки приросли к нему. Вир опустил одну ногу на пол, повернулся так, чтобы она оказалась на кушетке, и толкнул.

Ее хватка немного ослабла. Он толкнул сильнее. Элиссанда издала крик разочарования. Или боли? Ему было все равно. Он должен был во что бы то ни стало избавиться от нее. У нее, вероятно, открылось второе дыхание, и она начала бороться с удвоенной силой. Боже, она едва не угодила коленом в самое чувствительное место!

Маркиз не понял, что произошло, но неожиданно кушетка перевернулась и они оказались на ковре. Прокатившись по нему, они остановились, наткнувшись на что-то. Мисс Эджертон оказалась сверху, но теперь уже без шторы.

Ее волосы растрепались во время борьбы. Она тяжело дышала. Красивая грудь поднималась и опускалась. Под упавшими вперед волосами отчетливо виднелись сморщившиеся соски.

Как он мог что-то отчетливо видеть? Разве свеча не погасла еще в начале схватки? Маркиз проследил взглядом источник света и понял то, с чем его разум никак не желал смириться.

В комнате был кто-то еще.

— Что же это такое? — ошеломленно пробормотала леди Эйвери и, не удержавшись, хихикнула. — Должна сказать, я не ожидала, что это будете именно вы.

Теперь мисс Эджертон наконец слезла с него. Теперь она завернулась в муслиновую штору. Теперь она тихо проговорила:

— Это совсем не то, что вы подумали.

— Нет? А вы как считаете, леди Кингсли?

Ад и проклятие! И леди Кингсли здесь.

Их взгляды встретились.

— Я... ну... — запинаясь, проговорила леди Кингсли. Она явно была шокирована ничуть не меньше Вира. — Это весьма неудобная ситуация.

— Неудобная? Неудобство — это когда ваш лакей ломает ногу и некому подать чай гостям. А это называется скандалом. И, подумать только, ваш отец, лорд Вир, учился вместе с дядей мисс Эджертон.

До этого упоминания о своем покойном отце Виру не приходило в голову, что участие в планах мисс Эджертон может привести его к алтарю. В конце концов, он знал ее только три дня и в действительности не прикоснулся к ней. К тому же он был всем известным идиотом. Бога ради, должен же кто-то учесть этот факт!

Но только мозги леди Эйвери, судя по всему, работали иначе. Он скомпрометировал достойную молодую леди — и не важно, что мать этой леди не отличалась скромностью и что леди сама подстроила встречу. А Вир, во всяком случае, на публике, был милым покорным идиотом, который ни за что не допустит, чтобы упомянутая достойная молодая леди «погибла».

Придав своей физиономии самое глупое выражение, маркиз, наконец, встал.

— Извините за разбитую бутылку с корабликом, мисс Эджертон.

— Ничего страшного, — очень тихо ответила она.

— Дети мои, необходимо действовать, — воодушевилась леди Эйвери. — Следует сделать необходимые приготовления. Лорд Вир, разве епископ Кентерберийский не является вашим дальним родственником? Он, несомненно, будет очень рад выдать вам специальное разрешение.

—Да? Мой дальний родственник? А я и не знал. Возможно, мне не следует его беспокоить?

— Тогда оглашение? — неуверенно спросила мисс Эджертон.

Ей здорово удавалась эта робость девственницы.

— Нет, и еще раз нет. Только не в данных обстоятельствах, — объявила леди Эйвери. — Вы должны попросить дядю, чтобы он обратился за специальным разрешением для вас, мисс Эджертон.

— Ой, я не знаю...

— Когда ваш дядя приедет, вы все ему объясните. Он встретится с лордом Виром, он получит специальное разрешение. А потом мы все с радостью получим приглашение на свадьбу.

Мисс Эджертон молчала.

— Вот и прекрасно. А теперь — в постель, — удовлетворенно заявила леди Эйвери. — И больше никаких тайных свиданий. Вы поженитесь. А значит, вам больше не нужно встречаться тайком.

Но суровое испытание еще не завершилось.

Все джентльмены собрались в коридоре, несомненно, привлеченные доносившимися из гостиной звуками борьбы. Леди Кингсли и леди Эйвери, облачив мисс Эджертон в халат, увели ее, предоставив Виру позаботиться о себе.

— Что случилось? — спросил Уэссекс, хотя все было совершенно очевидно.

Вир проигнорировал вопрос, молча прошел мимо Уэссекса к входной двери и вышел в сад. Он остановился, только добравшись до середины сада, да и то чтобы закурить.

— Извини, — сказал Фредди, — я должен был тебя предупредить.

Маркиз глубоко затянулся и выдохнул дым.

— О чем?

— Я... я хотел тебя предупредить, чтобы ты был осторожнее.

Ирония судьбы.

— Я?

Фредди засунул руки в карманы.

— Прошлой ночью я поздно гулял и видел, как вы двое — с вами больше никого не было — вошли в дом. А утром я подумал, что тебе опять приснился кошмар, но когда открыл дверь, увидел, как она выходит из твоей комнаты.

Вир сделал еще одну глубокую затяжку. Господь всемогущий!

— Я был уверен, что всему есть вполне невинное объяснение, — наверное, она услышала твой крик и зашла посмотреть, что произошло.

Маркиз швырнул сигарету на землю и раздавил ее каблуком.

Фредди тяжело вздохнул. Он вытащил портсигар и спички из кармана брата, прикурил еще одну сигарету и протянул ему. Вир не отказался. Как можно было сердиться на Фредди?

— Извини, — повторил Фредди.

Вир покачал головой:

— Твоей вины в этом нет.

Фредди, обычно старавшийся воздерживаться от табака, зажег сигарету для себя. Некоторое время они курили молча.

— С тобой все будет в порядке? — после долгой паузы спросил Фредди.

Вир задрал голову и долго смотрел в усыпанное звездами небо.

— Конечно.

— Знаешь, — с сомнением сказал Фредди, — я видел, как ты смотрел на нее. И раз уж она ответила на твое внимание... Я хочу сказать, ты же сам подумывал о женитьбе, разве нет?

Да, похоже, он попал в свою собственную ловушку. И еще Вир знал, что общество будет в восторге. Неважно как, но он все-таки обзавелся женой. А когда люди оценят ее пышногрудую привлекательность, ему даже позавидуют.

— Она очень жизнерадостна, — продолжил Фредди, — и она слушает, когда ты говоришь.

«Когда ты говоришь», — мысленно возразил Вир.

Маркиз ослабил галстук.

— Если ты не возражаешь, я пойду прогуляюсь.

Оказалось, что и это был еще не конец. Вернувшись в свою комнату около двух часов ночи, маркиз обнаружил в ней леди Кингсли. Разговор потребовал еще одной прогулки.

Вир решил, что она хочет поговорить о результатах расследования, но ошибся.

— Она только что пришла в мою комнату и попросила о помощи, — сообщила леди Кингсли.

Маркиз взглянул на свою собеседницу без всякого дружелюбия.

— Она сказала, что дядя убьет ее, когда узнает, что случилось. Она хочет уехать из Хайгейт-Корта до его возвращения.

— И вы согласились ей помочь.

— Я знаю, что вы не из их числа, но в мире очень много мужчин, которые делают неслыханные вещи с зависимыми от них женщинами. У меня нет оснований ей не верить. И поскольку вы все равно должны на ней жениться, я сказала, что устрою для вас получение специального разрешения, и мы на рассвете уедем в Лондон.

— Это все? — холодно поинтересовался маркиз.

— Она хочет увезти с собой тетю.

— Все забавнее и забавнее.

Леди Кингсли неуверенно взглянула на него и погладила по руке.

— Честно говоря, не знаю, что я должна делать — утешать вас или поздравлять. Знаю, брак не входил в ваши ближайшие планы, но раз уж она заставила вас настолько потерять контроль, это, наверное, не худший выход.

Маркиз ожидал от леди Кингсли большего. Он должна была знать, что не в его характере настолько потерять самоконтроль, а значит, она обязана была заподозрить грязную игру со стороны мисс Эджертон. А она, как и Фредди, не сомневалась, что Вир несет ответственность за все случившееся.

— Прошу меня извинить, — сказал он, — но я очень устал.

Глава 9

Элиссанда упаковала вещи сначала в своей комнате, потом в спальне тети. Тетя Рейчел иногда просыпалась ночью и принимала еще одну дозу опия, после чего утром ее невозможно было разбудить. Этого нельзя было допустить.

Она закончила упаковывать вещи около пяти часов утра и сразу начала будить тетю Рейчел. Та была вялой, медлительной и плохо соображала. Но упорства Элиссанде было не занимать. Она быстро завершила все утренние процедуры тети, накормила ее пудингом и почистила ей зубы.

Только когда Элиссанда начала одеваться, тетя Рейчел поняла, что предстоит не обычный день в доме Дугласов.

— Мы уезжаем, — объявила Элиссанда, ответив на невысказанный вопрос тети.

— Мы? — удивленно переспросила та.

— Да, ты и я. Я выхожу замуж, и мне необходима твоя помощь в обустройстве на новом месте.

Тетя Рейчел сжала руку племянницы.

— Замуж? За кого?

— Если ты хочешь с ним познакомиться, одевайся и спускайся вниз.

— Куда… куда мы едем?

— В Лондон. Леди Кингсли сказала, что поможет получить специальное разрешение от лондонского епископа.

— Твой дядя знает?

— Нет.

Тетя Рейчел задрожала.

— А что будет, когда он узнает?

Элиссанда нежно обняла тетю.

— Мой жених — маркиз. После свадьбы дядя не сможет причинить мне вред. Ты едешь со мной и больше никогда его не увидишь. Лорд Вир нас защитит.

Тетя Рейчел задрожала еще сильнее.

— Ты уверена, Элли?

— Да. — Она была ужасной лгуньей. Ни в чем она не была уверена. Но, тем не менее, ответила не колеблясь: — Мы можем полностью доверять лорду Виру. Он лучший из людей.

Элиссанда не знала, сумела ли она убедить тетю Рейчел побороть свои страхи. Но та стала достаточно уступчивой и легко позволила надеть на нее красивое бледно-зеленое платье, украшенное белым шифоном.

К сожалению, хорошая одежда лишь подчеркнула серый цвет ее лица и необычайную худобу. Создавалось впечатление, что она упорно стремилась превратиться в невидимку и уже была близка к достижению этой цели. Но, по крайней мере, она выглядела презентабельно. Ради тети Элиссанда понадеялась, что лорд Вир с утра не будет слишком грозным.

Тетя Рейчел с энтузиазмом отправилась на встречу со своим будущим родственником и, тщательно оглядев его, не могла не признать, что он выглядит весьма впечатляющим.

Лорд Вир был облачен в красивый костюм — все пуговицы застегнуты правильно, на панталонах нет ни единого пятна, галстук не перекручен. Он почти ничего не говорил. Элиссанда не сомневалась, что его молчание вызвано чудовищностью сложившейся ситуации. Он, послушный долгу, выразил тете Рейчел свое восхищение тем, что очаровательная мисс Эджертон отдала ему свое сердце и руку.

Когда взяла этой рукой любимого за глотку.

На нее маркиз взглянул лишь однажды. Элиссанда была одета очень скромно — в платье из серого шифона, но тем самым она вовсе не старалась внушить лорду Виру иное представление о своем моральном облике. Ей только теперь пришло в голову, что вполне можно было предстать перед ним не полностью обнаженной. Достаточно было, чтобы ее застали с ним, одетой только в нижнее белье.

А так он уже видел ее всю.

Она с трудом сглотнула, опустила глаза и была счастлива, когда леди Кингсли велела всем садиться в экипажи.

Вир принял меры, чтобы его и Фредди поместили в отдельное купе поезда, подальше от женщин. Всю дорогу он спал, а Фредди, сидя рядом, делал наброски. По прибытии в Лондон леди Кингсли предупредила, чтобы он не уходил далеко от дома, и она сообщит ему о месте и времени предстоящего бракосочетания.

Женщины занялись предсвадебными хлопотами, а Вир, отклонив предложение Фредди составить ему компанию, ушел из дома и отправил записку лорду Холбруку с просьбой о встрече в той же конспиративной квартире, где они виделись в последний раз.

Бордель — так они прозвали эту квартиру — всегда забавлял Вира кричащими красками и неуклюжими, но искренними претензиями на элегантность. Однако сегодня фальшивая тигровая шкура на полу и ярко-красные абажуры невероятно раздражали.

Холбрук прибыл очень быстро. Вир бросил ему зашифрованное досье:

— Из сейфа Дугласа. Бумаги ваши на один день.

— Спасибо, милорд, отличная работа, как всегда, — сказал Холбрук. — Я быстро скопирую все это.

Он передал Виру бокал «Пуар Вильямс» — фруктового виски, которому неизменно отдавал предпочтение.

— Насколько я понимаю, теперь должны последовать поздравления?

Вир воздержался от упоминания о том, что поздравления с предстоящим бракосочетанием от Холбрука вряд ли уместны, потому что покойная леди Холбрук однажды пырнула обожаемого супруга ножом.

— Спасибо, сэр.

— Что произошло?

Вир закурил, сделал большой глоток виски и пожал плечами.

— Не самый достойный момент в доселе безупречной карьере, — лениво проговорил Холбрук.

Маркиз молча стряхнул пепел с сигареты.

Холбрук лениво перебирал пальцами край кружевной салфетки.

— И вы, конечно, не могли найти никого, кроме племянницы подозреваемого.

— Моей притягательности не может противостоять никто. — Вир залпом осушил бокал, — Ну ладно, хватит болтать. Существует какая-то родственница, у которой Дуглас некоторое время жил в Лондоне. Вы знаете, кто это?

— Скорее, эта родственница существовала. Некая миссис Джон Уоттс, жила на Джекобс-айленд, Лондон-стрит. Но она давно умерла.

— Спасибо. — Вир встал. — Я доведу это дело до конца.

— Вы уверены, сэр? В день свадьбы?

Чем еще он мог заняться в этот день? Устроить кутеж с проститутками? Напиться до беспамятства? Подсесть на опиум?

— Конечно, — мягко ответил он. — Я нашел наилучший способ насладиться этим днем. И всем, что ему сопутствует.

— Не могу поверить, Пенни женится! — фыркнула Анжелика Карлайл, старая подруга Фредди.

Она и Фредди пили кофе — ее новая континентальная привычка — в гостиной городского дома, некогда принадлежавшего ее матери.

Фредди был здесь своим человеком и нередко захаживал даже по воскресеньям — в день, который полагалось посвящать только семье и самым близким друзьям. Анжелика уже говорила об изменениях, которые она намеревалась внести в интерьер дома. Но пока она все еще обустраивалась, вернувшись в Англию всего месяц назад. И дом оставался в прежнем виде. Знакомое окружение — уютно поблекшие обои с изображениям увитых плющом роз, старые акварели, с любовью сохраненные прежними обитательницами дома, памятные тарелки, изготовленные к юбилею правления ее величества, имевшему место тридцать пять лет назад, — делало перемены в самой Анжелике еще более удивительными.

Фредди всегда считал подругу привлекательной, скорее эффектной, чем просто хорошенькой, но годы короткого замужества и последующего вдовства ее сильно изменили. Она стала необычайно соблазнительной. Ее глаза, которые, насколько помнилось Фредди, всегда были широко открыты и в них горел тревожный огонек, теперь были полуприкрыты веками и выглядели таинственными. Ее улыбка — обычно она лишь слегка приподнимала уголки губ — теперь обещала безудержную страсть. Создавалось впечатление, что она, хотя и держится благопристойно, под маской приличий таит совсем другие мысли.

И так вышло, что Фредди, к собственному недовольству, впервые в жизни начал думать об Анжелике как о предмете вожделения. Это неслыханно! Он же всегда считал эту девчонку младшей сестренкой — надоедливой, слишком прямолинейной, безжалостной пигалицей, которая говорила ему, что его портной слеп и неумел, что он должен чистить зубы как минимум на три минуты дольше и что если он выпьет больше двух капель шампанского, ему нельзя танцевать вальс ради безопасности окружающих.

Анжелика сделала глоток кофе, еще раз фыркнула и тряхнула головой. Кокетливый завиток волос упал на лицо, придав несколько угловатым чертам ее лица удивительную мягкость. Словно осознав, какое завораживающее воздействие оказал на Фредди этот непослушный завиток, она взяла его двумя пальцами, потянула и отпустила — он тут же снова закрутился, как пружинка.

Она научилась пользоваться даже такими мелочами, чтобы очаровывать мужчину, стала истинной соблазнительницей Евой.

Фредди понял, что уже довольно давно молчит, и поспешно сказал:

— Пенни двадцать девять. Когда-то он должен жениться.

— Конечно, просто меня шокировал скандал. Конечно, фиглярство Пенни не может не раздражать, но, насколько я его знаю, он не позволит себе ввязаться в серьезные неприятности.

— Да, — вздохнул Фредди. — Возможно, это я виноват. Расслабился.

Ему было пятнадцать, когда с Пенни произошел несчастный случай во время верховой езды. Это была одна из немногих летних недель, которую они провели врозь. Он находился с кузиной своей покойной матери в Биаррице, а Пенни с их родственницей леди Джейн — в Абердиншире.

В течение первых нескольких месяцев после несчастного случая Фредди так переживал, что едва не заболел. Но через некоторое время стало ясно, что хотя Пенни никогда не сможет внятно изложить историю собраний плебса или произнести аргументированную речь в защиту избирательных прав женщин, сиделка ему все же не требовалась. Правда, Фредди считал, что это небольшое утешение и жизнь ужасно несправедлива к его блестящему отважному старшему брату, который всегда защищал его перед их недобрым отцом и который мог сделать блестящую карьеру в парламенте.

— Ты вроде бы говорил, что мисс Эджертон не охотится за титулом и состоянием Пенни.

— У ее дяди алмазная шахта в Южной Африке, а своих детей нет. Я не думаю, что ей очень уж нужно его состояние.

Анжелика откусила кусочек кекса. Фредди следил, как она вытирает масло, оставшееся на пальцах, — создавалось впечатление, что она ласкает салфетку. Он представил себе, как эти тонкие пальцы ласкают его...

— А что ты думаешь о мисс Эджертон? — спросила Анжелика.

Фредди пришлось сделать над собой усилие, чтобы отвлечься от чувственных, а временами и очень откровенных мыслей. В них всегда присутствовала Анжелика в разной степени наготы.

— Что тебе сказать? Мисс Эджертон — симпатичная, дружелюбная, веселая девушка. Правда, ей, судя по всему, нечего сказать, поэтому она всегда соглашается с тем, кто говорит.

— Ну, это должно подойти Пенни. Ему нравится, когда люди с ним соглашаются.

Ни один из них из преданности Пенни не сказал вслух, что симпатичная, хотя и не слишком умная девушка — все, на что Пенни может рассчитывать.

— Прошло уже тринадцать лет после того ужасного несчастного случая с ним,— сказала Анжелика. — Я считаю, что он прекрасно справляется. И с этим он справится.

Фредди грустно улыбнулся:

— Надеюсь, ты права. Мне следует больше верить в брата.

На целую минуту в гостиной воцарилась тишина. Анжелика откусила еще кусочек кекса, Фредди крошил пальцами бисквит.

— Послушай, — в один голос сказали они.

— Сначала ты, — предложил Фредди.

— Нет, сначала ты. Ты мой гость. Я настаиваю.

— Я хотел попросить тебя о любезности, — сказал он.

— Мы с тобой знакомы сто лет, и ты ни разу не просил меня о помощи. Возможно, это потому, что я всегда навязывала тебе свое мнение и желание. — Ее глаза ласково сверкнули. — Но продолжай, пожалуйста. Я сгораю от нетерпения.

Ему нравилась форма ее рта, когда она улыбалась — очень слабо, одними уголками губ. Почему же он никогда не замечал, каким магнетическим притяжением обладает ее улыбка?

— Я видел интересную картину в доме мисс Эджертон. Автора никто не знает. Но мне кажется, что я видел работу, выполненную в той же манере. Но никак не могу припомнить, когда и где, — сказал Фредди. — Твоя память, равно как и твои знания по этому вопросу, гораздо богаче.

— Комплимент? Я обожаю комплименты. Лесть может завести вас очень далеко, молодой человек.

— Ты же знаешь, я не умею льстить... — Десять лет назад Анжелика уже была общепризнанным знатоком искусства. Она обладала великолепной эрудицией. — Я сделал несколько фотографий. Могу я их показать тебе после проявки?

Анжелика склонила голову набок и принялась накручивать на палец непокорный завиток.

— Но я ведь еще не согласилась помогать тебе. Сначала мне бы хотелось услышать ответ на мою просьбу. Я жду ответа уже много недель, если ты помнишь.

Он ни о чем другом и думать не мог в течение последних недель.

Фредди покраснел, хотя и старался не делать этого.

— Ты говоришь о портрете?

Она желала, во что бы то ни стало иметь свое изображение в обнаженном виде. Когда Фредди говорил брату, что нет ничего похотливого в изучении женских форм, перед его мысленным взором проплывали на редкость сладострастные видения, и во всех присутствовала обнаженная Анжелика.

— Да.

Она была прямой и невозмутимой, зато Фредди чувствовал себя на редкость неловко.

— Но пойми, я не эксперт в изображении человеческого тела.

— Ты всегда был излишне скромен, мой дорогой. Я бы не просила, если бы не верила в твои способности. Я видела много твоих работ. Тебе очень хорошо удается изображать людей.

Она была права, хотя Фредди предпочитал не рисовать людей слишком часто. С детства он был неловким ребенком: постоянно попадал в неприятности, никогда не возвращался со двора домой без ушибов и ссадин. Поэтому его старались держать дома, когда больше всего на свете ему хотелось гулять, бегать, прыгать или даже просто лежать на мягкой траве, наблюдая, как по небу плывут белые облака. Рисовать людей можно было в помещении, а ему нравилось оставаться на природе, стараясь передать нежно-розовый оттенок цветков вишни или бесконечное многообразие красок заката.

Сейчас, глядя на свою собеседницу, он уже мысленно подсчитывал, сколько частей охры и киновари следует добавить к серебристо-белой краске, чтобы передать теплый здоровый оттенок ее кожи.

— Ты говорила, что портрет тебе нужен для личной коллекции.

— Да.

— Значит, ты его не намерена выставлять?

— Ты так заботишься о моей скромности? — засмеялась Анжелика. — Почему я не должна показывать красивое тело?

— Мне необходимо твое обещание.

С Фредди по большей части было нетрудно договориться. Но сейчас он не собирался уступать.

— Я хочу, чтобы портрет запечатлел мою молодость. Когда-нибудь я взгляну на него и вспомню, что утратила. Торжественно обещаю, что не только не стану выставлять его, но даже не повешу в собственном доме. Он будет лежать в ящике до тех пор, пока, взглянув в зеркало, я не увижу старую ведьму. — Анжелика снова улыбнулась: — Ты удовлетворен?

Фредди сглотнул.

— Хорошо. Тогда я его сделаю.

Анжелика поставила чашку и взглянула на Фредди в упор:

— В таком случае я с удовольствием помогу тебе установить происхождение таинственной картины.

Миссис Уоттс умерла уже четверть века назад, и Вир посчитал, что ему несказанно повезло, когда всего лишь через несколько часов поисков он нашел того, кто ее знал.

Поиски привели его из Бермондси в Севен-Дайалс. Расположенный едва ли в миле от обширных площадей Мейфэра район Севен-Дайалс в начале века был знаменит своими преступниками и ужасающей нищетой. В последние годы ситуация улучшилась, но Вир все равно не рискнул бы отправиться на прогулку по его узким улочкам ночью в одиночестве.

Но пока был яркий день. На Сент-Мартинз-лейн — улице, ведущей в этот район, громко пели птицы — именно в этом месте обычно собирались лондонские любители птиц. Маркиз прошел мимо магазина, в витрине которого были выставлены клетки с певчими птицами — снегирями, жаворонками, скворцами. Все они нервно чирикали и щебетали. В другом магазине продавались откормленные воркующие голуби. Свою лепту во всеобщую какофонию вносили ястребы, совы и попугаи. Маркиз почувствовал немалое облегчение, проходя сначала мимо магазина с рыбами, а потом с кроликами. Все они молчали.

Джейкоб Дули жил на Литтл-Эрл-стрит, где располагался весьма многолюдный открытый рынок. Вир с любопытством пригляделся и понял, что здесь продаются только подержанные, а то и совсем старые вещи. Вир не мог себе представить, как может современная женщина использовать комплект ободков кринолина, но не единожды видел, как их предлагали к продаже с рекламой: «Писк моды».

Квартира Дули оказалась на верхнем этаже четырехэтажного здания, фасад которого украшали вывески молочника, бакалейщика и мясника. На узкой темной лестнице нестерпимо воняло мочой.

На стук Вира из двери выглянул человек лет шестидесяти, приземистый и коренастый, с богатой, но неухоженной шевелюрой и окладистой бородой цвета соль с перцем. Он молча рассматривал Вира, не делая попытки ни закрыть дверь, ни выйти. Вир переоделся и поработал над своей внешностью. Теперь он был дородным извозчиком, с бородой ничуть не меньшей, чем у Дули. Его грубая одежда пахла именно тем, чем должна была — лошадьми и пивом.

— Кто вы? И зачем ищете миссис Уоттс? — спросил Дули с явно выраженным ирландским акцентом.

Ответ у Вира был готов, так же как и ливерпульский диалект.

— Она была теткой моего отца. Так сказала мамаша. Отец сбежал в Лондон, чтобы жить с ней.

Глаза Дули удивленно расширились.

— Но ведь Нед был совсем молодым парнишкой, когда приехал к ней. Я так вообще его никогда не видел, но Мэг — миссис Уоттс — говорила, что он приехал, когда ему было четырнадцать, и опять уехал в шестнадцать.

— Он обрюхатил мамашу и сбежал. По крайней мере, она думала, что это был он.

Дули сделал шаг в сторону:

— Зайди, я налью тебе чаю.

Квартира состояла из одной комнаты, которую тонкая желтая занавеска разделяла на спальню и гостиную. У Дули имелся массивный стол, два стула и самодельные полки, на которых лежали аккуратные стопки газет и две большие книги, одна, судя по всему, была Библией.

Дули налил воду из кувшина и котелок, бросил туда же горсть чайных листьев и повесил этот импровизированный чайник на крючок над спиртовкой.

— Твоя мамаша жива?

— В прошлом декабре преставилась. Перед смертью она рассказала мне об отце. Я ее похоронил и решил поискать папашку.

— Ты счастливчик, парень, — сказан Дули. — Я слышал, что он разбогател. Нашел алмазы в Южной Африке.

Вир затаил дыхание и взглянул на Дули полными надежды глазами:

— Вы не шутите, мистер Дули?

— Нет. Когда я в последний раз видел Мэгги, она как раз получила от него телеграмму. Он разбогател и возвращался домой, чтобы сделать ее знатной дамой. Я был рад за нее, но жалел себя. Очень уж хотелось, чтобы она вышла замуж за меня. Она была хорошей женщиной, моя Мэгги, а как пела... заслушаешься. Но зачем ей простой моряк, если племянник хочет сделать ее знатной дамой и построить ей большой дом? Вот я и нанялся на пароход и отбыл в Сан-Франциско, а когда вернулся, Мэгги была уже в земле.

— Мне очень жаль. — Виру не было необходимости притворяться. Он хорошо знал, какое это горе — потерять близкого человека.

Дули замолчал. Он поставил на стол две чашки, причем для Вира выбрал не треснутую, и отрезал несколько ломтей темного хлеба. Хотя чайные листья некоторое время кипели в воде, чай, который налил Дули, по цвету был не темнее лимонада. Вероятно, чайные листья тоже были подержанными.

— Спасибо, сэр, — с чувством поблагодарил Вир за чай.

Дули тяжело опустился на стул.

— Мне до сих пор не дает покоя вопрос, почему она умерла.

— Если вам не слишком тяжело, сэр, расскажите мне, пожалуйста.

— В отчете коронера сказано, что причиной ее смерти стала слишком большая доза хлорала[11]. Она заснула и больше не проснулась. Я пытался втолковать ему, что у нее не было проблем со сном и не могло быть таких лекарств. Она была рабочей женщиной, к вечеру очень уставала и спала как убитая. Слышали бы вы, как она храпела! Конечно, это не помогло. Коронер только посчитал ее падшей женщиной. Этот дурак сказал, что женщина убирает такие вещи подальше, прежде чем начинает развлекать мужчину. И мне пришлось заткнуться.

— Вы считаете, всему виной не хлорал?

Дули насупился.

— Я расспросил всех соседей. Здесь жили две девушки. Они сказали, что она была холодной — не окоченевшей, а именно холодной, но еще дышала, когда они ее нашли. Они позвали доктора, но тот оказался шарлатаном и ничего не знал.

Дули встал из-за стола и взял с полки книгу — не Библию. Она называлась «Яды. Их действие и обнаружение. Руководство для химиков и экспертов». Он открыл книгу там, где был загнут уголок страницы.

Если Мэг Уоттс спала, становясь все холоднее и холоднее, это действие хлорала. И если доктор был настоящим, а не шарлатаном, он мог спасти ее, используя небольшую дозу стрихнина.

Стрихнин сам по себе вызывает смертельные мышечные конвульсии. И вместе с тем является противоядием при передозировке хлорала, поддерживая сердце и не позволяя температуре тела и далее снижаться. Именно стрихнин использовался в деле Хейслея, в котором Виру потребовалась помощь леди Кингсли, и, в конечном счете, он помог спасти жизнь леди Хейслей.

— Значит, все-таки хлорал?

— Да. Я бы поклялся перед судьей, что у Мэг никогда не было ничего подобного. Однако коронер сказал, что они нашли почти тридцать грамм, и даже показал мне бутылочку. — Дули закрыл книгу и понурил голову. — Возможно, я действительно знал ее хуже, чем думал.

Сделав глоток горячего, но абсолютно безвкусного чая, Вир неожиданно вспомнил о долгом и сложном деле человека по имени Стивен Делани. Он тоже умер от передозировки хлорала. И поскольку Делани не был нищей женщиной, заниматься делом которой коронер посчитал ниже своего достоинства, а напротив, был человеком науки и к тому же братом епископа, было начато расследование, тем более что все члены семьи клялись, что у него никогда не было хлорала.

Расследование ни к чему не привело. К тому времени как Вир прочел материалы дела — это было семь лет назад, — оно уже покрылось толстым слоем пыли, и даже Вир был вынужден признать, что здесь делать нечего.

— Ну вот, я опять заговорил о моей бедной Мэгги, а ведь тебе, парень, наверняка хочется услышать про папашу.

— Если он мой папашка, она тоже мне родня.

— Да, конечно. — Дули положил свои крупные, покрытые синими венами руки, на книгу. — Но мне больше нечего сказать.

— Вы же сказали, что он собирался приехать, чтобы навестить ее и сделать знатной дамой, — напомнил Вир.

— Он таки не приехал. Приезжал его секретарь, но не он.

Вир с большим трудом сдерживал нетерпение.

— Что еще за секретарь? — лениво протянул он.

— Не знаю. Фанни Нобб рассказала; что за несколько дней до смерти Мэгги к ней приходил настоящий джентльмен. Твой папаша остался в Кимберли со своими алмазами и отправил секретаря, чтобы тот занимался делами в Лондоне. Секретарь должен был присмотреть дом для Мэг и отвезти ее за покупками. Может быть, поэтому ей понадобился хлорал — слишком переволновалась и не смогла заснуть.

Итак, вместо Эдмунда Дугласа приехал «настоящий джентльмен». И вскоре после этого Мэгги умерла от передозировки вещества, которое, согласно клятвенному заверению ее любовника, никогда не употребляла.

Если его подозрения верны и если Дугласу не повезло с алмазами, тогда его жажда успеха в других областях имеет смысл. Он всячески пытался доказать, что действительно имеет все необходимое для благоденствия без помощи криминала — не получилось.

— А мой папашка приезжал на похороны Мэгги?

— Не было времени. Она умерла в июле, нельзя было тянуть с похоронами. Но он прислал деньги на расходы. Фанни говорила.

— Секретарь тоже не был на похоронах?

— Не могу сказать. Я был в Сан-Франциско. Не стану скрывать, напился, как свинья.— Старик вздохнул. — Иногда я думал найти твоего папашу и рассказать ему о Мэг, но так и не сделал этого. Не хотелось, чтобы он счел меня попрошайкой, явившимся за деньгами.

Вир кивнул и встал:

— Спасибо, мистер Дули.

— Извини, парень, я ничем тебе не помог.

— Вы мне сказали много полезного, сэр.

Дули протянул руку гостю:

— Удачи тебе, парень.

Вир пожал руку Дули, уверенный, что его маскировка полетела ко всем чертям. Его руки невозможно было назвать руками рабочего человека. Однако старик, все еще пребывавший во власти прошлого, ничего не заметил.

Правосудие ничего не даст этому человеку. Он уже потерял женщину, которую любил всю жизнь. Но Вир был полон стремления выяснить, что же произошло с миссис Уоттс.

И он непременно сделает это.

Глава 10

Внутри церковь была каменной. Английский вариант романского архитектурного стиля. Серый тусклый свет проникал через окна верхнего ряда. То здесь, то там прохладный полумрак святилища разгонялся золотистым светом толстых белых свечей, установленных на высоких канделябрах.

Фредди, ожидавший снаружи, вошел вместе с миссис Дуглас и помог ей сесть на церковную скамью. Леди Кингсли подошла к алтарю и коротко кивнула Виру. Ей предстояло исполнить роль посаженой матери невесты.

Церковные двери открылись и снова закрылись, впустив в помещение порцию влажного прохладного воздуха и девушку, которой в ближайшем будущем предстояло стать леди Вир. Маркиз сглотнул, вне себя от злости и праведного негодования.

Она прошла уже полпути по проходу, когда Вир наконец соизволил взглянуть на нее.

На мисс Эджертон было самое простое свадебное платье, которое ему когда-либо доводилось видеть, не отделанное ничем кружевным, блестящим или перистым. Из украшений у нее имелся только маленький букетик фиалок, закрывающая волосы вуаль и улыбка.

Маркиз не любил ее, но не мог ею не восхищаться. Это была чарующая, изумительная, совершенная улыбка. Ничего торжествующего или кичливого, только простая, скромная, искренняя радость — словно она выходила замуж за мужчину своей мечты и не могла поверить своему счастью.

Вир отвернулся.

Церемония затянулась. Священник оказался весьма многословным и не видел никаких причин сокращать свои наставления молодым. Дождь, начавшийся одновременно с церемонией, постепенно усилился и перешел в ливень к тому моменту, как счастливые новобрачные рука об руку вышли из церкви.

Маркиз помог новоявленной жене сесть в экипаж, потом забрался в него сам. Она была явно удивлена, когда дверца экипажа за ним захлопнулась. Взгляд бывшей мисс Эджертон метнулся к нему. Она напряглась, и Вир понял: она только сейчас осознала, что значит быть замужем. Теперь она будет с ним наедине, и никто не станет за ней присматривать.

Никто не помешает ему сделать все, что он захочет.

Элиссанда улыбнулась. Это была лучезарная улыбка счастливой новобрачной. Очевидно, таковым был ее метод контроля над любой жизненной ситуацией. И маркиз, который знал куда больше, чем, по ее мнению, должен был знать, к собственному удивлению, ощутил радость.

Он попытался вспомнить свою былую постоянную спутницу, но разум отказывался воссоздать ее чистый образ. Ее простота была испорчена сложностью леди Вир, ее беззаботная естественность разрушена холодным расчетом его супруги.

Вир не улыбнулся девушке, на которой только что женился. Ему пришло в голову, что по пути в отель он вполне успеет взять ее — ехать было недалеко, всего две мили, но дождь наверняка вызовет задержки.

Это сотрет улыбку с ее лица.

Элиссанда стряхнула капли дождя, упавшие на шелк юбки. Ткань была тяжелой и целомудренно непрозрачной. Она была завернута в одежду до самого подбородка. Даже волосы не были видны под вуалью. Но ведь маркиз все равно знал, как его сладкоречивая лгунья выглядит без одежды, разве нет?

Задернув шторы на окнах, он мог бы в момент обнажить ее сверху или снизу — как захочется. За все надо платить. Любые действия имеют последствия. Для нее последствиями станут страх, отвращение, а потом и возбуждение, нагота, отделенная от всего света лишь стенами экипажа, звуки, которые она будет издавать под ним, заглушаемые стуком дождя по крыше, грохотом вереницы экипажей и обычным городским шумом.

Элиссанда обернулась и посмотрела в заднее окно.

— Ах, они едут прямо за нами.

Как будто это имело значение.

Маркиз не ответил и лишь повернулся к окну, уставившись на насквозь промокший мир снаружи, а его новоявленная супруга сидела прямо и очень тихо, кажется, стараясь не дышать.

Элиссанда стояла на балконе своих апартаментов на верхнем этаже отеля «Савой». Отсюда Лондон был лишь далеким приглушенным шепотом. Огни с набережной Виктории освещали темные воды Темзы. Городские шпили казались черными и очень высокими на фоне ночного неба.

Она замужем уже четыре часа.

Пока все было тихо и спокойно.

И непонятно.

Молчание лорда Вира по пути в отель сильно нервировало. К тому же выяснилось, что ни леди Кингсли, ни лорд Фредерик не будут ужинать с ними. Леди Кингсли торопилась вернуться к своим гостям, и у лорда Фредерика, недавно получившего заказ, оказались срочные дела. После того как Элиссанда накормила тетю Рейчел ужином и уложила ее спать, она поужинала вместе с лордом Виром в отдельном кабинете. Муж за все время не сказал ни слова — ни единого слова, кроме едва слышного «аминь» после окончания молитвы. А теперь это бесконечное невыносимое ожидание в их общих апартаментах, от которого у нее ужасно разболелась голова.

Или это от трех бокалов шампанского, которые она выпила залпом один за другим?

Если бы Элиссанда не прочитала книгу по брачно-семейному праву, которая когда-то была в библиотеке дяди, она бы сейчас тихо радовалась тому, что вышла замуж и супруг ее не беспокоит. Но, как говорится, от многих знаний многие печали. Не скрепленный физической близостью брак чреват серьезными рисками.

Интересно, вернулся ли ее дядя в Хайгейт-Корт? Знает ли, что произошло? Устремился ли в погоню? Возможно, он сейчас рыщет в поисках беглянок по Лондону?

И куда, скажите на милость, запропастился лорд Вир? Что он делает? Курит? Пьет? Ушел куда-то, забыв о том, что его небольшой чемоданчик остался в номере.

Что, если дядя найдет ее супруга и укажет на все очевидные причины, по которым он не должен на ней жениться? Если он сумеет убедить лорда Вира, последнему останется сделать лишь небольшой шаг к аннулированию брака, и она останется без мужа, без защиты и даже без права упоминать о своем коротком замужестве.

Еще раз взглянув вниз, Элиссанда неожиданно почувствовала дурноту и вернулась в относительную безопасность комнаты. На столе стоял красиво украшенный торт с красными марципановыми розами, цветущими на темно-зеленых марципановых стеблях. Еще здесь был нож, салфетки, тарелки, бутылка шампанского и бутылка сотерна.

И все это не с кем разделить.

Элиссанда была уверена, что во время свадебной церемонии обязательно случится какая-нибудь неприятность. Лорд Вир перепутает клятвы. Он назовет имя другой женщины. Или, не дай Бог, в последний момент решит, что не желает жениться, и плевать ему на свою репутацию и ее бесчестье.

Но он вел себя безупречно. И вовсе не он, а она неправильно произнесла его имя, которое оказалось для нее в ее тогдашнем состоянии слишком длинным — Спенсер Рассел Блэндфорд Черчилль Стюарт. К тому же она ошиблась во время произнесения клятвы даже не один раз, а два.

Замужем.

Она пока не смела понять, что это значит.

Задребезжала дверная ручка. Элиссанда вскочила. Она заперла дверь, опасаясь внезапного появления дяди.

— Кто там? — дрожащим голосом спросила она, боясь даже дышать.

— Это комната леди Вир?

Голос принадлежал ее мужу.

Она на мгновение зажмурилась и пошла к двери.

«Улыбайся».

Когда она открыла дверь, совершенная улыбка уже была на месте.

— Добрый вечер, лорд Вир.

— Добрый вечер, леди Вир.

Маркиз был в том же костюме, в котором венчался в церкви. Странно, но на нем не было ни пятнышка.

— Могу я войти? — вежливо спросил он, держа шляпу в руке.

Элиссанда поняла, что тупо пялится на супруга, не позволяя ему пройти.

— Да, конечно, извините.

Заметил ли он, как она покраснела? Непременно заметил бы, если бы потрудился взглянуть на нее. Но он только прошел мимо нее и, остановившись в центре гостиной, огляделся по сторонам.

Номер был обставлен в манере квартиры джентльмена: бледно-голубые обои, мебель прочная и не бросающаяся в глаза... В комнате тети Рейчел стояли китайские вазы, разрисованные красной охрой. Здесь в шифоньере из красного дерева были полукругом расставлены тарелки из дельфтского фаянса.

— Торт здесь, — сказала она только для того, чтобы не молчать, и заперла входную дверь.

Маркиз обернулся — не так из-за ее слов, как на звук поворачивающегося в замке ключа, потому что именно туда скользнул его взгляд, прежде чем остановиться на ее лице.

Он не понял, по какой причине она заперла дверь, и подумал, что Элиссанда тем самым сообщает о своей готовности к физической близости. В ее лице чувствовалось напряжение, даже вызов.

— Торт здесь, — повторила она. — Вы хотите, чтобы я его нарезала?

— Его жалко есть. Очень уж красивый.

Элиссанда поспешила к столу и взяла в руки нож.

— Даже то, что слишком прекрасно, испортится, если его вовремя не съесть.

— Какая глубокая мысль, — пробормотал маркиз.

Неужели в его голосе прозвучала ирония?

Элиссанда подняла глаза и с большим опозданием заметила, что у него в руке бутылка виски.

Она вздохнула. Конечно, он несчастен. Его грязно оскорбили. И он отлично знал, что его заманили в ловушку.

Это способен понять любой идиот.

Новоявленная миссис Вир поморщилась. Раньше ее словарь, даже мысленный, не содержал бранных выражений. Она опустила голову и решительно вонзила нож в торт, после чего плюхнула на тарелку такой большой кусок, что он свесился со всех сторон. Маркиз поставил бутылку, взял у нее тарелку и вышел на балкон.

Неожиданно ей захотелось, чтобы он вернулся к глупой болтовне. Она и представить себе не могла, что его молчание будет так трудно игнорировать — или заполнить.

— Вы хотите чего-нибудь выпить с тортом? Возможно, немного виски?

— Виски вряд ли сочетается с тортом. — Теперь в его голосе слышалось нетерпение.

— Тогда сотерн?

Маркиз пожал плечами.

Элиссанда посмотрела на бутылку сотерна. Она была закрыта пробкой и запечатана воском. Вероятно, открыть ее можно было штопором. И действительно, рядом с бутылкой лежал штопор. Элиссанда взяла его и осмотрела со всех сторон. Интересно, как им пользоваться? Дома бутылки всегда открывали слуги.

— Позвать кого-нибудь, чтобы открыли бутылку? — спросила она.

Маркиз вернулся в комнату, поставил тарелку с нетронутым тортом, воткнул штопор в пробку и одним резким движением открыл бутылку. Потом он молча налил полный бокал вина, который поставил перед ней, налил такой же полный бокал виски себе и, не говоря ни слова, вернулся с бокалом на балкон.

Когда Элиссанда вошла после ужина в номер, ливень прекратился, и на улице было что-то непонятное, то ли мелкая морось, то ли густой туман. Но сейчас подул холодный ветер, и темные облака, похоже, опять готовились обрушить на землю потоки воды. Маркиз медленно потягивал виски из бокала. В свете, лившемся на балкон из гостиной, его точеный профиль отчетливо вырисовывался на фоне темного неба.

Он обязан был суетиться, барабанить пальцами по перилам или на худой конец нервно метаться по комнате. Но не сидеть, словно памятник.

Элиссанда не могла отвести от него глаз.

Чтобы отвлечься, она поднесла к губам свой бокал. Она не слишком любило вино, равно как и все прочие спиртные напитки, но это оказалось вкусным и сладким, и бокал очень быстро опустел.

— День был долгим, — сказал Вир, стоя на пороге балкона. — Полагаю, я сегодня лягу пораньше.

Эго надо расценивать как приглашение в постель? Элиссанда почувствовала, что в животе все сжалось, хотя и не так сильно, как она ожидала. Вероятно, шампанское и сотерн сделали свое дело. Она, конечно, была испугана, но не паниковала.

— Вы не желаете попробовать торт? — спросила она, не зная, что еще сказать: «Спокойной ночи? Я скоро к вам присоединюсь?»

— Нет, спасибо. — Маркиз поставил пустой бокал и взъерошил волосы. Элиссанда считала, что у него каштановые волосы со светло-русыми прядями. Она ошиблась. Все было наоборот. У него были светлые волосы с несколькими каштановыми прядями. — Спокойной ночи, леди Вир.

И супруг исчез в ванной. Элиссанда налила себе еще бокал вина. Через несколько минут, когда она снова обнаружила, что бокал пуст, маркиз вышел из ванной, прямиком направился в одну из двух спален и закрыл за собой дверь.

Не прошло и минуты, как он вышел оттуда, схватил со стола бутылку виски и снова ретировался, не удостоив ее даже кивком.

Элиссанда оказалась в затруднительном положении. Нельзя сказать, что ей очень хотелось переспать с ним. Но, принимая во внимание то, как он смотрел на нее в Хайгейт-Корте и потом в экипаже, она даже не рассматривала возможность, что он совершенно проигнорирует ее в первую брачную ночь.

Нет, так не пойдет. Она не даст дяде такую отличную возможность объявить ее брак фиктивным и аннулировать его. Ему не удастся пойти в суд с заявлением о недействительности брачной церемонии и неосуществленном браке. Если захочет, пусть доказывает ее недееспособность.

А этот брак будет консуммирован. Немедленно.

Легче сказать, чем сделать.

Прошло полчаса, сотерна в бутылке больше не было, а Элиссанда так и сидела за столом одна.

Итак, чего она ждет? Брак не может быть консуммирован сам собой. Если муж не идет к ней, тогда она пойдет к нему.

Приняв твердое решение, Элиссанда не двинулась с места. Она была совершенно невежественна в вопросах взаимоотношения полов. И, откровенно говоря, перспектива нового телесного контакта с лордом Виром намертво приклеивала ее к стулу.

Придется огреть себя кувалдой — вызвать в памяти образ дяди: холодные глаза, орлиный нос, тонкие губы — таким он всегда являлся ей в ночных кошмарах.

Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Элиссанда встала и качнулась так сильно, что была вынуждена снова сесть. Дядя с неодобрением относился к употреблению женщинами крепких напитков, и до того, как леди Кингсли прибыла с гостями и собственными запасами спиртного, вино в Хайгейт-Корте к столу не подавали.

Она недооценила воздействие на собственный организм такой внушительной порции спиртного — три бокала шампанского и целая бутылка сотерна.

Ухватившись за край стола, Элиссанда снова встала, на этот раз соблюдая осторожность. Выпрямившись, она потихоньку двинулась вдоль стола, чувствуя себя неопытным альпинистом на склоне Монблана.

Противоположная сторона стола была ближе к спальне лорда Вира. Элиссанда встала так, чтобы быть спиной к столу, и постаралась убедить себя, что обязательно преодолеет десяти футовое, расстояние до двери.

Ей казалось, что она идет по воде. Неудивительно, что мужчины могут спотыкаться, когда выпьют лишнего. Как же можно не споткнуться, если пол то поднимается, то опускается, и все это без предупреждения!

Достигнув своей цели, Элиссанда радостно ухватилась за дверную ручку и привалилась к косяку. Что же это делается! Комната качается! Лучше войти, пока ей не стало еще хуже. И она повернула ручку.

Маркиз уже был в постели, голый выше пояса. Элиссанда заморгала, чтобы он перестал раскачиваться и расплываться. Кто же знал, что жидкость, вкусная и сладкая, как сироп, может подложить ей такую свинью!

В конце концов, супруг оказался в фокусе. По краям он еще расплывался, зато его грудь уже была видна довольно-таки четко. Боже, он, наверное, был «мускулистым христианином»[12], поскольку, безусловно, был мускулист, а его телосложение одобрил бы сам Микеланджело, ведь великий маэстро никогда не писал мужчин, не обладавших совершенной фигурой.

В руках он держал книгу. Книгу? Элиссанда смутно припомнила, что он назвал книгу отличным снотворным. Нет, не снотворным. Опием. Он использовал книги как опий.

Но сейчас это не имело значения. С книгой на коленях он выглядел почти интеллигентом.

И ей это понравилось.

— Милорд, — начала она.

Его глаза сузились. Или это снова оптический обман?

— Миледи.

— Сегодня наша первая брачная ночь. — Этот факт следовало ему напомнить. А вдруг забыл?

— Совершенно верно.

— Поэтому я пришла, чтобы угодить вам, — сообщила Элиссанда, сразу почувствовав себя храброй, послушной долгу и изобретательной.

— Спасибо, но в этом нет необходимости.

Что за глупости!

— Позволю себе заметить, что это совершенно необходимо.

— Почему?

Похоже, ей удалось его удивить.

— Конечно, для процветания нашего брака, сэр, для чего же еще?

Маркиз закрыл книгу и встал. Хм. А разве он не должен был встать, когда она вошла? Решить было трудно.

— Наш брак был поспешным и оказался шоком для нас обоих. Мне не хочется навязываться вам, когда все произошло так быстро... и странно. Вам не кажется, что мы должны двигаться вперед медленнее?

— Нет. — Элиссанда так энергично затрясла головой, что едва не потеряла равновесие. — У нас нет времени.

Вир окинул супругу сардоническим взглядом.

— У нас впереди целая жизнь — во всяком случае, так сказал священник.

Ей следует впредь с большой осторожностью употреблять сотерн. Оказывается, у нее проблемы не только со зрением, но и с речью. Язык почему-то стал толстым и неповоротливым. Элиссанда сформулировала в уме в высшей степени аргументированное объяснение важности консуммации брака, но не могла заставить свои челюсти разжаться. Они не желали двигаться.

Склонив голову набок, она улыбнулась, причем не потому что должна была, а потому что ей так хотелось.

Его реакция оказалась весьма своеобразной. Он схватил с ночного столика бутылку виски и сделал большой глоток прямо из горлышка. Ну да, мужчины всегда так поступают. А как же он красиво двигается! С грацией дикого зверя.

Он очень привлекателен.

Не просто привлекателен. Он чертовски красив. Эти густые непослушные волосы, блестящие, словно полированная бронза, широкие мускулистые плечи...

— Я забыла, какого цвета у вас глаза, — пробормотала Элиссанда.

Абсурд! После четырех дней знакомства и длительной свадебной церемонии она не может вспомнить, какого цвета его глаза.

— Голубые.

— Да? — Элиссанда была приятно удивлена. — Чудесно! Можно я посмотрю?

С этими словами она подошла и уставилась на Вира снизу вверх. Он оказался очень высоким, выше, чем ей казалось. Ей пришлось положить руки ему на плечи и встать на носочки, чтобы заглянуть ему прямо в глаза.

— У многих людей голубые глаза, — заметил он.

— Но ваши другие. Они необыкновенные. — Они действительно были необыкновенными. — Они такого цвета, как алмаз Хоупа.

— Вы видели алмаз Хоупа?

— Нет, но я знаю, каким он должен быть. — Она втянула носом воздух. — И от вас хорошо пахнет.

— От меня пахнет виски.

— Им тоже, но... — она снова втянула воздух, — получше.

Элиссанда ни за что не смогла бы описать этот запах. Он был теплым и свежим, как от только что принесенных из прачечной простыней. Или от согретых на солнце камней.

— Вы слишком много выпили? — полюбопытствовал маркиз.

Элиссанда уставилась на его рот, твердый, но такой соблазнительный... «Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста; молоко и мед под языком твоим, и благоухание одежды твоей подобно благоуханию Ливана»[13].

— Точно, вы выпили слишком много.

Элиссанда засмеялась. Все же он был очень забавным. Она погладила его руки. Они были твердые, мускулистые, но удивительно мягкие. Она припомнила, как: играли в «Кричи, свинка, кричи». Ей понравилось трогать его уже тогда. Неудивительно, он был очень приятен на ощупь, и пах, как Ливан.

Элиссанда снова заглянула супругу в глаза. Он не улыбался, но все равно был очень красив, только красота эта была суровой, осуждающей.

— «Да лобзает он меня лобзаньем уст своих! Ибо ласки твои лучше вина»[14].

— Нет, — твердо сказал Вир.

Элиссанда обхватила его руками за шею и коснулась губами его губ. Но только на одно мгновение. Он решительно отстранил ее.

— Вы совершенно пьяны, леди Вир.

— Не пьяна, а одурманена, — гордо объявила она.

— В любом случае вы должны отправиться в свою комнату и лечь.

— Я хочу лечь с тобой, — выдохнула она.— «Возлюбленный мой у грудей моих пребывает»[15].

— Иисус!

— Нет, Элиссанда. Меня зовут Элиссанда.

— Хватит, леди Вир. Вам пора.

— Но я не хочу!

— Тогда уйду я.

— Но вы не можете!

— Вы уверены?

Язык, проявивший такую удивительную гибкость при цитировании Библии, снова отказался ей повиноваться.

— Пожалуйста, не уходите. Так надо. Это для моей тети. Я прошу вас.

Он, конечно, видел, как высохла тетя Рейчел в доме ее дяди. От нее осталась только тень. И он не может не понимать, как важно дать ей возможность пожить свободно. Он наверняка также сострадателен и восприимчив, как красив.

Да что там говорить, он великолепен! Элиссанда никак не могла наглядеться на него. Какая челюсть! А скулы! И глаза цвета алмаза Хоупа. Она бы могла любоваться этим мужчиной с утра до вечера.

И всю ночь.

— Нет, — отрезал он.

Она бросилась на него. Он обладал крепким телосложением. Как же ей хотелось прижаться к такому сильному надежному мужчине, быть уверенной, что он защитит ее даже в самой серьезной ситуации! Когда она обнимала тетю Рейчел, ей всегда становилось грустно и страшно. Но с лордом Виром она могла чувствовать себя в безопасности. Он был ее опорой, ее крепостью.

Элиссанда поцеловала его плечо и восхитилась гладкостью кожи, поцеловала шею, ухо, подбородок — во всех этих местах кожа тоже была нежная и гладкая, только на подбородке чуть-чуть царапалась.

Она поцеловала его губы и тут же решительно завладела ртом, почувствовав вкус виски.

А это что?

Они стояли вплотную друг к другу, лицом к лицу, и она ощутила. Его. Он был твердым и становился еще тверже.

А потом ей показалось, что она плывет по воздуху. Жесткое приземление на матрас вышибло из нее дух и заставило комнату завертеться. Но как же он силен! Она весила добрых девять с половиной стоунов, а он поднял ее и бросил, словно букетик невесты.

Элиссанда улыбнулась.

— Перестаньте улыбаться, — приказал он. Ей показалось, что при этом он заскрипел зубами.

Никогда больше не улыбаться — именно это Элиссанда и собиралась сделать. И заулыбалась с еще большей страстью. Вероятно, следует пересмотреть общий запрет на улыбки. Временами, как, например, сейчас, они весьма кстати, когда она не в заточении, расслаблена, счастлива и в ладах со всем миром.

Леди Вир поманила супруга пальцем:

— Иди сюда.

В этот раз он подчинился. Склонившись над ней, Вир взял ее за подбородок двумя пальцами.

— Послушайте меня внимательно, если ваша сумасбродная голова еще способна что-то воспринимать: нет. Вы загнали меня в угол и заставили жениться на вас, но не заставите вас трахнуть. Скажите еще одно слово, и я сегодня же аннулирую этот брак и верну вас в Бедлам, из которого вы выбрались с моей помощью. А теперь убирайтесь из моей постели.

Элиссанда опять улыбнулась. Когда этот невероятный мужчина говорил, движение его губ оказывало на нее гипнотическое воздействие. Она заставит его читать себе вслух, чтобы можно было как можно дольше пожирать его глазами.

А потом до нее стал медленно доходить смысл его слов. Она потрясла головой. Нет, он не мог все это сказать. Он же ее крепость. Он не выбросит ее через крепостной вал к, дяде.

— Я все сказал. Вон.

Она не могла уйти. Она могла только лежать и беспомощно качать головой:

— Не гоните меня, пожалуйста.

«Не гоните меня туда, где я не могу даже дышать свободно, где ни одно мгновение не проходит без страха и ненависти».

Маркиз выдернул Элиссанду из постели и поставил на ноги. Придерживая ее за плечи, он вытолкал ее в гостиную и захлопнул за ней дверь.

Часом позже Вир вышел из спальни. Он проголодался и решил попробовать торт. Виски, сколько его ни выпей, голод не утоляет.

Он приканчивал второй кусок, когда осознал, что Элиссанда рыдает в своей комнате. Звук был тихим, но у маркиза всегда был хороший слух. Оставив недоеденный торт на тарелке, он вернулся в постель.

Но через пять минут он уже снова был в гостиной. Почему? Какое ему дело? То, что он сказал, было специально предназначено для того, чтобы заставить женщину расплакаться. Женские слезы на него никогда не действовали. Все женщины с криминальными наклонностями и неустойчивой психикой, не говоря уже о тех, кто любит манипулировать людьми, обычно очень легко плачут.

Маркиз вернулся в постель, допил оставшееся в бутылке виски и, проклиная все на свете, но в первую очередь себя, ровно через три минуты снова был в гостиной.

Он открыл дверь спальни своей супруги и не увидел ее. Ему пришлось обойти кровать, и только тогда он увидел ее. Элиссанда сидела на полу, прижав колени к груди, и безудержно рыдала в свадебную вуаль.

Вуаль превратилась в мокрую тряпку. Ее лицо стало красным и покрылось пятнами, глаза опухли. Она судорожно икала, весь перед платья тоже промок от слез.

— Вы мешаете мне спать своими рыданиями, — жестко проговорил он.

Элиссанда посмотрела на него невидящим взглядом — вероятно, ожидая, пока зрение сфокусируется. Сообразив, кто перед ней, она вздрогнула.

— Извините, — запинаясь, прошептала она. — Я больше не буду. Пожалуйста, не отсылайте меня.

Вир никак не мог решить, кого он ненавидит больше — нечестную и безумно улыбающуюся леди Вир или несчастную и смиренно хнычущую.

— Идите спать. Я никуда вас не отошлю сегодня.

Ее губы затрепетали. Боже правый, она его благодарит! Вне себя от возмущения и злости, которые невозможно было утопить даже в океане бренди, он допустил грубейшую ошибку, сказав:

—Я подожду до завтрашнего утра.

Элиссанда прикусила нижнюю губу. Ее глаза снова наполнились слезами, которые с удвоенной силой покатились по ее и без того уже мокрому лицу, впитываясь в лиф свадебного платья. Но при этом она не издавала ни звука. Ее рыдания были безмолвными, как смерть.

Отвернувшись от маркиза, она начала раскачиваться взад-вперед, как ребенок, старающийся успокоиться.

Вир не знал, почему это должно было на него подействовать — почему она на него подействовала, ведь эта женщина собиралась заарканить Фредди, — но... В ее тихом отчаянии было что-то причинившее ему боль.

Ей не к кому было обратиться за помощью.

Возможно, всему виной виски. Но только одной бутылки виски было явно недостаточно, чтобы объяснить, почему он не вышел из ее спальни и теперь, когда успокоил ее. Маркиз отчаянно сопротивлялся вспыхнувшему под действием алкоголя состраданию, безграничности ее отчаяния и внезапно появившемуся чувству, что он должен что-то с этим делать.

В конце концов, она сама влезла во все это, не так ли?

Элиссанда судорожно вздохнула, когда маркиз поставил ее на ноги. На этот раз он не швырнул ее на кровать. Вместо этого он осторожно усадил ее на край кровати, наклонившись, снял туфельки, а потом начал расстегивать многочисленные крючки на платье. На пол полетело сначала платье, потом нижние юбки и корсет.

Достав из кармана платок, Вир аккуратно вытер ей лицо. Глаза снова, как по команде, наполнились слезами. Она годами вытирала слезы тети Рейчел, но еще никто и никогда не делал этого для нее.

Она схватила платок, когда маркиз уже хотел убрать его в карман, и поднесла к носу.

— Он тоже пахнет Ливаном, — сообщила она.

Вир покачал головой:

— Я уложу вас.

— Хорошо.

Их взгляды встретились. У него действительно абсурдно красивые глаза. И нестерпимо соблазнительные губы. Она вспомнила, как целовала его. Даже если придется завтра взять тетю Рейчел и бежать, куда глаза глядят, все равно она будет помнить этот поцелуй.

И она поцеловала его опять.

Он не отстранился, позволил ей чуть прикусить его нижнюю губу и лизнуть горло. Маркиз издал негромкий сдавленный звук, и она слегка укусила его в том месте, где шея соединяется с плечом.

— Где вы научились этому? — спросил он, часто дыша.

Разве такому учатся?

— Я делаю только то, что хочу, — сообщила она. Справедливости ради следует отметить, что ей очень хотелось вонзить в него зубы, как иногда кусают золотую монету, чтобы удостовериться в ее подлинности.

— Вы совершенно пьяны, леди Вир.

— Что это значит? — Ответа она дожидаться не стала и еще раз поцеловала маркиза. Целовать его, прикасаться к нему было так приятно, что она просто не могла удержаться.

Вир слегка надавил ей на плечи. Через мгновение Элиссанда сообразила, что он предлагает ей лечь. Она так и сделала, все еще прижимаясь к нему и покрывая его поцелуями.

— Мне не следует быть здесь, — сказал он и растянулся рядом. — Я тоже мертвецки пьян.

Никому из них не следовало быть здесь. Дом леди Кингсли не должен был подвергнуться нашествию крыс, а камберлендские Эджертоны должны были проявить любезность и взять ее после смерти родителей.

Элиссанда была полна раскаяния. Конечно, он имеет все основания злиться на нее. Она манипулировала им, да что греха таить, она вынудила его жениться. А он был добрым и терпимым. Разве удивительно, что она стремилась к нему, желая оказаться в безопасности в столь смутные времена?

Она приподнялась на локтях и опять начала целовать его, прокладывая поцелуями дорожку по груди вниз.

Маркиз остановил ее, Но только для того, чтобы вытащить последние заколки из ее волос. Блестящая грива упала на правое плечо.

— Их так много, но они очень легкие... воздушные...

Элиссанда улыбнулась комплименту и опустила голову к его пупку. Он снова остановил ее, крепко взяв за плечо. Неожиданно ей пришел в голову вопрос.

— А почему ты становишься твердым?

Его глаза снова стали напряженными.

— По разным причинам, в том числе из-за того, что ты меня целуешь и тащишь в постель.

— Но зачем?

— Возбуждение необходимо для действия.

— Ты сейчас возбужден?

— Да, — после короткой паузы сказал Вир.

— Тогда о каком действии идет речь?

— Я не должен, — пробормотал Вир, поворачиваясь к ней. Элиссанда сразу почувствовала его возбуждение. — Я не думаю головой.

Маркиз сдавленно усмехнулся и наконец прикоснулся к ней. Конечно, он дотрагивался до нее и раньше, провожая к столу или помогая сесть в экипаж. Но сейчас он впервые коснулся ее с нежностью, не имея никакой цели — только чтобы почувствовать ее.

До того как тетя Рейчел совсем сдала, она иногда гладила Элиссанду по голове, похлопывала по плечу или по руке. Но это было очень давно. До этого момента Элиссанда и не подозревала, насколько ей не хватает ласковых прикосновений. Вир погладил ее лицо, плечи, руки, спину.

И поцеловал ее, погрузив в океан удовольствия. Когда он отстранился, Элиссанда сказала:

— Я хочу больше.

— Больше чего?

— Больше тебя.

Тогда он раздел ее, оставив только пару белых чулок. Ей следовало быть в смертельном ужасе, оказавшись обнаженной в руках мужчины, но она чувствовала лишь небольшое смущение.

— Что я делаю? — бормотал он, целуя ее шею.

Элиссанда дрожала от наслаждения.

— Ты делаешь меня самой счастливой, — шепнула она.

— Ты уверена, что вспомнишь об этом завтра?

— А почему нет?

Вир загадочно улыбнулся и стал прокладывать поцелуями дорожку по ее груди вниз — точно так же, как это делала она. Выдыхаемый им воздух коснулся ее возбужденного соска. Элиссанда напряглась — ощущение было незнакомым, но удивительно приятным и стократ усилилось, когда Вир взял ее сосок в рот.

— Тебя нетрудно сделать счастливой, — усмехнулся он.

Действительно нетрудно. Немного свободы, чуть-чуть безопасности и капелька любви — о большем она никогда и не мечтала.

Маркиз продолжал знакомить ее с новыми необычными ощущениями, и Элиссанда чувствовала себя абсолютно счастливой. Когда же он, наконец, разделся, размер и твердость его мужского естества не испугали ее. Он, несомненно, знает, что делает, хотя она с некоторой тревогой думала о том, что он собирается сделать с ней.

— Я об этом сильно пожалею утром, — тихо сказал он.

— А я нет, — уверенно ответила Элиссанда.

Он чмокнул ее в подбородок.

— Думаю, что ты обязательно пожалеешь, и очень сильно, но, боюсь, я уже не могу остановиться.

Вир завладел ее ртом и лег сверху. Его тело было твердым и горячим. И он... он…

Элиссанда вскрикнула. Она не собиралась кричать, но ей было больно, очень больно.

Поцелуи и ласки должны были сделать этот момент если не приятным, то, по крайней мере, терпимым. Но не сделали. Боль обожгла, причем в самом чувствительном месте.

По ее лицу снова побежали слезы. Почему все и всегда было трудно? Все. Даже этот такой удивительно приятный момент не обошелся без острой боли. Но ведь в этом нет никакой вины ее супруга. Ведь даже в Библии написано, что рожать детей предстоит в муках. Видимо, об этом и шла речь.

— Прости, — дрожа, проговорила она, — мне очень жаль. Пожалуйста, продолжай.

Однако Вир откатился в сторону. Она зашипела от боли и приготовилась вытерпеть что-нибудь еще более неприятное, однако супруг уже встал. Она слышала, как он одевается. Вернувшись, он принес платок, пахнущий Ливаном, и вытер новые слезы.

— Все. Теперь ты можешь спать.

— Да?

— Не сомневайся.

Маркиз укрыл супругу одеялом и погасил свет.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — дрожащим голосом ответила Элиссанда, — и спасибо за все.

Вир тихо вздохнул в темноте.

Глава 11

В серых предрассветных сумерках Элиссанда спала беспокойно — простыня обвилась вокруг ее обнаженного тела, словно змей вокруг Евы. Маркиз прикасался к ней, к ее щеке, уху, волосам. Он больше не станет ее трогать. Но это знание делало недозволенное запретное чувство в высшей степени возбуждающим.

Она повернулась, и на простыне под ней показалось небольшое пятнышко крови. Зрелище заставило его пошатнуться, словно от удара камнем по голове. Он отлично помнил, что было накануне ночью. Но видеть перед глазами наглядное свидетельство и понимать, что она его тоже увидит...

Вир укрыл ее одеялом и отошел от кровати. От нее. Что, черт возьми, с ним случилось? Его план был прост. Браку предстояло существовать только номинально до тех пор, пока не представится удобный момент его аннулировать. Выполнению этого плана тоже вроде бы ничего не препятствовало. Элиссанде он был нужен не больше, чем собаке пятая нога.

И, тем не менее, план провалился.

Маркиз собирался только уложить ее спать, но позволил вероломной девственнице соблазнить его.

Ее кожа была бархатной, волосы — шелковыми, тело — воплощением безумных фантазий геометра, помешанного на кривых и изгибах. Однако не ее прелести стали причиной его падения. Его погибелью стало неподдельное удовольствие, которое она испытала в его компании, наивное пьяное восхищение, которое невозможно было имитировать.

Разумная часть его существа прекрасно понимала, что она пьяна, не отвечает за свои слова, и искры в ее глазах зажжены всего лишь сотерном. Но в ту ночь Виром руководил не разум. Тогда он находился под властью одинокой, обездоленной, откровенно неразумной части своего существа, на которую все еще действовали ее неповторимые улыбки, и которая с готовностью позволила считать бутылку виски достаточным аргументом для потери контроля над собой. Когда Элиссанда с восторгом и обожанием взирала на такого Вира, когда шептала, что он сделал ее счастливой, и прикасалась к нему, словно он был самим Богом, все остальное не имело значения.

Иллюзии, все это иллюзии. Он с радостью поддался обольщению, ложному чувству близости и связи. И если бы не ее крик боли...

Маркиз снова взглянул на спящую супругу. Она беспокойно заворочалась, что-то бормоча.

«— Я хочу больше.

— Больше чего?

— Больше тебя».

И он ей поверил.

Ну и дурак.

В комнате, куда он вошел накануне, лежали ее вещи. Большинство ее пожитков находились в двух больших сундуках, но вокруг валялись прогулочные ботинки, перчатки, шляпки и жакеты.

На письменном столе стояла шкатулка с ее сокровищами. Вир уже просмотрел содержимое. Кроме миниатюры Делакруа там находились вещи, имевшие ценность только для Элиссанды.

Он снова открыл шкатулку и взял свадебную фотографию ее родителей. Такие родственники! Его отец, должно быть, в гробу перевернулся. Вир еще не рассказал Фредди самое плохое из того, что ему поведала леди Эйвери: поскольку Элиссанда родилась через шесть месяцев после свадьбы родителей, никто точно не знал, является ли отцом Элиссанды Эндрю Эджертон, муж ее матери, или Элджернон Эджертон, дядя Эндрю и прежний покровитель ее матери.

Маркиз рассеянно провел пальцем по внутренней стороне края крышки. Его внимание привлекло крошечное отверстие, потом еще одно и еще... Он зажег лампу, открыл шкатулку полностью и принялся ее внимательно изучать.

Снаружи шкатулка была инкрустирована слоновой костью и жемчугом, а с внутренней стороны — обита зеленым бархатом. Внутренняя сторона крышки тоже была обита бархатом, во всяком случае, большая ее часть. Только края были расписаны завитками и каргушами.

На левом краю крышки можно было рассмотреть узкие, почти невидимые щели, которые тянулись вниз по центру черной полосы. Вир изучил правый край — то же самое. Щели были очень узкие — не толще ногтя — и длиной не более четверти дюйма. Что это? Декоративная решетка?

Громкий стук в дверь отвлек маркиза от дальнейшего исследования. Он неохотно оставил шкатулку и открыл дверь. Принесли завтрак и телеграмму от леди Кингсли.

«Мои дорогие лорд и леди Вир,

с радостью сообщаю, что в Вудли-Мэнор не осталось и следа от крыс, и хотя все еще предстоит выяснить, кто стоит за этой дикой выходкой, местный констебль занимается этим делом со всем усердием.

Леди Вир, безусловно, будет рада узнать, что вчера мои гости благополучно отбыли из Хайгейт-Корта под надзором леди Эйвери. Она также будет рада удостовериться, что мистер Дуглас все еще отсутствует. Рассыльный, которого я встретила по пути в деревню, заверил меня, что он только что вернулся из Хайгейт-Корта, хозяин которого находится в отъезде.

Еще раз поздравляю вас с бракосочетанием.

Элоиза Кингсли».

Маркиз положил телеграмму в карман, вернулся в спальню и продолжил исследование шкатулки. Он отрезал лезвием кусочек визитной карточки и засунул его в щель. Прорези не были глубокими — примерно одна шестая дюйма. И лишь в две щели — по одной с каждой стороны крышки — обрезок визитки вошел больше чем на полдюйма.

Неожиданно ему вспомнился крошечный ключ, найденный в сейфе комнаты миссис Дуглас.

Элиссанда проснулась от адского звона и бряцанья в голове. Должно быть, в ней происходила битва титанов. Но разве Зевс не победил титанов? Вероятно, он заодно расколол молнией и ее несчастную голову. Элиссанда разлепила веки и тут же крепко зажмурилась. В комнате было невыносимо светло, как будто кто-то поднес факел прямо к ее глазницам. Голова, словно протестуя против такого издевательства, как излишнее освещение, заболела еще сильнее. В животе бурлило. К горлу подступала тошнота.

Она застонала. Звук, казалось, взорвался в ее ушах, выпустив шрапнель чистой боли прямо в мозг.

Очередная мерзкая выходка злодейки судьбы. Если уж она попала в ад, то почему не умерла?

Кто-то стянул с нее одеяло. Элиссанда задрожала. Тот же человек, стараясь не слишком тревожить, выпутал ее из простыней, которые в течение ночи запеленали ее, как мумию. Она задрожала сильнее. В голову пришла смутная мысль, что на ней одежды совсем немного — если она вообще есть. Но ей было наплевать. Ведь ее как раз нанизывали на вертел Вельзевула.

Ее кожи коснулось что-то прохладное и шелковистое. Человек, стоявший над ней, поднял ее руки, не реагирующие ни на что, и всунул в рукава. Халата?

Элиссанду медленно повернули. Она захныкала. Движение усилило и без того нестерпимую головную боль. Когда же она оказалась лицом вверх, ее голову бесцеремонно приподняли.

— Выпейте, — сказал мужской голос. Вероятно, рука, поддерживавшая ее голову, тоже принадлежала ему. — Это лекарство от головной боли.

Жидкость, полившаяся ей в рот, была отвратительной на вкус — эдакий коктейль из болотной воды и тухлых яиц.

— Нет! — хрипло прошептала Элиссанда, отплевываясь.

— Да пейте же! Вам сразу станет лучше.

Она опять захныкала. Но в голосе мужчины было что-то властное и одновременно успокаивающее, и она подчинилась.

После каждого глотка ей приходилось останавливаться, чтобы сдержать тошноту, но мучитель не отпускал ее, и, давясь и кашляя, Элиссанда допила все до конца.

После того как чашка опустела, мучитель дал ей воды. Элиссанда никогда в жизни не пробовала ничего слаще и вкуснее. Напившись, она отвернулась от бокала и уткнулась лицом ему в грудь.

Его жилет был из очень тонкого материала, ткань рубашки казалась теплой и мягкой. Голова у Элиссанды все еще болела, но она чувствовал себя в безопасности. У нее был защитник, который заботился о ней и от которого так восхитительно пахло.

Ливан, подумала она.

Однако эйфория безопасности и комфорта длилась недолго. Защитник опустил её обратно на подушку, укрыл одеялом и, несмотря на ее стон разочарования, ушел, бесцеремонно отцепив ее руку от своего жилета.

Когда снова послышались приближающиеся шаги, Элиссанда открыла глаза и тут же закрыла их.

Лорд Вир.

Нет.

Только не он.

— Вставайте, леди Вир, — сказал он. — Понимаю, вам хочется еще понежиться в постели, но надо вставать. Ваша ванна готова.

Что он делает в ее комнате? Наверное, она еще спит?

Как раз в это время к ней услужливо вернулась память. Крысиная проблема леди Кингсли. Полный дом холостяков. Симпатичный лорд Фредерик. Борьба в кабинете дяди. Свадьба.

Она замужем. И ее муж — лорд Вир.

Она провела с ним ночь.

— Хотите, я вам спою? — поинтересовался он, весь воплощение энергичности. — Так вам будет легче проснуться. Я как раз знаю подходящую песенку. «Дейзи, Дейзи, дай мне ответ, будешь ты любить меня или нет».

Элиссанда с трудом села.

— Спасибо, сэр. Я уже проснулась.

Когда она начала двигаться, одеяло съехало, открыв на всеобщее обозрение красное пятно на простыне. Элиссанда закрыла рот рукой, припомнив события прошедшей ночи. Поцелуи... потом она оказалась в постели без одежды... а за этим последовала острая боль между ног.

Счастливая новобрачная поморщилась.

Насколько можно было доверять этим воспоминаниям? Она вспомнила, что говорила об алмазе Хоупа... а еще был носовой платок с запахом Ливана. С чего это ей пришло в голову цитировать Песнь Песней?

— Но я же только начал, — нахмурился лорд Вир. — Позвольте мне допеть песню.

Элиссанда решительно спустила ноги с кровати и встала. Выпрямившись, она сообразила, что на ней почти нет одежды — только шелковый халат. К счастью, в комнате было темно — свет пробивался лишь вокруг плотных штор. Интересно, с чего это она решила, что в комнате светло, когда открыла глаза в первый раз?

— Я буду счастлива дослушать вашу песню в другой раз, но сейчас вы должны меня извинить. Ванна ждет.

Вир забежал вперед и открыл перед ней дверь в ванную.

— Один совет, моя дорогая: поторопитесь с мытьем, иначе можете растаять.

Новобрачная недоуменно заморгала:

— Что вы имеете в виду?

— Вода очень горячая. Не стоит проводить в ванне больше четверти часа. Иначе вы начнете таять.

На такую глупость можно было ответить только тем же.

— Но разве вода не остынет за эти четверть часа?

Маркиз от удивления открыл рот:

— Боже правый, я никогда об этом не думал. Вот почему ничего не известно о людях, растаявших в ванне!

Элиссанда закрыла за собой дверь, опустилась в ванну и уставилась на свои колени. Она не заплачет. Ни за что. Ей было отлично известно, на что она идет, когда раздевалась перед лордом Виром.

Ровно через четверть часа она выбралась из ванны и обнаружила своего супруга за столом в гостиной. Он с восторгом рассматривал вилку. Услышав ее шаги, он положил вилку и придурковато улыбнулся:

— Как ваша голова, дорогая? Вы же выпили целую бутылку сотерна.

Мог ли он быть тем человеком, который утром дал ей лекарство? В чьих руках она чувствовала себя в безопасности?

Лучше об этом не думать.

— Голова уже болит меньше, спасибо.

— А живот? Успокоился?

—Думаю, да.

— Тогда вы должны немного поесть. Я приказал, чтобы вам принесли чай и тосты.

Чай и тосты вряд ли были способны заставить ее желудок взбунтоваться снова, и Элиссанда села за стол.

Супруг налил ей чаю, одновременно пролив на скатерть не меньше половины чайника кипятка.

— Признаюсь, дорогая, я вчера тоже слишком много выпил. Но ведь не каждый день человек женится. А головную боль, в конце концов, можно и потерпеть.

Элиссанда сосредоточенно жевала тост, не глядя на придурковатого мужа.

— Кстати, что вы думаете о переговорных трубках, дорогая? Лично я нахожу это изобретение чудесным. Я говорю в своей комнате, а меня слышат в кухне. Однако я был слегка удивлен, когда чай и тосты принес человек. Думал, они должны были выскочить прямо из трубы. И я долго не решался отойти от нее. Согласитесь, было бы обидно, если бы чайник проделал такой длинный путь по трубе из кухни и пролился уже здесь только потому, что я не сумел его поймать.

Головная боль усилилась. К тому же стало неприятно саднить между бедрами.

— Перед вашим приходом я читал газеты, — сообщил лорд Вир. — Представьте себе, в «Таймс» написали, что немецкий кайзер — внук нашей дорогой королевы. Как осмелился какой-то жалкий журналистишка бросить тень на ее величество, связав прусского хама с ее семейством! Я намерен отправить письмо в газету с требованием опровержения.

Кайзер действительно был внуком королевы, сыном ее старшей дочери. Ганноверский дом был и всегда останется немецким.

Элиссанда печально улыбнулась:

— Непременно так и сделайте.

Она была исполнена решимости стать для него хорошей женой. В конце концов, она была всем ему обязана. Но может быть, завтра, когда голова не будет так болеть, и когда хор тысячи ворон не будет казаться предпочтительнее его пустопорожней болтовни... Она могла бы почитать вместе с ним Британскую энциклопедию и изменить некоторые его заблуждения.

Однако сейчас она могла только улыбаться, не обращая внимания на его чудовищные ошибки.

Элиссанда от досады даже замычала. Голова у нее все еще болела и отказывалась поворачиваться достаточно, чтобы можно было заглянуть в зеркало, расположенное позади. А, не видя свое отражение, она никак не могла справиться с корсетом, который зашнуровывался сзади.

Ее муки прервал легкий стук в дверь.

— Могу я вам помочь, дорогая?

— Нет, спасибо.

Его помощь уж точно была ей нужна в последнюю очередь. Тогда они оба окажутся привязанными к стулу шнурками корсета.

Маркиз вошел, словно не слыша ее отказа. На нем был элегантный повседневный синий костюм. Дядя всегда надевал сюртук, готовясь выйти из дома. Джентльмены ее поколения предпочитали менее формальную одежду.

— Сэр! — Элиссанда прижала корсет к груди. Она была не одета. На ней была лишь тонкая сорочка, и супруг не должен был на нее смотреть. Но тут ее взгляд упал на постель, где накануне ночью происходило... — один только Бог знает, что там происходило.

Бог и лорд Вир. Что бы это ни было, маркиз, очевидно, переменил свое отношение к их браку. Больше не было вчерашнего угнетающего молчания. Сегодня он весело болтал, как всегда. Она еще сильнее вцепилась в свой корсет.

— Поверьте, мне вовсе не нужна помощь, — сообщила Элиссанда.

— Конечно, нужна, — сказал лорд Вир. — Вам повезло, я истинный эксперт по женскому нижнему белью.

Да, наверное.

Вир повернул ее спиной к себе, после чего быстро и ловко зашнуровал корсет. Элиссанда была изумлена.

— Где вы этому научились?

— Ну, знаете, если помогаешь дамам выбраться из корсета, волей-неволей приходится помогать им возвращаться в него.

Значит, были дамы, которые позволяли ему расшнуровывать свои корсеты и не связывал и после этого себя с ним узами брака? Элиссанда не могла бы точно сказать, удивило ее это известие или раздосадовало.

Вир сильно потянул за шнурки, выдавив из ее легких весь воздух. Что делать, ради красоты приходится терпеть.

— Но все это было до того, как я встретил вас, дорогая, — как ни в чем не бывало продолжил маркиз. — Отныне для меня существуете только вы.

Пугающая мысль. Но у Элиссанды не было времени на размышления, поскольку маркиз, покончив с корсетом, занялся ее нижними юбками.

— Поторопитесь, дорогая, — сказал он. — Мы должны спешить. Уже четверть одиннадцатого.

— Четверть одиннадцатого? Вы уверены?

— Конечно. — Вир извлек из кармана часы и показал ей: — Вот, можете убедиться.

— А ваши часы точны? — Она ни в чем не была уверена, когда речь шла об этом человеке.

— Только сегодня утром я их проверил по звону Биг-Бена.

Элиссанда потерла пальцами висок. Она что-то забыла? Что именно?

— Тетя! Господи, помилуй, она умрет от голода! Или от страха! Проснулась в незнакомой обстановке, а меня нет!

— Что вы! С ней все в порядке. Вы оставили ключи от ее комнаты на столе, так что я уже навестил ее. Мы даже вместе позавтракали.

Этот человек шутит. Он забывает, что должен сменить испачканные панталоны, дойдя от гостиной до своей комнаты. Как он может помнить о ее тете?

— Я пригласил ее поехать вместе с нами с визитом к вашему дяде, но она...

— Прошу прощения? — У Элиссанды так сильно закружилась голова, что пришлось сесть. — Я думала... мне показалось, вы сказали, что мы сегодня едем с визитом к дяде?

Да, конечно.

Она не могла говорить. Охваченная ужасом, она могла только смотреть на него.

Маркиз похлопал ее по плечу.

— Не беспокойтесь. Ваш дядя будет в восторге. Вы же исключительно удачно вышли замуж, хотя и слишком долго засиделись в девицах. Вы же понимаете, что я маркиз, а значит, человек, занимающий высокое положение и очень влиятельный.

— А моя... — Элиссанда запнулась, — моя тетя, миссис Дуглас, что она сказала?

Вир продел ее руки в рукава блузки.

— Ну, я сказал, что мы будем счастливы, если она согласится нас сопровождать, но, насколько я понял, она слишком устала после вчерашнего путешествия. С непривычки, наверное. Она сказала, что предпочла бы сегодня отдохнуть.

Элиссанда даже не заметила, что маркиз застегивает на ней блузку.

— Я так и думала, — сказала она. — Но неужели вы не понимаете? Я не могу ее оставить. Она плохо себя чувствует в мое отсутствие.

— Ничего подобного. Я познакомил ее со своей экономкой, и они отлично поладили.

— С вашей экономкой? — Откуда у него экономка? У такого придурка и дома-то быть не может. За последние тридцать шесть часов она неоднократно думала о том, где он живет и с кем.— Ваша экономка в городе?

— Конечно. Я обычно не закрываю городской дом до начала сентября.

У него есть дом в городе, а они живут в отеле?

— Я бы хотела повидаться с тетей. — У Элиссанды не было веры в то, что он способен нанять хороших слуг.

Однако она была приятно удивлена, познакомившись с миссис Дилвин. Это была пухлая коротышка лет пятидесяти или чуть меньше, немногословная и педантичная. Она записывала в тетрадь все, что произошло после ее прибытия в отель в восемь часов утра: количество жидкости, поглощенное тетей Рейчел, все визиты в уборную и точное число капель опия, принятых ею. Элиссанда отметила, что тетя приняла на три капли больше, чем обычно, вероятно, чтобы ослабить ужас, вызванный предложением лорда Вира вернуться в Хайгейт-Корт.

— Я же вам говорил, — сказал супруг, — миссис Дилвин прекрасно справится с вашей тетей. Она меня безбожно балует, стоит мне хотя бы раз чихнуть.

— Моя мама последние два года своей жизни была прикована к постели. Лорд Вир был настолько добр, что позволил ей жить в моих комнатах, и я могла заботиться о ней, — сообщила миссис Дилвин.

— Мне она нравилась, — заявил Вир. — Она часто повторяла, что я самый красивый человек из всех живущих.

Так и есть, сэр, — сказала миссис Дилвин, как показалось Элиссанде, с неподдельной искренностью.

Лорд Вир улыбнулся.

Миссис Дилвин наклонилась к Элиссанде и шепотом спросила:

— Миссис Дуглас не страдает запорами? Моя мама страдала.

— Да, к сожалению, это у нее бывает, — сказала Элиссанда, — и еще она не любит овощи и ненавидит чернослив.

— Мама тоже не любила чернослив. Посмотрим, может быть, ей больше понравятся сушеные абрикосы?

— Спасибо, — изумленно пробормотала Элиссанда. Она не привыкла, чтобы кто-то делил с ней ее заботы.

Она даже не взглянула на тетю Рейчел, которая сладко спала, и вышла вслед за лордом Виром из ее комнат.

— Поторопитесь, иначе мы опоздаем на поезд.

Элиссанда сделала последнюю попытку отсрочить визит:

— А может быть, нам не обязательно ехать? Тем более так скоро?

— Обязательно. — Тон лорда Вира не допускал возражений. — Неужели вы не хотите, чтобы человек, вырастивший вас, познакомился с вашим замечательным мужем? Признаюсь, я взволнован. У меня никогда не было двоюродного дяди... или кем он мне приходится? Мы прекрасно уживемся, он и я.

Как художник Фредди был обязан своим становлением Анжелике. Именно она, увидев его карандашные рисунки, рекомендовала ему попробовать себя в акварели, а потом и начать писать маслом. Она осилила скучнейшую книгу о хроматографии масляных красок и изложила для него самые главные моменты. Она познакомила его с работами импрессионистов, давала читать журналы по искусству, которых в ее доме было великое множество.

Он никогда не мог работать, Когда кто-то находился рядом. Кроме нее. С самого начала она находилась рядом, обычно с толстой книгой, которую с увлечением изучала. Время от времени она зачитывала ему научное обоснование того, почему наличие свинцового сахара в краске приводит к быстрому потемнению картины, пикантный сонет Микеланджело, посвященный красивому молодому юноше, или рассказ о печально известном Салоне отверженных[16] 1863 года.

Так что работа с ней была бы чрезвычайно удобной и полезной.

Если бы не ее нагота.

Анжелика лежала на кровати, установленной в студии ее слугами, на боку, спиной к нему. Ее голова покоилась на руке. И читала «Сокровища искусства Великобритании».

Ее волосы были распущены и свободно падали на спину — роскошная грива, каштановая с примесью охры. Ее кожа светилась, и создавалось впечатление, что сияние идет изнутри. Изящные формы ягодиц заставляли Фредди сильнее стискивать пальцами карандаш, и это не говоря о ее груди и темном треугольнике внизу живота, которые отражались в установленном перед ней зеркале.

Ему приходилось поминутно напоминать себе, что его цель — искусство и прославление красоты. Привлекательность ее тела была такой же частью природы, как гладкая кора березы или залитая солнцем гладь деревенского озера. Фредди следовало думать о формах, цвете, игре красок.

Не получалось. Ему хотелось отбросить карандаш и бумагу, подойти к этому изысканному сочетанию форм и цвета и...

Он опустил глаза и уставился на свой набросок. Не помогло. Он уже сделал несколько зарисовок: общий план картины, волосы и профиль, средняя часть тела и то, что он видел в зеркале.

— Знаешь, Фредди, до возвращения из Франции я думала, что после интрижки с леди Тремейн ты стал мрачным и ожесточенным. А ты такой же, как был.

Это было в манере Анжелики — поднимать самые неожиданные вопросы. Фредди взглянул на девственно чистое полотно.

— Прошло много времени, Анжелика. Четыре года.

— Но ты вылечился?

— Она не была болезнью.

— Ладно, ты оправился от потери?

— Понимаешь, она никогда не была по-настоящему моей. — Он достал из коробки остро отточенный карандаш. — Думаю, я знал с самого начала, что у нас мало времени.

Он был по-настоящему счастлив с леди Тремейн. Но в их отношениях всегда присутствовал элемент тревоги. Когда она помирилась с мужем, его сердце было разбито, но он не озлобился, посчитав такой поворот событий не предательством, а окончанием прекрасного периода своей жизни.

Фредди перевернул страницу и сделал набросок ног Анжелики, желая иметь возможность провести ладонями по гладкой прохладной коже.

Леди Тремейн однажды сказала, что Анжелика влюблена в него. Фредди редко подвергал сомнению мнение любимой женщины, но именно это высказывание прозвучало, когда она уже решила помириться с супругом, а значит, хотела, чтобы Фредди тоже устроил свою жизнь. С кем угодно.

Если Анжелика и была в него влюблена, то уж точно не давала никакого повода так подумать. А если леди Тремейн и была права, прошло уже четыре года, слишком долгий срок, чтобы привязанность сохранилась.

Он перевел взгляд на Анжелику. Все ее внимание было поглощено книгой. Она даже делала какие-то заметки на полях. Нет, о соблазнении здесь и речи не было.

— Думаю, на сегодня достаточно, — сказал он. — Я выйду. Одевайся.

Анжелика не стала бы утверждать, что была влюблена во Фредди всегда. Всегда — это очень много, сюда входят и полузабытые годы детства. Нет, она точно знала, когда именно родилась ее любовь. Тогда ей было семнадцать лет, а ему — восемнадцать.

Он приехал домой на каникулы после первого года обучения в Крайст-Черч[17], а она осенью собиралась начать учебу в Леди-Маргарет-Холл[18]. Растянувшись на одеяле неподалеку от него — Фредди как раз устроился рисовать на берегу реки Стаур, — она то задавала вопросы относительно Оксфорда, то безжалостно критиковала его работу. Анжелика сама не рисовала, но имела удивительно острый глаз и была чрезвычайно горда тем, что не кто иной, как она объяснила Фредди, что для изображения бликов используют не чисто белый цвет, а более светлый оттенок того цвета, который следовало подчеркнуть.

Анжелика ела персик, бросала камушки в реку и объясняла Фредди, что ему следует добавить синьки в зеленый цвет, если, конечно, он хочет передать глубокую зелень летней листвы. Она не знала, слышал ли он хоть слово из всего ею сказанного, потому что никак не отреагировал, а лишь, зажав в зубах одну кисточку, потянулся за другой.

В этот момент и ударила молния. Анжелика взглянула на юношу, своего старинного друга, словно видела его впервые, и ей страстно захотелось поменяться местами с кисточкой— почувствовать на себе его губы, язык, зубы.

Правда, хотя в их дружеском тандеме она всегда задавала тон и была уверена, что их дружба выдержит все советы и жесткую критику, которой она подвергала его работы, в качестве соблазнительницы она потерпела полный крах.

Фредди не замечал новых платьев и шляпок, которые она надевала только для него, не понимал, что ее попытки научить его танцевать связаны только с одним желанием — облегчить ему возможность поцеловать ее. А когда она начинала восторгаться другим мужчиной с единственной целью — вызвать в нем ревность, он лишь вопросительно смотрел на нее и спрашивал, не тот ли это мужчина, которого она не так давно терпеть не могла.

Конечно, лучше было бы признаться, и открыто заявить, что хочет за него замуж. Но чем более неудачными были ее робкие попытки завоевать сердце Фредди, тем больше ее охватывала робость. А когда она уже почти поверила, что он, похоже, не может испытывать романтическую привязанность к независимой женщине, он встретил великолепную и дерзкую леди Тремейн, которой было глубоко наплевать на любое мнение, кроме ее собственного.

Когда леди Тремейн оставила Фредди, решив воссоединиться с мужем, пришел шанс Анжелики. Он был в смятении. Он был очень уязвим. Ему нужен был кто-то, способный занять место леди Тремейн в его жизни, но, придя к нему, она совершила грубую ошибку — сказала: «Я же тебе говорила», и он недвусмысленно попросил оставить его в покое.

Анжелика оделась. Фредди ждал ее за дверью студии. За четыре года ее отсутствия он растерял детский жирок, который не покидал его даже в возрасте двадцати четырех лет. Конечно, он никогда не будет так идеально сложен, как Пенни, но, тем не менее, Анжелика находила его очень привлекательным.

Впрочем, когда он был значительно толще, она тоже находила его привлекательным.

— Могу я предложить тебе чашку чаю? — спросил он.

— Можешь, — ответила она, — но прежде всего я бы тоже хотела оказать тебе любезность. Фотографии картины готовы?

— Они еще в лаборатории.

— Давай посмотрим.

Студия Фредди размещалась на верхнем этаже, чтобы пользоваться преимуществами дневного освещения. А фотолаборатория находилась этажом ниже и размерами была чуть больше уборной. Внутри горел янтарно-коричневый свет, не оказывающий негативного воздействия на светочувствительные материалы. У одной стены стояли приборы для проявки пленки, к другой был придвинут большой рабочий стол. На полках виднелись бутылочки с химикатами.

— Когда ты устроил здесь лабораторию? — спросила Анжелика. Фредди начал заниматься фотографией после ее отъезда, точнее, после ухода леди Тремейн. Однажды он послал Анжелике свою фотографию, и она бережно хранила ее в своем дневнике.

— Точно не помню. Примерно в то же время, когда твой муж отдал Богу душу.

— Ты тогда прислал мне очень трогательное и теплое письмо.

— Я не знал, что сказать. Ты почти никогда не упоминала о своем муже в письмах.

Фредди обнял ее за талию и слегка подтолкнул вперед. Ей нравилось тепло его руки.

— Это был фиктивный брак, — с большим опозданием оказала она. — Мы с самого начала вели каждый свою жизнь.

— Я беспокоился о тебе, — тихо проговорил Фредди с тем внутренним достоинством, за которое она его так любила. — Еще совсем девчонкой ты говорила, что лучше останешься старой девой, чем женой, которая безразлична мужу.

Да, говорила, но ей не хватило мужества сдержать слово. Когда стало ясно, что Фредди по уши влюблен в другую, она вышла замуж за почти незнакомого мужчину и покинула Англию вместе с ним.

— Со мной все было в порядке, — сказала она резче, чем намеревалась. — Со мной и сейчас все в порядке.

Фредди ничего не ответил, словно не поверил ее заверениям, но не хотел об этом говорить.

Анжелика кашлянула и решительно сказала:

— А теперь покажи мне фотографии.

Фотографии размером четыре на пять дюймов были установлены на сушилке.

— Боже мой! — воскликнула Анжелика, остановившись перед фотографиями крыс. — Разве такое бывает?

Она заколола волосы на затылке, но узел, казалось, вот-вот развалится. Или это Фредди хотелось, чтобы узел развалился, и волосы шелковистой волной рассыпались по плечам? В воздухе стоял резкий запах проявителя и закрепителя, но Фредди стоял очень близко к Анжелике и ощущал тончайший пряный аромат ее туалетной воды.

— Ты бы слышала, как они визжали. Пенни пришлось дать пощечину одной из дам, чтобы остановить истерику.

— Не могу себе представить, чтобы Пенни ударил женщину.

— Уверяю тебя, у него неплохо получилось, — сухо сказал Фредди и сам удивился своему тону. — А вот и фотографии картины.

Анжелика склонилась над отпечатками.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — сказала она. — Я встречала картину, похожую по стилю и исполнению. На ней была женщина-ангел в белом — большие белые крылья, белое платье, белая роза в руке. Мужчина на земле смотрел на нее.

— Надо же, у тебя великолепная память.

— Спасибо. — Анжелика улыбнулась. — Дома я посмотрю в дневнике — иногда, если произведение искусства производит на меня особенно сильное впечатление, я делаю записи.

Фредди представил, что она смотрит дневник в таком же виде, в каком читала «Сокровища искусства Великобритании» — обнаженная, непослушный локон, упавший на грудь, ласкает сосок, большой палец ноги чертит круги на простыне.

Их взгляды встретились.

— У тебя действительно все было хорошо? — услышал он собственный голос и, вздохнув, пожал плечами.

Ее глаза потухли.

— Как тебе сказать, не стану утверждать, что мне было очень больно, нет. Но вряд ли стоит иметь мужа только для того, чтобы считаться замужней женщиной. И в браке можно оставаться одинокой. Я уже начала наводить справки относительно аннулирования нашего брака, когда Жан Карло неожиданно умер. Больше я никогда не совершу такой ошибки.

— Вот и хорошо, — вздохнул Фредди. — Я рад, что ты мне, наконец, все сказала. Никогда больше не утаивай от меня правду.

— Не буду,— улыбнулась Анжелика. — У тебя еще есть вопросы, требующие честных ответов?

Фредди покраснел. Как можно спросить свою старейшую подругу, не хочет ли она лечь с ним в постель? Он мог легко представить, как она весело рассмеется в ответ: «Фредди, милый мой дурачок. Откуда эта дикая идея?»

— Да. Так ты чай пить будешь?

Анжелика на мгновение опустила глаза. Когда она снова посмотрела на него, ее взгляд ничего не выражал. Или в ее глазах мелькнула тень сожаления? Нет, наверняка Фредди это показалось.

— А у тебя кофе есть? — спросила она.

Глава 12

Вир надеялся приехать в Хайгейт-Корт до возвращения Эдмунда Дугласа. Так было бы проще вернуть в сейф зашифрованное досье и сделать слепок лежащего там ключа. К сожалению, когда он помогал супруге выйти из экипажа, посланного леди Вир, чтобы привезти их со станции, на пороге дома появился хозяин.

Эдмунд Дуглас не слишком изменился со дня своей свадьбы. Только в уголках глаз и рта появились морщинки, да темные волосы посеребрила седина. Во всем остальном он остался прежним — худощавым, стройным, подтянутым, хорошо одетым и очень красивым.

Увидев гостей, он остановился. По его глазам ничего нельзя было прочитать — как по глазам гадюки.

Вир внимательно наблюдал за женой. Впервые за последние десятилетия он не спал в поезде. Вместо этого он наблюдал за ней из-под ресниц.

Она опустила вуаль на шляпке, поэтому выражения лица он видеть не мог. Но большую часть путешествия она провела, глядя в окно, хотя вряд ли что-то там видела. И всю дорогу она судорожно сжимала и разжимала кулаки. Время от времени она качала головой, словно пыталась ослабить слишком тугой воротничок. А ее дыхание было хотя и тихим, но неровным.

Леди Вир была смертельно напугана.

Однако в момент появления Дугласа Виру показалось, что поднялся театральный занавес, и она начала играть свою роль.

— О, привет, дядя! — Элиссанда приподняла юбки, взбежала по ступенькам и поцеловала Дугласа в обе щеки. — Добро пожаловать домой. Когда ты вернулся? Надеюсь, путешествие было приятным?

Дуглас холодно взглянул на племянницу. От такого взгляда даже видавшие виды мужчины могли бы пасть духом.

— Мое путешествие было нормальным. Но вместо радостного воссоединения с семьей, которого я так ждал, я обнаружил дом пустым. Моя семья исчезла, а миссис Рамзи поведала мне о пирушках и прочих безумствах, предшествовавших вашему отъезду.

Элиссанда рассмеялась. Ее смех был чистым и звонким, а Виру почему-то пришло на ум сравнение с брызгами шампанского.

— Ах, дядя, ты же знаешь старушку Рамзи. Не было никаких пирушек и безумств. Леди Кингсли и ее друзья — в высшей степени воспитанные люди. Хотя, должна признаться, когда лорд Вир сделал мне предложение, я была настолько обрадована и взволнована, что случайно разбила бутылку с корабликом. — Она протянула ему руку с очень скромным обручальным кольцом и с гордостью объявила: — Ты смотришь на новую маркизу Вир, дядя. Позволь представить тебе моего супруга. — Она сделала Виру знак рукой: — Не стойте же там, милорд. Подойдите и познакомьтесь с моим дядей.

Леди Вир все еще считала его непроходимым идиотом. Будь она меньше смущена, меньше напугана и не так сильно пьяна, непременно заметила бы разницу. Весь предыдущий день и ночь он был вне образа. Но ему повезло. Она была смущена, испугана и пьяна.

Вир подбежал, перескакивая сразу через две ступеньки, и потряс руку Дугласа с энтузиазмом бассет-хаунда, треплющего старый носок.

— Счастлив познакомиться с вами, сэр.

Дуглас высвободил руку.

— Вы действительно женаты?

Вопрос был адресован племяннице, но Вир посчитал необходимым вмешаться.

— О да. Церковь, цветы, шампанское — и все, что полагается. — При этом он радостно хихикнул.

Супруга взяла его за руку.

— Ведите себя прилично, сэр. — Повернувшись к Дугласу, она серьезно проговорила: — Я приношу свои извинения, дядя. Но мы полюбили друг друга с первого взгляда и не могли ждать.

— Но мы сразу вернулись, чтобы лично сообщить вам приятные новости, — добавил Вир. — Откровенно говоря, леди Вир слегка беспокоилась, не зная, как вы меня примете. Но я заверил ее, что вы, безусловно, одобрите наш брак, принимая во внимание мое положение и связи. — Он слегка похлопал супругу по плечу: — Разве я был не прав, дорогая?

Элиссанда одарила его улыбкой, настолько яркой и чарующей, что целое поле подсолнухов непременно отвернулось бы от солнца и повернулось бы к ней.

— Конечно, вы были правы, дорогой. Я больше никогда не буду сомневаться в ваших словах.

— Где твоя тетя, Элиссанда?

Физиономия Эдмунда Дугласа оставалась непроницаемой. Но его тон... Он вроде бы говорил ровно, но в голосе чувствовалась чудовищная, едва сдерживаемая ярость.

— Она в Лондоне. Ждет в отеле «Браунз», твоем любимом, дядя.

Вир не мог представить, в каком состоянии были ее нервы. Она же не могла знать, что он подтвердит ее ложь. И, тем не менее, ничто в ее поведении не указывало на нервозность или неуверенность.

— На самом деле это я настоял, чтобы миссис Дуглас осталась в отеле и не стала подвергать риску свое здоровье, снова отправляясь в путешествие. Леди Вир со мной согласилась.

Дуглас прищурился. Его молчание таило ощутимую угрозу. Вир взглянул на жену. Она взирала на Дугласа с откровенным обожанием, словно тот только что пообещал сводить ее на парижский показ моделей Ворта[19].

Вир уже имел возможность убедиться, что его супруга — великолепная актриса. Но как бы хорошо она ни играла в его присутствии раньше, теперь со своим дядей она была воистину блистательна. Все, что маркиз видел до этого момента, было лишь репетициями, и только теперь на сцену, освещенную лучами прожекторов, вышла величайшая драматическая актриса. Зрители, затаив дыхание, замерли в креслах.

— Чего мы здесь стоим? — опомнившись, пробормотал Дуглас. — Давайте зайдем в дом и выпьем чаю.

Едва они расселись в гостиной, как лорд Вир начал демонстративно ерзать, причем всем как-то сразу стало понятно, чем вызваны его телодвижения. Спустя минуту он плотно сжал губы, словно стараясь таким образом успокоить свою пищеварительную систему и не позволить себе оскандалиться. Потом он вытер лоб и прохрипел:

— Надеюсь, вы меня извините. Мне надо... на минутку... я должен... — И он выбежал из комнаты.

Дуглас не проронил ни слова, как будто муж его племянницы был всего лишь назойливой мухой, которой хватило здравого смысла ретироваться. Однако Элиссанда сразу почувствовала себя хуже. Она была в такой панике, что даже его бессмысленное присутствие подбадривало ее.

Когда она обдумывала идею брака как пути к спасению, она не рассматривала вариант с бесполезным мужем, равно как и возможность встречи с дядей без соответствующей защиты. Но теперь она оказалась одна перед злобой, которая раньше была в основном направлена на ее тетю.

— Как тебе понравился Лондон, Элиссанда? — вкрадчиво спросил дядя.

В головокружительной суматохе последних тридцати шести часов она не обратила никакого внимания на Лондон.

— О, это большой, грязный, переполненный людьми, но все же замечательный город!

— Ты сказала, вы остановились в моем любимом отеле. Ты кому-нибудь из персонала говорила, что являешься моей родственницей?

Сердце Элиссанды трепетало, словно крылышки колибри, ужас был настолько сильным, что даже закружилась голова. До того как тетя Рейчел стала полным инвалидом, когда они пили чай всей семьей, он обращался к тете именно таким подчеркнуто ласковым, заинтересованным тоном и задавал вполне обычные, безобидные вопросы. Ответы тети становились с каждым вопросом все медлительнее и короче, словно с каждым из них из нее вытекала кровь, и, в конце концов, она замолкала, и на глаза наворачивались слезы.

После этого он провожал тетю обратно в ее комнату, а Элиссанда забивалась в самый дальний уголок дома или выскакивала во двор и убегала прочь, представляя себе, что больше никогда не вернется в этот страшный дом.

— Мне даже в голову не пришло, — проговорила она, — что ко мне отнеслись бы по-другому, если бы я упомянула твое имя. — «Не заламывай руки, Элиссанда. Они должны спокойно лежать у тебя на коленях». — Как это глупо с моей стороны!

— Ничего, ты молодая, еще научишься, — сказал дядя. — А твой новый муж, он хороший человек?

— Лучший из всех, — уверенно сообщила она. — Он добр и внимателен.

Дядя встал и подошел к окну.

— Честно говоря, я не знаю, что со всем этим делать, — задумчиво сказал он. — Моя маленькая девочка выросла и вышла замуж.

Элиссанда инстинктивно поджала пальцы ног в туфельках. Когда ее дядя вещал задумчивым голосом, она холодела от страха. Именно таким тоном он говорил такие вещи, как «Я считаю, что в моей библиотеке слишком много бесполезных книг» или «Твоя тетя сама не скажет, да благословит Господь ее деликатную душу, но сегодня, когда тебя не было дома, она крайне в тебе нуждалась. Ты должна больше думать о ней, а не о собственных удовольствиях». После первого, заявления домашняя библиотека опустела и Элиссанда в течение недели каждую ночь рыдала в подушку, а после второго она стала такой же пленницей в доме, как тетя Рейчел.

Принесли чай. Элиссанда разлила ароматный напиток по чашкам, внимательно следя, чтобы ее рука не дрожала. Лакей, поклонившись, вышел и закрыл за собой дверь.

Дядя подошел к столу. Элиссанда подала ему чашку. Рука не дрожала. Все же годы жизни рядом с дядей оказались отличной школой.

Она увидела, как чашка выпала из ее руки, раньше, чем почувствовала боль, обжегшую щеку. Последовал еще один удар, даже более сильный, чем первый, сваливший Элиссанду на пол вместе со стулом. Оглушенная, она лежала там же, где упала. У нее всегда были подозрения, что он творил неслыханные вещи с тетей, однако на нее он никогда не поднимал руку.

Элиссанда почувствовала во рту вкус крови. Она почти ничего не видела — глаза были залиты слезами.

— Встань, — приказал Дуглас.

Элиссанда сморгнула слезы и с трудом поднялась на колени. Дядя схватил ее за ворот, протащил через комнату и швырнул о стену.

Неожиданно она поняла, что ее скелет довольно-таки хрупок и состоит из тонких костей. А кости под соответствующим давлением имеют обыкновение ломаться.

— Ты считаешь себя очень умной? Думаешь, что можешь просто так уйти отсюда, причем вместе с моей женой — моей женой! — Он схватил ее за горло и сильно сжал. — Подумай как следует, Элиссанда.

Она не желала думать об этом. Более того, сейчас она была, как никогда, рада, что сумела вытащить тетю Рейчел из этого ада.

— Ты вернешь мне миссис Дуглас, и вернешь ее очень скоро. Если же нет...

Он улыбнулся, а Элиссанда вздрогнула — не сумела сдержаться. Дядя слегка ослабил хватку, и она смогла вздохнуть. После этого его рука снова сжалась.

— Если нет, — продолжил он, — боюсь, что-то ужасное может произойти с красивым безмозглым идиотом, которого ты, по своему собственному утверждению, так горячо любишь.

Элиссанда оцепенела и стиснула зубы, чтобы они не клацали от страха.

— Подумай об этом недоросле. Ты уже один раз бесстыдно использовала его, вынудив дать тебе свое имя. Может быть, ты считаешь, что он должен из-за тебя еще и лишиться, к примеру, руки или глаза?

Леди Вир хотелось стать надменной, показать, что она плевать хотела на его угрозы. Но очень трудно казаться сильной, если не можешь дышать.

— Ты не посмеешь, — из последних сил выдавила она.

— Ошибаешься, моя дорогая Элиссанда. Нет ничего, на что я не пойду ради любви. Ничего.

И он еще говорит о любви! С таким же успехом дьявол может говорить о спасении.

— Ты не любишь ее. Ты никогда не любил ее. Ты только издевался над ней. Всегда.

Дуглас отвел руку и ударил племянницу так сильно, что едва не сломал ей шею.

— Ты ничего не знаешь о любви! — проревел он. — Ты понятия не имеешь, какие муки мне пришлось вынести...

Он замолчал. Элиссанда сглотнула кровь и подняла глаза на дядю. Никогда еще она не слышала, как он кричит.

Вспышка, похоже, удивила и его самого, и он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Снова он заговорил едва слышным шепотом:

— Слушай меня внимательно, дорогая. Я даю тебе три дня на то, чтобы вернуть ее домой. Ее дом здесь, и ни один суд в мире не станет оспаривать мои права мужа.

Верни ее и можешь наслаждаться своим слабоумным придурком до конца дней. Или же к его слабоумию добавится слепота. Или хромота. И это будет на твоей совести. И помни, что бы ты ни решила, я все равно верну свою жену обратно.

Вероятно, чтобы его слова дойти лучше, он взял племянницу за горло уже двумя руками. Элиссанда почти не сопротивлялась. Она бы отдала все что угодно за один только глоток воздуха. Дышать! Оказаться в самом центре циклона, высоко в небе, и чтобы со всех сторон был только воздух, восхитительный свежий чистый воздух... Воздух начал поступать в легкие, когда ее муж вроде бы без особых усилий оторвал от нее дядю и отшвырнул его в сторону. Дуглас, прокатившись по полу, сшиб столик с какой-то кадкой. И то и другое с грохотом рухнуло на пол. Маркиз поднял Элиссанду с пола и нежно обнял:

— Как вы?

Она не могла ответить. Она могла только крепко держать его за руку.

— Стыдитесь, сэр, — сказал Вир, — это же ваша единственная племянница, которая всю свою молодость ухаживала за вашей женой. Так вы отплатили ей за безграничную преданность?

Дуглас тихо засмеялся.

— Мы прервали свой медовый месяц, чтобы навестить вас. Теперь я вижу, что это была ошибка. Вы не стоите ни нашего времени, ни нашей учтивости. С этой минуты можете вычеркнуть нас из списка своих знакомых. — Он поцеловал жену в лоб: — Извините, дорогая. Мы не должны были приезжать. И вам никогда не придется возвращаться в этот дом.

Вир никак не мог успокоиться и начать думать. Он отправил три телеграммы: одну — леди Кингсли, предлагая ей следить за всеми перемещениями Дугласа, другую — миссис Дилвин в «Савой» с приказанием перевезти миссис Дуглас в городской дом, третью — Холбруку с требованием охраны у дома.

Вроде бы он сделал все, что мог. Но, тем не менее, что-то не давало ему покоя. Какие-то мысли, которые он никак не мог ухватить, но знал, что они могут оказаться чрезвычайно важными. Оставалось только успокоиться и хладнокровно все обдумать. Но с этим были проблемы.

Он выглянул из окна телеграфа и в очередной раз убедился, что коляска с поднятым верхом стоит у тротуара и Элиссанда сидит в ней.

Увидев, как Дуглас душит племянницу, Вир сразу понял, что тот не намерен ее убивать, по крайней мере, здесь и сейчас. У этого человека были иные методы. Он все тщательно планировал и не менее тщательно исполнял. Однако маркиза охватила такая дикая ярость, что ему потребовался весь самоконтроль, чтобы не убить мерзавца на месте.

Вир никогда не позволял этой ярости вырываться наружу.

Потоптавшись еще немного и решив, что на телеграфе ему делать больше нечего, Вир вышел на улицу и забрался в коляску. Элиссанда сидела, опустив вуаль и нервно комкая в руках Перчатки. Он поднял вуаль, но тут же опустил ее. На лице его жены все еще виднелись ссадины и синяки, оставленные руками дяди.

— Я дал телеграмму слугам, — сообщил он супруге и, повернувшись к кучеру, приказал: — На станцию, Гиббонс.

Через несколько минут они уже были на платформе, вдали от любопытных слуг.

— Часто Дуглас дает волю рукам? — в конце концов, спросил он.

Элиссанда покачала головой. Темно-серая вуаль заколыхалась.

— На меня он раньше не поднимал руку. Насчет тети я не так уверена.

— Мне очень жаль, — вздохнул маркиз.

Он получил удовольствие, заставив ее отправиться в Хайгейт-Корт. Ему даже понравилось наблюдать, как ее охватила паника, которую она всячески старалась скрыть. В конце концов, она должна была немного пострадать за то, что с ним сделала.

Теперь он чувствовал себя ужасно. Нет, он не простил ее, но и с тайным злорадством наблюдать за ее мучениями как-то больше не хотелось. Даже в ту злосчастную ночь в зеленой гостиной он еще не понял, до какой степени ужаса и отчаяния она дошла.

Ее руки, теперь затянутые в перчатки, терзали носовой платок.

— Он хочет, чтобы я вернула тетю домой в течение трех дней.

— А если нет?

Она долго молчала.

— Он пригрозил, что причинит зло вам и миссис Дуглас?

Элиссанда скрутила платок в жгут и принялась наматывать его на палец.

— Он пригрозил, что причинит зло вам.

— Мне? — Удивление маркиза было не наигранным. — Интересно. Раньше никто и никогда не собирался причинить мне зло. Разве что дамы иногда пинали меня по ноге, если я проливал на них виски, но вряд ли их можно за это винить.

— Он сказал, что вы заплатите за это конечностью или зрением.

Вир был захвачен врасплох.

— Не слишком любезно с его стороны, — пробормотал он.

— Вы боитесь? — Она уж точно боялась. Похоже, к тому моменту как они доберутся до Лондона, от ее платка останутся одни нитки.

— Не скажу, что я боюсь, — совершенно честно ответил маркиз, — но мне не нравится, что он сначала душит вас, а потом угрожает мне.

Леди Вир натянула жгут так сильно, что палец внутри перчатки, наверное, посинел.

— Что мы будем делать?

Маркиз едва не рассмеялся. Сильная и умная леди Вир спрашивает совета у своего идиота мужа. Он взял ее за руку и избавил палец от платка.

— Не знаю, но мы обязательно что-нибудь придумаем. Надеюсь, вы не считаете, что мне так уж легко причинить вред?

— Хотелось бы в это верить, — вздохнула Элиссанда и снова принялась сматывать платок в плотный жгут. — Но дядя жесток и очень ловок. Он может навредить вам, не оставив никаких следов. Мне так и не удалось узнать, что он делает с тетей наедине и почему она его так сильно боится.

Неожиданно смутные мысли, не дававшие покоя Виру, выкристаллизовались в стройную теорию. Безжалостная хватка Эдмунда Дугласа. Смерть Стивена Делани, так похожая на смерть миссис Уоттс и никак не связанная с текущим делом. Упадок алмазной шахты Дугласа и его нужда в средствах, неутолимая жажда доказать свою значимость в других областях и плачевные результаты.

Он довольно потер руки.

— Знаете, что мы сделаем?

— Что? — встрепенулась Элиссанда. В ее голосе звучало удивление и надежда.

Виру было чертовски жаль ее разочаровывать.

— Мы не будем голодать, вот что. Не знаю, как вы, а я соображаю лучше на полный желудок. Оставайтесь здесь, а я что-нибудь возьму поесть. Что вам принести?

Ее плечи поникли.

— Спасибо, ничего не надо. Я не голодна. Но будьте осторожны.

Маркиз вернулся на телеграф и отправил четвертую телеграмму, адресованную лорду Ярдли, которого Холбрук в Шутку называл своим сюзереном. Дело Делани было еще до Холбрука, а он всегда больше интересовался новыми случаями, чем старыми.

В телеграмме лорду Ярдли содержался только один вопрос. Были ли научные изыскания Делани связаны с синтезом искусственных алмазов?

* * *

Лорд Вир спал.

Похоже, он всегда быстро засыпал в поездах, поскольку по дороге в Шропшир тоже спал беспробудным сном. Но Элиссанда никак не могла понять, как можно спокойно спать, когда над тобой нависла прямая и явная угроза. Почему-то он совершенно не испугался, узнав, что может лишиться руки, ноги или глаза, как если бы она сказала ему, что он может лишиться галстука или шейного платка.

Хорошо хоть, он не сказал, что миссис Дуглас находится в «Савое». Возможно, он просто уже забыл, в каком отеле они живут, так же как забыл, что не хотел на ней жениться.

Элиссанда потерла пальцами пульсирующий болью висок. Дядя, коварный и умный, знал, кого выбрать мишенью для своих угроз. Элиссанде и тете Рейчел уже было известно, какую опасность он представляет, и они были готовы сделать все, что необходимо, для своей защиты. Но как ей защитить лорда Вира, который не понимает, что подвергается смертельной опасности? А защитить его она обязана, потому что только из-за нее он оказался в опасности.

Он принес из булочной большую коробку и, когда они сели в поезд, предложил Элиссанде разделить с ним трапезу. Она отказалась, уверенная, что не сможет проглотить ни кусочка. Однако теперь она подвинула к себе коробку и открыла ее. Муж оставил ей две булочки со смородиновой начинкой и маленький венский бисквит.

К собственному изумлению, Элиссанда съела все и почувствовала себя лучше. Возможно, маркиз прав: на полный желудок легче думается. Кстати, не исключено, что у него есть причины не бояться ее дяди. Никогда в жизни она не видела, чтобы кто-нибудь поставил Эдмунда Дугласа на место так, как это сделал ее муж.

Он был очень силен. Ей хотелось стать такой же — храброй и спокойной.

Вздохнув, она положила руку на его локоть.

Маркиз не ожидал ее прикосновения. Еще меньше он ожидал, что прикосновение покажется ему бесконечно знакомым.

Через некоторое время леди Вир сняла шляпу и положила голову ему на плечо. Он открыл глаза и напомнил себе, что это не его давняя спутница, а всего лишь леди Вир, ставшая его женой благодаря коварству и обману. Но, глядя на ее блестящие волосы и прислушиваясь к негромкому дыханию, он понял, что его сердце не желает соглашаться с разумом.

Итак, думал он одно — а чувствовал другое. Где же золотая середина?

А потом оказалось, что поезд уже подъезжает к Лондону и Элиссанда зовет его, стараясь разбудить.

Они вышли из поезда, сели в поджидавшую их коляску и отправились в городской дом Вира, который ему оставил дед по материнской линии.

Мистер Вудбридж приобрел дом, намереваясь снести его и на этом месте построить новый особняк, больших размеров. Но старик умер раньше, чем архитектор успел представить ему на утверждение новый проект. Вир, которому не нужен был очень большой дом, модернизировал водопровод и канализацию, провел электричество и телефон, а в остальном оставил дом без изменений.

Городской дом маркиза располагался на полпути между Гросвенор-сквер и Беркли-сквер. Это было внушительное классическое строение с высокими ионическими колоннами и фронтоном с изображением Посейдона с трезубцем на колеснице, в которую впряжены морские коньки. Леди Вир подняла вуаль и осмотрела величественное сооружение. Маркиз с радостью заметил, что опухоль на ее липе спала.

— Это не «Савой», — сказала она.

— Нет, — согласился Вир. — Это мой дом.

— Но как же тетя? — всполошилась Элиссанда. — Она все еще в отеле. Мы должны забрать ее сюда.

— Она уже давно здесь. Неужели вы не помните? Я еще утром говорил, что, как только она отдохнет, миссис Дилвин перевезет ее в дом.

—Вы не говорили мне ничего подобного.

Конечно, не говорил. И даже миссис Дилвин не собирался приставлять к ее тете. Он вообще намеревался держать этих двух женщин подальше от других сторон своей жизни. Но теперь у него не было другого выхода.

Вир похлопал ее по руке:

— Не расстраивайтесь, дорогая. Все понятно. Вы были сама не своя утром. Сотерн, знаете ли, коварная штука. А теперь пойдемте. Слуги собрались и ждут вас.

Едва дождавшись окончания церемонии знакомства слуг с новой хозяйкой, Элиссанда попросила, чтобы ее проводили к тете. Миссис Дилвин пошла с ней, подробно доложив обо всем, что делала тетя Рейчел.

Вир остался в холле и просмотрел почту, доставленную во время его отсутствия. По взаимной договоренности они очень редко встречались с Холбруком в публичных местах. В гости друг к другу они тоже не ходили. Зато они были членами одного и того же клуба. Решив, что проще всего увидеться с Холбруком в клубе, Вир отправился к себе переодеться в вечерний костюм.

Его супруга и миссис Дилвин стояли в коридоре.

— Вы хотите, чтобы я вернула из стирки одну из ночных рубашек миссис Дуглас? — спросила миссис Дилвин.

Леди Вир хмурилась — необычное для нее выражение лица.

— Какие-то проблемы? — спросил он. — С миссис Дуглас все в порядке?

— Да, спасибо, — ответила она. — Да и проблемы никакой нет. Просто я забыла упаковать для себя ночные рубашки, а горничные только что унесли все рубашки миссис Дуглас в стирку.

— А что случилось с рубашками миссис Дуглас?

— Они пахнут гвоздиками. Миссис Дуглас ненавидит этот запах. Я тоже.

— Вы правы. Никакой проблемы нет, — сказал Вир. — Я одолжу вам мою ночную рубашку. Могу вас заверить, она не пахнет гвоздиками.

Прошло две секунды, прежде чем Элиссанда улыбнулась и проговорила:

— Большое спасибо, но мне не хотелось бы беспокоить вас, сэр.

Целых две секунды. Раньше она начинала улыбаться мгновенно.

Она боится, что он дотронется до нее.

Ее реакция заставила маркиза закусить удила.

— Никакого беспокойства, — сказал он. — Идите за мной.

Он направился в спальню. Элиссанде пришлось последовать за супругом. Он сбросил сюртук и направился в гардеробную.

— Кстати, как вам нравится ваш новый дом? — полюбопытствовал он, расстегивая жилет.

— Очень нравится, — улыбнулась Элиссанда. — Замечательный дом.

Надо же, они беседуют, как настоящая семейная пара.

— Миссис Дилвин помогает?

— О да, она великолепная помощница. — Улыбка упорно держалась на лице Элиссанды, но сама она остановилась у двери в гардеробную, не рискуя войти.

— Войдите и выберите себе рубашку.

— О, сэр, я уверена, та, что выберете вы, идеально подойдет.

— Ерунда. Идите сюда.

Элиссанда продолжала улыбаться, но ей потребовалось сделать глубокий вдох, прежде чем войти в гардеробную, и блистательная улыбка на мгновение поблекла.

Маркиз стянул через голову рубашку, и улыбка исчезла с лица Элиссанды.

У маркиза не всегда под кожей бугрились мышцы. Обычно он набирал хорошую форму к концу лета. В этом году он с середины апреля находился в Лондоне, а значит, каждое утро проплывал три мили в бассейне, и теперь пребывал не просто в хорошей, а в наилучшей форме. И был пугающе красив.

Гардеробная была большой, но заставленной шкафами, комодами и столиками. Элиссанда остановилась спиной к комоду, ожидая. Маркиз подошел, протянул руку, едва не коснувшись ее, и на мгновение замер. Он не мог отказать себе в удовольствии чуть-чуть помучить ее. Усмехнувшись, он снял с руки печатку и бросил в стоявшую на комоде открытую шкатулку.

— Идите сюда, — тихо сказал он.

Леди Вир судорожно вздохнула.

— Вы сказали, что хотите выбрать себе рубашку. Идите и выбирайте.

Он видел в ее глазах желание поправить его, сказать, что она никогда не выражала подобного желания. Однако она только кивнула:

— Конечно.

Вир показал ей несколько стопок ночных рубашек — белых, фланелевых, шелковых и шерстяных. Она схватила верхнюю рубашку из ближайшей стопки.

— Я возьму эту.

— Но вы даже не посмотрели другие рубашки. Пощупайте их.

Он стал вкладывать ей в руки одну за другой рубашки, сопровождая свои действия подробной информацией о ткани и ее текстуре. Вскоре они уже стояли по колено в отброшенных рубашках, а Вир передал ей еще одну.

Она была шелковой, блестящей, гладкой, прохладной.

— Она мягкая, как ваша кожа, — сказал Вир.

Элиссанда прижала рубашку к груди:

— Я возьму эту…

— Хорошо, должен сказать, вы долго выбирали.

Но маркиз не мог позволить ей уйти так быстро. Он взял ее руку, разжал пальцы и провел по ладони подушечкой большого пальца. Усмехнувшись, он вздохнул:

— Да, она очень мягкая, я точно запомнил.

Запомнил. Запомнил.

Ему пришло в голову, что этим небольшим представлением он мучает не ее, а себя.

Отпустив ее руку, он сделал шаг назад:

— Все. Уходите.

Элиссанда взирала на него в полном недоумении. Чтобы ускорить процесс, маркиз начал расстегивать панталоны. Ничто не могло избавить его от ее присутствия быстрее.

Глава 13

У Холбрука был подбит глаз.

Вир не мог не улыбнуться.

— Я вижу, леди Кингсли не забыла нанести вам визит, когда была в Лондоне.

Холбрук осторожно потрогал царапины под глазом.

— Ей следовало поручить эту задачу вам. Вы бы проявили больше снисходительности.

— Возможно. — Вир передал Холбруку слепок ключа, сделанный им в Хайгейт-Корте. — Мне необходим ключ.

Они сидели в клубе «Уайте», выбрав места как можно дальше от эркера. Не было ничего необычного в том, что давние знакомые, члены одного клуба, решили поужинать вместе, но не было никакого смысла оповещать о своем контакте прохожих на Сент-Джеймс-стрит.

— Что открывает это ключ?

— Кое-что принадлежащее Эдмунду Дугласу.

— Хм... — Холбрук положил слепок в карман. — А что вы узнали, посетив жилище миссис Уоттс?

— Только то, что Дуглас скорее всего ее убил.

— Собственную двоюродную бабушку?

— Не думаю, что она действительно была его родственницей, — сказал Вир, разрезая телячью котлету. — Судя по всему, он даже не Эдмунд Дуглас.

Брови Холбрука приподнялись.

— А где тогда настоящий Эдмунд Дуглас?

— Ну, тут я могу только догадываться. Вероятнее всего, тоже убит.

— Вы подозреваете своего нового родственника в серьезных преступлениях.

— Я чрезвычайно почтительный родственник. — Ему почти хотелось, чтобы его отец был жив. «Я женился на племяннице убийцы, папа. Подходящая пара для меня, разве нет?» — Есть какие-нибудь успехи у ваших дешифровальщиков?

— Небольшие. Шифр они пока не взломали.

У Вира не было сомнений, что агенты Короны рано или поздно схватят Дугласа на месте преступления. Петля вокруг его шеи медленно, но верно затягивалась. А теперь его внимание отвлекала племянница, сбежавшая вместе с его женой. Поэтому он не знал, что его тайная жизнь постепенно выплывает на свет божий. Если говорить о строго профессиональной точке зрения, причин для спешки не было. Пока так и не нашлось ни одного торговца алмазами, пожелавшего сотрудничать с полицией. С другой стороны, чтобы обвинить дядю леди Вир в убийстве, надо будет найти старых знакомых Эдмунда Дугласа, которые захотели бы приехать из Южной Африки в Англию, чтобы свидетельствовать в суде.

Но в настоящее время Эдмунд Дуглас, или человек, выдающий себя за него, на свободе и может совершать новые преступления. Сообразив, что Виру довольно трудно причинить вред, он, несомненно, обратит самое пристальное внимание на свою жену и племянницу. Маркиз не собирался безвылазно сидеть дома, охраняя супругу, но нельзя было сбрасывать со счетов тот несомненный факт, что теперь он ответственен за ее безопасность.

— Я хочу, чтобы вы сами этим занялись, — сказал он.

Холбрук был одним из лучших дешифровальщиков в стране, если не в мире. Как и леди Кингсли, Вир инстинктивно чувствовал, что в зашифрованном досье содержатся сведения, которые позволят немедленно арестовать мерзавца.

Холбрук, не оставивший без внимания нетерпение Вира, откинулся на спинку стула.

— Но, лорд Вир, вы же знаете, как я ненавижу практическую работу.

Кто бы сомневался. За помощь Холбрука всегда приходится платить.

— Чего вы хотите?

Холбрук довольно улыбнулся:

— Помните, я упоминал о шантаже некой особы, принадлежащей к королевской семье? Мне все еще необходим высококлассный агент, способный помочь этой особе выпутаться из неприятностей. Но поскольку вы убежденный республиканец и даже пальцем не пошевелите, чтобы сослужить службу монархии, я не настаивал.

Вир вздохнул. При нормальных обстоятельствах он бы отказался. Но теперь он займется этим делом хотя бы для того, чтобы успокоить собственную совесть. Ведь он подверг свою супругу серьезной опасности.

— Что я должен знать?

Шантажистом был некий мистер Бойд Паллисер. По данным Холбрука, Паллисер, имевший проблемы с отдельными представителями преступного сообщества, опасался за свою безопасность. Его дом представлял собой настоящую крепость, и единственный способ туда пробраться — получить приглашение хозяина.

— Я хочу, чтобы вы проиграли ему в карты достаточно крупную сумму денег, и он пригласил вас в дом. Оказавшись внутри, напоите его до бесчувствия и скройтесь с нужными нам вещами и желательно с вашими расписками.

Вир закатил глаза:

— Когда-нибудь вам следует начать самому осуществлять свои планы, Я не могу столько пить.

— Ерунда. Вы в состоянии перепить носорога.

В юности Вир мог перепить стадо слонов и наутро не ощущать никаких последствий. Но теперь все чаще давала о себе знать печень. Однако времени разрабатывать другой план не было.

Маркиз ушел из клуба и обнаружил Паллисера в его любимом игорном заведении. Потребовалась заоблачная сумма и достаточное количество рома, чтобы поддерживать на плаву средних размеров корабль, а также идиотизм, впечатливший даже самого Вира, чтобы в конце концов он получил приглашение в дом Паллисера в Челси.

Они пили. Они пели. Они разгулялись так, что чертям было тошно. В какой-то момент Паллисер отодвинул от стены антикварный шкафчик и продемонстрировал за ним сейф. Похлопав себя по всем карманам, он наконец отыскал связку ключей, открыл сейф, достал небольшую статуэтку из нефрита и с гордостью показал ее Виру, который находился в такой степени опьянения, что ему потребовалась целая минута, чтобы оценить увиденное — откровенно непристойную позу женщины.

Маркиз также не заметил до тех пор, пока Паллисер не открыл сейф еще раз, желая вернуть статуэтку на место, что там находится связка писем.

Делать было нечего. Оставалось только напоить Паллисера, взять письма и уносить ноги. Однако вожделенная цель постоянно удалялась — Вир тоже пьянел. А у Паллисера появилась досадная привычка внимательно следить за тем, чтобы его собутыльник выпивал свой бокал до дна, а не выливал его в ближайшую кадку с чахлой пальмой.

Паллисер потянулся через стол за бутылкой и сбил металлическую вазу, которая с грохотом покатилась по полу.

— Вы слышали? — спросил Вир.

— Конечно, слышал, — раздраженно сообщил Паллисер. — Такой грохот услышал бы мертвый.

— Нет, был какой-то еще звук. — Вир неловко встал, чтобы поднять вазу, при этом опрокинул стул, который неожиданно возник на его пути.

Стул с треском сломался.

— Вы слышали? — снова спросил Вир.

— Конечно, слышал.

— Нет, был какой-то еще звук.

Паллисер схватил трость, встал и прислушался. Через несколько мгновений он взмахнул тростью.

— Я ничего не слышу.

Трость сшибла с полки мраморный бюст, который, разумеется, раскололся, грохнувшись на пол.

— Вор!

— Ш-ш-ш, — прошипел Вир. — Кто-то дерется.

— Где? Я не слышу ни черта.

Вир сделал шаг в сторону и свалил приставной столик.

— Мне кажется, сюда кто-то идет.

— Давно пора. Здесь полный разгром. Необходима срочная уборка. Я думаю...

Дверь распахнулась, и на пороге появился незнакомец с револьвером в руке. Медленно, очень медленно (Или это восприятие Вира замедлилось) он поднял оружие. Маркиз взглянул на Паллисера. Тот далее не видел вторжения, завороженно уставившись на мраморные осколки.

Незнакомец выстрелил. Звук едва дошел до заторможенного сознания маркиза. Он спокойно проследил, как Паллисер падает на пол. Пуля попала в левую сторону груди несчастного, оставив аккуратное отверстие в самом центре яркого пиона, который Паллисер носил в качестве бутоньерки.

Затем убийца повернулся к Виру и нажал на спусковой крючок. Вир присел. Острая боль, пронзившая правую руку, быстро оживила утонувшие в роме инстинкты. Маркиз нащупал металлическую вазу, все еще лежавшую на полу. Ваза, небольшая, но тяжелая, метко угодила в лоб убийце. Мужчина вскрикнул и пошатнулся. Прежде чем он успел прийти в себя, за вазой последовал стул. А потом убийца получил сильный удар приставным столиком и растянулся на полу. Столик упал сверху, а на него, для верности, рухнул Вир.

Послышались шаги. Вир с трудом поднялся и прислонился к стене. Но это были всего лишь слуги Паллисера, а вовсе не его телохранители. На пороге изумленно глазели на разгром два лакея.

— Немедленно пошлите за доктором, — приказал Вир, хотя и сомневался, что Паллисер еще жив. — И приведите констебля.

— Но мистер Паллисер не хочет иметь дело с полицией.

— Тогда ступайте и приведите того, с кем он хочет иметь дело, получив пулю в грудь.

Один из лакеев заколебался:

— Я не знаю, сэр. Я недавно работаю в этом доме.

— Тогда иди за констеблем.

Убедившись, что оба лакея ушли, и вблизи больше никого нет, маркиз осторожно взял носовым платком ключи. Полиция теперь научилась снимать отпечатки пальцев, так что рисковать ни к чему, быстро открыл сейф, достал связку писем и бегло их просмотрел. Да, подобные письма не стоило предавать огласке. Вир пересчитал их. Ровно семь. За ними он и явился.

У него была с собой связка писем от того же члена королевской семьи, но по совершенно незначительному поводу. Совершив подмену, он закрыл сейф и вернул ключи в карман Паллисера.

Только после этого он осмотрел свою руку. Пуля задела ее над локтем. Рана явно поверхностная. Он позаботится об этом дома.

Теперь следовало освободить сцену для доктора, полиции и любого другого, кто решит сюда пожаловать.

На пороге своего дома маркиз понял, что первым дедом должен был попасть на одну из конспиративных квартир Холбрука. Он вспомнил, что необходимо избавиться от парика, усов и очков, но совершенно забыл, что не должен являться домой с раной.

Однако он был слишком измучен и все еще сильно пьян, чтобы идти куда-то еще. Покачнувшись, он решил, что, невзирая на окровавленную руку, ему лучше все-таки войти внутрь.

Морщась, он открыл дверь левой рукой и вошел. Он достаточно хорошо владел девой рукой, чтобы выполнять привычные действия, но боль от этого меньше не становилась.

Часы пробили четверть пятого. Скоро рассветет. Он вошел в свою комнату и включил свет. Связка писем немедленно отправилась в закрытый шкаф. Немедленно — значит, как только он сумел вставить ключ в замочную скважину. Утром горничные найдут немало царапин в районе замка.

Снимая фрак, он громко скрипел зубами. Справиться с жилетом оказалось проще. Зато ткань рубашки присохла к ране, и, отрывая ее, он испытал немало острых ощущений.

Дело оказалось хуже, чем думал Вир. Пуля вырвала изрядный кусок плоти. Сейчас он сделает то, что сможет, и ляжет в постель. Проснувшись, если, конечно, количество выпитого рома не окажется смертельным, он пошлет за Нидхамом, агентом Холбрука, который по совместительству был практикующим врачом.

Намочив несколько носовых платков, маркиз обмыл рану. Среди его бритвенных принадлежностей всегда находилась бутылочка со спиртом. В нем маркиз намочил другой платок.

Ужасное жжение заставило Вира зашипеть. Голова болела. Теперь, когда напряжение пошло на убыль, снова почувствовалось действие алкоголя. Ему повезет, если удастся добраться до кровати.

Неожиданно он замер. Даже не осознав, что именно он услышал, маркиз понял, что не он один бодрствует в столь поздний... или ранний час.

Он обернулся. Дверь, ведущая в смежную комнату, открылась, и на пороге показалась Элиссанда в его ночной рубашке, волочившейся за ней по полу. Может показаться странным, но его зрение, существенно ослабленное алкоголем, все же не упустило такие детали, как вырисовывающуюся под рубашкой грудь и торчащие соски.

— Уже очень поздно. Я беспокоилась. Я думала... — Она запнулась и воскликнула: — Что случилось? Это дядя?..

— Нет, что вы, ничего страшного не произошло. Просто кучер с неуемным аппетитом захотел получить мой бумажник. Я не отдал. Тогда он достал пистолет и принялся им размахивать. Пистолет случайно выстрелил. Перепуганный кучер удрал, а мне пришлось оставшееся расстояние идти пешком.

Складно получилось. А он-то считал, что ни на что подобное уже не способен. Впредь следует относиться к себе с большим уважением.

Элиссанда смотрела на него во все глаза, словно он поведал ей, что пришел домой голым и всю дорогу танцевал. Маркиз почувствовал раздражение. На ее физиономии читалась убежденность, что он сделал какую-то глупость — иначе появление раны объяснить было невозможно. Кучера наверняка иногда стреляют в своих пассажиров. Это должна знать даже деревенская тетеха вроде теперешней леди Вир.

Он снова занялся раной, брызнув на нее спирта. Элиссанда подошла и взяла из его рук платок:

— Я помогу.

Какая доброжелательность! Вот только он не испытывал доброжелательности к ней, уходя из дома, и за прошедшие часы это отношение не изменилось.

«Я не настолько глуп, чтобы не суметь обработать простую рану».

Элиссанда вышла из комнаты и почти сразу вернулась с разорванной на длинные полосы нижней юбкой. Вир дал ей баночку с борной мазью, которую тем временем отыскал. Леди Вир с сомнением взглянула сначала на баночку, потом на супруга. В общем, все правильно. Она уверена, что он клинический идиот, поэтому каждое разумное действие с его стороны вызывает недоверие.

Прибавив света, Элиссанда нанесла мазь на лоскут ткани, приложила его к ране и забинтовала. После этого она вытерла кровь с пола и собрала окровавленные тряпки.

— Я знала, что Лондон — опасный город, но даже не подозревала, насколько опасный. Получается, что законопослушные граждане подвергаются опасности, даже просто выходя на улицу. — Она сложила все грязные вещи в разорванный фрак и связала в узел. — Где вы были, когда вас подстрелили?

— М-м-м... точно не знаю.

— Ну, тогда, где вы сели в экипаж?

— М-м-м... точно не помню.

Леди Вир нахмурилась:

— Вы не кажетесь обеспокоенным. Такое часто случается?

Оставила бы она его в покое! Последнее, что ему сейчас необходимо, — это допрос с пристрастием.

— Her, конечно, нет. — В большинстве — в подавляющем большинстве — случаев его работа обходилась без особых трудностей и тем более без кровопролития. — Я пьян, только и всего.

Элиссанда нахмурилась еще сильнее:

— Интересно, что за кучер возит с собой пистолет?

— Тот, который ездит по улицам в три часа ночи, — резко ответил Вир, утомившись от вопросов.

Его собеседница поджала губы:

— Не шутите так. Вас могли убить.

Лицемерная забота разозлила маркиза.

— Но вы, наверное, не отказались бы стать вдовой? — Маркиз больше не мог контролировать свои слова.

Выражение ее лица изменилось, стало настороженным, что, впрочем, не скрыло шок и опасение.

— Прошу прошения?

— Вы желали Фредди, а не меня. Может быть, я и глуп, но не настолько.

Элиссанда обхватила себя руками за плечи.

— Я не желала лорда Фредерика.

— Желать. Предпочитать. Да кая разница? Не придирайтесь к словам. И раз уж мы об этом заговорили, хочу заметить, что мне не нравится, как вы женили меня на себе.

Она прикусила губу.

— Мне очень жаль. Поверьте, это правда. Я постараюсь как-то компенсировать...

Прелестно. И нереально. Ему не следовало пить столько рома. Он сделал это только для нее, чтобы Холбрук оторвал от дивана свою ленивую задницу и расшифровал досье. Тогда ее дядю можно будет арестовать, и тетя сможет жить свободно, не опасаясь его угроз.

И это ее благодарность? «Я постараюсь как-то компенсировать...».

— Хорошо. Сделайте это. Компенсируйте.

Элиссанда отшатнулась.

Вир был слишком пьян, чтобы его заботил ее испуг.

— Раздевайтесь.

Он был пьян до беспамятства.

Его тело само по себе было достойно внимания. Элиссанда однажды видела в книге по классическому искусству изображение статуи Посейдона. Она долго рассматривала ее, восторгаясь тем, что греки считали эталоном мужской красоты, хотя это была всего лишь фантазия, плод воображения скульптора, а вовсе не реальность.

Она пребывала в этом убеждении до тех пор, пока не встретилась с Виром. Он имел такое же тело, рельефную мускулатуру, классические пропорции.

А как он держался! Его осанке могли бы позавидовать все греческие боги разом.

Да, физически он был великолепно сложен и потрясающе красив. Засмотришься.

Элиссанда настолько погрузилась в свои мысли, что не разобрала его слов.

— Прошу прощения?

— Я сказал, чтобы вы сняли одежду, — повторил он как нечто само собой разумеющееся.

Новоявленная леди Вир лишилась дара речи.

— Не стану утверждать, что не видел ваши прелести раньше. Мы женаты, если вы еще помните об этом.

Она откашлялась.

— Это действительно компенсирует вам то, что я вас использовала?

— Боюсь, что нет. Но это поможет сделать наш брак терпимым. Во всяком случае, пока. Если, конечно, я вспомню, как прерывают половой акт.

— Что... что значит — прерывают?..

— Ну вы же так хорошо помните Священное Писание. Как там звали этого парня, Онан, кажется? Ну да. Он самый. Что он сделал?

— Пролил свое семя.

— У вас замечательная память. Не только Песнь Песней, но и это…

Библия была одной из нескольких книг на английском языке, которые дядя оставил в доме.

— Да, — продолжил Вир, — согласитесь, было бы хорошо, если бы я взял вас, но пролил свое семя куда-нибудь еще. Не на пол, сразу говорю. Может быть, на ваш мягкий живот. Или на великолепную грудь. Если же у меня будет плохое настроение, я заставлю вас его проглотить.

Элиссанда стояла и молча моргала, не в силах даже спросить, шутит ли он. Похоже, что нет.

Он был честен с ней, добр к ее тете. И это после всего, что она сделала. Он показал себя с самой лучшей стороны даже в столкновении с ее дядей. Поэтому она уснула в поезде, доверчиво прильнув к нему. Но когда он вечером начал раздеваться и завел ее в гардеробную, она испугалась. Память о боли, испытанной в первую брачную ночь, была еще свежа. Вот и теперь страх вернулся. И с его стороны как-то неправильно требовать, чтобы она разделась, когда он вовсе не настроен на любовную игру, а откровенно зол.

— Вы наверняка хотите отдохнуть, — предположила она.

Маркиз надменно поднял одну бровь:

— Разве я не сказал, что хочу видеть вас без одежды?

— Но вы ранены, и сейчас пять часов утра.

— Вам предстоит еще очень многое узнать о мужчинах, если вы всерьез считаете, что царапина на руке способна помешать сексу. Ну же, раздевайтесь и ложитесь в постель.

Ее голос звучал все тише и тише.

— Возможно, сейчас не самое удачное время. В вас больше рома, чем на пиратском корабле, и вы...

— И я желаю спать со своей женой.

Элиссанда даже не подозревала, что муж может так говорить — уверенно, решительно. Он не угрожал ей, но она почему-то сразу поняла, что отказываться не стоит.

Очень медленно она подошла к кровати и забралась под одеяло. Там она сняла ночную рубашку и бросила ее на край.

Первым делом Вир откинул одеяло и уставился на обнаженное тело супруги. Элиссанда прикусила губу и напомнила себе, что не должна сопротивляться.

Его дыхание было неровным. Он, казалось, пожирал ее взглядом.

— Раздвинь ноги, — приказал он.

— Нет!

Вир улыбнулся и стал левой рукой расстегивать брюки.

— Все равно ты это когда-нибудь сделаешь.

Элиссанда закрыла глаза, когда его брюки соскользнули на пол. Матрас прогнулся — муж опустился рядом с ней на кровать. Дальше был шок — их обнаженные тела были рядом и соприкасались везде. Везде.

— Да, держи глаза закрытыми и представляй, что я Фредди, — шепнул он.

Его горячее дыхание опалило кожу.

Леди Вир покачала головой и тут же судорожно вздохнула, когда его губы коснулись ее уха. Он поцеловал ее в то место, где соединяется шея и плечо, потом в то же место куснул. Укус был довольно чувствительным — злой, голодный.

Но больно ей не было. Вместо этого она почувствовала необъяснимое наслаждение.

— А теперь представь, что это Фредди прижимается губами к твоей восхитительной груди, — сказал Вир и стал прокладывать легкими поцелуями и укусами дорожку вниз.

Элиссанда снова покачала головой. Его язвительная уверенность делала с ней что-то непонятное. Какая-то первобытная часть ее существа была возбуждена, отвечала на исходившую от него властную силу. Он был пьяным, грубым и до мозга костей мужчиной.

— Как ты думаешь, Фредди лежит ночью без сна, грезя о твоей роскошной груди? — спросил он.

Глаза Элиссанды открылись. Все зашло слишком далеко. Она заглянула в глаза супруга. Боже правый, неужели из-за его невероятных глаз она вспомнила в их первую брачную ночь об алмазе Хоупа?

— Нет, я так не думаю.

— Возможно, и нет, — буркнул он. — Зато я только этим и занимаюсь.

С этими словами он опустил голову и нежно взял в рот ее сосок.

Наслаждение было таким острым, что граничило с болью.

Вир сосал, лизал, прикусывал сосок, заставляя ее выгибаться ему навстречу, часто и тяжело дыша. Наконец он оторвался от сосков и принялся целовать ее живот, постепенно опускаясь все ниже и ниже. Когда же он погрузил язык в ее пупок, Элиссанда издала хриплый протяжный стон.

Она посчитала, что дальше он не пойдет, но ошиблась. Губы маркиза опускались все ниже и ниже. Она в тревоге сжала ноги. Разумеется, он вовсе не это имеет в виду. Разве Господь не покарал Содом и Гоморру за порочность?

Но похоже, ее супругу на кару Господню было наплевать. Он рывком раздвинул ее ноги и потянулся губами к самому сокровенному месту.

— Нет, пожалуйста, не надо, — взмолилась Элиссанда. — Надо! — прорычал Вир и сделал именно то, что хотел. Элиссанда еще никогда в жизни не испытывала подобных ощущений. Даже в самых смелых мечтах она не представляла, что мужчина может проделывать с женщиной такое. Она чувствовала смущение и испуг, потом возбуждение, а потом нестерпимое наслаждение. А Вир все не прекращал восхитительную пытку, не обращая никакого внимания на ее стыдливость и чувствительность, на желание сохранить видимость приличий.

И наконец она забилась, прикусив край одеяла, чтобы криками не разбудить весь дом.

Но и это было еще не все.

Муж раздвинул ее ноги еще шире и вошел в нее. Ворвавшаяся в нее часть его тела была очень большой и горячей. На мгновение Элиссанда замерла, ожидая ощутить прежнюю боль, но не почувствовала даже легкого дискомфорта. Он был само умение, терпение и контроль. И неожиданно Элиссанда поняла, что хочет больше. Больше его, больше удовольствия, больше этой сводящей с ума любовной игры.

— Открой глаза, — потребовал Вир.

Она и не заметила, что снова закрыла глаза, чтобы острее чувствовать все, что он с ней делал.

— Открой глаза и смотри на меня.

Она так и сделала.

Он медленно выходил из нее, а потом врывался снова, еще глубже, и всякий раз, когда ей казалось, что это предел, он погружался в нее глубже.

Элиссанда тяжело дышала от удовольствия и греховности происходящего, но не сводила с мужа глаз.

— Никакого обмана, — тихо сказал он, — ты видишь, кто трахает тебя?

И снова ворвался в нее. Она не могла ответить. И только с шумом вдохнула воздух.

Для нее в тот момент он был богом — сильным, большим, красивым. В тусклом свете его волосы отливали золотом. Тени подчеркивали совершенные формы тела. Свет и тени объединились в его глазах, отражавших похоть, гнев и что-то еще. Что-то совершенно иное.

Элиссанда узнала это что-то, поскольку много раз видела то же самое, глядя в зеркало. Унылое суровое одиночество.

Она отпустила простыни, в которые вцепилась с такой силой, словно от этого зависела ее жизнь, и кончиками пальцев погладила его руки.

— Никакого обмана и не было. Я никогда не представляла на твоем месте никого другого.

Теперь глаза закрыл Вир и часто задышал. Его лицо исказилось. Элиссанда последовала его примеру и вся отдалась невероятным ощущениям. Она чувствовала, как внутри ее нарастает что-то непонятное, ранее неизведанное, и, в конце концов, произошел взрыв. Она все еще находилась во власти сладостных конвульсий, когда самоконтроль Вира тоже подошел к концу. Еще раз с силой ворвавшись в нее, он что-то выкрикнул и задрожал, словно от боли — изысканной, захватывающей дух боли.

Прошло, наверное, много лет, прежде чем Элиссанда открыла глаза и увидела, что муж пристально смотрит на нее — именно так смотрят на проклятое сокровище.

— Теперь ты моя, — негромко проговорил он.

По ее телу прокатилась волна дрожи.

С большим опозданием она заметила кровь на повязке. Рана снова начала кровоточить.

От напряжения.

— Твоя рука... — неуверенно сказала она.

Вир покосился на повязку, наклонился и чмокнул жену в подбородок.

— Вряд ли я смогу покинуть вас, леди Вир. Кстати, вы заметили, что я забыл прервать наш восхитительный акт? Думаю, я не смог бы это сделать, даже если бы на кону стояла судьба человечества.

Элиссанда залилась краской. Кто он? Это был вовсе не тот придурковатый болтун, за которого она вышла замуж. Его слова были остры, словно бритва, а сам он был опасен, как Ватерлоо.

— Твоя рука, — напомнила Элиссанда.

— Хорошо, леди Вир, — вздохнул он, — будь по-вашему.

— Закрой... закройте глаза, — пробормотала Элиссанда, когда их тела разъединились. — Пожалуйста.

Вир вздохнул и подчинился. Она надела рубашку и оторвала еще одну полоску от нижней юбки. Отыскав в его шкафу чистый носовой платок, она нанесла мазь и перебинтовала раненую руку.

— Вы можете промыть себя раствором воды и винного уксуса, — сообщил он, — Все необходимое продается в аптеке, которая недалеко от Пиккадилли-серкус.

Элиссанда молча воззрилась на супруга, не понимая, о чем он говорит.

— Вы же не хотите зачать от идиота? — любезно пояснил он, но от нее не укрылась горечь в его голосе.

Человек, которого, по ее мнению, она знала, никогда не назвал бы себя идиотом. Он был последователен и пылок, превознося свои достоинства. Неужели все это игра?

— Вода и уксус — это средства, которыми женщины пользуются, если не хотят зачать?

— Среди многих прочих.

— Вы, похоже, много знаете об этом.

— Я знаю достаточно, — сообщил он и лег на спину. — Уберите все грязные вещи под кровать и пришлите ко мне утром Юджина Нидхама. У него практика на Юстон-роуд. При необходимости он может помочь избавиться от нежелательного плода.

Элиссанда запихнула узел с окровавленными тряпками под кровать и погасила свет. Остановившись в центре темной комнаты, она попыталась понять, что произошло, и в какой именно момент ее супруг превратился в сильного и немного пугающего незнакомца.

— Уходите, леди Вир, — донеслось с кровати.

— Ты... вы все еще злитесь на меня?

— Я злюсь на судьбу. А вы просто оказались под рукой. А теперь убирайтесь.

Элиссанда поспешила уйти.

Глава 14

— Какой чудесный сад! — проговорила тетя Рейчел.

За домом лорда Вира находился сад, в который имели доступ только жители прилегающих домов. Это было довольно неожиданно для Лондона, но очень удобно.

Здесь росло несколько элегантных платанов. Их развесистые кроны обеспечивали тень для тех, кто прогуливался по вымощенным камнем дорожкам, пересекавшим ухоженную лужайку. Рядом уютно журчал трехъярусный итальянский фонтан.

Миссис Дилвин порекомендовала ежедневные прогулки на свежем воздухе. Элиссанда, истово желавшая делать для тети все, что необходимо, приготовилась к долгим и утомительным уговорам. Тетю Рейчел всегда нелегко было заставить подняться с постели. К ее немалому удивлению, тетя немедленно согласилась встать и надеть голубое утреннее платье.

Элиссанда помогла ей сесть в кресло, а потом пара обладавших внушительной комплекцией лакеев вынесли кресло с тетей Рейчел в сад.

С дерева сорвался листок и медленно спланировал вниз. Элиссанда поймала его и показала тете.

Тетя Рейчел с благоговением воззрилась на совершенно обычный лист.

— Как красиво, — прошептала она, и по ее щеке скатилась слезинка. Повернувшись к племяннице, она с чувством сказала: — Спасибо тебе, Элли.

Элиссанду охватила паника. Это убежище, эта жизнь, зеленый рай в центре Лондона, безопасность, которую, по мнению тети Рейчел, они, наконец, нашли, все это было иллюзорным и непрочным, как мыльный пузырь.

«Нет ничего, на что я не пойду ради любви. Ничего».

Слово «любовь» становилось грозным и пугающим, когда его произносил такой человек, как Эдмунд Дуглас. Он не остановится ни перед чем, чтобы вернуть домой жену.

«Боюсь, что-то ужасное может произойти с красивым безмозглым идиотом, которого ты, по своему собственному утверждению, так горячо любишь».

Этому красивому идиоту она принадлежала ночью...

Только он не был идиотом. Он был зол, груб, невежлив. Но ни в коем случае не глуп. Он прекрасно понимал, что она его использовала в своих целях, а значит, возникал вопрос: быть может, он притворяется тем, кем на самом деле не является?

Мысль не давала ей покоя.

Золотистое свечение его кожи. Ощущение его губ на ее теле. Темное наслаждение, которое она почувствовала, когда его горячая пульсирующая плоть оказалась внутри ее тела.

«Раздевайтесь».

Хорошо бы он сказал это снова.

Она прижала руку к горлу. Под дрожащими пальцами пульсировала жилка.

Элиссанда не смела надеяться, что ей так повезло. Неужели самый отчаянный поступок в ее жизни окончился замужеством с человеком, умным, как Одиссей, красивым, как Ахиллес, и к тому же восхитительным любовником?

А ее дядя хочет причинить ему непоправимый вред.

Осталось только два дня.

Нидхам приехал, перебинтовал руку Вира и отбыл с письмами, которые Вир забрал из сейфа Паллисера, и узлом окровавленных тряпок, извлеченным из-под кровати. И все это без единого слова. Добрый старина Нидхам.

К середине дня Вир уже смог встать, не испытывая желания немедленно приставить к голове пистолет и нажать на спусковой крючок. Он позвонил и попросил чаю и тостов.

Однако когда постучали в дверь, в комнату вошла не горничная с завтраком, а драгоценнейшая леди Вир. Она улыбалась.

— Как ты, Пенни?

Нет, она была не тем человеком, которого ему хотелось бы видеть, тем более сейчас, когда о предрассветных часах он помнил только одно — чувство отчаянного облегчения после того, как он излил свое семя в ее податливое тело. Он предполагал, что она помогла ему перевязать рану и, вероятно, по его поручению послала за Нидхамом. Но как они перешли от такого отнюдь не сексуального действа, как перевязывание пулевой раны, к безудержному совокуплению, обрывочные воспоминания о котором заставляли краснеть его? Придется выкручиваться.

— О, привет, дорогая! Ты выглядишь, как всегда, очаровательно.

На ней было белое платье. Чистый и скромный фон для ее бесхитростной улыбки. Узкая юбка, сшитая по последней моде, соблазнительно прилегала к бедрам.

— Ты уверен, что чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы позавтракать?

— Вполне. Я умираю с голоду.

Она хлопнула в ладоши, и на пороге тут же появилась горничная с подносом. Поставив его, она быстро присела в реверансе и удалилась.

Чай ему налила жена.

— Как твоя рука?

— Болит.

— А голова?

— Тоже болит, но уже не так сильно. — Он с жадностью выпил чашку чаю, не забыв пролить несколько капель на халат. — Ты знаешь, что со мной случилось? Я имею в виду, с рукой. Голова у меня всегда болит, если выпить слишком много виски.

— Вчера ты пил ром, — поправила Элиссанда. — И сказал, что тебя подстрелил кучер.

Как глупо! Об оружии вообще не следовало упоминать.

— Ты уверена? — задумчиво переспросил Вир. — Я не переношу ром.

Элиссанда налила чаю себе.

— Где ты был прошлой ночью? — с искренним интересом спросила она. — И почему задержался так поздно?

Итак, она пришла допросить его.

— Я не очень помню.

Неторопливо размешав сахар и сливки, она спросила:

— Не помнишь, как в тебя стреляли?

Так не пойдет. Он значительно лучше себя чувствует в нападении.

— Тебе-то уж точно должно быть известно, какой пагубный эффект оказывает неумеренное употребление алкогольных напитков на память.

— Извини?

— Ты хорошо помнишь нашу первую брачную ночь?

Леди Вир перестала болтать ложкой в чашке.

— Конечно, я помню... кое-что.

— Тогда ты мне сказала, что с моих губ капает пчелиный воск. Никто и никогда не говорил, что с моих губ капает пчелиный воск.

Маркиз не мог не отдать должное леди Вир. Она поднесла к губам чашку и сделала несколько глотков, даже не поперхнувшись.

— Ты имеешь в виду сотовый мед?

— Что?

— Сотовый мед, а не пчелиный воск.

— Ну да, я так и сказал — сотовый мед. Еще ты сказала, что под моим языком молоко и мед, а моя одежда благоухает, как... черт, забыл. Синай? Сирия? Дамаск? Ну ведь точно что-то восточное.

— Ливан.

— Ну и конечно, когда я раздел тебя, — он с явным удовлетворением вздохнул, — твое тело оказалось даже лучше, чем у той женщины на картине Делакруа, украденной твоим отцом. Как ты думаешь, может быть, ты будешь позировать в таком же виде для Фредди? Конечно, это будет не миниатюра, а изображение в натуральную величину, на этом я буду настаивать. А потом мы сможем повесить картину в гостиной.

— Это будет граничить с публичной непристойностью.

Ее улыбка мало-помалу приобрела столь хорошо знакомое ему великолепие. Прекрасно. Значит, он двигается в правильном направлении.

— Брось! Это будет даже забавно — показать тебя моим друзьям. У них же слюнки потекут. — И Вир взглянул на нее затуманенными глазами.

— Ну что ты, Пенни. — Маркиз мог бы поклясться, что голос его супруги почти не изменился. Разве что стал чуточку напряженнее. — Не стоит хвастаться перед друзьями своей удачей.

Посчитав, что дело сделано, Вир с аппетитом съел четыре тоста. Когда она покончил с едой, Элиссанда сказала:

— Доктор Нидхам велел поменять повязку во второй половине дня и еще раз — перед сном. Так что сейчас самое время.

Маркиз засучил рукав халата. Элиссанда осмотрела рану и быстро сменила повязку. Он как раз собрался вернуть рукав на место, когда она спросила, указав на маленькие полукруглые отметины над локтем:

— Что это?

— Похоже, следы от ногтей.

— А что, кучер еще и хватал тебя руками?

— Хм, вряд ли. Это больше похоже на отметины, оставленные женщиной. В порыве страсти она хватает мужчину за руки и вонзает ногти в его плоть. Красиво звучит, правда? — Он улыбнулся и подмигнул: — Похоже, леди Вир, вы воспользовались моим беспамятством.

Элиссанда покраснела.

— Вы сами этого захотели, сэр.

— Да? Странно. Ведь я вполне мог оскандалиться. Знаешь, когда человек сильно пьян, у него часто не встает. А бывает и наоборот. Он никак не может кончить.

Физиономия Элиссанды из розовой стала пунцовой.

— У тебя не было ни одной из этих проблем.

Вир гордо завертел головой:

— Все благодаря твоему очарованию, дорогая. Но, хочу заметить, если мы будем продолжать в том же духе, наша семья очень быстро увеличится.

Эта мысль, мягко говоря, не приводила его в восторг.

— Ты хочешь, чтобы нас стало больше? — поинтересовалась Элиссанда.

— Конечно, какой мужчина этого не хочет? Все мы должны выполнить свой долг перед Богом и страной, — ответил маркиз, бегло просматривая почту, которая лежала на подносе с чаем.

Когда он снова поднял глаза, на ее лице было очень странное выражение. Ничего подобного он еще не видел. Вир сразу встревожился, полагая, что чем-то себя выдал, но никак не мог понять, чем именно.

— Ой, смотри, Фредди приглашает нас сегодня на чай в «Савой». Пойдем?

—Да, — сказала Элиссанда и улыбнулась. Такой улыбки он тоже еще никогда не видел. — Конечно, пойдем.

С террасы в отеле «Савой» открывался великолепный вид на Темзу. Сразу за садом Отеля ввысь вздымалась «игла Клеопатры»[20]. По водной глади сновали суда и баржи. Небо, по лондонским меркам ясное, казалось Элиссанде грязным и неприветливым. Ей еще предстояло привыкнуть к загрязненному воздуху крупного города.

Лорд Фредерик пришел вместе с миссис Каналетто, подругой обоих братьев. Все они с детства привыкли называть друг друга по имени. Молодая женщина была на несколько лет старше Элиссанды, не обладала восторженным энтузиазмом мисс Кингсли, но была вполне дружелюбна и легка в общении.

— Вы уже были в театре, леди Вир? — поинтересовалась миссис Каналетто.

— Нет, боюсь, я пока не имела такого удовольствия.

— Тогда вы просто обязаны немедленно потребовать, чтобы Пенни повел вас на представление в театр «Савой».

Супруг Элиссанды посмотрел на миссис Каналетто, словно ожидая продолжения, потом сказал:

— Неужели будет только одна рекомендация, Анжелика? Ты обычно указываешь, как мы должны делать, абсолютно все.

Миссис Каналетто фыркнула:

— Это потому, что я знаю тебя с трехлетнего возраста, Пенни. Если бы я знала леди Вир в течение двадцати шести лет, не сомневайся, я бы и ей советовала, как надо поступать во всем.

Элиссанда спросила, бывала ли миссис Каналетто во время своего пребывания в Италии на острове Капри. Оказалось, что нет. Зато лорд Вир и лорд Фредерик там были во время совместной поездки по Европе после окончания лордом Фредериком учебы в Оксфордском университете.

Лорд Вир начал рассказывать о том, что они видели во время поездки, а миссис Каналетто его добродушно поправляла.

— Сказочный замок Нойшванштайн в Болгарии, построенный безумным графом Зигфридом!

— Этот замок в Баварии, Пенни, и построен он королем Людвигом II, безумие которого весьма сомнительно.

— Падающая башня в Сиенне...

— В Пизе.

— Пурпурный грот на Капри.

— Черный грот, Пенни.

— Это действительно был Черный грот? — Вир наморщил лоб.

— Анжелика дразнит тебя, Пенни. Грот был синим.

Нисколько не смутившись, Вир продолжил рассказ.

Попутно он уронил свой носовой платок в вазочку с джемом, опрокинул вазу с цветами на тарелку с пышками, а бисквит непостижимым образом вылетел из его руки и, пролетев не менее десяти футов, приземлился среди розовых страусовых перьев на чьей-то экстравагантной шляпке.

Лорд Фредерик и миссис Каналетто, казалось, не обращали никакого внимания ни на болтливость, ни на неуклюжесть лорда Вира. Но его слова и действия представлялись Элиссанде ненатурально чрезмерными. У нее создалось впечатление, что он пытается заставить ее забыть об остром интеллекте, который продемонстрировал во время их ночной беседы.

Чтобы развеять воспоминания о его умелых руках, творивших чудеса с ее телом?

Он уже почти убедил Элиссанду, что все случившееся ей всего лишь померещилось или было абсолютной случайностью. Почти.

Дама в шляпке со страусовыми перьями благополучно извлекла бисквит из розового великолепия и подошла к их месту. На мгновение Элиссанде показалось, что она обругает ее нелепого супруга. Однако лорд Вир и лорд Фредерик встали и поприветствовали ее, как старую знакомую.

— Леди Вир, позвольте вам представить графиню Бурке, — сказал маркиз. — Графиня, это моя жена.

Это было начало парада. Сезон завершился, но Лондон все еще оставался важным центром общения аристократов, путешествовавших между Шотландией, Каусом и курортами континента. Супруг Элиссанды был знаком со всеми и каждым. А поскольку леди Эйвери наверняка изрядно потрудилось, разнося по городу слухи о своем последнем разоблачении, высший свет желал увидеть, какой женщине удалось заарканить богатого и высокопоставленного жениха, пусть даже посредством скандала.

Он представлял ее с абсурдной гордостью:

— Леди Вир посвятила себя уходу за больной родственницей. Леди Вир является таким же знатоком искусства, как Фредди. Леди Вир будет образцовой хозяйкой дома.

Ей потребовалась минута, чтобы согласовать свою реакцию с его поведением. Она раздавала умеренно теплые улыбки, которые считала соответствующими ситуации, и тоже не молчала.

— Лорд Вир пролил яркий и всеобъемлющий свет на текущее состояние англо-прусских отношений. Лорд Вир обсуждает историю европейской архитектуры с уверенностью и знанием дела. Глубокое знание лордом Виром Овидия послужило основой для интереснейшей беседы.

Они были ошеломляющей парой. Люди отходили от их столика, буквально разинув рты. Кто бы мог подумать, что таланты, которые она тщательно оттачивала, чтобы защитить целостность своей души от дяди, когда-нибудь окажутся выставленными на всеобщее обозрение? Все это было бы даже забавно, если бы не было так странно.

— В целом мне нравится идея побега с возлюбленной. Надо было сделать это раньше. Но конечно, я воплотил эту идею в жизнь, как только смог, вместе с леди Вир, — хихикнул маркиз, едва получил возможность сесть.

— Думаю, мы могли сделать это на один день раньше, — сказала Элиссанда, тоже со смешком.

— Точно. А я об этом не подумал. Интересно, почему я об этом не подумал? — спросил маркиз.

— Ну все же хорошо. Мы здесь, и мы женаты. Что может быть лучше?

Сидевшие напротив лорд Фредерик и миссис Каналетто обменялись недоверчивыми взглядами, словно удивляясь, как удачно нашлась великолепная пара для лорда Вира. Потянувшись за очередным бисквитом, маркиз опрокинул кувшинчик со сливками.

Элиссанда начала видеть в его неповоротливости искусную хореографию. Его движения были неуклюжими лишь с виду, а на самом деле четко выверенными. Он ронял только то, что хотел уронить, а опрокидывал — то, что намеревался опрокинуть.

Говорят, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Это не совсем так. Просто пьяный человек менее осторожен, а значит, менее замкнут. Вир, который всего лишь несколько часов назад выразил сильное недовольство перспективой расширения семьи, а теперь как по мановению волшебной палочки стал до тошноты счастливым мужем, вероятнее всего, был гениальным актером.

Она сама такая.

Дома Вира ожидало послание от мистера Филберта — таковым было одно из вымышленных имен Холбрука. Маркиз переоделся в вечерний костюм, сказал жене, что едет в клуб, встретился с Холбруком и леди Кингсли, и вместе они проработали почти до полуночи.

Вернувшись домой, он обнаружил в своей комнате ожидавшую его жену.

— Нельзя вести себя так безрассудно, — гневно объявила она. — Позволь тебе напомнить, что только прошлой ночью тебя ранили.

Маркиз медленно развязал галстук и отбросил его в сторону.

— Да? — пробормотал он с глуповатой улыбкой. — Я забыл.

Элиссанда подошла и расстегнула на нем фрак.

— Ты не должен один разгуливать по городу ночью. Я не доверяю дяде. Он играет нечестно. То, что он сказал — три дня, вовсе не значит, что он не нападет на тебя через два дня, чтобы заставить меня обменять тетю на тебя.

— А ты обменяешь?

Элиссанда обожгла мужа неприязненным взглядом.

— Давай не будем говорить о таких неприятных предположениях.

— Но ты же сама начала, — не понял Вир. — Я думал, ты хочешь поговорить об этом.

Она глубоко вздохнула и сделала два шага назад.

— Могу я попросить тебя о любезности?

— Да, разумеется.

— Не могли бы мы расстаться с притворством?

Маркиза охватила тревога. Он вытаращился на жену и быстро заморгал, надеясь, что выглядит достаточно глупо.

— Извини?

— Мы дома. Слуги спят. Нас здесь только двое, — досадливо поморщившись, сказала Элиссанда. — У тебя нет никакой необходимости актерствовать. Я же знаю, что ты не такой рассеянный и забывчивый, каким хочешь казаться.

Нет, он определенно не мог настолько выдать себя.

— Это нелепо! Ты хочешь сказать, что меня считают рассеянным? Могу тебя заверить, что являюсь обладателем яркого и острого ума. Люди часто удивляются проницательности моих высказываний и моей прозорливости!

Ну вот, он сделал все, что мог, для поддержания своего имиджа. Неужели этого мало?

— Этим утром я сходила в аптеку, как ты мне и советовал, — сообщила Элиссанда. — Миссис Магонагал научила меня, что надо делать, чтобы свести к минимуму вероятность зачатия. Вернувшись домой, я выполнила все ее рекомендации.

Боже правый! Он отправил ее в аптеку? Нельзя столько пить! Интересно, что он еще ей сказал спьяну?

— Но... но ты не должна этого делать. Женщина не должна вмешиваться в природу... в этих вопросах.

— Вся история цивилизации есть история вмешательства в природу. Кстати, я всего лишь следовала твоим рекомендациям.

— Я не мог дать такие рекомендации. Предохранение от зачатия — это грех.

Она закрыла руками лицо. Вир еще никогда не видел ее такой разочарованной и был потрясен, осознав, что это значит. Она покончила с притворством.

— Ладно. Продолжай, если хочешь, — вздохнула она. — Но сегодня истекает срок, установленный дядей. Он опасный человек, и я боюсь. Скажи, не могли бы мы втроем уехать из Англии хотя бы ненадолго?

— Господи! Куда ты хочешь ехать?

— Я всегда мечтала, — после минутного колебания призналась Элиссанда, — увидеть остров Капри.

Похоже, он вроде бы не проболтался ей о расследовании.

— Но там абсолютно нечего делать, на этом Капри. Это обычный кусок камня в море. Никакого общества, никто не занимается спортом, ни театров, ни ресторанов — ничего.

— Зато там безопасно. Наверное, зимой туда даже корабли с материка приходят нечасто.

— Вот именно. Ужас! Через несколько дней мы переедем в загородный дом. Но кроме этого я не намерен никуда ехать. Сезон и так был слишком длинным, и...

— Но…

— Доверься моему везению, — улыбнулся маркиз. — Некоторые говорят, что дуракам везет, но я счастливое исключение из этого правила, поскольку являюсь человеком с высокоразвитым интеллектом. Ты правильно сделала, что вышла за меня замуж. Теперь мое общеизвестное везение распространится и на тебя.

Элиссанда дернула пояс халата, затянув его так туго, что стало трудно дышать.

— С тобой трудно разговаривать. Можно сойти с ума.

Но ведь он всего лишь старался убедить ее. Этой ночью дело сдвинулось с мертвой точки, однако пока он еще не мог ей ничего сказать.

— Ты засыпаешь меня такими глупостями, дорогая.

— В таком случае не удивляйся, если тебя накачают чем-нибудь и отправят матросом на судно. Лично я сделаю все от меня зависящее, чтобы с нами ничего не случилось.

Маркизу следовало бы почувствовать раздражение, потому что именно ее установка «сделать все от нее зависящее» стада первопричиной их брака. Но было трудно злиться, потому что она беспокоилась о нем.

— Да ладно тебе, дорогая. Мы женаты всего третий день, а уже ссоримся.

Элиссанда в досаде всплеснула руками:

— Хорошо, давай просто сменим повязку.

Она помогла мужу снять фрак и жилет. Он начал закатывать рукав рубашки, но она потребовала, чтобы этот предмет туалета был тоже снят.

— Если ты ее не снимешь, как я смогу надеть на тебя ночную рубашку? А надевая ее самостоятельно, ты разбередишь рану.

Вероятно, мысль о том, что он спит голым, не приходила ей в голову.

Сменив повязку, Элиссанда отправилась в гардеробную и вернулась с ночной рубашкой. Ее взгляд скользнул по его телу и остановился на многочисленных шрамах на левой стороне грудной клетки. Она нахмурилась:

— Что это?

Вир посмотрел на шрамы:

— Ты не замечала их раньше?

— Нет. Откуда они?

— Остались после моего падения с лошади. — Здоровой рукой он описал неопределенную траекторию — сначала взлет, потом падение. — Об этом все знают.

— Я никогда не слышала.

— Очень странно. Ведь ты моя жена. Это случилось, когда мне было шестнадцать лет. Я только недавно получил титул и отправился в летний дом моей двоюродной бабушки в Абердиншире. Однажды утром я поехал на верховую прогулку, упал с лошади, сломал несколько ребер и получил сотрясение мозга. Потом несколько недель провел в постели.

— Звучит серьезно.

— Это и было серьезно. Некоторые глупцы говорят, что я упал прямо на голову и повредил мозг. Но это, конечно, ерунда. После этого случая я стал соображать даже лучше, чем до него.

— Хм. Интересно, почему все поверили в сотрясение, — задумчиво проговорила она. — Были свидетели?

Умная женщина.

— Свидетели? Что ты имеешь в виду.

— Я имею в виду, что у тебя была рана на грудной клетке. Следы остались до сих пор. Но кто сказал, что у тебя сотрясение? Врач? Кто лечил тебя?

Его лечил Нидхам, но ей этого лучше не знать.

— Ах, ну...

— Иными словами, это ты утверждаешь, что у тебя было сотрясение мозга.

— А зачем мне врать?

— Чтобы иметь правдоподобное объяснение превращения в идиота, если до несчастного случая ты таковым не был.

— Но я же только что сказал тебе, дорогая, что сотрясение прошло для меня без последствий. Я был очень умным мальчиком, а теперь я блестящий мужчина.

Элиссанда бросила на него хмурый взгляд:

— Это уж точно. Блеск просто ослепляет.

— Вот и не волнуйся, — тихо проговорил он, — когда я говорю, что волноваться нет оснований.

Она вздохнула, протянула к нему руку и провела подушечкой пальца по одному из шрамов. Прикосновение обжигало.

Вир зевнул и отошел.

— Прошу меня извинить, дорогая, но я засыпаю на ходу.

За его спиной Элиссанда негромко пробормотала:

— Значит, ты сегодня не хочешь, чтобы я тебе компенсировала свою нечестную игру?

Ответом на ее слова была такая мощная эрекция, что маркиз даже зубами заскрипел.

— Прошу прощения?

— Ничего, — после секундной паузы сказала Элиссанда. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, дорогая.

Глава 15

— Как ты думаешь, Элли, — робко спросила тетя Рейчел, — наверное, можно найти доктора, который смог бы отучить меня от опия?

Элиссанде понадобилась минута, чтобы осознать невероятный факт: тетя Рейчел заговорила, и еще одна, чтобы вникнуть в смысл сказанного. Она отвернулась от окна, в которое смотрела невидящим взглядом.

Тетя завтракала в своей светлой уютной комнате. Еду ей приносили в комнату. Но зато уже через несколько дней после отъезда из Хайгейт-Корта она стала есть сама.

Накануне вечером тетя Рейчел попросила, чтобы в комнате открыли окно. Ей хотелось послушать птичьи трели. А потом она несказанно удивила Элиссанду, сказав, что ей очень хочется съесть маленький кусочек шоколада. Элиссанда понятия не имела, где взять шоколад, но миссис Дилвин любезно сообщила, что его светлость очень любит французский шоколад, запас которого всегда имеется в доме. На лице тети Рейчел, положившей в рот крошечный кусочек шоколада, отразилась такая чистая, ничем не замутненная радость, что Элиссанде пришлось поспешно отвернуться и смахнуть слезы.

Сегодня утром, когда племянница вошла к ней в комнату, тетя Рейчел сказала:

— Ты прекрасно выглядишь, Элли. — В последний раз тетя сделала комплимент внешности Элиссанды восемь лет назад, в тот судьбоносный рождественский день, когда они устроили снежный бой.

Не было никаких сомнений, что тетя пошла на поправку. Даже слишком быстро. Если бы она оставалась вялой и невосприимчивой, возможно, разница была бы не так заметна. Но теперь, когда ей стало лучше, позволить ей вернуться к Эдмунду Дугласу...

— Элли, с тобой всё в порядке?

Элиссанда с трудом проглотила застрявший в горле ком, подошла к кровати тети и присела на край.

— Мне надо тебя спрятать.

У несчастной женщины выпала из рук вилка.

— Это... это твой дядя?

— Пока его здесь нет, но это вопрос времени. — Несмотря на легкомысленное заверение мужа, Элиссанда всю ночь ворочалась в постели — Здесь тебя слишком легко найти. Я выбрала отель. Ты будешь жить в нескольких минутах ходьбы от меня, и я буду навещать тебя так часто, как только смогу.

Тетя Рейчел стиснула руку племянницы.

— С тобой... с тобой и лордом Виром все будет хорошо?

— Безусловно. Мы его не боимся.

Она бы предпочла, чтобы ее супруг боялся чуть больше. Опасно недооценивать противника.

— Когда ты оденешься, я поведу тебя к портнихе. Мы войдем к ней, выйдем через заднюю дверь, наймем экипаж и поедем в отель «Ланган». Я устрою тебя, а потом привезу вещи. Договорились?

Тетя Рейчел кивнула.

— Прекрасно, ну а теперь…

Раздался стук в дверь.

— Войдите, — сказала Элиссанда.

— Ваша милость, миссис Дуглас, — на пороге появился лакей с серебряным подносом в руке. — Миссис Дуглас, прибыл некий джентльмен по фамилии Невинсон и просит его принять. Он поручил мне узнать, дома ли вы, и передать эту записку.

Тетя Рейчел, слишком испуганная, чтобы говорить, молча посмотрела на Элиссанду, которая взяла записку, сломала восковую печать и прочитала:

«Дорогая миссис Дуглас, я детектив Невинсон из городской полиции. Прошу вас принять меня по срочному делу, касающемуся вашего мужа.

Ваш покорный слуга Невинсон».

Элиссанда сжала кулаки. Выходит, дядя натравил на тетю Рейчел слуг закона? Хотя нет, у него нет для этого причин. Жена любого человека может в одиночестве отправиться в Лондон на неделю.

Значит, тут какая-то хитрость, а детектив — жулик, троянский конь, посланный, чтобы пробить брешь в обороне этого дома, раз уж его нельзя взять штурмом.

— Передайте эту записку его светлости и попросите немедленно прочитать, — сказала Элиссанда лакею. — А потом проводите мистера Невинсона в гостиную. Мы его примем.

Лакей, поклонившись, вышел, а тетя Рейчел схватила Элиссанду за руку:

— Ты уверена? — Голос насмерть перепуганной женщины дрожал.

— Я его приму. А ты продолжай спокойно завтракать. Лорд Вир дома, и он не позволит, чтобы тебя похитили у него из-под носа.

Во всяком случае, Элиссанда на это наделась. Но на всякий случай заперла дверь тетиной комнаты на ключ.

— Спасибо за то, что согласились принять меня, леди Вир, — сказал Невинсон.

Это был человек средних лет с умными и проницательными глазами, одетый в добротный шерстяной костюм. Он даже внешне производил впечатление компетентного и достойного доверия служителя закона.

Элиссанда подарила ему одну из своих чарующих улыбок.

— Чем могу помочь, детектив?

— Могу я спросить, присоединится ли к нам миссис Дуглас?

— Миссис Дуглас нет дома. Но я с радостью передам ей все, что вы скажете.

Невинсон заколебался:

— Простите, мадам, но я пришел сюда с крайне деликатной миссией. Возможно ли сделать так, чтобы я все же встретился с миссис Дуглас?

— Увы, — сообщила Элиссанда, — боюсь, что это невозможно.

— Но почему, леди Вир?

Элиссанда откашлялась, с преувеличенным вниманием оглядела пустую гостиную и, понизив голос, сказала:

— Понимаете, сэр, каждый месяц в течение какого-то времени она испытывает недомогание. О, как она страдает! Я бы сказала, что она пребывает в настоящей агонии.

Невинсон явно не ожидал подобных откровений и несколько растерялся. Он залился краской и несколько секунд тщетно старался вернуть самообладание.

— В таком случае я буду признателен, если вы передадите мое сообщение миссис Дуглас. — Слегка замешкавшись, он продолжил: — К сожалению, я принес вам дурные вести. Сегодня утром мистер Дуглас арестован по подозрению в убийстве.

Теперь растерялась Элиссанда.

— Вы шутите, детектив?

— Увы, нет. У нас есть достаточно оснований считать, что он ответственен за убийство некого Стивена Делани, у которого он украл неопубликованную методику получения искусственных алмазов.

Зачем ее дяде убивать человека из-за метода синтеза искусственных алмазов, если у него есть доступ к настоящим?

Обвинение было по меньшей мере странным. Тут что-то не так. Как бы ей передать записку мужу, чтобы он немедленно увез тетю из дома?

Она вся покрылась холодным потом. Нет, паниковать нельзя. Необходимо думать.

Но что это? Из коридора послышалась знакомая песенка. «Папа не купил мне щенка, гав-гав, гав-гав! Зато он купил мне кота, мяу-мяу. А я всегда хотел щенка, гав-гав, гав-гав, гав-гав!»

Элиссанде пришлось спрятать улыбку, когда супруг открыл дверь и заглянул в гостиную.

— Доброе утро, дорогая. Ты выглядишь, как всегда, прекрасно.

Слава Богу! Она еще никогда не была так счастлива видеть мужа.

Лорд Вир, неряшливо одетый, с всклокоченными после сна волосами повернулся к гостю.

— Как, это вы, детектив Незерби?! — удивленно воскликнул он.

— Невинсон, милорд.

Ей показалась, или на лице детектива промелькнула гримаса?

— Ну конечно, я так и сказал! — воскликнул лорд Вир, войдя в комнату. — Я никогда не забываю имена и лица. Вы были ведущим детективом в деле Хантлея.

— В деле Хейслея, милорд.

— Да, я так и сказал. Тогда было обнаружено, что леди Хейслей сымитировала свою смерть, чтобы избавиться от прежнего мужа и выйти замуж за лорда Хейслея, а потом попыталась убить первого мужа, когда он приехал в поместье Хейслея.

— Все это, сэр, сюжет романа миссис Брэддон, Младший брат лорда Хейслея Хадсон попытался отравить леди Хейслей, чтобы лорда Хейслея обвинили в убийстве. Тогда он получил бы титул.

— Правда? А я всегда считал, что именно это сюжет романа миссис Брэддон. — Лорд Вир сел и принял из рук Элиссанды чашку чая. — Спасибо, дорогая. Но, детектив, мне казалось, что дело Хейслея было закончено еще несколько лет назад.

— Так и есть, сэр.

— Тогда я не совсем понимаю, детектив, зачем вы здесь. Пришли с визитом? Но мы с вами вроде бы принадлежим к разным слоям общества.

Невинсон скрипнул зубами.

— Не бойтесь, милорд, я здесь по делу.

— По какому еще делу? Могу заверить, я не занимаюсь никакой противозаконной деятельностью.

— Уверен, что нет, сэр. Я пришел, чтобы поговорить с миссис Дуглас о ее муже.

Элиссанде настолько понравилось устроенное Виром представление, что только упоминание о дяде вернуло ее к суровой действительности. Она поняла, что все происходящее очень важно.

Невинсон вовсе не лазутчик из стана врага. Он настоящий детектив и прибыл по официальному делу.

И он ей не лгал.

Словно для того, чтобы подчеркнуть это понимание, Невинсон повторил для лорда Вира все то, что он сказал его супруге.

Ее дядя — убийца.

Голова Элиссанды взорвалась и начала рассыпаться на маленькие кусочки. Это было не ужасное ощущение — странное, приводящее в замешательство, но вовсе не ужасное. Разразится грандиозный скандал, и нет способа его избежать. Однако во всем этом есть и положительная сторона. Дядя арестован, значит, он не может заставить тетю Рейчел вернуться к нему.

Более того, он предстанет перед судом, будет осужден и долгое время проведет в тюрьме. Может быть, его даже повесят. Тогда Элиссанда и тетя Рейчел будут свободны — полностью восхитительно свободны.

До нее не сразу дошли слова, сказанные ее мужем детективу.

— Разумеется, вы и ваши люди можете обыскать дом с подвала до самой крыши. Ты не возражаешь, дорогая?

— Прошу прошения?

— Такова цель визита детектива Невинсона. Это большая любезность с его стороны, поскольку в настоящее время, как я понимаю, ему не нужно наше разрешение, чтобы обыскать Хайгейт-Корт.

— Да-да, все правильно. Мы будем всецело сотрудничать с властями.

Невинсон поблагодарил хозяев и удалился.

Элиссанда едва сдержала крик восторга, вежливо прощаясь с детективом. Как только за ним закрылась дверь, она подпрыгнула, сжала супруга в объятиях и побежала наверх, утирая струившиеся по щекам счастливые слезы. Ей не терпелось сообщить тете Рейчел об избавлении.

Стивен Делани действительно занимался синтезом искусственных алмазов, что подтверждал целый ящик документов, присланных лордом Ярдли Холбруку. Впоследствии Вир прочитал лишь выборку из них.

Пока маркиз отсыпался после рома, Холбрук взломал код, которым было зашифровано досье Дугласа. Прошлой ночью, пользуясь указанием Холбрука, Вир расшифровал досье, текст которого оказался идентичным запасному лабораторному журналу Делани. (Очевидно, у Делани существовала строгая система, согласно которой он сам вносил записи в главный журнал, после чего его ассистент копировал записи в запасной журнал, хранившийся за пределами лаборатории.) Поэтому, несмотря на то, что Дуглас украл, а затем, скорее всего, уничтожил главный журнал Делани, существование дубликата неразрывно связывало Дугласа с исследованиями Делани.

Вероятно, чтобы закрепить эту связь, на полях досье Дугласа имелась надпись: «Не стоит разделываться с ублюдком раньше, чем я смогу воспроизвести процесс».

Этого было достаточно, чтобы арестовать и обвинить Дугласа. И достаточно, учитывая продолжающееся расследование других его преступлений и сильное давление со стороны лорда Ярдли (по просьбе Вира), чтобы негодяя не выпустили под залог.

Неожиданно маркиз почувствовал сильную усталость. В конце каждого расследования его всегда настигало глубокое, охватывающее все его существо утомление. Но сейчас он был даже более измотан, чем раньше. Не исключено, потому что как раз над его головой леди Вир—без преувеличения — прыгала от радости. Во всяком случае, маркиз решил, что глухие удары, сотрясавшие потолок, могли быть только прыжками.

Что ж, цель, к которой она стремилась в браке, достигнута. Она в безопасности и совершенно свободна. Ее тетя тоже. Через некоторое время Дуглас будет осужден, и тогда можно будет аннулировать этот брак.

Еще существовала возможность, по крайней мере, Виру хотелось бы в это верить, исправить то зло, которое она ему причинила. Когда их будет разделять время и расстояние, ее лицо и улыбка перестанут вторгаться в его фантазии, исполненные мира и покоя. Если же ему потребуется спутница на день или час, он ее легко найдет, а с ней — отдых и удовлетворение.

Эмоции, пробуждаемые в нем леди Вир, были слишком мрачными, слишком острыми, они лишали мужества и присутствия духа. Он не желал их. Маркиз не хотел разочарования, безудержной похоти или опасных стремлений, которые в нем пробуждала эта женщина. Он лишь хотел, чтобы все шло так же, как и раньше, до того, как их пути пересеклись. Тогда его внутренний мир был спокойным и умиротворенным, надежно изолированным от реалий жизни.

Если вдуматься, миссис Дуглас также уходила от реальности, используя опий.

Маркиз налил себе виски и выпил одним глотком.

Наверху Элиссанда снова подпрыгнула. Несомненно, она одновременно смеялась и выкрикивала что-то радостное. Впрочем, неудивительно. Ее кошмары закончились.

А его кошмары будут продолжаться.

* * *

— Позволь, я зачитаю отрывок из моего дневника от 12 апреля 1884 года, — сказала Анжелика. Она откашлялась и начала с выражением: — «На берегу быстрой речки я читала, а Фредди рисовал. Пенни беседовал о гностицизме и Никейском соборе с викарием, который тоже вышел на прогулку». — Она подняла глаза от тетрадки. — Боже мой, ты только вспомни, каким умным был Пенни!

— Я помню, — вздохнул Фредди.

Но он всегда вспоминал об этом с грустью.

— По крайней мере, он теперь счастлив в браке. Судя по всему, жена восхищается им.

— Меня это радует. Мне нравится, как она на него смотрит. В Пенни есть много хорошего.

Анжелика провела пальчиком по краю кожаного переплета тетради.

— Но? — подсказала она, не дождавшись продолжения.

Фредди растерянно улыбнулся. Эта женщина знает его даже слишком хорошо.

— Знаешь, я привык к мысли, что, если останусь старым холостяком, Пенни составит мне компанию.

— Я составлю тебе компанию, — сказала она. — Все будет совсем как в детстве, только зубов поменьше.

Неожиданно Фредди вспомнил другой случай с зубами.

— Помнишь, когда я случайно разбил любимые очки отца?

— Это когда я украла очки мамы, которые мы подложили ему, надеясь, что он не заметит разницы?

— Ну да. Мамы и Пенни не было дома, а я был ужасно перепуган, и ты предложила мне вырвать твои расшатавшиеся зубы, чтобы отвлечься от мыслей об очках.

— Да? — фыркнула Анжелика. — Этой части истории я не помню.

— У тебя уже выросли постоянные зубы, а молочные совершенно расшатались, но сами выпадать не желали и болтались, как сохнущее белье на веревке. Тебе все говорили, что нужно избавиться от старых зубов, но ты ничего не желала слушать.

— Точно! Вспомнила! Я на ночь заматывала рот шарфом, чтобы гувернантка не добралась до моих зубов, пока я сплю.

— Я был так удивлен, что ты позволила мне заняться зубами. Тем вечером мы выдернули четыре зуба. И я забыл о своих страхах по поводу очков.

Анжелика громко расхохоталась.

— Послушай, — продолжил Фредди, — дальше еще интереснее. Отец уронил очки твоей мамы и наступил на них раньше, чем заметил подмену. Это был один из немногих случаев, когда из-за моей неловкости ни у кого не было неприятностей.

— Что ж, одно я могу сказать тебе точно. Я не позволю тебе вырывать мои зубы, когда стану древней старухой.

Фредди поднял чашку с кофе в шутливом салюте.

— Понял. Принимается. И все равно я не откажусь от твоей компании, когда стану дряхлым стариком.

Анжелика подняла чашку в ответном приветствии. Она была воистину прелестна: ее глаза сверкали, губы изгибались в улыбке. И внезапно Фредди понял, что ему здорово повезло. Немногие счастливчики могут похвастать тем, что знают ее всю жизнь. Многие принимают то лучшее, что есть у них в жизни, как нечто само собой разумеющееся. Он никогда не осознавал, насколько зависит от Пенни, до тех пор, пока все не изменил несчастный случай. И он никогда не считал центральной роль, которую играла в его жизни дружба Анжелики, особенно в тяжелые годы, прошедшие под гнетом отца, до этого момента, когда он был переполнен чувствами, угрожавшими погубить эту дружбу.

— Итак, на чем мы остановились? — Анжелика поставила чашку и нашла соответствующее место в дневнике. — Вот. «Старик, очарованный умом Пенни, пригласил нас всех в дом священника на чай».

— Мы были в Линдхерст-Холл, если я не ошибаюсь, — сказал Фредди, — Нас всех пригласили на празднование Пасхи в дом герцогини.

— Точно. Но слушай дальше: «Чай был хорош, жена викария — приветлива. Мое внимание привлекла картина на стене в гостиной: в центре композиции был изображен очень красивый ангел. Он, точнее, она парила над человеком, взирающим на нее с земли в благоговейном экстазе. Картина называлась «Поклонение ангелу». Я спросила у жены викария фамилию художника, поскольку на картине были только инициалы — Дж. К. Она не знала этого, но сообщила, что они приобрели картину у лондонского торговца по фамилии Киприани».

— Киприани? Тот, кто никогда не забывает ни одного полотна, прошедшего через его руки?

— Совершенно верно, — удовлетворенно заметила Анжелика и захлопнула дневник. — Сейчас он удалился от дел. Но я утром написала ему письмо. Кто знает, возможно, он пригласит нас к себе.

— Ты — чудо, — не кривя душой, восхитился Фредди.

— Кто бы сомневался, — усмехнулась Анжелика и, громко зашуршав юбками, встала. — Так что, как видишь, я выполнила свою часть сделки. Теперь дело за тобой.

У Фредди вспотели ладони. Он откровенно боялся увидеть ее обнаженной и вместе с тем жаждал войти в студию, где прелестное женское тело будет выставлено на его обозрение. Это будет как пир души... пир для души, вынужденной поститься.

Он работал над картиной, гоня от себя похотливые мысли и старательно анализируя цвет, текстуру и композицию. Его мечты, полные эротических сцен с тех самых пор, как Анжелика впервые заговорила о портрете, обрели совершенно не нужную ему четкость и яркость.

Фредди откашлялся, понял, что голос его все равно будет хриплым, и откашлялся снова.

— Думаю, теперь ты захочешь подняться в студию?

* * *

Студия Фредди была залита светом. По мнению Анжелики, которое она, впрочем, не стала озвучивать, света была слишком много. Под ним ее кожа будет ярко блестеть, а она всегда предпочитала приглушенные тона, выглядевшие естественнее.

Здесь была камера — не тот «Кодак» Фредди, который она уже видела, а усовершенствованная студийная камера на деревянной треноге с «гармошкой» для фокусировки и свисающей позади черной тканью. Еще там была вспышка, экран из марли и несколько белых экранов, установленных под разными углами.

— Зачем тебе камера? — спросила Анжелика Фредди, когда он вошел в студию после того, как она разделась и легла.

— Тебе, наверное, тяжело позировать долго. Я не профессиональный художник и рисую медленно. Но, имея фотографии, я могу работать с них, а тебе не придется дрожать на холоде.

— Здесь не холодно. — В камине ярко пылал огонь, и Фредди принес несколько жаровен.

— И все же.

— Но фотографии не передают цвет.

— Возможно, и нет, зато они передают тени и контраст, а цвет твоей кожи мне и так известен, — объяснил Фредди, накрываясь черным полотном.

Анжелике с трудом удалось скрыть разочарование. Картина была предлогом, придуманным, чтобы он увидел в ней женщину, а не просто друга. И до сей поры все шло хорошо. Она уже не раз ловила его странные взгляды и чувствовала, что он вот-вот ее поцелует. Но если у него будут фотографии, обнаженная натура больше не потребуется. Хуже того, она и сама не будет ему нужна в студии.

— А что, если фотографии недодержаны или передержаны?

— Что ты сказала? — Ткань приглушала голос и, очевидно, затрудняла слышимость.

— Я говорю: что, если фотографии будут неудачными?

Фредди снопа появился из-под ткани за камерой.

— У меня дюжина пластинок. Хоть одна фотография, но будет удачной.

Он привел в действие вспышку. Потребовалась секунда, чтобы магниевый порошок воспламенился, и последовала ослепительно белая вспышка. Фотограф снова нырнул под покрывало.

Снова появившись из-под него, он изменил высоту вспышки, подвинул вперед марлевый экран и поправил угол белого шелкового экрана на другой стороне кровати.

Экран находился в двух футах от края кровати. Повернув голову, Фредди взглянул прямо в глаза Анжелики. Она нервно облизнула губы. Руки Фредди на мгновение сжали край экрана. А потом он вернулся обратно к камере.

— Я сделаю еще несколько набросков, — сказал он ровным голосом. — Ложись как тебе удобно.

Анжелика чувствовала, как сильно колотится сердце. Правда, она не могла сказать точно, что именно было тому причиной: близость Фредди или его упорное нежелание поддаваться обольщению: Приоткрыв губы, она повернулась и устремила взгляд прямо в объектив камеры.

Был уже поздний вечер, когда Элиссанда заметила, что тетя Рейчел реагирует на хорошие новости как-то странно.

Утром огромная, бьющая через край радость помешала ей заметить молчаливость и оцепенение тети. Элиссанда сначала прыгала, как ребенок — хотя, когда приземлялась, пол сотрясался так, словно по нему скакал средних размеров носорог, а потом долго плакала от счастья.

Она не подумала ничего плохого, когда тетя попросила немного опия. В конце концов, у нее очень хрупкое здоровье. А столь шокирующие новости способны свалить с ног кого угодно. Ей необходимо время, чтобы справиться.

Когда она заснула, Элиссанда еще некоторое время сидела у ее постели, вознося Господу благодарственную молитву за то, что тетя дожила до этого дня и что у нее впереди еще много лет, свободных от страха и теней прошлого.

Потом она отправилась на поиски супруга. Причем ей ничего не было от него нужно. Просто захотелось его увидеть. Он был ее ближайшим союзником, так с кем же еще отпраздновать столь знаменательный день, если не с ним?

Однако его не оказалось дома. Пришлось довольствоваться недолгим катанием по Лондону — первым с момента ее приезда. Элиссанда искренне наслаждалась, наблюдая за прогуливающимися людьми. В завершение замечательной прогулки она забрела в книжный магазин и провела там столько времени, что ее перчатки посерели от книжной пыли.

Она также заехала к Нидхаму и попросила рекомендовать ей специалиста по снятию зависимости от опия. Оказалось, Нидхам считал себя достаточно компетентным, чтобы оказать квалифицированную помощь.

— Он сказал, что ты нисколько не будешь страдать, — рассказала она тете Рейчел. — Каждый день ты будешь принимать одинаковое количество специального тонизирующего препарата, но доза опия в нем будет постепенно уменьшаться. Твой организм приспособится к новой дозировке, и со временем можно будет вообще отказаться от опия. Подумать только, дядя заставил тебя пройти через такие адские муки, когда можно было... — Она взмахнула рукой и отвернулась. — Не важно. Не будем больше думать о нем.

Тетя Рейчел ничего не сказала и лишь сильно задрожала, словно ей было очень холодно. Элиссанда немедленно укрыла ее еще одним одеялом, но дрожь не прекратилась.

Элиссанда опустилась на край кровати.

— Что случилось, тетя?

— Мне... мне очень жаль человека, которого он убил, мистера Делани. Интересно, были у него еще жертвы?

— Боже мой! — воскликнула Элиссанда. — Разве одного убийства не достаточно?

Тетя Рейчел судорожно вцепилась в край одеяла. По непонятной причине безудержный энтузиазм Элиссанды исчез. Ей стало страшно.

— Мне кажется, существует что-то, что мне необходимо знать? — предположила она, отчаянно надеясь, что ошибается.

— Нет, конечно, нет, — поспешно ответила тетя. — Ты говорила о докторе, который будет меня лечить. Продолжай, пожалуйста.

Элиссанда еще несколько мгновений пристально смотрела «а нее, потом широко улыбнулась:

— Он приедет завтра утром и посмотрит тебя. Кажется, он очень добрый человек.

Тетя Рейчел так ничего ей и не сказала. Признаться честно, Элиссанде совершенно не хотелось это знать.

Глава 16

Первое, что сделал Вир, достигнув совершеннолетия — это наплевал на закон о неотчуждаемой собственности и выставил на продажу загородную резиденцию маркизов. Разразился большой скандал. Но мир изменяется. Огромный дом в деревне с землей, приносящей все меньше доходов и требующей колоссальных расходов, камнем висел на шее многих аристократов.

Он не хотел такой жизни, не желал, чтобы его судьба и возможности были прикованы к груде камней, пусть даже имеющей историческую ценность. Не хотел он такой жизни и для Фредди и его наследников, поскольку существовала большая вероятность, что сам он останется холостяком и титул со временем перейдет к младшему брату.

Правда, у маркиза был дом в деревне. Он всегда любил совершать длительные прогулки по берегу Бристольского канала. А весной девяносто четвертого он в течение двух недель путешествовал вокруг залива Лайм. В последний день путешествия, возвращаясь с прогулки к руинам замка Берри-Померой, он набрел на скромный домик с необычайно ярким и эффектным розовым садом.

На пластинке, закрепленной над низкими воротами, было написано: «Пирс-Хаус». Маркиз долго и с жадностью смотрел на это владение. Он и не подозревал, что может испытывать столь сильные чувства к обычному предмету собственности: дом с белыми стенами и красными наличниками, сад, красивый и благоухающий, как давно забытое воспоминание. Вернувшись в Лондон, маркиз поручил своим поверенным выяснить, не продается ли дом. Он продавался, и Вир, не торгуясь, купил его.

В день, когда он привез в Пирс-Хаус жену, она долго стояла перед домом и перед садом, все еще в цвету, хотя пик цветения для роз уже миновал.

— Чудесное место, — наконец сказала она. — Такое мирное и...

— И что? — нетерпеливо спросил он.

— И простое. — Она посмотрела в глаза супругу и добавила: — Это, по моему убеждению, был комплимент.

Вир понял, что она имела в виду. Конечно, понял. Не зря дом и сад так восхитили его, завладели всем его существом. У него всегда щемило сердце, когда он смотрел на этот дом — воплощение нормальности, которой он всегда был лишен.

Только он не хотел ее понимать. Не хотел находить общие интересы.

Маркиз знал, как справиться с выбранной им жизнью. У него была для этого замечательная, можно сказать, совершенная спутница — она никогда не сделает больно, не разозлит, не разочарует. Зато он не знал, как справиться с ловушками — или возможностями? — другой жизни.

— Наслаждайтесь, — буркнул он. — Это ваш дом.

Пока.

Элиссанде понравился Девоншир, его теплый и солнечный климат. А море, всегда пленявшее ее, прожившую жизнь в заточении, полностью покорило ее, несмотря на то, что она смотрела на него не со скалистых утесов острова Капри, а с холмов участка побережья, который получил название Британской Ривьеры.

Хотя, с другой стороны, она нашла бы голый камень посреди пустыни красивым, потому что ее пьянил воздух свободы. Иногда она просила, чтобы ее отвезли в ближайшую деревню безо всякой причины — только потому, что она могла это сделать. Иногда леди Вир вставала рано утром, чтобы совершить долгую прогулку к берегу и принести тете Рейчел раковину или кусочек выброшенного волнами на берег дерева. Бывали дни, когда она приносила в свою комнату тридцать книг, наслаждаясь сознанием, что их у неё никто не отберет.

После короткого приступа страха в день ареста Эдмунда Дугласа тетя Рейчел тоже расцвела. Она на четверть уменьшила дозу приема опия, стала лучше есть, а когда Элиссанда приготовила для нее сюрприз — поездку в Дартмут, радовалась, как ребенок, заново открывая для себя мир.

Иными словами, обе они были безмерно счастливы.

Элиссанде только не хватало уверенности, что супруг разделяет ее радость.

Он вел себя как обычно: был жизнерадостным, многословным и глуповатым. Элиссанда не могла надивиться способности мужа пускаться в долгие рассуждения о чем угодно, фантастически, можно сказать, изощренно коверкая факты. Это умение он оттачивал каждый вечер, когда они вдвоем сидели за столом. Она попыталась сделать то же самое, но обнаружила, что такое витийство требует удивительно глубоких и широких знаний того, что правильно, и замечательной гибкости ума, чтобы перевернуть практически все с ног на голову. При этом следует добавить точно выверенную долю того, что не является неправильным. Тогда у слушателя окончательно ум заходит за разум.

Для своей третьей попытки Элиссанда выбрала искусство приготовления варенья, о котором она накануне прочла целую книгу. Да и сезон домашних заготовок как раз настал. В Прис-Хаусе был огороженный высокой стеной сад с множеством фруктовых деревьев. Наверное, речь — подражание его сложным малокультурным монологам — получилась неплохой, потому что в конце ее Элиссанда успела заметить, как муж отвернулся, чтобы скрыть усмешку.

Ее сердце взволнованно заколотилось. Но ничего не произошло.

Маркиз не изменял своей роли. Он появлялся только за ужином, а все остальное время Элиссанда была вольна делать все, что ей заблагорассудится. Всякий раз, когда она спрашивала слугу, где его светлость, ответ был один и тот же: «Его светлость гуляет».

Похоже, это было для него нормой. Если верить миссис Дилвин, у его светлости была привычка, будучи в деревне, проходить по пятнадцать — двадцать миль в день.

Двадцать миль одиночества.

Элиссанда не могла не думать об одиночестве, которое светилось в его глазах, когда они в последний раз занимались любовью.

Она не ожидала, что встретит его на прогулке.

Ее прогулки были намного короче. От дома она проходила две мили на северо-восток к долине Дарт и там долго отдыхала, прежде чем вернуться обратно.

Элиссанда ничего не имела против многомильных прогулок, но за годы домашнего ареста она здорово ослабла физически, и нужны были регулярные тренировки, чтобы окрепнуть. Тогда она могла бы ходить вместе с мужем по холмистым окрестностям Пирс-Хауса.

Этого ей хотелось больше всего на свете — гулять вместе с ним. Пусть даже молча. Она и тогда могла бы наслаждаться его близостью. И возможно, по прошествии времени он тоже начнет получать удовольствие от их совместных путешествий.

Тяжело дыша от усталости, она поднялась к вершине холма, с которой открывался вид на долину, и на середине склона, ведущего к реке, увидела его. Он стоял, засунув одну руку в карман, другой придерживая шляпу.

Как Элиссанда ни старалась соблюдать тишину, он все равно заметил ее почти сразу, несмотря на то, что она находилась в шестидесяти футах от него. Элиссанда остановилась. Вир взглянул на нее, потом на окрестные холмы, снова на нее и отвернулся к реке.

Никакого знака узнавания. Но с другой стороны, никакого притворства.

Элиссанда пошла к мужу, чувствуя, что сердце наполнилось странной нежностью.

— Долгая прогулка? — спросила она, остановившись рядом.

— Хм, — был ответ.

Солнце скрылось за облаком. Легкий ветерок пошевелил его волосы, изрядно выгоревшие на солнце.

— Ты не устаешь?

— Я привык.

— Ты всегда гуляешь один.

В ответ Вир только поморщился. Она неожиданно осознала, что он выглядит измученным, причем дело вовсе не в физической усталости. Для такого рода утомления хороший ночной сон не является лекарством.

— Тебе... тебе никогда не нужна компания?

— Нет, — ответил он.

— Конечно, нет. Кто бы сомневался, — пробормотала она.

Некоторое время они молчали. Он вроде бы любовался великолепной панорамой речной долины, она же со всем вниманием рассматривала коричневые лоскутки, нашитые на рукава его коричневого твидового костюма. У нее появилось странное желание потрогать эти лоскутки, положить ладонь туда, где она могла почувствовать одновременно шершавое тепло шерсти и прохладную гладкость кожи.

— Я сейчас пойду дальше, — коротко сказал маркиз.

Элиссанда отвела глаза от кожаных лоскутков и положила ладонь на его рукав.

— Не уходи очень далеко. Может пойти дождь.

Вир молча уставился на нее, и его взгляд был неприветливым. Потом он опустил глаза на свой рукав, которого она касалась.

Леди Вир поспешно убрала руку.

— Мне просто хотелось почувствовать гладкость кожи.

Маркиз надел шляпу, кивнул и, не сказав ни слова, удалился.

Дождь таки не пошел, и Вир гулял особенно долго. Впервые после их приезда в Девон он не появился за ужином.

Поздно вечером Элиссанда услышала, как хлопнула дверь в его комнате. Она прислушалась, но не услышала больше ничего. Этот весьма крупный мужчина, если хотел, мог передвигаться с бесшумностью привидения. Однако под дверью, соединяющей их комнаты, был виден свет.

Когда она открыла дверь, маркиз как раз расстегивал рубашку.

— Миледи?

Она осталась стоять в дверях.

— Ты что-нибудь ел?

— Я поужинал в пабе.

— Мне тебя не хватало, — совершенно искренне сказала Элиссанда.

Для нее все как-то странно изменилось.

Вир бросил на нее короткий и не слишком приязненный взгляд, но не сказал ни слова.

— Зачем ты это делаешь?

— Что я делаю?

— Я улыбалась, потому что этого требовал дядя. Почему ты намеренно ведешь себя так, чтобы люди не принимали тебя всерьез?

— Не понимаю, о чем ты, — решительно сказал он.

Элиссанда в общем-то и не ждала, что он ответит на ее вопрос, и все же отказ разочаровал ее.

— Когда Нидхам приезжал к тете Рейчел в твой городской дом, я спросила, что ему известно о том несчастном случае. Он ответил, что как раз был в гостях в доме твоей тети и знает абсолютно все.

— Ну и что?

Нидхам был тем самым человеком, которого он назвал, не желая, чтобы распространились слухи о его пулевом ранении. По сей день даже слуги не знают, что он был ранен. Окровавленные бинты или сожгли, или тайком вывезли из дома.

— Кстати, как твоя рука?

В последний раз он позволил ей сменить повязку накануне ареста дяди.

— Моя рука в полном порядке, спасибо.

Маркиз открыл окно и закурил.

— Дядя никогда не курил, — тихо сказала Элиссанда. — У нас была курительная комната в доме, но он не курил.

Маркиз глубоко затянулся.

— Возможно, теперь он об этом жалеет.

— Ты никогда не рассказывал о своей семье.

Ей не хотелось расспрашивать миссис Дилвин. Незачем экономке задаваться вопросом, почему жена так мало знает о собственном супруге. Она действительно практически ничего не знала о нем, быть может, за исключением того, что он вовсе не идиот.

— Моя семья — Фредди. Ты с ним знакома.

Прохладный воздух из окна принес запах сигаретного дыма.

— А твои родители?

Он выдохнул дым.

— Они давно умерли.

— Ты говорил, что получил титул в шестнадцать лет. Значит, тогда умер твой отец. А мать?

— Она умерла, когда мне было восемь. — Вир еще раз глубоко затянулся. — Есть еще вопросы? Уже поздно. А мне рано утром надо ехать в Лондон.

Элиссанда вцепилась в дверную ручку. Да, у нее был еще один вопрос.

— Можно я останусь с тобой?

Маркиз замер.

— Нет, извини, я очень устал.

— В прошлый раз в тебе было море рома и вдобавок пулевое ранение.

— Пьяным мужчинам свойственно делать глупости.

Он выбросил в окно окурок, подошел к ней и мягко, но твердо закрыл перед ее носом дверь.

Анжелике пришлось трижды прочитать записку Фредди.

Он приглашал ее взглянуть на законченную картину. Законченную. Фредди всегда был чрезвычайно медлительным и педантичным художником. Она была уверена, что ему потребуется еще хотя бы четыре или шесть недель.

Он встретил ее своей обычной теплой улыбкой, однако Анжелика видела, что он нервничает. Или это ее нервы расшалились?

— Как дела, Анжелика? — спросил Фредди, когда они поднимались в студию.

Они не виделись с тех пор, как он сделал в студии ее фотографии. Он не звал ее, а она решительно настроилась не искать с ним встреч, пока не получит приглашения.

После возвращения в Англию она и так слишком навязывалась ему.

— Хорошо. Кстати, Киприани ответил на мое письмо. Он написал, что принимает по средам и пятницам во второй половине дня.

— Тогда мы можем сходить к нему завтра. Ведь завтра среда, если я не ошибаюсь.

— Ошибаешься, Фредди, среда сегодня. А завтра уже четверг.

— Да? Извини. Я работал дни и ночи и потерял счет времени. Я был уверен, что сегодня вторник.

Фредди никогда не работал день и ночь.

— Я и не подозревала, что ты можешь работать так быстро.

Он остановился двумя ступеньками выше и повернулся к гостье:

— Возможно, я никогда не испытывал столь сильного вдохновения.

Эти слова были произнесены тихо, но очень ровно, словно не касались се наготы.

Анжелика стиснула затянутой в перчатку рукой перила.

— Я сгораю от нетерпения.

Кровать все еще оставалась в студии, постельные принадлежности были в художественном беспорядке. Готовая картина стояла, прикрытая белой тканью.

Фредди глубоко вздохнул и рывком сдёрнул ткань.

У Анжелики перехватило дыхание. Перед ней лежала богиня. Ее темные волосы отливали золотом и бронзой, кожа даже на вид была теплой, а такая фигура могла принадлежать только куртизанке — очень успешной куртизанке.

Тело было, конечно, красивым, но Анжелика буквально не могла отвести глаз от выражения лица богини на картине. Без намека на улыбку она смотрела прямо на зрителя, и в ее глазах горело нескрываемое желание. Чуть раздвинутые губы говорили о чувственном голоде, который не был утолен.

Неужели Фредди видел ее такой?

Она покосилась на художника. Его внимательный взгляд был устремлен в пол. Она снова посмотрела на картину, но не смогла встретиться глазами с собой.

— Что ты думаешь? — наконец спросил Фредди.

— Она... она неровная по краям. — Собственно говоря, только на края она и могла смотреть. Здесь мазки были довольно грубыми, что было совершенно не свойственно картинам Фредди. Но в самом образе женщины была такая сила, такой мощный чувственный вызов, что если бы он продолжил расспросы, ей пришлось бы признать, что менее изысканный и утонченный стиль как нельзя лучше соответствует сексуальному голоду, который излучала картина.

Фредди снова закрыл свое произведение тканью.

— Тебе не понравилось?

Анжелика пригладила волосы, от души надеясь, что является воплощением воспитанности и благопристойности.

— Я действительно так выгляжу?

— Для меня да.

— Возможно, будет лучше, если ты перерисуешь ее... и повернешь мое лицо в другую сторону.

— Почему?

— Потому что на нем такое выражение, словно... словно...

— Словно ты хочешь, чтобы я занялся с тобой любовью?

Анжелику захлестнула волна страха и предвкушения. Она даже забыла, что надо дышать. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. А потом она очутилась в его объятиях и почувствовала на губах силу и сладость поцелуя.

Все было лучше, чем она представляла себе в самых смелых мечтах. Они упали на так и не убранную кровать. Фредди отбросил в сторону ее шляпку. Она ослабила его галстук...

— Подожди минутку, — прошептал он. — Я только закрою дверь на ключ.

Он поспешил к двери, но повернуть ключ в замке не успел, поскольку дверь распахнулась, и на пороге появился лорд Вир.

— Привет, Фредди! Привет, Анжелика! Как приятно, когда все, кого я люблю, рядом! Послушай, Фредди, почему у тебя галстук на боку? Ты его хотел сорвать в порыве творческого экстаза?

Фредди не шелохнулся, пока Пенни заботливо поправлял на нем галстук.

— А что случилось с тобой, Анжелика? Тебе плохо? Пришлось лечь? Если хочешь, я найду для тебя нюхательную соль.

Анжелика встала.

— Нет, Пенни, спасибо. Мне уже намного лучше.

— Ой, смотри, Анжелика. Твоя шляпка на полу. — Маркиз поднял шляпку и отдал хозяйке.

— Да, действительно. — Анжелика покорно взяла шляпу. — Не понимаю, как это могло случиться.

Пенни хитро подмигнул:

— Вам повезло, что вместо меня сюда не вошла какая-нибудь мерзкая старая сплетница, когда Анжелика была вынуждена прилечь. Будь здесь леди Эйвери, она бы уже вела вас к алтарю, как она сделала со мной.

Фредди покраснел и закашлялся.

— Что привело тебя в Лондон, Пенни?

— Как обычно. Скука. Но тут я вспомнил, что у меня остался ключ от твоего дома, и решил повидаться с тобой.

— Я всегда рад тебя видеть, Пенни, — сказал Фредди и, спохватившись, обнял брата. — Последние дни я почти не выходил из студии, но сегодня утром экономка пересказала мне странные слухи. Она сказала, что дядя леди Вир в тюрьме и ожидает суда за какие-то ужасные преступления. Я написал тебе письмо. Это правда?

Лицо маркиза омрачилось.

— Боюсь, что да.

— А как восприняли новость леди Вир и ее тетя?

— Как они могли ее воспринять? Плохо, конечно. Но я был для них настоящим оплотом в это тяжелое время. Послушай, мы все равно ничего не можем изменить, так давай поговорим о более приятных вещах.

Маркиз огляделся, и его взгляд остановился на закрытом тканью полотне.

— Ты сказал, что последние дни провел в студии. Это из-за заказа, который получил накануне моего венчания?

— Да, но работа еще не завершена.

— Это она? — Пенни направился к картине.

— Пенни! — закричала Анжелика, вспомнив, что Пенни — один из немногих, кому Фредди позволяет смотреть на незаконченные работы.

Тот обернулся:

— Ты что-то хотела, Анжелика?

— Фредди и я как раз собирались уходить, чтобы нанести визит торговцу картинами Киприани, — сказала она. — Ты хочешь пойти с нами?

— Да, Пенни, пойдем с нами, — с жаром проговорил лорд Фредерик.

— А зачем вы туда идете?

— Помнишь картину в Хайгейт-Корте, которую я фотографировал? — поспешно заговорил Фредди. — Анжелика любезно согласилась помочь мне проследить происхождение картины. Мы считаем, что произведение того же художника прошло через руки Киприани. А этот человек славится своей отменной памятью.

Пенни казался удивленным.

— В Хайгейт-Корте была картина? Но я определенно пойду с вами. Мне нравится знакомиться с интересными людьми.

Они вывели Вира из мастерской, и Анжелика с облегченным вздохом прижала руку к сердцу. Если бы Пенни увидел ее изображение, она никогда бы больше не смогла смотреть на себя в зеркало.

Пенни спустился по лестнице первым. Фредди толкнул Анжелику в темный угол и быстро поцеловал.

— Приходи ко мне вечером, — шепнула она. — У слуг свободный вечер.

— Ни за что на свете не упущу такую возможность.

В ожидании процесса, который должен был состояться через пять дней, Дуглас упорно молчал. Тем не менее, некоторый прогресс был достигнут.

Основываясь на информации из зашифрованного досье, леди Кингсли сумела отыскать в Лондоне банковскую ячейку с письмами, адресованными некоему мистеру Фрамптону. Письма были от торговцев алмазами и содержали согласие взглянуть на его искусственные алмазы.

— Понимаешь, — взволнованно сказала леди Кингсли при встрече утром, — я думаю, он вот как вынуждал торговцев расстаться с деньгами. Вначале он даже не думал о вымогательстве, а просто хотел убедиться, что искусственные алмазы действительно неотличимы от натуральных. Когда же синтез искусственных алмазов не удался, он проанализировал ответы, которые получил. Некоторые из них оказались небрежно написанными и оставляли впечатление, что торговец не имеет ничего против торговли искусственными алмазами. Наш герой, всегда имевший криминальные наклонности, решил связаться с большим числом людей, занимающихся добыванием алмазов. Полученные ответы он разделил на две части. Авторы тех из них, которые содержали не слишком осторожные выражения, стали его мишенями.

Но для Вира самая важная часть загадки осталась неразгаданной. Он хотел знать настоящее имя человека, выдававшего себя за Эдмунда Дугласа. Пока Фредди и Анжелика не упомянули о собственном расследовании, он и не думал заходить с этой стороны. Теперь ему хотелось дать самому себе пощечину за то, что упустил такой очевидный и важный ключ к разгадке.

Иногда лучше быть удачливым, чем умным.

Киприани было семьдесят пять лет. Он жил в большой квартире в Кенсингтоне. Вир ожидал увидеть лавку антиквара, но Киприани оказался безжалостным хранителем собственной коллекции. В гостиной, где он принял гостей, висели картины Грёза и Брейгеля. И все.

Анжелика подробно описала картину, которую запомнила в доме викария. Киприани слушал ее со всем вниманием.

— Помню, я купил ее у молодого человека весной семидесятого.

Тридцать семь лет назад.

— Он был художником? — спросила Анжелика.

— Он утверждал, что картину ему подарили. Но, судя по его нервозности, которую он не мог скрыть, пока я осматривал картину, я бы сказал, что именно он написал ее. Да и инициалы художника на полотне совпадали с его инициалами.

Вир надеялся, что на его лице читается скука, а не восторг. Еще он надеялся, что Фредди или Анжелике хватит сообразительности поинтересоваться именем художника.

— Как его звали? — спросил Фредди.

— Джордж Каррадерз.

Джордж Каррадерз. Конечно, это мог быть псевдоним. Но, по крайней мере, есть с чего начать.

— Вы когда-нибудь еще встречались с ним или с его картинами?

Киприани покачал головой:

— Полагаю, что нет. А жаль. Молодой человек, вне всяких сомнений, был талантлив. Обладая желанием и имея хорошего наставника, он мог бы многого достичь.

О Джордже Каррадерзе было уже все сказано, и Анжелика и Фредди заговорили со стариком о последних событиях в области искусства. От Вира не укрылось, какие взгляды они бросали друг на друга. Ему оставалось только надеяться, что он не помешал их первому любовному свиданию.

Он мысленно улыбнулся. Маркиз всегда желал счастья младшему брату, причем не только ради него, но и ради себя. Ему тоже хотелось оставить после себя что-то на земле. Пусть даже потомство Фредди.

Вир вспомнил, как смотрела на него супруга — тогда на реке Дарт, как будто у него было полно возможностей. Как будто у них было много возможностей.

Но он уже все решил. Пора бы ей понять.

Когда они встали, чтобы попрощаться с Киприани, Вир вспомнил, что есть еще один вопрос, который никто не удосужился задать.

Пришлось сделать это самому.

—Мистер Киприани, а тот молодой художник говорил, почему он продает картину?

— Да,— ответил Киприани. — Он сказал, что собирает деньги для поездки в Южную Африку.

Глава 17

Кровать Анжелики была застелена малиновым итальянским шелком. На нем бесстыдно раскинулась обнаженная хозяйка дома. Часть существа Фредди приказывала ему отвести глаза, а еще лучше — отвернуться. Но другая часть, взявшая верх, велела ему протянуть руку и еще раз приласкать совершенные груди.

— Это было здорово,— сообщила Анжелика.

Его щеки порозовели. Наклонившись, Фредди коснулся губами ее губ.

— Все это следовало сказать мне.

Как, интересно?

— Могу я сделать признание? — неуверенно спросил он.

— Хм. Ты никогда не делал никаких признаний. Приступай немедленно.

— Меня не слишком интересовало происхождение картины с ангелом.

— Нет? — Удивление Анжелики было не наигранным.

— Твоя старинная подруга хочет, чтобы ты нарисовал ее обнаженной. Ты испытываешь адское искушение, но не знаешь, как сказать «да». Разве не резонно найти какое-нибудь правдоподобное задание и для нее, чтобы можно было говорить об обмене любезностями?

Анжелика села, прикрыв грудь малиновым шелком.

— Фредди! Я и не думала, что ты такой коварный!

Фредди отвел глаза.

— Я и не коварный, по крайней мере, как правило. Просто мне не хотелось, чтобы мои желания были совершенно очевидными.

Она легонько ударила его по руке.

— Ты гений маскировки. Не выдал себя ни словом, ни намеком! Я уже отчаялась, решив, что ты никогда не обратишь на меня внимание.

— Ты могла просто сказать мне все, что хотела.

— Если бы могла, я бы сделала это десять лет назад. — Она поцеловала то место, по которому ударила! — Думаю, даже лучше, что я этого не сделала. Ты всегда считал меня лишенной всяческой женственности.

— Это неправда. Точнее будет сказать: я никогда не видел в тебе женщину. Ты всегда была — ну и есть, конечно — моей стариной подругой. Тебе не нужны были грудь и ягодицы, чтобы иметь для меня значение.

— Полагаю, моя грудь и мои ягодицы с этим не согласятся.

Фредди улыбнулся.

Анжелика придвинулась к нему ближе.

— Ты считал, что я тебя слишком часто критикую? Или указываю, как надо поступить?

— Нет, дело не в этом. Это отец слишком часто меня критиковал. Ему доставляло удовольствие унижать меня. А я никогда не мог дать ему достойный отпор, как Пенни. Твои предложения всегда имели основанием искренний интерес ко мне. И наша дружба не зависела от того, сделаю я, как ты сказала, или нет. Ты давала совет, а я мог следовать ему или нет.

— Хорошо, — улыбнулась Анжелика.

Фредди явно колебался.

Анжелика смотрела на него и ждала.

— Ты что-то еще хочешь сказать? — наконец спросила она, так и не дождавшись продолжения. — Ну давай же, я хочу знать все.

Он уже и забыл, как хорошо она его знает.

— Было время, когда я считал тебя слишком честолюбивой для меня. Ты постоянно твердила, что я должен рисовать быстрее, выставляться, создать большой запас картин.

— Ах, вот ты о чем. Это было, когда я отчаянно ревновала тебя к леди Тремейн. Я хотела дать тебе понять, что она далека от искусства, в то время как я — настоящий эксперт.

Он действительно был слеп. Ему ни разу не пришло в голову, что ее, по-видимому, неистовое желание подтолкнуть его к известности в художественном мире как-то связано с сердечными тайнами.

Фредди накрутил на палец ее шелковистый локон. Похоже, он ошибся при подборе красок. Волосы Анжелики отливали еще и рыжиной.

— Перед тем как леди Тремейн уехала в Америку, она хотела, чтобы я утешился в твоих объятиях. Но когда ты пришла меня утешить, я тебя почти что выгнал.

— Я не виню тебя. Сама виновата. Проявила несдержанность.

— Когда ты неожиданно вышла замуж за Каналетто, меня постоянно мучила мысль, что твое решение было спровоцировано моим поведением в тот день. Знала бы ты, как я об этом сожалел.

Анжелика встряхнула головой.

— Моя неспособность справиться с разочарованием, не делая глупостей, не твоя вина. Это мой недостаток. Кстати, в то время я твердо решила, что даже если ты дашь мне от ворот поворот, не стану делать никаких глупостей — например, не пересплю с Пенни, чтобы утешить оскорбленное самолюбие.

— Пенни был бы травмирован. Он считает тебя сестрой.

— Я тоже была бы травмирована, — фыркнула Анжелика.

Она начала машинально крутить в пальцах маленькую картинку в рамке, стоявшую на ее ночном столике. Фредди увидел, что это карандашный набросок ее лица, который он сделал много лет назад и подарил ей. Живший в Анжелике художественный критик должен был найти в этом простеньком наброске слишком много дефектов в композиции и технике исполнения. Только искренности там было с лихвой.

Фредди всегда любил эту женщину и думал о ней, но теперь его сердце было настолько переполнено нежностью, что это граничило с болью.

— Я так рад, что ты вернулась, — сказал он и погладил ее по щеке.

— Я тоже, — ответила Анжелика и посмотрела ему прямо в глаза. — Я тоже.

Было уже очень поздно, а ее супруг все еще не вернулся из Лондона.

Элиссанда лежала без сна в полной темноте, устремив взгляд в потолок, который не могла видеть, и думала о своей первой встрече с Виром. Она отчетливо помнила каждую деталь: в чем он был одет, как солнце отражалось от его запонок, теплую улыбку, обращенную к брату.

Если бы только они встретились неделей позже, когда ей больше не надо было никого заманивать в ловушку! Тогда все могло бы сложиться иначе.

Но она заманила его в капкан. И это ему не понравилось. И если он не станет разговаривать с ней и заниматься любовью, она навсегда останутся чужими в этом браке.

Дверь, соединявшая их комнаты, открылась. Он был дома. Он стоял на пороге. Ему оставалось сделать всего лишь шаг, чтобы войти в ее комнату.

Элиссанду охватило волнение, граничащее с паникой. Отчаянно заколотилось сердце. Ей пришлось прикусить губу, чтобы дыхание не казалось таким громким.

Ей следует вести себя тихо. Тогда муж подумает, что она спит. Возможно, тогда он подойдет к ней. Дотронется до нее. А там, кто знает, может быть, она когда-нибудь получить прощение.

Как же ей хотелось, чтобы он оказался рядом, пожелал найти утешение в ее объятиях!

Но дверь тихо затворилась. Он предпочел одиночество.

Старинные напольные часы пробили три. Металлический звон растревожил ночную тишину.

Почему-то всегда было три часа.

Он бежал. Чернильно-темный коридор казался бесконечным. Что-то ударило его по ноге. Он вскрикнул от боли и споткнулся. Но он должен бежать. Он обязан догнать маму и предупредить о смертельной опасности.

Вот и зал. На его другом конце начинается лестница. Он почти успел. Он спасет ее, не даст упасть.

Он еще раз споткнулся, сильно заболело колено. Прихрамывая, побежал дальше.

Однако когда он добрался до последней ступеньки, она уже была там. Под ее головой расплылась лужа крови, такая же красная, как ее платье и рубины на груди.

Он закричал. Ну почему он снова не смог ее спасти? Почем он каждый раз опаздывает?

Кто-то позвал его по имени. Кто-то потряс его за плечи. Наверное, это человек, убивший маму. Он изо всех сил оттолкнул этого человека.

— Пенни, что с тобой? — воскликнул женский голос. — Ты в порядке?

Нет, он не в порядке и никогда больше не будет в порядке.

— Пенни, прекрати, ты делаешь мне больно.

Почему бы и нет? Сейчас в самый раз сделать кому-то больно.

— Пенни, пожалуйста!

Он открыл глаза, тяжело дыша, словно убегал от демонов ада. В комнате было темно, как и в его сне. Он попытался что-то сказать, но голос пока еще не повиновался ему.

— Все в порядке, — наконец просипел он тому, кто сидел на краю постели. Этот человек был мягким и теплым, от него пахло медом и розами. — Мне приснился кошмар.

Женщина рядом с ним ласково погладила его по лицу, взъерошила волосы.

— Это всего лишь плохой сон, — повторила она. — Не бойся.

Что за нелепость! Он ничего не боится.

Она поцеловала его в уголок рта.

— Я здесь, с тобой. Все хорошо. Я не позволю, чтобы с тобой случилось что-то плохое.

Он был большим, сильным и умным. Ему не нужен был никто для защиты от таких эфемерных врагов, как сны.

Она обняла его и принялась укачивать, как ребенка.

— У меня тоже бывают кошмары. Иногда мне снится, что я Прометей, навсегда прикованный к скале цепью. Я в страхе просыпаюсь и больше не могу уснуть. И тогда я представляю себя на Капри. На далеком красивом Капри.

У нее удивительный голос. Как же он раньше этого не замечал? Но сейчас, когда она говорила, ее голос звучал ласково и нежно, журчал, как ручеек прохладной воды в иссохшей пустыне.

— Я часто представляла себе, что у меня есть своя лодка, — шептала она. — Когда тепло и дует свежий вечерок, я уплываю в море, сплю под открытым небом и загораю дочерна, как рыбак. А когда штормит, я стою на скалах и смотрю, как злится море, зная, что бурное море никого ко мне не подпустит и я в безопасности.

Дыхание Вира выровнялось, стало спокойнее и тише. Он понимал, что она делает. После внезапной смерти матери он так же успокаивал Фредди: обнимал его за плечи, прижимал к себе и говорил о постановке сетей на форель и ловле светлячков, пока он не засыпал.

Однако он никогда не позволял никому делать то же самое для себя.

— Я всегда знала, что мои мечты никогда не сбудутся, и даже если удастся сбежать от дяди, мне придется зарабатывать себе на жизнь. Женщинам за работу много не платят, а нужно еще что-нибудь отложить на черный день. Так что мне повезет, если когда-нибудь я сумею скопить на билет до Брайтона. — Ее пальцы снова погладили его лоб, задержались на скуле. — Но все равно о Капри мечтать не перестала. Это был мой огонек в ночи, счастливое избавление, когда избавления нет.

Вир только теперь понял, что все еще обнимает ее.

— Я знаю все, что только можно знать о Капри, по крайней мере, все, что люди сочли необходимым написать в путеводителях: историю и топографию, этимологию названия. Я знаю, что растет на острове и плавает в омывающих его водах. Я знаю, откуда приходят течения и ветры.

Элиссанда говорила и говорила. Ее слова были тихими и производили почти что гипнотическое воздействие. Она вполне могла бы убаюкать его, если бы ее тело так уютно не прижималось к его телу.

— Так расскажи мне, — попросил маркиз.

Она, должно быть, почувствовала происшедшие в нем физиологические изменения, но не отодвинулась, а наоборот, прижалась к нему теснее.

— Сейчас там, наверное, очень много людей. В одной книге было сказано, что там создана колония писателей и художников из Англии, Франции и Германии.

Маркиз больше не мог сдерживаться. Он целовал ее лицо и шею, одновременно расстегивая ее ночную рубашку. Гладкость и бархатистая нежность ее кожи заставляла сердце биться неровно.

Конечно, — продолжила она, но теперь ее голос звучал неровно, — в мечтах я игнорировала присутствие людей и сохраняла иллюзию земного рая. Я представляла себе, что нет ничего, кроме острова, моря, солнца и меня.

— Конечно, — согласился он.

Вир снял с жены ночную рубашку, избавился от своей и уложил Элиссанду на себя.

— А о чем ты думаешь, — едва слышно спросила она, — когда просыпаешься после кошмара?

Он потянул за кончик ленты, удерживавшей ее волосы, и они тяжелой копной рассыпались по плечам.

— Об этом, — ответил он. — Я думаю об этом.

Он имел в виду не сам половой акт, а присутствие другого человека. Близость, которая успокоит и защитит его.

Когда у него был кошмар в Хайгейт-Корте, проснувшись, он думал о ней. Как она игнорировала присутствие колонии иностранцев на каменистых берегах Капри, так же и он игнорировал ее антагонизм и свое негодование ее лживостью и помнил только ее чарующую улыбку.

Каждый по-своему старается пережить ночь.

Элиссанда, мягкая и податливая, лежала на нем. Она не просто разрешила, она потребовала, чтобы он проник в глубь ее тела. Она стонала и всхлипывала от наслаждения, а ее дыхание, щекотавшее ухо, вызывало прямо-таки яростное желание.

За разрядкой наступило благословенное забытье.

Ее дыхание шевелило его волосы. Ее сердце билось рядом с его собственным. Ее руки в темноте нашли его руки, и их пальцы переплелись.

Близость, которая укрыла и защитила его.

И все же в этом сонном тепле он не нашел мира. Что-то было не так. Возможно, все было не так. Он не хотел думать.

Ночь стала его убежищем. После рассвета наступал хаос. А в темноте существовали только ее объятия.

Вир пробормотал слова благодарности и позволил сну овладеть им.

Рассвет ничем не отличался от любого другого рассвета в деревне: птичьи трели, мычание коров на пастбище за домом, лязганье ножниц садовников, уже приступивших к работе.

Даже звуки, производимые самим маркизом, были мирными и домашними: плеск воды в умывальнике, шуршание выдвигаемых и задвигаемых ящиков, отдергиваемых штор.

Элиссанда еще спала в его постели, тихо и ровно дыша. Ее волосы разметались по подушке, одна рука лежала на одеяле и была протянута к нему.

Во сне Элиссанда казалась абсолютно безвредной, ее внешность была почти ангельской. Такие женщины легко вызывают у мужчин желание защищать. Вир прикрыл ее руку одеялом. Элиссанда пошевелилась и сонно улыбнулась.

Он отвернулся.

Стоя спиной к ней, он надел подтяжки и жилет. Отыскал на подносе, стоявшем на комоде, пару запонок. А потом как-то сразу почувствовал, что она проснулась и наблюдает за ним.

— Доброе утро, — сказал Вир, не поворачиваясь. Он был чрезвычайно занят запонками.

— Доброе утро, — ответила Элиссанда хриплым со сна голосом.

Маркиз продолжил одеваться. За его спиной заскрипела кровать. Судя по всему, супруга надевает свою ночную рубашку, которую он утром обнаружил под собой вместе с ее лентой для волос, — тонкое и светлое напоминание о событиях ночи.

— Я иду на прогулку, — сказал он, так и не повернувшись. — Можем пойти вместе, если хочешь.

То, что он собирался сказать ей, лучше было говорить вдали от лома.

—Да, конечно, с радостью.

Искренний восторг в ее голосе ударил по его сознанию, как хлыст.

— Жду внизу.

— Я быстро,— заторопилась Элиссанда. — Мне нужно только одеться и сказать несколько слов сиделке.

У двери маркиз все же задержался и взглянул на жену. После сегодняшнего дня он больше не увидит ее такой — радостной, полной надежд.

— Не спеши, — сказал он.

Элиссанда оделась с рекордной скоростью, взглянула на еще спящую тетю и поговорила с миссис Грин — сиделкой, нанятой по рекомендации миссис Дилвин после приезда в Девон. Миссис Грин заверила, что позаботится о завтраке и ванне для тети, а потом вывезет ее в сад.

Миссис Грин была очень доброй женщиной, но более твердой, чем Элиссанда. Под ее надзором тетя Рейчел уже могла пройти короткое расстояние без поддержки, что, по мнению племянницы, было чудом.

А теперь, чтобы сделать Элиссанду совсем уж счастливой, муж занимался с ней любовью. И пригласил на прогулку. Эго, несомненно, было началом новой замечательной жизни.

Они позавтракали в небольшом торговом городке Торне, перешли реку Дарт и направились дальше на север. Они брели мимо раскинувшихся по обе стороны дороги полей, миновали несколько крошечных деревушек, углубились в небольшой, но густой лесок и вышли из него у руин старого замка.

Пройдя добрых пять миль, Элиссанда должна была чувствовать себя утомленной, но не ощущала ничего, кроме ликования.

— Ты когда-нибудь разговариваешь? — наконец спросила она, немного запыхавшись на подъеме.

— Полагаю, все мои знакомые единодушны во мнении, что я только и делаю, что болтаю.

Элиссанда сняла шляпу и принялась ею обмахиваться.

— Я имею в виду, когда ты не играешь роль.

Маркиз не ответил. Его взгляд был устремлен в сторону моря. Замок располагался на холме, с которого открывался захватывающий вид на окрестности. Элиссанда снова задумалась о его двойной жизни. Почему он ее ведет? Но у нее были причины поступить так, как она поступила, и она признавала, что у него, должно быть, тоже имелись весомые причины так жить.

— Скажи мне кое-что, наконец, — проговорил он.

Она почувствовала себя польщенной. Муж так редко задавал ей вопросы.

— Что ты хочешь знать?

— Ты спрашивала о Капри в беседе с миссис Каналетто. Ты упоминала об этом острове снова, когда хотела, чтобы мы все покинули Англию и укрылись где-нибудь. А судя по тому, что ты говорила прошлой ночью, ты всю жизнь много думала о Капри. — Он засунул руку в карман.

— Это правда.

— Но я не вижу, чтобы ты планировала посетить Капри теперь, когда у тебя есть такая возможность. Почему?

Ей никогда это не приходило в голову. Однако ответ был столь очевиден, что Элиссанда искренне удивилась вопросу.

— Потому что все это время я любила не Капри как физический объект. Это могло быть любое красивое удаленное место. Для меня имели значение лишь надежда и утешение, которые оно давало мне, пока я оставалась пленницей в доме дяди.

Маркиз повернулся к жене. Его взгляд был суровым. Возможно, он ее не понял?

Она решила сделать еще одну попытку.

— Представь себе плот. Если река слишком широка, а течение — быстро, мы не можем переплыть ее. Тогда необходим плот. Но, переправившись на другой берег, мы оставляем плоту кромки воды.

— А ты уже переправилась на другой берег?

Элиссанда погладила кончиками пальцев шелковые цветы, украшавшие шляпу.

— Я пересекла реку. И как бы мне ни нравился мой плот, он больше не нужен.

Маркиз отошел на несколько шагов.

— Значит, ты теперь довольна своей жизнью? И поддержка больше не нужна?

Леди Вир прикусила губу.

— Возможно, еще некоторая поддержка мне не помешает.

— Какая?

Она считала, что ей потребуется больше смелости, чтобы признаться в своей привязанности. Но когда он ночью обнимал и целовал ее, а утром прошел рядом с ней пять миль, оказалось, что все очень легко.

— Ты, — сказала она без малейших колебаний.

— И что же я должен сделать?

— Только то, что уже делал: гулять со мной, заниматься любовью. — Тут она все же покраснела.

Вир отошел еще дальше.

Она пошла за ним в замок. Во внутреннем дворе когда-то был дом, но теперь от него остались только каменные стены с арками и пустыми оконными проемами. Утреннее солнце проникало сквозь бреши в стенах, и внутри было прохладно, но не мрачно.

Элиссанда положила руку на плечо мужа. Он не отстранился. Тогда она, осмелев, поцеловала его сначала в щеку, а потом, слегка поколебавшись, и в губы.

Вир жадно впился в ее губы.

И сразу оттолкнул.

Еще никогда в жизни Вир не вел себя так глупо и непоследовательно, как в этом, с позволения сказать, браке.

Он не знал, что с ним случилось.

Или знал, но не желал признавать?

Леди Вир не была спутницей, которая была ему нужна, это уже давно решено. Та, что он хотел, отличалась от его теперешней супруги, как остров Капри от Австралии. Он хотел молока и меда, питания, сладости, пользы. Леди Вир была опием, мощным, вызывающим зависимость, иногда способным помочь, но опасным в больших дозах.

А еще она была лгуньей и использовала людей для своей пользы. Маркиз все еще хранил записку, которую она написала Фредди той ночью, намереваясь заманить его в свои сети, ради своих целей лишить его заслуженного счастья с Анжеликой.

Однако здесь, на открытом месте, куда в любой момент может подъехать омнибус с туристами, он опять едва не лишился контроля. На этот раз даже не было никаких оправданий вроде слез, алкоголя или кошмаров. День только начался, леди Вир была оживленна, а он был исполнен решимости сказать ей неприятную, однако необходимую правду.

Он сделал несколько шагов в сторону.

Если он не сделает этого сейчас, то уже ничего не скажет никогда. Элиссанда излучала такую чистую радость, что он едва не отказался от своего намерения и был вынужден себе напомнить, что она вовсе не милая простушка, способная изгнать мрак из его души.

— Когда твоего дядю осудят, я намерен аннулировать брак, — выдавил он и почувствовал облегчение. Все-таки сказал!

Несколько мгновений она смотрела на него озадаченно, но все еще с надеждой, однако потом застыла и сильно побледнела. Теперь в ее глазах плескалась боль.

— Я позабочусь обо всем. У тебя будет достаточно средств, чтобы жить безбедно где захочешь. Хоть на острове Капри.

— Но ведь аннулировать брак нельзя, — сказала она, и у Вира все перевернулось в душе. Он услышал в ее голосе наивное смущение. — Он же был осуществлен.

— Теоретически — да. Если достаточно денег и хорошие адвокаты, это возможно.

— Но... тогда придется лгать.

Элиссанда была в явном замешательстве, и Вир впервые допустил, что она не настолько умудрена опытом, как он посчитал вначале. Вероятно, она действительно считает, что они связаны брачными узами навеки.

— Мы оба умеем лгать блестяще. Не вижу никаких проблем.

Она подняла голову и посмотрела на прямоугольник голубого неба, ограниченный стенами замка.

— Таково всегда было твое намерение?

—Да.

Ее пальцы вцепились в ткань юбки, плечи поникли. Маркиз ощутил острую боль в сердце.

— Мне нужна свобода, — сказал он, намеренно продемонстрировав бессердечие. — Ты должна понять.

Их брак и долгое заточение в доме дяди произвели должный эффект. Вселенское отчаяние в ее глазах сменилось мрачным гневом.

— Итак, речь идет о сделке, — сказала она. — Ты даешь мне деньги за свою свободу.

— Да.

— Если я правильно поняла, после всего, что было прошлой ночью, твоя свобода сегодня стоит дороже, чем вчера.

— Возможно.

— Иными словами, я шлюха в собственном браке.

Это был удар в солнечное сплетение.

— Я плачу за потерю самоконтроля.

— Ох, милорд, что же вы раньше не сказали? — язвительно полюбопытствовала она. — Знай я, что потеря вами самоконтроля принесет мне больше средств, я бы занималась вашим соблазнением дни и ночи напролет.

— Скажи спасибо, что у меня хватает порядочности выплатить компенсацию за то, что я пользовался твоим телом. Кстати, я буду хранить молчание о том, как ты поймала меня в ловушку, в которую хотела заманить Фредди.

Элиссанда вздрогнула. Собственное бессердечие удивило даже Вира. Он использовал ее акт отчаяния для оправдания своего эгоизма.

Она глубоко вздохнула и медленно выдохнула.

— Я всегда знала, что не являюсь желанным подарком. Но считала подарком тебя, тихо проговорила она. — Я думала, что мужчина, который прячется под маской идиота, будет восхитительным. Он поймет, что это значит — всю жизнь играть роль. И еще я надеялась, что он почувствует ко мне симпатию, потому что я действовала не со зла и никогда не была расчетливой. Просто у меня не было иного выхода. Следует признать, что я ошиблась. Идиот — лучше тебя. Он мил, добр и честен. Очень жаль, что я не сумела его должным образом оценить, пока у меня был шанс.

То-то и оно. Вот почему ему нужна другая спутница — молоко и мед. Она никогда не поймет, что он не мил, не добр и далеко не всегда честен, но будет любить его нежно, слепо и не задавая вопросов.

Это было как воздушный замок или ее фантазия о диком и пустынном острове Капри. Как и она, Вир держался за свою фантазию в самые тяжелые дни, именно так представляя себе домашний рай. Но в отличие, от теперешней леди Вир маркиз еще не был готов бросить то, что поддерживало его так много лет, ради женщины, которую он не хотел любить. Ну разве что когда был пьян, одинок или по какой-то другой причине не мог себя контролировать.

Глава 18

Ноги болели, руки чесались надавать ему пощечин. Путь домой казался бесконечным. Некоторое время Элиссанда гордо шествовала впереди мужа, но потом повернула не в ту сторону, и он был вынужден ее окликнуть. После этого она шла рядом, и его молчание подпитывало ее гнев.

Какой же она была дурой, поверив, что сможет найти безопасность и комфорт рядом с тем, кто ведет двойную жизнь! Никто не выбирает такой путь без принуждения. Если бы она как следует подумала, то, безусловно, поняла бы, что под маской идиота прячется человек замкнутый и изуродованный жизнью, такой, как она сама.

Это она была идиоткой.

Ее глаза были затуманены яростью, и, вероятно, потому она не заметила лакея, со всех ног бежавшего им навстречу. Тот остановился, развернулся и пошел рядом.

— Милорд, миледи, миссис Дуглас нет!

Его слова не имели никакого смысла! Элиссанда прикрыла рукой глаза.

— Повтори, что ты сказал!

— Миссис Дуглас уехала.

— Куда?

— На станцию в Пейнтон, мэм.

— Какого черта тете Рейчел делать на железнодорожной станции? Ей некуда ехать на поезде! А где миссис Грин? — У Элиссанды не было сомнений, что недоразумение немедленно разъяснится.

Из дома выбежала миссис Грин с круглыми от испуга глазами и раскрасневшимся лицом.

— Мэм, миссис Дуглас уехала одна и по собственной воде!

Элиссанда зашагала быстрее. Определенно, когда она войдет в комнату тети Рейчел, окажется, что с ней все в полном порядке.

— Почему вы не поехали с ней, миссис Грин?

— Утром мы гуляли в саду. Потом она сказала, что устала и хочет отдохнуть. Она выглядела не слишком хорошо, и поэтому я проводила ее в комнату и уложила в постель. Через час я зашла посмотреть, как у нее дела, но комната была пуста.

— Тогда почему все решили, что она поехала в Пейнтон?

— Питер сказал.

К этому времени к Элиссанде подошел и Питер, кучер маркиза.

— Миссис Дуглас пришла в каретный сарай и попросила отвезти ее в Пейнтон. Я так и сделал, мэм.

Наконец Элиссанда остановилась. Ее свита тоже.

— Она сказала, зачем ей понадобилось на станцию?

— Да, мэм. Она сказала, что едет на день в Лондон. А когда я вернулся, миссис Грин, миссис Дилвин и все остальные домашние в панике ее искали.

История буквально сразила Элиссанду. В ее голове не укладывалось происшедшее. Связать концы с концами было невозможно. А в глубине души она еще надеялась, что все это — первоапрельская шутка. Только дату перепутали.

Машинально она взглянула на мужчину, который пока еще был ее мужем.

— Сегодня в дом приходил кто-нибудь незнакомый? — спросил он.

У Элиссанды упало сердце.

— Нет, сэр, — ответила подбежавшая миссис Дилвин. — Во всяком случае, мне об этом ничего не известно.

Кучер и лакей тоже покачали головами. Однако миссис Грин нахмурилась:

— Я только сейчас вспомнила, сэр, что здесь шатался какой-то бродяга. Он стоял на аллее перед домом, когда миссис Дуглас и я гуляли в саду. Я хотела прогнать его, но миссис Дуглас — вот добрая душа! — отправила меня на кухню за едой для него. А когда я принесла корзинку с едой, бродяга стоял перед миссис Дуглас на коленях и благодарил ее. Мне не понравилось, что он схватил ее за руку, поэтому я дала ему хорошего пинка. Он сразу ушел.

Элиссанда считала, что муж лишил ее надежд на счастье. Как она ошибалась! Последующие события вообще выбили почву из-под ее ног.

— Закон о бродяжничестве слишком либерален сегодня, я это не устаю повторять, — сказал лорд Вир, снова надев привычную маску. — Именно после встречи с ним миссис Дуглас почувствовала себя плохо?

— Да, сэр. Вы правы, сэр.

— Она слишком утонченная дама, чтобы терпеть такую грубую компанию, — сообщил Вир и взял Элиссанду под руку. — Пойдемте, леди Вир.

Войдя в дом, Элиссанда убедилась, что комната тети пуста, как разграбленная гробница. Элиссанда покачнулась и была вынуждена вцепиться в дверной косяк, чтобы не упасть. Снизу донесся шум, и она, забыв обо всем, бросилась по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Тетю Рейчел нашли, и все радуются. Так должно быть. Должно. Господи, только бы это было правдой!

Но причиной всеобщего переполоха оказалась всего лишь телеграмма, адресованная Элиссанде. Ее нашли в почте, прибывшей в отсутствие лорда и леди.

«Моя дорогая,

мне очень захотелось устриц, запеченных в панировочных сухарях, которые так чудесно готовят в «Савое», поэтому я решила поехать в Лондон и остаться там на ночь.

Пожалуйста, не беспокойся обо мне, Элиссанда. Просто знай, что я люблю тебя.

Твоя любящая тетя».

Лорд Вир взял телеграмму из онемевших пальцев жены и прочитал ее. Потом прочитал ее вслух для топтавшихся вокруг слуг.

— Как вы все убедились, волноваться нечего, — сообщил он. — Миссис Дуглас отправилась в Лондон по собственному желанию и завтра приедет назад. Возвращайтесь к работе. А вы, миссис Грин, можете выпить чашку чаю и считать этот день выходным.

— Но...

Маркиз бросил на Элиссанду предостерегающий взгляд. Та разжала судорожно стиснутые кулаки и улыбнулась миссис Грин:

— Иногда ее решения бывают несколько неожиданными, миссис Грин. Нам приходится с этим мириться. Она вернется завтра, раз так обещала.

Миссис Грин сделала неуклюжий реверанс и отправилась в кухню. Остальные слуги тоже разошлись. В холле остались только лорд Вир и Элиссанда.

— Иди за мной, — сказал он.

Супруги вошли в кабинет. Лорд Вир плотно закрыл дверь и передал жене вторую телеграмму.

— Эта депеша пришла для меня. Полагаю, тебе стоит ее прочитать.

Она опустила глаза на телеграмму. Слова качались и подпрыгивали, не желая связываться в предложения. Ей пришлось закрыть глаза и потом открыть их снова.

«Уважаемый сэр,

нам стало известно, что мистер Дуглас сбежал. Ни способ побега, ни его теперешнее местонахождение не установлено. Но власти просят вас соблюдать осторожность и оказать помощь в поисках преступника.

Филберт».

— Это он был бродягой, — сурово сказал Вир. — Должно быть, он дал твоей тете четкие указания, как с ним встретиться.

Грудь Элиссанды сжало в тисках. Она лишилась способности дышать. За четыре дня до суда ее дядя средь бела дня выследил тетю.

А что в это время делала Элиссанда? Открывала душу бесчувственному ублюдку — своему супругу лорду Виру.

Тот же самый супруг вручил ей бокал с виски:

— Пей!

Крепкий напиток обжег пищевод, Элиссанда снова поднесла к губам бокал, но он был пуст.

— Я хочу еще.

— Не сейчас. У тебя нет привычки к крепким напиткам.

Она приложила прохладный бокал ко лбу.

— Я ничего не понимаю. Все это не имеет смысла. Она же была не одна. Дядя не схватил ее за горло и не выволок за ворота. Почему она отправилась за ним по собственной воле?

— Должно быть, он пригрозил, что убьет тебя или нас обоих.

— Он беглый преступник. За ним охотятся. Он не сможет, даже если очень захочет, причинить нам какой-нибудь вред.

— Ты не знаешь его так хорошо, как она.

С этим Элиссанда не могла согласиться.

— Я прожила с ним всю жизнь.

Маркиз окинул ее странным взглядом, словно она корова, которую вот-вот поведут на бойню.

— Может быть, ты сядешь? Мне необходимо тебе кое-что рассказать.

Ему нужно ей что-то сказать? О ее дяде?

Неожиданно перед глазами замелькали события последних недель. Сотни крыс, наводнивших дом леди Кингсли, очень умный человек, прибывший в Хайгейт-Корт под маской идиота. Он беспрепятственно шатался по дому, а спустя всего лишь несколько дней у полиции оказалось достаточно доказательств, чтобы арестовать дядю. Какова вероятность того, что эти события случайны?

Элиссанда села. Или у нее попросту подогнулись колени.

— Ты имеешь к этому какое-то отношение, не так ли? Ты оказался в моем доме не потому, что у леди Кингсли возникла проблема с крысами. Ты искал доказательства против дяди?

— Я вижу, прошлое можно пропустить, — легко сказал Вир.

— Ты работаешь на полицию?

Он надменно поднял бровь:

— Разумеется, нет. Хотя я иногда оказываю помощь полиции.

Леди Вир потерла пальцем переносицу.

— Что ты хотел мне сказать?

— Ты знаешь, как они познакомились?

— Если верить ему, с его стороны было сплошное милосердие и сострадание. Он вернулся из Южной Африки очень богатым человеком. А она была девицей в беде, отец которой умер в нищете после краха банка, а сестра стала шлюхой. Дядя, естественно, спас ее от такой же участи.

— Возможно, они познакомились только после его возвращения из Южной Африки, но я считаю, что он нацелился на нее задолго до этого.

Элиссанда почувствовала, как в ней что-то надломилось. Она была уверена, что знает все о тете и дяде.

— Почему ты так думаешь?

— Картины в Хайгейт-Корте. Фредди проследил происхождение аналогичной картины, созданной, вероятно, в конце шестидесятых годов. Вчера я ездил в Кент, чтобы взглянуть на нее. Там тоже изображен ангел и человек. Ангел — в белом, а мужчина — в восторге на коленях. У ангела лицо миссис Дуглас. Художник — я думаю, это твой дядя, — продал картину, когда собирал деньги для поездки в Южную Африку.

— Он поехал в Южную Африку за ней?

— Возможно, не за ней, но, во всяком случае, она оказала на него серьезное влияние. Это похоже на навязчивую идею.

Леди Вир встала. Она была не в состоянии усидеть на месте.

— А что случилось потом?

— Он потерпел неудачу. Твоему дяде не хватает или везения, или деловой хватки, или и того и другого. Но кое-кто, кого он знал, нашел богатую жилу и хвастался всем, кто соглашался его слушать. Этот человек собирался возвращаться в Англию, чтобы насладиться своим обретенным богатством. Этого человека звали Эдмунд Дуглас.

Элиссанда поняла, на что он намекает, и не желала больше слушать такие вопиющие оскорбления. Но ей следовало знать все.

— У меня есть основания полагать, что твой дядя убил настоящего Эдмунда Дугласа по пути из Южной Африки в Англию. Вернувшись, он сам сделался Эдмундом Дугласом, воспользовался его рекомендательными письмами и женился на твоей тете под чужим именем.

Элиссанда думала, что ничего худшего уже не может быть сказано. Но теперь бокал выпал из ее руки и покатился по ковру.

— Были посланы запросы в Южную Африку. Люди, знавшие Эдмунда Дугласа, утверждают, что он говорил с сильным ливерпульским акцентом и у него был шрам на лице под левым глазом, оставшийся после старой драки.

— Почему? Почему больше никто не заподозрил, что мой дядя — самозванец?

— Он умен. Поселился в уединенном месте, общался редко и никогда не возвращался в Южную Африку. Возможно, он также убил единственную родственницу Эдмунда Дугласа, оставшуюся в Англии.

Элиссанда задрожала.

— Я думаю, что твоя тетя узнала.

Леди Вир изо всех сил сжала пальцами спинку стула.

— Ты уверен, что мне больше нельзя виски?

Маркиз налил ей еще. Элиссанда осушила бокал так быстро, что почти не ощутила жжения.

— Как тетя могла все узнать?

Он окинул ее долгим взглядом.

— Не знаю. Люди иногда узнают самые разные вещи в браке.

— И это все твое объяснение?

— Это мое объяснение того, почему твой дядя ведет себя так... как он себя ведет. Он мнит себя романтическим героем, способным на все ради любви.

Элиссанда снова задрожала.

— Он так и сказал мне, когда мы были в Хайгейт-Корте.

— Итак, он совершил страшное преступление, возможно, даже не одно, ради женщины, которую считал своим ангелом, и тем самым вознес себя в собственных глазах. А когда она узнала, что он сделала, то, как и любая нормальная женщина, не только не восхитилась, но пришла в ужас и отвергла его. Это он посчитал предательством ангела. Как же, она не оценила жертв, на которые он пошел ради нее, и отвернулась от романтического героя. Поэтому он написал картину, на которой ангел улетает от него.

— И этим была вызвана его невыносимая жестокость на протяжении стольких лет? — пробормотала потрясенная Элиссанда.

— Я бы не рассказал эту историю женщине с менее крепкими нервами, но, уверен, ты справишься. Кроме того, тебе полезно знать все. Ты должна понимать, почему твоя тетя так сильно его боится, даже когда он всего лишь беглый преступник. Теперь ты располагаешь информацией о том, с чем мы имеем дело.

Элиссанда дернула воротник платья. Ей не хватало воздуха.

— Полиция нам поможет.

— Конечно, нам понадобится полиция, чтобы его арестовать. Но пока я, честно говоря, сомневаюсь. Вряд ли стоит немедленно привлекать к делу сельских констеблей. Для освобождения заложников нужны особые навыки, которых у них нет и быть не может. Да и пока у нас нет доказательств его причастности к исчезновению твоей тети. На сегодняшний день всем известно, что миссис Дуглас по собственной воле уехала в Лондон, что она имеет полное право сделать.

Элиссанда упала в кресло и закрыла лицо руками.

— Значит, мы будем ждать?

— Дядя свяжется с тобой.

— Ты говоришь очень уверенно.

Она слышала, как он опустился на стул рядом с ней.

— Как ты считаешь, твой дядя — человек мстительный?

— Да. — В этом Элиссанда ни секунды не сомневалась.

Тогда, поверь мне, у него еще имеются большие планы. Возвращение жены не удовлетворит его жажду мести. Он захочет доставить неприятности и тебе тоже.

Она всхлипнула.

— Как долго мы будем ждать?

— Полагаю, весточка от него придет с вечерней почтой. Сейчас время работает против него. Больше он тянуть не станет.

Элиссанде очень хотелось оставаться сильной, но, увы, сил не было. Она застонала, уронила голову на колени и накрыла ее руками.

К большому облегчению Вира, его супруга не сломалась под тяжестью обрушившихся на нее несчастий. Довольно скоро она вскочила и принялась мерить шагами комнату, игнорируя обед, который ей принесли. Она только бесконечно размешивала в чашке чай, так и не сделав ни глотка, и каждую минуту выглядывала в окно.

Маркиз написал несколько телеграмм и приказал их отправить; просмотрел письма, поступившие с утренней почтой. Когда все дела были сделаны, осталось только ждать.

— Зачем ты держала книгу в ящике с бельем? — спросил он, решив, что лучше всего отвлечься от тяжелых мыслей. Пусть злится на него.

Она бездумно переставляла мелкие вещицы на каминной полке. Услышав вопрос, она встрепенулась.

— Ты рылся в моих вещах? Зачем?

— Я должен был обыскать все комнаты в доме. — Маркиз пожал плечами. — Твоя не была исключением.

Хотя, конечно, ее комната была исключением. Ему не раз приходилось рыться в женских вещах за годы работы, но он никогда не испытывал таких ощущений, перекладывая ее мягкое тонкое белье. Да и было это уже после того, как он понял, что ее чарующие улыбки не более чем инструменты для достижения цели.

— Могу сказать, что не нашел ничего интересного, правда, как я уже говорил, мне не приходилось видеть путеводителей среди женских вещиц.

Элиссанда села на подоконник. Ее нервозность, казалось, можно было потрогать руками.

— Рада, что сумела развлечь тебя. Между прочим, путеводитель был, можно сказать, беззаботно брошен в ящик с бельем только потому, что дяди не было дома. Когда он дома, я прятала книгу в выпотрошенном греческом томе на полке среди еще трехсот греческих книг.

Вир читал на пяти языках, кроме английского, и не обратил внимания на недостаток английских книг в библиотеке Дугласа. Но тот, кто не знал других европейских языков, мог почувствовать себя в этой библиотеке как умирающий от жажды посреди океана.

За каждой мелочью в ее жизни была история угнетения. И, тем не менее, она выбралась из этой передряги не только с несломленным духом, но и сохранив способность радоваться. Маркиз начал понимать это только сейчас. И уже никогда не узнает до конца.

От этой мысли тоскливо заныло сердце.

— В книге, которую я видел в твоем комоде, — кажется, это был путеводитель по Северной Италии, — было что-то о Капри?

— К сожалению, немного. У меня была еще одна книга, там было больше информации, но она была уничтожена вместе с остальной библиотекой.

Неожиданно на Вира нахлынули воспоминания о минувшей ночи: обнимающие его руки, чарующий голос, рассказывающий о далеком острове. Он понял, что никогда не задавался вопросом, как его извечная спутница — молоко и мед — поведет себя, столкнувшись с его кошмарами. Вероятно, он считал само собой разумеющимся, что они перестанут существовать, когда рядом будет его нежная утонченная спутница — само совершенство.

Элиссанда отвернулась от окна и подозрительно взглянула на супруга:

— Зачем ты заставил меня полночи слушать песни? Ты ужасный певец.

— В комнате твоей тети находился взломщик сейфов. Я должен был тебя задержать.

— Надо было сказать мне, и я предложила бы подержать ему лампу.

— Я не мог ничего тебе сказать. Ты выглядела так, словно искренне наслаждалась жизнью в доме дяди.

— Ну и глупо. Ты мог бы избавить себя от испытания этим браком.

Вир бросил ручку на стол. Внезапно воспоминания сменились. Теперь он мог вспомнить только моменты радости, связанные с Элиссандой: их сон в поезде, ее возмутительно искаженный монолог относительно домашних заготовок, после которого он посмеивался весь следующий день.

— Я бы не стал классифицировать этот брак как испытание. Скорее уж как обременительную ношу.

Она швырнула через всю комнату небольшой горшок с цветком. Терракотовый контейнер с грохотом разбился о каминную полку. Земля и росшая в ней орхидея полетели на пол.

— Прими мои искренние соболезнования.

Его идеальная спутница не знала, что такое гнев, в ее голосе никогда не мог звучать убийственный сарказм. И поскольку она не была настоящей, ей было легко не испытывать сильных эмоций, а только улыбаться, обнимать его и оставаться совершенством.

Маркиз не мог отвести глаз от реальной женщины, сидящей на подоконнике. Она была потрепана жизнью, но не сломлена. И все ее эмоции были сильными — гнев, разочарование, отчаяние и любовь.

Он взял тарелку с бутербродами и подошел к ней.

— Не стоит голодать. Лишившись сил, ты не поможешь ни себе, ни тете.

Леди Вир скорчила гримасу, как будто тарелка была полна живых скорпионов. Но когда он уже подумал, что она и ее сейчас швырнет на пол, Элиссанда вздохнула и пробормотала:

— Спасибо.

— Я прикажу принести горячий чай.

— Ты можешь не проявлять ко мне любезность и внимание. Я все равно не оценю.

Это он знал даже лучше, чем она.

— Неправда. Я еще не встречал женщины, которая бы умела быть настолько благодарной даже за сущие малости.

Она нахмурилась и отвернулась к окну.

С вечерней почтой пришло письмо от тети Рейчел.

«Дорогая Элиссанда,

по дороге в Лондон я встретила свою школьную подругу. Представь мой восторг! Мы решили остановиться в Эксетере и осмотреть достопримечательности. Миссис Холидей мечтает познакомиться с тобой. Она предлагает тебе сесть на семичасовой поезд из Пейнтона и выйти на станции «Куин-стрит». Мы ждем тебя в «Роугмонте».

Твоя любящая тетя.

P.S. Приезжай одна, она не любит незнакомцев.

P.P.S. Надень свои лучшие драгоценности».

Элиссанда отдала письмо Виру.

— Но у меня нет драгоценностей.

В этом-то и была ирония. Ее дядя сделал состояние на алмазах. Драгоценности — удачная форма помещения капитала. Они имеют небольшие размеры, легкие и высоколиквидные. Вот дядя и не хотел, чтобы она их имела.

— У меня остались драгоценности моей матери. Они подойдут.

Элиссанда потерла пальцами виски. Она даже не сразу почувствовала, как сильно у нее болит голова.

— Иными словами, я должна прийти в «Роугмонт» и покорно отдать драгоценности твоей матери?

— Не ты. Мы. Я тоже там буду.

— Ты же видел, что сказано в письме. Я должна быть одна.

— Он будет считать, что ты одна. Меня он не увидит. А я буду присматривать за тобой.

— Но если мы поедем вместе...

— Ты поедешь на семичасовом поезде, как он велел. А я поеду в Эксетер раньше и посмотрю, что там можно сделать.

Элиссанда не ожидала, что он поедет раньше. Она не хотела быть одна. Она хотела... она нуждалась... Да какая разница, в чем она нуждалась. Если он сможет сделать хотя бы что-то для возвращения тети Рейчел, пусть отправляется в Эксетер.

— Хорошо.

Маркиз легонько коснулся ее руки:

— Ты справишься с ним.

— Хорошо, — повторила она, отбросив воспоминания о последней встрече с дядей.

Он внимательно посмотрел на нее:

— У меня еще есть несколько минут до отъезда. Давай я помогу тебе подготовиться.

Глава 19

Элиссанда покинула станцию «Куин-стрит» в две минуты девятого. Эксетер, вероятно, был весьма приятным местом. Но сегодня все тени таили зло. И ей очень хотелось бегом вернуться в здание станции и сесть на ближайший поезд, идущий в обратном направлении.

Она оглянулась в надежде увидеть мужа. Но среди людей, заходивших на станцию и выходивших из нее, не было никого похожего.

А потом у нее сжалось сердце. У второго фонаря стоял ее дядя и внимательно изучал железнодорожное расписание. Его потрепанный костюм явно предназначался для человека значительно ниже ростом и фунтов на двадцать тяжелее. Волосы были покрашены в серый цвет, и он выглядел на десять лет старше. И еще у него были усы.

Но она все равно узнала его, поскольку в его присутствии у нее всегда холодела кровь.

«Ты справишься с ним. Ты сможешь».

Она не могла справиться с ним, но была обязана это сделать. Не было выбора. Прошептав короткую молитву, она направилась к дяде.

— Простите, сэр, где я могу найти отель «Роугмонт»?

Человек, которого она всю свою жизнь знала как Эдмунда Дугласа, сложил расписание и положил его в карман.

— Добрый вечер, моя дорогая Элиссанда. Ты действительно приехала одна?

— Мне бы хотелось думать, что у меня больше друзей в этом мире, но ты позаботился о том, чтобы моим единственным другом была тетя.

— А как насчет твоего обожаемого мужа?

— Ты, наверное, изрядно позабавился, узнав, что я вышла замуж за идиота?

Дядя добродушно рассмеялся:

— Ну, не стану отрицать, что в ситуации есть нечто пикантное. Твой супруг, вне всяких сомнений, самый большой идиот со времен самого Клавдия, и у тебя будет целый выводок таких же детей. Но если не считать этой небольшой детали, я рад, что ты выгодно устроилась.

— Ты действительно выглядишь довольным. Нравится жизнь беглого преступника?

Похоже, Дуглас удивился. Племянница никогда не допускала в разговорах с ним язвительных высказываний. Потом его взгляд стал тяжелым.

— Напротив, она меня изрядно раздражает. Я слишком стар, чтобы находиться в постоянном движении, и твоя тетя тоже. Мы должны жить на одном месте в покое и комфорте. Для этого ты и пригодишься, дорогая племянница. Именно ты снабдишь нас всем, без чего мы в нашем возрасте не сможем обойтись.

— Это будет зависеть от многих обстоятельств. — Собственный категорический тон удивил даже саму Элиссанду. Она решила, что, если уж на то пошло, всегда можно будет вернуться к прежним улыбкам. — С тетей все в порядке?

— Конечно. И она счастлива встретиться со мной.

— Сомневаюсь. Пойдем к ней?

Взгляд дяди стал жестким.

— Надо же, какая тревога. Но тебе не следует беспокоиться. Кто может лучше позаботиться о женщине, чем ee преданный муж, с которым она прожила двадцать пять лет?

Элиссанда не ответила и лишь крепче вцепилась в свою сумочку.

— Мы с тобой отправимся в более тихое местечко, где можно спокойно поговорить, — пробормотал дядя.

«Роугмонт» находился напротив станции, но Эдмунд Дуглас нанял экипаж. Они отъехали от центра города, спустились к реке Экс и свернули на грязную улицу.

Здесь дома были старыми, и вся улица провоняла плесенью. Кроме того, здесь, вероятно, никто и никогда не ремонтировал канализацию. Дуглас завел Элиссанду в небольшой трехэтажный дом, который, похоже, уже некоторое время был необитаемым. В свете одинокой свечи был виден толстый слой пыли на подоконниках и полках, хотя пол, наверное, недавно подметали.

За ее спиной захлопнулась дверь. Теперь никто не услышит криков, когда дядя начнет ее бить. Элиссанда покрылась холодным потом.

Но ее голос оставался ровным и спокойным.

— Где тетя?

— Ты слишком много о ней думаешь. — Дуглас направился к племяннице через узкий холл. За ним тянулась длинная тень. — Если разобраться, что такого она для тебя сделала? Разве она заботилась о твоем благосостоянии? Или учила тебя женским премудростям? Может, она нашла тебе подходящую пару? Нет. Она для тебя палец о палец не ударила и лишь сделала своей бесплатной сиделкой. И все же ты сломя голову бросаешься за ней, когда она покидает тебя всего на несколько часов. С другой стороны, я дал тебе все — дом, одежду, счастливую жизнь. Но тебе и в голову не пришло хотя бы раз навестить меня в тюрьме.

— У меня медовый месяц, — сообщила Элиссанда. — Но на суд я бы все равно пришла.

Дуглас одарил Элиссанду такой улыбкой, что у нее волосы зашевелились.

— Надеюсь, ты принесла драгоценности.

— Я хочу видеть тетю.

— Но мне нужен знак доброй воли.

Она вручила дяде ожерелье из бриллиантов и изумрудов, которое дал ей муж. Ей не приходилось видеть столь экстравагантного украшения. Изумруды были крупнее соверенов, а бриллиантов было больше, чем звезд на небе.

Дуглас, хорошо разбиравшийся в драгоценностях, мельком глянул на ожерелье и положил его в карман.

Элиссанда была настороже, но все же не успела среагировать вовремя. Сильный удар заставил ее отлететь назад. Может быть, дядя сломал ей челюсть? Точно сказать она не могла. Вся левая сторона лица была в огне.

— Вставай, сука!

Элиссанда медленно встала. От второго удара потемнело в глазах. Она снова упала.

— Вставай, шлюха! Ты мечтала, чтобы я сгнил за решеткой? Ты думала, что можешь отплатить за мою доброту, отвернувшись от меня в самый тяжелый момент? И считала, что я с этим смирюсь? Как бы не так! Встань немедленно!

Элиссанда осталась на полу, не в силах пошевелиться.

Дядя наклонился и ухватил ее за ворот платья.

— Ты не желаешь учиться, не так ли? Дожила до таких лет и не поняла, что обязана до гробовой доски любить и уважать меня?

Это был хороший шанс, и Элиссанда не преминула им воспользоваться. Она размахнулась и изо всех сил ударила мучителя по голове сумочкой. Он вскрикнул. А как же иначе? Они хорошо подготовились — она и ее муж, и в маленькой дамской сумочке теперь лежал фунтовый железный диск. Всю дорогу в поезде Элиссанда укрепляла ручки сумки, чтобы они не порвались.

Дуглас споткнулся — на его виске выступила кровь. Но Элиссанда не остановилась. Размахнувшись, она ударила его еще раз.

Мерзавец зарычал и остановил третий удар рукой. Элиссанда понадеялась, что сломала ему руку, но скорее всего удар все же был недостаточно силен, и дядя пошел на нее с искаженным от ярости лицом.

— Как ты посмела?! Маленькая дрянь!

Неожиданно и Элиссанда вскипела от ярости. Еще бы она не осмелилась! Разве он так и не понял, глупец, что она осмелится абсолютно на все, если на кону стоит ее свобода и благополучие тети Рейчел?

Она снова нанесла удар. На этот раз тяжелая сумочка угодила ему в подбородок; Дуглас попятился. Она опять замахнулась, вкладывая в удар все свое отвращение и ненависть к этому человеку. За все, что он сделал с тетей Рейчел и с ней... За то, что лишил их лучших лет жизни, сделав их узницами в своем доме, за то, что питался их страхом и болью, как вампир кровью.

Больше никогда.

Больше никогда.

Вир подошел к дому. В окне на противоположной стороне улицы зажегся свет, и из тускло освещенной комнаты выглянула женщина. Он пьяно качнулся и налетел на фонарный столб, потом приложился головой к почтовому ящику, a у дома, в котором исчезли его жена и ее дядя, он остановился и повернулся спиной к улице, как будто собирался помочиться. Судя по стоявшей вокруг вони, он был бы не первым.

Через тридцать секунд он убедился, что женщина не только задернула шторы, но и закрыла ставни.

Он подкрался к двери и прислушался, Элиссанда и Дуглас разговаривали, но слишком тихо, и он не мог разобрать слов.

Его сердце билось гулко и часто. Такого с ним никогда не было во время расследований. То, что пока ничего не происходило, еще сильнее действовало на нервы. Ладони в перчатках вспотели. Такое с ним тоже случилось впервые.

Маркиз снял перчатки, вытер ладони о штаны и достал из кармана отмычки. Дуглас не оставит жену у самой двери. Элиссанде, чтобы ее увидеть, придется пройти за ним в глубь дома. Тогда он и воспользуется отмычками.

Он огляделся. Черт возьми, еще кто-то выглядывает из окна. Улица была плохо освещена, но света все же было достаточно, чтобы заметить его незаконные действия. Плохо. Он ухватился за столб, поддерживающий полуразвалившийся портик, и стал об него тереться. Любопытное лицо в окне исчезло.

Когда он повернулся спиной к двери, из дома раздался крик. Голос был мужским. Хорошая девочка. Элиссанда внимательно выслушала его объяснения, как пользоваться утяжеленной сумкой.

Дуглас вскрикнул еще раз. Отлично.

А потом вскрикнула она.

Маркиз бросился к двери, И только когда даже с третьей попытки не удалось вставить отмычку в замок, он понял, что у него дрожат руки.

У него никогда не дрожали руки.

Элиссанда закричала снова.

О черт!

Он отбросил отмычки и ударил ногой по двери. С первого раза она не поддалась. Он нанес второй удар. Послышался треск дерева. Похоже, голень у него треснула тоже. Наплевать.

Еще один удар, и дверь распахнулась.

Дядя рухнул на пол, когда от сумки оторвались ручки. Элиссанда тоже упала и чуть отлетела в сторону.

Она никак не могла вздохнуть, глаза застилала красная пелена.

За ее спиной с оглушительным треском распахнулась дверь. В комнату ворвался громадный черноволосый незнакомец с пышными усами и бросился к ней.

Кто этот человек? Бандит, нанятый дядей? Нет, минутку. Он был кучером экипажа, который привез ее и дядю к этому дому.

— Боже, Элиссанда, с тобой все хорошо?

Она с трудом узнала голос мужа, который заключил ее в медвежьи объятия и прижал к груди. От его одежды пахло лошадьми и каким-то спиртным напитком.

Он пришел, как обещал. Она была не одна.

Вир отстранился и проверил пульс Дугласа.

— Он жив. Я покараулю. В экипаже есть веревки и фонари. Принеси их. Выйдя из дома, сразу поверни налево.

Элиссанда подобрала юбки и побежала. На улице она на мгновение растерялась, увидев не один, а два экипажа. Но в одном из них сидел кучер, поэтому она подошла ко второму, достала веревку и два фонаря и вернулась. Вир взял у нее веревки, обыскал все еще бесчувственного Дугласа, вытащил из его карманов ожерелье и «дерринджер»[21] и связал его.

После этого он снова обнял Элиссанду:

— Боже правый, как ты меня напугала! Из-за двери я мог слушать только шум, рев Дугласа и твой крик. Я опасался худшего.

— Разве я кричала? Не знала. — Возможно, слова «больше никогда» звучали не только в ее мозгу.

Маркиз с нежностью заглянул в лицо жены.

— Завтра ты будешь выглядеть ужасно. Мы должны как можно быстрее приложить к твоей физиономии лед.

— Тетя! — вспомнила Элиссанда. — Сначала мы должны найти ее.

В доме была металлическая винтовая лестница. Вир подтащил к ней дядю, чтобы они могли постоянно видеть его, после этого они стали методично обыскивать по большей части пустой дом, вкратце рассказывая, что каждый из них делал после прибытия в Эксетер. Вир отыскал кучера, который едва сводил концы с концами, и осчастливил его, вдвое переплатив за разваливающийся экипаж и полудохлую клячу. Кучер был так счастлив, что когда Вир потребовал заодно его куртку, даже не попросил доплатить за это.

Тетю Рейчел они нашли на чердаке в бывшей каморке прислуги по сдавленным звукам, которые она издавала в ответ на их крики. Лорд Вир легко открыл замок. Тетя Рейчел лежала на грязном полу, связанная и с кляпом во рту, зато в полном сознании. Увидев Элиссанду, она заплакала.

Вир освободил ее. У него хватило предусмотрительности захватить с собой складной нож. Леди Вир нежно поцеловала тетю и принялась растирать ей руки и ноги, чтобы восстановить кровообращение.

— Вы голодны, миссис Дуглас? Пить хотите? — Он уже сбросил черный парик и накладные усы, в первый момент испугавшие пленницу.

Тетя Рейчел покачала головой. Она выглядела слишком растерянной и смущенной, чтобы говорить. Вир все понял.

— Я пойду проверю, как там твой дядя, Элиссанда, — сказал он.

Элиссанда помогла тетя Рейчел сесть на ночной горшок. После того как женщина облегчилась, она как могла поправила ей волосы, одернула платье и смахнула пыль с туфель. Затем тетя положила руку на плечи племянницы, а та обняла ее за талию, и они стали медленно спускаться. Вир встретил их на лестнице.

— Позвольте мне, — сказал он, отдал Элиссанде фонарь и поднял пленницу на руки.

Он пропустил Элиссанду вперед. Какое-то мгновение она удивленно смотрела на этого странного, непонятного человека. Обрадованная счастливым спасением тети, она почти забыла, что потеряла его. Или, точнее, что он никогда ей не принадлежал.

Что ж, невозможно иметь все, что хочется. Тетя Рейчел в безопасности, и это главное.

* * *

Достигнув последней ступеньки, Элиссанда снова оглянулась на мужа, уже в который раз за время спуска. Поэтому первым заметил перемены лорд Вир.

— Леди Вир, думаю, ваш дядя пришел в себя.

Миссис Дуглас задрожала. Элиссанда положила руку ей на плечо, чтобы успокоить. Светлая радость, охватившая ее, когда она нашла тетю целой и невредимой, уменьшилась. Дядя жив и все еще может причинить им вред, мучить их.

Он таким и выглядел. В мерцающем свете фонарей его взгляд был ужасным, а выражение залитого кровью лица — как всегда, надменным.

Они уже спустились с лестницы.

— Куда мне поворачивать, дорогая? — спросил Вир.

Элиссанда поняла, что теперь решающее слово принадлежит ей.

— Я хочу, чтобы ты отправился в полицейский участок, чтобы привести сюда инспектора и столько констеблей, сколько сумеешь убедить сопровождать тебя. А я останусь здесь. И прослежу... за всем.

— Договорились, миледи.

— И пусть миссис Дуглас пойдет с тобой. Она и так провела в этом доме слишком много времени.

— Конечно. — Вир осторожно поставил тетю Рейчел на пол. — Тогда мы с вами идем к двери, миссис Дуглас.

— И с радостью отдадите меня полиции после того, как мне стоило такого труда добраться сюда, чтобы повидать вас? — спросил Дуглас. Его речь была невнятной, и Элиссанда от всей души понадеялась, что сумела серьезно повредить ему челюсть. Дуглас снова пустил в ход свой яд, действовавший медленно, но верно.

— Да, — сообщила она с чувством глубочайшего удовлетворения.

— Вот, значит, какую благодарность я получил за то, что все эти годы заменял тебе отца.

Элиссанда улыбнулась — впервые за «все эти годы» от души.

— Ты получишь всю благодарность, которую заслуживаешь.

— И никакого милосердия?— Его глаза полыхали такой неистовой злобой, что племянница непременно испугалась бы, не будь он связан крепче, чем кошелек Эбенезера Скруджа. — Ты придешь взглянуть, как меня повесят?

— Нет. У меня нет никакого желания видеть тебя еще раз. — Леди Вир повернулась к мужу: — Пожалуйста, поторопись.

— Хорошо, — согласился он и протянул руку миссис Дуглас.

Тетя Рейчел бросила быстрый взгляд на мужа и взяла Вира под руку.

— Я вижу, брачные обеты немного значат для тебя, Рейчел, — сказал Дуглас. — Впрочем, так было всегда, разве нет.

Тетя Рейчел заколебалась. Элиссанда решила, что нет никакого смысла продолжать эту бесполезную беседу.

— Не слушай его, тетя. Я знаю, что он женился на тебе обманным путем. У него нет никакого права критиковать тебя.

Тетя растерянно заморгала:

— Откуда ты знаешь?

— Обманным путем, — презрительно усмехнулся Дуглас, — ты тоже ответственна за некую долю обмана, не правда ли, Рейчел? Я знаю, в чем твоя ложь. И знаю, что случилось с Кристабел.

Миссис Дуглас покачнулась. Вир поддержал ее.

— С вами все в порядке?

Ее дыхание стало хриплым и тяжелым.

— Если можно... можно я несколько минут передохну?

Вир помог ей сесть на ступеньку. Элиссанда опустилась рядом и обняла тетю:

— Не волнуйся, пожалуйста, все будет хорошо.

Дуглас тихо засмеялся:

— Ты так думаешь? Почему это у нее все будет хорошо, если мне было плохо двадцать четыре года. — Он уставился на жену: — Все, что я делал, я делал ради тебя. Чтобы быть достойным твоей руки, чтобы обеспечить тебе уровень жизни, достойный принцессы. Я обожал тебя. Я боготворил тебя.

Тетя Рейчел начала дрожать.

Элиссанда прикусила губу, и ее рука сама потянулась за сумкой.

— Мы можем заткнуть ему рот? — спросила она Вира. — Что-то он сегодня чересчур разговорчивый.

— У меня есть с собой хлороформ, — ответил маркиз.

На этого мужчину в трудной ситуации можно было положиться.

— Не спеши, дорогая, — сказал Дуглас. — Я хочу предложить тебе сделку. Позволь мне уйти с ожерельем, и никто из вас больше никогда обо мне не услышит.

Элиссанда нервно расхохоталась:

— Странные сделки вы предлагаете, сэр. Позвольте мне напомнить, что после того, как вас вздернут на виселице, мы уж точно никогда больше о вас не услышим. И сохраним ожерелье.

Дуглас фыркнул:

— Может быть, ты прислушаешься к совету тети? Миссис Дуглас, как вы считаете, не лучше ли нашей обожаемой племяннице купить мое молчание?

Тетя Рейчел сидела, молча уставившись в пол.

— Рейчел!— Дуглас возвысил голос.

Тетя Рейчел вздрогнула и неохотно повернула голову к нему.

— Не объяснишь ли ты нашей племяннице, что некоторые секреты лучше оставлять... глубоко погребенными?

Миссис Дуглас отшатнулась.

Элиссанде надоела эта игра кошки с мышкой.

— Дайте, пожалуйста, хлороформ, милорд.

— Тогда я обнародую их здесь и сейчас, — заявил дядя, вероятно, считая, что он все еще хозяин Хайгейт-Корта и его слова что-то значат.

— Нет! — воскликнула тетя Рейчел. — Нет, Элли, он прав. Пусть идет.

— Ни за что! — воскликнула Элиссанда. Ну что же за человек ее тетя Рейчел, если ею может так легко манипулировать мерзавец, связанный по рукам и ногам! — Ему нельзя доверять. Мы отпустим его сегодня, а через полгода он вернется. Подумай о тех, кого он убил. Неужели они не заслуживают правосудия?

— Настоящий Эдмунд Дуглас был удивительно жесток с аборигенами, — сказал дядя. — Так что не думай, что мстишь за невинного человека.

— Это не имеет значения. Я заставлю тебя молчать. А потом отправлюсь в полицию и сдам тебя им на руки. А потом еще найму частных охранников, чтобы ты больше не смог сбежать.

Дядя вздохнул:

— Ты только послушай ее, Рейчел. Ты не думаешь, что мне следовало больше интересоваться девочкой? Решительность, безжалостность, готовность преодолеть все препятствия на пути. Она похожа на меня в этом возрасте.

— Не смей нас сравнивать! — выкрикнула Элиссанда.

— Но почему? Ты же моя плоть и кровь. Почему я не должен нас сравнивать?

Элиссанда похолодела от ужасного предчувствия, но она отмахнулась от него:

— Твоя дочь умерла в младенчестве. Я, слава Богу, не являюсь твоей кровной родственницей.

Дядя улыбнулся. Его улыбка была способна превратить Средиземное море в ледник.

— Нет, дитя мое. Умерла твоя кузина. Моя дочь осталась жива.

Лучше бы он ударил ее по голове ее же собственной сумкой.

— Ты лжешь! — выкрикнула она.

— Видишь ли, твоя мать все обо мне узнала, — спокойно сказал он.— Я рыдал и просил ее не уходить хотя бы ради нашего нерожденного ребенка. И она солгала мне — о, как прекрасно она умела лгать! Она поклялась, что будет со мной до своего смертного часа.

— Ты сказал, что убьешь меня, если я уйду, — едва слышно сказала тетя Рейчел.

Дуглас обернулся к жене.

— А ты что, ждала, что я так легко позволю тебе уйти? Что я откажусь от жены и ребенка? Я верил в твою ложь о преданной любви до тех самых пор, пока ты не плюнула мне в лицо, сказав, что это моя дочь умерла, а не твоя племянница. Ты предпочла, чтобы моя дочь выросла, думая, что ее мать шлюха, а отец неудачник. Ты сделала все, чтобы она чувствовала себя нищей сиротой. Мне следовало убить тебя еще тогда, но я тебя слишком сильно любил.

Элиссанда чувствовала головокружение, но была на удивление спокойна, словно ее окружали толстые стены замка, а шум и хаос за этими стенами — там был Чингисхан со своей армией — не имеют к ней никакого отношения. Да ее там и не было. Она находилась совсем в другом месте.

Муж погладил ее по спине и что-то пробормотал. Но она лишь требовательно протянула руку за хлороформом. Вир дал ей бутылку и носовой платок. Она намочила платок, твердым шагом подошла к дяде и прижала платок к его физиономии.

Глава 20

— Лорд Вир все уладит? — спросила тетя Рейчел, когда поезд тронулся.

Вир остался на платформе. Так и не сняв костюм кучера, он отвез Элиссанду и ее мать на станцию, чтобы они как можно быстрее покинули Эксетер.

«Миссис Дуглас будет намного лучше чувствовать себя дома, чем в полицейском участке» — сказал он.

Вот только его дом теперь не их дом, разве не так?

— Он все сделает как надо, — уверенно проговорила Элиссанда, не сводя глаз с супруга.

Он постепенно удалялся, и Элиссанда почувствовала внутри пустоту. Вскоре станция превратилась в светящуюся точку, а потом и вовсе скрылась из виду.

— Думаю... — неуверенно начата миссис Дуглас, — теперь ты захочешь узнать все?

Элиссанда всмотрелась в знакомое лицо, не такое изможденное, как прежде, но все же состарившееся не по годам.

— Только если ты чувствуешь в себе достаточно сил, мама.

— Полагаю, я справлюсь, — улыбнулась миссис Дуглас. — Но, честно говоря, я не знаю, с чего начать.

Элиссанда подумала о том, что ей рассказал муж.

— Я знаю, что дядя — отец — нарисовал тебя в образе прекрасного ангела задолго до вашей свадьбы. Ты не знала, кто он?

— Он сказал, что впервые увидел меня в Брайтоне, на Западном пирсе, и так влюбился, что подкупил владельца студии, у которого был наш семейный портрет, чтобы тот сообщил ему наш адрес. Мы дали ему адрес, чтобы он переслал картину. Еще он продал ему мою фотографию. Я ни разу не видела его до того, как он появился в нашем доме, назвавшись знакомым моего покойного отца. Ну и я ни в чем не усомнилась. Я жила в крайне стесненных обстоятельствах. Незадолго до этого Шарлотта сбежала из дома. Люди лгали, почему они больше не хотят меня принимать. Мне и в голову не приходило, что кто-то будет лгать, желая подобраться ко мне ближе.

У Элиссанды заныло сердце. Нежная доверчивая девушка, одна в целом свете, и такая уязвимая перед монстром вроде Дугласа.

— Когда ты узнала правду?

— Незадолго до твоего рождения. Я случайно нашла его старый дневник, когда искала что-то другое, уже не помню, что именно. Знай я, что дневник принадлежит ему, ни за что бы не открыла. Но на нем значились инициалы Дж. Ф. К., и мне стало любопытно. — Миссис Дуглас вздохнула: — Я была наивна, глупа и по уши влюблена в своего красивого, умного и богатого мужа. Даже его бешеную ревность я считала романтичной. Сообразив, что почерк Джорджа Фэрборна Каррадерза очень похож на почерк моего мужа, а некоторые эпизоды из жизни этого незнакомца идентичны тому, что Эдмунд рассказывал о себе, я спросила его, что все это значит. Он, должно быть, запаниковал. Имея возможность придумать какую-нибудь душещипательную историю, он тем не менее рассказал мне ужасные вещи. Тогда я впервые увидела, каков он на самом деле, — и впервые испугалась.

Вот почему она так расстроилась, узнав об убийстве Стивена Делани, поняла Элиссанда. Должно быть, Дуглас поклялся ей, что больше никогда не отнимет чужую жизнь.

— Когда тебе был месяц, сержант Армии спасения принес к нам твою кузину. Я уже несколько лет не общалась с Шарлоттой и не знала, что она умерла при родах, а ее муж погиб еще раньше. Сержант сказал, что пытался отдать ребенка Эджертонам, но они отказались. Я очень боялась принимать еще одного ребенка в наш дом — в дом, в котором жил мой муж, но выбора не было.

Девочка была очаровательной. Она была всего лишь на неделю старше тебя, и вы вполне могли сойти за близняшек. Но через десять дней после ее появления в нашем доме у вас обеих началась лихорадка. Она казалась более крепкой, и я опасалась за твою жизнь. Не представляешь, какое я почувствовала облегчение, когда температура у тебя начала снижаться... Но всего лишь через несколько часов, в середине ночи, твоя кузина умерла у меня на руках. Это был страшный удар. Я рыдала до утра. Я думала, что она осталась бы в живых, будь она с Эджертонами. Мне казалось, что они уже поняли свою ошибку и утром приедут за девочкой. Что я им скажу?

И тогда у меня появился план. Твой дядя — отец — был в отъезде, а кормилицу уволили, потому что экономка застала ее с лакеем. Если я скажу, что умерла ты, а не твоя кузина, никто не узнает правды. И тогда, когда приедут Эджертоны, ты уедешь с ними и будешь жить счастливо, свободной от своего ужасного отца. Этого я тебе не могла дать. Приняв решение, я известила о смерти всех, кого знала. Все произошло еще до того, как твой отец переселил нас в деревню. Тогда у меня еще оставались друзья и знакомые. Так ты стала официально числиться мертвой. Никто не усомнился в моих словах. — Миссис Дуглас промокнула носовым платком уголки глаз. — Скажу сразу, Эджертоны разочаровали меня. Я писала письма, посылала твои фотографии. Они даже ни разу не ответили.

Теперь Элиссанда смахнула подступившие слезы.

— Я понимаю. Ты сделала все, что от тебя зависело.

— Вовсе нет. Я была ужасной матерью. Бесполезной обузой для тебя.

Элиссанда покачала головой:

— Пожалуйста, не говори так. Мы обе знаем, что он за человек. Он бы не задумываясь убил тебя, попытайся ты уехать.

— Я обязана была заставить тебя уехать. Он не должен был издеваться над нами обеими.

Элиссанда погладила мать по щеке.

— Я не была совсем уж пленницей. У меня был остров Капри. Я часто представляла себя там, вдали от него.

— Я тоже, — вздохнула миссис Дуглас и положила носовой платок за отворот перчатки.

Элиссанда была поражена:

— Ты тоже представляла себя на острова Капри?

— Нет. Я представляла тебя там. В том путеводителе, что ты мне часто читала, был один отрывок, нравившийся мне больше всего. Я его до сих пор помню. Я представляла, как ты бродишь по пещерам — о Синем гроте я прочитала, когда сама была ребенком. Это, должно быть, волшебное место. Насытившись видами гротов, ты идешь поужинать в фермерский дом и ешь простую, но очень вкусную еду с травами и оливками. Поздно вечером ты возвращаешься на свою виллу, расположенную высоко в горах, и наблюдаешь, как солнце садится над Средиземным морем.

У Элиссанды в глазах стояли слезы.

— Кажется, я никогда не думала, что я ем или где живу на Капри.

— Так и должно быть. Ведь я твоя мать. Когда я представляю, что ты далеко, хочется думать, что ты живешь в хороших условиях и нормально питаешься.

«Ведь я твоя мать». Эти слова с непривычки приводили в замешательство, но все же были очень красивы, как первые появляющиеся на небе звезды.

— И еще я представляла себе безопасную, легкопроходимую горную тропинку, соединяющую твою, виллу в горах с тем местом на берегу, где собирались англичане. Почувствовав скуку или одиночество, ты могла отправиться туда на чай. А к тебе, в свою очередь, мог забрести в гости симпатичный молодой человек. — Миссис Дуглас неуверенно улыбнулась: — Я придумала для тебя целую жизнь в том месте, которое никогда не видела.

Элиссанда никогда не сомневалась в том, что миссис Дуглас любит ее, но никогда не подозревала, насколько сильно.

— Судя по твоим рассказам, это была очень приятная жизнь, — сказала она, ощутив в горле ком.

— Почти такая же приятная, как твоя жизнь с лордом Виром, — сказала миссис Дуглас и взяла дочь за руки. — Ты счастливая женщина, Элли.

Ее брак был притворством, муж собирался заплатить много денег за то, чтобы ее никогда больше не видеть. А человек, которого она всю жизнь презирала, оказался ее родным отцом. Последнее она пока еще не осознала. Тем не менее, миссис Дуглас не ошиблась. Элиссанда на самом деле была счастливой женщиной. Ее мать была с ней.

Она подалась вперед и поцеловала маму в лоб.

— Да, я это отлично понимаю.

* * *

Вир стоял на платформе, пока поезд, увозивший его жену, не скрылся из виду.

Он считал, что знает все детали дела Дугласа. Но сегодняшние разоблачения потрясли его до глубины души.

Как себя чувствует после всего этого леди Вир? Она вообще поняла, что произошло?

Он позволил себе заслушаться, а должен был хотя бы попытаться предотвратить катастрофу. Следовало поторопиться с хлороформом. Если бы он не медлил, Элиссанда осталась бы в блаженном неведении.

Она так откровенно радовалась мелочам — этот уродливый, насквозь прогнивший мир оставался для нее чистым и красивым. Однажды за ужином она вспомнила, как радовалась миссис Дуглас поездке в Дартмут. А маркиз едва удержался, чтобы не отметить, как искренне, по-детски непосредственно радуется сама Элиссанда самым обычным вещам.

Тогда он не сказал ничего. Ее радость привела его в смятение. Это было пламя, опасное пламя, которое могло сжечь его дотла, если он будет настолько глуп, что подойдет близко. До этого момента он не осознавал, насколько ему это нравится.

Вир не осмеливался думать о подобном счастье для себя. Он был его недостоин. Ее детская невинность досталась ей дорогой ценой. Эта невинность проникла в глубь его существа, мешала чувствовать и дышать.

Когда он вернулся в дом, избранный Дугласом для осуществления своих планов, на улице стоял Холбрук, тоже одетый кучером.

— Наш парень уже пришел в себя, — сказал он вместо приветствия.

Вир кивнул:

— Сейчас я переоденусь, и возьмем его.

Войдя в дом, он быстро сменил одежду, и они вместе с Холбруком выволокли Дугласа и посадили в экипаж. Холбрук взгромоздился на сиденье кучера, а Вир залез внутрь и занял место рядом с Дугласом.

— Итак, вы мой зять, — сказал Дуглас.

Когда он заговорил, Виру показалось, что по его телу поползли отвратительные насекомые.

— Что? — спросил маркиз. — А, нет, я женился на племяннице вашей жены.

— Вы не поняли ничего из сказанного сегодня? Она не племянница моей жены. Она моя дочь.

Вир тупо взглянул на Дугласа:

— Ударились головой, милейший?

Дуглас расхохотался:

— Должен признаться, какая-то часть меня в восторге от того, что Элиссанда вышла замуж за идиота.

— Я не идиот, — обиженно протянул Вир, испытывая вполне обоснованное сожаление. Надо было как следует врезать этому мерзавцу, когда была такая возможность.

— Нет? Тогда запоминайте. Она моя дочь. Я знаю ее. Я знаю, что она заманила вас в ловушку. Девица хитра, как дьявол, и так же безжалостна. Она будет использовать вас до тех пор, пока не вытянет все, что есть, а потом избавится от вас.

Вир никогда не уставал удивляться тому, сколько злобы может таиться в человеке. Он сжал кулаки.

— Как вы можете говорить такие вещи о собственной дочери?

— Потому что все это правда. Она многому научилась от меня. Как никто иной умеет приспосабливаться. Почему вы думаете... Ах, простите, вы не умеете думать, я забыл. Мне вас просто жаль, недоумок.

— Что вы сказали?

— Я сказал, что вы недоумок.

Вир нанес ему удар в лицо с такой силой, что едва не сломал себе руку. Дуглас завопил от боли.

— Вы уж извините, — сказал Вир и улыбнулся, заметив, как отпрянул и съежился Дуглас. — Но я всегда так поступаю с теми, кто называет меня недоумком.

— Я бы хотел удостовериться, что понял вас правильно, лорд Вир. Вы были в Дартмуте в пабе. Этот джентльмен сел рядом и купил вам выпивку. После этой выпивки вы почувствовали, что вам морс по колено, и легко согласились поехать с ним в Эксетер посмотреть на какую-то замечательную недвижимость. Потом вы проснулись на полу в пустом доме, поняли, что вас похитили, схватили своего похитителя, когда он принес вам хлеб и воду, и привезли в полицию. Все так? — спросил детектив Невинсон, который появился в полицейском участке после телеграммы, отправленной Виром из Пейнтона.

Проклятая бесконечная роль. Вир всей душой стремился домой. Его жена не должна была оставаться одна.

— Да, — сказал он, — но ведь похищают всегда наследниц. А я не наследница. Наследница — это женщина, а я — мужчина.

— Вы очень богатый мужчина, — вздохнул Невинсон, закатив глаза.

— Ну да, и, будучи богатым мужчиной, я знаю, когда от меня хотят получить деньги. Этот ублюдок, уж извините меня, джентльмены, за грубость, этот правонарушитель имел наглость заявить, что будет держать меня в том доме, чтобы моя жена постоянно передавала ему тысячи фунтов. Вы представляете? Он даже не знает, как правильно требовать выкуп. О, спасибо, сэр, вы очень любезны. — Лорд Вир улыбнулся главному инспектору городской полиции Эксетера, который подал ему чашку черного переваренного чая. — Хороший чай. Почти как цейлонский, который так нравится моей супруге.

Невинсон помотал головой:

— Вы знаете, сэр, кого вы нам сдали?

— Конечно, нет. Говорю же вам, что в жизни его раньше не видел.

— Его зовут Эдмунд Дуглас. Знакомое имя?

— Боже мой! Я сдал полиции своего портного?

— Нет! — завопил Невинсон. Он сделал глубокий вдох и залпом выпил полчашки обжигающе горячего чая. — Этот человек — дядя вашей супруги.

— Невозможно. Дядя моей жены в тюрьме.

— Он сбежал оттуда.

— Правда?

— Поэтому ему были нужны вы. Не потому, что из вас можно бесконечно тянуть деньги, а потому, что вы его родственник.

— Тогда почему он не представился?

Невинсон принялся яростно вгрызаться в черствый бисквит.

— В любом случае, милорд, вы привезли его нам, избавив полицию от многих трудностей.

— Полагаю, по этому случаю можно выпить и чего-нибудь покрепче чая. Немного виски, инспектор?

— Да, пожалуй, — кивнул Невинсон.

В кабинет главного инспектора ворвался полицейский сержант:

— Извините за беспокойство, сэр, но человек, которого привез его светлость, мертв.

Невинсон разинул рот. Вир вскочил, опрокинув стул:

— Я не убивал его.

— Конечно, не убивали, — отмахнулся Невинсон. — Что произошло, сержант?

— Не знаю, сэр. Он был в полном порядке. Потом он попросил воды. Констебль Браун принес ему воду. Когда он через пять минут вернулся, чтобы забрать кружку, он лежал на койке мертвый.

Все побежали в камеру Дугласа. Тот лежал на койке и, казалось, спал. Но пульса у него не было.

— Как это случилось? — воскликнул Вир. — Он что, просто взял и умер?

— Похоже на цианид или стрихнин, — сказал Невинсон и потрогал тело Дугласа. — Но при нем нет ничего, кроме небольшой суммы денег и часов.

— Вы думаете, он хранил яд в часах? — округлил глаза Вир.

— Это не... — Невинсон замолчал. Он снял с мертвеца часы и принялся их рассматривать. Уже в следующее мгновение он, поднял циферблат, под которым оказался тайник. — Вы правы. Здесь есть еще пилюли. Их достаточно, чтобы отравить трех человек. Если, конечно, это цианид.

Вир похолодел. Возможно, Дуглас собирался отравить жену и себя. Или все они были предназначены для миссис Дуглас — этакая долгая изощренная месть.

А может быть, их хватило бы и для Элиссанды. При этой мысли у Вира кровь застыла в жилах, хотя он отлично понимал, что опасность далеко позади.

— Полагаю, он знал, что на этот раз не сможет сбежать, — Сказал Невинсон. — Доказательств у нас более чем достаточно. Он бы отправился на виселицу.

Человек, считавший себя хозяином своей судьбы и не гнушавшийся никакими средствами, не мог допустить, чтобы за него что-то решили, пусть даже речь шла о смерти. Что ж, по крайней мере, он больше никогда не причинит боль ни Элиссанде, ни ее матери.

Мысль не принесла облегчения. Для человека, сделавшего в своей бесполезной жизни так много зла, это была слишком легкая смерть.

— Посмотрите, — Невинсон положил часы на стол, — здесь есть еще два маленьких алмаза. Вот, оказывается, как он подкупил тюремную стражу.

Пока детектив и полицейский инспектор осматривали алмазы, Вир взял часы и принялся вроде бы машинально крутить их в руке. Он почти сразу обнаружил второй тайник, в котором лежал крошечный ключик.

Незаметно спрятав ключ в карман, маркиз отдал часы Невинсону.

— Ему вовсе незачем было себя убивать, — сказал он. — Я бы непременно замолвил за него словечко перед судьей. Богатые люди — заманчивые мишени, искушение для многих. А он, в конце концов, мой родственник.

Неожиданно Элиссанда поняла, что не может дышать.

Она более или менее нормально дышала по пути домой. Ей хватало воздуха, когда она укладывала маму в постель. Даже когда, оставшись наконец в одиночестве, она растянулась на кушетке в гостиной и стала прикладывать к лицу ледяной компресс, ее легкие расширялись и сокращались, как должно.

Но тут она вскочила, сбросив компресс на пол, и рванула воротник. Руки отца опять сомкнулись, на ее горле, безжалостно перекрыв доступ воздуха в легкие. Она задыхалась и хватала ртом воздух. Широко открыв рот, она пыталась втянуть в себя жалкие остатки воздуха, которые еще были в комнате. Но воздуха не хватало. Голова закружилась, пальцы онемели, в ушах стоял звон. Она старалась дышать чаще и глубже. Грудь болела, в глазах мелькали яркие точки.

Снаружи донесся какой-то шум. Экипаж? Неужели кто-то открывает дверь? Она ничего не понимала. Снова рухнув на кушетку, она низко опустила голову, стараясь не лишиться чувств.

Шаги. Она больше не одна.

— Дыши медленно, Элиссанда, — спокойно проговорил маркиз и сел рядом. — Ты должна контролировать свое дыхание.

Он погладил ее по голове. Тепло его прикосновения дарило покой. Но его слова не имели смысла. Ей нужен был воздух. Много воздуха.

— Вдыхай медленно и неглубоко. Потом так же выдыхай. — Теперь его рука лежала на ее спине. Это было удивительно приятно.

Она сделала все, какой сказал, и довольно скоро поняла, что он прав. Контролируя дыхание, она постепенно успокоилась. Онемение прошло, в груди больше не теснило, да и голова не кружилась.

Вир помог жене сесть прямо. Она еще чувствовала небольшое жжение в глазах, но мелькание прекратилось. Теперь она ясно видела своего мужа. Он выглядел утомленным и хмурым, но в глазах светилась доброта.

— Лучше?

— Да, спасибо.

Он повернул ее лицо к себе и внимательно осмотрел повреждения.

— Синяки и ссадины будут выглядеть ужасно. Тебе давно пора быть в постели — день был долгим.

Неужели только сегодня утром она проснулась, с оптимизмом глядя в будущее, уверенная, что теперь в ее жизни всю будет хорошо? Как можно за такое короткое время уничтожить так много?

— Я в порядке,— машинально пробормотала она.

— Ты уверена?

Элиссанда отвела глаза и уставилась на свои руки.

— Он в тюрьме?

— Был.

Она сильно вздрогнула:

— Как это «был»?

Маркиз колебался.

Элиссанда вцепилась в витую ручку кушетки так сильно, что побелели пальцы.

— Он опять сбежал? Прошу тебя, скажи мне, что он не сбежал!

Вир тоже на какое-то время отвел взгляд. Когда он снова взглянул на жену, в его глазах была странная пустота.

— Он мертв, Элиссанда. Совершил самоубийство в полицейском участке. У него оказались с собой какие-то пилюли — скорее всего цианид. Коронер осмотрит тело, и тогда мы будем знать точно, от чего он умер.

Элиссанда открыла рот от удивления. Дыхание снова участилось.

— Медленно, — спокойно проговорил Вир. — Дыши медленно и равномерно. Иначе тебе опять станет плохо.

Она принялась считать. Раз, два, три — вдох, раз, два, три — выдох. Дыхание выровнялось. Но сердце в груди колотилось как бешеное.

— Ты уверен, что это не какая-то изощренная хитрость?

— Я был там. Он мертв, как все его жертвы.

Она встала. Сидеть на одном месте больше не было никакой возможности.

— Итак, он не смог вынести мысли, что ему придется ответить за свои поступки, — сказала она.

— Совершенно верно. Он был трусом.

Элиссанда прижала пальцы к вискам. Больно. Но больше всего боли причинила правда.

— И он был моим отцом.

Все, что она знала о себе, оказалось перевернутым с ног наголову.

Ей что-то вложили в руку. Опустив глаза, она увидела бокал, щедро наполненный виски, и едва не рассмеялась. Неужели Вир забыл об отсутствии у нее привычки к крепким напиткам? Она сильно прикусила губу, чтобы не расплакаться.

— Он при каждом удобном случае оскорблял в моем присутствии Эндрю и Шарлотту Эджертон. Я всегда знала, что люди считают Шарлотту падшей женщиной, а ее мужа — глупцом. И все же... — Она сморгнула слезы. — Да, я любила их. Я всегда любила их и верила, что, когда настал их последний час, они искренне сожалели, что не смогут увидеть, как я вырасту.

А когда ее отец сделал свой последний вздох, он, вероятнее всего, сожалел лишь о том, что больше не сможет мучить Элиссанду и ее мать.

Мысль обожгла ее. Вместо доброго, благородного, пусть и слишком импульсивного Эндрю Эджертона ее отцом был человек, искренне радовавшийся возможности рождения у нее выводка умственно неполноценных детей.

Она видела свое отражение в зеркале на стене. Муж был не прав. Синяки и ссадины не будут выглядеть ужасно. Они уже таковыми выглядели. Красные пятна стали лиловыми, губа рассечена, один глаз заплыл.

Все это с ней сделал ее отец. И получил при этом удовольствие.

Элиссанда всегда считала, что свобода это просто. Достаточно только оказаться вдали от Хайгейт-Корта. Но как избавиться от такого? Всю оставшуюся жизнь она будет осознавать, что в ней течет черная кровь Эдмунда Дугласа, которая связывает ее с ним неразрывными узами родства.

Она отвернулась от зеркала, вернула бокал с нетронутым виски мужу и направилась к двери. Вверх по лестнице, потом вдоль по коридору, и вот она уже в своей комнате. Она открыла шкатулку с сокровищами и достала все, что так тщательно берегла годами.

— Элиссанда, не делай ничего поспешного.

Она и не слышала, что муж вошел в комнату вместе с ней.

— Я не собираюсь все это уничтожать. — Конечно, памятные вещицы теперь приобрели другое значение. Но ей все равно было больно смотреть на них и представлять, как сложилась бы ее жизнь, если бы Эндрю и Шарлотта Эджертон были живы. Хотя мама, конечно, захочет, чтобы у нее остались вещи, напоминающие о сестре. — Я только хочу сжечь шкатулку.

— Зачем?

— В крышке есть тайник. Когда я была маленькой, он показал мне прорези в крышке и сказал, что когда-нибудь я найду ключ. Теперь я знаю, что в нем, — Элиссанда стиснула зубы, испытывая отвращение к самой себе. Она чувствовала себя грязной. — Должно быть, его дневник.

А картина, висевшая в Хайгейт-Корте, с колючей розой, поднимающейся из лужи крови, была подсказкой для нее.

— От шкатулки будет много дыма, если ее бросить в камин, — сказал Вир. — У меня есть ключи. Надо открыть тайник.

Леди Вир недоуменно уставилась на супруга. Она совсем забыла о его тайной деятельности.

— Где и когда ты нашел ключи?

— Один — в сейфе в Хайгейт-Корте, когда мы приезжали туда после венчания. Другой — сегодня у Дугласа.

Он ненадолго вышел, чтобы принести из своей комнаты ключ. Элиссанда поставила шкатулку на комод. Вир вставил ключи и повернул оба одновременно. Нижняя часть крышки приоткрылась примерно на полдюйма. Он осторожно потянул ее вниз, и из тайника выпал небольшой сверточек.

Внутри оказалась книжица в кожаном переплете с инициалами Дж. Ф. К. в углу.

— Здесь записка для тебя.

— Что в ней сказано? — Она не хотела дотрагиваться до того, что побывало в руках Эдмунда Дугласа.

«Моя дорогая Элиссанда,

Кристабел Дуглас не умерла. Спроси у миссис Дуглас, что с ней случилось. И... — Вир запнулся и поднял глаза на жену. — И да буду я вечно жить в твоей памяти. Твой отец Джордж Ф. Каррадерз».

Дуглас нанес ей еще один удар. Теперь Вир по крайней мере не сожалел, что не применил хлороформ раньше. Дуглас всегда планировал этот последний удар из могилы.

Элиссанда выхватила дневник из рук Вира и швырнула его через комнату.

— Будь он проклят!

Слезы, которые она все это время пыталась сдерживать, потекли по лицу. Там, где ее ударил Дуглас, кожу жгло огнем.

— Элиссанда!

— Это даже не мое имя.

Она всегда любила свое имя, в котором соединились имена Элинор и Кассандры — матерей Шарлотты и Эндрю Эджертон. Ей были приятны забота и внимание родителей, придумавших это имя, его экзотическое звучание и музыкальность. Не было никаких сомнений в том, что Шарлотта и Эндрю долго думали, прежде чем назвать маленькую дочь таким замечательным именем.

Большую часть своей жизни Элиссанда была бессильна что-либо изменить, но еще никогда она не ощущала такого бессилия, как теперь, лишенная абсолютно всего, что когда-то имело для нее значение.

Муж подошел к ней сзади. Очень медленно и осторожно он обнял ее за талию и прижал к себе.

И она зарыдала, оплакивая разбитые мечты.

Когда слез больше не было, Вир помог жене раздеться и облачиться в ночную рубашку. Потом он поднял ее на руки и уложил в постель.

После этого он молча вышел из комнаты. Элиссанда лежала в полной темноте, широко раскрыв глаза, устремив невидящий взгляд в потолок. Ей было, очень жаль, что гордость не позволила ей попросить мужа остаться подольше. Но к ее огромному облегчению, он очень скоро вернулся.

— Ты хочешь пить? — спросил он.

Еще как! Он вложил ей в руку бокал с водой, и она выпила его залпом. Вир подвинул к кровати стул и сел.

Возможно, он прав и она действительно благодарна даже за мельчайшие проявления доброты. Но это было вовсе не мелкое проявление доброты с его стороны — остаться с ней в самую страшную ночь ее жизни.

Маркиз взял ее за руку.

— Элиссанда!

Она была слишком измучена и не стала больше напоминать ему, что это не ее имя.

Словно услышав ее мысленные возражения, Вир сказал:

— Твоя мать, вторично окрестив тебя, выбрала очень красивое имя.

У нее сжалось сердце. Она не думала о своем имени с этой позиции.

— Оно красиво надеждой, которой она его наделила, храбростью, проявленной в самый тяжелый момент жизни. То, что она осмелилась спрятать дочь на виду у супруга, — свидетельство ее огромной любви к тебе.

Элиссанда считала, что слез у нее больше нет. Она ошиблась, поскольку они хлынули с новой силой.

— Помни об этом, Элиссанда.

Слезы заливали глаза, текли по лицу и волосам. Муж дал ее платок. Она одной рукой прижала платок к глазам, другой сжала его руку.

— Знаешь, — сказал Вир, поглаживая ее руку подушечкой большого пальца, — когда я читал о синтезе алмазов, там в каждом абзаце повторялось, что алмаз состоит только из углерода, а значит, он родственник угля и графита. Дуглас — твой отец. С этим фактом не поспоришь. Но если он всего лишь безобразный кусок угля, то ты — алмаз чистой воды.

Ну, это вряд ли. Она лгунья и склонна манипулировать людьми.

— Твоя мать не дожила бы до сегодняшнего дня, если бы не ты. В этом я не сомневаюсь. Когда она была беззащитна, ты ее защищала.

— Как же иначе? Она нуждалась во мне.

— Далеко не каждый уделяет внимание бессильным. Ты бы выиграла больше, если бы льстила Дугласу. Или ты могла уехать в одиночестве. Необходима моральная стойкость, чтобы делать правильные вещи.

Элиссанда прикусила губу.

— Продолжай говорить, и я поверю, что являюсь кладезем всевозможных достоинств.

Маркиз фыркнул:

— Не являешься. И скорее всего никогда не будешь. Но у тебя есть сила и сострадание, иными словами, то, чего никогда не было у Дугласа. — Он коснулся кончиками пальцев ее виска и улыбнулся: — Я внимательно наблюдал за тобой все последние дни. Жизнь под гнетом Дугласа могла превратить тебя в хрупкое, трусливое и обидчивое существо. Но ты пылкая и страстная натура. Не позволяй ему лишить тебя этих качеств. Смейся над ним. Заводи друзей, читай книги, устрой бал, в конце концов. Если он сейчас откуда-нибудь смотрит на тебя, то пусть видит, что твои дни наполнены удовольствиями. Пусть знает, что ему не удалось сломать тебя, как он ни старался.

Слезы потекли с новой силой. Миссис Дуглас была права. Элиссанде повезло. Она счастливица. Человек, которого она нагло обманула, оказался преданным другом.

Она подумала о матери, которая спокойно спит в своей комнате. Она в безопасности, и с ней никогда не будут плохо обращаться. Элиссанда подумала о себе. Она сама себе хозяйка, и так теперь будет всегда. Она подумала об утре — ведь даже самая темная ночь не длится вечно — и удивила саму себя, почувствовав желание увидеть рассвет.

— Ты прав, — сказала она. — Я не позволю ему издеваться надо мной из могилы, также как и не позволила отобрать мою душу, пока он был жив.

Когда Виру было шестнадцать лет, его и Фредди вызвали из Итона к смертному одру их отца.

Даже умирая, отец не лишился своей обычной резкости и язвительности. Ничуть не смущаясь присутствием Фредди, он наказал Виру жениться как можно скорее и произвести на свет наследников, чтобы титул и поместье не перешли к младшему брату.

Вир придержал язык, поскольку у постели больного находился доктор и сиделка. Но он постепенно наполнялся злостью. Поздней ночью он решил, что больше не может терпеть. Пусть отец стоит на пороге вечности, он все равно скажет ему, что он презренный человечишка и жалкое недоразумение, а не отец.

Он пошел в спальню маркиза. Сиделка дремала в соседней комнате, но дверь в апартаменты маркиза была приоткрыта, и оттуда доносились голоса. Вир прислушался и узнал голос приходского священника.

— Но... как же так... милорд, это же было убийство, — заикаясь, проговорил священник.

— Конечно, это было убийство! — раздраженно заговорил маркиз. — Я это прекрасно знаю, поскольку сам столкнул ее с лестницы. Не будь это убийством, вы бы мне были здесь не нужны.

У Вира потемнело в глазах, и он едва не упал. Восемь лет назад его мать умерла — упала с лестницы в городском доме маркиза. Тогда все поверили, что произошел несчастный случай. Женщина поздно пришла домой с бала, устала, слишком много выпила, вот и споткнулась.

Смерть матери была страшным ударом для Вира и Фредди.

Ее кровь, по мнению мужа, не обладала норманнской чистотой, а ее отец, несмотря на огромное богатство, в глазах маркиза был простым торговцем. Однако она вовсе не была чахлым увядающим цветком. Единственная дочь очень богатого человека, она отлично знала, что ее приданое пошло на оплату долгов маркиза и помогло спасти имение от полного разорения. И еще мать всегда защищала детей, в первую очередь Фредди, от непредсказуемого и часто злобного нрава маркиза.

Взаимная ненависть маркизы и маркиза была общеизвестна. Расточительный маркиз быстро разбазарил приданое жены и снова влез в долги. Дедушка Вира по материнской линии — мистер Вудбридж, отнюдь не бывший дураком, обеспечивал дочь, но не зятя. Он платил за ее платья, драгоценности, поездки за границу, чтобы она с детьми могла периодически отдыхать от мужа.

Но, несмотря на напряженные отношения между супругами, когда она погибла, никто не заподозрил преступления. По крайней мере, никто и никогда не осмелился обвинить маркиза. Спустя шесть месяцев маркиз женился снова, тоже на богатой наследнице, но уже вступившей в права наследства, иными словами, без докучливого тестя.

Итак, все были твердо убеждены, что гибель первой маркизы была обычным несчастным случаем.

До той ужасной ночи в это верил и Вир. Он хотел спрятаться. Убежать. Распахнуть дверь и прекратить беседу отца со священником. Но он прирос к месту, не в силах пошевелить даже пальцем.

— Я полагаю, вы раскаялись, милорд? — срывающимся голосом спросил священник.

— Нет, я бы сделал то же самое снова. Я больше не мог выносить ее ни одной минуты, — сказал маркиз и рассмеялся хриплым, страшным смехом. — Но я думаю, что нам лучше покончить с формальностями, разве не так? Я скажу вам, что сожалею обо всем, а вы ответите, что отпускаете грехи.

— Не могу! — воскликнул священник. — Я не могу попустительствовать вашим действиям, тем более что в вас нет ни капли раскаяния.

— Сможете, — фыркнул маркиз. — Иначе мир узнает, почему вы остались холостяком. Стыдитесь, преподобный Сомервиль, разве, крутя любовь с женатым мужчиной, вы не подвергаете опасности свою бессмертную душу?

Вир повернулся и ушел. Он не желал слышать, как маркиз в последний раз добьется своего.

Похороны маркиза были ужасны. Собралось очень много народа. Благородный нрав и добрые дела покойного превозносились до небес теми, кто не знал, что на самом деле он является злодеем, или им на это было наплевать.

В ночь после похорон Виру впервые приснился кошмар. В действительности он не видел смерти матери, но ему предстояло находить ее у подножия высокой лестницы со сломанной шеей снова и снова.

Тремя месяцами позже Вир сломался и признался во всем своей двоюродной бабушке леди Джейн.

Она выслушала его с искренним сочувствием.

— Мне так жаль, мальчик мой. Новость буквально убила меня, когда я узнала ее от Фредди. А теперь я слышу то же самое от тебя.

Ее откровение шокировало Вира не меньше, чем правда о смерти матери.

— Фредди знал? И не сказал мне?

Леди Джейн поняла, что совершила грубую ошибку, но уже не могла взять свои слова назад.

— Фредди боялся твоей реакции. Он считал, что ты можешь убить отца, если узнаешь правду. И, как я вижу, его опасения не были необоснованными, — заявила леди Джейн. — Кстати, Фредди считает, что ваш отец понес соответствующее наказание.

Когда Фредди было тринадцать лет, поведала она, однажды ночью он направился в комнату отца, который отобрал его любимый рисунок, в надежде вернуть свою вещь. А маркиз до смерти испугался, приняв сына за призрак убитой им жены, и со слезами уверял призрак, что глубоко раскаивается в содеянном.

Вир был вне себя. Фредди был просто глуп, если поверил, что их отец мог испытать раскаяние. Страх — да, но не раскаяние. Человек, угрожающий рассказать всем о гомосексуализме священника, если тот не отпустит ему грехи, не заслуживает прощения.

Два года Фредди знал о преступлении отца и молчал. За эти два года Вир вполне мог превратить жизнь убийцы в ад на земле, и по отношению к нему это было бы только справедливо. И кто ему не позволил это сделать? Фредди!

Возможно, леди Джейн увидела в Вире некий скрытый потенциал. А может быть, она хотела прекратить его напыщенные тирады об Истине и Справедливости. В любом случае она, в свою очередь, поделилась с ним тайной. Она была агентом короны и посвятила свою жизнь поискам истины и восстановлению справедливости. Матери Вира помочь уже нельзя. Но быть может, он найдет утешение в помощи другим людям?

Он согласился, ни секунды не раздумывая. Леди Джейн объяснила, что ему следует превратиться в того, кого никто не воспринимает всерьез, — для агента это огромное преимущество. Она предложила личину гедониста. Вир заартачился. Он никогда не был человеком, придающим слишком большое значение удовольствиям. Если честно, он им вообще не придавал значения. Но что еще более важно, несмотря на одиночество, Вир не желал постоянно находиться среди людей. А кто, скажите на милость, слышал о гедонисте-отшельнике?

— Лучше уж я буду идиотом, — заявил он.

Тогда он не понимал, что, будучи гедонистом, он, по крайней мере, мог бы периодически высказывать собственное мнение по тем или иным вопросам. В роли идиота такой отдушины не было. И чем лучше он играл свою роль, тем больше изолировал себя от общества.

В те дни леди Джейн рекомендовала ему не принимать решение сразу. Но ровно через два дня его сбросила лошадь. Вир сразу понял, что серьезный несчастный случай следует использовать, тем более что гостем леди Джейн оказался доктор Нидхам. Если доктор скажет свое веское слово, никто не усомнится, что у Вира на самом деле не все в порядке с головой.

Таким образом, появилось совершенно правдоподобное основание внезапного превращения Вира в идиота. Теперь ему следовало сделать выбор: что сказать Фредди?

Если бы не случайная обмолвка леди Джейн, скорее всего решение было бы другим. Вир и Фредди всегда были близки. Пусть Фредди не умел врать, но в этом случае у него и не было такой необходимости. Вир сам распространил новость. А если бы кто-нибудь обратился к Фредди, тот мог просто сообщить диагноз Нидхама. Преданность младшего брата старшему была хорошо известна. И если бы он продолжал восхищаться умом и сообразительностью Вира, слушатели пришли бы к выводу, что парнишка никак не может смириться с реальностью.

Но Фредди лишил Вира возможности отомстить за смерть матери. И Вир в качестве ответной любезности сохранил свой секрет и от него.

Когда Вир еще всем сердцем ненавидел свою супругу, это было частично потому, что она своей ложью и театральными талантами была слишком похожа на него.

Но это было лишь внешнее, поверхностное сходство. Если копнуть глубже, он был человеком, сломленным в возрасте шестнадцати лет. После этого он уже никогда не был прежним. А Элиссанда, какой бы несовершенной она ни была, обладала устойчивостью к внешним воздействиям и способностью восстанавливаться, о которой он мог только мечтать.

Ее рука оставалась в его руке — пальцы были вялыми от сна. Он хотел посидеть с ней, пока она не уснет, но уже занимался рассвет, а он так и не встал со стула, охраняя ее от возможных кошмаров.

Он хотел всегда охранять ее от ночных кошмаров.

Мысль, в общем-то, не слишком его удивила. Теперь уже не было смысла отрицать очевидное: он любит ее. Но он был недостоин ее — по крайней мере, в своем нынешнем облике.

Он знал, что должен сделать. Но хватит ли у него для этого смелости и... простоты? Было ли его желание идти рядом с ней и защищать ее сильнее приобретенных за долгие годы привычек?

Маркизу казалось, что он стоит на очень высокой скале. Сделай шаг назад, и все будет как всегда. Но для того, чтобы шагнуть вперед, нужно было преодолеть себя. Совершить «скачок веры». А у маркиза не было веры, особенно когда речь шла лично о нем.

Тем не менее, он хотел, чтобы Элиссанда взглянула на него так, словно у него полно возможностей. Словно у них много возможностей.

А для этого он сделает то, что должен. И будь что будет.

Глава 21

Смерть в семье, особенно при столь напряженных обстоятельствах, требует больших хлопот.

Тело Эдмунда Дугласа следовало получить и захоронить, необходимо было встретиться с его поверенными, уточнить положения его завещания и решить, что делать с поместьем. В другой ситуации все это легло бы на плечи Элиссанды. Но поскольку ее лицо сильно пострадало в схватке, миссис Дуглас заявила, что всем займется сама.

Ей пора проявить больше интереса к собственной жизни, сказала она, и Вир, которому все равно нужно было ехать в Лондон, вызвался ее сопровождать. Они взяли с собой миссис Грин, которая должна была заботиться о миссис Дуглас.

Теперь миссис Дуглас спокойно спала в купе поезда, привалившись к Виру и положив голову ему на плечо. Маркиз мысленно усмехнулся, отметив, что женщина весит не больше, чем одеяло.

Он подумал о ее дочери, которая вот так же спала рядом с ним в поезде, вспомнил о своем возмущении из-за того, что его помимо воли связали с такой неподходящей особой. Ему еще предстояло понять, что в глубине души он с первого взгляда осознал ее прямоту и, несмотря на все сопутствующие обстоятельства, честность.

Честность не в смысле безупречной морали, а некое внутреннее единство. Жизнь под игом Дугласа оставила на ней отпечаток, но не изменила ее.

В то время как его жизнь оставила на нем глубокие и уродливые рубцы.

Маркиз всегда использовал язык правосудия, говоря о своей работе. Истинное правосудие мотивируется беспристрастным стремлением к справедливости. Его же карьера основывалась на горе и гневе: горе, потому что он не мог вернуть мать, гневе, поскольку не мог покарать отца.

Поэтому он испытывал лишь незначительное удовлетворение, достигая даже крупных успехов. Серьезные достижения всегда напоминали ему о бессилии в собственной жизни, о том, чего он так и не смог сделать.

Он злился на Фредди, но часть этой злости была вызвана завистью. К тому времени как он открылся леди Джейн, его отец был уже три месяца в могиле, но навязчивая идея не покинула Вира. Он не мог понять, как Фредди мог оставить все на своих местах и продолжать жить, в то время как сам он застрял между ночью гибели его матери и ночью смерти отца.

Тринадцать лет. Тринадцать лет он преследовал то, что было невозможно догнать, а тем временем пролетела юность, оказались забыты былые желания, а сам он стал одиноким волком.

Спящая женщина всхрапнула, и внимание маркиза вернулось к спутнице. Миссис Дуглас поерзала и опять заснула. По дороге на железнодорожную станцию она застенчиво призналась, что еще до встречи с ним видела его в опийном забытьи. A он-то ломал голову, как она восприняла его присутствие в ее комнате ночью. Ну ничего. Однажды, наведя в своей жизни порядок, он расскажет ей правду и извинится за то, что испугал ее.

Женщина снова пошевелилась. Вир внимательно рассматривал ее: лицо очень бледное, но уже не отливает синевой, шея тонкая, но больше не похожа на прутик. Впервые встретив ее, маркиз решил, что она сломлена уже навсегда. Однако миссис Дуглас доказала, что способна возродиться к жизни.

Он снова отвернулся к окну. Возможно, и он еще не сломлен окончательно.

На этот раз Вир не воспользовался собственным ключом и позвонил.

Его проводили в кабинет Фредди, где брат изучал железнодорожное расписание, медленно скользя пальцем по колонке цифр. Он поднял голову и отбросил расписание.

— Пенни, а я как раз собирался ехать к тебе. — Он подбежал к Виру и обнял его. — Если бы ты приехал на четверть часа позже, я бы уже находился в пути. В обществе ходят ужасные слухи. Вроде бы дядя леди Вир сбежал из тюрьмы и похитил тебя, и тебе пришлось защищать свою жизнь. Расскажи, что случилось.

С губ Вира уже были готовы сорваться слова: «Чепуха! Неужели люди уже и сплетничать разучились? Мне вовсе не пришлось защищать свою жизнь. Я справился с этим, человеком одной левой», — а на его лице начало проступать выражение полнейшего удовлетворения.

Искушение вернуться к идиотизму, который он изображал столь мастерски, было огромным. Фредди от него ничего другого не ждал. Они все еще были братьями, любящими братьями. Зачем что-то менять?

Он подошел к столу, налил себе рюмку коньяка и отставил ее в сторону.

— То, что ты слышал, — ложь, — сказал он. — На самом деле мистер Дуглас похитил миссис Дуглас. Но после спасения миссис Дуглас мы решили, что ей лучше вернуться домой, а не отвечать на бесконечные вопросы полиции. Поэтому я сам отвез Дугласа в полицейский участок и сочинил эту сказку о моем похищении.

Фредди моргнул. Потом еще несколько раз.

— А... значит, все в порядке?

— У леди Вир на лице несколько синяков, так что какое-то время она не сможет принимать посетителей. Миссис Дуглас пережила шок, но сегодня она приехала со мной и в данный момент наслаждается жизнью в отеле «Савой». Ну а мистер Дуглас мертв. Он решил проглотить цианид и не испытывать судьбу в суде.

Фредди слушал очень внимательно. Дослушав Вира, он неуверенно помотал головой:

— С тобой все в порядке, Пенни?

— Ты же видишь, что все нормально, Фредди.

— Да, я вижу, что ты в целости, но ведешь себя как-то странно. Не так, как всегда.

Вир сделал глубокий вдох.

— Таким я был всегда. Но правда заключается в том, что иногда — ну ладно, последние тринадцать лет постоянно — я играл на публику.

Фредди еще раз потряс головой, потом протер глаза.

— Ты говоришь именно то, что я думаю?

— А что, ты думаешь, я говорю? — усмехнулся. Вир. Он считал, что сказал все необходимое. Но Фредди отреагировал не так, как он ожидал.

— Одну минутку. — Фредди взял энциклопедию и открыл на первой попавшейся странице, — Когда было первое собрание плебса?

— В 494 году до нашей эры.

— Боже мой, — пробормотал Фредди. Он перевернул страницу, прочитал что-то и взглянул на брата с такой надеждой, что у Вира сжалось сердце. — Как звали жен Генриха VI?

— Екатерина Арагонская, Анна Болейн, Джейн Сеймур, Анна Клевская, Екатерина Говард и Екатерина Парр.

Фредди уронил книгу.

— Ты поддерживаешь избирательные права женщин, Пенни?

— Новая Зеландия дала женщинам неограниченные избирательные права в девяносто третьем. Австралия дала женщинам избирательные права и позволила выставлять свои кандидатуры в парламент в девяносто пятом. Небо не рухнуло ни там, ни там. Я проверял.

—Ты выздоровел, — прошептал Фредди, и по его лицу покатились слезы. — Боже мой, Пенни, ты выздоровел!

И Вир оказался в объятиях брата.

— Пенни, ты даже не представляешь, как мне тебя не хватало.

Теперь слезы катились и по щекам Вира тоже. Радость Фредди, собственный стыд, сожаление о времени, которое они потеряли.

Он отстранился.

Фредди не заметил терзаний брата.

— Мы должны немедленно всем рассказать. Жаль, что сезон уже закончился. Зато в следующем году общество испытает настоящий шок. А пока мы можем сходить в свои клубы и сделать соответствующие объявления. Ты же сегодня не уедешь, правда? Анжелика сейчас в Дербишире. Она поехала навестить кузин. Но завтра вернется. Она будет счастлива. — Он так торопился, что глотал окончания слов. — Позволь мне позвонить миссис Чарлз. Думаю, у меня найдется бутылочка или две шампанского. Мы должны отпраздновать. Как следует отпраздновать.

Фредди потянулся к звонку, но Вир перехватил его руку. Однако то, что он собирался сказать, застряло в горле намертво. Он готовился увидеть гнев Фредди, а не эту искреннюю безграничную радость. Продолжить говорить — значило уничтожить радость, которая окрасила лицо Фредди румянцем и огоньками блестела в глазах.

Но у Вира не было иного выхода. Позволить себе остановиться на этом — значит заменить одну большую ложь, которая стояла между ними, другой. А лжи и без того слишком много.

Он сделал шаг назад и стиснул кулаки.

— Ты меня не понял, Фредди. Я не выздоровел. Потому что ничем не болел. Не было у меня никакого сотрясения мозга. Это был мой сознательный выбор. Я играл идиота.

Фредди недоуменно воззрился на брата:

— О чем ты говоришь? Доктор поставил тебе диагноз. Я сам разговаривал с Нидхамом. Он сказал, что у тебя черепно-мозговая травма, изменившая личность.

— Спроси меня еще раз об избирательных правах женщин.

Лихорадочный румянец начал исчезать с лица Фредди.

— Ты... ты поддерживаешь избирательные права женщин, Пенни?

По какой-то причине Виру не сразу удалось вернуться в образ, словно он был актером, уже покинувшим сцену, снявшим костюм и смывшим грим. Потом актер уснул, но его неожиданно разбудили среди ночи и потребовали повторить репризу.

Маркиз представил себе, как надевает на лицо маску.

— Избирательные права женщин? Зачем они им нужны? Каждая женщина проголосует так, как ей скажет муж, и в конечном итоге в нашем парламенте окажутся те же идиоты. Вот если бы собаки могли голосовать, тогда что-то могло бы измениться. Они умны, преданы короне и определенно должны участвовать в управлении страной.

Фредди открыл рот. Он явно был в смятении. Но постепенно выражение его лица помрачнело. Теперь он был в ярости.

— Значит, все эти годы ты только играл?

Вир сглотнул и отвел глаза:

— Боюсь, что да.

Фредди несколько минут вглядывался в лицо брата, а его кулаки постепенно сжимались. Но вот он размахнулся, и его кулак врезался в солнечное сплетение брата. Вир отступил на шаг. Последовал еще один удар, потом еще один, еще один. В конце концов, Вир оказался прижатым спиной к стене.

Он понятия не имел, что Фредди способен на насилие.

— Ты ублюдок! — выкрикивал Фредди. — Свинья! Мошенник!

Он понятия не имел и о том, что Фредди умеет ругаться.

Только окончательно запыхавшись, Фредди остановился.

— Мне очень жаль, Фредди, — вздохнул Вир, не рискуя встретиться с братом глазами. Он упорно смотрел на стол за его спиной. — Мне действительно жаль.

— Тебе жаль? Я рыдал, словно чертов фонтан, всякий раз, когда думал о тебе. Об этом ты думал? Ты когда-нибудь думал о людях, которые тебя любят?

Его слова впивались в сердце Вира осколками стекла. Он старался проводить как можно больше времени вдали от Фредди, особенно в первые месяцы после несчастного случая. Но у него никогда не было сомнений в том, что в начале каждой новой встречи Фредди был полон надежды, которая очень быстро сменялась отчаянием.

Теперь пришла пора подведения итогов. Фредди увидел истинное лицо брата.

— Я никогда и никому не позволял называть тебя идиотом! — выкрикнул Фредди. — Недавно мы едва не схлестнулись из-за этого с Уэссексом. Но ты самый настоящий чертов идиот.

Это правда. Видит Бог, это так и есть. Чертов идиот и эгоистичный ублюдок.

— Это было все равно, что ты умер, понимаешь? Человек, которым ты был, исчез. А мне даже не с кем было поговорить о переполнявшем меня горе, кроме леди Джейн и Анжелики. Все остальные в один голос твердили, что ты жив, и уже за это я должен благодарить Бога. Я так и делал, а потом смотрел на незнакомца, у которого было твое лицо и твой голос, и места себе не находил от отчаяния.

Слезы снова потекли по щекам Вира.

— Извини. У меня была навязчивая идея относительно убийства мамы и вины нашего отца, и я был в ярости, потому что ты ничего мне не сказал.

Фредди стиснул руку брата.

— Как ты узнал?

— Я слышал, как отец на смертном одре шантажировал священника, чтобы тот отпустил ему грех убийства.

Выражение лица Фредди изменилось. Он отошел от брата, налил себе полный бокал коньяка и одним глотком опустошил половину.

— А я думал, что тебе сказала леди Джейн или Анжелика.

— Анжелика тоже знала?

— Я бы поделился только с Анжеликой, но она уезжала с семьей на лето. — Фредди запустил пятерню в волосы. — Но я не понимаю, какая связь между тем, что ты узнал о случившемся с мамой, и твоими последующими действиями.

— Я стал следственным агентом короны, как и леди Джейн в свое время. Мне казалось, что так я смогу жить в мире с собой. А идиотизм был идеальным прикрытием. Ведь меня никто не воспринимал всерьез.

Фредди поднял голову:

— Боже! Значит, когда ты увидел, как мистер Хадсон дает леди Хейслей хлорал, это было не случайно?

— Конечно, нет.

— А мистер Дуглас? Ты и его дело расследовал?

— Да.

Фредди допил коньяк.

— Ты мог сказать мне. Я бы унес твою тайну с собой в могилу. И я бы так гордился тобой.

— Мог. Но я злился на тебя за то, что ты ничего не сказал мне об убийстве. Ты лишил меня шанса покарать отца. — Вир почувствовал раздражение на собственную инфантильность и узость взглядов. Злость и одержимость стали для него единственной приемлемой реакцией на правду. — Я злился много недель, может быть, месяцев. Когда же я, в конце концов, успокоился, ты уже смирился с моим новым образом.

Злость, судя по всему, уже покинула Фредди. Он медленно покачал головой:

— Я так и не смог окончательно смириться с твоим новым образом. Жаль, что ты не пришел ко мне. Я бы сказал тебе, что отца карать нет никакой необходимости. Он и так находился в аду. Слышал бы ты его той ночью. Он спрятался под покрывалом и три часа молил о прощении. Мне даже пришлось сесть, потому что я устал так долго стоять.

— Но он никогда не выказывал никаких угрызений совести.

— Это была его трагедия. Он накапливал страх, постоянно жил в нем, не понимая, что может и должен раскаяться. То, что он заговорил об этом со священником, наглядно показывает: он был в ужасе перед вечным проклятием. Мне даже жаль его.

Вир оперся рукой о боковую поверхность книжного шкафа.

— Ты знал, что я завидовал тебе, Фредди? Ты сумел пережить все и двигаться дальше, а я остался на месте. Я всегда гордился своим острым умом, но все мои таланты были пустыми. Как мне не хватало твоей житейской мудрости!

Фредди вздохнул. Когда он снова взглянул на брата, в его глазах была глубочайшая симпатия. Виру пришлось отвести глаза. Он не заслуживал этой симпатии.

— Как ты жил все эти годы, Пенни?

Виру уже в который раз пришлось прятать слезы.

— Нормально... и ужасно.

Фредди собрался что-то сказать, но неожиданно передумал.

— Боже, а леди Вир знает?

— Да, она знает.

— И все еще любит тебя?

От искренней тревоги в голосе Фредди у Вира сжалось горло. Он не заслужил этой тревоги тоже.

— Я могу только надеяться.

— А я думаю, что она любит тебя, — сказал Фредди, и его глаза снова засияли. В них была серьезность, которую Вир так любил в брате.

Пока еще он не заслужил прощения Фредди, но надеялся когда-нибудь заслужить.

Миссис Дуглас посылала Элиссанде телеграммы. Она отправляла по одной после каждого нового визита, чтобы дочь не сомневалась в том, что с ней все в порядке. Повествование о посещении вместе с Виром комической оперы в театре «Савой» было исполнено восторга, хотя у миссис Дуглас хватило сил просидеть лишь половину первого акта. В другой, очень короткой, телеграмме было сказано: «Миссис Грин позволила мне съесть полную ложку мороженого. Я уже забыла его божественный вкус».

В телеграммах содержались не только эмоции, но и новости. Первая важная новость поступила после встречи с поверенными Дугласа. В завещании, датированном началом десятилетия, Дуглас ничего не оставил ни жене, ни племяннице. Все свое состояние он завещал церкви. Элиссанда мысленно усмехнулась. Все же он был удивительно последователен в своей злобе.

Вместе с тем пришла телеграмма от Вира. Он объяснял, что на самом деле тот факт, что им не достанется поместье, является большим везением. Дуглас влез в крупные долги, заложив шахту, и скорее всего после уплаты не останется ничего. Церковным юристам придется изрядно потрудиться, вероятнее всего, напрасно.

Пришедшая на следующий день телеграмма оказалась куда более приятной. Вир нашел драгоценности, которые Шарлотта Эджертон завещала миссис Дуглас, а мистер Дуглас их сразу же присвоил. Их общая стоимость превышала тысячу фунтов.

Элиссанда несколько раз перечитала телеграмму. «Тысяча фунтов».

Когда Элиссанда проснулась наутро после Эксетера, ни дневника Дугласа, ни шкатулки в ее комнате не было. На ее столе стояла элегантная коробочка из эбенового дерева, в которой были аккуратно уложены памятные вещицы от Шарлотты и Эндрю Эджертон. Элиссанда долго не сводила глаз с коробочки, искренне надеясь, что этот подарок имеет особое значение. Но ее супруг почти сразу уехал, напоследок посоветовав ей беречь себя.

Она не могла заниматься делами после отъезда супруга, только старалась свыкнуться с мыслью, что он не передумал. Когда Вир заговорил об аннулировании брака, она была в ярости. Сейчас она страдала. Ей не хотелось терять человека, который протянул ей руку помощи, когда она в этом больше всего нуждалась.

Можно было потянуть время и продлить свое пребывание в Пирс-Хаусе. Прежде всего, ей необходимо выздороветь, потом очень осторожно сообщить новости матери, и уже после этого они посоветуются и решат, куда им ехать.

Но, поразмыслив, Элиссанда решила, что, если уж ей придется уехать, лучше сделать это сразу. В конце концов, сегодняшний день ничуть не хуже, чем любой другой. И гораздо приятнее вспоминать, что ты бриллиант чистой воды, чем дождаться, пока тебе укажут на дверь.

Имея в своем распоряжении тысячу фунтов, они могут переехать куда угодно — на постоялый двор, в гостиницу — хоть в «Савой». Еще можно снять дом. А как ни осторожничай, все равно мама будет убита неприятными новостями: хочешь не хочешь, а правду от нее не скроешь.

Элиссанда приказала служанкам укладывать вещи, а сама постаралась отвлечься. Новое место, новые люди, совершенно новая жизнь — все это казалось ей необычайно притягательным в период заточения в Хайгейт-Корте. Однако стоило ей бросить взгляд из окна на увядающий, но все еще прекрасный сад, и у нее тоскливо сжималось сердце. Она успела полюбить это место, эту жизнь и мужчину, который повел ее мать в театр на комическую оперу.

Стараясь ни о чем не думать, Элиссанда вышла из дома и отправилась на прогулку. Ноги сами привели ее к тому месту над рекой Дарт, где она встретила мужа. Наверное, и после их отъезда он будет ходить на долгие прогулки и иногда останавливаться на склоне, чтобы взглянуть на реку — шляпа в руке, кожаные лоскутки на рукавах твидового костюма.

Только ее с ним уже не будет.

Вернувшись в дом, она зашла в кабинет супруга.

Вскоре после их переезда в Девон она заметила там книгу, озаглавленную «Как женщины могут заработать себе на жизнь». Тогда ей показалось, что этой книге не место в библиотеке мужчины, которому никогда не приходилось думать о заработке. Позже она поняла, сколь широки и разносторонни интересы маркиза.

Роясь на полках, Элиссанда увидела торчащий между двумя книгами уголок почтовой открытки. Она вытащила ее и затаила дыхание. На ней были изображены высокие скалы и бушующий океан. Капри, тут же решила она, прежде чем увидела подпись в Нижней части открытки: «Эксмур»[22].

Она позвала миссис Дилвин, чтобы та помогла ей найти это название на подробной карте Великобритании, висевшей на стене. Оказалось, что это место находится сравнительно недалеко, примерно в пятидесяти милях от Пирс-Хауса, на северном побережье Девона. Элиссанда показала открытку экономке:

— Как вы думаете, я смогу найти именно это место, приехав в Эксмур?

— Конечно, мадам, — ответила экономка, бросив взгляд на картинку. — Я там была. Это место называется Хангман-Клиффс. Там красиво.

— Вы знаете, как туда добраться?

— Конечно, мадам. Необходимо ехать поездом от станции Пейнтон до станции Барнстэпл, потом по местной ветке до Илфракомба. Оттуда еще несколько миль к востоку.

Элиссанда поблагодарила экономку, и некоторое время задумчиво разглядывала открытку. Хангман-Клиффс, очевидно, место, не приспособленное для прогулок. Мама никак не сможет забраться по каменистым тропинкам на вершину.

Решение пришло неожиданно. Она поедет туда одна. Мама должна вернуться только послезавтра. Так что если она выедет завтра рано утром, то успеет к вечеру приехать и на следующее утро встретить маму. А тем временем она успеет испытать то, что годами представляла себе в мыслях, — головокружительное чувство свободы, когда стоишь на краю крутого обрыва, а внизу бушует море.

Если уж ей приходится начинать новый период в жизни, чего ей делать совершенно не хотелось, она, по крайней мере, сможет завершить старый период на высокой ноте.

— Думаешь о Пенни?— спросила Анжелика.

— И да, и нет, — вздохнул Фредди.

Когда она вернулась из Дербишира, Фредди ожидая ее у входа в дом. И уже полтора часа они говорили только о Пенни и его откровениях, вспоминая множество примеров, когда его слова или действия могли быть истолкованы в свете его службы короне.

Сначала Анжелика пришла в негодование. Она всегда была близка с Фредди и знала, что Пенни всегда был для младшего брата полубогом. Когда-то они с Фредди даже рыдали вместе, оплакивая молодого человека, которого оба любили и который, хотя и не умер, но все равно был для них потерян.

Однако Фредди простил брата, и она, немного поразмыслив, тоже решила его простить.

Она приказала принести горячего чаю. От бесконечных разговоров всегда хотелось пить.

— Как можно думать о нем и в то же время не думать? — полюбопытствовала она.

Фредди окинул подругу долгим взглядом.

— Я рад, что Пенни сказал правду. Мы проговорили целый час, прежде чем он ушел, чтобы отвезти миссис Дуглас к поверенным мужа. Но и после его ухода я чувствовал тревогу и очень хотел поговорить с тобой. Только с тобой — больше ни с кем. Я ждал тебя целые сутки, и, признаюсь, это были самые долгие двадцать четыре часа в моей жизни.

Анжелике были очень приятны его слова. Ей понадобилось очень много времени и сил, чтобы превратить их из друзей в любовников, но — ирония судьбы! — теперь ей временами казалось, что занятия любовью вытеснили все остальное. Нет, конечно же, она зря тревожилась. Они оставались лучшими друзьями.

Улыбнувшись, Анжелика проговорила:

— Я бы вернулась раньше, если бы знала.

Фредди не улыбнулся в ответ, а потянулся за чайником.

— Там нет чаю, — напомнила она.

Фредди слегка покраснел.

— Да, конечно. Ты только что приказала принести еще.

Принесли чай. Анжелика налила ароматный напиток в чашки. Фредди рассеянно поднес свою чашку к губам.

— Разве ты не хочешь молока и сахара? — Он никогда не пил черный чай.

Фредди еще больше покраснел, поставил чайник и потер подушечками пальцев лоб.

— Я так и не ответил на твой вопрос, да?

Анжелика уже забыла, какой задавала ему вопрос, но его очевидное волнение передалось и ей.

Фредди, похоже, принял какое-то решение. Он взглянул прямо в глаза подруге и, когда заговорил, его голос был тверд.

— Мне довольно трудно объяснить, что я к тебе чувствую. Это значительно более сильное чувство, чем дружба, но совершенно не похожее на любовь.

Анжелика как раз потянулась за бисквитом, однако ее рука замерла над тарелкой. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы все-таки взять лакомство. Они еще не говорили о любви, во всяком случае, применительно к ним двоим.

— С леди Тремейн я всегда был робким обожателем. Всякий раз, входя в ее гостиную, я чувствовал себя служителем, приближающимся к алтарю богини. Это одновременно возбуждало и лишало сил. А твоя гостиная — продолжение моего дома. И я не знаю, как это объяснить.

Их взгляды встретились. Она не знала, что он скажет дальше, и всячески старалась сдержать страх... и предвкушение.

— Я ждал твоего возвращения бесконечно долго. И знаешь, вышагивая взад-вперед по улице, я в какой-то момент понял, что никогда не шел к леди Тремейн, если мне нечего было ей предложить. Когда я приходил только потому, что хотел увидеть ее, мне всегда казалось, что я зря трачу ее время. Но тебя я хочу видеть в любом настроении — когда счастлив и когда просто занимаюсь повседневными делами, когда мне грустно и когда я переполнен чувствами, как вчера и сегодня. И я почитаю за великую честь то, что, когда прихожу, мне кажется, что тебе этого достаточно.

Рука Анжелики, сжимавшая бисквит, разжалась. Несчастное произведение кулинарного искусства превратилось в крошки. Она стряхнула их на скатерть и только тогда вспомнила, что надо дышать.

— Занимаясь своими делами, Пенни принимал меня как нечто само собой разумеющееся. И он был не одинок в этом. Я тоже принимал его как должное, до несчастного случая. — Он ласково улыбнулся. — Как и Пенни, ты всегда была опорой в моей жизни, которая была бы намного беднее без тебя. И все же я и тебя принимал как должное.

Фредди встал, Анжелика решила, что тоже должна встать и взять его за руки.

— Я больше не хочу относиться к тебе как к чему-то само собой разумеющемуся. Ты выйдешь за меня замуж?

Она прикрыла рот рукой.

— Ты полон сюрпризов, Фредди.

— Тогда ты — лучший сюрприз в моей жизни.

Волна чистой, светлой радости едва не сбила ее с ног. Анжелика не сомневалась, что Фредди не сочинил ни одного слова. Он всегда говорил только то, что думал.

— Я не могу придумать лучшего спутника в жизни, чем ты, — добавил он.

— Чтобы всегда напоминать тебе, что ко мне нельзя относиться как к должному? — пошутила она, чтобы не разрыдаться.

— Постоянно не надо, — тихо засмеялся Фредди. — Раз в квартал будет вполне достаточно. — Он заглянул в глаза подруги. — Значит ли это, что ты говоришь «да»?

— Да, — просто ответила она.

Фредди нежно поцеловал ее и прижал к себе:

— Я люблю тебя.

Эти слова прозвучали для нее сладкой музыкой. Слишком долго она их ждала.

— Я тоже тебя люблю, — ответила она и, немного отстранившись, подмигнула. — Еще одно изображение обнаженной натуры, чтобы отметить нашу помолвку?

Ответом стал еще один поцелуй.

Илфракомб разочаровал Элиссанду. Туман, густой, как каша, опустился, чтобы заняться холодной влажной любовью с берегом. Видимость настолько уменьшилась, что фонари горели весь день, но от этого ничего не менялось. Фонари казались бледными кругами слабого света в плотных серых испарениях, скрывавших от глаза все.

Элиссанда, конечно, получила какое-то удовольствие от пребывания на берегу: запах моря, свежий и соленый, шум волн, разбивающихся о невидимые в тумане скалы, — все это было новым и удивительно приятным.

Она решила задержаться на ночь. Если туман рассеется, у нее хватит времени увидеть скалы и вернуться в Пирс-Хаус — она училась не думать о нем как о своем доме — до возвращения мамы и мужа.

А потом ей придется сказать все матери и попрощаться со своим коротким замужеством.

* * *

Когда Вир заметил в комнате жены упакованные чемоданы, у него защемило сердце.

Они с миссис Дуглас возвратились в Лондон во второй половине дня. Вопрос о том, чтобы тащить утомленную женщину в поезд, даже не ставился. Вир устроил ее и миссис Грин в «Савой», а сам поспешил домой. Теперь, поговорив с Фредди, он хотел очень многое сказать жене. Он должен был объяснить ей, что был непроходимым тупицей, но теперь поумнел, что он ужасно скучал без нее и хочет начать жизнь с ней с чистого листа.

Маркиз распахнул шкаф — пусто, заглянул в комод — все ящики пусты. На туалетном столике лежит одинокая расческа. А потом он увидел то, что нанесло ему удар в солнечное сплетение посильнее, чем это сделал Фредди. На ее кровати лежала книга «Как женщины могут заработать себе на жизнь».

Вир слетел по лестнице и поймал за рукав миссис Дилвин.

— Где леди Вир?

Он не смог скрыть тревоги, его голос был громким и грубым.

Миссис Дилвин удивила необоснованная резкость.

— Леди Вир отправилась на Хангман-Клиффс, сэр.

Маркиз попытался переварить эту информацию, но тщетно.

— Зачем?

— Вчера она увидела открытку у вас в кабинете, и ей очень понравился вид. А поскольку вас и миссис Дуглас ожидали только завтра, она решила, что успеет вернуться.

Было время обеда.

— Разве она не должна была уже приехать?

— Час назад она телеграфировала, что останется на ночь. Сегодня побережье закрыто туманом, и она ничего не увидела. Она надеется, что завтра погода будет лучше.

— Хангман-Клиффс... Значит, она отправилась в Илфракомб, — сказал он скорее себе, чем миссис Дилвин.

—Да, сэр.

Но маркиз уже выбежал из дома.

* * *

Солнце жгло глаза. Небо было таким ярким, что казалось почти белым. Элиссанда была обезвожена, кожа была тонкой, как бумага, в горле пересохло.

Она попыталась шевельнуться, но запястья кровоточили. Она уже давно и безуспешно старалась освободиться от цепей, закрепленных где-то в глубине горы.

Пронзительный крик орла заставил ее снова забиться. Было больно и страшно. Орел стал снижаться, его темные крылья накрыли ее тенью. Он бросился вниз, и острый, словно кинжал, клюв вонзился в ее тело...

— Проснись, Элиссанда, — сказал мужской голос. Голос властный и в то же время успокаивающий.

Она послушалась, и села в постели. На ее плечо легла сильная и теплая рука.

— Хочешь пить? — спросил Вир.

— Да, очень.

В ее руке, словно по волшебству, оказался бокал с прохладной чистой водой. Когда же Элиссанда утолила жажду, бокал исчез.

Неожиданно она вспомнила, где находится — вовсе не в своей комнате в Пирс-Хаусе, а в отеле, расположенном на берегу моря. Только из окон ее комнаты не видно ни моря, ни улицы.

— Как ты меня нашел? — удивленно спросила она, испытывая странное волнение, огнем разливающееся по жилам.

— Очень просто. В путеводителе, который я купил по дороге, было перечислено только восемь отелей, так что мне не потребовалось много времени, чтобы выяснить, в каком из них ты остановилась. Конечно, ни в одном приличном отеле не скажут номера комнаты, в которой поселилась леди, так что для получения информации мне пришлось воспользоваться не вполне законными средствами. Ну а остальное — дело техники, тем более что отмычки случайно оказались у меня в кармане.

— Ты мог постучать.

— У меня есть плохая привычка. После полуночи я никогда не стучу.

Элиссанда услышала смешинку в голосе мужа, и ее сердце тревожно забилось.

— Что ты здесь делаешь?

Он не сразу ответил.

— Тебе приснился тот кошмар, о котором ты говорила? В нем ты прикована к скале цепью, как Прометей?

Она кивнула.

— Хочешь, я расскажу тебе о Капри, чтобы помочь успокоиться?

Должно быть, теперь он стоял совсем близко, потому что Элиссанда почувствовала влажный запах тумана, который пропитал его одежду. Она кивнула еще раз.

— Если смотреть из Неаполя в сторону моря, остров Капри лежит поперек входа в бухту, как большой естественный волнолом. Остров велик и очень живописен, — начал маркиз.

Элиссанда вздрогнула. Она узнала эти строки. Они были из ее любимой книги о Капри, которой она лишилась, когда дядя опустошил библиотеку.

— Когда-то очень давно один английский путешественник сравнил его с лежащим львом, — продолжил Вир. — Жан Поль на основании увиденных им картин объявил его сфинксом, Грегоровиус, обладавший самым богатым воображением, посчитал его древним саркофагом с барельефами Эвменид и фигурой Тиберия на нем.

Вир положил ее на постель.

— Хочешь услышать продолжение?

— Да, — прошептала Элиссанда.

Вир разделся, отбрасывая один за другим предметы одежды в кучу на полу.

— Капри не является, строго говоря, местом паломничества туристов. — Он осторожно снял ночную рубашку Элиссанды. — Они чаще всего садятся на маленький пароходик из Неаполя, посещают Синий грот, проводят несколько часов на берегу и вечером возвращаются через Сорренто.

Вир поцеловал локоть жены, местечко на запястье, где билась синяя жилка, ладонь... Элиссанда задрожала от наслаждения.

— Но это все равно что читать титульный лист, вместо того чтобы приступить непосредственно к книге.

Его ладонь медленно поползла вверх по ее руке и остановилась на плече. Другой рукой он потянулся к ее лицу. Очень осторожно, чтобы не задеть синяки и царапины, которые уже стали не такими яркими, как раньше, но все еще были заметны на ощупь.

Он провел подушечкой пальца по скуле.

— «Те немногие, кто рискует забраться на скалу, чтобы спокойно осмотреть с высоты остров, обнаруживают цельную поэму, в которой нет ни одного лишнего элемента», — процитировал Вир, проведя пальцем по нижней губе Элиссанды.

Она застонала. У маркиза перехватило дыхание.

— Но ты красивее, чем Капри, — сказал он внезапно охрипшим голосом.

И они прижались друг к другу, моментально забыв обо всех на свете островах. Теперь во всем мире остались только два человека — мужчина и женщина, которые жили и дышали друг для друга.

— О чем ты думаешь? — спросил Вир, лежа рядом.

Он не видел ее. Она была лишь тихим дыханием и теплом кожи.

Ее рука погладила шрамы на его груди.

— Я думала о том, что за свою жизнь прочитала много путеводителей, но не могла и подумать, что они могут стать инструментами соблазнения. Это, во-первых. А во-вторых, мы впервые после занятий любовью не уснули.

Маркиз громко захрапел.

Элиссанда хихикнула.

— Если ты не совсем засыпаешь, я бы хотел рассказать тебе одну историю, — сказал он.

Время пришло.

— Я совсем не хочу спать.

Ему захотелось предупредить ее.

— Моя история не очень счастливая.

— Ни одна история не может быть абсолютно счастливой. Иначе это не история, а пеан[23].

Это точно. И Вир поведал ей о событиях, которые привели к началу его двойной жизни, начиная с ночи, когда умер отец. Несмотря на заблаговременное предупреждение, Элиссанда восприняла рассказ слишком близко к сердцу. Она сильно сжала его руку, дыхание было неровным.

— Моя жизнь, вероятно, так и шла бы по проторенной дорожке — это была удобная, хорошо утоптанная дорога, — если бы я не встретил тебя. Ты появилась и сразу изменила все. Чем лучше я тебя узнавал, тем чаще спрашивал себя, действительно ли вещи, которые я считал непреложными, высечены из камня, или мне они только казались таковыми, потому что я боялся перемен.

Напряжение понемногу оставило Элиссанду.

— Два дня назад я во всем признался Фредди. Это был чертовски трудный разговор, но после него я ощутил свободу и легкость, каких не чувствовал уже очень давно. И за это мне следует благодарить тебя.

— Я очень рада, что ты откровенно поговорил с лордом Фредериком, но не совсем понимаю, при чем тут я, — призналась Элиссанда с совершенно искренним недоумением.

— Помнишь, что ты несколько дней назад сказала о Дугласе? «Я не позволю ему издеваться надо мной из могилы, так же как и не позволила отобрать мою душу, пока он был жив». Эти слова потрясли меня. До тех самых пор я не понимал, что позволил отобрать у себя часть своей души. Мне нужно было снова ощутить свою целостность, чтобы начать собирать свою жизнь заново.

Вир действительно был исполнен благодарности. Он всегда был замкнутым человеком и знал, что Элиссанда и понятия не имеет, как сильно ему помогла.

— Это чудесно, что от меня была какая-то польза,— неуверенно сказала она, — но я не заслуживаю благодарности. Ты же сам видел: кошмары не оставляют меня, значит, я еще не искупила свои грехи.

— Ты моя, — твердо сказал маркиз, — и все остальное не имеет значения. Кстати, разве я не оказался должным образом подготовленным к твоим кошмарам?

— Я как раз собиралась спросить: откуда у тебя моя любимая книга о Капри?

— Я поинтересовался у твоей матери, не знает ли она, какая книга об острове Капри нравилась тебе больше всего. Она процитировала мне отрывок, но не могла припомнить название книги. Так что мне пришлось поработать.

Из семи книжных магазинов ему срочно доставили все путеводители, в которых, пусть даже мимоходом, упоминалась Италия. После возвращения из театра «Савой» он почти всю ночь читал в каждой из них описание Капри и наконец, обнаружил отрывок, который цитировала миссис Дуглас.

— Я нашел книгу, намереваясь почитать ее тебе, чтобы ты быстрее успокоилась, если опять увидишь во сне кошмар. Но потом сообразил, что для чтения необходим свет, и решил, что лучше запомнить отрывок наизусть. Собственно, этим я и занимался в поезде.

— Это... это так мило... А ты... ты такой заботливый. — Элиссанда подвинулась к мужу и поцеловала его в губы.

— Мне осталось рассказать тебе всего два абзаца текста, но если бы я знал, что путеводители обладают таким мощным эротическим воздействием, непременно выучил бы всю книгу целиком.

Элиссанда хихикнула:

— Ты можешь, не сомневаюсь.

Маркиз нежно погладил ее волосы, прохладной волной рассыпавшиеся по подушке.

— Во всяком случае, если ты захочешь, чтобы я впредь соблазнял тебя только цитатами из путеводителей по Италии, я так и сделаю.

Она прижалась щекой к щеке мужа. Этот простой жест едва не заставил его прослезиться.

— Мне кажется, что сейчас самое время, — откашлявшись, сказал он, — извиниться за то, как я себя вел в руинах замка.

С того самого дня Вир практически постоянно испытывал угрызения совести.

Леди Вир слегка отстранилась, словно желая заглянуть мужу в глаза.

— Только если сейчас самое время извиниться за то, что я вынудила тебя жениться на себе.

— Значит ли это, что я прощен?

— Конечно, — сказала Элиссанда.

Маркиз всегда считал, что прощать — значит позволить злу остаться безнаказанным. Теперь он наконец понял, что прощение относится не к прошлому, а к будущему.

— А я... я прощена? — спросила Элиссанда, и в ее голосе явственно слышалось беспокойство.

— Да.

Она облегченно вздохнула:

— Теперь мы можем продолжать.

Теперь они могли думать о будущем.

Глава 22

— Что значит Pedicabo ego vos et irrumabo? — спросила Элиссанда, когда они поднимались по крутой тропинке, ведущей на вершину Хангман-Клиффс.

День был ясным и солнечным. Сверху открывался великолепный вид дикого берега и бушующего моря. Зрелище заворожило Элиссанду.

После завтрака они наняли экипаж и поехали в Комб-Виллидж — ближайшую деревню к скалам Хангман, а оттуда пошли пешком по горной тропинке, вероятно, протоптанной горными козлами.

Вир как раз пил воду из фляжки, которую захватил с собой. Услышав вопрос, он подавился, совсем как его брат в ту ночь, когда эта фраза была названа девизом Эджертонов. Элиссанде даже пришлось похлопать его по спине.

Все еще кашляя, он рассмеялся:

— Помилуй Бог, ты запомнила!

— Конечно, запомнила. Но это ведь вовсе не чей-то девиз, правда?

— Нет! — воскликнул маркиз и с новой силой захохотал.

Она обожала его смех, тем более зная, что муж прошел долгий путь одиночества, прежде чем смог вот так весело смеяться и, не думая ни о чем плохом, идти с ней рука об руку по горной тропе. Она подняла его шляпу, упавшую на камни.

— Тогда что это? — Элиссанда пригладила его волосы и вернула шляпу на место, не слишком уверенная, под каким углом она должна сидеть на голове, поскольку раньше не сталкивалась с предметами мужского туалета.

— Это строка из стихотворения одного римского поэта, — объяснил Вир и понизил голос: — Она очень грубая, настолько грубая, что, полагаю, перевод этого стиха никогда не публиковался на английском языке.

— Да? — Элиссанда поняла, что просто обязана услышать перевод. — Скажи мне.

— Приличные молодые леди не должны слышать такие слова.

— А приличный молодой джентльмен не должен скрывать, иначе приличной молодой леди придется обратиться к его брату.

— Ах вот как! Шантаж? Мне это нравится. Ну если ты так настаиваешь, могу сказать, что первая часть фразы относится к содомии. — Вир снова расхохотался, увидев потрясенное выражение лица жены. — Не делай такое удивленное лицо. Я же предупредил, что стих грубый.

— Вероятно, я многого не понимаю в этой жизни. По моим представлениям, грубость — это когда один человек называет другого глупцом и уродом. Ну а как насчет второй части?

Вторая часть тоже относится к половому акту, может быть, чуть менее позорному, но при упоминании о нем приличная молодая леди немедленно потребовала бы свою нюхательную соль.

— Думаю, я понимаю, о чем идет речь.

Маркиз остановился.

— Нет, ты определенно не можешь это понимать.

— И все же я понимаю, — сказала она. — Помнишь ту ночь, когда ты напился до бесчувствия? Тогда ты упомянул о прерывании полового акта и сказал, что если будешь в совсем уж дурном настроении, то заставишь меня проглотить твое семя.

Вир разинул рот и напрочь забыл, что его следует закрыть.

— Беру свои слова назад. Ты действительно понимаешь. Но, Бог мой, что я еще сказал тебе в ту ночь?

На тропе появился пастух, который гнал небольшое стадо коз.

— Хотя, с другой стороны, — продолжил маркиз, — лучше не отвечай. Подождем до вечера. Боюсь, этот разговор заставит нас заняться делом, за которое нас арестуют.

Элиссанда хихикнула. Муж бросил на нее насмешливый взгляд:

— Будьте серьезной, мадам. Я забочусь о вашей репутации.

Она откашлялась и покосилась на мужа:

— Ты искал именно такие стихи в Хайгейт-Корте, чтобы уснуть?

— Вот уж точно нет. Такие стихи я ищу, только если хочу подавиться водой.

Элиссанда улыбнулась.

— Кстати, о поисках латинских стихов. Что ты делал в кабинете отца в ту ночь?

На лице маркиза отразилось совершенно непривычное для него чувство — робость.

— Я же был рядом с зеленой гостиной. Хотел появиться, когда леди Эйвери встретит тебя в одиночестве. Мне показалось, что это будет забавно. — Он вздохнул: — Так моя собственная мстительность стала началом своего же падения.

Она похлопала мужа по руке:

— Ничего. Ты хороший человек.

— Ты так думаешь?

Вероятно, он хотел, чтобы вопрос прозвучал равнодушно, но в нем чувствовалось сомнение и надежда.

Элиссанда поняла мужа. Она никогда не считала себя хорошим человеком. Как можно быть хорошей, если ты столь искусна во лжи? Но она не сомневалась в его добродетелях, Достаточно упомянуть о том, как он трогательно заботится о её матери.

Он несправедлив к себе. Чтобы понять необходимость перемен, нужна проницательность, а чтобы признаться Фредди после стольких лет обмана — смелость.

— Я это точно знаю, — сказала она.

Вир надолго замолчал. Тропинка повернула. Он подал жене руку, чтобы помочь перебраться через камень, выступивший в самом центре тропы. Она взглянула на него, чувствуя себя в полной безопасности.

Минут пять они шли молча. Потом маркиз коснулся плеча жены и сказал:

— Спасибо. Я постараюсь соответствовать.

Уж в этом Элиссанда не сомневалась.

С вершины Хангман-Клиффс открывался потрясающий вид. Выступающие в море зеленые мысы, ярко-голубое море, в котором солнце отражалось, словно серебряная сеть, а вдали — яхта с поднятыми парусами, скользящая по изумрудной глади с ленивым изяществом лебедя.

Элиссанда не могла отвести глаз от великолепной картины. А Вир не мог отвести глаз от жены. Ее лицо раскраснелось, дыхание было все еще неровным после подъема, а улыбка... за такую улыбку он мог достать луну с неба.

— Здесь еще красивее, когда цветет вереск. Тогда все склоны становятся пурпурными.

— Значит, мы должны вернуться, когда будет цвести вереск.

Ее юбки колыхались на ветру. Сильный порыв едва не унес ее шляпу. Элиссанда счастливо засмеялась, поймав ее одной рукой. Другой она взяла его руку. Ее пожатие было легким и теплым.

У маркиза стало легко на сердце. Все-таки это ее он ждал все эти годы.

— Я часто представлял себе совершенную спутницу, — сказал он.

Элиссанда подняла глаза на мужа. В них горели озорные огоньки.

— Бьюсь об заклад, она совершенно не похожа на меня.

— По правде говоря, — вздохнул маркиз, — она не похожа на меня. Я придумал ее своей противоположностью. Она была простой, всегда всем довольной, в ней не было ни обмана, ни зла. Не было прошлого.

Элиссанда с откровенным любопытством воззрилась на супруга:

— Она была твоим островом Капри?

Вир не сомневался, что Элиссанда все поймет, и, тем не менее, его сердце наполнилось благодарностью.

— Да, она была моим островом Капри. Но если твой остров был стремлением... мечтой, моя спутница стала моей опорой. Даже влюбившись в тебя, я продолжал держаться за нее. На самом деле я предпочел оттолкнуть тебя и лишиться надежды на счастливое будущее, чтобы только не признавать, что мой остров оказался недолговечным. Пришел его конец.

Лицо Элиссанды стало серьезным.

— Ты уверен, что готов отпустить ее?

— Да. — Наконец-то. — Более того, я готов на куда более серьезные свершения. Полагаю, со мной в ближайшем будущем должен произойти еще один «несчастный случай».

Теперь рот открыла Элиссанда.

— Ты больше не будешь агентом короны?

— Я всегда хотел иметь место в палате общин, но вышло так, что я должен был заменить отца в верхней палате. А потом я узнал правду о смерти матери. И мои планы ушли на второй план. Я посвятил свою жизнь отмщению, которое не было и не могло быть моим. Но после другого «несчастного случая» я вполне могу поправиться и заняться тем, чем всегда хотел.

Элиссанда смотрела на мужа, округлив глаза.

Неожиданно его одолело сомнение.

— Ты считаешь мою идею занять место в палате лордов слишком экстравагантной?

— Нет, конечно, нет. Меня только удивляют такие разительные перемены. Ты будешь счастлив, если будешь заседать в палате лордов?

— Нет. В ней полно надутых реакционеров. Я был в ярости, когда они в девяносто третьем наложили вето на ирландский билль о гомруле. — Вир улыбнулся: — Но там должен быть кто-то способный им сказать, что они всего лишь разношерстное сборище самонадеянных реакционеров.

— В таком случае я должна выглядеть озадаченной превращением супруга из идиота, за которого вышла замуж, в человека, интеллект которого многократно превосходит мой собственный? Но постепенно под его чутким руководством я открою в себе скрытые возможности. — Она кивнула: — Да, так будет правильно. Когда же с тобой произойдет очередной «несчастный случай»?

Маркиз не мог скрыть своего восхищения. Она очень четко распланировала свою последнюю большую роль.

— Ну, относительно точного времени и тактики мы решим позже. А сейчас у меня есть более важное дело.

Элиссанда подняла голову:

— Какое?

Синяки и ссадины на ее милом личике были все еще видны, но они не могли затмить ее красоту. За отвагу Вир только больше любил ее.

— Сколько я ни пытался это отрицать, я влюбился в тебя с первого взгляда. Леди Вир, окажете ли вы мне величайшую честь, оставшись моей женой?

Элиссанда затаила дыхание.

— Это предложение, лорд Вир?

— Оно самое. — К немалому удивлению, он почувствовал, что его сердце в ожидании замерло. — Пожалуйста, скажи «да».

— Да, — сразу же ответила Элиссанда. — Ничто не сделает меня счастливее.

Вир снял шляпу и нежно поцеловал любимую, ставшую для него единственной женщиной на свете.

Дома они обнаружили не только миссис Дуглас, вернувшуюся из Лондона, — она гордо передала Элиссанде драгоценности своей сестры, — но и Фредди с Анжеликой, которые приехали, чтобы лично объявить о своей помолвке.

Анжелика, сияющая радостью, символически ткнула Вира кулачком в грудь за то, что столько лет он ей лгал.

— Ударь меня сильнее, — сказал он. — Я заслужил.

— Следовало бы, — улыбнулась Анжелика, — но я решила тебя простить.

Вир обнял и привлек к себе подругу детства.

Он не переставал удивляться благородству тех, кто любил его и кого любил он.

Молодые люди немного поболтали с миссис Дуглас, а когда мать Элиссанды, утомившись, отправилась к себе отдохнуть, они собрались в кабинете и, добродушно подтрунивая над Виром, стали разрабатывать план его возвращения к нормальной жизни.

— Можно сказать, что ты встретил медведя в лесу, — предложила Анжелика,— и он ударил тебя лапой по голове.

— В Британии нет диких медведей, — отметил Вир. — Такой историей мы вызовем переполох в научном мире.

— А как насчет инцидента во время игры в крикет? — спросил Фредди. — Я могу ударить тебя совсем легко.

— После того как ты измолотил меня у себя дома, могу точно сказать, что ты недооцениваешь свои силы. Полагаю, твой «легкий» удар вообще снесет мне голову.

— Я могу стукнуть тебя сковородкой, — вмешалась Элиссанда. — Домашняя ссора — что может быть правдоподобнее?

— Превосходная идея! — воскликнула Анжелика.

— Ты же маркиза, а не жена фермера! — Вир покачал головой. — Какая леди, занимающая такое высокое положение, проделает долгий путь на кухню, чтобы раздобыть сковородку? Скорее уж она воспользуется вазой эпохи Мин.

— Или тростью супруга, — сказал Фредди и подмигнул Элиссанде.

Все рассмеялись.

Фредди и Анжелика остались на обед, за которым было провозглашено много тостов за счастье молодых и здоровье миссис Дуглас. Они выпили за предстоящее чудесное выздоровление Вира и ангельское терпение его супруги, без которого ей не обойтись при общении с занудствующим педантом, которым Вир собирался стать.

Маркиз предложил брату и его подруге остаться на ночь, но те отказались. Вир не настаивал, понимая, что им необходимо уединение. Они с Элиссандой долго махали Фредди и Анжелике, отбывшим на станцию.

Когда коляска скрылась из виду, Вир обнял жену за плечи. Она доверчиво прижалась к нему.

— Я люблю тебя, — сказал он и чмокнул ее в макушку.

— Я тоже тебя люблю. — Элиссанда взяла руку, лежавшую на ее плече, подняла и поцеловала ладонь. — И я хочу всегда ходить с тобой на долгие прогулки.

— Твое желание для меня закон, дорогая.

— Вот и отлично, — удовлетворенно вздохнула она: — А теперь давай отправимся наверх и подробно разберем — если ты понимаешь, о чем я говорю, — некоторые латинские стихи.

Закрывая за собой дверь спальни, они смеялись.

Примечания

1

Представитель английской школы живописи середины XIX века. — Здесь и далее примеч. пер.

2

В 1895 году Оскар Уайльд был осужден на два года заключения и исправительных работ за гомосексуализм и после отбытия наказания перебрался во Францию.

3

1 стоун равен 6,35 кг.

4

Pedicabo ego vos et irrumabo — строка из стихотворения Гая Катулла. Существует много вариантов перевода с латыни, все неприличные. Пример — «Поимею я вас и в задницу, и в глотку».

5

Горный мастер, ведающий рудничными работами.

6

Фактически опыты Муассана по синтезу искусственных алмазов тоже были неудачными.

7

Вид бильярдной игры.

8

У. Шекспир, «Ромео и Джульетта».

9

Одомашненные хорьки используются для отлова крыс.

10

Известный женский колледж Кембриджского университета.

11

Успокоительное и снотворное средство.

12

Религиозно-этическое учение, считающее здоровое тело необходимым условием истинной веры и моральной чистоты й придающее особое значение спорту.

13

Песнь Песней, глава 4.

14

Песнь Песней, глава 1.

15

Песнь Песней, глава 1.

16

Салон отверженных — выставка полотен и скульптур, не принятых на Парижский салон.

17

Один из самых крупных аристократических колледжей Оксфордского университета.

18

Женский колледж леди Маргарет Оксфордского университета.

19

Чарльз Фредерик Ворт — родоначальник высокой моды.

20

Название двух обелисков, один из которых находится в Центральном парке г. Нью-Йорка, второй — в Лондоне, на набережной Темзы. Оба были вывезены из, Египта (построены фараоном Тутмосом III в 1500 до н.э.). Никакого отношения к Клеопатре не имеют.

21

Короткоствольный крупнокалиберный карманный пистолет.

22

Невысокое гранитное плато в северной части полуострова Корнуолл.

23

Пеан — благодарственная, хвалебная песнь, адресованная Аполлону.

Content

Шерри Томас Ночь для двоих

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания