Е. Теодор Бирман

Рассказы

СЭНДВИЧ

Я сидел на неплотной траве и ел сэндвич. Он был вкусным, а я был голоден. Я держал его крепко, чтобы он не выскользнул из плотной обертки с фольгой, в которой его продали мне и где он засел теперь, как в коконе или в скафандре. Вполне возможно, на дне обертки, под сэндвичем, ожидает меня приятный сюрприз — сложенная вчетверо белая салфетка.

Я услышал близкий смех, поднял голову и увидел женщину. Она, сидя на коленях напротив, смотрела на меня. Ей явно не хотелось, чтобы ее юбка касалась земли, но этого нельзя было избежать. Смех, когда я посмотрел на нее, уже растаял и от него осталась только улыбка.

Я осмотрелся вокруг, чтобы понять, почему она смеялась, и понял — на траве были разбросаны остатки недоеденных сэндвичей. Она, видимо, решила, что я поднял с земли один из них.

— Вы, наверное, думаете, что у меня и дома нет? — спросил я.

Она опять засмеялась, потому что я задал вопрос, не переставая жевать. Я понял свою ошибку, проглотил недожеванный кусок (она и это заметила) и сказал:

— У меня и машина есть.

Я было сделал жест рукой в сторону своего автомобиля, но тут же понял, что забыл, куда поставил его. Рука зависла, и моя неловкость доставила ей еще одно развлечение. Мне уже не хотелось, чтобы она уходила. Собственно, я не могу сказать, что и до этого мне хотелось, чтобы она ушла. Поэтому я не стал откусывать от сэндвича и спросил, читала ли она Амоса Оза. Она кивнула, а я понял, что уже схитрил, затеяв спектакль с выигрышной для меня ролью: она будет смотреть и слушать, а я стану есть сэндвич и ломать комедию.

— Я впервые услышал его по радио еще в России, и мне так понравилось, будто я увидел маяк во время бури в море.

— Если ты видишь маяк во время бури, то это значит, что ты скоро разобьешься о берег, — сказала она. У нее был приятный голос, и мне стало ясно, что она начитанная женщина, любит витать в облаках, но не делает этого и что сравнение мое неудачно.

— Ну, значит, как если бы я услышал, что меня окликают голоса в лесу, в котором я заблудился.

— Ты что же, маленький, чтобы заблудиться в лесу? — спросила она, и я ужасно обрадовался, что она так легко и с первого раза обратилась ко мне на «ты». Я не сразу ответил, потому что подумал, а хорошо ли к ее любопытству подключать материнский инстинкт, и решил, что нехорошо.

— Например, я был пьян, — сказал я (ударная доза вакцины, предупреждающая возникновение материнского, а заодно и сестринского инстинктa).

Мой ответ ей, наверное, не понравился, и мне показалось, что она сейчас встанет, отряхнет юбку и уйдет. А мне уже совсем не хотелось, чтобы она уходила.

— Нет, я не был пьян, я пошутил, — поправился я, лихорадочно прикидывая: не из тех ли она женщин, которые обязательно должны смотреть вам в глаза, чтобы убедиться, что вы действительно шутите и что в вашей шутке нет ничего топорного?

А если она найдет в моих словах что-нибудь неуместное, что она сделает, попытался угадать я, опустит глаза или ответит колкостью? Колючие женщины меня огорчают!

Я старался смотреть на нее очень вежливо и немного наивно, чтобы она сбилась, пытаясь прочесть мои мысли. Я опасаюсь женских экзаменов — они проявляют меня, как рассвет проявляет окно.

Решительным жестом я отмел подозрение, будто был пьян, да еще в лесу.

— Просто я глубоко задумался о творчестве Амоса Оза, заблудился и тут, когда уже начал пугаться, услышал его голос — голос Амоса Оза, — сказал я.

Она взглянула на меня с подозрением, но осталась.

— О чем он говорил? — спросила она.

— Он ничего не говорил, он кричал: «А-у-у!»

— Нет, не в лесу, а по радио.

— А-а. Тогда не он говорил, а диктор читал перевод отрывка из повести. Там было об одном ненормальном старике из России с манией преследования, приступами одиночества и врожденным альтруизмом.

— Как грустно, — сказала она.

— Может быть, и грустно, но я тогда решил, что я и есть тот самый старик.

Она посмотрела на меня и, видимо, оценила мой возраст. Я съежился, но понять что-нибудь по ее лицу было нельзя.

— Но я, конечно, намного моложе того старика, — сказал я и, уже произнося это, понял, что сморозил глупость. Выходило теперь, будто я решил за ней приударить, а это, если уж делаешь, нужно обязательно скрыть. И вот, пожалуйста, лицо ее стало непроницаемым и теперь напоминало запертые ворота в американском посольстве. Я откусил от сэндвича, чтобы скрыть смущение и выиграть время.

— А еще что-нибудь Амоса Оза ты читал? — спросила она.

— Я много читал его потом, но вскоре после приезда в страну я взял в библиотеке роман про одного молодого кибуцника, который в газетах просматривал только спортивные новости и очень маялся.

— Из-за спорта?

— Из-за всего, я думаю. Но книгу я не дочитал. Мне тогда еще совсем трудно было читать на иврите. Один раз я продлил книгу в библиотеке еще на месяц, а второй раз продлевать было неловко перед библиотекаршей. Она была такая милая. Ее совсем ребенком привез отец-коммунист из Америки. Коммунистам в Америке в то время было плохо. Но если честно, то не дочитал я эту книгу про кибуцника не из-за этого, а потому, что разворачивалось в ней все как-то уж очень грустно, а мне нужно было построить дом и купить машину, чтобы окончательно войти в образ того сумасшедшего старика с приступами одиночества и врожденным альтруизмом. Хотя альтруизма во мне мало, — признался я. — И там, в лесу, когда я размышлял о творчестве Амоса Оза и заблудился, я думал, что оно (его творчество) рождает во мне ощущение… — я замолчал, подыскивая слова.

— Какое? — поторопила она.

— Будто меня, пока я сплю, прижали к простыне и подушке бетонной балкой.

— А как насчет Меира Шалева? — спросила она.

— Меир Шалев — это как будто ты спишь и тебе снится День независимости с фейерверком, и тут вдруг из матраса выпрыгивают все пружины разом.

После этих слов я изобразил, будто мурашки бегут у меня по спине, и она тоже вздрогнула. «Восприимчивая и впечатлительная», — подумал я.

— Но вообще-то я предпочитаю, чтобы том Набокова отблеском обложки слепил меня, когда тяну руку перед сном, чтобы выключить настольную лампу, — сказал я, желая ее успокоить. — У Набокова так плавно течет вода, лишь подрагивают багряные листья на речной ряби от легкого ветра.

Ее глаза подернул туман. Я не хотел, чтобы она заплакала, и, переломив остаток сэндвича, нижнюю часть его, под которой и впрямь оказалась белая салфетка, протянул ей. Я немного пожалел о хрустящем кончике, который женщины обычно выбрасывают, потому что «сохраняют фигуру». Она сразу отломила кончик сэндвича, но не выбросила, а протянула мне. Это меня совсем покорило.

— А я не умею критиковать книги, — сказала она.

— Женским устам приличествуют фимиамы, — согласился я. — Когда они критикуют, у меня начинается пунктирный насморк.

— Бедняжка, — сказала она.

Ее сердце полно сочувствия и нежности, подумал я и тут же вспомнил, где стоит моя машина.

ИАКОВ

Лия подошла и встала у могилы Рахили, вызвав еще одну волну женского плача. Иаков закрыл глаза, отгородившись от постылого мира. Волна раздражения вспыхнула в нем и не угасла. Пылью, поднятой стадом, его досада не желала возвращаться на землю, искала ветерка или ног отставшего ягненка, чтобы снова подняться и кружиться над сухой землей и присыпанными пылью мертвыми сорняками.

И еще любопытство просыпается в нем. Что будет с ним после смерти его Рахили? Ему вспомнилась судьба собачонки, носившейся между шатрами и неизменно облаивавшей его с братом, когда они принимались бороться на песке в детстве. Так было до тех пор, пока кто-то из взрослых не решил сделать из нее сторожевого пса. Ее посадили на веревку и привязали к колу, вбитому в землю у входа в шатер, где хранилась посуда для пиров, не используемая в повседневной жизни. Несколько дней пес бился, выл, плакал и рвался на свободу. Но через пару недель стал утихать. Какое-то превращение совершилось в нем наконец, придав твердости и решимости. Теперь он с угрожающим лаем бросался на всякого, кто приближался к шатру, и у Иакова замирало сердце, когда натягивалась веревка и казалось, что пес вот-вот сорвется с нее и вцепится в ногу врага. Врагами для него теперь были почти все. И даже Иаков не решался испытывать его. Это было время, когда Иаков постигал мир. Тогда же отпечаталось в его памяти избиение мула. Раб отца бил его ногой по бокам и по брюху без всякой злобы. Это было, видимо, какой-то процедурой, необходимой в жизни каждого мула, может быть даже, у этого избиения была неизвестная Иакову медицинская цель. На каждые несколько ударов мул отвечал короткой струей мочи.

Иаков уже давно не ребенок, ему осталось постичь лишь меньшую часть из того, что полагается постичь человеку. И эта меньшая часть заключается в том, что Рахиль теперь в его жизни останется такой, какой была до этих родов, он понемногу вытеснит из памяти эту ее последнюю бледность и безразличие, напротив — восстановит резкость ее движений и внезапный смех. В сущности, она продолжит жить, мертв будет он.

После родов Биньямина Рахиль умерла не сразу. Она не страдала. Она просто не понимала, что с ней происходит. Взрослым ребенком смотрела она на Иакова. Она попросила его принести ее божков. Он не понял, о чем она просит. С легкой досадой, от которой у Иакова застыло сердце, она как на что-то очевидное указала на верблюжье седло, с которого так часто вскакивала к нему, когда он входил в шатер. Он поднял седло и увидел каменные фигурки, из-за которых его внезапный уход от Лавана едва не обернулся трагедией.

«Вот, значит, где были все эти годы украденные у Лавана божки». Он не заплакал и ничего не сказал. Только отдал их Рахили, а она стала перебирать их и раскладывать на одеяле. Он не сделает ничего, что может смутить ее. Пока теплится в ней жизнь, он должен быть высеченным из камня, как эти идолы, поглаживать ее руку, когда она засыпает, и улыбаться ей, когда она открывает глаза.

Иногда Рахиль засыпала надолго, и Иаков погружался в дрему, сидя возле ее ложа. Однажды ему пригрезилось во сне — Рахиль поила овец у того самого колодца, у которого он впервые увидел ее, и пела. А он сидел вдали на камне, слушал ее пение и счастливо улыбался. Иаков проснулся у постели умирающей Рахили. Мгновенный всплеск безадресной вражды к несуществующему виновнику происходящего сменился удивлением: сколько раз снились ему страшные сны, в которых мохнатый Исав, брат его, догонял Иакова, заплетавшегося в обессилевших вдруг ногах, брат все вытаскивал из-за пояса за что-то зацепившийся нож, и когда, наконец, заносил его над Иаковом, он пробуждался, задыхаясь. Или гнались за ним сыновья Лавана, готовые побить его камнями. Он просыпался в холодном поту и возвращался к будням. Теперь же все было наоборот: от сна с поющей у колодца Рахилью он вернулся к невыносимой реальности.

Лия молилась. Она молилась богу Авраама, Исаака и его, Иакова. Иаков смотрел на нее пристально и спокойно. Она молится искренно, но тело ее готовится к тому, что будет потом — она станет единственной женой Иакова. Она не глупа и не станет торопить и настаивать. Она еще прилежнее будет управлять домом, следить за тишиной, делать все, чтобы заросла, закрылась рана Иакова. Пока не крикнет ему однажды: «Ты хотел бы, чтобы на ее месте была я».

Порой буйный восторг захлестывает Иакова, когда мечта о том, что Рахиль поправится, вдруг захватывает его целиком. Он представляет, как издалека будет наблюдать за тем, как выполняет она самые обычные домашние дела, и в душе его разольется тепло как от зимнего солнца. Рахиль почувствует что-то и внимательно вглядится в него. А у него будет выбор: он может сделать вид, что смотрит вдаль, а может улыбкой подтвердить догадку Рахили, — да, он думает о ней. И тогда она улыбнется ему в ответ и продолжит свои дела, но струна ее женственности, которая и так никогда не слабеет в ней, подтянется еще сильнее. А может быть, все просто вернется на круги своя, и он снова будет думать о стадах, о Боге, о сыновьях, чья молодая воля ищет выхода, а необдуманные дерзкие поступки могут перевернуть весь размеренный уклад жизни.

Рахиль еще жива, и Иаков хитрит с Богом. Он осторожен. Всеми силами старается он сделать так, чтобы Бог не почувствовал того, что готово подняться из глубин его души. «Помоги мне, сделай так, чтобы она была жива, пока жив я», — говорил он. Он старался пить меньше воды, потому что тело его не способно удержать в себе и каплю единую влаги, когда он заглядывает в глаза Валлы, принявшей у Рахили Биньямина и ходившей за ней сейчас. В глазах Валлы нет молитвы, но камень в глазах ее отражается камнем, а вода — водой. И было сейчас в ее глазах отражение приближающейся смерти Рахили.

«Характер благодатной женщины подобен лону ее, — объясняет Иаков не познавшему женщины Богу, — ты растворяешься в нем без остатка. Умоляю! Спаси Рахиль».

Он сидел, как обычно, рядом с Рахилью, когда Валла закрыла одеялом ее лицо.

— Что ты делаешь? Она спит, — сказал Иаков.

— Нет, она не спит, — ответила Валла.

«Она не спит», — повторил про себя Иаков. Таинство смерти перестало существовать для него в это мгновение. Чтобы проверить мятежное ощущение, он мысленно оттянул за волосы голову неизвестного ему воображаемого врага и перерезал ему горло от уха до уха. Он убедился — ничто не шелохнулось от этого в его душе. Он погладил руку Рахили, вышел из шатра и взглянул в небо — в глаза всемогущему Богу.

МЕСТЬ ИОВА

БОГ

— Скука! — вздохнул Бог, глядя на унылые спирали галактик и кружочки звезд.

Если смотреть на звезды через колышущийся слой азота, то их края становятся рваными, а сами они слабо мерцают. Так лучше. Если к азоту добавить кислород, то мягче и нежнее становится их цвет. Он знает все об этих звездах и галактиках, об их полях, о рвущих и теснящих их силах. Он при желании может проследить судьбу каждой частички в этом мире в прошлом и будущем. Когда-то это было занятно. Он, Бог, — единственная спонтанная субстанция мира. Только он непредсказуем, недетерминирован и свободен. Подумав об этом, Бог встрепенулся и загорелся новым желанием. Никакого дня, никакого месяца, никакого года Бог создал Небо и Землю, полюбовался, вздохнул, решился и прибавил детищу часть естества своего. Он полюбовался своим созданием, по привычке заглянул в будущее и тотчас ужаснулся. Еще немного, и он пришел в отчаяние. Во тьме над бездною и плещущей водой носился Дух Его, рыдая и не зная покоя. Но ничего уже нельзя было изменить — неподвластный ему мир родился, уродец смотрел на Бога тьмой и улыбался ему не дающим света Солнцем. Бог сжался, застыл в ужасе, издал подобный вселенскому взрыву крик и зажег Солнце.

ИОВ

Уже мертвы дети Иова, уже не чувствует он боли, черепком соскребая струпья с тела, потому что он и есть сама боль. Уже сжалилась над ним жена, пожелав ему скорейшей смерти, но он еще ведет беседы со своими надменными друзьями.

Всякий, кто жив и здоров, верит в свою святость или в то, что грехи его именно ему прощены по какой-то лишь Богу известной причине. Об этой причине он все же догадывается, даже если он — последний злодей. Эта причина проста — на самом дне его души есть нечто, что нравится Богу. Ведь мы порой любим вот эту женщину и не можем объяснить — почему. Это потому, что Бог создал нас по образу своему и подобию. И мы порой ненавидим другого, иного, хотя нет у нас для этого особых причин. Ведь нельзя всерьез ненавидеть иного только за то, что он вечно громко кричит или на наших глазах отхаркивается и выплевывает мокроту себе под ноги. Что-то раздражало Бога в Иове, полагают его друзья. Вот ведь мы живы, не согнуты, и стада наши целы, и дети наши пасут их. Не «святость» ли Иова тому причиной? Не гордец ли он? Надменный святоша, противный Богу?

Многое мог бы сказать им Иов, и вовсе не то, что сказал. То, что сказал, предназначено было больше для ушей Бога незримого. В речах своих благословит он Всевышнего и дела его. Вопросы Предвечного слышит он, на которые не ждет Всемогущий ответа. Кается пред лицем Вседержителя Иов.

Только над снами своими не властен он. И снится ему — с суковатой палкой в руках гонится он за кряжистым стариком с седой бородой, а вместе с ним бегут мертвые его сыновья и швыряют в старика камнями.

Шлуг мир ништ! — кричит старик. — Ди кенст геарген мир![1]

БОГ

Наивен Иов. Бог видит сны его так же ясно, как если бы они снились ему самому. Он обижен. Не властен он над проказой и падежом скота. Не по его вине гибнут юные отроки на заре жизни своей. Но разве не по прихоти минутной его разворачивается небывалое во Вселенной действо? Чем может он помочь им, спрашивает себя всемогущий Бог.

КАИФФА

Пророк ли этот мальчишка, сын ли он божий, справедливость — одна на всех, и суд один для каждого. Не я назвал его сыном божьим. Он сам заявлял об этом не единожды и при многих свидетелях. А раз так, должен узнать и испытать Бог то, что, видимо, хотел узнать и испытать, посылая к нам сына своего. Час истины настал для Каиффы. Он, Каиффа, избран судьбою воплотить завет отца отцов своего — Иова. Из поколения в поколение передавался столетиями его наказ. Бог убил детей его без всякой причины, семя их, потомки их не пасут стада, не бредут неспешно по земле израильской. И вот время настало. «Око за око, зуб за зуб», — повторял он, направляясь к прокуратору Иудеи. Он задержался у него за полночь, объясняя молча слушавшему его римлянину смысл того, что написано в свитках, которые Каиффа прижимал к груди. Кому, как не прокуратору, высшему олицетворению римской справедливости на иудейской земле, понять, что такое закон и равенство перед ним. Справедлив и мудр римлянин. Умрет Йешуа.

Ливень разогнал толпу. Копьем прервал мучения казнимых преступников римский воин. «По образу твоему и подобию, — шептал Каиффа, глядя издалека на раскинувшего в небе руки пророка Йешуа, — по образу твоему и подобию. Око за око, зуб за зуб».

БОГ

Отгоняя галактики и обжигаясь о них, будто он разгонял медуз на мелководье, гася возникающие на его пути звезды, словно наступая на светлячков в низкой траве, Бог удалялся от Земли, в надежде больше никогда о ней ничего не узнать.

ЧАСЫ

Человеку фанатичному, сильному, ищущему точку приложения сил, цель, к которой он мог бы стремиться, скучно простое повествование, даже если есть в нем очарование. Иное дело, когда в рассказе имеется идея.

Мои первые часы мне подарили родители, когда мне исполнилось 15 лет. До этого я ограничивался настенными часами в школе и домашним будильником в жестяном корпусе с толстым стеклом и перевернутой никелированной чашкой звонка, довольно громкого. А эти часы были толщиной всего лишь в какие-нибудь четыре миллиметра, с позолоченным корпусом.

Тогда как раз родилась мода на такие плоские и невероятно малой толщины наручные часы. Это был еще один небольшой шаг в одной из провинций человеческой изощренности. Я носил их так, будто это не часы, а вермееровская «Девушка с серьгой». Через лужи на улице переступали двое — я и часы. Я старался не размахивать при ходьбе руками, но это было невозможно. Я пытался ходить по улицам с часами так же, как ходят без часов. Это было трудно. Я сидел в читальном зале библиотеки, но мне нелегко было сосредоточиться, мне нужно было знать, который час. Читая, я подпер голову левой рукой, повернув ее так, чтобы часы были обращены в зал. Две девушки, сидевшие напротив, неожиданно рассмеялись, и я мучительно покраснел, немедленно отнеся их смех на свой счет. Они смеются надо мной и моими часами, решил я.

Круглый циферблат с цифрами (у меня только две цифры — 12 и 6) и три стрелки — вовсе не очевидная штука, к этому нужно привыкать с детства, как к тому, чтобы есть рис деревянными палочками. Дети, привыкшие к дешевым электронным часам, потом с робостью надевают дорогие механические, а я в японских ресторанчиках всегда прошу, чтобы мне принесли вилку.

Однажды мы разбили палатки на реке, среди деревьев. Река текла очень тихо и плавно в украинском Полесье. Искупавшись, мы принялись ловить раков. Нам вызвался помогать местный мальчик, появившийся откуда-то в одних длинных черных трусах.

Он был очень ловок, и вскоре у нас было достаточно темно-зеленых речных раков, шевеливших клешнями. Когда мы приготовили их, мальчика уже не было поблизости. Видимо, его интересовал только процесс ловли.

Наутро, желая узнать, который час, я полез в кошелек, куда положил часы еще перед тем, как пойти купаться. Но часов в кошельке не было. Деньги остались не тронуты. Я сказал об этом товарищам, и они тоже проверили кошельки, но у них ничего не пропало — ни часы, ни деньги. Они, кажется, сомневались, действительно ли у меня были с собой часы. Я смутился и расстроился, я точно помнил, что часы были.

Через некоторое время на берегу появился человек из местных жителей, кажется, лесничий. Мы рассказали ему о пропаже. Он поинтересовался, не крутился ли здесь мальчик лет восьми. Да, ответили мы, он помогал нам ловить раков, но он был в одних трусах. Где он мог спрятать часы? Лесничий высказал предположение о том, как мальчик закрепил часы на теле, и улыбнулся. Я не поверил. Скорее всего, он бросил часы в кусты и забрал их перед тем, как уйти. Это деревенский воришка, объяснил лесничий. Его пытались лечить, отослали в специнтернат. Он сейчас в деревне на летних каникулах.

Втроем мы пошли в деревню. Дом мальчика разыскали быстро, и он был один в доме.

— Зачем ты взял деньги? — спросил мой приятель сурово.

— Денег я не брал, — заплакал мальчик.

— А где часы? — спросил приятель.

Мальчик принес маленький чемоданчик, который мы тогда называли студенческим, хотя на самом деле студенческим он был разве что до Второй Мировой войны и несколько лет после.

Мы открыли чемоданчик и обнаружили полторы дюжины часов, в том числе и мои. Ремешка на них не было. Он лежал отдельно. Нам самим-то было тогда по двадцать, и мы впервые в жизни оказались в положении воспитателей, объясняющих нормы человеческой морали. Мы напомнили мальчику заповедь «не укради». Мы обещали вернуться и проверить его поведение. Мальчик снова заплакал.

Дома я на всякий случай протер часы и ремешок ваткой, смоченной одеколоном «Гвоздика», запах которого отгоняет комаров. Лет двадцать я не хотел менять эти часы, даже когда они стали врать, дважды упав на пол. Лишь когда они совсем остановились, я с сожалением снял их и положил на дно чемодана, который впоследствии пересек с нами границу. Я совершенно не помню, какие часы были у меня после. До тех часов, которые ношу сейчас. Их подарил мне сын.

Я люблю башню с часами в Яффо — подарок османского султана Абдул-Хамида Второго жителям города. Давно нет султана и нет султаната, а часы есть. И плавящиеся часы на картинах Дали вызывают у меня восхищение. Здесь и главная идея рассказа, которая, может быть, понравится целеустремленному человеку: часы — гораздо больше, чем символ человеческой жизни, они — золотой след гигантской улитки, ползущей к новизне, к совершенству, к бессмертию!

СЕРДЦЕ

Шлемо Мордехай — это не прозвище. Так зовут моего соседа. То есть зовут его — Шлемо, а фамилия его — Мордехай. Иногда имя и фамилия бывают настолько симметричны, например Шмуэль Ицик, что живешь с человеком бок о бок годами, а встретив его утром, впадаешь в панику, что же ему сказать: «Привет, Шмулик!» или «Привет, Ицик!» Но в случае со Шлемо Мордехаем я никогда не путался, потому что в его имени-фамилии нет симметрии. Я познакомился с ним, когда он возник на пороге моей съемной квартиры и сказал, что мой кондиционер мешает ему спать. Я ответил, что если выключу кондиционер, то спать не смогу я, и оставил его включенным. На следующий день я вызвал мастера, и тот передвинул кондиционер на другое место. Шлемо был мне благодарен, и мы стали почти друзьями.

Оказалось, что и мой приятель знаком со Шлемо Мордехаем. Они работают в одной фирме и даже вместе ездили в командировку в Америку. Там, в Америке, Шлемо Мордехай, чтобы сэкономить на парикмахере, попросил моего приятеля постричь его.

Приятель ответил, что не умеет стричь людей. Подровнять конскую челку он, может быть, и согласился бы, а человека постричь он не сумеет. Шлемо Мордехай сказал, что дело это пустяшное и он объяснит, как это делается. Мой приятель ответил, что отрезанные волосы испачкают ковер в гостиничном номере.

— Тогда — в ванной комнате, — сказал Шлемо Мордехай.

— Там не развернуться, — ответил приятель.

— Мы поставим стул в самой ванне, и я сяду на него.

На это предложение у приятеля нашлось сразу два возражения — стул будет скользить в ванне, а волосы забьют сливное отверстие. Он с тоской подумал, что же он скажет на предложение стричься, сидя на унитазе, но тут Шлемо Мордехай заподозрил, что мой приятель просто не хочет его стричь. Он не обиделся. Это не в его правилах. И они вместе пошли ужинать в ресторанчик. Ресторанчик был некошерный, но Шлемо Мордехай спохватился только тогда, когда пришла пора рассчитываться с официантом. Он посокрушался немного, ведь он хоть и не «хареди», но все же старается не нарушать еврейских традиций. А тут еще у него в кошельке не нашлось достаточно денег. Приятель мой хотел рассчитаться, но Шлемо Мордехай не согласился. Он расстегнул поясной ремень, приспустил штаны на глазах удивленного официанта и достал из потайной холщовой сумочки на ремешке купюру в двадцать долларов. Он, в принципе, очень неплохой парень, согласился со мной мой приятель.

Когда мне пришлось менять квартиру, Шлемо Мордехай пришел мне на помощь. Его родственники как раз сдают квартиру, сказал он. Они люди с широким сердцем, отрекомендовал он своих родственников. Я осмотрел квартиру. Унитаз был с трещиной, а стена одной из комнат представляла собой просто жалюзи во всю стену. В квартире еще жили новые репатрианты из России.

— Вы нашли вторые ключи от входной двери? — спросила хозяйка молодого человека.

— Я нашел, нашел и не нашел, — на вновь изученном языке, иврите, ответил молодой квартирант.

— Так, где же ключи? — переспросила хозяйка.

— Я нашел, нашел и не нашел, — снова огорченно повторил безответственный квартиросъемщик.

— Он искал, искал и не нашел, — объяснил я хозяйке. Мой иврит к тому времени был гораздо лучше.

— Какова сумма месячной квартплаты? — поинтересовался я.

— Четыреста долларов, — ответила женщина.

Раздражение ни с того ни с сего волной поднялось во мне откуда-то из желудка и, видимо, отразилось на моем лице, потому что хозяйка спросила, за сколько я готов снять квартиру, хотя я не успел произнести ни слова.

— Бесплатно, — буркнул я. Что-что, а «широкое сердце»… ну нет его у нас.

По выражению лица Шлемо Мордехая я не сумел понять, пожаловалась ли родственница на мою грубость. Он, во всяком случае, своего доброго отношения ко мне не изменил. Он сказал мне, что на случай, если он, не дай бог, погибнет в автокатастрофе, он завещает мне свое сердце.

ГАЙ

Не обманывайте меня, сказал Гай (не Гай Юлий Цезарь — просто Гай), женщины гадят розами. Так они гадят — розами, упрямится он. Мы сидели вокруг него кружком и противоречили ему. Это нелогично, говорили мы. Откуда в кишечнике женщины возьмутся розы? Розы растут на колючих кустах, а не в кишечниках женщин.

Женщины плачут утренней росой, упорствовал он, протирая очки полой рубашки и щуря глаза.

Мы не знаем химического состава женских слез, возражали мы, но мы можем спросить у доктора или у оптометриста. Или отнести слезы в химическую лабораторию на анализ. В одной пробирке утренняя роса, в другой — женские слезы. Для чистоты эксперимента. Можем отнести туда и женские розы. Но мы им не скажем, что это женские розы. Мы скажем, что это простое говно, и попросим извлечь из него все те медицинские выводы, которые добывают из говна в химических лабораториях. И если нам скажут, что там были майские розы, мы тебе поверим.

Гай (просто Гай) смеялся над нами. Мы — дураки, говорил он. Мы ничего не понимаем в женщинах, насмехался он над нами. Наши органы чувств осязают как ковши экскаваторов, наши глаза зрячи как фары грузовиков на ночной автостраде, наши уши чутки как городская сирена, наши представления о женщинах плоски как пол в зале для бальных танцев.

Он бы и дальше продолжал в том же духе, но мы рассердились. Мы бросали в него сухими листьями и голубиным пометом. Вот тебе засохшие розы и отходы голубиной любви, отвечали мы на его насмешки. Он закрыл голову руками и молчал, ожидая, когда пройдет наш гнев. Гнев прошел.

Гай, мать твою так, а ты знаешь вообще, отчего родятся дети, спросили мы, и наш гнев прошел окончательно и сменился предвкушением торжества разума над грезами упрямого простого безумца, носящего имя великого римлянина. Ты вообще знаешь, как это происходит, наседали мы.

Этого никто не знает, ответил Гай, на это время люди теряют сознание, но само сознание не теряется, оно парит в небесах…

…и нюхает розы, хохотали мы, но потом заорали. Да он просто кретин, орали мы, и в него снова полетели сухие листья и голубиный помет. Но наш гнев опять быстро прошел. Мы опять перестали метать помет и листья и принялись за Гая (просто Гая).

Гай, твою мать, спросили мы, а что у женщин под платьем? И замерли в ожидании.

Об этом нельзя говорить, ответил Гай, весь в сухих листьях и голубином помете.

Дурак, кричали мы и чувствовали себя победителями, у них под платьем трусы и лифчик. Мы катались от хохота по сухим листьям и голубиному помету.

Гай — дурак, Гай — дурак, Гай — дурак, распевали мы.

ВОЛШЕБНОЕ ЗЕРКАЛЬЦЕ

Жила-была принцесса, и было у нее волшебное зеркальце.

Кто на свете всех милее,

Всех румяней и белее? —

спрашивала она у зеркальца.

Ты на свете всех умнее,

Необычней и светлее, —

отвечало ей зеркальце.

— А где сейчас Болконский? — краснея, спрашивала принцесса.

— На войне, — отвечало зеркальце.

— Когда он вернется?

— Может и не вернуться, — отвечало зеркальце.

— А вот и вернется, — говорила принцесса и не злилась на зеркальце, кладя его на тумбочку у постели.

Время шло, Болконский не возвращался. Неподвижно лежал он на земле и смотрел в аустерлицкое небо. А тут и другая беда. Видно, кто-то повернул волшебное зеркальце не в ту сторону, и оно взахлеб стало рассказывать принцессе о Белоснежке.

В гневе не бросила, не разбила принцесса волшебное зеркальце. Было у принцессы незлое сердце.

— Ступай к своей Белоснежке, — сказала она.

Много лет прошло с тех пор. Принцесса стала королевой, она вышла замуж за соседнего короля, построила хрустальный дворец и украсила его живыми цветами. Брак не задался, и восставший народ прогнал короля.

Однажды, роясь в шкафу, королева подняла старое полотенце с гербами. Под ним лежало волшебное зеркальце. Оправа его потрескалась, но само зеркальце было таким же прозрачным, даже прозрачнее прежнего показалось оно королеве.

— Здравствуй, зеркальце, — засмеялась королева.

— Здравствуй, королева, — улыбнулось зеркальце.

— А где же Белоснежка? — спросила королева.

— Ее взял Бог, — ответило зеркальце.

— И что же ты делаешь? — снова спросила королева.

— Лежу под полотенцем и думаю о Белоснежке, — сказало зеркальце, и его поверхность покрылась легким туманом.

— Разве можно жить воспоминаниями? — спросила королева, вытирая зеркальце шелковым платком.

— Разве ты не видишь трещин в своем дворце? — ответило зеркальце.

Они долго молчали. Королева перевернула зеркальце, но и обратная его сторона обладала даром речи.

— Вырви себя из центра мирозданья, — сказала обратная сторона зеркальца, — и тебе станет легче. В центре мироздания — только Бог, пустота, ничто. Ничто есть Бог.

Королева поторопилась снова повернуть зеркальце.

— Отпусти меня, королева, — сказало зеркальце, — твой путь — к покою. Может быть, ты поправишь дворец и к тебе придет Бог.

— А ты? — спросила королева.

— А я пойду своею дорогой, чтобы не встретиться с Богом, через тернии — в ад, — ответило упрямое зеркальце.

— Как печальна жизнь и как прекрасна, — сказала королева.

СОН

Это был нервный предутренний сон. В нем мне захотелось поесть оладий, которые во сне я называл почему-то блинчиками. Я не стал ни к кому обращаться. Я никогда не готовил ни блинчиков, ни оладий, но решил, что в этом нет ничего сложного. Я насыпал муки и налил воды. Тут мой сон, видимо, стал крепче, и я потерял контроль над процессом в то время, когда я что-то размешивал.

После короткого провала связь восстановилась, и я вернулся к блинчикам. Но тут я с раздражением и даже отвращением обнаружил, что замес я сделал прямо в кухонной раковине. Я вырвал пробку из слива, и капля села мне на лицо как мокрая муха. Я вытер ее рукой, но продолговатый след остался на тыльной стороне ладони и, видимо, на правой щеке. Усилием сонного рассудка я достал глубокую тарелку и снова принялся что-то размешивать в ней. Этот процесс отлетел в сероватую даль, и я опять остался без вожделенных оладий.

Я обратился к матери, и уж очень быстро, почти сразу передо мной появились сложенные стопкой блины. Но это были странные блины. Это были именно блины, а не заказанные мною оладьи. То есть они были не величиной с пол-ладони (я вспомнил, что для этого белую смесь выливают на шипящую сковороду из столовой ложки). Эти были величиной со сковородку. Мать тысячу раз в детстве делала мне оладьи величиной с пол-ладони. Чего вдруг сейчас она испекла мне этих лопухов? Да ладно, какая разница? Нет, разница есть — я проиграл в количестве завернувшихся кверху чуть пригоревших ободков. А они-то и создают все понятие об оладьях. И я хочу «оладей», как называла их бабушка, а не оладий. Но я не хочу сердиться на мать во сне — ведь в жизни она умерла.

И вот она уже пригласила кого-то убрать дом. Но почему я слышу голоса? Была свободна целая бригада, и ее привезли целиком, чтобы закончить быстрее, соображаю я. Одну из работниц я вижу со своего дивана — она шваброй толкает перед собой осколки чего-то знакомого. Я напрягаюсь — понять, чего именно. От этого напряжения я вот-вот проснусь. Это осколки вазы. Но я не проснулся, и я уже слышу крики — это начальница этих работниц кричит на них. Наверное, из-за разбитой вазы, а может быть, они и еще что-то успели натворить. Не знаю, ведь я лежу почему-то на диване, а не в своей постели. И тут на диване я обнаруживаю, что я не один. На этом диване я обнимаю кого-то. Кого? Одну из работниц? Ту, что толкала шваброй осколки вазы? Она податлива, мягка, в ней нет напряжения. Но она не смотрит на меня. Я и наяву ни за что не пойду на связь с женщиной, которой я неинтересен.

Передо мной дилемма — немедленно прекратить это или сказать ей что-то такое, что ее удивит? Самолюбие побеждает, и я что-то говорю ей, что делает ее тело теплым.

Видение исчезает. И я уже не на диване, а захожу в комнату к отцу. Он приподнимается на локте и смотрит на меня тем обузданным взглядом, которому научаются отцы, когда их сыновья становятся взрослыми мужчинами, или даже немного раньше. Отец умер на десять лет раньше матери, и я ощущаю совсем забытое мною чувство, что есть кто-то по определению старше меня, по отношению к кому мое место заведомо ниже в иерархии мужских отношений. Пока я переживал это знакомо-забытое ощущение, комната с отцом перестала существовать, я уже опять лежал, укрытый одеялом, но теперь в своей постели, а на другой ее половине была та, которой правильно там быть. Не продирая глаз, я пробормотал, что все еще сплю, но мне уже хочется куснуть ее за попу, раз она наконец вернулась и проникла в мои сновидения, пусть лишь под самое утро. Но и это продолжал катиться туманный шар длинного сна.

Наконец я заставил себя проснуться. Прошел в ванную комнату, чтобы первым делом почистить зубы, освежив рот, и выпить воды. По дороге к раковине и полке, на которой лежат щетка и паста, провел пальцем по запотевшему оконному стеклу. Палец остался сухим. Всю ночь работал кондиционер. Я приоткрыл окно, чтобы убедиться: влага осела на внешней стороне стекла.

ЖИЗНЬ ПО ПРУСТУ

Это был период моего страстного увлечения Набоковым. Я неожиданно для себя открыл, что читал его неправильно — по вечерам, в то время как его книги, как и всякие другие превосходные книги, следует читать исключительно по утрам, когда свежо восприятие, душа открыта для впечатлений и мир образов омыт нервной дрожью познания. Утреннее чтение стало возможным из-за закрытия старт-апа, в котором я работал. Других предложений пока не было, и я без угрызений совести мог посвятить все свое время духовному приобретательству, которое, как утверждают, в конечном счете, одно и является оправданием приобретательству материальных ценностей. Это очень удобная точка зрения как для тех, кто обладает материальными ценностями в избытке, так и для тех, кому так и не удалось до них дотянуться.

Но тут и случилось несчастье. Очередной том Набокова я дочитал посреди недели, а ехать в книжный магазин за следующей книгой в среду было бы для меня тяжелым душевным диссонансом, так как книги уже много лет я покупал исключительно в выходные дни. Промучившись до полудня с этой дилеммой, я вдруг подумал (пожалуй, даже — меня осенило), что может быть, и Пруста я читал неправильно. Время было ближе к полудню, — я еще не обедал, кровь и другие жизненные соки не увлеклись еще исключительно пищеварительным процессом и гуляли по телу, питая мозг. Я оценил по десятибалльной системе готовность своего восприятия, выставил ему оценку девять и, воодушевленный и взволнованный, достал из книжного шкафа недочитанных мною много лет назад (примерно семь лет) «Девушек в цвету». Что, конечно, лишь мое произвольное сокращение полного названия книги, которое звучит так: «Под сенью девушек в цвету». Из книги торчала оставленная семь лет назад закладка — банковская распечатка тех времен. Раскрыв книгу и быстро убедившись, что героев и идеи романа я помню только приблизительно, я задал себе вполне естественный при таких обстоятельствах и даже неизбежный вопрос: дать ли формалистскому, начетническому началу возобладать в себе и читать от закладки или проявить добросовестность — начать книгу сначала? Но «Под сенью девушек в цвету» это вторая книга романа «В поисках утраченного времени», а значит, если быть добросовестным до конца, то начинать нужно с первой книги — «По направлению к Свану», содержания которой я уже совсем не помнил, кроме разве что факта, что Сван, кажется, еврей или с еврейством как-то связан. Да и об этом напомнил мне Набоков, упомянув Свана в связи с происхождением своей героини. Тут мне стало ясно, почему вот так, в среду, я вдруг подумал о Прусте. Это Набоков толкнул меня под локоть. Еще некоторое время я колебался. Но я твердо знаю о себе, что человек я решительный и в подобных ситуациях, требующих нелегкого выбора и трудных решений, никогда не говорю себе: «Я подумаю об этом завтра». Стоит этой женской мысли появиться в моей голове, как я переполняюсь энергией и решительностью и, подобно Александру Македонскому, делаю мгновенный выбор — рублю свой гордиев узел решительным и острым мечом воли. Вот и теперь: я сначала захлопнул книгу, а затем тут же раскрыл ее страниц на пятьдесят после закладки и, как выражались в старинных романах, целиком погрузился в чтение.

И вот что я прочел. От первого лица герой книги повествовал о трудном расставании с матерью перед поездкой (на отдых?) в поезде. Судя по тому, что в поезде герою предстояло ехать с бабушкой, я заключил, что герой молод, из того же, что врач посоветовал герою выпить пива или коньяка, чтобы преодолеть волнение перед предстоящей поездкой (бабушка не одобряла этого совета), можно было предположить, что герой — не ребенок. В самом деле, неужели французский врач посоветовал бы ребенку выпить для обуздания чувств пива или коньяка, да еще без одобрения бабушки? В поезде герой смотрел на синюю оконную занавеску, перебегал от окна к окну, чтобы мысленно собрать воедино разорванную колеблющимся поездом цельную картину мира, а на остановке окликнул девушку, предлагавшую проезжающим путешественникам молоко в кувшине. Она не успела к нему со своим молоком, но герой еще долго лелеял ее образ в душе, мысленно устремляясь к нему и воображая встречи с этой девушкой в окружении чудных пейзажей, неотъемлемой частью которых представлялось очарованному герою мелькнувшее в его жизни явление девушки с кувшином молока.

На этом месте я отложил книгу, поскольку был уже эмоционально переполнен прочитанным, безнадежно заражен им. И уже знал, что в предстоящие выходные не поеду за Набоковым. Я — на крючке у Пруста, этот крюк засел у меня под ребром, и мне не сорваться с него. Меня неожиданно и глубоко потряс метод Пруста — это возбужденное видение мира с его океаном бесчисленных и удивительных деталей. Я просто не мог не последовать за этой путеводной звездой, ярко осветившей вдруг мою словно пребывавшую до этого в потемках душу. Я решил, следуя указанному Прустом методу, миллиметр за миллиметром исследовать окружающий меня мир, не скупясь расходовать на него отпущенные мне природой любознательность и душевный жар. Я решил начать с закладки в книге.

Как я уже упомянул, это была банковская распечатка семилетней давности. Все эти семь лет я упорно работал и теперь не торопился заглянуть в нее, намеренно томя себя сладким предвкушением того острого наслаждения, которое я смогу ощутить, увидев, насколько я стал богаче за это время. Говорят, о двух вещах считается непристойным и даже невозможным спросить у человека в Европе: сколько у него денег и за кого он голосует. Самым странным образом именно эти две вещи меня нестерпимо тянуло всегда поведать первому встречному. Ведь это такие волнующие подробности, которые так много говорят обо мне. Разве это не прекрасно — встретив человека, сказать ему: «Здравствуйте, я голосую за Рабина, и на личном счету у меня сейчас 121 тысяча шекелей!» Если бы все вели себя так же, мир был бы другим, совсем, совсем другим.

Строку за строкой я стал разбирать распечатку. Пожалуй, не стоит вам задерживать свое внимание на этих строках, они довольно скучны:

— 8.72 — банковский сбор за ведение текущего счета;

— 314.59 — компании сотовой связи;

— 19.00 — банковский сбор за смену ш. (непонятно, что это за «ш.», но, видимо, так надо);

— 1100.00 — снято мною со счета;

— 16.50 — за две чековые книжки;

+73.08 — процент с вклада (это в прибыль).

Никаких итоговых сумм я не обнаружил, но это обстоятельство нисколько не остудило меня и не повергло меня в уныние, несмотря на то, что мои планы порадоваться своему обогащению за протекшее время оказались грубо нарушены.

Упоминание Прустом пива отвлекло меня от размышлений на финансовые темы. Я вспомнил о том, что в холодильнике меня ждут шесть бутылочек «Carlsberg», закрепленных в легкой картонной упаковке в виде арки, своей элегантностью подчеркивающей красоту кеглевидных бутылочек (или это кегли бутыловидны? Над этим стоит поразмышлять). Однако картонная арка из-за своей картонной же шершавости далеко уступает бутылочкам-кеглям в красоте, сочности и глубине цвета. Нечего и говорить о том, чтобы устроить конкурс красоты между этой картонкой и бутылочными этикетками — верхом изобразительного бутылочного совершенства (если вы почувствовали здесь дух насмешки, то совершенно напрасно: и я не сравниваю эти этикетки с Вермеером — это другая красота, другой стиль, другой поворот жизни, если хотите). В холодильнике не шесть, а только пять бутылок, одну я выпил вчера, вспомнилось мне. Чтобы не нарушать установленной мною последовательности созерцания, я решил спуститься за пивом с закрытыми глазами, что и удалось сделать без приключений в дороге. Со смеженными веками мне удалось вскрыть бутылку, но когда на обратном пути я приблизился к ступеням, ведущим на второй этаж, меня поразила мысль, что я ведь не знаю о своей лестнице, по которой спускаюсь и поднимаюсь много лет, самых элементарных вещей, например сколько в ней ступеней. Я открыл глаза, и моя лестница (бежевая с белым, хевронский мрамор ступеней с белым каркасом) предстала предо мной. Я сосчитал ступени. Их было восемнадцать. Если бы я не читал Пруста и меня спросили бы, сколько ступеней в моей лестнице, я бы затруднился с ответом. Но теперь ответ будет у меня наготове. Восемнадцать. И к этому я еще прибавлю, что наиболее изысканной, особенной, ветреной и неверной следует признать восьмую ступеньку, не только поворотную, но и приходящуюся на угол двух стен, из-за чего ей придана форма ячейки пчелиных сот с одним срезанным углом. А если бы этот угол сохранили, то он жалил бы поднимающихся по лестнице подобно рассерженной пчеле. Восьмая ступень — правительница, принцесса без королевы. Трапециевидные и треугольные ступени на повороте лестницы образуют прослойку лестничной аристократии, своей формой отделяясь от нижнего сословия — прямоугольных ступеней, о которых только и можно сказать, что они совершенно одинаково прямоугольны, но не лишены прямоугольного очарования.

По возвращении к исходной точке путешествия за пивом (а началось оно от кровати в спальне, на которой я читал Пруста) я задрал голову с бутылкой (пиво было на дне, большую часть я успел выпить, знакомясь с лестницей), и тут внимание мое привлекла зеленая портьера над стеклянной дверью, ведущей на балкон. Это случилось еще из-за того, что ее колыхнул ветер, и при этом с нее не посыпалась пыль. И эта история, объясняющая, почему на портьере нет пыли, достаточно интересна, чтобы быть приведенной здесь.

Еще совсем недавно на ней была масса пыли, которую не так просто удалить пылесосом, который, как мне представлялось, скорее создал бы на ней пыльные полосы. По этой причине я воздерживался от чистки пылесосом. Если портьеру постирать, думалось мне, то она неравномерно полиняет, а может быть, и съежится. Да и сама мысль о том, как придется снимать карниз, на котором висит портьера, как непременно что-то завалится, что-нибудь потеряется, что-то непотерянное я не сумею вернуть на положенное место, заставляла меня бесконечно откладывать вопрос о чистке портьеры, пока один из рабочих, пришедших белить комнату, не протянул мне уже снятый карниз вместе с покрытой серым мхом портьерой со словами: «Вы, конечно, хотите ее постирать». «Конечно», — ответил я тоном, не допускающим иных возможностей. Когда я повесил выстиранную портьеру на место, оказалось, что никакого ущерба стирка ей не нанесла. И даже осталась в моих руках тесемка совершенно непонятного предназначения (портьеру вместе с карнизом, как вы помните, мне подал маляр, и, торопясь положить ее в стиральную машину, я не запомнил точного назначения всех деталей). Выстиранную тесемку я аккуратно сложил вчетверо и сунул на верхнюю полку шкафа под груду других вещей, справедливо полагая, что эта тесемка если и понадобится мне, то уж гораздо позже носков, трусов, старых джинсов, свитеров и застиранного полотенца, которые в общей массе занимали выбранную мной для сохранения тесемки полку. Что же интересного в этой истории с портьерой и тесемкой? Может быть, и ничего. Но все же есть нечто завораживающее и волшебное в неприхотливом тлении фитиля обыденности.

Тем временем выпитое пиво попросилось наружу, как просится с той же целью за дверь воспитанная кошка. Я никогда не отказывал в этом кошкам, не было у меня намерения отказать в этом пиву. Путь от кровати к туалетной комнате короток. Он пролегает мимо трюмо. Я не стану описывать пока всего, что навалено на нем, как и не приведу критического описания субъекта, промелькнувшего в зеркале, а устремлюсь прямиком (тому есть весьма настойчивая причина) к санитарному предмету, упоминание о котором в изящной словесности требует всегда особой изощренности. Наименование этого санитарного предмета нельзя вставить во фразу, как, например, «он ушел» или «она заплакала». Будучи, даже самым якобы незаметным образом, помещенным в любую фразу, этот санитарный предмет немедленно станет центром фразы, ее полюсом, средоточием внимания. Не стану отнимать у вас наслаждения самим поразмышлять над этим предметом, сидя на нем. Я же обращусь к детали, которую вы, возможно, опустите в своих размышлениях, к необходимой части санитарного изделия — его сиденью. Дело в том, что я никогда не пренебрегаю сиденьем. Настоящие мужчины, как известно, от пива освобождаются стоя. При этом мелкие брызги, которых они не видят и не чувствуют, попадают на их брюки. Я утверждаю, что все настоящие мужчины

ходят в вечно описанных брюках. Соответствовать имиджу настоящего мужчины, разумеется, является и моей постоянной заботой, но при обстоятельствах, когда меня никто не видит (а меня действительно никто не видит в этом положении), я отдаю предпочтение сухим и чистым брюкам над никому не демонстрируемой мужественностью. Может быть, поэтому крепление моего сиденья быстрее разбалтывается, из-под крепящих его винтиков на белизну керамики высыпается стружечная горка, будто завелись в санитарном предмете сумасшедшие муравьи и выносят по крупинке песчаные холмики на блестящий белизной снег. Когда это произошло в первый раз, я затеял починку, придумав следующий метод: я разломал спичку на три части, два из трех обломков я осторожно вколотил в болезненно широкое отверстие, из которого выпадал расшатавшийся винт. Затем я ввернул винт, тут же въевшийся в тела спичечных обломков, и оценил свою работу, склоняя и выпрямляя голову, приподнимая и опуская сиденье. Увы, этого хватило ненадолго. Теперь на стружечную горку невидимые муравьи водрузили еще и обломки спичек, словно они были римляне с евреями и готовили кому-то гибель на деревянном кресте. Я нашел винт большего размера, тщательно сравнил его длину с толщиной крышки и, вооружившись мощной отверткой, которую в данном случае следовало бы именовать приверткой, соединил сиденье с собственно санитарным предметом самым, что ни на есть, надежнейшим способом.

Сидя на санитарном предмете, вернее на его сидении, имеющем свою собственную историю жизни, о которой я только что рассказал, я заметил какое-то странное несоответствие нынешнего вида туалетной комнаты обычному ее образу, сложившемуся в моей памяти. Солнечный свет ярко ложился на джакузи, и в низине фигурного дна словно застыл водяной островок, чей берег был глубоко и многократно изрезан, язычки-мысы его были до странности высоки, будто это была не вода, а силикатный клей, пролившийся на белое дно. И еще (ну да, это из-за необычного обилия солнца, жалюзи задвинуты полностью в стену) было ощущение яркой просторной бесприютности, словно в больничной палате, не хватало уюта, или будто недоставало чего-то, например большого белого пушистого полотенца на его обычном месте, хотя оно висело, как ни в чем не бывало, на своем крюке…

Ну откуда, скажите мне, у телефона эта зловредная привычка звонить именно в такие моменты? Или это изощренная месть (чья?) за предпочтение незабрызганных брюк принципам ортодоксального мачоизма? Вдумаемся в ситуацию. Необходимо прервать процесс, натянуть одежду, помыть руки, вытереть их полотенцем и уж затем бежать к телефону, не говоря уже о том, что неплохо было бы нажать на рычаг санитарного предмета и захлопнуть дверь туалетной комнаты, чтобы звуки домашней «ниагары», преобразовавшись из акустической волны в электрический сигнал, не достигли ушей собеседника. Немыслимо успеть сделать все это даже для Супермена или Микки-Мауса. Какие именно операции из этой процедуры вы решите опустить, чтобы успеть к телефону, мы не спрашиваем, уважая неприкосновенность вашей частной жизни. Но если же вы оставили звонок без ответа — увы, нам нечего вам сказать. Вы предпочли сухой формальный порядок, заведенную рутину — живому человеческому общению, вы живете не по Прусту.

Звонок был от старого знакомого. Это было предложение работы. Не соглашусь ли я быстро выполнить одну штуку — спроектировать многоточечную систему централизованного контроля утечек ракетного топлива. Есть еще один параметр, но об этом не по телефону. Конечно, не по телефону: там, где контролируют утечки ракетного топлива, неплохо бы измерять еще и уровень радиоактивного излучения. Я согласился, но, положив трубку, немного загрустил — на какое-то время мне придется проститься с исследованием глубин человеческого существования, с волшебством и роскошью чувств, с дрожью предвкушения неизведанных наслаждений и ознобом ожидания счастья, с горячим биением возбужденного, нервного пульса жизни по Прусту.

ЭВРИДИКА

— Орфей! Ты сидишь на камне?

— Да.

— Ты думаешь обо мне?

— Конечно.

— Что ты делаешь целыми днями?

— Развлекаю себя воспоминаниями и страхом смерти.

— Не бойся.

— Ладно.

— Вакханки приходили за тобой?

— Да. Сказали, что придут еще. И все же я чувствую приближение смерти.

— Как ты можешь чувствовать это?

— Я начинаю лукавить с богами. Я стараюсь понравиться им.

— Рассмеши меня.

— Ничего не приходит в голову.

— Да ладно! Я уже смеюсь. Ты ведь помнишь, как я смеюсь. Рассмейся, как я.

— Я попробую.

— Вот видишь — похоже. Ты еще поживешь без меня.

КРЕСЛО ДЛЯ СНАЙПЕРА

Инженер-механик Хигин вышагивает по беговой дорожке в спортивном зале города М. На опорной раме снаряда надпись «Made in USA». Но скорость (пока только — 6,5) — в километрах в час, а не в милях в единицу времени и инструкция на пульте — на иврите. Ноги Хигина отмеряют третий километр, голова же занята мыслями о кресле для армейского снайпера. С тех пор как он получил задание на проектирование этого кресла, он стал внимательнее присматриваться к анатомическим особенностям человеческих тел.

На дорожку перед ним поднимается гибкая молодая особа лет двадцати семи, по грубой оценке Хигина. Она бросает полотенце на поручень снаряда, оглядывается вокруг, скользнув взглядом и по нему, инженеру-механику Хигину, и, не спеша, приступает к прогреву мышц.

Он уже раньше заметил ее. И на беговой дорожке, и в холле. Тогда в холле она говорила по сотовому телефону, и ее голос показался Хигину слишком резким и речь неизысканной, не гармонирующей с той волшебно легкой походкой, которой она пересекала коридор. Ни разговор по телефону на ходу, ни тяжелая висящая на ней спортивная сумка, ни пронесшиеся перед ней кричащие дети не помешали ей поймать его взгляд, хотя он чуть отвернул голову, сузил глаза и надел на лицо маску игрока в покер.

Теперь же, когда она разминается прямо перед ним, ему кажется, что было бы, пожалуй, лучше, если бы ее талия была на один сантиметр уже. Он мысленно усаживает ее в кресло для снайпера и вкладывает в ее руки винтовку.

На ней, отмечает Хигин, узенькая мутно-желтого цвета майка с белыми кружевными бретельками, стилизованными под то, что когда-то именовалось словом «комбинация». Под кружевными тесемками майки — еще одни бретельки, только строгие, темного цвета и широкие. Они — часть еще одной, спортивной полумайки, сжимающей грудь в две неподвижные лепешки, лишенные таким образом собственной резонансной частоты.

Она довольно быстро переходит с шага на бег, а Хигин — с 6,5 на 6,7 км/ч. Подумав, он добавляет еще десятую. Теперь — 6,8. На бегу она вдруг расплетает волосы и, не прекращая легкого бега, вновь заплетает их потуже и возвращает к основанию косички пушистую цветную резинку. Легким прыжком она соскакивает с беговой дорожки на неподвижные боковые полосы рамы и еще раз разминает мышцы ног, кладя их по очереди на поручни снаряда. При этом она снова оглядывается, слегка поворачивая голову и скашивая взгляд. Его она на сей раз не поймает, он смотрит на телеэкран прямо над ее головой. Чтобы не попасться, ему достаточно перефокусировать взгляд. Это гораздо быстрее, чем повернуть голову, как это делает она прежде, чем он попадет в поле зрения одного из ее глаз. Ее лицо трудно назвать красивым, но и забыть нельзя, как и эти темные глаза на нем, которые, что бы там ни было, он увидит, когда бросит на нее быстрый взгляд, выходя из зала.

В определенных условиях, думает Хигин, снайпер — следователь, судья и экзекутор в одном лице. Не всегда его задача — стрелять на поражение в заведомого врага. Иногда он страхует оцепление солдат, в которых в любую минуту могут полететь камни или бутылки с зажигательной смесью. В этой ситуации он не может стрелять без приказа.

Она вновь соскакивает на раму, чтобы завязать ослабший шнурок на ботинке. Она наклоняется, и ребра-каемки треугольника ее трусиков четко проступают сквозь узенькие светло-голубые шорты, на которых сзади что-то написано по-английски. Написано немного, потому что на этих шортах вообще не так уж много места. И уж точно это не ее имя. Он слышал, как ее окликнула пожилая дама, которая недолго потопталась на другой дорожке, — ее зовут Ализа. Треугольник трусиков усечен снизу, и таким образом у него нет вершины. Значит, это трапеция, а не треугольник, думает Хигин.

Если ситуация станет опасной для жизни солдат и приказ стрелять все же поступит, продолжает рассуждать Хигин сам с собою (он не очень сведущ в армейских инструкциях о правилах применения оружия), снайпер имеет право стрелять в конечности. Вполне возможно, снайпер сам разработал для себя свод наказаний в пределах его личной юрисдикции: пока никто из наших не ранен, он старается попасть в икру. Когда же он видит на лице солдата кровь от камня, он не обязан целиться так уж тщательно, а стрелять должен быстро, и тогда пуля может попасть прямиком в коленную чашечку. В этом случае ноге, скорее всего, конец. Пострадает и сон снайпера в последующие годы.

И снова она отрывается от беговой дорожки, на сей раз повисая над ней, опершись руками о поручни, чтобы одной ногой чуть сдвинуть резинку носка на другой ноге. Она так легка, что ни одного пятнышка пота не проступило на майке, несмотря на бег, правда, не слишком быстрый. И на двух руках она висит без всякого усилия, правда, недолго. Еще секунда, и она опять легко бежит, не глядя на приборы, показывающие время в пути, пройденное расстояние, а если подержать несколько секунд рукоятки пульта, то и пульс бегущего. Но зачем ей знать частоту своего пульса? Она не прикасается к рукояткам.

Вряд ли она была снайпером во время армейской службы, думает Хигин. Во-первых, он не слышал о женщинах-снайперах в израильской армии, во-вторых, судя по речи и имени, она не из «русских», которых, говорят, много среди снайперов, потому что уроженцы страны уступают им в сосредоточенности и терпении. Она слишком быстра и подвижна, чтобы сидеть перед экранами радаров. Вряд ли досыпала, подложив под голову руку, на огромном столе, уставленном пластмассовыми стаканчиками с пробами мочи на призывном пункте. Слишком независима, чтобы разносить кофе. Хигин так и не разгадал, какая воинская специальность могла быть лет пять назад у его случайной соседки по спортзалу. Он замедляет, а затем и останавливает беговую дорожку. Выходя из зала, он бросает на нее быстрый взгляд. Но то ли оттого, что дверь слишком далеко, то ли оттого, что он очень старается, чтобы взгляд его выглядел случайным, этот взгляд-выстрел не помогает инженеру Хигину уточнить ее образ.

Кто же будет сидеть в его кресле для снайпера?

ПОЕЗД

Мой приятель по работе совсем недавно развелся с женой. Он был в подавленном настроении. Может быть, поэтому, хотя все вопросы мог бы решить («закрыть» — принято было говорить в инженерной среде) каждый из нас в одиночку, босс послал нас вдвоем в Санкт-Петербург, который тогда еще был Ленинградом. Но я буду называть его Санкт-Петербург, или просто — Петербург.

Перед отъездом я спросил босса, был ли он знаком с бывшей женой моего будущего попутчика. Босс изобразил на лице нежелание начинать разговор на эту тему, но поскольку я продолжал смотреть на него, буркнул коротко: «Норовистая бабенка». Видимо заразившись от собственных слов, он продолжил уже без всякого побуждения с моей стороны.

— Например, спросишь ее, читала ли она «Роман с кокаином», — сказал он, складывая бумаги на рабочем столе в дальний правый угол, — она непременно скажет: «Читала». И все. Тебе уже хочется пинком добыть из нее развернутый ответ, но ты вежливо спрашиваешь: «Ну и как?» И тут услышишь в ответ какую-нибудь ахинею, из которой следует, что она высокоморальная особа, очень чувствительная ко всякой грязи, хотя широта взглядов ей не чужда и художественные особенности романа она высоко ценит.

Босс прихлопнул бумаги толстой тетрадью, в которой он делал записи на память, и тем дал мне понять, что тема закрыта и что у нас обоих есть неотложные дела.

Поезд идет в Санкт-Петербург 24 часа. Это неудобно. Если уж ехать на поезде, то 12 часов — и только до Москвы. Можно сесть в поезд вечером, послушать стук колес, пару часов поскучать, выспаться ночью, а утром, приведя себя в порядок и позавтракав, бодреньким сойти на Курском вокзале и отправиться по казенным делам. Мы бы, конечно, сели на самолет, но авиабилетов не достали и, не имея выбора, поднялись в зеленый вагон железной дороги. Моя жена успела запечь для нас курицу, приятель принес бутылку крымского «Кокура», и после двух-трех часов, в течение которых мы молча следили за мельканием в окне давно знакомых пейзажей, одновременно пришел голод и опустилась тьма. Мы ужинали так же молча. Я не знал, как помочь ему снять напряжение, в котором он находился в последние дни, и наугад спросил его о Тюле. Эту кличку наш общий знакомый заработал, рассказав в подробностях в курилке мужского туалета о том, как жена таскала его по магазинам, выбирая тюлевые занавески.

Он ответил сначала неохотно, но потом глаза его блеснули, и я понял, что в рассказе о Тюле он нашел какую-то аллегорию, которая поможет ему выплеснуть накопившуюся в нем тяжесть. С Тюлем он работал в фирме, из которой пришел к нам. Он поступил на работу туда сразу после института, Тюль был на три года старше его, он знал едва ли не наизусть многое из Ильфа и Петрова, с удовольствием и к месту цитируя. Еще раньше, чем он признал моего приятеля и нынешнего спутника как инженера, Тюль почувствовал к нему расположение, когда тот, отозвавшись о шедшей в кинотеатрах немецкой комедии, целиком построенной на пинках в задницу, изложил вычитанную им где-то теорию о различиях немецкого и французского юмора (французский якобы увлечен передней стороной человека, немецкий — задней). С тех пор между ними царило доверие и взаимопонимание.

Это доверие и позволило ему однажды спросить у Тюля, каким образом тому удалось укоротить даму, вечно читавшую безалаберному Тюлю назидания по поводу его упущений в работе. Она надолго усаживалась перед Тюлем, тихо выговаривая ему, пока он постукивал карандашом по столу. Лицо ее, и без того болезненно-красное, становилось еще краснее, а в глазах просыпалась нездоровая страсть. Но однажды это прекратилось. Через две-три недели мой приятель решился спросить Тюля, что случилось и почему она потеряла к нему интерес. Тюль снял очки, протер их, чуть прищурил правый близорукий водянисто-синий глаз, улыбнулся своей мальчишеской улыбкой в рыжеватые усы и сказал: «Я однажды наклонился к самому ее уху и тихо, чтобы никто больше нас не услышал, сказал ей: пошла на х..!». Мой приятель счастливо рассмеялся, как, видимо, смеялся и тогда, когда услышал эту историю от Тюля впервые. Он поставил стакан с «Кокуром» на столик, отложил недоеденную куриную грудку, обтер салфеткой руки и продолжал смеяться, глядя то на свои руки, то на вагонное окно, в котором из темноты иногда возникали огоньки деревни, слишком слабые из-за света в купе, чтобы можно было разглядеть что-то, кроме самих огней. Отсмеявшись, он посерьезнел и принялся объяснять мне, что к тому времени он был уже на очень хорошем счету у начальства, дама эта к нему лично никогда претензий не предъявляла и совершенно непонятно, почему он вдруг почувствовал такую солидарность с Тюлем. Сам он никогда на подобное не решился бы, сказал он и снова рассмеялся. Еще через полтора года, продолжил он, получив очередное повышение и заняв место, на которое, как выяснилось, Тюль тоже претендовал, он оказался в неловкой ситуации: вышло, что, придя на три года позже Тюля, он обошел его. Слушая, я очень ясно вспомнил самого Тюля и легко представил себе, как он тогда посмотрел на моего нынешнего попутчика, не снимая очков, улыбнулся все той же мальчишеской улыбкой, постучал карандашом по столу и через месяц принес заявление об увольнении.

«А через год ушел оттуда и я. Думаю, если бы он и знал о моих планах уйти, то все равно бы уволился», — после этих слов мой приятель надолго умолк. Его подавленность не исчезла, но к ней, казалось, добавилось что-то, какая-то задумчивость, какое-то готовое родиться новое его состояние. Мы собрали и завернули в газету куриные кости, хлебные корки, скомканные, испачканные соусом салфетки, и он, покачиваясь от толчков вагона, унес сверток во встроенный мусорный ящик у туалета. Пустую бутылку я оставил под столиком в купе. Вскоре мы отправились спать. На следующий день мы почти ни о чем не говорили, а читали каждый свою книгу, прихваченную из дому, лежа на жестковатых полках.

Через пару дней мы договорились, что он закончит дела в Петербурге один, а я вернусь домой и, разумеется, на работу, где меня ждут другие неотложные дела. На самолет в аэропорту Пулково я поднимался один, без своего попутчика по поезду.

СЕПАРАТИСТ

Мой знакомый выпал из обоймы, потеряв работу где-то в начале 2002 года, когда случился обвал на рынке высоких технологий. Он промаялся без работы несколько месяцев, заполняя время безнадежными поисками работы, курсами, изучением смежных областей, в которых он, может быть, смог бы выплыть из этого неприятного положения. И наконец, ему предложили работу в Беэр-Шеве, с небольшим по прежним понятиям, но все же вполне приличным окладом, превышающим вдвое среднюю по стране зарплату и вчетверо — минимальную. Он сдал внаем свою квартиру в Герцлии и снял другую в Беэр-Шеве, поближе к работе.

Знакомства, сделанные сразу по приезде в страну (наше было именно таким), в период неопределенности и попыток понять и определить свое место в совершенно новой среде, повышают их ранг по сравнению со знакомствами, приобретенными позже, и окутываются со временем особым ореолом, напоминающим дух студенческого братства или фронтовой дружбы. В первую очередь из-за этих оборвавшихся связей со старыми знакомыми он скучал в Беэр-Шеве и иногда приезжал в Тель-Авив развеяться. Так было и на этот раз, когда еще из Беэр-Шевы он позвонил мне, предложив встретиться. Я освобождался только к вечеру, и мы договорились о встрече ближе часам к шести на набережной. Когда я увидел его и мы, улыбнувшись друг другу, пожали руки, я сразу почувствовал, что он уже утомился, и предложил присесть где-нибудь поблизости.

Мы устроились в ресторанчике на пляже, он заказал пиво, я — бокал красного вина. Он поколебался было, не заказать ли и ему вина, но остановился на пиве.

Я расспросил его о работе. Он рассказал, но видно было, что мысли его заняты другим. Он пошарил вокруг себя ищущим взглядом, какой бывает у человека, недавно бросившего курить, и сказал, что уже несколько дней находится под впечатлением от «Романа с кокаином». Через секунду он глянул мне в глаза, и мы оба рассмеялись, потому что мысль о том, что он может пристраститься к наркотикам, была достаточно абсурдна. Но может быть, несосредоточенность его взгляда была причиной того, что я слишком внимательно посмотрел на него, и он успел это заметить.

— Нет, тема наркотиков меня не тронула. Хотя описание действия кокаина, может быть, самая выписанная часть романа. Ты ведь читал эту книгу? — спросил он.

Я кивнул. В беседах с ним я обычно не придерживаюсь позиции терпеливого собеседника. Но сейчас я почувствовал, что им владеет голод высказывания, и приготовленный им монолог обязан быть мною услышан. Я тоже соскучился по его манере говорить, обычно взвешенной, но прерываемой эмоциональными всплесками. Я решил про себя — сегодня останусь в тени. Он поначалу торопился, чтобы я не перебил его, но потом, почувствовав мою сдержанность, сначала вопросительно заглянул мне в глаза — до него ли мне вообще, но убедился, что я слушаю внимательно, и теперь продолжал говорить, не боясь пауз, требовавшихся ему, чтобы точнее подбирать слова.

— На сегодня, кажется, установлено окончательно, что автор, опубликовавший книгу под псевдонимом Михаил Агеев, — некто Марк Лазаревич Леви.

Хорошо знакомое мне выражение притворной невинности, появившееся сейчас на его лице, предвещало одно из его вступлений, которые сам он высокопарно именовал «саркастическими увертюрами».

— Отец, видимо, должен был назвать его по деду или прадеду, скорее всего Моше или Матвей. У меня, кстати, был родственник по имени Матвей. Когда я остановился у него по дороге в город, где собирался поступать в институт, он убеждал меня подать документы на строительный факультет, утверждая, что это и есть самая интересная и живая профессия. Сегодня я с ним, пожалуй, согласен, но тогда мне хотелось чего-нибудь более загадочного и яркого, поэтому я выбрал электронику. Так вот, его сестра звала его Мотиком, а сына его звали Мариком, то есть как раз — Марком. Как выбирал Лазарь Леви имя своему сыну? Он мог бы назвать его Михаилом, но Марк, видимо, показалось ему лучше, потому что имя Михаил тогда еще часто давали своим детям русские и, значит, в этом имени был для Лазаря Леви элемент постыдной мимикрии. Имя Марк не несло на себе такого отрицательного ассоциативного груза, его носил прославленный римский император. Было бы очевидной глупостью сказать, что Лазарь Леви пытается латинизироваться. Менее чувствительные евреи попозже освоили в массах имя Михаил, сделав его еврейским. А когда в России евреи оккупируют какое-нибудь имя, то русские от него бегут, а менее чувствительные, чем Лазарь Леви, евреи их все равно настигают. Рудиментом этой традиции видится мне популярное сейчас у выходцев из России имя, которое в Тель-Авиве, точнее, в его менее дорогих окрестностях звучит как Дан, в России (маловероятно, что понадобится, но для наездов удобно) — Даниил, а в Америке самым естественным путем трансформируется в Daniel. Правда, здорово? Схвачено с трех сторон. Любопытно, что Марк Леви в своем литературном псевдониме вернулся к неизбранному его отцом имени — Михаил. Было бы, кстати, очень интересно понять, что означает здесь и теперь тотальный отход от библейских имен, которые давали своим детям первопоселенцы страны. А о Марке Леви поскольку почти ничего не известно, то мы можем фантазировать совершенно свободно в свое удовольствие.

— Так что же тебя зацепило в этой книге? — Я не утерпел и перебил его, мне хотелось предъявить собственную недавно сформулированную мысль. — Доказательство третьего закона Ньютона в приложении к человеческой природе и истории: сила стремления к святости рождает равную ей силу отката к звериным инстинктам?

Он улыбнулся, отдав должное моей формулировке, а может быть, схитрил, чтобы польстить мне и заработать большую долю ответного внимания.

— И это тоже, — сказал он, — но это во второй половине романа, преимущественно русской по стилю. Я — больше о первой половине, где подготавливается финал. Ты ведь знаешь, книгу какое-то время приписывали Набокову, а я, как только начал читать, сразу почувствовал — книга написана евреем.

— А, ты об этом, — рассмеялся я.

— Ну да, — добродушно-виновато рассмеялся и он. — Ну, правда, это очень интересно.

— Ладно, давай, — сказал я.

— У меня с самого начала было чувство, что этот роман — искусственная смесь еврейской холопской подлости с русским безоглядным дикарством. Еврейская имитация русского взлета души и русского падения. Ох уж это русское благородство! — воскликнул он, и я почувствовал, что сейчас будет один из этих его взлетов с падением коршуном на жертву. — Первое непоротое поколение уже возносится выше архангелов, рассаживается у Высшего Трона и уж там демонстрирует свое бесконечное (конечно же, бесконечнее, чем у всех других!) смирение. Меня недавно поразила русская паломница в Храме Гроба Господня. Она упала рядом с гробом на колени, вытянула вдоль гроба руку, положила на нее голову, и столько в лице ее было печали! Даже Набоков, при всей его безупречности, не утерпел и одного из своих романных отцов уже в начале двадцатого века укокошил на дуэли, которой герой отстаивал честь сбежавшей от него англичанки-жены. Русское благородство! Благородное самопожертвование и убийство из благородства! И если мне это благородство часто горчит комплексующим высокомерием, то когда русский еврей примешивает к нему своего убожества, выглядит это так, будто обезьяна нацепила на себя манишку цирковой собаки.

Я рассмеялся, и сидящий против меня коршун быстро стал обращаться моим улыбающимся приятелем на фоне темного в сумерках пляжного песка.

— И знаешь, это ведь все больше в литературе, — вполне мирно продолжил он, — где любой народ больше фантазирует о себе, чем говорит правду. Я ведь в жизни не много встречал в русских ни этого дикарства, ни этой безоглядности, и евреи нередко бывали до смешного, до карикатуры, наивны и пресно-праведны.

— Ты большую часть жизни, и здесь, и там, вращался в инженерной среде, — возразил я.

— Да нет, я много времени проводил в цеху, с рабочими. И там тоже этой дикости и безоглядности было немного. Ну, может быть, присол такой, для компенсации статуса в стране, где об интеллигентности принято было говорить с придыханием.

— А тут, — вернулся он к роману, — с самого начала с одной стороны понадобилось автору главного героя, гимназиста, сделать русским, но приделать ему такую седенькую печальную мамочку с покорным любящим взглядом. Я среди русских никогда не встречал похожего человеческого типа. И такая степень практического издевательства над собственной матерью тоже, на мой взгляд, непредставима у русских. В общем, это начало подняло во мне волну раздражения, мне показалось, что я распознал характерный случай ограниченности, распространенной среди еврейских интеллектуалов России, приводящей их к иллюзии, будто за пределами этой гремучей русско-еврейской смеси нет достойной их ценности, только необжитая земля, целина какая-то, неуютная, хуже всего — чужая.

— Недавно здесь в гостях был мой сокурсник из России, с которым мы делили комнату в наши студенческие времена, — продолжил он, и за последним его выпадом обрисовалась конкретная мишень, — он носился в трепете по следам семнадцатого (может, и не семнадцатого, не знаю) из еврейских пророков. Прошел по его крестному пути, искал места, связанные с его жизнью. Мне казалось, он вовсе не чувствует, что идет по земле, на которой Давид обрек на смерть Урию, чтобы завладеть Вирсавией, которая не Вирсавия, полученная им из третьих рук в переводе с иврита на греческий, а с греческого — на русский, а Бат-Шева. Что он в тех самых местах, где Авраам выдавал Сару за сестру, чтобы не быть убитым. Что ступает по земле, в которую вернулся Иаков (который Яаков), обнаруживший на ложе Лею вместо Рахили, где Соломон (который Шломо) исследовал смысл жизни, где Иов получил благосклонный, хоть и такой… сурово-туманный отзыв Бога на свою диссертацию о человеческой морали. У меня, знаешь, сердце сжималось от жалости к нему, когда я смотрел, как он носится по Иерусалиму, взволнованный и ошарашенный, словно прижимает с восторгом к груди драгоценную реликвию — разваренную луковицу, оставшуюся от съеденного супа. Я пытался зацепить его этой связью с Иовом, Рахилью, но он был недоверчив и, казалось, уже отмечен чем-то, чего не изменишь, — отловленный беспризорник, приведенный в родовое имение и спешащий сбежать к себе под мост с серебряной ложкой.

Мне сказанное им показалось перехлестом. Но это обычная его манера преувеличивать, увлекаясь, переходить на высокопарный язык, я не стал спорить. А он продолжал, вернувшись к «Роману с кокаином».

— Автору еще понадобилось, дистанцировавшись от главного псевдорусского героя, вложить в уста другого русского гимназиста лекцию о вреде антисемитизма для русского национального организма. Какой прием! А для полноты литературного ансамбля есть там еще не столько умный, сколько очень способный к учебе сын богатого еврея, желающий быть европейцем, тем самым противостоя тоже не столько умному, сколько даже сероватому сыну купца из провинции, презирающему европейцев, в том числе и за неумение напиваться водкой из чайника. Есть там еще какой-то армянин не то с таджикской, не то с туркменской фамилией, так себе, неглупый шут для общего фона. И на вершине композиции — конечно, он, наш герой — гадкий и возвышенный. Красавец (об этом не говорится прямо, об этом мы, видимо, сами должны догадаться, и это — нетрудно). Неотразимый ебарь (сладкая мечта эмансипированного еврея!), возглавляющий «головку» класса. Он даже побеждает купеческого сына в опорожнении чайника с водкой (вот уж вранье!).

Я рассмеялся. Даже хорошо зная своего приятеля, я был покорен его вдохновением. Он уже совсем не был похож на того, кто бросил курить, и теперь утомлял опустевшую кружку с пивом, перемещая ее по столу уверенными, хоть и бессмысленными с точки зрения кружки движениями.

Он улыбнулся, быстро остыл и великодушно заметил, что по мере того, как автор продвигался в написании книги и совершенствовался в искусстве сочинения, смысл становился чище и глубже, а литературная техника его от начала и до конца представляется превосходной.

У меня возникло ощущение, что у моего приятеля запасено еще какое-то резюме, и я приготовился слушать. Он помолчал и, глядя не на меня, а на море, заговорил.

— Я взялся читать этот роман среди ночи. Проснулся, хотел прочесть страниц пять-десять и заснуть, но книга захватила меня, и наступила такая ясность восприятия, такой голод к чтению, что я дочитался до самого рассвета. Я еще забыл выключить настольную лампу, когда стало светать. Знаешь, эта нереальность смеси электрического освещения с рассветным… А тут еще бессонная ночь в перекличке с энергией прочитанного — без всякого кокаина со мной случился какой-то восторженный наркотический приступ, — он улыбался, — у меня было чувство благодарности за то, что я лежу с этой книгой в постели на своей съемной квартире в Беэр-Шеве. И пожалуй, больше — было чувство спасенности, что ли, от опасного водоворота, или будто я выиграл двести лет жизни и об этом лучше не кричать, чтобы не возбуждать зависть в людях, которым эти двести лет все равно не достанутся. Или будто даже во мне какая-то необычайная устойчивость, как у баржи с тяжелым грузом на самом дне трюма.

Я молчал, мне казалось — ему нужна пауза, чтобы вызвать в себе воспоминание об этих чувствах. Когда пауза закончилась, мы поговорили еще о русской теме в современной ивритской литературе. Приятель мой заявил довольно резко, что не любит у Оза заглядывания за забор русской жизни и заигрывающие интонации с ней. Я не согласился с ним и предложил так и прочитывать эти куски у Оза, — как фантазии о России человека с русскими культурными корнями, никогда в ней, однако, не жившего. Насчет Шалева мы согласились, что хоть и он педалирует тоже русскую тему, но осторожнее и за забор не заглядывает. Он вообще осторожнее. И с принципом «все люди — братья» — тоже. Может быть, поэтому, подразумевая, как и все мы, что братьям лучше жить в мире, он обычно бросает одну, зато крупную кость в каждом романе тем, кто братьев своих уже видеть не может, в одном романе убивая федаюнской гранатой двух хорошо выписанных героев, а в другом — одним, но жестоким эпизодом арабских погромов конца 20-х годов.

Чтобы быть братьями, повторил мой приятель давно мне известное его убеждение, у них должна быть возможность основательно отдыхать друг от друга. Становление его концепции в отношении универсализма и сепаратизма в приложении к еврейской истории происходило на моих глазах во время бесчисленных бесед на веранде нашей съемной квартиры в первые месяцы пребывания в стране, когда мы учили язык и искали работу. Нас подспудно приучили, морщась, говорил он, называть «борцами за свободу» тех, кого мы любим, и «сепаратистами» тех, кто не с нами. Сепаратизм — это не «хорошо» и не «плохо», это — выбор, и с этим выбором нужно считаться, как считаются с другими коллективными волеизъявлениями. Не то чтобы нынешний наш сепаратистский путь был безоблачным, но цепочка неудач на другом полюсе так очевидна! И сколько раз казалось, что гармония существования среди других народов возможна и близка. Так было в Испании несколько столетий назад, то же — в Европе с началом еврейской эмансипации, и сейчас на Западе уже несколько десятилетий после Катастрофы продолжается золотой век универсализма. Но я не склонен привыкать к нему, говорил, а затем и повторял он еще тогда.

— Нынешний европейский нажим на универсализм меня особенно смущает, — добавил он теперь, — это ведь ты сегодня сказал: «Сила стремления к святости порождает равную ей силу отката к звериным инстинктам»? — Он улыбнулся, ему эти слова, несомненно, понравились.

Под конец мы резко понизили градус разговора, поболтав о политике и посоревновавшись в иронии по поводу тона последних статей в русскоязычном Интернете, чьи авторы и читатели ежедневно рвут на себе волосы, предрекая всем нам близкое и окончательное разложение.

— Придурки! — констатировал он с чувством, доказывая свое эмоциональное родство с населением виртуального пространства. Я указал ему на это, и мы вместе рассмеялись.

Он вздохнул, очевидно вспомнив, что ему еще довольно долго ехать. Огорчение предстоящего расставания мы маскировали вдруг проснувшейся в нас деловитостью: он убедился лишний раз, что кружка его пуста. Я, подцепив бациллу прощальной энергии, сделал вид, будто оцениваю количество красного вина, стекшего по стенкам в пустой бокал, и нахожу его мизерным и недостаточным, чтобы допить его. Он сделал вежливый, но энергичный жест в сторону официантки, демонстрируя желание рассчитаться. Нас не заставили долго ждать. Я проводил его до стоянки, на которой он припарковал свою машину, подождал на выезде, пока он выруливал ко мне в переулок. Нажав на кнопку, он опустил стекло. Мы пожали друг другу руки на прощание, и он, не закрывая окна, выехал на тель-авивскую набережную.

Как обычно в сумерках, я видел картину, которая и должна была сразу броситься в глаза тому, кто провожает взглядом удаляющийся автомобиль: поток резкого рубинового цвета габаритных огней, текущих вдоль набережной, за которой шуршит и поблескивает не исчезнувшее в темноте море.

НАСИЛИЕ

Он вышел из душа совершенно голым и таковым увидел себя в зеркале. У него очень широкий лоб и утиный нос. И всего себя он находит похожим на коллаж из уток. Одна, большая и неловкая, — он сам, другая — повторяющая в увеличенном виде форму его носа лысина, третья — сам нос, образ четвертой он почерпнул из одной эффектно написанной книги: подстреленная утка с провисшей шеей пришпилена вверх ногами к тазобедренной части его отражения.

Проживание мыслей о насилии в комнатах дома, обладающего таким фасадом, думает он, — очевидная нелепость. Мысли о насилии имеют внешний источник: это наверняка фильм, который он вчера посмотрел. Грустная женщина из Бельгии или Голландии, а может быть, из Дании, бросается снова в один из южных штатов Америки, когда в очередной раз рассматривается там дело молодого убийцы, приговоренного к смертной казни. Он был старшеклассник, не создававший учителям особых проблем, когда однажды захотелось ему прокатиться на автомобиле, которого у него нет и у его родителей — тоже. Он увидел, как въехала в гараж машина, из которой вышла пожилая пара. Ринулся к ним, схватил бейсбольную биту, давно без дела лежавшую в гараже, и быстро, точно забил до смерти мужчину. Женщина показалась ему несерьезным объектом, поэтому на нее он потратил гораздо меньше усилий и наконец совершил то, ради чего затеял всю историю, — покатался на машине. Женщина выжила, городок был маленький, и подростка полиция нашла без труда. Грустной фламандке, голландке или датчанке смертная казнь и в этом случае кажется излишней жестокостью, которой в мире должно становиться меньше, а не больше. Всякий раз, когда очередная апелляция добирается до зала суда или губернаторской резиденции, она покупает билет на трансатлантический рейс, чтобы своим присутствием, своим мучительным неприятием повлиять на решение. Казнь в очередной раз откладывается. Родители и родственники осужденного пляшут и хлопают в ладоши от радости, им совершенно не приходит в голову мысль упасть на колени перед выжившей женщиной и просить у нее прощения.

Он думает о том, как беспечен был порою в жизни, особенно в молодости. Например, тогда, когда уговорил жену искупаться голышом в море, для чего они отошли подальше на пустынную часть берега. А случись поблизости такой старшеклассник?

Нет, нет! Никакой полиции, никакого суда! Он выследил бы его, он подкрался бы сзади и опрокинул его на землю, ударив ногой по икре чуть ниже колена, затем, поджав собственные колени в прыжке, опустил бы их с маху и всем весом на позвоночник подонка. В кармане его — веревка с отверткой. Он запомнил в детстве, как устанавливают электрические столбы, каких уже нет сейчас и которые по старинке зовут телеграфными: сначала вкапывают в землю короткий и мощный бетонный столбик (который не будет гнить в земле). Затем прислоняют к нему отесанный деревянный столб с рогами и роликами для крепления проводов и обвязывают их вместе толстой проволокой. Между витками проволоки, посредине, вставляют железный лом и вращают его, пока сворачивающаяся проволока не заставит дерево хрустнуть, как хрустнет сейчас шея, вокруг которой стянет он веревку, вращая двумя руками длинную и толстую отвертку.

Он вздохнул, еще раз оглядел себя в зеркале, шевельнул плечами, набрал больше воздуху в легкие, выпустил его с шумом и надел трусы. Одной уткой в зеркале стало меньше.

НАСТРОЕНИЕ

Я проснулся в ужасном настроении — напряженном, нервном, с нежеланием выполнять ни собственные планы на день, ни те дела и подвижки, которых ждут от меня другие. Я вспомнил едва ли не все глупости, которые мне случилось сказать в жизни из желания соригинальничать. Они напали на меня, как осы. И хотя я говорил себе, что сказать глупость — еще не значит сделать пакость, успокоения не наступало. Может быть, дело вообще в чем-то ином? Вот ведь вчера у меня было отличное настроение, хотя вчера за мной числился точно тот же перечень сказанных в разное время глупостей, но я не думал о нем. Я ничего не добавил вчера. Может быть, все дело в каком-то гормоне, который выделился в избытке сегодня и не выделялся вчера? И от этого — внутренняя дрожь, смешанная со страхом и агрессией? От этого — странный спазм воли? А может быть, мне нужно разрядиться, выплеснув на что-либо, на кого-либо избыток желчи?

В разные периоды моей жизни копье отрицания и возмущения было направлено в самые разные и порой противоположные стороны. Например, я не любил порядок и субординацию и обожал все, что обещало свободу. С другой стороны, мне нравился мой подъем по лестнице (неважно какой, положим, административной), и мое возмущение и отрицание направлены были в этом случае на ленивое прекраснодушие тех, кто по этой лестнице не карабкается и якобы презирает тех, кто корячится и ползет. Бывало, не любил тех, кто сбивается в стаи. А бывало, чувствовал себя частью чего-то, что казалось мне красивым, и общностью с этим благородным и честным я очень гордился.

А вот сегодня возмущают меня либералы. Употребляя слово «либерал», я употребляю его в отрицательно-ругательном смысле. Говорят, так употребляют его в Америке. И заметьте, я ругаю не «либерализм» (в этом был бы оттенок необидной академической дискуссии и борьбы идей). Я хочу обругать именно «либералов» так, чтобы они не могли отвертеться, чтобы знали — я целюсь в них лично, а не в какие-то идеи, на которые они тоже могли бы посмотреть со стороны, наклонить голову, взяться за подбородок и глубокомысленно изречь: «Знаете ли, уважаемый господин, я не вполне с вами согласен». Нет, пусть посидят на сковородке, пусть попрыгают на ней.

Прежде всего, либералы бывают двух видов: те, которым навязано жизнью быть либералами, как, например, евреи, негры и гомосексуалисты, и либералы, которые либералами стали по выбору, хотя им, казалось бы, на роду написано быть консерваторами, потому что их положение обеспечивает им привилегии, и они уж должны были бы быть заинтересованы все охладить, заморозить, чтобы все оставалось, как есть. Так вот, евреи, негры и гомосексуалисты в качестве либералов мне неинтересны. Я сегодня хочу разобраться именно со вторым видом. Этих либералов я знаю не лично и даже не по телевизору, а по газетам, книгам и радио. Может быть, они тоже евреи, негры или гомосексуалисты, но тогда я и их из рассмотрения вычеркиваю.

Но приступим же! Я подозреваю, что либералы второго типа знают о себе нечто такое скверное и отталкивающее, что им не жалко никаких усилий, чтобы заглушить в себе это знание. То есть их либерализм — это психологический наркотик, которым они пичкают себя, чтобы хоть на время почувствовать себя теми, кем они не являются, то есть чем-то вроде евреев, негров или гомосексуалистов. Этого либерала второго типа нетрудно распознать по одному признаку — он вряд ли станет подолгу и, главное, тихо возиться с каким-нибудь социальным случаем, сидеть часами у постели старушки, избитой грабителем. Ведь это требует терпения, усилий, и в этом нет апофеоза, азарта самоутверждения. Надо сказать, что и конкретным грабителем он вряд ли заинтересуется, хотя грабитель этот — в свою очередь жертва кого-то и продукт чего-то. Пусть конкретным грабителем займется конкретный адвокат за конкретные деньги. Ведь этот грабитель наверняка грязен, противен, и главное, он — конкретная личность. И значит, при общении с ним неизбежна какая-то доля омерзительного личного сближения.

Либерала второго рода интересуют принципы, право и статус грабителя, парии. Вину общества и оппонентов либерала видит он в том, что пария превратился в парию, а грабитель в грабителя.

Я, например, с симпатией отнесусь к человеку, если он говорит «не издевайся над ближним», если же он утверждает «люблю ближнего своего», я начинаю подозревать в нем лжеца-либерала. Ведь я не люблю либералов за то, что ложь у них — инструмент, принцип и пища. Я не люблю их осуждающие речи о жадности и злодействе тех, кто отнял земли у американских индейцев. Мне тоже жалко американских индейцев, но жалость моя о том, что не нашлось среди них достаточно таких, которые провели бы свой народ без потерь через перевалы истории.

Если уж мы упомянули Америку, то я воспользуюсь этим, чтобы сделать далеко идущее заявление: я обожаю Джорджа Буша-младшего. Уже хотя бы за то, что его не переносят либералы Америки, либералы Европы и все либеральное человечество. И его «бушизмы» милы мне, как милы легкая скуластость Шарон Стоун или холод глаз Николь Кидман. И это потому, что если либерал назовет вас другом, значит, ему от вас чего-нибудь нужно. При этом я не утверждаю, что если Буш назовет вас другом, то ему ничего от вас не нужно. Я только говорю, что если из дружбы Буша вычесть то, что ему от вас нужно, там еще что-то останется. Мое разочарование в либералах и моя тоска от общения с ними происходят от внутреннего убеждения, что если от дружбы либерала отнять его нужду в вас, то в остатке будет такая черная пустота, какой не бывает даже ночью в лифте государственного учреждения, в котором последний уходящий из него выключил общий электрический рубильник и запер дверь на два замка. Я утверждаю: корни благоухающего и ласкающего глаз цветка прекраснодушия и праведности питаются продуктами скрытого от глаз смрадного разложения!

Господи! Да ведь сегодня Йом-Кипур, Судный день! Прости им, Господи, их фальшь и самовлюбленность, абсурд их аргументов и несправедливость их обвинений, прости им их заносчивость, высокомерие и всезнайство.

Я опять наговорил глупостей, Господи? Обдумать еще раз? Я готов, я вполне возможно, приду к противоположному мнению. И настроение у меня уже отменное, отличное. Прости меня, Господи, простите меня либералы первого и второго рода!

ПОСЕЩЕНИЕ

За стеклами спальни — яркий свет. Он мне нравится, но мне не хочется самому выйти наружу. Я уткнулся лицом в подушку и сравниваю себя с теми, кого я видел вчера в скачанном из сети фильме. У некоторых есть больше, чем у меня: этот — богат, этот — несомненно, вызывает немедленный интерес женщин, этот — в потоке приключений. Но есть те, кому никак не позавидуешь: этот — лежит обожженный в постели, а другой — беспробудно глуп.

Можно было бы сейчас попробовать написать занятное послание старому знакомому и отправить его электронной почтой, но голова мутна, с утра растрачена на чтение. Даже глаза немного горят.

Там снаружи поет птица. Я, конечно, не знаю какая. Почему это называют пением? Эти всполошенные крики режут солнечную тишину внешнего мира, словно нож трепещущую на ветру белую простыню.

Зазвонил сотовый телефон. Это мой родственник. Он побывал там, где я родился, где не был вот уже почти два десятилетия и вряд ли когда-либо побываю. Могилы — не в очень хорошем состоянии, сказал он. Мне стало грустно, хоть я и знал, что не поеду их исправлять. Я даже сделал движение, будто тянулся к деньгам, за которые все исправят, и мне не нужна фотография с результатами произведенных работ. Мне нужны только затуманенные временем фотографии, которые хранятся в моей памяти: колодец, вокруг которого за зиму наросла ледяная юбка; бревно колодезного ворота, одетое в металл, с рукояткой, похожей на заводную ручку старого грузовика; угол, под которым поднимается от реки к большим гранитным камням берег, вам чужой, а мне с детства знакомый.

Я, похоже, заснул. Меня тронула за рукав пожилая женщина. Я сразу узнал, кто она, но никак не мог вспомнить, кем она мне приходится. Соседка, мать приятеля? Она рассказала мне о том, что я знал и без нее: кто из моих друзей живет в Нетании, кто в Америке, а кто и в Германии. Она состарилась, ее врожденная глупость лишилась энтузиазма, и сейчас с ней легко можно было перекинуться несколькими фразами без того, чтобы какая-то пружина в тебе грозила бы сорвать тебя с места посреди разговора. Я улыбался ей такой мягкой улыбкой, от которой у нее останется, надеялся я, приятное воспоминание об этой встрече.

Мы расстались с ней, и я пошел на ту первую улицу, которая осталась в моей памяти как моя первая улица, на которой я жил в раннем детстве и где у меня был железный крюк, которым я летом гонял обод, а зимой цеплял задний борт осторожно продвигающегося по скользкой дороге грузовика, чтобы прокатиться за ним на коньках. Я не узнал эту улицу, как не узнал ее и лет двадцать назад, когда прошелся по ней в последний раз. Мне даже не показалась знакомой та вывеска с железными буквами на проволочной сетке, которые, мне казалось, я хорошо помнил и которые со стороны угла двух улиц читались «БОЛЬНИЦА», а изнутри проходного больничного двора — «АЦИНЬЛОБ». Отец любил это слово, и когда мы с ним возвращались домой через больничный двор, я всегда читал вслух эту вывеску, чтобы сделать ему приятное.

Потом я поплелся на другую улицу, к дому, из которого ходил в школу и во дворе которого был тот самый колодец. Я осмотрел его. Летом вокруг него, разумеется, не было никакого льда. Я проверил, как вращается ворот, гремит ли на нем цепь и как ударяется о поверхность воды жестяное ведро. Я проверил, на месте ли уличный туалет на две кабинки с не манерными и кокетливыми в виде сердца, а с обычными, без затей, круглыми отверстиями на возвышении в одну ступеньку. На месте ли старый дровяной сарай, на покрытой шершавым рубероидом крыше которого я часто прятался во время игры в прятки, которая у нас звалась жмурками. Я обошел тот угол большого каменного дома, в котором была наша квартира, проверив расположение трех окон, смотрящих из двух комнат и кухни. Глянул на липу над крыльцом, на которую я почему-то ни разу не взобрался. Я прошел по улице, по которой возвращался ночью с фонарем, чтобы ступать в просохшие чужие следы, а не в размякший после дождя чернозем улицы. Что-то все же налипало на галоши или туфли и отвороты брюк, что все называли грязью. Но это была не грязь, это была земля. Хотя, конечно, не только земля. Однажды из этой земли я пытался выковырять ржавый болт и вдруг с ревом и воплями рванулся домой, потому что от моих пальцев исходила жуткая вонь давно раздавленной грузовиком курицы, чей клюв вышел из земли вместе с болтом.

А вот в этом дворе кто-то убил женщину, в этом доме жил слабоумный мальчик, утонувший в реке. Он запомнился мне бредущим к берегу. Я обогнал его. Он смотрел в землю и бормотал: «А мясо кончилось. А рыба осталась». А в этом дворе мы с одноклассником после недолгих поисков нашли на ярко-белом снегу тоже яркий, но малиновый труп его ободранной собачником дворняжки Нерки. В этом моем однокласснике с детства все видели будущего негодяя, его не любили учителя. Приехав однажды, я услышал, что он ударил кого-то ножом, но по счастью не достал сантиметра до сердца. В следующий приезд я узнал, что он повесился у себя на чердаке. Никто, кроме меня, не видел слез, которые катились у него по щекам, когда мы нашли его собаку.

Я еще сходил на реку и проверил, правильно ли я помню угол, под которым поднимается от реки берег, заканчиваясь большими гранитными камнями, которые недостаточно велики, чтобы называть их скалами.

Сон длился, и время шло даже во сне.

ЖЕНА

Она вышла из ванной комнаты, обернутая в два полотенца — одно, большое, закреплено на груди, другое, меньшее, охватывает ее волосы и открывает лоб.

— Я не умею так закреплять полотенце, — сказал я, имея в виду большее из двух.

Она улыбнулась.

— Слепой квадратик, — сказал я.

— Что? — спросила она в ужасе и принялась искать очки, чтобы взглянуть на меня. Я не помогал ей, но и не посягал отнять у нее полотенце. Она не щурилась, а наоборот, шире раскрыла глаза, глядя на мое туманное очертание. Этого мне и хотелось — увидеть ее глаза широко раскрытыми и оставаться в тумане. Я тихонько смеялся, — когда она найдет очки, они сразу запотеют.

Она нашла очки, они запотели. Она протерла их.

— Почему «квадратик»?

— Посмотри в зеркало — полотенце образует белый, пушистый квадратик.

Она посмотрела.

— Я не поправилась? — спрашивает она меня с беспокойством, но полотенце раскрывает только бесполому зеркалу.

Я молчу.

— Кажется, нет, — переводит она ответ с языка зеркал на язык женщин и запахивает большое полотенце. Все же она устраивает себе экзамен и опять скрывается в ванной комнате, я слышу стук весов, старых, но проверенных временем, опущенных на кафельный пол, взмах сброшенных полотенец, повизгивание пружин, означающее поиск правильной позиции, а затем металлическое чирканье о кафель возвращаемого в пластмассовый шкаф механизма. Возвращается и она, снова в своих полотенцах.

— Ты сказал «слепой квадратик». — Ударение она ставит теперь на слове «слепой», а вопрос задает так, что я не смогу от него отвертеться. Если объяснять ей про широко раскрытые глаза, получится елейное объяснение, и вместо этого я слащаво ей улыбаюсь. Но искренне.

Она бережлива и не любит девальвации валют, тем более — неосязаемой валюты любви. Поэтому она сначала защитит себя тканью, надев ее под большим полотенцем и попав в нее ногами, после чего покажет мне язык. Потом накинет на себя через голову что-нибудь очень легкое, и когда это легкое что-то начнет опадать по ней, она откинет большое полотенце. После этого посмотрит на меня строго и с достоинством. Ах да, еще до того, как освободиться от большого полотенца, она сбрасывает то, что меньше, и, тряхнув несколько раз головой, проверяет, просохли ли волосы. Критерий — не ежусь ли я от попавших на меня мелких брызг. Если я начну ежиться, она посмотрит на меня внимательно, не вру ли я. И я, конечно, совру и поежусь, чтобы она на меня взглянула.

Шлепанцы бросаются защитить ее ступни, потому что попробовали бы они не броситься! Их бы живо нашли, загнали по одному в угол между стеной и трюмо, например, и они все равно приступили бы к своему шлепанью. Шлеп один, шлеп — другой, никогда — вместе: она взрослая женщина, а не девчонка с улыбкой на дошкольной фотографии.

Она зовет меня на кухню. Она готовит салат, и я должен открыть для нее банку тунца. Я дергаю за кольцо, и консервная коробка распахивается.

— Я сильный?

— Очень, — говорит она убежденно и с уважением.

— Ты офигительно умна, — говорю я не о ее ответе, а о ее убежденности. — Хитрюга.

Она смотрит на меня снизу-искоса и предлагает попробовать салат. Она было хотела дать мне его попробовать с ложки, которой размешивала, потом собралась достать для этого вилку из ящика, но потом передумала снова и протянула мне эту большую столовую ложку. Салата на ней — в самый раз для пробы: треть ложки. Потому что пол-ложки — ни то ни се, а полная ложка — неуважение к пробе как принципу.

— Достаточно соли?

— Да.

— Яйцо чувствуется?

— Чувствуется яйцо.

Она очень коротко шмыгает носом, это знак удовлетворенности. На настоящее шмыганье, из-за насморка, это совсем не похоже. Настоящее шмыганье строго запрещено. Мне тоже. Поэтому я убегаю подальше, чтобы шмыгнуть носом, а она достает из кармана бумажные салфетки. Я объясняю ей, что мои карманы неудобны для салфеток. Но это уловка. Я просто считаю, что раз-другой шмыгнуть носом при насморке — вовсе не преступление.

— Я хочу подражать тебе во всем, — говорю я, — я понял, что ты ужасно умна, и теперь все буду делать, как ты.

Я утер нос полой выпущенной рубашки. Она порозовела и засмеялась.

— Я знаю, — говорю я, — ты считаешь меня ужасно хитрым и думаешь, что мне нельзя до конца доверять. А я считаю, что тебе можно доверять абсолютно, но я хотел бы тебя охранять.

— Можно я буду тебя охранять? — спрашиваю я.

— Бух! — выкрикиваю я.

— Секунда… — добавляю тихо и делаю секундную паузу.

И еще два раза так же:

— Бух!

— Секунда…

— Бух!

— Секунда…

— Что это? — спрашивает она.

— Тяжелые шаги охранника, — объясняю я. — В этом нет моей личной корысти, — добавляю, отвечая на ее внимательный взгляд, — для меня это некая сверхзадача со сверхсмыслом.

С полной ложкой салата она отходит к телевизору, и когда он начинает гонять эхо своих восклицаний по углам гостиной, а она никак не реагирует на вкус салата, будто ест снег или вату, я стараюсь не пропустить момент, когда она под шумок телевизора шмыгнет носом. Я подшмыгну ей, и она поспешит отвернуться, а я буду смотреть на оконное стекло, чтобы увидеть ее отражение в нем. Если обмен отражений в стекле случится, она повернется ко мне и скажет:

— Вот я.

О ВНЕШНЕМ

Мы с приятелем разговаривали у него дома в открытой беседке, которая примыкала к выходу из гостиной в сад и была построена, как обычно, из коньячного цвета широких деревянных балок, от которых теплеет на душе при первом же взгляде на них, точно так же, как теплее становится от коньяка в промозглый день. Беседка стояла на просторной, облицованной розоватым камнем площадке.

— Почему ты оставил беседку без крыши? — спросил я. — Ведь тогда здесь можно было бы сидеть и в дождь или защититься от солнца?

— Она здесь только для того, чтобы организовать объем, — ответил приятель.

Я мысленно удалил беседку и согласился с ним, что без нее было бы скучнее, а если снабдить ее черепичной крышей, то исчезнет воображаемая прямая линия, ведущая в высокое небо с невзрачными облаками.

Наш общий хороший знакомый уезжал навсегда в Канаду, и я предлагал не драматизировать это событие и приводил в качестве примера Набокова, у которого волею обстоятельств было отнято имущество, привычная среда обитания, естественная языковая среда. И тем не менее он состоялся в такой же мере, в какой, наверное, мог бы состояться и в России. Значит, его внутреннее имущество целиком определяло его богатство, предположил я, и, будучи отрезано от имущества внешнего, привело после этой «ампутации» к полной регенерации его личности.

— Не знаю, не знаю, — ответил приятель, — его внутреннее богатство, возможно, успело произрасти из богатства внешнего. Я имею в виду, конечно, не только состояние его семьи, но и это тоже. Я не уверен, что тут можно оторвать одно от другого. Одно питает другое.

— В своих воспоминаниях Набоков очень определенно дистанцируется от русских эмигрантов, не прощающих потерю своих особняков и поместий, — сказал я.

— И при этом — самые пронзительные из написанных им строк связаны с его детством в имении отца. Как здесь разделить имение и детство — не знаю. И ведь само понятие о благородстве души возникало везде в подозрительно тесной связи с имуществом и властью. И уж потом неимущие и безвластные отстаивали свое право на долю в этой эфемерной разновидности роскоши. Что-то здесь очень непросто, — мой приятель рассеянно прошелся взглядом по деревьям и кустам своего маленького сада, скользнул по совершенно неподвижной сосновой роще на ближнем холме. Было очень тихо вокруг. Родничок кипения на фоне этого спокойствия образовывали только несколько веток и их листьев у соседского дома, дрожавших как камешки на сите в потоках воздуха, выдуваемого привешенной к стене внешней компрессорной частью кондиционера.

Извиняющаяся улыбка сначала появилась на его лице, но сразу после этого оно приняло немного отрешенное выражение с оттенком иронии того рода, которым прикрывают приподнятость речи.

— Ты не представляешь себе, до какой степени я люблю свой дом, — сказал он. — Здесь был пустой холм, и рядом осталась сосновая роща. Ее сейчас огородили. Кто-то рассказывал мне, что после сорок восьмого года она была ничейной землей между нами и Иорданией и из нее долго не могли забрать тела наших погибших солдат.

Я хорошо помню, — продолжал он, — первые неопрятные, кривые и, как потом оказалось, не вполне по чертежу отлитые бетонные ребра дома, выросшие из земли. Мы их не сразу признали и долго пялились на чужие — ошиблись в плане застройки. Два месяца мы жили без электричества, потому что пустые дома начали обворовывать арабы из соседних деревень. Ворами, разозлившись и потом, конечно, раскаявшись, я сам обозвал супружескую пару с соседней улицы, потому что они были из тех, кто не хотел внести последний вынужденный дополнительный взнос, из-за чего наш дом наполовину нависал над оврагом, который предполагалось засыпать. Я вспомнил сейчас, это именно они рассказали мне про погибших в роще солдат через несколько лет на собрании поселка. Я сначала прятался от них за чужими спинами, но потом понял, что они меня не узнали или забыли.

Только сейчас я понимаю, насколько беспечны мы были, внося деньги в кооператив по первому требованию, как легко все могло расстроиться, кто-нибудь из подрядчиков разориться, руководство кооператива перессориться. Да мало ли? Но мы еще были новичками здесь и больше всего полагались на участие в деле уроженцев страны, на их опытность, благоразумие и порядочность.

Он рассмеялся, что-то вспомнив.

— Тогда я работал в фирме недалеко от старого йеменского квартала, и по четвергам мы снаряжали кого-нибудь на йеменский рынок за питами, фалафелем, фруктами и после обеда, часа в три-четыре, устраивали небольшой сабантуйчик — не столько встреча субботы, сколько проводы рабочей недели. Однажды выпала моя очередь закупать продукты, и я вскоре вернулся, принеся помимо прочего огромный арбуз. Как ты его выбирал, спросил один тех, с кем я работал, никогда не видевший Йемена потомок выходцев из страны царицы Савской. Я попросил продавца выбрать мне самый лучший арбуз, ответил я гордо. О господи, простонал «йеменит».

— И как был арбуз? — спросил я, смеясь.

— Да совершенно нормальный, — ответил мой приятель, — у коренных израильтян иногда наблюдается своеобразный самогипноз недоверия к себе самим. Я думаю, это из-за прессы.

Когда построили опорную стену, — продолжил приятель, — зарыли овраг и привезли рыжую землю, мы воткнули в нее первые кусты и жидкие деревца. Сосед мой (тоже из России) помаялся, а потом пришел, больше смущенный, чем решительный, и сказал, что в былые времена мужики с кольями ходили друг на друга из-за межи и что я, скосив ряд кустов в конце участка, оттяпал у него почти полметра земли. Я молча пересадил кусты. Он оказался очень хорошим соседом.

Мы долго не могли получить разрешение на достройку второго этажа. Сын вскоре должен был вернуться из армии, не хватало места, и мы начали стройку незаконно, прячась, как научил нас подрядчик, от муниципальных инспекторов, которые тут же обнаружили нарушение.

Он помолчал.

— Я теперь каждое утро начинаю с того, что раскрываю окно в кабинете на втором этаже, вдыхаю воздух, пытаюсь почувствовать нюансы погоды. И мне не надоедает обводить взглядом все вокруг: слева — рощу, прямо — наш сад (он совершенно зарос, и я стараюсь подкармливать в нем чужих котов, чтобы не завелись змеи), направо и вверх поднимаются по холму дома в цветах и зелени. Этой зимой сын как-то приехал ко мне в выходные. Было холодно. Очень хорош был в такую погоду каждый глоток восемнадцатилетнего бренди, купленного в монастыре молчальников в соседнем Латруне. И даже сын удивился, когда я сказал (это, конечно, бренди добавил мне экстремизма), что потерять ногу мне, может быть, было бы легче, чем этот дом. Вот и отдели тут внешнее от внутреннего.

Он сказал, что покажет мне бутылку разрекламированного им бренди, поднялся из белого пластмассового кресла и вошел в свой дом.

ДОРОГА ДОМОЙ

Некто сегодня закончил работу рано и возвращался домой засветло. Он ехал от моря в гору. Он ехал к себе домой. Когда он выехал со стоянки, путь ему на некоторое время перегородил семитрейлер, тоже выруливавший на дорогу из-за бетонной ограды. Сначала показался тупой его нос, потом он медленно выдвинулся весь, заняв обе полосы, затем, изгибаясь, перевернутым вопросительным знаком без точки уполз в правую полосу. Некто, рано закончивший работу, обогнал семитрейлер по дороге домой в горы.

Дорога была как дорога: сначала два светофора с основанным на ежедневном опыте выбором полосы, из которой к следующему светофорному ожиданию можно попасть быстрее. Между светофорами он развлекался делом рук шутников: кто-то пальцем вывел на заднем пыльном стекле «Королы» кокетливую надпись «Помой меня». Кто-то защемил дворником заднего стекла надорванную вдоль обертку «Сникерса» на микроавтобусе. И теперь, когда вихрь касался обертки, она радостно и мгновенно открывала серебристую узкую пасть, когда же вихрь, изменивший намерения, заставлял пасть захлопнуться, она делала это решительно и сурово, показывая коричневатую, с синей татуировкой верхнюю челюсть.

Дорога номер один, как всегда, когда он ехал по ней вечером в гору, оставляла его наедине с музыкой и итогами дня, всегда в тех же местах пропуская его между быками и под тяжелыми бетонными дугами автомобильных развязок и предлагая различные съезды. Предлагая на всякий случай, зная, что он не намерен этими съездами пользоваться по дороге домой. Вот и короткий туннель прогнулся, и последний разъезд пропустил его на дорогу, текущую сквозь домашнего вида лес. Он давно не возвращался так рано, и предвечернее освещение леса обещало интересную игру теней на склонах и яркие пятна на сосновых подъемах холмов. Он сбросил скорость, готовясь не упустить просветы среди деревьев, в которые можно увидеть поляны или уходящие вдаль холмы или разглядеть примостившийся в глубине рассадник неопределимых с дороги растений.

По этой дороге он едет домой. Дома он бросит сумку, снимет с запястья часы, вынет из заднего кармана бумажник, поставит на подзарядку сотовый телефон, переоденется и откроет дверь в сад.

Светящее сзади солнце сменилось геометрической тенью. В зеркале заднего вида он увидел силуэт семитрейлера, напоминавший заколоченную триумфальную арку на колесах. Неужели тот самый, который я обогнал, подумал он. Не будем ему мешать, решил. Он тронул рычаг переключения передач, чтобы на крутом подъеме перейти из автоматического в ручной режим, но что-то было не так на этот раз. Машину тряхнуло, застопорило, и он понял, что в заколоченную триумфальную арку он въезжает задним ходом.

В теплом неподвижном воздухе лес волнисто стремился вверх, как устремляются вверх семь волосков рисованного человечка, увидевшего перед собой разинутую пасть рисованного чудовища. Поблескивающая на солнце дорога попыталась отбросить хвост, уползти в лес и зарыться в опавшую хвою. А само солнце из рваного окошка жидчайших облачков, распушенных кусков ваты, поднятых ветром в небо, смотрело вниз с отвращением. Оно напустило на себя вид, будто пыль в нижних слоях атмосферы делает для него картину расплывчатой. Но это неправда — здесь лес, и никакой пыли в воздухе нет.

ГОСТЬ

Я читал роман «Бледное пламя».

«Мой Бог скончался юным. Поклоненье

Бессмысленным почел я униженьем.

Свободный жив без Бога».

Эти строки принадлежали герою романа — поэту Ш. Я согласился и съел гренки с молоком. Позвонил мой друг из Канады, мы сравнили погоду в Канаде и здесь, поволновались по поводу грозящей рецессии в мировой экономике и разошлись во мнениях в вопросе первородства гуманизма и религии. Затем был звонок от знакомой, она сообщила, что умер мой давний приятель в России. Я продолжил читать «Бледное пламя». Другой герой, доктор К., комментировал приведенные выше строки поэмы.

«Довольно задуматься о бесчисленном множестве мыслителей и поэтов, коих свобода разума скорее скреплялась Верой, чем сковывалась ею на протяжении всей творческой деятельности человечества, как поневоле усомнишься в мудрости этого поверхностного афоризма…»

И опять я должен был согласиться. Я улыбнулся мелькнувшей у меня кокетливой мысли: читая очередную хорошую книгу, я будто добавляю молока в блюдечко для своего любопытства. Затем я вздремнул. Проснувшись, увидел, что погода все еще хороша и нежна, а воздух неправдоподобно густо насыщен свежестью. На балконе скопились в трех углах опавшие листья.

Тень поплыла за стеклом, и, подняв голову, я увидел, как из дальнего облака к моему балкону вытягивается нога. За мгновение перед тем, как она стала проверять прочность пола, я успел разглядеть черную лакированную туфлю на ней, натянутый без единой складки носок без рисунка и тщательно выглаженную брючину. Что-то оскар-уайльдовское сразу же показалось мне в этой ноге, так что я не только не испугался, но даже не успел ощутить удивления. Я замер и ждал, а нога на балконе тем временем почувствовала себя уверенно и сразу за этим начала стремительно сокращаться, пока не стала длинной ногой баскетболиста, а за нею, словно она была резиновой и, растянувшись, теперь сжалась, притянулся хорошо одетый господин лет шестидесяти, среднего роста. Причем вторая его нога казалась, в отличие от первой, вполне соразмерной туловищу. Ограждение балкона выкладывали при мне из блоков шириной сантиметров в двадцать, и высота ограждения — больше метра. Наверно поэтому, перенося через него вторую (обычную) ногу, неизвестный господин зацепился ею о парапет и шаркнул по хевронскому мрамору его покрытия, прежде чем окончательно утвердиться на обеих ногах, теперь уже одинаковых и совершенно обычных.

Он движением плеч оправил пиджак и тут же уставился на меня сквозь стеклянную дверь. Я не мешкая, сдвинул ее, открыв дорогу пришельцу. Поскольку гость не просил прощения за необъявленный визит, я не стал здороваться с ним, а только смотрел вопросительно.

С ходу в карьер, будто я ему чем-то обязан, он попросил указать путь, которым он сможет выйти из дома, я же поинтересовался, не нужно ли ему в туалет и не хочет ли он выпить стакан холодной воды. Он утвердительно кивнул, и я отвел его к туалетной комнате для гостей, но перед ней задержал. Этим туалетом давно не пользовались, сказал я, и полотенце, скорее всего, запылилось, я сейчас принесу свежее. Вернувшись, я протянул ему чистое полотенце (оно показалось мне пересушенным) и указал, где спуститься потом по лестнице на первый этаж.

Внизу в гостиной я налил для него в стакан с толстым дном холодной, слабо газированной воды и стал ждать. Вскоре послышался звук туалетной «ниагары», еще через какое-то время, притянутая сквозняком, громко хлопнула дверь туалетной комнаты. Придерживаясь перил лестницы, вниз ко мне спустился пришелец, явно стараясь как можно меньше сгибать колени при переходе со ступени на ступень. Он взял в руку стакан, немного поморщился, разглядев пузырьки, но все же не спеша выпил воду. Поставив стакан на поверхность лакированного стола и так и не сказав ни слова, он огляделся и, задев стул (мерзкий скрип от волочения по полу), направился в сад. Я указал ему на ошибку и провел к входной двери.

Когда он спустился по лестнице на тротуар переулка (с одной стороны глухого) и стало ясно, что он не тронулся в сторону тупика, я помахал ему рукой на прощание, а он кивнул мне в ответ.

Я проводил его взглядом и пожал плечами: вот был у меня в гостях некто, облегчился, выпил стакан минеральной воды, скрипнул стулом по полу и прошел мой дом насквозь.

ЖЕСТОКИЕ МЫШКИ

Невзрачный на вид мужчина занялся вечером самым обычным делом, которое напрашивается, когда делать нечего, — он положил ладонь на мышку и крутанул колесико. Свежие и самые важные новости быстро заброшены были им за верхний срез окошка, поскольку уже были известны из телевизионного выпуска. Менее важные пробежали перед глазами одни за другими, как школьники из-за черты разбега перед песочной ямой для прыжков в длину. Дальше были новости культуры, за ними — спорта, за ними — погода, потом курс доллара и других валют, а в самом низу был раздел знакомств. Он начинался со слова «Ищу». В левом окошке выбрал он слово «Мужчина», а в правом — «Женщину». Мужчина ищет женщину. Невзрачный на вид мужчина будто бы искал женщину. Дальше следовало указать, «Женщину» какого возраста он имеет в виду. Сначала он отнял было шаблонно десяток лет от своего возраста, но потом улыбнулся и набрал от 20 до 70. Он подумал, не поднять ли планку до 90, но передумал и нажал кнопку «Поиск». Оказалось, что и «Женщины» в своих запросах устанавливают возрастные границы. Он вращал ролик мышки. Десятки страниц, сотни женщин, и каждую он приветствует и каждой мысленно пожимает руку. Будто кандидат в президенты, он расположен и к этой, чей разворот и выражение лица полны поэзии и загадки, и к той, что мудро расположилась подальше от объектива, предоставляя его взгляду оценить ее умение выбирать окружающий пейзаж, и вот к этой обладательнице открытого и честного лица, заполнившего всю площадь фотоснимка. Но и кандидат в президенты не может пожать всех рук, встретить взгляд всех глаз, — и, в конце концов, невзрачный мужчина приветствует всех своих женщин одним широким и энергичным жестом. Он хотел было уже найти другое занятие, как взгляд его привлекло личико, все равнодушно-вздернутое, с мелкими приятными чертами, а в разделе интересующего ее возраста «Мужчин» значилось (он протер глаза) — от 20 до 70. Оценив приличный запас, отделяющий его от семидесяти, он выпрямился в кресле и взбодрился. С интересом стал вчитываться в детали. «Не люблю жадин». Ну, зачем же так? Рост подходит, впрочем, любой рост подходит, кроме равного, с этим не мирится его личный эстетический кодекс. Так. Указан цвет глаз, пьет — не пьет, курит — не курит — неважно. Музыкальные предпочтения в сторону, литературные — явно надуманны, не любит ходить в походы — и не надо. Равнодушна к природе — очень оригинально.

«Возможно ли?» — отправил он сообщение.

«Вполне», — пришел ответ.

Он задумался и позвонил своим друзьям: импозантному мужчине и его жене — элегантной женщине. Он отправил им Интернет-ссылку с фотографией и текстом. Он дал ей условное имя: Любопытный случай.

Втроем (невзрачный и импозантный мужчины и элегантная женщина) сидели в ресторанчике у моря, ожидая необычную женщину. Мужчины сидели рядом, а элегантная женщина — напротив мужа.

— Она довольно-таки хорошенькая, — не то спросил, не то высказал утверждение невзрачный мужчина.

— Да, пожалуй, — ответил импозантный.

— Определенно хорошенькая, — сказала элегантная дама и посмотрела на невзрачного мужчину теплым женским взглядом из разряда женских увлечений — «мы устроим вашу судьбу».

— Вам не показалось, что в ее лице проглядывает заносчивость? — спросил невзрачный мужчина, и в его голосе обоим его спутникам почудилось волнение. Взгляд элегантной женщины выражал ободрение и поддержку. Во взгляде мужчины читался показной нейтралитет союзника.

— А эта фраза про «жадин»? Разве не лучше было написать: «Не терплю расточительности»? — настаивает невзрачный мужчина. — Это выглядит так, будто она говорит: «Я молода и хороша собою, мне все равно — юный ли это щенок или не верящий своей удаче старик. Последнее слово все равно будет за мной». И ведь она всегда будет вольна назвать полноводную реку материальных ценностей жалким ручейком! Кто знает, что она имеет в виду! Нет, она определенно заранее выказывает пренебрежение к человеку, который всего-то увидел ее фотографию и узнал о ней, что она не любительница ходить в походы с кострами.

— Она не писала про костры, — сказала элегантная женщина.

— Да, про костры там ничего не было, — согласился невзрачный мужчина. — Но все-таки давайте разработаем план. Если мы почувствуем, что она нам не нравится, что это не непростая женщина и любопытный случай, а скажем так, девушка по вызову с гонором, мы не останемся в долгу, мы сыграем с ней в кошки-мышки.

— Каким образом? — спросила элегантная женщина.

— А вот каким! — ответил мужчина, и его невзрачное лицо излучило кванты изобретательности. — Она сядет напротив меня. Я представлю вас только по именам и ни слова не скажу, кем мы друг другу приходимся. Я стану делать ей комплименты, хвалить изысканность ее литературного вкуса, предлагать ей отведать того или иного, а когда она уверится в том, что я и есть ее предполагаемый щедрый партнер, — флип-флоп, переворот калейдоскопа. Ты, — обратился он к элегантной женщине, — заговоришь со мной таким тоном и о таких вещах, чтобы она заподозрила, что мы с тобой — супруги, а в это время он, — невзрачный мужчина кивнул головой в сторону импозантного, — начнет проявлять к ней интерес, делать ей комплименты, предлагать ей отведать того или иного, хвалить изысканность ее музыкального вкуса.

— Какой ты, однако, коварный, — сказала элегантная женщина, улыбаясь. — Как же мы обозначим нашу семейную близость? — спросила она.

— Например, когда она отвлечется на что-то (достанет помаду из сумочки или оглянется на вновь вошедших), ты скажешь мне негромко (но пусть услышит), чтобы я напомнил тебе завтра утром заложить стирку пораньше — тогда белье высохнет днем: аромат солнца, касание прокаленного ветра и так далее…

— Понятно, — сказала элегантная женщина.

— Поговорить с ней о Шенберге? — посоветовался импозантный мужчина.

— Нет, дальше Шопена не заходить, — ответил мужчина невзрачный.

— Хорошо. А дальше? — требует элегантная женщина.

— Как только она подумает, что он и есть тот, кто ее пригласил, — снова кульбит. Я скажу ему, кивая в твою сторону, что мы с сестрой давно хотели заметить, что его музыкальные вкусы отличаются консерватизмом. Ты подтвердишь мои слова одобрительной улыбкой. Я положу свою руку на его ладонь и ласково посмотрю ему в глаза. «Не обижайся, дорогой», — скажу я. А ты повернешься к ней и спросишь, что она думает о любви женщин друг к другу. «Не правда ли, — спросишь ты, — ради того чтобы родить ребенка, женщине стоит раз-другой сойтись с мужчиной, но больше?..» — пожмешь плечами и кончиками пальцев коснешься ее плеча.

— А если и это ее устроит? — спросила элегантная женщина.

— Я скажу ей, что мы очарованы ею, благодарны за доставленное удовольствие общения, и каждый из нас достанет по купюре в пятьдесят долларов, я объединю их в маленькую пачку и положу под ее бокал.

— Не дороговато ли? — спросила элегантная женщина.

— Стиль есть стиль, его нужно выдерживать до конца, — осадил ее муж, импозантный мужчина.

— Я затеял эту историю, мне и платить, — сказал невзрачный мужчина, вынул из кошелька две бумажки, разгладил и раздал их.

— Но может быть, она понравится тебе, — сказала элегантная женщина, — она действительно хорошенькая, судя по фотографии, и никаких калейдоскопов не понадобится.

Элегантная женщина не торопится брать деньги.

— Я тоже не одобряю скряжничества, — говорит она, — и есть немало женщин, совершенно искренне и бескорыстно ищущих в связи с мужчиной чего-то вроде отцовской опеки, разумеется, включающей опеку материальную.

— Тогда вы вернете мне деньги, — ответил невзрачный мужчина. Он задумался. — А если из этого и правда что-нибудь получится, как ты думаешь, — спросил он элегантную женщину, — ее можно будет попросить спеть мне что-нибудь, когда я засыпаю?

— Что именно? — спросила элегантная женщина, улыбаясь.

— Не знаю… Например: «Ро-о-о-зовые ро-о-зы…»

Элегантная женщина еще шире улыбнулась, но ничего не ответила.

— Ты не берешься предсказать? — спросил невзрачный мужчина.

— Не берусь.

— Понимаю.

Прошло более получаса после условленного времени, но никто не появлялся. Невзрачный мужчина достал сотовый телефон и набрал номер. Он внимательно слушал голос, предлагавший оставить сообщение после гудка. Он неодобрительно посмотрел на одну из двух женщин, сидевших за соседним столом, ту из них, что перевернула бокал с содовой и теперь, громко смеясь и мешая ему слушать, объясняла сидящей напротив подруге свою неловкость тем, что ей показалось, будто у нее в сумке вдруг забилась небольшая серая мышка. Другая женщина тоже смеялась ей в ответ.

Отчаявшись дождаться оригинальной женщины, не любящей «жадин», упустившей возможность так запросто поужинать и заработать сто пятьдесят долларов, они заказали одинаковые рыбные блюда, съели их без особого аппетита, расплатились и спустились к морю. Элегантная дама и импозантный мужчина вскоре ушли вперед, привычно переругиваясь, а мужчина невзрачный задержался, глядя на море. Он с раздражением подумал о тех двух женщинах за соседним столом. «Им самое место в параде безнадежностей раздела знакомств».

РЕИНКАРНАЦИЯ СИОНИЗМА

Всю ночь жгли костры. Иногда звучали выстрелы. «Это дети швыряют патроны в огонь», — догадался я и решил записать сына в танцевальный кружок.

Утром я разыскал школу танцев. Меня опередили две женщины. Учительница, маленькая и юркая, схватила первую мамашу и закружилась с ней в танце.

«Ага, матери записывают дочерей, а отцы — сыновей», — догадался я.

— Замечательно! — сказала учительница-пигалица и сделала отметку в журнале.

Теперь она схватила вторую мамашу, но та только подпрыгивала на паркете.

— Ну ничего, — сказала танцевальная дама и что-то долго писала в журнале.

Теперь она подскочила ко мне.

— Не собираюсь танцевать с вами, — сказал я, насупившись.

— А как же я узнаю, есть ли у вашего сына наследственная

склонность к танцам? — Учительница в наигранном удивлении развела руками. Я смотрел на нее и не отвечал.

— Ну ладно, — сказала пигалица и, убежав, вернулась с иголкой. Ловко, словно в маленькую подушечку для иголок на покое, она воткнула иглу мне в нижнюю губу и, когда кончик иголки вышел наружу, принялась обматывать вокруг нее нитку. Пока она это делала, я боялся шевелиться, но когда закончила, я спросил:

— Зачем это? — Странное дело, оказывается, иголка с ниткой в губе совершенно не мешают мне говорить.

— А зачем Аврам поднялся из Ура Халдейского и пошел в землю Ханаанскую? — спросила она.

— Чтобы стать Авраамом, — ответил уверенно я.

— Ну, вот — спокойно и рассудительно сказала ученая пигалица и сделала легкое па.

— Немедленно выньте иголку из моей губы, — потребовал я.

— Куда же я ее дену? — удивилась танцовщица.

— Пришпильте к моей рубашке.

— Ладно, — согласилась она добродушно.

На моей белой без кармашков рубахе с очень жестким красивым воротником, на груди (где сердце), иголка с обмотанной вокруг нее голубой нитью выглядела настоящей орденской планкой.

Я шел домой и был очень горд собою — мой сын будет уметь танцевать!

ПАРИКМАХЕРСКАЯ

Я зашел в парикмахерскую побриться. Я не стал выбирать мастера и достался не мужчине и женщине — парикмахерам, а подростку.

Он побрил меня, но я не ушел, а сел в мягкое кресло для ожидающих — листать журналы, которые обычно лежат в парикмахерских.

Я перебирал их и тыльной стороною ладони водил по лицу и шее. Сгибом пальца я нашел ворсинки возле кадыка, а рядом само почувствовалось раздражение или порез.

Я поморщился.

Подошла женщина-парикмахер. Она взглянула на меня, и в глазах ее было сочувствие. Она вернулась с опасной бритвой и присела на валик кресла, в котором я возился с журналами. Я откинул голову, а она осторожно, будто я был ее ребенком, водила по моей шее бритвой там, где схалтурил

подросток. Хотя она делала это без мыльной пены, но было не больно.

«Вы были первым клиентом у мальчика», — извиняющимся полушепотом объяснила она.

Касания ее бритвы и рук были так приятны, что я задремал, а когда очнулся, обнаружил, что женщина уже не сидит на валике кресла, а спит у меня на коленях. Иногда она вздрагивала во сне, вжималась в меня легонько и губами касалась шеи. Три удара пульса, дрожь, слабое дыхание и губы на моей коже. Пять ударов пульса, и снова — движение губами, словно легкий поцелуй, слышный только из-за близости к уху.

Я поднял спящую женщину на руки и пошел вдоль коридора искать ее жилище. Я начал с самой дальней двери. Когда меня впустили, там, внутри, была одна комната с двумя кроватями у стен, на левой — сидел мужчина, не сказавший ни слова, а возле правой — суетилась вокруг маленького ребенка хрупкая женщина. Между кроватями под окном была батарея центрального отопления, и в ней было на удивление много ребер для такой маленькой комнаты. На окне не было занавески, но висело на вешалке, уцепившейся за гвоздь в том месте, где мог бы быть карниз, очень легкое летнее платье с рисунком из крупных бледных цветов. Я залюбовался на миг платьем, не колыхавшимся на закрытом окне.

«Вам знакома эта женщина?» — спросил я, указывая кивком головы на свою спящую ношу.

Хрупкая женщина кивнула не вполне определенно, но можно было понять, что знает.

«Где она живет?» — спросил я.

И снова ответ не был словесным, но из поспешных движений рук, ткнувшихся в окружающее пространство, я понял, что нечаянно пришел туда, куда должен был прийти, и нашел комнату, которую должен был найти.

Маленькая женщина в дополнение кивнула на платье, висящее на окне, и я увидел, что оно слишком велико для нее, но в самую пору той, которую я держал на руках.

«Наркотики?» — спросил я о своем странном, нежном, приятном грузе.

Снова кивок, который трудно истолковать.

Ножки мощного с виду стола приемной комиссии тонули в легком облачке. Может быть, поэтому массивный стол на та ком небольшом сгустке тумана в огромном бледно-голубом небе казался очень устойчивым. Он был наглухо закрыт с обращенной ко мне стороны. Ног приемной комиссии я видеть не мог.

Зато обращенные ко мне лица были очень внимательны, осуждение не читалось в них, но были они все заодно: кто-то наклонился в мою сторону всем туловищем, кто-то прищурил глаза, кто-то приблизил лицо. Да, они были все заодно, и фигура в центре стола, оставаясь прямой и недвижной, обратилась ко мне с вопросом:

«Почему же ты не остался с ней?»

ГЕРОИЗМ ПО МЕЛОЧИ

Парторг Петров остановил меня в коридоре с крашенными синей масляной краской панелями и обычным своим шутливо-командным тоном предложил зайти к нему в партком. Я не был членом партии и очень удивился, но, зная Петрова, не ждал подвоха.

— Вот эту бумагу предлагается подписать. — Он протянул мне лист. Это был проект осуждения израильской агрессии советскими евреями. Я прочел.

— Ты же знаешь, — сказал я, — что мне не хочется этого делать.

Он засмеялся, как умел смеяться Петров, — даже в его смехе личное и общественное были отделены друг от друга. Это была характерная его черта: резко отделять друг от друга события и субстанции. Год назад он приехал с похорон друга, тогда он еще не был парторгом, а инженером, как все мы.

— Захлебнулся блевотиной, — без обиняков и даже приподнято объяснил он.

— Сколько ему было? — сочувственный женский вопрос из-за соседнего кульмана (тогда еще никто не подозревал, что кульманы, как паруса, скоро исчезнут, только брутальнее, чем паруса — напрочь, до единой особи).

— Сорок шесть.

— Молодой.

— Какой молодой? Сорок шесть. Старик, — сказал Петров, которому было под сорок, — самое время умирать.

— Помоги мне, я же знаю, ты пришел сюда, — сказал я, кивая на письменный стол и портреты вождей, — потому, что линии на ватмане у тебя получались кривыми (и ватманские листы скоро исчезнут).

— Зато линия партии у меня прямая, — ответил Петров и захохотал.

На новой, освобожденной, должности он не только не стал носить пиджака с галстуком, но энергично вышагивал по «конторе» в темном свитере с воротом под горло, отчего стал еще больше похож на соседа моего детства — малоразговорчивого шофера, с чьим приемным сыном мы играли в прятки в нашем общем большом дворе с дровяными сараями, бетонным колодцем и липовой аллеей. Когда я стал постарше, мать сказала мне по секрету, что бездетные шофер с женой взяли из детдома моего дворового друга. Он был удивительно безобиден. Однажды с открытым от восторга ртом он слушал, как моя бабушка с крыльца через забор неторопливо на идише пересказывала остановившейся на улице соседке свою беседу с цыганкой. Я начал оттаскивать его, но он упирался, вслушивался и шевелил губами. Когда бабушка закрыла за собой дверь деревянной веранды и соседка ушла, он зажегся весельем.

— Цыгане, штыгане, вейсане, дустене, — убегая, орал он.

Когда удавалось настичь его, я старался влепить ему в стриженый затылок щелбанов примерно по количеству выкрикнутых им глупостей. Он, смеясь, вырывался, убегал и продолжал орать.

— Когда должна уйти эта бумага? — спросил я Петрова.

— Через две недели.

— Я недельку подумаю, а за это время организую себе командировку куда-нибудь недели на три-четыре, — сказал я.

— Думай, — ответил Петров и снова захохотал.

Дело было вскоре после Сабры и Шатилы. Инженер Буров, хитро прищурив глаз, сказал: «А резню-то устроили не евреи», что выставляло Бурова нонконформистом и свидетельствовало о том, что он слушает «голоса из-за бугра».

Подробности и атмосфера происшедшего стали известны мне только здесь. Статья из британской газеты объясняла происшедшее как ответ ливанских христиан-фалангистов на резню палестинцев. Резня палестинцев, объясняла далее статья, была ответом на резню фалангистов, которая была ответом на резню палестинцев и т. д. «Это были переодетые евреи», — позже выдвинули собственную версию палестинцы.

А тогда я уже через четыре дня после разговора с Петровым улизнул в командировку в Ереван. Я не был героем, и мне не хотелось быть говном. Петров, я знал это достаточно точно, не был говном и не метил в генсеки.

— Как тебе Ереван? — спросил он по моем возвращении, когда мы в очередной раз столкнулись в коридоре с крашенными синей масляной краской панелями.

— Очень понравился, — ответил я, — розовый туф, панорама на гору Арарат. А как тут? Бумага ушла?

— Отбой, — захохотал Петров, — это была местная инициатива, в отсутствие начальства и без его одобрения. Ее автор скоро перейдет к нам из горкома работать в отделе снабжения.

ЛЫЖИ

Герой рассказа направился туда, где много лет не бывал, к тому месту во дворе, где стоял двухпозиционный нужник над выгребной ямой, а теперь, по его расчетам, он в этом месте сможет купить лыжи.

Так и оказалось. Большого магазина не могло быть в стесненном месте. Оказался магазинчик, в котором под разными углами были прислонены или лежали на прилавке несколько пар лыж. За прилавком был мужчина лет тридцати двух, ростом в сто восемьдесят сантиметров, правильных, чуть тяжеловатых пропорций, таких, что кажется, будто его рост и вес вот так, с одного взгляда, можно оценить с точностью до одного сантиметра и одного килограмма. Ничего особенного во внешности: лоб, глаза, уши, волосы светлые, но в светлом намешано довольно много темного цвета, чуть вьющиеся, коротко остриженные, но раз видно, что вьющиеся, значит, не совсем уж короткие. Лицо у него было заинтересованное в покупателе (значит, магазин его), но выражение его ясно указывало, что если забредший гость повернется и уйдет, то трагедии в этом не будет. Было в магазине и еще одно лицо, но было намеком, боком, даже о поле его нельзя было сказать уверенно. Наверное, женского пола.

Из всех лыж, какие были в магазине, молодой человек предложил самые странные. Они были короткие, меньше человеческого роста, сзади нормальной ширины, но необыкновенно расширяющиеся спереди, и красного цвета, впрочем, не крикливого. Герой почему-то сразу согласился купить их, и тогда владелец магазина предложил ему еще и лыжный костюм: ярко-красные шаровары, сужающиеся книзу, и очень свободный синий балахон. И это было куплено, потому что настроение героя было нетерпеливое, ему непременно нужно было закончить дело. Он его и закончил и вышел из магазина, провожаемый одобрительным взглядом светло-темно-кудрявого.

Отойдя от магазина, герой бросил лыжи на снег, очень искусственный и сухой на такой жаре, и тут только заметил, что крепление — совсем примитивное — только для самого носка обуви, пятку вообще ничего не держит. Когда в ложбинки резиновой накладки набьется снег, пятка начнет скользить, и чудовищно широкие носы лыж будут наезжать друг на друга, понял он, но все равно, — дело казалось ему сделанным.

Свою одежду, сняв, он повесил на голый сук дерева и стал примеривать лыжный костюм. Шаровары оказались длинны. Если натянуть их повыше, то — ничего, но этого он терпеть не мог и сдвинул резинку шаровар на бедра. Зад тут же отвис. Влез в балахон. Балахон и есть балахон. Он оглянулся, не следят ли продавец и его тень за ним, но в магазине не было окон, и дверь была закрыта. Пойти и вернуть всю эту дрянь? Потребовать назад деньги? Нет, он не в состоянии этого сделать, не в состоянии будет выдержать взгляд продавца, спрашивающий, зачем же он тогда покупал все это? Разве он не видел, что именно покупает? Конечно, видел. Еще небось материализуется эта замеченная им в магазине тень бока продавца, определится ее женский пол, и она тоже встанет рядом с хозяином и станет пялиться на балахон, шаровары и лыжи, будто видит их в первый раз.

Герой отер пот со лба. Было действительно очень жарко. Он свернул лыжный костюм в красно-синий ком. Нести одновременно и этот ком, и лыжи в двух руках показалось ему покушением на его достоинство. И то, и другое он зажал под мышкой левой руки. Хорошо еще, что он не купил лыжные палки. Когда несешь под мышкой лыжи, они держатся вместе, если же нести так и палки, и лыжи, то четыре длинных предмета непременно разъедутся враскорячку, и от этого человеку можно сойти с ума.

Он пошел по сухому, но плотному снегу. Ничего не поделаешь, такой сегодня выдался день. Когда нападает нетерпение, нужно сделать то, что задумано, непременно сделать, как бы нелеп ни был результат. А завтра, вполне возможно, выдастся совершенно иной день, и все пойдет по-другому.

ЙОГУРТ

Жил-был старый идиот. У него была квартирка. Когда человек в его возрасте регулярно выходит выбросить мусор в полиэтиленовых пакетах, да еще старается, чтобы соседи хотя бы краем глаза заметили, как тщательно завязаны ручки мягких пакетов, значит, у него все в порядке. Он не отвечал агрессией на мелкие удары судьбы. Его, пожалуй, любили. При любой встрече со знакомыми и соседями на лице его появлялась улыбка, в обмен на которую ему была гарантирована вытащенная из кармана мелочь души: «Как дела? Хорошо. Как здоровье? Спасибо». Он никогда не против был замедлить ход (получить добавку), но никогда сам не навязывал разговора, чтоб не прослыть назойливым стариканом. Так и говорили о нем: «Какой симпатичный, неназойливый старичок!» Сильные духом, поздоровавшись с ним, притворно крякали и шли дальше, чтобы не задеть старика фальшивым вниманием, чувствительные — приостанавливались и говорили: «Ну и жара сегодня!»

«Да, да!» — отвечал старик, лучезарно улыбаясь, и великодушный собеседник уходил в отличном расположении духа.

Сняв сто шекелей в банкомате, он зашел в магазин, купил клубничный йогурт и плетеную халу с приклеенным к ней по замыслу булочника маком. Сел на скамейку, отложив в сторону синий пакет с покупками. Маленькая Ирис выгуливала черного пса. Пес принюхался к пакету, и старик погладил его.

— Вы тоже любите собак? — спросила Ирис.

— Да, да, — ответил старик весело.

Девочка совершенно не почувствовала, что пора заканчивать беседу.

— Мы недавно его стерилизовали, — сказала Ирис, и старик смутился и выразил преувеличенное удивление. — Иначе меня с ним ни за что бы не выпустили, — объяснила Ирис.

Старик был очень рад за пса и улыбался девочке. Ей даже показалось, что он был бы не прочь, если бы его тоже стерилизовали и разрешили Ирис гулять с ним.

— Правда, хороший пес? — спросила Ирис.

— Во! — ответил старик и сжал кулак с поднятым кверху большим пальцем.

Ирис зарделась от похвалы и заметила, что большой палец старика сбоку похож на лыжу. Она посмотрела на свой палец и увидела, что он тоже немного загнут вверх, но похож скорее на носик чайника и загибается не так круто.

— До свидания, — сказала девочка, — мне пора домой. — И увела пса.

Имя девочки осталось старику неизвестным. Имя пса и вовсе кануло в вечность. Любопытно, станет ли девочка Ирис, взрослея, менять имена — сначала, например, на Рахиль, потом — на Сару или Ребекку?

Старик вспомнил, каким он сам был лет двадцать-тридцать назад, с каким полным глубокой мысли лицом проходил он мимо других стариков, сидевших на этой же скамейке. Как полны были уважением к его мыслям их провожающие взгляды. Воспоминание это было мутновато-тусклым, как глаза старика.

Он достал из пакета йогурт, отодрал уголок цветной с рисунком пленки, закрывавшей баночку, поставил ее на сиденье скамейки, вынул из пакета пластиковую белую ложечку, которая полагалась в этом магазине каждому, кто покупает йогурт, и отломил кусок от халы, наблюдая, как вкусно разрываются хлебные пряди. Зачерпнул ложечку йогурта, открыл рот, а закрыли его уже в больнице, которая располагалась совсем недалеко. Правда, и с раскрытым ртом он еще успел подняться со скамейки, большие черные тени метнулись ему под ноги, словно раскрытые для просушки мужские зонты, которые он, не чувствуя в себе сил отодвинуть в сторону, попытался обойти и не смог. Показалось ему еще, что его кусают не то комары, не то мухи, но как-то странно, через толстую кожу туфель. Он успел подумать, что неудобно снимать туфли в публичном месте, а расчесать укусы через туфли невозможно, значит нужно попробовать незаметно наступить подошвой одной ноги на другую — хотя бы прижать зудящее место.

Хоронили его в обычный будний день, в присутствии социальной работницы, четырех старух и старика (у пятерых последних атрофировалось ощущение смерти, у социальной работницы — профессионально затушевано, как лица изнасилованных женщин в телевизионных новостях). Нужно отметить: старик не рассорился к концу жизни, как это обычно бывает, со всеми почти старыми друзьями, продолжая безоблачное общение с ними в прерывистых снах, приходящих после незатейливых радостей расправленной простыни и зарывания в надежное одеяло. Наяву каждая такая оборванная (иногда со скандалом) связь хоть и воспринимается воображаемым статистическим стариком сквозь раздражение и заношенный флер печали, все же ясно осознается им как шаг к грядущей полной свободе, как отданный канат, не обвивающий больше оголившуюся причальную тумбу. Наш хитрый старик всех обманул, скрыв поздний триумф одиночества.

Итак, пришли на похороны только эти шестеро — представитель государства и пятеро случайных соседей. Близких его то ли не нашли, то ли, может быть, не слишком упорно искали, он ведь не жертва террора, и его не сбил на пешеходном переходе известный адвокат. Был там еще смуглый раввин в черной шляпе, который быстро качался и еще быстрее проговаривал слова молитв.

А через неделю в другом уголке той же местности в семье адвоката и служащей министерства охраны окружающей среды в ночь с 13-го на 14-е родился мальчик (как выяснится позже — с большими способностями к математике), и для снимка к первому его дню рождения уже ждут его на полке шкафа маленькие полосатые трусы.

СЕКРЕТ

Мне рассказали потом, что жена давно выгнала его из дому, и он поселился у своей пожилой матери. Иногда в пьяном виде он заваливался к жене с каким-нибудь подарком для малолетней внучки. Жена отбирала у него очередной ключ, а он клялся, что этот — последний, больше нет, но с изворотливостью опытного алкоголика никогда не забывал изготовить дубликат и оставить его в квартире матери перед очередным приходом к бывшей жене. В вечер последнего посещения «экс»-супруга, уложив внучку спать, вышла на пару часов из дома, а когда вернулась, то застала его пьяным, заснувшим в постели внучки, игравшей на полу рядышком. Она разбудила его и потребовала, чтобы ноги его больше не было в доме. Она не будет играть с ним в игры с врезкой новых замков. Он на этот раз и сам смутился и больше не размножал своих отмычек.

Всего этого я не знал, когда по работе мы должны были вместе отправиться в командировку и прожить в одной комнате три недели (мне позже нашептала его историю наша общая сотрудница на корпоративной вечеринке, как стали называть позже это мероприятие). Поначалу все шло нормально, мы возвращались вместе с работы, смотрели телевизор, перекидывались несколькими фразами о работе, ради которой приехали. В конце первой недели, когда наступил праздник (это был праздник Победы), мой спутник и сосед по комнате сказал, что ребенком оказался и долго пробыл в партизанском отряде, и этот праздник значит для него больше, чем для других. Мы накупили с ним вместе закусок, вина. Мне показалась естественной наша обоюдная немногословность вначале, но я рассчитывал, что, немного опьянев, он расскажет о том времени и о себе. Этого не произошло, язык моего спутника вскоре стал вялым, глаза помутнели. Посидев еще немного, мы улеглись спать. Утром следующего дня он снова объяснил мне, как важен для него этот праздник и что он никогда не отмечает его только один день. На работу я ушел без него. Когда я вернулся вечером, он был сильно пьян. Я еще раз попробовал расспросить его о детстве и партизанах, но ответы его были невнятны и туманны. Все же я решил, что он не врет — слишком излишней и ненужной была бы ложь как предлог отметить праздник Победы.

Места, в которые нас командировали, были болотистыми, поселились мы в туристическом кемпинге, через который протекала река. Я очень рассчитывал поплавать в ней, если в ближайшие дни потеплеет. В кемпинге иногда устраивались на ночь иностранцы. Однажды это была семья французов, в другой раз — пара канадцев, с которыми мы поговорили о хоккее и фигурном катании. Но в основном это были большие автобусы с пожилыми немцами. В заднюю часть автобуса была вмонтирована походная кухня. Немцы общались между собой, с нами контактов не возникало. Было очевидно, что они приехали навестить места, где им пришлось воевать.

Наступал май, было уже много комаров, я отмахивался от них веткой, и местный житель, проходя мимо в резиновых сапогах и с удочкой, улыбнувшись, заметил мне, что скоро у меня рук не хватит для веток. И действительно, над тронутым ногою придорожным кустом взметалось серое облако пыли и комаров, и было трудно сказать, чего больше — комаров или пыли. Когда потеплело и я подошел к реке, вид вьющихся у кустов комаров отбил у меня всякую охоту раздеваться. Даже присев однажды в выходной солнечный день в полдень на скамейке с книгой (посреди асфальтированной аллеи с очень редкими деревьями), я заметил вскоре, что вокруг меня вьются две или три не слышные из-за движения автомобилей твари. Вечером мы закрывали все окна, не оставляли дела, пока свернутыми газетами не убивали на стенах и потолке всех до единого комаров, и только после этого отправлялись спать.

На сей раз, не привлекая к делу своего опять полупьяного спутника, эту процедуру я проделал один и лег в постель. Наутро, проснувшись, я обнаружил, что окна открыты настежь (видимо, ему стало жарко), все лицо мое — в комариных укусах, а сосед спит, не раздевшись, поверх неразобранной постели. На лице и руках его я не разглядел ни единого укуса.

Раздраженный, я ушел на работу, решив вечером прямо выказать ему свое недовольство. Когда я вернулся в нашу комнату после рабочего дня, я понял, что планы мои несбыточны: сосед валялся на полу в обнимку с телевизором, который, как ни странно, был цел и заработал, как только я

поднял его и включил. Тем не менее я вынес телевизор из номера и отдал, якобы в ремонт, кастелянше кемпинга. Так продолжалось еще неделю. Несколько протрезвев, сосед мой всякий раз обещал на следующий день перестать пить, но мне уже стало ясно, что эти обещания были только неотъемлемой принадлежностью запойного цикла. На работе я соврал, что он приболел. Я опасался, что его вот-вот начнет рвать прямо в комнате, но этого не происходило, зато однажды, вернувшись, я застал его в мокрых штанах. Я разбудил его, заставил переодеться, двумя пальцами вынес его влажные спортивные шаровары на улицу и повесил сушиться на бельевой веревке. Уходя на работу, я оставил ему записку с описанием происшествия. Настоящие алкоголики — все же редкость. Этот был первым и по сей день единственным, с которым я реально и близко столкнулся (мне было тогда чуть больше тридцати), и я понятия не имел, что делать в этой ситуации. Когда я вернулся, он был лишь полупьян, мрачен, записке моей, впрочем, не придал особого значения и обижен на нее, кажется, не был. Еще через день, мятый и будто постаревший, он вернулся на работу. Когда он уезжал (я должен был остаться еще на неделю), он, так же не стесняясь, как не стеснялся обмоченных штанов, попросил у меня денег взаймы на билет. Я с большим сомнением дал ему их, очень опасаясь, что он, еще не вполне контролируя себя, пропьет эти деньги в аэропорту, а к вечеру заявится снова. Но он не появился.

Когда и я вернулся из командировки и мы встретились на работе, он тут же вернул деньги, смотря мне куда-то в висок, не извинялся и не пытался связать меня обетом молчания. Вот это меня задело. Почему он считает само собой разумеющимся, что я обязан хранить его тайны?

ЧУШЬ

Я никак не мог понять — мне холодно или жарко.

— Героиновая ломка, — сказал кто-то надо мной.

— Героин в смеси с… — подтвердил другой голос — тоном специалиста, конец фразы утонул где-то.

«Знатоки хреновы, я никогда не притрагивался к наркотикам», — отреагировал я, но не вслух, а вокруг была темнота, и меня трясло и знобило.

Я заставил себя двинуться назад по грязному болоту памяти. Вспомнился сероватый день и приличного роста тяжелый мужчина (именно тяжелый, а не толстый), который назначил мне встречу у старой пятиэтажки без лифта. Из бокового кармана его рубашки торчали очки, под мышкой были зажаты два профессиональных иллюстрированных журнала из тех, что выписывают солидные фирмы. Он подвел меня к стене и, ткнув в нее, сказал, что здесь мы установим газоанализатор, потом стал говорить что-то о газовых клапанах. Тон его речи был увесистым, и я предположил, что шансы на то, что он знает, что ему от меня нужно, — пятьдесят на пятьдесят. Скорее всего, как-то связать этот анализатор с клапанами, может быть, записывать результаты и переключения. В любом случае — мелочь, случайный заказ без особой перспективы.

Тут из дома вышли двое из его хозяев — мой бывший друг, с которым у меня бог знает сколько лет назад вышла размолвка, и его отец. Как я мог забыть, что они живут в этом доме? Бывший друг не смотрел в мою сторону, я отошел разглядывать стену, а тяжелый мужчина раскрыл один из журналов и стал что-то им объяснять. Потом он отложил в сторону очки и журналы (положил их на узкую скамейку у дома) и удалился куда-то вместе с заказчиками. По его тону я понял, что мой бывший друг, а точнее, его отец и есть заказчики.

Что за газы? Я, кажется, что-то слышал о газах, которые скапливаются в подвалах, но я в этом ничего не понимаю. Я принюхался к стене в том месте, где будет стоять анализатор, но не почувствовал никакого запаха, кроме обычных паров влажной земли. От нечего делать я положил лежавшие на журналах очки рядышком на скамейку. Это были дешевые очки для чтения. Верхний журнал был раскрыт на статье, которую они все вместе смотрели. Ее название, несколько абзацев, графики с пересекающимися, идущими слева и вверх линиями с ромбиками или кружочками в узлах ничего мне не сказали, как и другие статьи в журнале. Второй журнал я не стал и смотреть.

Тут снова вышли из дома мой бывший друг и его отец, отошли в сторонку и стали совещаться. Позвавший меня мужчина, видимо, еще что-то осматривал внутри дома. Мне надоело ждать, и я подошел к этим двоим с вопросом: «Ну что?»

Мой бывший друг смотрел мимо меня, а его отец сказал: «Мы думаем, надо разрушить этот дом, а на его месте построить новый». Я понял, что работы для меня здесь нет, сказал «до свидания» и ушел, не дожидаясь тяжелого мужчины.

Ну и что? Почему же меня так трясет? Почему я ничего не вижу и не могу встать? Что за чушь? Я пополз вперед.

РЕКА

У реки, которую я называю своей, как у всех рек, два берега: левый и правый, два ботинка на двух ногах. Там, где с левой стороны крутая тропинка вниз петляет к воде, с другой стороны — песчаный пляж (волнистая желтая клякса). Там, где с низкой стороны травяная поляна (колется, щекочет), с высокой — гранитные скалы уходят в прозрачную глубь. Там, где с левой стороны широкий скат к реке (со снежным трамплином зимой), с правой — лес подходит близко к воде. Как два локона на твоей фотографии — похожи, но разные.

До сих пор не могу понять, как ты могла так на меня положиться! Мы собрались переплыть реку, ты сказала, что не умеешь плавать. «Под водой сможет плыть даже тот, кто совсем не умеет плавать», — сказал я. «Но как я буду дышать?» — засмеялась ты. «Я буду всплывать на поверхность, набирать воздух и передавать его тебе под водой». Мы попробовали на берегу, а потом поплыли. Так впервые мы перебрались на другую сторону.

В другие разы, чтобы перебраться с берега на берег, мы отвязывали лодку, садились на весла и гребли наискосок, чтобы струи течения с зыбкими языками (как линии ландшафта на топографической карте) не отклонили ребристую лодку от точки, намеченной нами на другой стороне.

Однажды мы пришли на мою реку и увидели, что от скалы, где кончалась крутая тропинка, к большому камню на другом берегу, от которого начинается песчаный пляж, протянут металлический прут. Вдоль него движется лодка-паром поместительностью в пять стоячих и шесть сидячих мест. Седой старик на корме с деревянным «Т» и желобком на верхней его перекладине, то заклинивая, то передвигая «Т» вдоль прута, тащил паром от берега к берегу. Я плыл пятым стоячим пассажиром, а ты сидела шестой на скамейке, и обоим было ясно, что нам больше не нужно садиться на весла и бороться с течением.

В другой раз я пришел на реку один, но не было ни паромщика, ни парома, а был узкий, но прочный мост, прямой, некрасивый. Я перешел по нему с берега на берег, лег на песок и понял, что теперь мне не придется ждать, пока старик с седой бородой и в расстегнутой серой рубахе приведет паром с другого берега на этот.

Был и последний раз, когда я пришел на свою реку и увидел, что вся она, с берега до берега, сколько хватает взгляда, укрыта дощатым помостом. Я шел по помосту вдоль реки, надеясь, что за следующей излучиной закончится деревянная кладь и откроется река с разрушенным мостом и каменными порогами. Но везде между двумя берегами лишь змеился вместе с невидимой рекой штрихованный вдоль деревянный помост. Я понял: от устья и до того самого места, где впадает моя река в не мою реку, она закрыта свежеструганым деревянным помостом, погостом.

Я осознал, я понял, я догадался — я умер.

КАЗНЬ ЗА КРИВЛЯНИЯ

Юдо Глум приговорен к смертной казни за кривляния окружным судом города Кирьят-Кфара. Всем его обитателям с самого начала было абсолютно ясно, что приговор никогда не будет приведен в исполнение, потому что в Кирьят-Кфаре никогда никого не казнили. «Кирьят-Кфар вам не Европа, –

гордились жители, — здесь ничего не доводят ни до конца, ни до абсурда».

Поворот в сторону трагического исхода наметился, когда на улице, где жил Юдо Глум с женой, объявилась новая собака. Справедливость хрониста должна проявляться в первую очередь в вопросах причинно-следственных связей, и потому необходимо заметить, что поворот в сторону трагического исхода наметился с переезда на эту улицу хозяина собаки, а не самой собаки, которую привел хозяин на растягивающемся поводке. Но поскольку сам хозяин не лаял, то его появление прошло незамеченным. Лай же его собаки был до того похож на субботнюю сирену в Модиин-Элите, а собаки на этой улице до того склонны были к конформизму, что когда еще несколько псов за заборами и, конечно, Юдо Глум научились подражать этому собачьему имитатору, то суббота стала объявляться в Кирьят-Кфаре по нескольку раз на неделе, а иногда и трижды на дню.

Хоть был Юдо Глум человек приятный и необременительный как душистое мыло, и походка его была исполнена такого достоинства, будто ему много раз одноклассники выкручивали руки в детстве (так и было), все же у Юдо Глума издавна было немало недоброжелателей: во-первых, очень многие местные женщины и местный автобусный кооператив «Кфар», потому что Юдо Глум однажды сказал: «Когда я был подростком, со мною часто случались эрекции, вызываемые низкими женскими голосами или тряской в автобусе». Во-вторых, он был законченный графофон, то есть, как все графофоны, говорил написанными фразами. Этого ему было мало, он повадился изображать в разговоре запятую. Он рисовал ее в воздухе запятообразным движением головы, начиная снизу, с хвостика. К этому привыкли бы, может

быть, терпимые, в общем-то, жители Кирьят-Кфара, но Юдо Глум никак не мог решиться, как ему изобразить достовернее точку, что помещается в вершине запятой: двинуть вперед голову? выпучить глаза? Все было не то, собеседники его обижались, а Юдо Глум расстраивался. Он так и не нашел адекватного пластического выражения для запятовской точки и все еще продолжал обдумывать проблему, лежа на своем балконе под домашним арестом.

Не способствовало симпатиям к Юдо Глуму и его изобретение, с которым было связано немало несбывшихся надежд как самого Юдо Глума, так и жителей Кирьят-Кфара, — механическая птица для уничтожения комаров. Она оставила в Кирьят-Кфаре немало глубоких выбоин на стенах и потолках домов кирьят-кфарчан. Глядя с балкона в небо, Юдо Глум предавался и другим (филологическим) размышлениям. Он полагал, например, что любая фраза хороша только тогда, когда она не банальна, но сама мысль об этом способна свести с ума своей жужжащей банальностью.

А ведь еще никто не видел, как Юдо Глум пытался укоротить длинный волосок, который обнаружил у себя на правой брови. Он надевал очки и не мог до него добраться ножницами, он снимал очки и не мог его ни найти, ни поймать. Или как безобразно поругался он с Windows Word, когда кричал ему: «Будешь мне указывать, какое предложение слишком длинное, а какое нет!»

Правда, жена его по неосторожности, присущей многим женщинам в Кирьят-Кфаре, рассказала соседям, как сидели они однажды рядом у телевизора, когда показывали австралийских солдат, вернувшихся с войны в Ираке. Объятия, смущенный поцелуй в губы — сцена, избитая в кинематографе, но всегда такая трогательная в жизни, вызвала у Юдо Глума зависть.

— Я хочу, чтобы ты так же встретила меня, когда я вернусь из Ирака, — сказал Юдо Глум жене.

— Но ты же не в Ираке, — ответила супруга.

Юдо Глум, даже не досмотрев новости, ушел в кабинет и через пару минут прошел на выход из дома мимо смеющейся жены с обнаженной саблей, которую он вынул из ножен на стене кабинета. (Юдо Глум обожал оружие.)

— Ты куда? — спросила жена.

— В Ирак! — ответил Юдо Глум.

— Надолго?

— Пока правительство меня оттуда не выведет, — ответил Юдо Глум.

Жене его недолго пришлось хихикать, в наружную дверь постучали. Она открыла ее. Там стоял Юдо Глум, но в каком виде! Лоб и вся рубашка его были в крови! Глаза жены расширились, но, уловив запах кетчупа, приправленного чесноком, она рассмеялась и пошла досматривать телесериал.

— У тебя не найдется чего-нибудь, чем можно вытереть саблю? — спросил Юдо Глум ей вдогонку, указывая на то, что жена не успела заметить, — на «окровавленное» блестящее лезвие.

Собственно смертный приговор был обрушен на голову Юдо Глума за то, что, стоя на балконе и наблюдая за тем как грузовик пытался развернуться в тесной тупиковой улице, он кривлялся, помогая (утверждал Юдо Глум на суде) грузовику жестами: вертикально развернутую ладонь с кончиками пальцев, повернутыми влево (колеса), он осторожно двинул вперед, пока не уперся в воображаемый бордюр воображаемого противоположного тротуара, затем повернул кончики пальцев вправо, задний ход ладони, назад, еще назад, стоп! Теперь пальцы-колеса снова влево, ладонь вперед, облегченный вздох — машина ушла. Реальный грузовик застрял в переулке, застрял навсегда, потому что его перевернули, когда пытались вызволить, и теперь новую мебель для жителей разгружали на соседней улице.

Никто, как уже упомянуто, не собирался казнить Юдо Глума. Но однажды он сам привел приговор в исполнение. Он сидел на балконе перед портативным компьютером, глядя на его иконки, зеленый холмик и небо. Он положил руку на мышку, взял в рамочку стайку облаков на экранной заставке и повесился на балконе простым усилием мысли в июне 2008 года.

«Вот и все», — сказала овсянка в банке-жестянке. «Все умрем», — отозвался поместительный дом. Детей не было в семье, жена Юдо Глума долго плакала.

ПРОБУЖДЕНИЕ ЮДО ГЛУМА

Юдо Глум, которому мальчишки один раз кричали вслед «Чудо-Юдо, Жопа-Глум», еще спал, когда за оконным стеклом зародилось осеннее утро. За главным длинным сном, в течение которого в бесчувственном плену пребывали тело и сознание Юдо Глума, последовала серия снов предутренних, коротких, наполненных назойливой чепухой. Вот он во сне принимает душ, вот заканчивает мыться и натягивает трусы (куда девалось вытирание полотенцем?) Провал. И опять — душ. Где-то за шкафом. И тут он обнаруживает рядом с этим шкафом еще и приоткрытую дверь, заглядывает за нее и видит полную женщину, в одежде сидящую к нему спиной на разобранной постели. Он тихо закрывает дверь. Запирается ли она? Да, вот ключ. Заперлась. Почему, собственно, душ прямо в комнате, за шкафом, задается вопросом близкий к пробуждению мозг Юдо Глума. Это первыми пробуждаются аналитические свойства его ума. И предыдущий душ был не лучше, вспоминает он теперь, — он принимал его в какой-то другой комнате, около грубого стола. И зачем принимать душ дважды? И почему обе комнаты так убоги и голы, с такой скупой, примитивной мебелью? Это разом, бурей, просыпаются претензии Юдо Глума как к Божественному Творению, так и к делам рук человеческих. Пробуждаются его эстетические установки.

Юдо Глум, кажется, просыпается. По сероватому туману за сомкнутыми веками, по чуть слипшимся и запекшимся губам он догадывается, что наступило утро, и делает попытку сквозь отходящий сон определить (приблизительно) качество предстоящего дня. Он делает это по маятнику настроения, качнувшемуся вяло, словно в киселе.

Скоро, скоро Юдо Глум встанет, примет душ, вытрется пушистым полотенцем, зальет корнфлекс молоком, погладит по плечу через одеяло еще спящую жену и отправится на работу.

Утреннее настроение после вязкого пробуждения — ненадежный компас. Это подтверждается простой случайностью, в результате которой Юдо Глум резко и сильно чихает, будит жену и использует энергию чиха, взрывной волне от которого дает вынести себя из постели. Далее, босой, он идет прямиком к компьютеру, нажимает кнопку с разорванным кружком и вертикальной черточкой в его разрыве, что для компьютера то же самое, что для Юдо Глума чихнуть и вылететь из постели. Далее компьютер и Юдо Глум выполняют утренние процедуры: компьютер гоняет радуги по трубочке, крутит волшебное колечко, играет часиками, двигает и мигает иконками, а Юдо Глум тем временем чистит зубы, бреется и потом принимает душ. Между этими действиями (после чистки зубов и перед бритьем) они еще один раз встречаются, чтобы Юдо Глум ввел секретный код, компьютеру хорошо известный, потому что видел его он уже много раз.

Юдо Глум — прежде всего философ. Вернее, прежде всего он — семьянин, потому что у него есть жена, которая не перестает удивляться его уму. Но сразу после этого он, конечно, — философ. Именно поэтому, заметив, что опустившейся после чиха пяткой он раздавил на полу длинное насекомое, и проявив наблюдательность, Юдо Глум отмечает, что чем меньше раздавленное насекомое, тем меньшего размера муравьи к нему потом приходят на тризну и завтрак после тризны. Из этого факта и этим утром Юдо Глуму не удается извлечь ни глубокой мысли, ни поучительной притчи. Тем не менее Юдо Глум существует и, значит, мыслит и потому сообщает компьютеру новую мысль о том, что основой здорового общества является конформизм. А спасением от скуки правильной жизни в здоровом обществе, в котором полгода ждут зимнего солнцестояния в декабре и полгода летнего солнцестояния в июне, — является искусство. Например, писатель, который, беседуя с нами по телевизору, всегда на удивление скучен и прав, в книге своей срывает твердой рукой одеяла и простыни с собственных родителей; режиссер, даже наедине с собой прикрывающий рот при зевке, в своем же фильме снялся в эпизоде, где ткнул прохожего отверткой в живот. «Зимнее солнцестояние порождает оптимизм, летнее — томление души и дурные предчувствия», — замечает Юдо Глум.

Поскольку жена Юдо Глума уже проснулась, а рассказ еще не закончен, можно предположить, что вот сейчас Юдо Глум поделится с ней своими свежими мыслями. Она удивится им и предложит Юдо Глуму на завтрак яичницу из двух яиц, приготовленную так, как он любит: из одного яйца — болтушка, другое — смотрит в потолок глупейшим желтым глазом.

ЧЕМПИОНАТ ЕВРОПЫ

Высокий кудрявый немецкий вратарь. Он очень нравится Юдо Глуму. Он выбегает из ворот и кулаком отбивает мяч. Но Юдо Глум надевает мысленно на него форму СС, а на себя полосатую робу, и ему становится тоскливо и страшно.

— А ты надень на себя эсэсовский мундир, а на вратаря — полосатую робу, — советует жена Юдо Глуму.

Юдо Глум поступает в соответствии с советом жены и тут же отвешивает полосатому вратарю такую оплеуху, что тот вместе с мячом уже трепещется в сетке.

Или вот этот испанский полузащитник небольшого роста: какой дриблинг, какие пасы, какое видение поля. Вот он тут, вот он там и везде организует атаки. Но вот надевает на него Юдо Глум иезуитский балахон с капюшоном, надвигает ему капюшон на глаза, так что не видно половину лица, и вот уже этот маленький шпион шныряет, вынюхивает, каким богам молится Юдо Глум, что читает, с кем и о чем спорит. И Юдо Глум скрывается от него за массивной спиною русского защитника.

Или голландцы. Вот этот игрок, что первым добежал до мяча и катит его дальше, — он приносил бы клубнику Анне Франк в ее тесное убежище или открыл бы «зеленой» полиции местонахождение вздорной девчонки? Нет, только не это, спохватывается Юдо Глум — это преступление перед памятью и историей — заподозрить хоть одного голландца в дурных намерениях!

Юдо Глум решает сам выйти в поле капитаном команды Кирьят-Кфара. Вот получают его игроки право пробить штрафной удар. Другой кирьят-кфарец готовится пнуть с разбега мяч, но вместе с ним разгоняется и Юдо Глум. Вот он вспрыгивает на подставленную для него спину своего товарища по команде, высоко взлетает в воздух, получает мяч и поверх голов высоченных немецких защитников направляет его в испанские ворота.

— Го-о-о-л!!! Г-о-о-л!!! Го — оо-оо-ол!!!

БЕСПОКОЙСТВО

В соответствии с предварительной телефонной договоренностью Юдо Глум пригнал автомобиль на техобслуживание. Вышедший к нему распорядитель попросил его запарковать машину на стоянке на противоположной стороне улицы. Сам же пешком двинулся вслед за ним. Через минуту незатейливая картинка автомобильных будней приобрела относительную статичность, то есть Юдо Глум дернул на себя ручной тормоз и заглушил двигатель, а распорядитель, держа в руке планшет с бланком, выяснял и записывал километраж, код охранной сигнализации, номер сотового телефона и имя клиента и, отойдя чуть в сторону, номер автомобиля: 54-372-63. Сняв со связки ключ от дома, Юдо Глум протянул обглоданную гроздь распорядителю и отправился в помещение для ожидающих.

В крохотном зальце сквозь большое, во всю стену, окно просматривалось частично рабочее пространство гаража, где выздоравливающими ранеными в прифронтовом госпитале располагались автомобили. Маленький столик посреди комнатушки был сооружен из старого раскрашенного двигателя с уложенным на него стеклом, на котором лежали газеты.

«Как повела бы себя моя машина, увидев этот вырванный из тела мотор? — подумал Юдо Глум. — Рванула бы на обочину, мигнув фарами?»

Вокруг столика с трех сторон мягкие скамьи образуют тесные проходы. С четвертой стороны мешает входной двери открыться настежь кофейный автомат, а сбоку от него на стене висит телевизор, булькающий утренним вздором.

Юдо Глум добыл из густо загудевшего автомата порцию эспрессо, достал книгу и попытался читать, но утренний телевизор мешал ему сосредоточиться. Только вчера голова его пухла от чтения, он уже готов был начать надоедать чем-нибудь жене, смотревшей вечерний телевизор, а вот теперь он не может найти покойного места. Юдо Глум вспомнил с гордостью, что именно вчера он наконец разделался со своей педантичной привычкой непременно дочитывать до конца главу, прежде чем захлопнуть и отложить книгу. И сейчас с особым удовольствием, хотя и очень осторожно, он отчеркнул ногтем законченный абзац и уж совсем возликовал от мысли, что на следующем этапе он овладеет искусством заканчивать чтение посреди фразы, и даже представил, как будет выглядеть миниатюрный полукруг бороздки, которую он отчертит за последним прочитанным словом.

Он вышел на крыльцо гаража. Его машины не было на стоянке, он вернулся в зал ожидания и через окно попытался найти свой автомобиль. Не нашел. Тогда он выбрался из зала, тесня ноги мужчины, успевшего загородить ими проход между сиденьем и столиком с газетами. Другой, не менее раздражающий Юдо Глума мужчина с противоположной скамейки в это время потянулся за газетами и опрокинул пустой картонный стакан из-под кофе, который оставил на столе Юдо Глум. Мужчина извинился, а Юдо Глум, не отвечая, подхватил стаканчик и швырнул его в мусорную корзину, выложенную изнутри плотным полиэтиленовым пакетом, который в это утро был еще пуст и его черное лоно у самого отверстия смыкалось под действием статического электричества или каких-то других липких сил, которые вынуждают гибкие стенки жаться друг к другу.

Он подошел к шлагбауму, загораживающему вход и въезд в рабочее пространство, и теперь увидел свою машину в дальнем правом углу ангара. Она уже парила на подъемнике. Переднее колесо валялось на полу, заголив блестящий диск. Насильно раскрытая пасть двигательного отсека, удерживаемая тонкой распоркой, щерилась в сторону высокого потолка. Вспыхнула на солнце правая передняя фара, высказывая Юдо Глуму опасение, что вот-вот вынут что-то из пасти — и вовсе не щуп для проверки уровня масла. Юдо Глум двинулся назад в зал ожидания. Когда он поднимался по ступеням, навстречу ему поднялась серая кошка с желтыми глазами и очень узкой мордочкой. Она терлась о деревянную скамейку в крохотном дворике и непрерывно мяукала. Юдо Глум гордился своим знанием кошачьих повадок и на сей раз сразу определил, что это не крик голода, хотя бы и умеренного, а выражение кошачьего беспокойства. Он почему-то был уверен, что это беспричинное беспокойство.

— Чего ты воешь? — спросил он кошку и добавил: — У меня в детстве тоже была узкая морда, а теперь — видишь какая?

Кошку сразу убедил уверенный тон, каким Юдо Глум сказал ей это, она перестала вопить и, подогнув передние лапы, улеглась поближе к стене ангара.

Юдо Глум оглядел улицу, стоя на крыльце. Напротив был открытый склад под пыльными навесами. И сама улица вся была похожа на этот склад и производила неприятное впечатление лоу-тековского хаоса с восточной терпимостью к неперпендикулярности и непараллельности, отогнутым жестяным углам, прогнутым стеллажам и кое-как положенным на них ящикам и упаковкам. Даже шумы на улице (выпускаемый сжатый воздух, визжащая пила, треск отъехавшего мотороллера) как будто не свидетельствовали о целенаправленной промышленной деятельности, а образовывали неряшливую какофонию звуков. Странно, но в этом акустическом бедламе Юдо Глум услышал крики птиц. Он огляделся — и странно: птицы галдели не на высоком эвкалипте с белесым стволом, а на запыленных электрических столбах.

Он вернулся в помещение. Через дверь, ведущую из коридора в рабочую часть гаража, он прошел к своему автомобилю.

— Это ваша машина? — спросил механик. — С вами уже согласовали детали ремонта?

— Какого ремонта? — спросил Юдо Глум настороженно.

— Черт! — ругнулся механик вместо ответа и стал нажимать кнопки сотового телефона.

К ним подошел распорядитель. Он сказал очень вежливо, наклонив голову и глядя Юдо Глуму в глаза:

— Нельзя находиться в рабочем пространстве по соображениям техники безопасности, это может быть очень опасно.

Юдо Глум вернулся в коридор. На двери была не замеченная им табличка, запрещающая входить в ангар. Зазвонил его сотовый телефон. Он подтвердил свое имя и пошел по направлению к высокому человеку с короткой стрижкой, который говорил по телефону, опираясь на стойку офиса. Подойдя, он тронул его за плечо, человек обернулся, и они, улыбнувшись друг другу, захлопнули сотовые телефоны.

— Нужно поменять тормозные колодки и полуось, — сказал механик (видимо, старший механик). Еще что-то нужно было заменить, Юдо Глум не понял, что именно. — Кроме того, левое заднее колесо проколото винтиком.

— О`кей, — согласился клиент Юдо Глум без удовольствия.

— Скажите, не пора мне избавиться от этой машины, раз она стала создавать проблемы?

— Это не проблемы, — ответил «старший механик». — Чтобы купить новую машину, вам придется добавить тысяч пятьдесят. Разве вы потратите на ремонты пятьдесят тысяч в ближайшие несколько лет? Вряд ли.

— Спасибо, — сказал Юдо Глум и с сомнением качнул головой, когда «старший механик» отвернулся.

Так считать — неправильно, подумал он, но не стал развивать мысль, а вернулся в зал ожидания, соорудил еще стаканчик кофе и, усевшись, снова попытался читать. Он осилил несколько страниц, когда вошел все тот же высокий «старший механик» с короткой стрижкой. На сей раз у него было сообщение для девушки с круглым белым лицом речной гальки.

— Нужно сменить аккумулятор.

— Сколько? — экономя слова, спросила девушка.

— Тысячу сто, — «старший механик» тоже был лаконичен.

Юдо Глуму понравилась эта деловитая лаконичность. Девушка кивнула без энтузиазма, скорее с покорностью, и эта покорность была именно покорностью именно речной гальки.

— Не так давно я сменил аккумулятор за шестьсот. Что-то дороговато, — сказал ей Юдо Глум, подумав, когда «старший механик» вышел.

— Ну, теперь уже поздно, — сказала девушка, — я ведь уже согласилась.

Милый тип, редкий в наших краях, подумал Юдо Глум, но я ее понимаю. Тем более ему захотелось помочь ей.

— Вы можете спросить у них прямо, — сказал он, — я уже много раз пригонял сюда машину. У меня твердое впечатление, что они не накручивают цену. Должна быть какая-то причина. Может быть, они предложили вам очень долговечный дорогой аккумулятор с увеличенной гарантией или еще что-то в этом духе.

Девушка никуда не пошла, но стала звонить по сотовому телефону, а Юдо Глум продолжил чтение.

— Сестра посмотрела в Интернете. Восемьсот-девятьсот. Наверное, они еще берут за работу, — сказала девушка, обращаясь к Юдо Глуму, ей очень не хотелось ничего менять и ни в чем разбираться. «Это уж чересчур, — подумал Юдо Глум, — что за бессребреничество?»

Он вышел на крыльцо, и снова ему навстречу пошла кошка, и снова с воем. После того как она до этого вполне спокойно улеглась, Юдо Глум уже был совершенно уверен, что кошка не голодна.

— У меня тоже бывает беспричинное беспокойство, — сказал он ей, — лучшее средство от такой тревоги — это движение. Нужно поставить перед собой цель, пусть даже это будет бессмысленная цель, как игра в шахматы, но цель.

Юдо Глум задумался.

— Что мешает нам признать, — снова обратился он к кошке, — что беспричинное беспокойство и его противоположность, беспричинная эйфория, являются чем-то вроде приливов и отливов в состоянии мозга, то есть явлением, в котором не больше смысла, чем в дрожании на ветру ветвей вот этого эвкалипта? Особенно верхних его ветвей. Зачем искать таинственного посредника между этим случайным дрожанием плоти и сухой рациональной работой мозга, например подсчитыванием денег? Зачем доискиваться до рычагов беспокойства? Вот эта кошка, — теперь Юдо Глум уже обращался к самому себе, — разве не лучшее доказательство того, что беспричинное беспокойство — действительно беспричинно в интеллектуальном смысле слова?

Кошка прошлась перед ним, потерлась о ножки скамейки, а не о его ногу, как ему, наверное, хотелось бы, а затем снова принялась выть.

— Дура! — объявил Юдо Глум остромордой кошке.

УЧИТЕЛЬ МОШЕННИЧЕСТВА

— «Он был молод, красив, умен, не жаловался на здоровье, не был обделен ни деньгами, ни удачей, ни славой», — эту фразу возьмем в качестве базовой для нашего первого урока, — так начал Юдо Глум курс жульничества, который он решил прочесть своей жене, никогда не отказывавшей ему во внимании.

— Погоди, не продолжай, — сказала ему жена, уходя на кухню и вскоре возвращаясь к лекции, о которой знает, что никакого курса жульничества у Юдо Глума нет.

— Мы займемся сегодня интеллектуальным жульничеством. Одним из мотивов такого жульничества, — говорит Юдо Глум, — является необходимость доказать себе собственную самодостаточность при отсутствии некоторых из вышеперечисленных общепризнанных компонентов счастья. Как насчет фразы: «Он был равнодушен к богатству и славословию людской толпы»?

— Поклонение людей бывает обременительно, но чем может помешать богатство? — Без вопросов, которые задает ему жена, мысль Юдо Глума заблудится, как пес в музее.

Ее семейный дар заключается в умении задавать Юдо Глуму такие вопросы, которые помогают ему растить мысль. Можно быть уверенным, что без своей жены Юдо Глум никогда бы не состоялся, он прожил бы жизнь заурядным субъектом: сначала молодым, красивым и здоровым, потом не обделенным деньгами и славой, но не сделал бы главного в своей жизни — не отразился бы в глазах своей женщины. То есть стал бы неудачником. Спорящая женщина в семье наверняка подорвала бы его веру в себя. Кто же не знает, насколько приятнее вещать и встречать восхищенное внимание, чем захлебываться в споре и видеть, как соперник уходит с ковра непобежденным, поправляя борцовский пояс.

— А разве не сказано: «легче верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому в царство небесное»? — спрашивает Юдо Глум.

— Разве не в утешение бедным сказано это? — К «разве» Юдо Глума его верная жена как меньшее из двух золотых обручальных колец прилагает свое «разве». Что остается Юдо Глуму? Немногое.

— Если бы это было сказано только в утешение бедным, то скоро забылось бы, — говорит Юдо Глум. — Бедным много всего говорят, и они быстро забывают услышанное. Сказано же это, чтобы люди как можно быстрее умножали богатство и число богатых, чтобы явиться на Суд Божий в возможно большем количестве и сказать: «Вот видишь, мы все такие. Прости нас». Правда, неглупо? А?

Жена Юдо Глума радостно кивает головой и заглядывает в компьютер, чтобы справиться, как ведет себя сегодня индекс Dow Jones.

— Приемлемо, — сообщает она Юдо Глуму, а он продолжает:

— Принято считать, что тяжелее всего признать глупость глупостью. Особенно если это — твоя глупость. Но и из этой ситуации есть выход. Любая глупость может быть представлена так, будто это — волшебная дверь, за которой находится королевство скрытых смыслов. А чтобы волшебная дверь открылась, нужно собрать большую толпу сглупивших и налечь на дверь всем народом.

Жена Юдо Глума смеется.

Так говорил Юдо Глум, мошенник из мошенников. А слушала и записала, как всегда, — жена, очень хорошая женщина.

И вот что. Многие жизненные ценности перечислил Юдо Глум — молодость, красоту, ум, здоровье, деньги, удачу, славу, но не упомянул о любви. Видимо, боялся сглаза — суеверный мошенник.

ВЕЛИЧИЕ ЮДО ГЛУМА

Много всякого было сказано о Юдо Глуме. Но теперь настало время отделить зерна от плевел.

Правда и ложь о Юдо Глуме

Юдо Глум вешал авоськи на боковые зеркала своего автомобиля.

Ложь.

Юдо Глум, становясь перед писсуаром, тоненько повизгивал.

Неизвестно.

У Юдо Глума будто были главные очки и запасные. И когда он снимал запасные очки, то забывал, что на них нет заброшенной за шею резинки, и очки падали ему под ноги.

Было один раз.

Юдо Глум писал послания французскому президенту, но зачитывал их только своей жене.

Правда.

Юдо Глум был оптимист и мечтатель.

Неправда. Его ужасало быстрое течение жизни. Не успевал он собрать опавшие листья во дворе, а уже, глядя в зеркало, обнаруживал, что пора бы ему постричься.

Юдо Глум не был согласен со взглядами своего приятеля Гуго Вайса, построившего дом с глухой восточной стеной.

Правда. Юдо Глум стоит за внимательное отношение ко всем культурам. Прорубить окна в стене — еще не значит устроить в ней дверь, говорит он.

Юдо Глум, когда жена его приступала к глажке, просил оставить ему носовые платки и гладил их с большой тщательностью.

Правда. Юдо Глум не любил гладить брюки, потому что они норовили соскользнуть с гладильной доски, но гладил с удовольствием носовые платки из-за их чудесной покладистости. Он сказал однажды жене, что поведение носового платка при глажке совпадает с его представлениями о характере идеальной женщины, на что жена Юдо Глума хмыкнула, но не возразила (умна).

Юдо Глум не был патриотом Кирьят-Кфара.

Неправда. Даже флажок после Дня Самостоятельности Кирьят-Кфара не в состоянии был он выбросить в мусорную корзину и потому завел специальный ящик для старых городских флажков.

Юдо Глум — автор и постановщик «танца с чаем».

Правда. Когда Юдо Глум шел по коридору с горячим чаем, он размышлял об идеальных пропорциях в устройстве жизни. Когда небольшое количество горячего чая выплескивалось и обжигало ему руку, он вскидывался, но поскольку не в его характере было бросать начатое дело, то из этой ситуации рождался танец с чаем, и чай лизал ему руки. Танец завершался тем, что Юдо Глум ставил картонный стакан на пол, дул на обожженную руку, а чай в стакане тем временем успокаивался, после чего Юдо Глум и стакан чая заключали перемирие: Юдо Глум временно прекращал размышлять, а чай обещал не плескаться в стакане.

Юдо Глум не был излишне деликатен, и порою казалось даже, что он толстокож, вплоть до садистской бестактности.

Трудно согласиться, но нельзя и полностью отрицать. Был случай, когда Юдо Глум, отформатировав диск, невинным тоном спросил у компьютера: «Помнишь меня?»

Юдо Глум утверждал, будто человеку, который только что переел, следует поесть поверх съеденного еще чего-нибудь легкого. И тогда ему полегчает.

Неправда. Юдо Глум боролся с этим опасным заблуждением.

В характере Юдо Глума ощущалась некоторая скрытность.

Абсолютная чушь. Юдо Глум был настолько в мире с самим собой, настолько нечего ему было скрывать от людей, что он даже не вздрагивал, когда кто-то дергал ручку двери туалетной кабинки, в которой он сидел в это время.

Юдо Глум пометил линию пояса на всех своих рубашках, облегчая работу своей жене, — чтобы ей не гладить ту часть рубашки, которая все равно сразу помнется при заправке в брюки.

Неизвестно, правда ли это. Жена Юдо Глума не дала нам oднозначного ответа на прямо поставленный вопрос.

Юдо Глум был нетерпелив. Он не умел заставить себя выполнить подряд два монотонных действия.

Неправда. Действительно, творческий характер Юдо Глума делал для него тягостной всякую регулярность, но если ему, например, нужно было сделать двенадцать одинаковых действий, то чувство тоски одолевало его на втором действии и заканчивалось на десятом. А одиннадцатое и двенадцатое он выполнял с большим энтузиазмом.

Юдо Глум невнимателен за рулем.

Неправда. Когда водитель, ехавший левее и позади Юдо Глума, привлеченный видом авоськи, висящей на боковом зеркале, чуть поднимал глаза и заглядывал в само зеркало, он видел в нем Юдо Глума и то, как сосредоточен и собран он, когда ведет машину.

И наконец, одно личное воспоминание автора и несколько заключительных извлечений из коллективной памяти Кирьят-Кфара.

Был обычный день, из тех треснувших примерно в полдень между облаками и солнцем дней, которые часто случаются в Кирьят-Кфаре на разломе лета и зимы, когда Юдо Глум вышел на балкон своего дома и по случаю близкого

окончания каденции американского президента поблагодарил его за проделанную работу.

Юдо Глум появился на балконе, на котором ему предстояло вскоре повеситься. Большой балкон нависал над улицей без движения из-за перегородившего ее перевернутого грузовика. Юдо Глум расправил грудь, высоко поднял голову и обратился с взволнованной речью к улице, которая оставалась пустой с начала и до самого конца его прославленной речи.

— Дорогие дамы и господа, леди и джентльмены, уважаемые граждане города Кирьят-Кфар!

Так начал свое обращение Юдо Глум. Вполне традиционно, очень сдержанно и с большим достоинством. Так же он продолжил и так же закончил.

А после смерти Юдо Глума жена обнародовала его письма французскому президенту, где было так много справедливых слов о взгляде на Кирьят-Кфар через устаревшую лорнетку, о шаблонных подходах к необычайной действительности и много другого, настолько удивительно верного, что жители Кирьят-Кфара осознали наконец, какого глубокого мыслителя они потеряли в лице и теле Юдо Глума.

Им сделалось стыдно за черствость, проявленную по отношению к великому человеку при его земной жизни.

На совместном собрании всех жителей Кирьят-Кфара постановлено было воплотить в жизнь последнее изобретение Юдо Глума, о котором рассказала жителям его безутешная вдова, — дезодорант с запахом древесных стружек. И теперь всякому, кто въезжает в Кирьят-Кфар, представляется, будто гигантская лесопилка принимает его в свои объятия.

РЕЗОНАНС

Сын вернулся из детского сада и рассказал мне смешную историю.

— Но эта история совсем не смешная, — сказал я.

— Тебе не смешно, а мне смешно, — ответил он.

Однажды я лежал на спине на песчаном пляже в эйфории абсолютной гармонии: веки закрытых глаз не в состоянии были сделать солнце несуществующим, шум моря и негромкие голоса вдалеке создавали ощущение, будто слабо колышется мой собственный безопасный, ласкающий космос, в котором нет никого, кроме меня и абсолютного моего же покоя. Песок был мягким и удобным слепком с моего тела. Из тепла и безъязыкого шума сочинилось четверостишие, читать которое нужно было очень, очень медленно.

Какая лень и простота,

Безволие какое,

Истома в теле, дремота

И солнце золотое.

Я записал это четверостишие, придя домой и смыв песок со ступней и соль с тела. Стесняясь и не будучи уверенным в том, что найденные слова хороши, я дал стихотворению намеренно длинное, едва ли не длиннее его самого, смешное название: «Лежа на спине на пляже». Не было нужды записывать: ни ощущение, ни строки никогда не забывались потом.

Только дважды я решился рассказать о нем: однажды — приятелю на работе, который и сам писал стихи. Он сказал, что стихи неплохие, но «солнце золотое» — очень избитый эпитет. Я сказал себе, что ведь этого стихотворения никто, кроме меня, не знает, приятель на работе скоро его забудет, а я могу считать себя древним поэтом, впервые сказавшим «солнце золотое».

И второй раз, много лет спустя, я соблазнился прочесть эти стихи близкому мне человеку.

— Ударение в слове «дремота» — на втором слоге — «дремОта», — сказал близкий мне человек, и я почувствовал резь в глазах от солнца, раздражающие голоса вокруг и зуд от песка на спине. Я попробовал заменить слово. Ломать весь (и так небольшой) текст показалось мне невозможным, нельзя крушить того, что стало частью твоей жизни.

Какая лень и простота,

Безволие какое,

Истома в теле, немота

И солнце золотое.

Я не был уверен, что стало лучше. Для себя я оставил все, как было, — слово «дремотА» с неправильным ударением на последнем, третьем слоге. Более того, я стал избегать в разговоре слова «немота», опасаясь, что я непременно произнесу его как «немОта». Я сказал сыну: резонанс душ — редкость.

Бывают истории настолько короткие, что только затерявшееся в них ощущение потери гармонии отличает их от анекдОта.

ГОРА

Мы играли в настольный теннис на плоской вершине Столовой горы, когда пошел мелкий дождь. Внизу расстилалась равнина. Это было красиво.

Еще дальше и ниже, в защищенной от ветра морщине, вскипал город. Не стоило все время смотреть в долину. Чтобы красота не наскучила, лучше было играть в теннис и поглядывать вниз только тогда, когда поднимаешь упавший теннисный мяч.

Из-за дождя тропинки, ведущие вниз с горы, сразу же стали скользкими, нечего было и думать о спуске. Дождь становился сильнее. Мы залегли на походных матрасах под теннисным столом. Я обнял ее и легонько дышал ей в затылок. Мы заснули.

Когда проснулись, было очень свежо, дождь стал проливным, а город в морщине уже был под водой. Равнина исчезла понемногу на наших глазах, но вид со Столовой горы все еще был хорош. По мере того как медленно поднималась вода, гора становилась ниже и горизонт приближался. Скоро вода коснется наших ног и матрасы промокнут. А сама вода, оказывается, очень легка, хоть и тяжелее воздуха, но плавать в ней невозможно. Как в воздухе. Не всплывут ни теннисный стол, ни ракетки. Только, может быть, — теннисный мяч.

После того как вода затопит матрасы, мы взберемся на стол, а когда волна коснется ее подбородка, я подниму ее в легкой воде, а она охватит меня за шею. Мы будем смотреть друг другу в глаза и легонько касаться друг друга губами.

АГИТАЦИЯ

Я для чего-то находился на краю рынка Кармель в Тель-Авиве, когда ко мне подвели одетую в аккуратный костюм девушку, на вид — приятную, и попросили предоставить ей разъяснения по интересующим ее вопросам, касающимся здешних мест. Она выглядела консервативно воспитанной (уже сюрприз!), желающей что-то понять (очень похвально!), но не любой ценой, то есть, если ее настойчивость в стремлении понять вступит в противоречие с ее же понятием о женственности, она отступит. Это я сразу почувствовал. Почему ее привели ко мне, я тоже раскусил быстро и не без самодовольства — я известный патриот наших мест и зажигательный краснобай.

А девушка мне сразу пришлась по душе — она не пахла никакими духами и внимательно слушала. Неподалеку от нас торговался с продавцом арбузов ее отец, мужчина поздних средних лет, тоже не по-здешнему аккуратно одетый и с такой бородкой, взглянув на которую, я сразу начинаю высчитывать, дорого ли за ней ухаживать.

Я стал теоретически объяснять девушке, что самоощущение человека, являющегося хозяином местности и предъявляющим на нее права неоспоримым образом, нельзя обменять ни на что лучшее или даже просто хорошее. Разве только — на очень большую любовь. И то временно, добавил я, чтобы не породить в ней завышенную самооценку.

Девушка, слушая мои речи, кивала сочувственно, и я уже начал думать о ней с игривостью. Она из России или, скорее, из Германии, решил я. Ее отец в это время затеял спор о мировой политике на вполне приличном английском языке с продавцом арбузов. Он говорил, что здесь, видимо, начитались его «постов» в Интернете, потому что дело выглядит так, будто только и ждали его приезда, чтобы оспорить не за один год выработанные им взгляды.

Он, в случае чего (в случае, если мои игривые мысли о его дочери станут реальностью), будет отговаривать ее от меня, заподозрил я. Чем-то я ему обязательно не понравлюсь. Всем отцам не нравятся мужчины, чьи речи так внимательно слушают их дочери.

И вот в это время вдруг вспыхнула какая-то ссора неподалеку от места, где мы находились. Высокий, помятый тип вынул из вислого пиджака длиннющие ножницы и стал, щелкая ими, наступать на красномордого коренастого дядьку, который вытащил откуда-то сбоку заточенную и тоже неестественно длинную вязальную спицу (не вязальную, а велосипедную, догадался я, а ножницы, наверное, портновские, но почему такие узкие?). От этой захватывающей сцены нас тут же отвлекло еще более динамичное зрелище: мимо нас пробежал мальчик с огромным удилищем, которое он держал одной рукой и очень прямо, как держат флаг на церемонии открытия Олимпийских игр. А другой рукой он сжимал пучок лески, чьи петли торчали из его кулачка. За ним гналась и размахивала руками распаренная женщина, довольно грузная, в платье с короткими рукавчиками, не скрывавшими морщинистых подмышек, и кричала, что мальчик у нее что-то выудил.

Когда я еще объяснял девушке про наши места, я присел на пустой ящик из-под арбузов (она присесть на другой, естественно, отказалась, а я, естественно, извинился, за то, что сижу один, но я сегодня уже настоялся и находился, объяснил я). И вот пока я сидел, ко мне на колени запрыгнул рыжий кот, а когда эти двое забулдыг стали ссориться и побежали мальчик с удочкой и женщина с подмышками, кот вдруг сел у меня на коленях и сидя, — совершенно не так, как это обычно делают коты, начал мочиться. Это выглядело очень странно, как если бы Будда, сидя на скрещенных ногах, вдруг стал бы писать вверх под углом примерно в сорок пять градусов. Я не шевелился и со страхом и отвращением ждал, что влага вот-вот просочится к моим коленям через брюки. А кот мочился и мочился, и было непонятно, как в обыкновенном коте может поместиться столько жидкости.

Наконец, к нам подошел мой друг, тоже рыжий. Он сказал, что знает этого кота и что он никогда не остановится, если его не остановить. И правда, как только он взял кота за шиворот и оторвал его от моих коленей, внутри у кота будто упала задвижка (именно задвижка и именно упала, а не завернулся клапан, который постепенно закручивают), и кот сразу прекратил мочиться. Я посмотрел на брюки — они были сухие. Я всегда знал, что на моего рыжего друга можно положиться, — он чрезвычайно практичный человек!

А девушку и ее отца, чтобы они поняли, как на самом деле выглядят наши места, я отвезу сейчас в совершенно новый город Модиин, а потом загляну с ними в роскошные поселки рядом: в гордый Реут и в прозрачную тишину Макабим.

НЕЛОВКОСТЬ

Когда я проснулся в гостиничном номере, кроме меня в нем были еще две женщины. Комната была небольшой и квадратной. К одному углу примыкала дверь, а в трех других стояли кровати, одна из которых была моя.

Одна женщина — та, что напротив — была молодая (лет двадцать семь), она читала цветной проспект, лежа на боку в легкой пижаме и прикрыв одеялом ноги. Другая — кажется, еще спала, но лицо ее было видно мне. Ей, видимо, было чуть за сорок.

Довольно глупая ситуация. Наверное, и вторая женщина не спит, а притворяется спящей, и обе ждут, чтобы я собрался первым и вышел из комнаты, дав им возможность привести себя в порядок.

Почти не разлепляя глаз и не надевая очков, я пошел к умывальнику между их кроватями и сполоснул лицо. Когда я вытирал его полотенцем, я услышал слева (там была молодая женщина) свое имя. Я удивился, откуда оно могло быть ей известно, но тут же это стало неважно, потому что, назвав меня по имени, она добавила, что предпочла бы, чтобы я воспользовался своим полотенцем, а не ее.

— Как же? — удивился я. — Здесь рядом с умывальником всегда висело мое полотенце.

Я оглянулся на свою кровать и увидел, что рядом с ней на гвоздике в стене висит полотенце, а рядом с ее кроватью никакого другого полотенца нет, и, значит, это — действительно ее.

Я стал извиняться, стараясь, чтобы голос мой звучал как можно проникновеннее, но не глядя в ее сторону.

— Это потому, — сказал я, оправдываясь, — что я живу здесь один уже неделю, и все это время вешал свое полотенце на это место.

— Как же один? — отозвалась женщина справа (значит, она действительно не спала). — Я живу здесь уже две недели.

Я почувствовал, что краснею. Она, наверное, приходила, когда я уже спал, и уходила очень рано, оставляя тщательно застеленную кровать. Но все равно получалось неудобно: будто я игнорирую ее. Ведь вторая женщина намного моложе ее и очень миловидна. Правда, и у этой женщины очень правильные черты лица, как я успел заметить, пока она «спала». Но я был без очков и вполне возможно, хоть и не часто это случается, — когда разглядишь такое лицо, оказывается, что при общей правильности, все детали его вылеплены не очень удачно. Теперь уж я точно нацеплю очки только перед самым выходом.

Но до этого мне еще обязательно нужно побриться. Я взял в руку кисточку для бритья, но вместо того, чтобы как обычно выдавить пасту на ее щетинистый пучок, я макнул его в низкую белую чашечку с белой пеной. Я услышал безнадежный вздох молодой женщины и понял, что это была ее косметическая смесь. И снова я бросился извиняться. Обе женщины молчали.

Пока я брился, я думал, как бы мне загладить свою вину. С косметикой уже ничего не поправишь. Сбегать хотя бы за свежим полотенцем? Но если я принесу его в руках, то в этом тоже будет какое-то покушение на принадлежащий только ей предмет. Значит, нужно позвонить, чтобы полотенце принесла горничная. А еще я выйду и куплю им по какому-нибудь маленькому, но приятному подарку. Конечно, не цветы. Придумал — молоденькой женщине я куплю очень большой, очень свежий, очень оранжевый апельсин и, улыбаясь, протяну ей его на тарелочке, держа ее за край. Она поймет, что я специально держу за самый край, хоть и рискую, что апельсин скатится с тарелки, а кроме того у лежащего на тарелке апельсина есть кожура, которую она отделит сама. И все это значит, что улыбаясь и ценя ее, я уважаю абсолютную суверенность ее личности и ее физическую неприкосновенность. Но что же я подарю второй женщине? Тоже апельсин? Нет, нельзя. Получится, будто я нивелирую двух таких разных женщин. Но что же тогда?

С этой мыслью я покинул комнату, внизу попросил доставить в наш номер свежее полотенце, а затем, пройдя через холл и открытую стеклянную парадную дверь, вышел из гостиницы. Я шел наугад через парк с цветами, расположенный вместе с гостиницей на холме. Дойдя до конца парка, я уперся в ограду над обрывом. Внизу была шумная улица, на проезжей части было на удивление мало автомобилей, зато очень много цветных автобусов, троллейбусов и трамваев. Было много солнца, но главное — на другой стороне улицы на скамейке сидела моя жена. Она уже заметила меня и махала рукой. Я подумал, что в гостиницу я не вернусь, молоденькой женщине я пошлю апельсин на тарелочке, что послать другой женщине, я еще придумаю, чемодан пусть привезут на такси.

Благо, холм над дорогой высокий — я перелез через ограду, растянул полы пиджака и над автобусами, троллейбусами и трамваями планировал в раскрытые объятия вставшей со скамейки и улыбающейся мне жены.

ФАШИКИ И ЛИБЕРАСТЫ

Уверен, пока я не успел отойти от наркоза после аварии, эти левые твари в тель-авивской больнице «Ихилов» меня клонировали и клона моего воспитали либерастом. Разве нормальный человек, который появился на свет хотя бы даже через кесарево сечение, может стать леваком? Черт дернул меня въехать в столб именно в либерастическом Тель-Авиве, будто мало столбов в других местах. Что «не может быть»? Какая, еханый бабай, «клятва Гиппократа»? Вы им верите? Они сами давно продались и Гиппократа толкнули за тридцать шекелей. Я его сам уже четыре раза видел в новостях — арабесы камни швыряют, а он вместе с ними, орет что-то нашим солдатам, надрывается. Да не Гиппократ, клон мой!

Я по улице иду — на меня, ешкин кот, уже пальцем показывают! Однокашников своих из Таганрога по Иерусалиму водил (приехали глянуть после отмены виз), так эти клоуны на кикар Царфат сгрудились, полиция их теснит на островок, а они из-за плаката «Free Gaza!» мне машут. Мол, иди сюда. У меня даже во рту пересохло. Ей-богу, плюнуть нечем было! Но так может и лучше, что не сплюнул, экскурсанты мои таганрогские в содержание плакатов вчитываться не стали. Мы в классе, вообще, немецкий учили. По-немецки свобода — Freiheit, фрайхайт. Ну и я тоже в объяснения по поводу лозунгов вдаваться не стал, сказал — этот длинный, который больше всех машет, со мной вместе в шестой палате лежал после операции, а те, что рядом с ним — врачи и медсестры, выхаживали его и меня. Мне то что? Только ноги переломало, меня свозить в сральник, и ладно, а у него — серьезная черепно-мозговая травма. Его увозили в специальный кабинет, подолгу с ним разговаривали, проводили «восстановительные» беседы. До сих пор так до конца и не восстановился. Заговаривается. Например, может крикнуть: «Дай!» — и покажет на кого-то другого, мол, ему дай, не мне. Тяжелый случай!

Я своего клона по вечерам часто в Интернете искал. Как увижу, кто пишет, вроде: «Либерманоиды — фашики», — уже знаю, это он. Или: «Как же вы агрессивны и непримиримы под прикрытием анонимности! Интернет освобождает? Internet macht frei. Так, что ли?» Я ему отвечал: «Готовь вазелин, либераст. Когда поимеют тебя муслимы — не так больно будет». Жалко мне его. Все-таки родной ген.

Бывало, найду острую статейку, тут же опускаюсь в комменты — и вот он, вот он, голубчик мой! Сейчас прямо пост прислал: «Девяносто лет назад Джеймс Джойс продемонстрировал с блеском, как содержание передается через форму. Лидер „русской улицы“ опасно приближается к фашизму не тем, ЧТО говорит, а тем, КАК это делает. Говорит-то он — то же, что мы все думаем, но посредством напористого, избегающего оттенков стиля своих речей он обращается к пещерным инстинктам каждого из нас и их высвобождает. Результат — налицо, смотри, например, ниже». И подписался: «Патриот». «Результат — налицо, смотри, например, ниже» — это он про нижерасположенные мои посты, которые я послал под ником «Оригинальный» и в них крыл левотину последними цензурными словами. У меня таких слов много, я, между прочим, тоже Джойса читал, так что не надо мне про пещерные инстинкты, Патриот. Когда такие патриоты есть, то и космополитов не нужно. «Опасно приближается» (еще не там, значит), «мы все так думаем» (ну да, как же!) — это он примазывается, мол, я тоже, в общем-то, из вашенских. Мол, «давайте жить дружно». Клон ты! Хоть и мой. Фантом либерастический, зомбированный тель-авивскими докторами из «Ихилова»! Сейчас я тебе так это и напишу, теми же словами, недолго думая. Только слова «хоть и мой» (про клона), конечно, опущу, а то еще станет разыскивать родственника, нелюдь левацкая. И «нелюдь левацкую» — тоже в пост, с пылу, с жару. Будет тебе доставлен, Джойс Леопольдович Блумклон, мой ответ с множеством эпитетов в одной коммуникационной транзакции.

А через пару часов, уже ответ его всплыл поверх других комментариев. Мне отвечает. Персонально. Понял, что с развитым человеком дело имеет, в стихах пишет. Заодно решил уколоть наших решительных женщин, которые в его адрес еще и не такие ядреные замечания отпускают, например, называют его политическим импотентом и нравственным уродом. Хотите его стишки почитать? Пожалуйста, я не скрываю. Я думаю, чувство юмора и литературные способности у него — от меня, это только направление неверное задали им тель-авивские шуты гороховые.

Гвозди бы делать из наших людей,

Гвоздь несгибаемый — фашик-еврей.

Есть у него и колючая пипка,

Шляпка с другой стороны, то есть кипка.

Баба ж его — знай, левацкая тля,

Всем либерастам поганым — петля.

А потом еще дописал, но уже прозой: «Устал я от вас. Всякий, кто не столб и не стенка, вам уже мразь и предатель». Видно, и правда, — устал, раньше он тверже держался — бывало, перст указующий в гневе направлял в ту сторону виртуального пространства, где виделись ему идеологические противники.

Но вот что-то уже много времени, несколько месяцев подряд, ни под какими никами не удается мне его опознать в Интернете. И среди демонстрантов-леваков его не видно. Чую сердцем — умер, умер клон мой! Может, моторчик у него получился слабенький. Хотя — с чего бы, у меня, вроде, нормальный, без всяких там пороков. Эх вы — вивисекторы хреновы, халтурщики, леваки-дрочилки! За что ни возьметесь — хоть за «мирный» процесс с палесами, хоть за учебный для детей наших в школе — все у вас через жопу. Недаром говорят: «две руки левые и обе из нее, из жопы, растут». Ухайдакали вы генушку моего, клона-братика.

Вот так-то, читатель, ты, наверно, подумал сначала, что тут смешно будет. А тут — личная моя трагедия.

ГЕОМЕТРИЯ

В этой деревне были всего две улицы — Главная и Пастушеская. Главная была проездной на незагруженном автомобильном шоссе, а Пастушеская — эллипсом, надетым на ось Главной. Автомобилист, въезжавший по шоссе на Главную, доезжал до перекрестка и видел с двух сторон указатели на Пастушескую. В этом не было ничего особенного, но когда он уже выезжал из деревни, опять был перекресток, и опять с двух сторон начиналась Пастушеская.

Жители деревни знали, что это озадачивает проезжающих, поэтому на въезде и выезде из деревни были устроены два дорожных кольца с клумбами. На одной клумбе было оливковое дерево, а на другой — разноцветные кусты. Водитель на кольце разворачивался, снова въезжал в деревню и поворачивал направо, на Пастушескую, доезжал по ней до Главной. Уже догадываясь, что его ждет, продолжал прямо — на вторую дугу Пастушеской, доезжал до конца, и по Главной, улыбаясь, уезжал навсегда из деревни.

Было ли что-нибудь интересное в этой деревне? На Главной была в рост человека почтовая башенка, со всех сторон ее — множество блестящих дверец, на Пастушеской — дома в садах. Были ли в садах собаки? Да, когда мы на своем фургоне муниципальной службы проезжали по второй дуге мимо дома номер четыре, между двумя штакетинами забора нам навстречу просунулся энергичный клистир собачьей морды.

КОРИДОР

Я шел по свеженачищенному блестящему полу длинного коридора, когда навстречу и мимо меня пробежал высокий худой человек в белом медицинском халате. Человек этот показался мне знакомым.

— Маленький, но очень сильный, — успел крикнуть мне он, прежде чем уменьшился и исчез за поворотом коридора.

Я проследил за ним взглядом, пытаясь вспомнить, кто это и понять, что значило его предостережение, а когда обернулся, чтобы продолжить путь, из третьей двери направо вышел человек в хорошо отглаженных или просто совсем еще новых брюках и в байковой клетчатой рубашке с длинными рукавами. Лицо его, хоть и казалось потрепанным, но все же было вполне обычным. Некоторое беспокойство внушал только прямой, стоячей зацветшей воды взгляд. Он был маленького роста, гораздо ниже меня, неплотного сложения, но в нем чувствовалась сила.

— Здравствуйте, — сказал я, когда он поравнялся со мной.

Не отвечая, он быстро пырнул меня чем-то блестящим и острым в живот, потянул руку назад — нож! Он выплюнул кровавую ватку в коридорное пространство за моей спиной.

Мне было очень больно, и я почувствовал, как струйка спустилась по животу и, коснувшись рубашки, стала пропитывать брюки, но спросил как можно вежливее:

— Вам только что вырвали зуб?

— Да, — ответил он сдержанно и не спеша пошел дальше по коридору, а так недавно появившаяся в моей жизни, но уже знакомая мне струйка, спустившись по правой ноге и миновав колено, потекла по икре. Семенила собачка навстречу, крохотная-крохотная. Она сунула нос мне в штанину, встретила кровь и, слизывая, не давала ей испачкать мои сандалии.

— Он ушел. Спасен, — сказал я сначала собачке, а затем приближающемуся блестящему полу и своему смутному складывающемуся отражению в нем.

ССОРА

Мы давно не виделись с приятелем, тем с большим удовольствием пустились мы бродить по городу, разглядывать дома и проспекты. На одной улице мое внимание привлек дом на холме. Я стал разглядывать его и то продвигался взглядом по разным деталям, то снова оценивал его целиком, пока на широкую террасу дома не вышла женщина в обвисшем домашнем платье и с неубранными длинными волосами. Заметив мой взгляд, она сначала нахмурилась, нагнулась за чем-то, а когда распрямилась, хотя я смотрел уже в другую сторону и только краем глаза (левого, правым я плохо вижу) на всякий случай следил за ней, стала махать руками, сначала беспорядочно, а потом произвела пару откровенно прогоняющих оскорбительных жестов.

Я человек одинокий, женских скандалов боюсь панически. Я тронул за рукав приятеля, который разглядывал противоположную сторону, и попросил его двинуться дальше. Мы еще долго бродили, заглянули в парк, где прогуливали собак, посмотрели, как продвигается строительство подземной стоянки под площадью, и так, прогуливаясь, снова оказались на той же улице, и теперь мой приятель сказал мне: «Смотри, какой любопытный дом на холме». «Пошли отсюда, — ответил я, — в этом доме живет очень вредная баба». «Да, ладно, давай только посмотрим», — ответил приятель и приблизился к дому. «Смотри сам», — буркнул я и отошел в сторону. Не прошло и минуты, как раздался дикий женский визг, и, не раздумывая ни минуты, не оглядываясь на товарища, я пустился наутек. Сердце уже стучало гирей у меня в груди, дыхание сорвалось, и я через открытый широкий проем главного подъезда вошел внутрь строящегося дома. Я прошел его насквозь, вышел через такое же голое отверстие хозяйственного входа, через который, наверное, будущие жильцы будут выносить мусор в баки, а иногда и вносить пакеты с покупками из супермаркета, если от их автомобильной стоянки будет ближе к этому входу, чем к парадному. За домом, из которого я вышел, был двор, а за ним еще три строящихся дома. Я пошел дальше, но в этом месте, видимо, строился целый район, и я надолго застрял на стройке. Были уже сумерки, и становилось все темнее. На исходе выходного дня здесь не было ни людей, ни освещения. Все дома были примерно в одной стадии постройки: все бетонные каркасы зданий были готовы, и велись штукатурные работы. Я постоянно натыкался на неполные бумажные мешки с цементом и на поддоны, где были сложены такие же мешки, но только целые и нетронутые. Я обходил кучи песка, но песок все равно уже попал мне в туфли. Чем темнее становилось, тем больше я опасался не песка и цемента, а невывезенных испачканных бетоном досок разобранной опалубки, из которых наверняка могли торчать гвозди.

Наконец, я выбрался из этой сплошной стройки на освещенное автомобильное шоссе и по нему вернулся в обитаемую часть города и затем уже добрался к себе домой. Дома у меня нет телефона, потому что мне, в общем-то, некому звонить, и мне никто не звонит. О сотовом телефоне пока нельзя знать точно, не вреден ли он для здоровья, поэтому и его у меня нет. С приятелем мы встречаемся редко, и в этот раз договорились о встрече, когда он позвонил мне на работу со своей работы.

На следующее утро, я поднял с тротуара местную газету, одну из брошенных для жителей нашего дома проезжающим в пять утра почтальоном на старой машине. Я знаю этого почтальона, он вовсе не беден — у него есть своя трехкомнатная квартира. Он сдает ее жильцам, а сам живет в четырехкомнатной съемной, — с женой и тремя детьми и мечтает построить большой дом. Почтальон — не главная его работа, это — его подработка. Покончив с почтой, он идет на службу в местный муниципалитет. Я не знаю, что он там делает. В газете, в которой обычно много рекламы и немножко местных новостей, я увидел заметку о вчерашнем происшествии. Вот только приятель, которого задержала, но вскоре отпустила полиция, назвался моим именем и фамилией. Я стал вычислять: приятель женат, сомнительная история с участием женщины ему еще больше не с руки, чем мне, документов при нем, видимо, не было, но вот адрес полиция запросто могла проверить по рации, поэтому он не рискнул придумать какое-нибудь несуществующее имя. Ввиду пустячности происшествия полицейские отпустили его тут же на месте и не стали разбираться с ним, а вот репортеру зарплата не гарантирована, и он, конечно, для порядочного человека опаснее полицейского. В общем-то, приятеля моего можно было понять, но я все же обиделся и не стал звонить ему на работу, а тем более домой, где трубку наверняка возьмет жена и будет говорить со мной сочувствующим, а то и вовсе жалостливым тоном.

С тех пор прошло уже некоторое время, и я думаю — кто больше виноват в нашей ссоре: я, который сбежал, или мой приятель, назвавшийся полиции и репортеру моим именем?

ЗИЛЬБЕРШТЕЙН

Доктор Зильберштейн решил остаться. Он обдумал свое решение.

Рано утром он вышел из дому с рюкзаком за спиной. Это был не огромный, возвышающийся над головой рюкзак, любовно прильнувший к спине туриста, обняв его за плечи. Рюкзак был небольшой и очень неудобный, потому что из него будто рвалась наружу кошка, которую несут топить. Только эта кошка не билась в мешке, потому что эта кошка была — книги. Зильберштейн нес топить книги.

Вот и холодная, серая гладь воды. Продрогшие, слишком легко, не по погоде одетые берега. Зильберштейн не был хирург и он понимал, что после второго броска заноет рука, поэтому первым он выбрал самый тяжелый том. Это была нежно-зеленая «Повесть о любви и тьме» Амоса Оза.

Самое гнусное, что он может сделать в такой ситуации, — это тянуть резину. Зильберштейн размахнулся, тяжелая повесть взлетела, трепыхнула страницами, освободился один край суперобложки, загнутым краем пытаясь уцепиться за ветер. Книга летит в воду не так, как кошка, без потери ориентации, она корячится и барахтается в воздухе.

Следующая. А.Б.Йегошуа. «Пять времен года». В реку!

Все тот же Оз. «Познать женщину». Ну, этого не жалко. В реку!

Гроссман. «Смотри статью „Любовь“». Тяжелая. Ее нужно было бросить второй. В реку!

Еще одна зеленоватая книга малоизвестного автора. В реку!

Меир Шалев. «Русский роман». Жалко… В реку!

На «Катерине» Аппельфельда у Зильберштейна дрогнула рука. Поколебавшись секунду, он оставил ее в рюкзаке.

Последними летели новеллы Агнона. Черный том с отливающими черным историями. В реку!

С тоненькой «Катериной» в рюкзаке Зильберштейн решительным шагом возвращался домой, на улицу Пионерскую, дом 60. Он начал планировать наступающий выходной день, пока только самое его начало. Он сбросит в прихожей на пол рюкзак, куртка привычно пересядет с его плеч на плечи вешалки во встроенном шкафу. Потом завтрак — пирожки с мясом и чашка растворимого кофе. А потом, может быть, он посмотрит «Ежика в тумане» Норштейна. Зильберштейн ускорил шаг.

Резкий, прохладный ветер решил, что это из-за его порывов пролег по щеке Зильберштейна влажный след. Он промокнул короткую соленую дорожку, затем оставил Зильберштейна в покое и уже над его головой сделал беспечный, невидимый глазу тройной аксель.

МАФУСАИЛ

700.

— Мне уже семьсот лет, — будто бы сказал во сне Мафусаил отцу своему, Еноху, отчитывавшему его за ветреность. Слава Богу, не повторился в третий раз ночной кошмар, в котором Мафусаил сидел на горшке посреди кухни. Рулон туалетной бумаги во сне висел на двери в кладовку. Даже когда дверь закрыта, к бумаге с этого места нужно тянуться, а когда дверь, как сейчас, распахнута наружу настежь и пластмассовый пружинный захват на ней со щелчком охватил прикрученный к полу стержень, — есть только две возможности: попросить кого-нибудь подать ему бумагу или подъехать к ней вместе с горшком. Он не уверен, что на вторую из двух операций у него достанет сноровки, но и не решается обратиться к проходящим по кухне молоденьким женщинам. Хорошо, что они его родственницы и проявляют такт, не показывая, что отлично понимают неловкость ситуации, в которой он находится. На мучительной мысли, как бы ему выпроводить всех с кухни, он просыпался в предыдущие два раза.

Пробудившись сегодня, Мафусаил увидел томик «Лолиты», лежащий на прикроватной тумбе, и теперь окончательно решил: он обязан настоять на включении этой книги в Ветхий Завет! Она представляется Мафусаилу искусственно оторванной его частью.

Когда тебе стукнуло семьсот лет, ты считаешь не годы: после семисот ему исполнится восемьсот, но это будет не скоро. Когда семисотлетний Мафусаил вчитывается в желчные, пренебрежительные характеристики, которыми герой романа, не скупясь, одаряет мать Лолиты — Шарлотту, он улыбается: Гумберт-мальчишка! Реабилитация Шарлотты — таков будет главный вклад Мафусаила в толкование новой редакции Ветхого Завета.

Никто не знает, когда случилось последнее любовное приключение Мафусаила, что он вообще делает, когда зеленый автобус «Эгеда» увозит его в Тель-Авив.

— На прогулку, — говорит он. (Когда ему исполнилось пятьсот лет, Мафусаил решил не садиться больше за руль автомобиля, хотя новенькие водительские удостоверения с фотографией трехсотлетнего Мафусаила продолжали приходить ему по почте каждые двадцать пять лет).

Глупые девчонки, сетует Мафусаил, они так вечно и будут увлекаться мальчишками и крутить с ними любовь, делая все возможное, чтобы обернуть вспять Дарвиновский процесс естественного отбора. Например, этот красавчик Гумберт, умер в тюрьме от закупорки сердечной аорты, когда ему не исполнилось даже сорока пяти лет. И так уже по недомыслию этих глупышек человеческий век сократился в десять раз — до восьмидесяти, девяноста лет. Конечно, будь Мафусаил настоящим альтруистом, он ездил бы в Тель-Авив не по выходным, а в будние дни, заглядывал бы в донорский пункт, простым способом добывал бы ценный генетический материал и жертвовал его человечеству.

Но Мафусаил усаживается на бетонное ограждение, отделяющее набережную от песчаного пляжа, убеждается, что снова забыл очень темные очки, превращающие его в наблюдателя-невидимку, и медленно, якобы засыпая, прикрывает веки, когда ловит на себе очередной подозрительный взгляд проходящей мимо «Шарлотты».

705.

Лицо Шарлотты Первой, и без того очень светлое, кажется еще светлее благодаря открытому выпуклому лбу. Появление ее на любом фоне создает иллюзию посещения ювелирного магазина — изделие из светлого золота, украшенное крупными аметистами. Двумя. В лице ее ничто так не бросается в глаза, как это доминирование двух контрастных цветов: светло-пшеничного — волос и ярко-морского — глаз. Мафусаила немало помучил вопрос, украсила бы это лицо выразительность или наоборот перегрузила бы его как картинную галерею, где так быстро утомляется взгляд. Она могла бы быть королевой красоты в Касабланке или русской певицей. Она не стала ни тем, ни другим, и теперь ей нужно было какое-нибудь приносящее доход занятие.

Мафусаил впервые узнал о ее существовании, когда родственники Шарлотты попросили помочь ей с работой. Не слишком счастливый опыт его предыдущих попыток трудоустройства знакомых и друзей обусловил сдержанный ответ Мафусаила. Все почему-то полагают, сетовал он, что за семьсот лет у него должны были образоваться тысячи полезных связей. Да, у него есть связи, но ведь секрет их сохранности и устойчивости — в том, что он не злоупотребляет ими в ущерб здравому смыслу. Выяснив, однако, что профессия Шарлотты совпадает с одним из множества смененных им занятий, он вызвался помочь этой безликой пока для него Шарлотте, натаскав ее и передав часть опыта, после чего он сможет намекнуть о ней своим бывшим клиентам. Только получив его согласие заняться Шарлоттой, ее родственники, сердечно поблагодарив Мафусаила за отзывчивость, намекнули со скромной улыбкой, что их совместные занятия, скорее всего, не будут для него в тягость. Мафусаил не рискнул задать пару или хотя бы один вопрос, который прояснил бы причины их легкомысленных утверждений. Не представляя себе внешности и психологического склада Шарлотты, он попытался все же представить излучины ее женской интуиции в выборе общего имиджа и деталей одежды для их первой встречи.

Ей, конечно, будет известно, что ему уже стукнуло семьсот, но игривые родственники, несомненно, намекнут и ей, что он отнюдь не развалина, годная только на то, чтобы вытирать ему суп с подбородка.

Открытое платье она, вероятно, сочтет слишком провокативным, юбка ниже колен будет отвергнута, поскольку может быть воспринята как оскорбление, хотя она знает, каким тяжелым испытанием для мужчины является пара открытых круглых коленок. Лицо и грудь не могут быть ни спрятаны, ни замаскированы. Она не может знать, с какой стороны от него ей будет предложено сесть, поэтому к обоим профилям следует отнестись со вниманием. Наброшенная расстегнутая кофточка способна заслонить грудь, не нанося обиды и не отвлекая от дела. Напротив, прядь волос, закрыв глаза и лицо наклоненной трудолюбивой головы, может спровоцировать безнаказанные взгляды в ее сторону… Мафусаил поспешно, словно оплаченные счета, которые он по ошибке может опять захватить в очередной поход на почту, затолкал захватившие его предположения насчет Шарлотты в выдвижной ящик, предназначенный для черновиков воображения. «Оба ящика в прикроватной тумбе переполнены, — вспомнил Мафусаил, — все наверняка окажется другим, незапланированным, вот и за нижний ящик вечно заваливаются лежащие сверху бумаги, а верхний — закрываясь, прихватывает и прижимает телефонный шнур», — ковшиком прохладного скепсиса он погасил мысли о Шарлотте.

Когда он увидел, как она выходит из такси напротив его дома (какая расточительность в ее положении!), он понял в ту же минуту, что обрек себя на тяжкую борьбу с постыдным соблазном. Так он ощутил это в первый же момент, когда раскрыв дверь такси, она не выпорхнула из железной клетки на колесах (ей — тридцать семь), но будто вылупилась из нее и недоверчиво ступила на незнакомый берег в легком не очень открытом цветастом платье и белых босоножках на толстенной подошве. Она улыбнулась издалека встречавшему ее на пороге дома Мафусаилу говорящей улыбкой: «Вот я, Шарлотта, это место мне совсем не знакомо». Никакого запаха духов он не почувствовал, отступив от дверного проема и пропуская ее мимо себя вперед в прохладу и густую тень коридора.

С первого дня их знакомства Мафусаил стал перебирать и чинить рыболовные снасти для ловли яблочного цвета русалок. «О! Он делает это просто по привычке, — убеждал он себя, — из простой потребности в поддержании жизненного тонуса». Все же дополнительные соображения практического толка порой посещали его: как минимум половина женщин, перебирал и анализировал Мафусаил свой жизненный опыт, чувствительна к проявлениям интеллектуальной мужской изобретательности. Еще половина из этой половины не слишком требовательна к физическим проявлениям мужественности (далеко не всегда ему удавалось преодолеть лень, и содержимое спортивной сумки, где всегда находились очки для плавания и наушники, подключаемые к аудио-сети на панели беговой дорожки, дополнить свежим полотенцем, переменой одежды и миновать в спортивной обуви, шортах и футболке турникет местной «качалки»). Итого: половина, а из половины — четверть. Не так уж мало!

На одном из занятий (не первом) Шарлотта зевнула, глядя в компьютер («Нет-нет, мне интересно, я просто ужасно плохо сегодня выспалась, проворочалась полночи!»), и, откинувшись в кресле, прикрыла глаза, — это показалось Мафусаилу столь явным актом доверия и близости, что он мысленно взмолился, пытаясь отвести взгляд от ее лица, но Шарлотта была безжалостна, она длила паузу, а Мафусаил все смотрел и смотрел на нее. Упреки совести («Господи! Ей всего — тридцать семь!») столкнулись с якобы услышанным им ее шепотом: «У меня все равно никого нет, ты не занимаешь ничьего места». Этот шепот, так казалось Мафусаилу, он переводил на язык мужского соблазна с языка ее чуть подрагивающих закрытых век. Он беззаконно впитывал весь рисунок и отдельные линии ее чудесного лица, словно собирал в маленькую рюмочку с рисунком карточных мастей темные восхитительные озерца теней под ее ресницами. Собрав четверть рюмочки, — пригубливал и медленно тянул, наслаждаясь.

У этой кражи был острый и пряный вкус мимолетности. Он вспомнил как двести лет назад на автомобильном шоссе, ведущем в Тель-Авив, он спас нежно-желтую медузу полиэтиленового пакета, которую кружил ветер, грозивший загнать ее под днище и приклеить к горячей выхлопной трубе на самом ее выходе из мотора, где эфемерное существо растает, надувая плотные, мелкие грязно-желтые пузыри. Тогда, воспользовавшись возникшей на дороге пробкой, он вышел из автомобиля и закрепил пакет в щели между двумя бетонными блоками, из которых было составлено массивное ограждение, разделяющее встречные автомобильные потоки.

Мафусаил все смотрел и уже убеждал себя, что в шепоте век Шарлотты он уловил суть казавшейся ему знакомой женской философии, говорящей, что в хрупкости возможного ее объединения с ним, могущего оборваться в любой момент из-за его преклонного возраста, есть некое родство с мимолетностью и скоротечностью женской молодости и красоты. Эта мнимая, придуманная Мафусаилом симметрия ему же казалась отговоркой висельника, оправдывающего нападение на богатых путешественников в лесу соображениями высшей справедливости. Только он, знал о себе Мафусаил, никак не сможет и не захочет раздать награбленное бедным. Мафусаила охватил ужас при мысли, что Шарлотта ведь рано или поздно откроет глаза, и он окажется позорно пойманным.

Она открыла глаза и тихо рассмеялась, растянув блекло-розовой с блестками помадой накрашенные губы, в узкой щели между которыми блеснули белизной зубы, рисунок которых, как было ей хорошо известно, не производил впечатления хищности. Она увидела в точности то, что ожидала увидеть — загипнотизированного кролика Мафусаила…

— Ну, представь себе, — сделал еще Мафусаил фальшивую попытку убедить Шарлотту в нелепости шага, такого же опасного и судьбоносного, как первый шаг в экзаменационный зал в юности, — вот гуляем мы с тобой по набережной Тель-Авива, и все прохожие смотрят на меня.

— На тебя? — переспросила Шарлотта.

— На меня, — подтвердил Мафусаил, — смотрят и думают: сколько же у этого старика должно быть денег! А ведь это не так!

Шарлотта расхохоталась, и Мафусаилу в ее звонком смехе почудились все те же два цвета — пшеничный и бирюзовый. Но этот смех и восхищенный взгляд возбудили и потянули его словно вожжи — заслуженного коня. И как этот славный работник, он шевельнул седеющей гривой, напряг вялые мышцы и сдвинул воз.

— Ты не станешь удручать мою душу изменами? — спросил он.

— Не стану, — пообещала Шарлотта, — но ты не должен быть в этом уверен.

Следующим утром Мафусаил проснулся со слегка заложенным носом, отчего он частично дышал через рот. Это вызывало иногда тихие мелодичные звуки, похожие на падение капель воды с небольшой высоты. Он пролежал несколько минут, дожидаясь повторения звуков и пытаясь определить их источник. Одновременно он медленно возвращался к бодрствованию, сознание его, протягивая нить за нитью, налаживало связи с окружающими предметами, светом из окна, томом «Лолиты», тремя поблескивающими маникюрными ножницами, зачем-то скопившимися на прикроватной тумбе. Память размяла мускулы, оперлась на накопленный за семьсот лет жизни опыт, и в какой-то момент созрело и вылупилось решение — источником звука могут быть либо лопающиеся пузырьки слюны во рту, либо возникающие в носу мизерные мембраны. И то, и другое он счел неприличным, сильно потянул воздух через нос и закрыл рот. Через пару секунд он ощутил руку, легшую на его плечо. Эта рука могла принадлежать либо Шарлотте, либо Господу Богу. Мафусаил с дрогнувшим сердцем поставил на Шарлотту и не проиграл.

— Доброе утро, Мафусаил! — сказала Шарлотта, и Мафусаил удовлетворенно отметил, что на нем заменой ночной пижаме — легкий и элегантный спортивный костюм, самый дорогой из всех тех, что лежали на полках спортивного магазина в ближайшем «каньоне». Он твердо сказал вчера, что ни за что не покажется ей обнаженным.

Он не торопился с ответом на ее утреннее приветствие, он хотел быть прежде всего уверенным, что в общении с Шарлоттой (он тогда еще не называл ее Шарлоттой Первой) найдет нежные слова, которые все же не повторят слов, сказанных им когда либо Шарлотте Единственной.

708.

В семьсот восемь лет, заболев гриппом, Мафусаил решил, что он умирает. Главнейшей заботой его умирания стало сформировать и закрепить в памяти Шарлотты Первой теплое воспоминание о себе. Он часто гладил ее руки, ласково заглядывал ей в глаза и старался казаться умиротворенным. Иногда в его глазах читалось подлинное ощущение счастья, смущавшее и озадачивавшее Шарлотту Первую. Мафусаил объяснился. Это касалось второй по важности задачи: ни за что не впасть в мистику перед смертью. Но тут он проговорился: веру, что «там» (он не стал уточнять, где) воссоединится с Шарлоттой Единственной, он не считает мистикой, это не мистика — это вожделенный самообман. «Однажды нимфетка — всю жизнь нимфетка, — говорил он Шарлотте Единственной во времена ее жизни, — она беломраморная статуя в теплом тумане фонтанных брызг посреди вспыхнувшего жарким огнем зеленого парка». Таков был в воспоминаниях Мафусаила образ его любви к Шарлотте Единственной. «Гумберт-Лгунишка!» — сквозь жар, которым порой пылал его лоб, улыбался он.

Когда Мафусаил выздоровел, Шарлотта Первая оставила его, забрав с собой в новую (стремительно катящуюся к всемирному потопу) жизнь маленького Ламеха.

814.

Шарлотта Вторая промелькнула в жизни Мафусаила коротким досадным эпизодом. Она была сестрой двух младших братьев, старший из которых потихоньку от супруги спрашивал ее совета, стоит ли заводить еще одного ребенка и к какому врачу обратиться жене, у которой обнаружилась эрозия шейки матки. Жена его просто взвилась, обнаружив, по ее словам, «любезную сестренку мужа у себя в многослойной части эпителия, дотягиваться до которой она и мужу не позволяет».

Младший брат, напротив, с детства был хулиганист и беспечен, он вечно оказывался без денег, и его нужно было постоянно выручать из сомнительных сделок, из-за чего Шарлотте пришлось знакомиться не только с врачами, но и с адвокатами. Она недолюбливала его жену, смуглую особу с лицом вяленой рыбы и, по словам Шарлотты, — «с рыбьей душонкой», ценя, впрочем, и считая ее занятость собой залогом прочности семьи брата и небезосновательно полагая, что вряд ли какая-нибудь другая женщина станет терпеть бурный, полный вольностей, стиль жизни ее братца.

У Шарлотты вызывала ужас привычка Мафусаила приводить в порядок ногти с помощью маникюрных ножниц с острыми концами. Когда он категорически отказался пользоваться известным каждому ребенку совершенно безопасным приспособлением с заостренными дугами, она подарила ему специальные маникюрные ножницы с утолщениями на конце, похожими на губы спящего сома. Мафусаил пошевелил ими и отложил экзотический инструмент. «Подождем Паркинсона», — объяснился он тогда еще вполне терпимо. Хозяйственно-заботливое отношение Шарлотты к нему само по себе представлялось ему вполне безобидным, но абсолютное, как ему казалось, неверие в его генетическую миссию и вообще — скептическое восприятие его, Мафусаила, как «хомо-креативус» (собственный термин Мафусаила) глубоко оскорбляло его, все больше заставляя раздражаться и надолго прекращать посещения Шарлоттиной трехкомнатной квартирки в обтрепанном четырехэтажном доме в Тель-Авиве, где большинство квартир сдавалось внаем еще неженатым молодым парам или холостякам-охотникам. Тогда между ними в периоды размолвок, становившихся все более частыми, завязывалась бурная переписка, в которой разгневанный Мафусаил объяснял Шарлотте Второй, что в физике полупроводников имеется понятие запрещенной энергетической зоны электронов и что он, подобно этим электронам не существует в том месте, которое определила для него она, Шарлотта Вторая. «Вы, сударыня, — раздраженный Мафусаил всегда становился высокопарным, — возможно, надеялись найти во мне некое приложение с ушами-лопухами и глазами-тарелками, чтобы в них находить лакомства своих приукрашенных отражений. Вместо этого в наличии имеется самодовольный и довольно упрямый осел, которому самому подавай уши-лопухи и глаза-тарелки». Совсем разошедшись, он написал ей, что, по-видимому, нужен ей в качестве чего-то вроде гигиенического тампона, от которого ни холодно, ни жарко, но который является полезной вещью в дамском хозяйстве. «Откуда ты знаешь, какие ощущения вызывает у женщины гигиенический тампон?» — спрашивала Шарлотта Вторая. «Не знаю, — соглашался Мафусаил, — но я представляю гигиенический тампон чувственным аналогом презерватива». «У тебя все — аналогии, — писала в ответ Шарлотта Вторая, — Мафусаил, смирись с тем, что ты ничего не понимаешь в женщинах». Это замечание его просто взбесило, и он совсем позабыл о вежливости: снова назвав ее сударыней, он заявил, что Господь Бог, видимо, создал ее такой, какая она есть с одной единственной целью — вызывать раздражение у остальных пяти или семи (сколько их там уже набралось?) миллиардов человеческих особей, населяющих планету Земля.

Шарлотта Вторая упивалась яростью его писем, подыскивала успокаивающие слова, похожие на ватно-марлевые накладки, отчего Мафусаил свирепел еще больше. Но иногда она впадала в подозрительность, и тогда ей казалось, что он тщательно продумал и несколько раз подправил текст и только после этого внес в него несколько ошибок, стер пару запятых, одну букву, имитируя спонтанность. Когда же его хватил очередной инсульт, и Шарлотта примчалась навестить его в больнице, ей было сказано, что Мафусаил собственной рукой составил список лиц, которых не велено допускать к нему именно в случае ситуации, подобной ныне приключившейся.

— Извините, госпожа, — было сказано ей, — вы в этом списке.

Для той, которую Мафусаил называл Шарлоттой Второй, это было слишком.

969.

Выздоровев, Мафусаил решил, что с него довольно, и в возрасте девятисот шестидесяти девяти лет он истратил все накопившиеся у него средства на представлявшуюся многим и многим безумной затею. Исполнить его проект согласились только русские, и с космодрома Байконур он стартовал с условным билетом в один конец (сам билет остался на Земле, его аукционная продажа должна была возместить львиную долю стоимости полета). При нем был лишь небольшой запас продовольствия в тюбиках. Как подводная лодка колбасой и бананами при выходе из порта, космический корабль был увешан прозрачными пакетами с инфузией.

За необычным «реалити» следил весь мир. Сколько слез пролилось на Земле, когда все новостные телеканалы выдохнули: «Мафусаил нажал кнопку разгерметизации!» Несколько раз преобразованные сигналы затухающих ударов его сердца, достигнув Земли, представленные в привычном для зрителей виде светящихся зубцов зеленой кривой на экране монитора, сотрясли миллиардами рыданий планету Земля.

— Ах, Мафусаил! Зачем ленился ты посещать донорский пункт в Тель-Авиве? — рыдал пожилой диктор телевидения.

Мафусаил припаял на свои законные места проводки, ведущие к исполнительным механизмам разгерметизации (он не любил неисправностей или неготовности к эксплуатации технических изделий), ласково погладил клизму, облепленную сенсорами кардиологических приборов, удобно откинулся в кресле и в абсолютной космической тишине стал наслаждаться тончайшим, сладчайшим ароматом воспоминаний о Шарлотте Единственной.

УТРО

Ни за что не пошевелюсь, пока не рассветет.

Вот, рассвело. Пошевелился. Не встану, пока не покажется солнце.

Какая странная муха села на жалюзи — широкая, прямо муха-катамаран. И женщины тоже бывают, будто двойные, как две сросшиеся булочки. Каждая из них… нет, мысль становится глупой, прочь ее!

А почему эта двойная муха выбрала для посадки нижнюю сторону пластинки жалюзи, висит против сил притяжения? Охота ей возиться с клеем! У всех пластин в жалюзи — одинаковое количество верхних и нижних сторон, зачем же садиться на нижнюю?

Я если буду выбирать туфли в магазине из трех вариантов (со шнурками, липучкой и резинкой) всегда выберу с резинкой, к ним вообще не нужно нагибаться, только сунуть палец под пятку, чтобы освободить задник.

Неправда, я — деятельная натура. Начальство мной довольно, я быстро все делаю, зарабатываю прилично.

А вот и вторая муха. Маленькая, сидит на оконном стекле снаружи. Приличные здесь мухи, не залетают внутрь, разве что по ошибке, и тут же торопятся улететь.

Есть масса всяких учреждений, пропитанных казенщиной, из которых хочется быстрее сбежать, так что я мух понимаю. Но моя спальня не казенная, вполне удобно и даже мило.

Хорошо, что эта муха с другой стороны стекла. Так она не внушает мне беспокойства. Но вот из-за этого я смотрю на нее не сверху, со стороны крылышек, как в учебнике с иллюстрациями, а как авиамеханик — на брюхо.

Пошевелим ногой. Не потому, что затекла, а так просто. Может быть, выберусь из-под одеяла, и окажется, что за ночь на костях пяток выросли шипы. Будет больно ступать.

Пошевелился, и полступни — снаружи. Неужели одеяло скаталось? Пододеяльник, наверное, из неподходящей, грубоватой материи. Если бы материя была тонкой и мягкой, она всюду следовала бы за одеялом, и оно не скатывалось бы. Бодрая у меня мысль по утрам! В объятиях одеяла нет ничего женственного, но и ничего обязывающего.

Пока — просто согнем ногу в коленке, спрячем ступню.

Приготовить себе овсянку на завтрак? Овсянку я съедаю прямо из кастрюльки. Когда же доем, заливаю в кастрюльку воды, так чтобы все, что налипло к стенкам, оказалось под водой. И размокнет, и муравьи не придут. Только не оставить ее в раковине — след будет. Лучше перенести на конфорку.

Вчера тоже готовил овсянку, и хлопья просыпались на стол. Совсем немного. Я убрал их почему-то не всей ладонью, а одним мизинцем. Почему? Я ведь обычно не брезгаю засучить рукава, когда нужно.

Чтобы приготовить сегодня овсянку, нужно будет отмыть кастрюльку от вчерашней каши.

Бывают женщины такие хлопотливые, чуть проснутся — сразу что-то делают, не то, что эти две мухи. Эти так и сидят — маленькая, и другая — катамаран.

Не нужно утром думать о женщинах. Солнца, кажется, сегодня не будет. Мрачный день.

ВУРИС И САБАТЕЛЬНА

Имя Сабательна родилось нечаянно из неправильно прочитанного — Светлана. Борис уже сам, в шутку, назвал себя Вурисом.

Было это так. Таксисту, везшему их из аэропорта Бен-Гурион, они дали адрес своих знакомых в Кирьят-Оно, обещавших помочь им с первоначальным устройством в стране. Аэропорт сейчас очень хорош, но и тогда выглядел вполне прилично. Встречая вновь прибывших, никогда здесь не бывавших, я всегда стараюсь провезти их по широким дорогам, мимо каких-нибудь мест и зданий, о которых я знаю наверняка, что они понравятся моим пассажирам.

Бориса и Светлану недовольного вида таксист, чьи услуги были оплачены заранее министерством абсорбции, повез по сокращенной дороге. И уже эта узкая дорога в трещинах, с неровной седой обочиной, похожей на прическу таксиста, заставили сердце инициировавшей переселение Светланы сжаться, а Бориса, который изначально не испытывал воодушевления от этой затеи, презрительно улыбнуться. В Кирьят-Оно таксист поспешно выгрузил их чемоданы прямо на зеленый травяной газон. Это тоже было неприятно. Светлане не хотелось наступать на остренькую веселую траву, и, заметив это, Борис перенес чемоданы на асфальт и, оставив Светлану стеречь вещи, отправился искать нужный подъезд в четырехэтажном доме, в котором, казалось, было слишком много стен и слишком мало окон, а те окна, что были, — выглядели просто прямоугольниками стекла, вставленными вместо нескольких вынутых из стены блоков.

Знакомые приняли их тепло, разместили в своей тесноватой съемной квартире. Они сняли уже жилье и для них, заплатив задаток хозяину, но там давно никто не жил, объяснили знакомые, и через пару дней закончится небольшой косметический ремонт. Они рассказывали о своей жизни в стране, где находились уже целый год, и в их рассказах чувствовалась определенная гордость собою, немного ободрившая Светлану и Бориса. Борису не хотелось начинать отношения со знакомыми с выяснения денежных вопросов, ему казалось, что это может их оскорбить, но на второй день Светлана шепнула ему: ей кажется, они немного нервничают из-за залога, — и он, извинившись за забывчивость, расплатился.

Снятая для них квартира была ни хорошей, ни слишком плохой, но она была дешевой, как они и просили, обратившись к знакомым еще «оттуда». Несмотря на ремонт, электрический бойлер не работал, и им пришлось мыться водой комнатной температуры. Потребовались несколько дней и снова помощь знакомых, чтобы заставить хозяина привести бойлер в порядок. Через неделю после приезда — у Бориса день рождения. Ему исполняется тридцать девять. Устроить хотя бы какой-нибудь скромный пир на полученные в аэропорту деньги было совестно. Более грустного праздника у них еще не было. Одни, на съемной квартире, без работы, почти без денег. Словно дети — плохо понимают, что хотят им сказать окружающие их взрослые, которые, видя их затруднения, едва ли не сюсюкают с ними. И сами они — как овцы, блеют вместо ответа. Для жизненного «итого» в тридцать девять лет — не слишком много.

В ульпане, который рекомендовали им принявшие их знакомые, учительница взяла их направления из министерства абсорбции:

— Сабательна, — ласковым тоном прочла она написанное одними согласными имя Светланы.

Ульпан захохотал. Учительнице объяснили ошибку.

— Хорошо, — сказала она и обратилась к Борису, — у вас простое имя, в нем, я думаю, путать нечего, но лучше скажите его сами.

Борис, некоторое время перед отъездом посвятивший изучению языка, все же скорее догадался, чем понял, о чем его спрашивают. Жестом он отверг помощь учеников, готовых перевести ему вопрос и, пользуясь инвариантностью прочтения первых двух букв своего имени, отпустил первую на новом месте и на новом языке шутку:

— Вурис, — сказал он.

Ульпан снова расхохотался, как будто обращая этот каламбур в обряд посвящения Бориса и Светланы в члены ордена новых репатриантов. Радостнее всех от этой шутки было Светлане, вообще любившей Борисову речь, затейливость которой когда-то (теперь уже давно) решила ее выбор. Но она сдержалась, чтобы не показать этого слишком явно окружавшим их малознакомым людям.

Учительница весело погрозила ему пальцем.

— Это имя мне знакомо. Борис, — сказала она, ставя ударение на первом слоге.

Ульпан закивал, и Борис понял, что дальнейшие уточнения отдавали бы излишней педантичностью.

В супермаркете неподалеку от их дома женщина лет шестидесяти, несколько раз взглянув в их сторону, обратилась к ним на медлительном, словно барьерами разделенном на слова, русском. Она здесь с юности, с послевоенных времен и будет рада видеть их у себя дома. Первый живой контакт с местной жительницей в домашней обстановке заставил их серьезно готовиться к визиту: Борис тщательно отгладил брюки и рубашку, так же тщательно начистил туфли тряпкой (обувную щетку и тем более обувной крем они не привезли, а как и где купить, не имели понятия, да и стоило ли?) Светлана перемеряла все привезенные украшения и остановилась на тех, что казались ей строже. Назвавшаяся Верой новая знакомая провела их по дому, показавшемуся им славным. Заметив легкий вздох Светланы при взгляде на опрятную, чистую кухню, Вера сказала, что кухня старая, на такой темный мрамор никто уже не согласится сегодня. Она махнула рукой, давая понять, что революции в ее жизни, даже такие незначительные как замена кухни, не стоят на повестке дня. Она познакомила их и со своим мужем.

— Он уже шесть лет растение, — объяснила она его безучастность. — Недавно у меня был доктор, который первый видел его после инсульта. Он удивился, что мой Давид еще жив. Дети сердятся на меня, таким больным нужно специальное место. Но я не отдаю его, там бы он так долго не прожил. Хорошо, Давид? — потрепала она бледную руку молчаливого мужа. — Мы с ним вместе владели магазином (она так сказала: «владели магазином», видимо щеголяя однажды услышанным ею красивым оборотом), теперь уже нет. Зато не нужно больше ругаться про налоги, — тут же выровняла она тон под свой характер, или, точнее, под ее представление о своем твердом характере, которое ей, очевидно, хотелось поддерживать в себе и окружающих.

Она подолгу беседовала с ними и однажды, очень обрадованная, предложила Борису написать рабочую биографию — она познакомит их с менеджером фирмы, в которой занимаются чем-то похожим на то, чем Борис занимался «там». В каракулях несоединенных между собой больших букв, написанных справа налево, Борис перечислил свои трудовые заслуги. Менеджер был небольшого роста, внешне очень похож на писателя Валентина Распутина, только гораздо веселее. Фирма располагалась где-то на севере и занималась радарами. Это была совершенно незнакомая Борису область, но он, конечно, выразил готовность попробовать.

Знакомство с Верой не было тягостным, хотя все темы для разговоров были быстро исчерпаны. Нельзя было сказать также, что она использует их. В том, что однажды она попросила Бориса помыть свой автомобиль и заплатила за работу, была скорее возможность хоть какого-то заработка, и это занятие развлекло Бориса, напомнив ему проданную перед отъездом «Единичку». Прохожий похвалил его за то, что он моет водой из ведра, а не из шланга, экономя воду. Протирая номерной знак, Борис вспомнил, как во время процедуры передачи владения машиной ему дали ножницы для жести и велели разрезать «номера». Это было тяжко и, кажется, больше всего, что происходило с ними в те дни, символизировало отъезд. Он улыбнулся: ничего особенного в этой ее просьбе помыть машину. Как и в том, что она пользуется иногда их помощью, убегая по своим надобностям и оставляя их присмотреть за Давидом, которому каждые полчаса нужно разминать мышцы, несколько раз сгибая и разгибая руку в локте.

Еще они познакомились с Шифрой и Моткой. Это были пожилые польские евреи, детьми попавшие и семь лет проведшие в сибирской глубинке во время войны, просто, но вполне правильно говорящие по-русски. Они звали и с удовольствием принимали дома Бориса и Светлану, угощали их апельсинами из своего сада. Тепло и желание помочь было настолько искренни, особенно в Шифре, что могли соперничать только с отсутствием всякой реальной возможности это сделать. Ведь помощь требовалась главным образом, да собственно и только — в трудоустройстве. Шифра ничем не могла помочь и выглядела удовлетворенной даже тогда, когда ей удалось добыть для них разовую уборку виллы, на которую Борис и Светлана пришли вместе, чем явно удивили хозяев. В семье были три дочери, все школьного возраста. Неужели, они сами не могут убрать дом, думал Борис с неприязнью. Отжимая тряпку, он с отвращением отлепливал от рук длинные черные волосы (которые особенно часто попадались почему-то на лестнице, ведущей на второй этаж) и не знал, куда их деть. «Почему бы не направить нас на посадку деревьев, или что-нибудь такое, — Борис предъявил претензию государству и правительству за мытьем полов в одной из спален, — ведь, говорят, делали же они так когда-то. Было бы ощущение общего полезного дела».

Вскоре Борис, почувствовав себя достаточно твердо, чтобы вести несложную беседу на иврите, начал прямые поиски работы, уходя с утра и возвращаясь с пустыми руками после обеда. Светлана заглядывала к Вере, сгибала и разгибала руку Давида, и ей казалось, что истукан смотрит на нее иногда подозрительным, а иногда полным ужаса взглядом.

Вера рассказала о них своим бывшим соседям — Эдве и Амосу, и вскоре Эдва постучалась к ним. Она слышала, что им недостает мебели. Кое-какая, из имеющейся у нас, возможно, подойдет вам, сказала она.

Эти люди были хорошо образованы, их русско-польские корни осознавались ими на уровне семейных преданий, но русского языка они не знали, так что в этом случае не было никакого облегчения, ощущавшегося Борисом и Светланой при переходе на язык, в котором их преимущество было неоспоримо и компенсировало хотя бы отчасти легкую горечь их в общем довольно жалкого положения. Амос и Эдва, избегая разговоров о себе, хотя не скрывали своего участия молодыми людьми в Пальмахе и участия Амоса уже зрелым офицером в Шестидневной войне, гораздо охотнее рассказывали о родителях, о том, как дробила для дорожной щебенки камни своими маленькими руками мать Эдвы, как трудно рвал с религией ее отец.

В глазах этих людей хотелось выглядеть как можно лучше, и Светлана с удивлением стала все чаще слышать патриотические высказывания, слетавшие с уст Бориса, и с не меньшим удивлением обнаружила, что и сама старается говорить ему в тон. Возвращаясь после этих визитов в свою «конуру» на последнем четвертом (пятом по «русской» шкале) этаже местного эквивалента «хрущевки» без лифта, они обычно молчали. И в самой квартире, и даже вдвоем, в постели, перед сном они если и обсуждали содержание бесед с Амосом и Эдвой, избегали упоминаний о том, что говорили там сами. Между ними установилось молчаливое согласие — так надо.

И все же с Амосом и Эдвой было легче, они были, пусть с оговорками, но все же людьми их круга, или, скромнее, — параллельного. Эдва взялась за их иврит. Они вместе читали учебные книги для репатриантов с простенькими текстами, которые сопровождались иногда даже юмористическими картинками, словно подмигивающими читателям: мы, конечно, отлично понимаем комичность ситуации обучения основам грамотности таких замечательных, взрослых и образованных людей, как вы. Объясняя грамматику, Эдва заметила, что все телесные органы в иврите обозначаются словами женского рода, и только женская грудь, как на смех, — мужского. Не будучи уверенной, что они поняли, о чем идет речь, она показала на свою грудь шестидесяти пятилетней женщины. Это было знаком для Светланы и Бориса, что все же культурные коды общения их самих и их новых знакомых могут существенно различаться, и что нужно быть готовыми к неожиданностям. Так Светлану удивил вопрос Эдвы, сосватали ли ее с Борисом, или их выбор был свободным. Ее ответ удовлетворил и не удивил Эдву, но она, видимо, еще что-то хотела уточнить для себя, и спросила, вышла ли бы Светлана за Бориса, если бы ее родители были против брака с ним. Конечно, вышла бы, ответила Светлана. Когда, читая очередной текст, они дошли до рассказа о бедствиях иерусалимских религиозных евреев, испытываемых ими, когда в те или иные периоды истории, пожертвования извне сокращались или почти прекращались, она спросила:

— Как вы думаете, почему они страдали?

— Ну, прежде всего, им, наверное, вообще неприятно было жить на пожертвования и в такой степени зависеть от них, — сказал Борис и Светлана согласно кивнула.

— Это вы так думаете! — горячо воскликнула Эдва. — А им это все равно. Им нужно только, чтобы их кто-то кормил, чтобы они могли продолжать изучать Тору и молиться!

Борис и Светлана почувствовали, будто их лизнули языки пламени старых идеологических пожаров, но были рады, что они так явно позиционировались на стороне своих новых знакомых.

Они продолжали посещать и свой ульпан при университете с религиозным уклоном. Никакой миссионерской работы с ними не велось, хотя их учительница была подчеркнуто религиозна. И тем не менее, когда значительное время было потрачено на изучение еврейских праздников, вначале воспринятое с интересом и энтузиазмом, в группе начал назревать бунт. «Нам было бы лучше лишний раз потренироваться на тему бесед с работодателями», — выразил общую претензию кудрявый инженер из Белоруссии. Группа поддержала его одобряющим гудением. Молоденькая учительница в платке и длинном до пят платье немного покраснела. Она не имела полномочий изменять программу, но обещала снестись с начальством. На следующем занятии, видя мрачные и скучающие лица учеников, учительница постаралась отбарабанить весь оставшийся религиозный материал, пообещав к следующему уроку подготовиться лучше для бесед о трудоустройстве. Это оставило у всех приятное чувство: здесь с нами считаются.

Их соседи по улице, тоже репатрианты, учившиеся в другом, светском, ульпане сообщили, что у них организована субсидированная экскурсия в Иерусалим. Остались свободные места, стоимость билетов — сущие пустяки. Они согласились и передали деньги. Рано утром в день отъезда, приготовив бутерброды, они отправились к месту сбора. Но там обнаружилось, что мест в автобусе не хватает. Оставалось только забрать деньги у Брахи, учительницы, организовывавшей экскурсию. Борис был поражен, он не мог ни вспомнить, ни предположить «там» такого обращения и такой организации. Неужели, чтобы с гарантией заполнить автобус, они пригласили лишних пассажиров на случай, если кто-то не придет?

— Это свинство, — глядя прямо в глаза пораженной Брахе, сказал Борис, получая назад деньги.

Произошло недоразумение, успокаивали Бориса соседи, соблазнившие их на эту поездку: то ли пришел автобус с меньшим количеством мест, то ли ошиблись в подсчетах. Но Борис уже слышал в толпе отъезжающих, что, видимо, захотели поехать ученики их ульпана, ранее отказавшиеся от поездки. Браха, в общем-то — ничего, говорили им соседи. Но Борис был непреклонен: «Ваша Браха — свинья, так не поступают с людьми». Светлана была расстроена болезненной реакцией Бориса больше, чем сорвавшейся поездкой.

Через две недели такая же экскурсия в Иерусалим организовалась и в их ульпане. Они уже сидели в автобусе, когда к изумлению Бориса и Светланы и здесь оказались лишние пассажиры. Руководительница ульпана, Хая, повязанная, как обычно платком, в платье с рукавами чуть ниже локтей, что не помешало ей, приподняв рукав, нервно поскрести под мышкой, не отпускала наполненный автобус. В смущении ходила она вдоль прохода, о чем-то долго договаривалась с водителем, уходила в другой автобус, и наконец, довольная собой, сообщила, что едут все, и сошла со ступенек. Светлана погладила руку Бориса, ласково глянула ему в глаза. Ей было видно, что он доволен и простил Хае публичное почесывание под мышкой и уже не так злится на Браху. «Ради одного праведника…» — улыбаясь, сказал он жене.

Знакомство с Верой закончилось скандалом. Оказалось, что она ждала у себя Светлану тем вечером, который они провели у Шифры с Моткой. Светлана вернулась от Веры мрачная и молчаливая, неохотно отвечала на вопросы Бориса о деталях беседы, но ему удалось выудить, что в разговоре в адрес его жены было выговорено слово «неблагодарность». Борис взвился, он понимал, что сдержанность Светланы объясняется ее нежеланием отказаться от надежды, связанной с «Распутиным» и радарами, но снести оскорбление, нанесенное жене, он не мог. Несмотря на слабые возражения Светланы, отношения с Верой были прерваны. Спустя несколько недель Вера через Амоса и Эдву сделала попытку примирения. Борис, тщательно взвешивая каждое слово, ответил, что высказанные Верой его жене претензии слишком обидны и несправедливы, чтобы сделать такое примирение возможным. Тем не менее, чтобы не выглядеть в глазах Амоса и Эдвы упрямыми и непримиримыми, через некоторое время они, воспользовавшись в качестве предлога близящимся днем рождения Веры, по почте послали ей поздравительную открытку. Двумя днями позже Вера зашла к ним в гости. Никто не упомянул о размолвке. В ходе очень сдержанной беседы, продлившейся чуть больше получаса, Вера рассказала, что «Распутин» потерял свое место и теперь и сам ищет работу. Больше с Верой они не виделись.

В обрастающей подробностями лоцманской карте отношений Бориса и Светланы с уроженцами и старожилами страны, в разделе Шифры и Мотки, числился подводный камень, о котором следовало помнить, и который нужно было осторожно обходить. В Шифре и Мотке не было и в помине непредсказуемости Веры, они были разными, но одинаково ровными и неэкспансивными людьми. Мотка был проще, в общем разговоре он выстреливал фразами, насыщенными оптимизмом и довольством жизнью.

— Мы построили страну — куколку, — говорил он, — а в России даже жрать нечего.

Шифра, выдерживая приличную паузу после его высказываний, переводила разговор на другую тему. На вопрос о работе Мотки, опередив его, ответила сама: Мотка на пенсии после десятилетий службы в тель-авивском муниципалитете. По тону ее ответа Борис понял, что ему не стоит выяснять подробности. Здравый смысл и несомненно искреннее желание применить его с пользой для окружающих, спокойная энергичность невысокой и больше ширококостной, чем грузной или полной Шифры — были черты, обнаруживавшиеся при знакомстве с ней. Борису особенно импонировало ее очевидное ощущение недовольства собой оттого, что ей не удается сделать ничего существенного для их трудоустройства, из-за чего она еще больше старалась как наседка укрыть их крыльями от дурных мыслей о неопределенности их положения и неуверенности в будущем. (Сказанные одним из умников в ульпане слова, что жизни первого поколения эмигрантов неизбежно уходят в песок, произвели на Бориса тяжелое впечатление). Бегство в молодые годы из Польши от немцев, трудные семь лет в военной России, раннее замужество — оставили Шифру без образования, эта жизненная несправедливость как шлейф (какое неожиданно красивое слово для этого в иврите — «шоваль») тянулась за ней и была частью приданного, выделенного доставшейся ей эпохой. Насколько уязвима она была, несмотря на видимое ее удовлетворение своей жизнью, энергией, нашедшей положительное применение в движении вместе со страной (чувства, компенсировавшие ей удовольствие и удовлетворение от профессиональной деятельности), Борис почувствовал по тому, насколько возбужденной и взволнованной она выглядела, когда рассказала, что другая женщина-репатриантка, которой она тоже пыталась помогать, сделала вид, что не замечает ее и ускорила шаг, избегая встречи и разговора с ней. Порой, когда Борис и Светлана вечером приходят к ним в гости, Шифра и Мотка сидят на широкой веранде, положив ноги на табуретки. Они не меняют позу, пока их гости тоже усаживаются в белых пластмассовых креслах. У Амоса с Эдвой, правда, нет веранды при входе в дом, но трудно представить себе, чтобы они не встали навстречу пришедшим. Шифра и Мотка так искренни в своей симпатии к ним, что ни Борису, ни Светлане не приходит и в голову хотя бы мысленно упрекнуть их. Подумаешь, — этикет!

Общим для всех этих знакомств, отметил Борис, было то, что дети их новых знакомых оставались в стороне, хотя были примерно их ровесниками. В этом не было ничего особенного, и он не понимал, почему он вообще замечает это. И тем не менее замечал и отмечал, и это отделение от тесного семейного круга, казалось ему, все же привносило ощущение искусственности в отношениях с ними.

И вот — Бориса берут на работу! Это дело рук Амоса, это он убедил старого товарища по службе в армии помочь в деле обустройства в стране новых репатриантов. Они счастливы. Они очень благодарны Амосу и Эдве.

Амос во время их посещений обычно немногословен, но слушает их внимательно, замечания его отличаются реализмом практического военного. Улыбаясь Борису и Светлане и своим воспоминаниям, он рассказал об этом своем армейском товарище, что тот был тяжело ранен в бою, подоспевшие медики сочли его безнадежным и занялись другим раненым.

— Но он выжил и сделал карьеру, а тот, которым они занимались, умер от ран, — сказал Амос, не переставая улыбаться.

Светлана не улыбнулась в ответ, Борис — тоже. Было ясно, что давно уже распрощавшийся с армией Амос зачем-то сохраняет характерную для врачей и военных защитную реакцию психики на чужие раны и смерть. Они знали, что он любит путешествовать, привозит отовсюду поломанные музыкальные шкатулки и пытается их чинить. Они прослушали все починенные им игрушки, осмотрели и оставшиеся немыми, к которым Амос, казалось, относился с равным уважением и симпатией. В просторном салоне их дома стояло пианино, хотя никто из них на нем не играл. Эдва объяснила, что они иногда устраивают дома частные концерты, приглашая соседей и друзей. Светлана раньше Бориса догадалась, что таким образом они помогают вновь прибывшим, как и они репатриантам, но музыкантам по профессии. Еще им стало ясно, откуда легкое заикание и пацифистские наклонности Эдвы (Амос о политике высказывался все в том же духе скупого реализма и многие аспекты спора с соседями считал неразрешимыми): разница между женами врачей и военных — в характере ожидания мужа, в разной вероятности самого возвращения.

По дороге домой, Борис и Светлана и на этот раз молчали. Амос и Эдва представлялись им героями. С каждым поворотом улицы, с каждым пройденным кварталом, физически отдаляясь от них, Амос и Эдва словно поднимались ввысь, освещенные бликами пожарищ. Двери этого братства приоткрылись, кажется, и для них, Бориса и Светланы, Вуриса и Сабательны. Но готовы ли они войти? Хотят ли они этого?

Хотя Светлана все еще не у дел, они теперь гораздо занятее, Борис работает с утра до позднего вечера — ведь за первые тридцать дополнительных часов, отработанных в каждом месяце, оплата начисляется с двадцати пяти процентной надбавкой, а дальше и вовсе прибавляют пятьдесят процентов. Борис готов работать от зари до поздней ночи, жаль только, что на дорогу до работы и обратно уходит почти два часа. Светлана углубилась в изучение языка, она ходит и в утренний, и в вечерний ульпаны, и дома тоже штудирует книжонки и газеты с адаптированными текстами.

Так проходит несколько месяцев. Они теперь гораздо меньше видятся со своими знакомыми. Шифру Светлана порой встречает в банке и супермаркете, но навещать их не получается, говорит она Шифре, — Борис очень занят. Но она не рассказывает ей, и не только ей, но и Эдве, у которой она по-прежнему берет порой уроки языка, что что-то происходит с Борисом. Работа его хоть и профессиональна, но примитивна. Он лепит как блины похожие друг на друга интерфейсы к покупным приборам. И хоть он утверждает, что делает это как-то по-особенному, не так, как все, с дополнительной обратной связью, делающей его интерфейсы особенно надежными, она понимает, что в душе его поселился ужас перед тем, что теперь, возможно, на долгие годы вперед он прикован к этой работе. Амос и Эдва были так рады, что им удалось помочь. Разочаровывать их было бы сущим свинством. Однажды, когда Светлана с Эдвой разбирали очередной текст, вошел Амос. Он только что говорил по телефону со своим приятелем и спросил о Борисе. «Это я должен благодарить тебя за этого парня», — сказал ему приятель. Амос был очень доволен. По вечерам, игнорируя телевизор, к которому пытается приохотить его Светлана, полагая, что это поможет в освоении языка и лучшем понимании окружающих их реалий, Борис раскрывает томик Сэлинджера на английском, привезенные «оттуда» словари, тетрадку в клеточку и переводит на русский показавшуюся Светлане довольно дрянной повесть о каких-то детях, побеждавших на радио-конкурсах всезнаек. Кроме того, таким же крикливым остается рынок Кармель, куда они приезжают иногда на автобусе, чтобы накупить продуктов подешевле (в основном мороженое мясо, овощи слишком тяжело тащить на себе и перед самым закрытием лавок в пятницу у знакомого зеленщика можно купить дешевле, хоть и не того качества). Так же совестно, несмотря на приятную людскую суету и броскую яркость магазинных витрин, поднять глаза на стоящие словно в сверкающих лужах этих витрин обшарпанные и бесформенные здания тель-авивских улиц Дизенгоф и Шенкин. Однажды Светлана заглянула в тетрадку переводов Бориса, прочла пару страниц и, кажется, поняла, почему он выбрал этот кажущийся ей серым текст — он был отражением его будней. Она увидела его склоненным за этой тетрадкой, не то вспомнила, не то довообразила сама неопрятный запущенный завиток волос на его затылке, напомнивший в свою очередь о таксисте, везшем их из аэропорта в Кирьят-Оно. Она зачем-то обругала Сэлинджера, заявив, что он в своих произведениях пытается выскочить из штанов. Борис, улыбкой показав, что ценит самостоятельность ее суждений, все же возразил, что по большому счету это можно сказать о любом писателе. Улыбка его показалась Светлане жалкой.

На следующей неделе она сама добыла и заполнила анкеты и отнесла их в канадское посольство. Когда интервью были пройдены и положительный ответ был получен в письме, полученном и вскрытом Светланой, она сообщила об этом вернувшемуся с работы Борису. Он в ответ сначала задумчиво и грустно наклонил голову, и сердце опустилось у нее на мгновение, но когда он выпрямился, в глазах у него мелькнули озорные искры.

— В Канаде к твоему дню рождения я приготовлю роскошный подарок, — сказал он.

— Какой?

— Я сделаю себе пластическую операцию и стану похожим на Марчелло Мастрояни в молодости.

Светлана набрала номер телефона Эдвы и Амоса. Борис, как в последнее время окончательно выяснилось, решительно не переносит жаркого климата, объяснила она. Они уезжают.

В Канаде они пренебрегли напрашивавшимся Торонто и, как и было решено между ними двумя месяцами раньше, поселились в Монреале, самом красивом городе в Северной Америке. Попытку города выглядеть Парижем, в котором они успели побывать перед отъездом в Канаду, Борис и Светлана отметили снисходительной улыбкой, но напоминающее им отель де Вилль здание, вечером ярко освещенное, они разглядывали, взявшись за руки и потихоньку отступая и пятясь от него в сумерках аллеи.

— Красиво, Вурис? — спросила Светлана.

Он только улыбнулся в ответ. Во время прогулки по городу в один из последующих дней на улице с крутым спуском, удаленной от центра, из двери жилого дома, которую можно было бы называть парадной, если бы она не была бы такой простой и не выходила прямо на тротуар, выглянул, не отпуская внутреннюю ручку двери, маленького роста худой пятидесятилетний французик в вязанной линялой кофточке. Он тоскливо взглянул на затянутое облаками небо и быстро удалился, заметив, что его с любопытством разглядывают. Когда дверь за ним закрылась, Борис и Светлана переглянулись: они почувствовали в этот момент — наконец они дома.

Вскоре из Кирьят-Оно пришло письмо по электронной почте. Оно было подписано Амосом и Эдвой, но судя по знакомому тону, его отстучала Эдва. Они интересовались устройством своих бывших подопечных. Письмо было вежливым, Амос его, конечно же, прочел, когда Эдва позвала его, закончив писать, перед отправкой. Письмо было искренне пропитано насчитывающим уже два-три десятилетия новым духом, согласно которому уважение к чужому выбору и чужой воле ставится выше всякой идеологии. Письмо долго сползало с верхней строчки электронной почты, пока ему не позволили скрыться за нижним срезом экрана и только подразумеваться существующим за ссылкой «Оlder». Ответа из Канады так и не последовало. По идее, на письмо как женщина должна была ответить Светлана (Сабательна). Но ведь Сабательны в каком-то смысле уже не существовало, а Вурис и вовсе не любитель писать письма.

ИМПЕРСКИЙ ПЕС

Мы играли с имперским псом, который не должен был пускать нас за нарисованную на паркете черту. Пока мы просто заступали ее, пес легко стравлялся с нами двумя, бросаясь на нас по очереди, поднимаясь на задние лапы, и выталкивал нас за черту, нажимая широкой собачьей грудью и дыша нам в лица, но когда мы одновременно легли на пол и разом поползли за черту, он совершенно растерялся, не знал, что делать, и принялся жалобно скулить, словно умоляя нас прекратить безобразничать.

И тут на его длинную морду села маленькая птичка в черном оперении с длинным тонким клювом и сложила крылья. Пес сразу присмирел и лег на живот, вытянув передние лапы и поджав под себя задние. Птичка, переступая лапками, долго смотрела ему в глаза, потом клюнула пониже между ними в морду, и пес сразу обмяк и околел.

Птица улетела, а мы отползли назад и молча сидели, сложив под себя ноги, пока не пришли слуги, чтобы оттащить, взявшись за задние лапы, тяжелого мертвого пса. Тогда мы ушли, не дожидаясь пока они приведут новенького.

СЕСТРЫ

Из-за этих сестер, таких утроено красивых, вся школа завидовала нам, их одноклассникам, ведь только мы сидели с ними за соседними партами, а три счастливчика (в том числе и я) — даже за одной, обсуждали сочинения, вместе решали задачи.

После школы мы провожали их до самого дома. Не потому, что им нужна была защита (наш городишко был довольно спокойным), а потому что им самим это было удобно, так они хоть немного растворялись в стайке сверстников. Когда же они шли только втроем, то порой вгоняли в столбняк случайных прохожих. Слабоумный мальчик, увидев их и даже рта не успев раскрыть, остановился как вкопанный, глядя на них. Они прошли мимо, опустив глаза в землю, а он не оборачиваясь, все стоял, обмочился и плакал. Поэтому только ему я однажды, возвращаясь из школы, рассказал о своей любви, полагаясь на то, что он не сумеет никому передать мое признание. Он выслушал меня с восторгом, но трудно было понять, как отразились в его сознании мои слова.

Сестры были близнецы, одного роста, ужасно похожие, высокие, но различать их было несложно из-за разницы в характерах, отражавшейся в осанке и выражении глаз.

Старшая казалась чуть суховатой. Мы знали, что она появилась на свет раньше средней на двадцать минут. Однажды я нечаянно залепил ей в лицо мокрым снежком (слава богу — очень издалека, влажный шар был уже на излете). Она плакала в сторонке, а я мучился на расстоянии, но к ней тогда так и не подошел, чтобы извиниться и утешить ее.

Младшая была самой общительной. Однажды, когда я сказал ей, стоящей рядом со мной в проходе между школьными партами, что-то особенно милое (я сидел), она улыбнулась, положила ладонь мне ребром на плечо, почти коснувшись шеи, и большим пальцем ласково потрепала мочку уха, а я с другой ее светлой руки, которой она опиралась на парту, смахнул грушевидную каплю прозрачной воды (обстрел из водяного пистолета на перемене). Ее это не смутило, наоборот, она улыбнулась еще приветливее, и я знал, что мог бы ее дружеское расположение к себе укрепить и сблизиться с ней еще больше, если бы спросил, например, как мне и хотелось в тот момент, каким образом они втроем выбирают себе прически, и получил бы ответ, что ведь прически у них одинаковые, и выбраны по вкусу и желанию матери. Но я остановился и спрашивать не стал, потому что почувствовал в этом опасность, аркан, могущий оттащить меня от сидевшей со мной за одной партой средней сестры, в которую я был влюблен.

Вот она была неправдоподобно особенной и ужасно замкнутой, хотя во внешности ее и манерах не было ничего такого, что ощущалось бы как препятствие или преграда. Но, тем не менее, будто поток свежайшего, но сильного ветра удерживал меня и других на расстоянии от нее, и узнать, о чем она думает, казалось мне труднее, чем фантом от липкой ириски прилепить солнечный блик к парте. И все же что-то такое, трудное, мне хотелось непременно сделать у нее на глазах. Дождавшись, когда яркое пятно на долю секунды замерло, лишь легонько подрагивая, я быстрым очерком обвел его карандашом и проставил время и дату. Я был счастлив, потому что она заметила это и, показалось мне, улыбнулась самым краешком губ. Окрыленный успехом, тем же карандашом я отметил и границу света и тени от окна на парте. Неровности замазки между стеклом и деревянной рамой окна были повторены мною вслед за тенью, хоть и искажались наплывами темно-зеленой краски, которой были выкрашены все парты в классе.

Мне очень хотелось узнать или догадаться о ее мечтах, но я не решался и откладывал попытки осуществить эти намерения, потому что она пока еще была выше меня ростом. Предстоящим летом я собирался много играть в баскетбол. Мои приятели, надеялся я, помогут мне, приподнимут, обхватив за колени, чтобы я мог дотянуться до кольца и повисеть на нем несколько минут, растягивая кости. Я твердо верил, что неизбежно вытянусь за каникулы, и когда в сентябре снова сяду с ней рядом за парту, буду гораздо храбрее: я что-нибудь такое скажу ей, или напишу смешное стихотворение только для нее одной, и створки ее мучительной для меня отчужденности хоть немного раскроются. А может быть — все и вовсе пойдет по-другому.

Вообще же, оглядываясь на те времена, я вижу, что меня слишком часто одолевали трудно осуществимые или невозможные вовсе стремления. Так, например, я мечтал жениться на всех трех сестрах: на средней — по любви, на младшей — из приятельских чувств, на старшей — из жалости. И надо же, именно их мать, пришедшую в школу на родительское собрание, я однажды чуть не сбил с ног, вылетев из-за коридорного поворота. День и особенно час, когда в школу начинали тянуться родители, был окрашен нервным возбуждением, ожиданием увидеть себя, свое отражение в оценках учителей, которые нам перескажут родители вечером за домашним ужином. А тогда в коридоре, едва успев увернуться и, врезавшись плечом в стену, в ответ на досадливый взгляд матери трех моих будущих жен я бросился извиняться, и она очень быстро смягчилась. «Молодежь торопится жить», — сказала она, уже улыбаясь, шедшему навстречу по коридору нашему поджарому историку. Он в ответ развел руками, и в этом жесте, показалось мне, было выражено не столько его отношение к сказанному, сколько что-то вроде: «Да бог с ними. Очень рад видеть вас здесь, в нашей школе».

На уроке я играл с солнцем. Утром оно оказывалось в верхнем углу окна, и в определенный час можно было, подперев ладонью правой руки подбородок, скосив к носу один глаз и закрыв другой (тот еще, должно быть, вид со стороны!), добиться искристой картинки, когда две средние фаланги пальцев казались хоботами громадных мамонтов, касающимися прилегшего на землю мамонтенка-носа. Картинка получалась такой сверкающей блестками и ослепительно яркой, что казалась даже ярче и ослепительнее, чем средняя сестра, которую она заслоняла.

В кошмарный день, когда утонул в реке слабоумный мальчик, я видел его дважды — оба раза на пляже бродящим всего по колено в воде вдоль берега в закатанных брюках, пытающимся завязанной в узел майкой ловить серебристо-зеленых мальков.

Я сидел на пляжном песке, вместе с тремя сестрами в одинаковых купальных костюмах. Развлекая их, я разровнял круглую песочную арену и, отломив две рогатки от наполовину засохшего прибрежного куста, изображал с их помощью, как рассказываю слабоумному мальчику о своей любви. Рогатка-я, переступая по песку, подошел и прошептал рогатке-слабоумному-мальчику имя той, в кого был влюблен, но самое интересное слово шептал так тихо, что сестры не могли разобрать. Старшая сестра смотрела на «актеров», младшая следила за моими губами, в глаза средней сестры я успел заглянуть, но ничего в них прочесть не сумел. Тогда я сменил декорации и нарисовал на песке нашу реку, гранитную скалу на одной стороне, песчаный пляж на другой, перебросил арочный мост через реку.

— Огромная змея, — рассказывал я, — сползает с гранитной скалы, ползет по мосту, зарываясь в песок, на котором мы сидим.

Я приподнялся, как будто что-то подперло меня снизу, но все три сестры лишь улыбнулись, по-своему каждая. «Какие отважные!» — удивился я.

— Но наш учитель истории, — я продолжал рассказ с нараставшим воодушевлением в голосе, — схватил пустую бутылку из-под лимонада и швырнул ее в змею! Бутылка попала в железные перила моста и разбилась вдребезги. Змея извивалась, задевая осколки, и в кольцах ее, свернувшихся буквами… — я взбил песок над «мостом», — …мелькнуло имя, открытое мною мальчику.

Старшая и младшая сестры смотрели на знаки, возникшие и исчезнувшие в песке, а средняя, улыбнувшись, отвела взгляд и обвела им настоящую реку и гранитную скалу на другом берегу, будто запоминая их на неопределенной длины будущее.

Они поправляли на плечах тонкие тесемки. Младшая сестра выболтала мне о придуманной ими игре с солнцем: они старались не смазать границы загара тесемок, а наоборот сделать след от них как можно белее и четче. Она упомянула только тесемки, но мне показалось по тому, как они старались поменьше елозить и ерзать, что речь идет об отпечатке всей верхней части их купальных костюмов.

Я пытался, бросал и снова пытался представить себе, как дома, становясь перед зеркалом втроем и поодиночке, они соревнуются, сличая свои достижения. Неужели и средняя сестра? И старшая? Воображению мешал стук в висках, и я переключался, старался представить сброшенные (на трюмо? на стул? на диван?) три одинаковые тряпицы, похожие на слепые матерчатые очки для великанов. Если бы я был великан, думалось мне, и примерял на себя эти очки, отрезав ненужные тесемки, то, как циклоп, хохотал бы, ничего не видя сквозь пустые холмы «с косточками» (кажется, так назывались вложенные в них ребристые пластмассовые каркасы).

Неподалеку на пляже с учителем истории, заменявшим также часто отсутствующую географичку, беседовала мать сестер. Взглянув в их сторону, я задал вопрос: отличают ли сестры Австрию от Австралии, Швецию от Швейцарии и Исландию от Гренландии. Пока две сестры (старшая и младшая) согласились держать экзамен, и каждая по очереди рассказала что-нибудь об этих странах, я успел проделать мысленный эксперимент: я представил себе носящего школьную кличку Имперский Пес историка и географа еще и акушером, принимающим роды трех сестер: три щелчка челюстей у пупков, и сестры свободны. Судьбой пуповин я интересоваться не стал, пусть ими займется Пес. Взглядом оценив результаты его акушерства, я не нашел никакого изъяна ни у одной из сестер. Поскольку две новорожденные не сбились в ответах, а третья промолчала, я рассудил, что двух отличниц достаточно и предложил им пройтись вдоль берега между рекой и лесом. «Вы должны будете без ошибки отвести меня обратно, для этого проверялась твердость ваших географических знаний, если по дороге я сойду с ума». Как ни скромны были сестры, ни одна из них не спросила, отчего бы мне вдруг потерять разум во время короткой прогулки с ними. «Но мы не пойдем туда, где нет людей», — выдвинули они условие. «Мама, мы немного пройдемся вдоль берега», — сказали они. «Недалеко», — ответила мать, и они обменялись кодированными взглядами. «Там, где достаточно много людей», — телеграфировала мать. «Где люди ходят табунами, как стада бизонов», — отстукивали в ответ послушные сестры.

Мы прошли только три сотни метров, когда за скалами у самой кромки воды увидели столпившихся в круг людей, смотревших вниз, на песок. Будто кто-то толкнул меня в спину, я догадался сразу — утонул слабоумный мальчик, кто же еще? Раньше, чем получил подтверждение, я увидел голые пятки и ноги утопленника в подкатанных штанах, на нем не было майки. Лица я не увидел, потому что младшая сестра потянула меня за руку. Сестры плакали (совершенно одинаково) всю обратную дорогу к пляжу, и мать увела их домой. Ногой, уже обутой в сандалию, я пнул изображавшие меня и слабоумного мальчика ветки, потом передумал, поискал их в кустах, одну нашел.

Я попрощался с сидевшим под совершенно прямым углом учителем, смотревшим на свои голые ноги. По дороге домой я думал об образе сестер, потерянном в погибшем воображении слабоумного мальчика. Несколько раз я просто так сходил с тротуара на проезжую часть дороги и шел по ней, пока мне не начинали гудеть водители. Когда я сделал это в четвертый раз, наступив на решетку водостока, она провалилась подо мной, я сломал ногу и потерял изображавший меня или утопленника обломок ветки. Родители, беспокоясь, как бы в местной больнице не упустили чего-нибудь, из-за чего кость срастется неправильно, отвезли меня в соседний большой город, в больнице которого работала наша близкая родственница.

Лежа в этой больнице и затем ковыляя на костылях и в гипсовой муфте по квартире нашей родственницы-врача (пришлось носить трусы ее мужа, в мои не проходил гипс), я действительно здорово вырос, но когда мы все пришли в школу, то узнали, что наш учитель истории умер, а отца сестер, офицера, перевели служить не то за сотни, не то за тысячи километров от нашего города.

В моих воспоминаниях о том времени поселились твердое убеждение, что учитель покончил с собой, потому что был болен, и уверенность, что офицеров вечно переводят с места на место вместе с их семьями и загадка, как мог утонуть бродивший вдоль берега мальчик. Но в оставшийся нам последний год учебы в школе нашему классу, кажется, больше никто не завидовал.

Сегодня, много лет спустя, сидя на кровати в больнице, другой, но очень похожей на ту, где мне когда-то наложили на ногу гипс, опустив голые ноги в домашние шлепанцы (как больно будет ступить на правую ногу!), вдруг вспоминаю школьную игру со светом. Это случилось, возможно, потому, что окно расположено так же впереди и справа, как тогда в нашем классе. То же примерно время суток — утро, и солнце вписалось в верхний левый угол окна. И я загораюсь идеей — воспроизвести тот самый памятный мне эффект. Я нахожу правильный угол к солнцу и вот — снова вижу два сверкающих хобота, прислонившихся к тому же, в тысячах блесток, боку мамонтенка. И кажется, за этой картинкой здесь и сейчас средняя сестра листает тетрадь, добираясь до чистой страницы. Мгновенная вспышка восторга грозит взорвать мне грудь, хотя и не всю, как тогда, а только верхнюю треть, и я колеблюсь: продолжить ли, сосредоточившись, игру с солнцем, или отвлекшись, услышать, как снова гудит весь замерший мир, завидуя мне.

Если вдуматься, были три образа, три относящихся к одному времени восприятия сестер: слабоумного мальчика, Имперского Пса и мое собственное. Два безвозвратно утеряны, а вот третье, мое, пусть останется.

РАДИКАЛ

Голова его не напоминает ни утюг, ни пепельницу, даже обыкновенной черной кипы на ней нет. Но мой знакомый, бывший российский еврей, а ныне израильтянин со стажем, будучи обычным во всех прочих делах человеком, — радикал в национальном вопросе.

Нагнав меня на тель-авивской набережной, обычном маршруте моих прогулок, когда я посещаю страну своих предков, после приветствий, после вопросов о личном благоденствии, в ответ на естественно следующий за ними вполне формальный вопрос: «Ну, что новенького в стране и в мире?» — он провозглашает напыщенно:

— Двадцатый век был столетием выбора между свободой и тоталитаризмом.

И с этой стартовой площадки он устремляется к чему-то действительно «новенькому»:

— Век двадцать первый пройдет под знаком борьбы между универсализмом и суверенностью самобытных культур.

Эта мысль кажется мне интересной, я даже готов поучаствовать в ее разработке и углублении, но он уже спрыгивает вниз, к частностям:

— Если есть что-то общее у меня с графом Толстым, — он, словно оставив высказанное им обобщение моей голове, теперь обращается к моему же локтю, которого касается деликатно и бережно, — это, что и для меня тоже еврейский вопрос в России — на девяносто девятом месте.

Я не был бы вполне уверен в отношении того, куда он клонит, если бы данное утверждение не было высказано с оттенком высокомерия и, как показалось мне, — пренебрежительности. Поэтому я не стал уточнять, что именно он имел в виду, а сразу горячо возразил:

— О чем ты вообще говоришь! — воскликнул я. — Посмотри, как много желанных и почетных мест занято в нынешней России евреями. Даже в правительстве! Просто букет Шафировых! А приближенные олигархи!

Он поморщился, словно увидел празднование Хануки в Кремлевском дворце.

— Это временно, — сказал он убежденно, — все держится на нынешнем хозяине в России. Следует признать: те, кто наставлял его в юности, если и пытались, не преуспели в деле воспитания его в рамках старой европейской традиции — юдофобом и джентльменом. По крайней мере, в отношении юдофобии — не получилось. А значит, нынешняя ситуация уникальна, и когда он отойдет от власти, одному богу известно, что будет, — не вернется ли к жизни старая традиция, в соответствии с которой для общения с евреем достаточно всего двух чувств: зрения, чтобы видеть насквозь, но не замечать, и осязания, чтобы чувствовать даже шерстку длинного хвоста, который наворачивают на руку, чтобы то, что к этому хвосту пристегнуто, не забегало вперед по своей извечной привычке. Вспомни историю со «злым» Николаем Первым, потом «добрым» Александром Вторым и затем опять «злыми» Александром Третьим и Николаем Вторым. Во все времена устойчивое «статус-кво» порождало иллюзию незыблемости.

— Конечно, российский еврей волен и окончательно решить вопрос, провозгласив: «Я больше не еврей, я чувствовал это и раньше, но теперь заявляю со всей ответственностью, я — русский», — но заметь, — с увлечением обратился ко мне мой собеседник, — переход из русских в евреи и из евреев в русские в России несимметричен. Русские субботники, например, прибывшие в наши палестины в начале прошлого века, приняты здесь с симпатией. Потому что их поступок — от религиозного чудачества, от подвига самоотречения, то есть имеется в нем что-то по-человечески крупное, вызывающее расположение. Чувства в отношении проделавших обратный путь — как правило, смешанные, помнишь ведь — «крещеный… леченый… прощенный». Оно сродни двойственности нашего отношения к «лучшему другу человека»: перед вами тут с одной стороны — добровольно привязавшееся к вам существо, с другой стороны — ведь…

Он запнулся, вспомнив, с кем говорит, и поспешил больше тоном, чем не запомнившимся мне словесным горохом, который должен был свидетельствовать о широте его взглядов, загладить неловкость. Впрочем, убедившись, что его отвратительный выпад сошел ему с рук (не понимаю почему, но я сделал вид, что на это откровенное хамство не обратил внимания), он быстро забылся и продолжил почти в том же духе, разве что, чуть-чуть осторожнее:

— Впрочем, уж меньше всех в России стоит беспокоиться о евреях, для них теперь (не то что в прошлые времена) — все дороги открыты: есть Израиль, это вообще без проблем и в любой момент, а потому может и подождать. Есть еще Германия, и если немецкое покаяние так же основательно сколочено, как их автомобили, можно рассчитывать, что оно просуществует довольно долго. Подсуетиться нужно, чтобы попасть в Америку. Но это — оптимальный вариант: как говорится, more the same, та же вторичность, что в России, только в несравненно более благоприятной обстановке.

— Ну, уж тут ты точно загнул, — сказал я уверенно.

— А перечти-ка американских евреев-писателей — Филлипа Рота, Сола Беллоу, посмотри еще разок Вуди Аллена. Что ты найдешь в них такого, что не было бы знакомо тебе по евреям России в те периоды, когда им позволяли самовыражаться вволю? Но ведь я же и говорю: Америка для российского еврея — значительный и несомненный прогресс.

Он проговорил все это так решительно, будто докурил сигарету и потушил ее о дно свеженькой, чистой пепельницы.

— Я читал о паре молодых людей (он и она), оба были евреи в России начала двадцатого века, увлеклись революционной деятельностью, но когда над ними нависла угроза ареста, бежали в Америку и там изобрели бюстгальтер, — добавил он.

— Погоди, погоди с бюстгальтером. Ты сказал — Вуди Аллен? — обрадовался я, во-первых, потому что знаю его фильмы, а во-вторых, считая, что поймал демагога на явном противоречии, уж Вуди Аллен то — признанный любимец публики и в своей стране, и во всем мире.

— О! Вуди Аллен — это высшая ступень развития еврея в Америке и на планете всей! Раскрепощение до последней клетки! Суетливый невротик, символ эпохи, современная реинкарнация Л. Блума, заблумбергший В. А., Эверест еврейского триумфа в большом мире! Выше возвыситься, извини за тавтологию, уже некуда! — он словно отгладил вторую манжету последней, седьмой рубашки после недельной стирки, и теперь оставалось лишь дождаться, чтобы остыл утюг, и можно было свернуть электрический шнур, обернув его вокруг ручки.

Я молчал, полагая, что диалог наш, становившийся для меня все менее приятным, закончен. Но он опять заговорил. Как в процессе развития мысли ортодоксального еврея продуцируемое в данный момент толкование Писания неизбежно рождает вереницу следующих религиозных открытий, так, видимо, перескок из России в Новый Свет то ли вызвал у него воспоминание о других выпестованных им ранее мыслях, то ли породил ворох совершенно новых.

— У евреев с англичанами общее то, — продолжал он вещать, — что и те и другие отличились и далеко ушли от других наций в искусстве объезжать, словно лошадей, менее расторопные народы, мирясь по необходимости со связанными с этим определенными неудобствами (как-то: тряска, конский пот и натертая задница). Я кто угодно, но только не надутый индюк-националист, — счел нужным прибавить он, — и верю, что расторопность — дело наживное. Но пока она не нажита лошадью, англичанин устраивается наездником, а еврей — конюхом при нем. При этом и англичанин, и лошадь видят в еврее прислугу. Но англичанину кажется, что он переплачивает еврею жалованья, а лошади — что конюх высокомерен с ней, в то время, как скребок его царапает бок, а сам он не докладывает овса в кормушку. Англичанин свое наездничество провозглашает мудрым устройством мира, раньше это называлось «бременем белого человека», теперь — «мировой деревней». Существующий порядок вещей англичанин поддерживает, холя и поглаживая лошадь и похваливая конюха. Стоит признать, что обычно, пока лошадь не вырвется на свободу, она хоть и трудится, но ухожена, а еврей-конюх может дорасти до берейтора вроде Киссинджера, и тогда выглядит даже весьма сановно.

Мой знакомый, с которым меня так и подмывало уже раззнакомиться с небольшим скандалом, кажется, не чувствовал моего настроения. Я сам виноват в этом, вернее, мои прирожденные скромность и вежливость. А он тем временем продолжал:

— Используемый англичанином в интересах эффективного управления либерализм, — он опять поморщился, — является для него средством поддержания высокой самооценки в собственном сознании, а кроме того — клеем на случай трещин в его духовной цельности. Для еврея же либерализм — условие существования. Это устав профсоюзной организации, защищающей его цеховые права. Еврейство в большом мире — это Всемирный либерально-прогрессивный Профсоюз Конюхов, сокращенно — ВЛППК, — добавил он, метнув в меня испытующий взгляд, будто не вполне полагаясь на мое умение следовать за прыжками мыслей в его напыщенной речи. Это меня задело.

— Пока, — сказал я, — тороплюсь, меня ждут.

Никто меня на самом деле не ждал, и торопиться мне было некуда, но зато он, видимо, почувствовал наконец мое отношение к своим речам и добавил, гордо подняв голову:

— Хочу, чтобы всякому было предельно ясно (ну, скажите, зачем это словечко — «всякому»?): я всецело за свободу лошади, даже ценою безлошадности англичанина и безработицы еврея. В то же время я не наивный идеалист и догадываюсь, что рано или поздно ставшая расторопной лошадь сообразит, что и она ведь могла бы передвигаться верхом на слоне и приложит немало сил для воплощения этой глупой мечты.

Согласитесь со мною, знакомый мой бывает не слишком приятен, когда прикрываясь своими новомодными и заносчивыми еврейскими воззрениями (новомодными во временных масштабах нашей национальной истории), издевается над давно уже ставшими привычными и родными для всех нас понятиями. «Все здесь», — постучав себя по лбу, лично мне напоминающему и утюг, и пепельницу, говорит он.

Он, видите ли, за самостоятельное и ответственное развитие народов, за суверенную самобытность их национальных культур. «Без цепляния за других и призывов к их совести и милосердию», — походя, бросил он еще один камешек в мой огород, будто до этого набросал недостаточно. А он-то сам кто же? Собственной гордыне памятник? Герцля мечтает переплюнуть? Мне кажется все же — какая-никакая кипа, черная или вязаная, связала бы его с испытанной временем традицией, с тем или иным ее течением.

У меня есть свой собственный испытанный способ справляться со вспышками гнева — я осторожно и незаметно для окружающих нажимаю себе на пупок, и он тонет в животе, слегка сопротивляясь, как поплавок, насильно погружаемый под воду. Меня это почему-то успокаивает. Но все-таки, ей-богу, хочется пусть и не во всю силу, а все же двинуть этого наглеца коленом под зад, прямо здесь, на набережной имени сэра Герберта Сэмюэла, в присутствии моря, занятого своим нервным плесканьем.

Я спрашиваю себя: чем вызваны плескание и нервозность здешнего моря? Мне кажется, с дальней стороны давит на него дуга горизонта, здесь же, на берегу, его теснят песчаный пляж, низкая, по колено, бетонная стена, прогулочная набережная, выложенная цветным кирпичом, потом — дорога с автомобилями, потом — строй гостиниц, потом — каре городских кварталов, дальше — лоскутные поля, еще дальше — другие города и дороги и, наконец, — полоса невысоких Иудейских гор, издалека показывающих морю, что они уже построились в боевой порядок параллельно береговому контуру.

ПОЭТЕССА

«Вечер поэзии. Кто бы мог подумать, что такое еще существует. Она читала свои стихи со сцены и пила воду из стакана, а потом раздавала автографы и курила в зале. От далеко отставленной сигареты в ее руке с легкостью можно было нарваться на дырку в одежде.

Этому вечеру предшествовала реклама: на фотографии в бойком развороте было выставлено ее милое очень юное личико на фоне двуцветной куртки. Оба цвета (желтым был разрезной капюшон, а сама куртка — синяя) имели резкие границы на фотографии.

Организаторы вечера и сами, видимо, опасались своей ретро-смелости, поэтому пригласили еще музыкантов, из которых один был с голой головой, всегда соблазняющей всмотреться, насколько он просто лыс, а насколько острижен. Молясь над гитарой, он сохранял в течение всего вечера мрачное выражение; другой, тоже с гитарой, поражал худобой и два раза за концерт подмигнул в зал; третий был сангвиник, сидел с палочками за гремучей баррикадой, а когда встал, чтобы поклониться зрителям, оказался милым коротеньким толстячком в штанишках с двумя шлейками. Высокая девушка, стоя, играла на аккордеоне и раскачивалась как худенькое деревцо на упорном ветру.

Поэтесса на сцене показалась ему менее хорошенькой, чем на фотографии. Так снимок создавал впечатление, будто кожа ее обладает идеальной чистотой, которая любое девичье лицо превращает в полюс притяжения взглядов, еще на снимке выделялась челка, а отбившаяся от нее дразнящая прядь волос упала на переносицу и даже перечеркнула левый глаз. На близком расстоянии в ней было меньше от диковатой алычи, на которую она показалась ему похожей, когда он разглядывал фотографию. Лицо ее было более теплого, персикового цвета.

Начала она плохо — не к месту удалым приветствием, и показалась ему ребенком, фамильярничающим со взрослыми. Аудитория (в основном из женщин гораздо старше ее, пришедших полюбоваться юным талантом) промолчала и недовольства не проявила — ясно же: дите храбрится.

Стихи ему понравились. Когда она закончила, он продолжал сидеть на своем месте, опустив голову и будто размышляя. Закончив раздавать автографы сюсюкающим женщинам, она сама подошла к нему.

— Вам не понравилось?

„Какая решительная“, — поразился он.

— Я вообще-то не любитель поэзии, я пришел посмотреть на вас.

Он поторопился объясниться:

— Мне нужна героиня для повести, и по фотографии мне показалось, что вы годитесь.

Она решила рассмеяться.

— Что вы решили, подхожу?

— Вы ведь вообще-то не курите? — спросил он вместо ответа, и она опять засмеялась. — Ну, в общем — да, годитесь, хотя этот вечер мне ничего не добавил: все было почти так, как я представил себе заочно.

— В чем отличие?

Он не ответил, но раз она такая храбрая, предложил:

— Хотите, покажу вам город?

Кроме города ему хотелось показать ей еще зеленые холмы в окрестностях, натыканные так плотно, как на писаных масляной краской пейзажах на выставке, которыми художник спешит отвлечь внимание от висящей рядом знаменитой облачного вида овечки с мутной вытекающей из глаза слезой и косым фиолетовым ромбом во лбу. Но было уже поздно: во многих городах подсвечивают крепостные стены и фонтаны, но нигде еще не осветили ночью зеленые окрестные холмы или море.

— Некоторые говорят, что слова моих песен слишком искусственны для молодой женщины, — пожаловалась она.

— А теперь скажите то же самое, но с энтузиазмом, — предложил он.

— Ах, моя поэзия — букет искусственных белых роз с синтетической росой на лепестках! — воскликнула она и радостно рассмеялась.

Он показал ей только город, а в конце прогулки почувствовал, как не хочется ей возвращаться в гостиницу, встречаться там с еще двумя юными поэтессами, с которыми она совершает свое турне и которые наверняка еще не спят и иногда стучатся к ней в номер или звонят по телефону. Придется беседовать с ними о женской поэзии. К концу прогулки он знал о ней уже многое: и то, что у нее есть старшие сестры, и даже, что она, по ее словам, ужасно подурнела в последние годы. Он преодолел желание сказать ей, будто ему кажется, что он знает ее уже давно, и поэтому брякнул: „Мне кажется, я начинаю читать ваши мысли“, — и тут же проклял свою глупость, так некстати была сказана эта фраза, так отдаляла она его от того, что он готовился ей предложить.

— Это потому, что я все о себе выбалтываю? — засмеялась она. — Мне кажется, я подурнела именно тогда, когда увлеклась поэзией.

Он глянул на нее: кокетничает, знает, — не такая она дурнушка. Она передернула узкими плечами под сине-желтой курткой, и он тут же, пока еще эту дрожь можно было спутать с ознобом, вызванным прохладой, предложил решительно:

— У меня две свободные комнаты в доме. Если не боишься, можешь выбрать любую из них.

— Не обесчестишь меня? — снова удивила она его своей смелостью и краткостью.

— Согни руку в локте.

Она послушалась.

— Напряги мышцу.

Напрягла.

— Можно дотронуться? — он указал на руку в том месте выше локтя, где должен был вздуться бугорок мускула.

Она кивнула, и он осторожно нажал пальцем через рукав ее куртки.

— Пожалуй, не рискну.

— Тогда поехали, — она представила себе, как завтра утром будет рисоваться перед поэтессами: „Вам было не скучно вдвоем?“

Он еще успел рассмешить и дежурного офицера, и саму поэтессу, затащив ее в полицейский участок и оставив там заявление о том, что на ближайшие сутки берет на себя ответственность за безопасность совершеннолетней девицы такой-то перед законом и ее, означенной девицы, родителями.

Дома они пили кофе с бутербродами, потом он искал комплект свежего постельного белья для нее. Стелить самому показалось ему не вполне удобным, и он указал на сложенную стопку на диване, который он разложил для нее: подъем сидения, щелчок, опускание, затихающий стон пружин.

— До завтра, спокойной ночи.

Ветер снаружи, темнота внутри дома, напряжение и ожидание, тишина, ночь.

— Там что-то скребется за стеной, мне страшно, — сказала она, постучавшись через несколько минут в его комнату. Она была закутана в одеяло, — и холодно, — добавила мрачно, чтобы он не посмел принять жалобу за кокетство.

Он чуть было не объяснил ей, что источник скрежета — дерево, которое на ветру трется ветвями о наружную стену, но вовремя прикусил язык и уже уверенно солгал, будто одеял у него больше нет. Всмотревшись в нее, он указал на свободную половину своей постели таким жестом, будто это был надувной матрас в походной палатке.

Она поколебалась, а потом напомнила, опять кратко:

— Обещано.

Он согласно кивнул, и она легла. Они объединили одеяла, но она тут же откинула их, выпрыгнув прямо в его домашние тапочки.

— В туалет, — мирно объяснила она.

Ее шлепанье в великоватых даже для него самого тапочках показалось ему таким вызывающим и таким злонамеренным, что возникшего в нем вожделения хватило бы, кажется, чтобы „обесчестить“ тапочки, раз уж ей самой он сдуру наобещал быть сдержанным.

Она вернулась совсем озябшей, и он предложил ей согреть спину. Она решительно въехала в него позвоночником, и он даже обнял ее тонкие ребра правой рукой. Только бы не коснуться случайно груди, успел лишь подумать он, как большой палец дернулся в конвульсии, уперся в ее грудь и вернулся на место. Он замер, ожидая реакции и оценивая встреченную упругость. Она резко повернулась к нему — в его болтающейся на ней и при повороте задравшейся на животе белой рубчатой майке с широкими шлейками. Он осторожно перевернул ее на спину, опираясь локтями в матрас и следя, чтобы она чувствовала себя свободно. Под левым локтем обнаружилась добравшаяся чуть не до самой обивочной ткани пружина, а правым он прижал майку. Она заметила и то, и другое, и засмеялась двум тюленьим движениям, одним из которых он освободил край майки, другим — избавился от капкана пружины.

Она так и осталась в майке, собравшейся в складки над аркой ее ребер, когда они уже превратились в любовную композицию. Стало тепло под двумя одеялами, и даже испариной покрылась кожа ее наивного живота. На отбеленном влажным севером лице он менял касаниями губ расположение упавших на глаза прядей волос цвета согревшегося на солнце песка. Тогда она приоткрывала глаза, но взгляд, видимо, немного близорукий, был направлен внутрь себя, позволяя ему не таясь любоваться переходами оттенков радужной оболочки глаз. Когда пересыхали ее губы, тонкая нежность которых вызывала страх перед прикосновением к ним, он успевал огорчиться этому прежде, чем она закусывала нижнюю губу и затем возвращала ее уже опять горячей и влажной, передавая во время рывка тела часть ее влажного блеска другой, верхней.

Будто колыхался теплый туман и булькали горячие гейзеры. Напряжения худенького тела сменялись расслаблениями, словно мучительными извивами текли и исчезали в расплывшейся дали нервные воды узкой реки.

Наконец, будто хлопнули, взорвались частью разом, а частью по очереди полторы дюжины воздушных шаров. Горячий белый шоколад (не холодно-равнодушная сметана!) пролился на только-только дозревшую землянику. Какая она размягченная и взъерошенная!

— Теперь мы совсем родственные души? — настежь открылся один глаз, пока веко другого подрагивало, борясь с челкой.

— Конечно! — ответил он, откидываясь на свою половину постели.

— Ты это тоже вставишь в повесть?

— Я пошутил, я не пишу повестей. Я шахматист.

Она сорвала с себя майку и отхлестала его. Он отвернулся.

— Эй, ты куда? — она постучалась пальцем в его плечо, словно в запершуюся на несерьезную защелку душу.

— Никуда, — ответил он, повернувшись и оказавшись с ней лицом к лицу, — это ловушка, и ты в нее попалась.

Молчание.

— Ты почему затаилась? — спросил он самым добрым и доверительным тоном.

Еще молчание, потом, наконец, смех. И снова. Теперь без майки, весело, с барахтаньем.

Он представил себе, засыпая, как проснувшись утром, почувствует ее худенькую спину, но пробудившись, обнаружил только лежащее на соседней подушке написанное на желтом квадратике из стопки бумаги для заметок стихотворение, которое называлось: „МНЕ ПОРА“. Оно было явно сочинено наспех, но в нем, как и в том, что он слышал вчера, не было бездымного женского горения.

Тяжеленный самолет,

Деву юную не ждет:

„Зазевалася, дуреха?

Плохо это! Очень плохо!“

Самолет уходит в небо,

И дома — как крошки хлеба.

Вниз, назад он не глядит,

Он вперед и вверх летит.

Четким профилем крыла

Завершенные дела

Режет он наискосок:

Мне кусок, тебе кусок.

Поэзия, как бижутерия, ее выставляют на стеклянных с зеркалами полках в таком невероятно большом количестве!.. От утреннего холода он зарылся было под два одеяла, но в зеркале скрипнувшей дверцы шкафа увидел себя, и увиденное ему на сей раз не понравилось. За тридцать. Даже с гостиничным номером, в котором провел всего одни только сутки, он расстается с трудом. Проверяет, пусты ли все полки в стенном шкафу, открывает один за другим в тумбах все ящики, того и гляди, на задней никому не видимой стенке одного из них распишется гостиничной шариковой ручкой с синей пастой — а вдруг попадет когда-нибудь в тот же номер, вспомнит, выдвинет ящик… Голой ступней он толкнул створку шкафа, она закрылась, зеркало отразило пустое окно и за ним еще более пустое небо.

А ведь до того, как открыть глаза, вспомнил он свое пробуждение, он хотел назвать ее „кисочкой“ и „крысочкой“, потому что понравилась она ему сложно.

Конец поэзии, подумал он, и снова шахматы, и значит, можно попытаться просчитать: ход первый — открыв дверь спальни, он примет в объятия швабру в майке; ход второй — на лестнице соберет пустые тапочки, будто бегущие вниз; ход третий — придется взять такси до аэропорта, чтобы забрать свою машину со стоянки.

Он еще вчера отметил: в ее стихах в текущей строфе не обнаружишь намека на содержание следующей, и значит, как она изобразила вчерашний вечер, прошедшую ночь и утреннее бегство на лежащей внизу в гостиной шахматной доске с резными фигурами, вычислить ему не дано».

Законченный лишь поздней ночью рассказ о поэтессе утром он показал жене. Она прочла и нахмурилась.

— Игра воображения, — пояснил он.

Неудовольствие не рассеялось.

— Фантазия художника.

Все та же мрачность.

— Ну, и где ты прячешь от меня эту стерву? — спросил он, изобразив ее хмурость.

И когда жена его, наконец, рассмеялась, он утомленно зевнул, а потом добавил обиженно:

— Воображение. Ничего больше.

МЕЖДУ ИЮЛЕМ И АВГУСТОМ

Все было очень устойчиво. Люди были похожи друг на друга как две капли воды. Неумные головы были набиты таким громадным количеством штампованных правильных мыслей, что от умных голов их было не отличить. И действовали все люди похожим образом. Расскажут в теленовостях, что муж убил жену и покончил с собой, и вот уже неделя за неделей — мужья убивали жен и кончали с собой. Потом происходил мини-переворот: один какой-нибудь убивал жену, но с собой не кончал, и заводилась новая шарманка — следом семь мужей убивали жен и все оставались в живых.

Телевизор. Новости. Телеведущая. Очень приятная. И на другом канале — другая ведущая, но тоже приятная. И на третьем — очень приятная. Одна телеведущая расскажет что-нибудь такое про мужа и жену и грустно головой покачает, и вторая покачает, и третья — обязательно покачает и скажет: «Как грустно».

Также манера по телевизору говорить о покойных была окована устойчивой традицией, обязательно нужно было сказать в камеру: «Он всем помогал». Убивал муж жену и неважно, покончил он с собой или остался в живых, о жене говорили, что она любила всем помогать. И знавшие мужа сотрудники, рассказывали: «Хоть и убил жену, но любил помогать. На работе никогда кофе или чай не готовил только для себя одного, всегда спрашивал, кому еще принести. И не из вежливости только спрашивал, а на самом деле приносил, кому чай, кому кофе в бумажных стаканах. Справлялся у каждого, сколько сахара класть». Про кофе и сахар сотрудники могли бы еще и не упомянуть, но обязательно сказали бы: «Жену убил, но всем помогал».

В этих условиях только от приезжего человека можно было ждать разнообразия, способности под неожиданным углом взглянуть на привычную повседневность. Прилетал такой человек, например, 8-го марта в разгар хамсина и говорил: «Господи, если 8-го марта такая жара стоит, что же будет в июле или в августе?»

И вот именно на границе июля и августа случилось: все неожиданным образом вдруг переменилось, все вдруг стало не так. Большое полотенце, висевшее рядом с душевой кабинкой, осталось белым, но стало мраморным. Его теперь можно было разве что снять с крюка (как только он выдержал такую тяжесть?) и, напрягаясь и краснея от натуги, походить с ним по спальне. Прозрачный пластмассовый цилиндр, в котором хранился градусник, больше не открывался. Даже видимого глазу шва там, где раньше была граница между колпачком и корпусом, теперь не было. Корпус был совершенно цельным, и 37.2 градуса на самом градуснике, конечно, отражали не нынешнюю температуру внутри прозрачного корпуса, а были памятью о февральской простуде.

Не стоило в таких условиях рисковать, опрыснув себя с приближением темноты жидкостью против комаров из баллончика, который выглядел неизменившимся, так что крышка его снималась как обычно, и под ней была все та же кнопка, ступенчатостью напоминающая Вавилонскую башню. Но ведь жидкость в баллоне теперь-то (кто его знает?) может меня и убить, и тогда моя жена в этом изменившемся мире останется одна-одинешенька.

ОДЕССА

Все началось с того, что просто так запустив однажды поздно вечером свои фамилию и имя в поиск в Google, я прочел, что человек с моими именем и фамилией был расстрелян в 1941-м году в Одессе в первые же дни оккупации ее румынами в возрасте двенадцати лет. Ознакомившись с подробностями и выключив компьютер, я отправился спать, но затруднился уснуть.

Тогда я решил принять таблетку от аллергии. Так я избавлюсь не только от кашля и рези в глазах, но и, возможно, легче засну, хотя инструкция к лекарству уверяет, что препарат не оказывает снотворного действия. Во сне же я, быть может, увижу, как Одесса вместе со мной спаслась от происшедшего в ней, прячась за облаками, и как лучи союзного солнца слепили наводчиков зенитных орудий.

Я заснул, но в реальном сне кровать в моей спальне стояла на боку, матрас — тоже, а я сам лежал на полу, прячась за матрасом. Одесса же прыгала как обезьяна и пыталась скрыться в Африке. По ней стреляли, подстрелили, и она наконец исчезла из моего сна, утонув в Черном море.

Проснувшись утром, я первым делом отправил имя утонувшего во сне города в поиск в Google. Одесса нашлась в штатах Вашингтон, Делавэр, Мичиган, Нью-Йорк и Техас (США), а также в провинциях Саскачеван и Онтарио в Канаде. Я проверил списки абонентов обычной и сотовой телефонной связи всех этих населенных пунктов, ни в одном из них я не значился.

СИММЕТРИЯ

Почему так ничего и не произошло между нами в студенческие годы? Так ли безнадежно все было?

Только один раз, когда мы учились с ней на первом курсе и уже, без сомнения, были друзьями, я всего на мизинец заступил границу дружбы. У меня нет охоты припоминать, как и где именно это произошло. Может быть — в парах танцевального дурмана: «Том-бе-ла-не-же», — что-то в этом роде (французская песня). Идеальная атмосфера для сокращения дистанции между двумя потенциально совместимыми особами разного пола не только в случае врожденного косноязычия инициирующей сближение и пылающей юным энтузиазмом мужской половины, но и (мой случай) при внезапной или временной потере речи по разным причинам, например: «…в таверне много вина, там пьют бокалы до дна…» Сколько бы ни утверждали обратное, но в «тавернах» (в нашем случае — условных, их роль выполняли временно пустующие родительские квартиры) язык не обязательно развязывается. Бывает и наоборот — сворачивается в «прямой» узел, который, в отличие от «бабьего», когда веревка нагружается, только крепче затягивается (знание, почерпнутое мною в альплагере). Но обожаемая мною карнавально-богемная обстановка вечеринок определенно не шла ей, а я вряд ли стал бы разыгрывать роль ее покровителя — этакого «местного» в стане разгулья и выжимать прибыль из выгодной для себя ситуации, вряд ли воспользовался бы преимуществом, которое предоставляла мне игра на своем поле. Как ни глуп я был в те годы, но у меня достало бы интуиции и «сображки» (так грубовато мы выражались в ту пору), чтобы почувствовать, если не осознать, что сокровища, добытые в неравных условиях, немногого стоят. Скорее всего, я все же, разорвав языковые путы алкоголя, «отверз уста» и сказал ей что-то слишком интимное, да, возможно, это была какая-нибудь неосторожная фраза, инкрустированная в сленг яйцеголовых, в которых мы все обязаны были превратиться по окончанию учебы. Это могло быть предложение, построенное таким образом, чтобы образовать зигзагообразную трещину в яйцевидно гладкой речи, из которой вот-вот вылупится признание личного свойства. Можно сравнить такую фразу еще и с трудом подавляемой во время танца, но все же (о, ужас!) обозначившейся эрекцией. Ну, вот, от фразы, от членораздельной речи пришли к коммуникации дикарей — к танцу, к языку телодвижений. Да — студенчество, любовь, алкоголь, вечеринки! Хоровод юности. Знаете, что! Отоприте, на здоровье, если вам этого, конечно, захочется, — унылый карцер воспоминаний об имевших место в вашей собственной далекой юности любовных фиаско и выведите из него на свет божий подходящего к случаю полосатого узника. Я же сообщу вкратце, что в результате она не словами, не явным жестом, но едва обозначенной трансформацией лица и тела за долю секунды будто облеклась в защитную оболочку (о, горе — от меня, от меня!), подобную тонкой скорлупе молодого ореха, и дала понять, что я должен вернуться за исходную черту. «Я не нахожу места для ЭТОГО в наших отношениях», — таково, показалось мне, было отправленное изнутри ее девичьей крепости безупречно корректное, но недвусмысленное послание. И я тут же ей поверил. Я считал себя сообразительным и проставил грустный итог сразу вслед за двоеточием: «Невозможно», — таков был мой вердикт, требовавший от меня постараться как можно быстрее забыть об этом печальном происшествии. Я, конечно, не забыл. Детали стерлись в памяти, но не бухгалтерское дебетовое сальдо, о котором следовало помнить, чтобы избежать аналогичных досадных конфузов в будущем.

Но так ли обстояли дела в действительности? Еще раз спрашиваю себя — в самом ли деле имела место абсолютная безнадежность? После двух скороспелых и быстро распавшихся браков, от которых остался лишь опыт — богатство неудачников — я сейчас не уверен в правильности тогдашнего поспешного своего решения.

Мне хотелось бы написать ее портрет. Например, с помощью тонко заточенной спички, вставленной в цанговый карандаш. Я читал — эта относительно новая техника позволяет сочетать острые линии с нежными и бархатистыми. Именно то, что мне нужно.

Она была бы идеальной женой, в этом не может быть сомнения, поскольку в высшей степени была одарена редчайшим в образованных (да и в любых) женщинах качеством — нетребовательностью. О ней можно было забыть на какое-то время и потом найти ее в совершенно не изменившемся от такой «заброшенности» расположении духа. Однажды, во время вечеринки на квартире родителей одного из студентов, обнаруженная подвыпившим сокурсником в кресле за чтением книги, она оторвала спокойный взгляд от страницы в ответ на приглашение вернуться к веселью, чтобы принять участие в какой-то сумасбродной затее посреди всеобщей возбужденной суматохи, но отрицательно качнула головой и осталась читать. Этот тогдашний ее взгляд, так не соответствовавший разгоряченному водовороту студенческого гулянья, все же подтверждал, что она, несомненно, находится в том же месте, где и вся веселящаяся компания, то есть на той же квартире, в тех же комнатах. Нам, ее сверстникам, не противопоставлялись этим взглядом никакие дурацкие девичьи принципы, не был спрятан на груди заветный ключ от недоступной другим духовной сокровищницы. Никаким вызовом не отвечали потревожившему ее весельчаку ни легкое платье на ней, ни прямая, но без всякой искусственности, посадка в кресле. Было некоторое несоответствие обстоятельствам, вполне милое и немного потешное в моих глазах, и только.

Став ее мужем, за нее можно было бы, без сомнения, быть совершенно спокойным — она была привлекательной, но не настолько красивой, чтобы занятой донжуан стал тратить уйму времени и сил на более чем сомнительное предприятие ее совращения. Она, безусловно, заслуживала той степени доверия, с которой, просыпаясь среди ночи, в темноте, не включая света, пьешь воду из горлышка с вечера приготовленной бутылки с охлажденной водой. В ней, разумеется, не было ничего и от так называемых роковых женщин. Не обладала она таинственной темной силой, влекущей вас за мучительной страстью даже в случае очевидного, словно выставленного напоказ распутства объекта вашей любовной болезни. От нее не дождались бы вы и нелепых интеллектуальных построений. Вам ведь известно — ум состоит из собственно ума и умения им пользоваться. У женщин это часто не сходится (ладно, у мужчин — иногда тоже). Но не у нее. Она не была пропитана ни керосином идей, ни дешевыми духами высоких устремлений. Конечно, конечно, завоевывать ее стоило только для долгого и счастливого брака. И вот за пять лет учебы никто, кроме меня, не решился… Но прав ли был я, так легко сдавшись?

Речь, конечно, не могла идти о прибавлении настырных попыток или умножении прямолинейных любовных подкопов. Наш преподаватель и куратор, чуть прихрамывающий пожилой человек, очень милый, всегда носивший темные костюмы с подшитыми ватными подушечками, вынуждавшими плечи пиджака образовывать почти прямую линию, заботясь о профессиональном будущем своих подопечных, порой предпринимал робкие и искренние попытки убедить нас прилежно учиться. Однажды он сравнил вознагражденные усилия не слишком одаренного студента, получающего в конце учебы диплом инженера, с успехом настойчивого молодого человека, делающего бесконечные предложения своей сокурснице и получающего неизменные отказы. «Глядишь, на последнем курсе — поженились», — заключил он под возмущенный гул студенток всего потока. Но и мне тогда этот «счастливый» конец не понравился. Я тоже, вместе с юными своими сокурсницами, которых, как и меня, нисколько не смущала массивная жесткость деревянных скамей полукруглой, на задних рядах уходящей к потолку аудитории, не был готов к неприятно пораженческой покладистости в отношении к своей судьбе. Будущее тогда еще представлялась мне в виде неясных очертаний горы, к подножию которой я только подступался, вооруженный ледорубом, в легкой ветровке, с несколькими тонкими свитерами и запасом теплых носков в рюкзаке, обутый в недорогие отреконенные ботинки.

Конечно, я не должен был описывать вокруг нее унылые механические акульи круги, но я смог бы, наверно, вызвать в ней чувство голода по себе. Ведь она нередко первой приступала ко мне, затевала какой-нибудь спор, наклонив голову и глядя мне в глаза, и тут же делала четверть шага назад, выслушивая меня с расстояния, чуть большего того, с которого был задан ее вопрос. Господи! Да ведь это, возможно, был ее собственный, ею изобретенный способ (соя вместо мяса) обыкновенного кокетства. Этими расстояниями и я мог бы осторожно играть. Да мало ли! Обширен арсенал средств, вызывающих привыкание, переходящее в наркотическую потребность одного человека в другом. Но вместо этого я почти в самом начале нашего знакомства заморозил свое чувство к ней. Вопрос — не пал ли я тогда нелепой самовлюбленной жертвой задетого самолюбия? Но, с другой стороны, — не орудую ли я сейчас любовной логикой так же неуклюже, как палочками в японском ресторане? Не предаюсь ли иллюзиям, зашвыривая на вершину холмика накопленных мною в течение жизни личных воспоминаний несуществующие, вернее, никогда не существовавшие оттенки наших отношений? Ведь столько времени прошло с тех пор до этой, ныне текущей минуты, когда она так неожиданно позвонила мне из гостиницы.

Есть неизбежная симметрия в жизни. Сделайте одолжение, пока я прижимаю телефон к уху, мгновенно догадываюсь, но с замиранием сердца теплым, вкрадчивым тоном все же выясняю, кто звонит, и узнав наверняка, отзываюсь радостными и недоверчивыми восклицаниями, в течение этого недолгого промежутка времени представьте себе технический чертеж — изображение в изометрии длинной неоновой лампы. Но не целой, только что вынутой из картонного желоба с гофрами, а еще недавно оголтело мигавшей в одной из комнат некоего (неважно какого) учреждения и из-за этого выключенной вместе с несколькими другими, повинными лишь в том, что были на одной линии с ней. Ее готовится заменить электрик, и вокруг него, как вокруг насекомого, севшего на поверхность гладкой воды, возникает локальное возмущение жизненной ткани учреждения (складная лестница, контрольный щелчок выключателя, чтобы не промахнуться). Так вот — как не может быть изображено мигание лампы на чертеже, так не станет инженер в изометрии изображать длинную лампу во всей ее протяженности. Ведь тогда слишком миниатюрными и малоразличимыми окажутся мелкие детали. (Конечно, теперь, со всеми хитроумными компьютерными zoom-ми, эта проблема легко преодолима, но когда в ваших руках лишь распечатанный на принтере лист… понятно). Поэтому середина изображения условно вырезана, и ампутированная часть целого заменена двумя волнистыми линиями с небольшой прорехой между ними. Но несмотря на разрыв, совершенно ясно, что два одинаковых цоколя на концах и две пары коротких рожек контактных штырей составляют единое симметричное целое. Такой вот прозаический символ случающейся в жизни симметрии удаленных друг от друга во времени и пространстве событий с не менее символичным разрывом, внутри которого условно обозначенная им жизнь монотонна или повреждена, или и то и другое вместе, и ее изображение без необходимого сокращения и исправляющего обмана не вставишь в рассказ, не сделав его таким же монотонным и неисправным.

Вы ничего существенного не упустили в нашем телефонном разговоре, отвлекшись на затянувшиеся размышления о симметрии и изометрии и о символическом изображении с их помощью прихотливого течения жизни (допускаю, что эти рассуждения показались вам утомительными). Но соскользнув с первого высокого порога, наше телефонное общение разлилось и стало обычным разговором давно не видевших друг друга людей, в течение которого мне почудилась опять все та же давняя ореховая оболочка, согласно логике времени уже затвердевшая. В какой-то момент, правда, у меня екнуло сердце и показалось, будто снова она подняла на меня от книги свой серьезный взгляд. Ведь я и был, сейчас вспомнилось мне, тем самым подошедшим к ней на вечеринке пьяным студентом.

— Сколько времени ты пробудешь в наших краях? — спросил я и подумал: «Как хорошо, что она позвонила на сотовый телефон, а не на домашний». (Вот он стоит рядом на тумбе и очень удобен тем, что — не только телефон, но еще и часы, и в качестве таковых показывает время крупными цифрами — я иногда просыпаюсь ночью и вижу, который час, не надевая очков).

— Примерно неделю, — ответила, чуть понизив голос, она.

— Как жаль! — не поверите, но это я говорю, я, глядя на цветущие кусты за окном спальни (название их мне неизвестно). — Я сейчас в командировке в Квебеке, вернусь через одиннадцать дней. Ну, расскажи еще что-нибудь о себе.

ЖЕНЩИНЫ

Уже несколько лет я стригусь у этого парикмахера. Во-первых, он хорошо стрижет; во-вторых, не утомляет лишней болтовней. Ну и в-третьих, его фамилия — Кант, и мне это нравится, потому что нынче как собак нерезаных развелось режиссеров, писателей и прочее по фамилии Смит, Шеперд или Карпентер.

Вот только сегодня мне было назначено на без четверти час, а оба парикмахерских кресла еще заняты женщинами. Правда, им уже покрасили волосы, длинные у обеих, несмотря на средний возраст. Одной — в цвет песка с апельсиновыми ручьями, другой — в цвет ореха с песочными струйками. Красивые умеренные цвета с неброскими, приятными глазу включениями.

Одну (песок с апельсином) уже просушили при мне и старенькие, опытные, как будто и немного разболтанные, но проворные ножницы под косыми углами на небольшую глубину въезжали со стуком в кончики волос. Ее лицо было видно мне в зеркале в фас, а без зеркала, когда Кант поднимал волосы, видны были скула и левое ухо. В общем, в сочетании с реакциями на действия парикмахера и на один мой хоть и беглый, но пойманный ею взгляд — достаточно много визуальной информации, чтобы составить о ней какое-никакое представление. Глаза — живые, умные, но не настолько, чтобы мне их испугаться. Лоб высокий, подбородок слегка утоплен. Не страшно, но вот все перечисленное, плюс щеки, плюс нос — вместе слеплены не очень убедительно, и она, без сомнения, это знает и это ее не радует. Глаза ее то блеснут — прическа удалась, то настороженно поблекнут. Но вот Кант поворачивает ей голову, осторожно держа за макушку, и она опять расцветает — ей что-то в зеркале понравилось. Не буду ее смущать.

Теперь вторая (орех с песком). Ею занят помощник Канта (не знаю ни имени его, ни фамилии). Тут сразу бросается в глаза, несмотря на то, что она сидит, — сочетание полного лица и стройной фигуры. Соответственно, вместо непритязательных, как дорожные бордюры, джинсов (такие — на той первой, с которой мы уже в общих чертах разобрались), на этой второй — надеты короткие, застегнутые на икрах, бриджи, ясно говорящие о ее женской уверенности в себе, гораздо большей, чем ее уверенность в парикмахерском умении помощника Канта. Может быть, именно из-за этого помощника за все время, что я провел в ожидании, она ни разу не улыбнулась. В осанке этой дамы никакой неопределенности нет. Мне плохо видно ее, но кажется — у нее одно из тех лиц, крупных, с большими глазами и тяжелыми ресницами, которые благодаря своим пусть часто повторяющимся в здешних местах, но приятным пропорциям, нравятся абсолютно всем, хотя независимость ее немного озадачивает, а иных, возможно, и раздражает. Волосы ее еще частично в зажимах бабочкой. Уже освобожденные от них пряди сушат феном, накручивая их на цилиндрический, ежиком, гребень. С ней еще долго будут возиться, но мне до этого дела нет. Окончания ее сеанса ждет мой сосед по длинной мягкой скамье.

Кант никак не закончит с просечкой волос первой женщины. Все стучит и стучит ножницами. «Длинноты, длинноты!», — выругался я про себя в адрес Канта. Товарищ по ожиданию заметил мое нетерпение, понимающе улыбнулся, и наклонившись к моему уху, тихо сказал:

— С бабами всегда много возни… Но если подождете… — он подмигнул мне, из чего я должен был понять — к этой сентенции ему есть что прибавить.

Все. Песок с апельсинами покидает кресло, расплачивается чеком.

— Как обычно, — не дожидаясь вопроса Канта, буркнул я, садясь в кресло, — по бокам толсто, бакены на висках — до половины уха, пробор на том же месте, — уточнил я, хотя он и так все знает, но ведь промариновал же он меня в течение почти получаса.

Постригшись, я, конечно, не стал дожидаться своего соседа по скамейке (да и с чего это он следил за мной, зачем мигнул?) Я беспечно улыбнулся ему в зеркало, показал пальцем на свои часы на запястье, затем развел руками. Некогда. Да и что такого он может рассказать мне о женщинах, чего бы я не знал без него?

Я покинул парикмахерскую, дошел до стоянки, открыл дверь машины, и тут вдруг остановился и задумался.

Чтобы понять почему, мне здесь несколько неожиданным образом придется объясниться насчет Лермонтова. Да, именно — Лермонтова. Дело было давно, дело было летом, мне было всего четырнадцать лет. Я должен был за каникулы прочесть по списку те книги, которые мы будем «проходить» в будущем году в школе. И тут случилось со мной (по-другому не могу это назвать — именно случилось) — я прочел «Княжну Мери» и то, что к ней прилагалось. Так я тогда это воспринял: «Княжна Мери» — потрясение, все истории вокруг нее — словесный песок, зачем-то нужный старику-автору. Так смутные чувства, начавшие в то лето волновать меня, обрели первую опору. Пробуждение души моей началось с этой книги. Рождение интереса к женщине — и есть, убежден я, — пробуждение души.

Так почему же на меня напал столбняк, когда я отпер дверцу машины? Да потому, что даже на Страшном суде, под пыткой, я не смогу доложить, какая грудь была у первой из этих двух женщин (у которой волосы — песок с апельсином), и какая у второй (которая — орех с песком).

Теперь, чтобы разобраться в причинах моей озадаченности, опять — к Лермонтову. Я недавно все перечел, и вот, на что обратил внимание. Позвольте привести здесь две короткие цитаты: «…мокрая рубашка обрисовывала гибкий стан ее и высокую грудь» — это о девушке-контрабандистке; и «…ее грудь волновалась…» — это о княжне Мери. Насчет «гибкого стана» не помню, не буду врать, но вот насчет груди точно знаю — я этого тогда, в моем далеком детстве, себе не представил из-за неопределенности термина. Пробежал глазами — и все. Книгу я взял в библиотеке, и хоть была она уже изрядно потрепана, но до меня читали ее, видать, такие же олухи как я, и ни один из них не догадался подчеркнуть этих мест и добавить на полях пару уточняющих синонимов. А ведь это был предел литературной «мясистости» тех времен.

И вот, подобно тому, как в другом, куда более позднем романе, от фиаско с предшественницей Лолиты сквозь историю о любви к ней «пошла трещина через всю жизнь» героя, так и в моем случае эти литературные штампы про «высокую грудь» и «грудь волнующуюся» (или «вздымающуюся», не один черт!), позже постоянно встречались мне в книгах, но я пробегал по ним глазами, не отзываясь душою и торопливо списывая эти литературные перлы в отходы по статье «занудство классиков». Вот, значит, где истоки моей огорчительной невнимательности.

Но что же я все-таки буду делать на Страшном суде, если вдруг Лермонтов (известный задира), спросит меня, волновалась ли грудь песка с апельсином, когда она заметила мой взгляд, обращенный к ней? Или: «А высока ли была грудь той, другой, исполненной чувства достоинства, в бриджах, которая — орех с песком?» И что я отвечу? Но не возвращаться же мне из-за этого в парикмахерскую, ведь все видели, как я посмотрел на часы, развел руками, то есть — спешил. И не забыл я там ни кошелек, ни связку ключей от дома, машины и почтового ящика.

Конечно, у меня есть оправдание: пока женщины сидели в креслах, на них были наброшены эти черные парикмахерские накидки, которые застегиваются при помощи «липучки» на шее, но ведь Лермонтов спросит: «А где ты был, когда первую, ту, что в джинсах, уже закончили стричь, и она протягивала чек Канту? Или еще раньше, когда заполняла его?» Но тогда я был немного рассержен из-за долгого ожидания, поспешил сесть в кресло и уже ни на что постороннее не глядел. Но если честно, то если бы взволновалась грудь той женщины, когда она поймала мой взгляд в зеркале, то уж я бы это заметил, несмотря на накидку.

Поэтому я честно скажу на Страшном суде, как и полагается там отвечать на вопросы: «Не взволновалась грудь песка с апельсином от взора моего, и грудь ореха с песком, думаю, не была высока», — так отвечу я там, на той неведомой мне высоте.

НЕСОГЛАСИЕ

Мой друг изрядно прогорел в последнем деле, которое примерно два с лишним года назад затеял. Поэтому, когда я увидел, что он сам что-то делает на крыше дома, то решил, что он экономит на рабочих. Впрочем, любой мужчина может быстро освоить какое-нибудь строительное или садовое занятие, если ему толково объяснить, как оно делается. Мой друг махнул мне сверху рукой, и я поднялся к нему по двум лестницам, сначала — на балкон, потом — на крышу. Он выкладывал кровлю.

Я перешагнул через несколько стропил там, где они низкие, у края крыши, в недоумении потирая затылок, и потому не сразу заметил, что в стропилах нарезаны пазы по толщине оконного стекла, в которые мой друг как раз и вставляет стеклянные пластины, похожие на прозрачные петушиные гребни, сначала смазав один край клеем. Он берет или те пластины, что уже лежат под рукой, или когда они заканчиваются, либо когда ему взбредет в голову, — просто отламывает новые куски от рулона. В жизни не видел, чтобы стекло продавалось в рулонах. Одну пластину я попросил его передать мне. Я осторожно взял ее двумя пальцами левой руки за один конец и двумя пальцами правой — за другой, рассмотрел довольно внимательно. Разломы были не прямые и с острыми кромками. Я глянул на руки своего друга — на них ни царапинки, он обращался со стеклом так уверенно и спокойно, как если бы его жена, готовя гренки, резала зачерствевшую булку, вымачивала в яйце с молоком и клала на сковородку. А он еще и не резал каким-нибудь инструментом, а так прямо ломал руками. Я посмотрел и на свои руки — и они, вроде, были целы.

— Я понимаю, — сказал я, — такая крыша хорошо продувается, и из-за того, что одна пластина проходит через три паза, может быть, будет стоять прочно, даже когда клей рассохнется, но, по-моему, эта крыша не держит дождя.

В ответ мой друг только кивнул головой в сторону. Я осмотрелся — все дома вокруг были такой же высоты, и все были крыты стеклом. Это было красиво. При взгляде с расстояния становилось понятно, что в нарезке пазов есть система — по крышам будто шла стеклянная волна. «Пазы не ты нарезал»? — спросил я и получил кивок в подтверждение. Неровные края стекла создавали впечатление как от морского тумана.

Что ж! Красиво и как у всех — это аргумент. Даже два. И оба, что ни скажите, сильные. Но вот я не верю, что в этом квартале больше никогда не будет дождей, пусть хоть все станут твердить мне, что так оно и есть. Как это может быть, чтобы во всем городе лил дождь, а этом квартале — нет?

Когда-то, не так уж и давно, у меня была молодая жена. Когда я вернулся из плавания, я застал в доме ее младшего брата, а моя мебель была разобрана и перенесена на чердак, и во всех комнатах (я люблю простор) стояли теннисные столы и незнакомые мне люди играли в пинг-понг на деньги. Жена обращалась со мной осторожно, не возражала мне ни тогда, когда в моем голосе зазвучала угроза, как в скрипе натянутых корабельных канатов, ни когда я прогнал из дома ее брата, ни даже, когда порубил топором теннисные столы и вернул свою мебель на место. Она не возражала мне ни в чем, и я скоро снова отправился в плавание. Когда я вернулся, младшего брата в доме не было, и никто из соседей не видел его в последнее время, но опять в комнатах были теннисные столы и опять играли на деньги. И тогда я понял, что младший брат ее тут был ни при чем, это такая пагубная страсть у нее самой. Я так думаю, что один разлад можно забыть, но что повторилось дважды, то повторится и в третий раз, и в четвертый. Я считаю не до трех, я считаю до двух. На этот раз у меня не было охоты крошить теннисные столы, я заказал багажные ящики, упаковал в них весь спортинвентарь, включая ракеты, сетки и шарики, и попросил свою жену написать на ящиках адрес, по которому она и сама потом тоже отправится. А мебель опять вернул на место. Я это все к тому рассказываю, что с логикой и здравым смыслом у меня все в порядке. И чувством красоты и решительностью я тоже, слава богу, не обделен.

Я обвел взглядом квартал. Он был прямоугольным, как все кварталы в нашем городе. А вы видели когда-нибудь прямоугольные дырки в облаках, да которые еще бы стояли на одном месте во время дождя? То-то же, что — нет. И я не видел, ни в нашем городе, ни в открытом океане. Поэтому я еще немного повертел стеклянную пластину в руках, затем вернул ее другу и потом уже просто сидел на еще свободной части стропил, продолжал следить за его работой, но воздерживался от помощи. Я знаю — мой друг за это на меня не обидится. Именно так, неучастием, я всегда выражаю свое несогласие с ним. Кто знает, посчитался бы он с моим мнением тогда, два года назад, — может и не прогорел бы в том деле.

ЧУДНЫЙ КРАЙ

Все в наших краях ядовито. Вернее, все то, что дико, свободно растет. Не станем мы лист подорожника класть на случайную мелкую ранку, в жуткий нарыв обратится тут же она. С дикой яблони плод не сорвем, опасаясь корчей смертельных. Сирени цветущей запах вдохнув, резвый на землю падет жеребенок и околеет мгновенно.

Смущены? И напрасно! Часто ль вы падали сами на землю, рвали и ели невинную в вашей земле зеленую колкую травку, что щиплют лениво коровы? Бьюсь об заклад, что ни разу в голову вам не пришло завтрак устроить из трав, что растут под ногами. Так же и мы — диких плодов не едим, запах цветов полевых не вдыхаем. Наши далекие предки в позабытые уж времена вывели злаки, пригодные в пищу: съедобную, сытную рожь, золотую пшеницу, ее мы назвали «культурной». Возле наших домов, за плетнями, чудные зреют яблоки, вишни и белые груши. Есть во дворе и кофейного цвета розы у нас, не источают они никаких ароматов. Но они-то и пища тучных наших коров, а уж запах и вкус молока напоминает и розу, и кофе. Заборы вкруг наших домов — символ и знак, они отклоняют отраву, довольство надежно храня.

Хуже, когда омрачаются ясные дни тучами наших раздоров. Сколько бессонных ночей помню я, проведенных в охране колодцев, в бденье полночном, в тревоге, чтобы обиженный мною сосед в воду не бросил дикого лука стрелу, от которого с рвотой кровавой тело мое быстро извергнет и жизнь.

Также не жнем никогда мы окраины наших полей, слишком легко подменить там пшеницу культурную дикой. Путнику мы оставляем края нашей нивы. Ведь изначально риском наполнено странника существованье. Опасностью больше одной или меньше. Много ль значит она для него, его ненадежная жизнь?

Выше всего почитаем мы силу янтарного нашего меда, плода золотистых, привольно летающих пчел. К ним уваженье не знает предела. И осторожность, конечно. Встреча с пчелой непредсказуема может быть и чрезвычайно опасна, как с дуэлянтом заядлым бесстрашным, что острой рапирой своей многих отправил уж в ад или в рай, смотря по заслугам.

Но нет и не будет народа на свете счастливей, вольнее, чем наш. Молоды мы, озорны и беспечны. Кометою яркой в празднествах буйных проводим мы дни наших жизней недлинных. Если ж хандра, иль болезнь, или старость, или напасть другая коснется коростой своей лучезарного существованья, мажем на хлеб мы сладчайший наш мед, вкушаем и умираем во сне.

Чудный, божественный край! Благословенная жизнь!

ЛИТЕРАТУРНЫЕ СПОРЫ

Когда в маленьком городке начинается экономический бум, все словно сходят с ума. Так случилось в городе N. с населением не то сорок, не то тридцать тысяч душ. Глупая молодежь катала гигантские бобины медных и оптоволоконных кабелей, пожилой алкоголик, бормоча проклятья, дрожащими руками припаивал жилу за жилой к миниатюрным совочкам большого круглого разъема. Даже на станциях городского метрополитена через всю платформу тянулись провода, вдоль которых бегали ошпаренные возможностью заработать женщины. Ожил рынок недвижимости. Г. купила, наконец, трехкомнатную квартиру. Не было ничего неестественного в том, что покупке радовалась не только она, но и миловидный молодой человек, назвавший себя смешным словом «риэлтор», которое он, представляясь, употребил, добавив его через запятую к своим имени и фамилии. «Такой не сумеет обмануть, даже если захочет», — решила она. Особенно радовало, что из окон квартиры было видно море. Когда она пришла во второй раз полюбоваться своим приобретением, то обнаружила особенность, не замеченную ею при покупке: комнаты не сообщались между собой, и чтобы перейти из одной в другую, нужно было выходить на улицу. «Он по ошибке продал мне вместо одной трехкомнатной три однокомнатные квартиры, — подумала Г., — ничего не поделаешь — судьба».

Охваченный золотой лихорадкой населенный пункт — прекрасный фон для дискуссии на отвлеченные темы. И нет ничего странного, если прелюдией к литературному спору послужит какое-нибудь высказывание о музыке, ведь и во всяком рассказе или повести сначала задается тон, а уж потом читающего приглашают к путешествию по закоулкам событий, эмоций и мыслей.

— Меня как-то в юности поразило, насколько разительно отличны между собой «Yesterday» в исполнениях Пола Маккартни и Тома Джонса, — сказал Э., — я не много понимаю в музыке, но у Маккартни были иней, волшебство, рябина на коньяке, то есть чистая красота, и поэтому я называю его исполнение кошачьим, а Том Джонс пел с большим чувством, его пение было как мясного цвета бархат в театре, и его стиль я назвал — собачьим. Предпочитаю я, конечно, оригинальное исполнение, то есть — кошачье.

«Сноб», — не впервые подумал И. (все имена в этой истории вымышлены) о своем собеседнике, а вслух сказал:

— Ну, значит, ты — кошки, а я — собаки.

— Это, должно быть, верно, — согласился Э.

— Любопытно, куда отнесла бы себя Г. в рамках данной классификации, — сказал И., — что-то она запаздывает. А я тоже, знаешь ли, размышляю в некотором смысле о «Yesterday», то есть о делах давно минувших дней, в частности, об опасном политическом вакууме, образовавшемся на месте развалившейся Австрийской империи. Я даже мечтаю о некоем новом союзе малых стран, который гарантировал бы их будущность и влияние в мире. Ведь что греха таить: НАТО, Европейский союз, — там тон задают большие акулы. Я даже подобрал название, в котором присутствует одновременно и дань традиции, и взгляд в будущее: «Венский союз». Я обратился бы к малым странам Европы с такими словами: «Хотите, чтобы судьбы ваши были в собственных ваших руках? Чтобы будущее ваше зависело только от вас самих?»

Э. быстрым кивком воздал должное мыслям и воодушевлению собеседника, немного помолчал, а потом сказал:

— А я, знаешь ли, перечитывал вчера несравненного Флобера, потом задумался, потом задремал в очень нелепой позе — на боку, на локте, подперев кулаком лоб, напротив горящей настольной лампы. Но когда засыпал, мне приснилось, будто я ем бутерброд с колбасой и запиваю его чаем. Хлеб был черным и квадратным, на нем был тонкий слой масла, а колбаса была вроде бы «Докторская», знаешь, бледная такая, нарезанная кругами. Один круг лежал в моем сне на хлебе с маслом, четырьмя сегментами свешиваясь по четырем краям хлебного ломтя.

— Не может быть, — возразил И., — в «Докторской» полно крахмала, ее всегда нарезают толсто, это невозможно, чтобы края ее свешивались на бутерброде. Если пытаться тонко нарезать, то раскромсаешь и только.

— Но ведь это же — сон.

— Ну, если сон… А я, признаться, в таком случае не могу утерпеть. Если бы я вот, как ты, заснул и увидел такой сон, то непременно тут же проснулся и приготовил себе самый настоящий бутерброд. С фруктовым чаем.

— О, я теперь вспоминаю, — встрепенулся Э., — в моем сне чай был самый простой, обыкновенный, цвета корицы, в толстом граненом стакане, — глаза Э. заблестели, — хотя у меня нет теперь таких стаканов. И вот еще — когда я допивал чай, то увидел на дне горку нерастворившегося тоже коричневого сахара, который я, не утерпев, видимо, все же положил в чай во сне, хотя обычно, наяву, не кладу. Мне сахар опасен. Поэтому я обрадовался, увидев, что он не весь растворился. И вот я допил во сне остаток чая, а он к концу становился все слаще и слаще.

— Хотя граненый стакан вроде бы неудобен тем, что у него нет ручки, — заметил И., — но не всякий знает, что именно в этом заключается его преимущество перед чашкой. Ведь когда нальешь в него кипяток, то поначалу удержать его в руках невозможно. И это спасает тебя от нелепого и вредного для здоровья обычая пить обжигающий чай.

— Верно! Я помню — горячий чай пили из очень тонких стаканов с серебристыми подстаканниками! Чем тяжелее был подстаканник, тем легче было представить, что он сделан из чистого серебра и тем выше было удовольствие от чаепития! Держишь вот так стакан за ручку в форме уха с мочкой, а большим пальцем придерживаешь чайную ложечку, которую нарочно оставляешь в стакане! Ведь чем больше деталей (стакан, подстаканник, ручка-ухо, ложечка), то есть чем богаче украшена разными мелочами пусть даже такая заурядная процедура как чаепитие, тем ярче ее образ! Ах! Как одно милое воспоминание рождает вереницу новых, и тоже трогательных! Стоило этому подстаканнику всплыть в памяти, и вот вспомнилось мне, как в детстве я готовил уроки, пил чай и смотрел в окно, и в одно и то же время каждый день проезжал мимо со службы наш родственник на велосипеде с мотором. Он ехал в костюме — брюки, пиджак — только без галстука, кажется. И левая брючина была прихвачена бельевой прищепкой с тем, чтобы не быть затянутой большой шестерней под велосипедную цепь.

— Зачем же большая шестерня, — решил уточнить И., — если есть мотор? Большую шестерню жестко соединяют с педалями, чтобы получилось выгодное передаточное отношение при передаче вращательного движения на малую шестерню, соединенную с задним колесом.

— А это был комбинированный велосипед. На нем можно было ездить и просто так, а кроме того, двигатель запускался, используя инерцию движения, когда велосипед уже разгоняли мускульной силой ног.

— Похоже на автомобиль с гибридным двигателем.

— Что-то в этом роде.

— И у меня, — вспомнил И., — был родственник, старый холостяк, который ездил на велосипеде, правда, без мотора. Иногда он становился неспокоен, подозрителен, и тогда всех женщин подряд называл «мадам Бовари». Однажды он упал с велосипеда и сломал себе челюсть.

— Скажи, а что, жена не ругает тебя, за то, что ты ешь ночью? — спросил Э.

— Еще как! — И. стал похож на отчитываемую хозяином поджавшую хвост собаку. — Она называет меня слабовольным существом и говорит, что НАТО — прочнее, чем «Венский союз».

— Женщины лишь одной разновидности способны оскорблять мужчин, оспаривая их мнения и задевая самолюбие, — заметила, приостановившись лишь на пару секунд, проходившая мимо Кларнетта, женщина, подчеркнуто не связанная с производством кабельной продукции, в строгом черном платье с белой, но не матово, а чуть серебрящейся шалью на плечах, — на вашем мужском жаргоне их называют «ведьмами».

Она ушла. Э. смотрел ей вслед, любуясь колыханием шали. И. грустно глядел не то в землю, не то себе под ноги, хотя это одно и то же.

— Вы согласны со сказанным? — присоединяясь, наконец, к беседующим и грустно улыбаясь, спросила Г.

Ей никто не ответил, но теперь компания была в полном сборе, и время было затеять полноценный литературный спор.

— Есть такой род литературы, такой способ письма, — заявил Э., — когда далеко друг от друга разнесенные в тексте яркие образы и глубокие мысли погружены в обильную и нелепую мешанину слов. Это — письмо-ловушка. После того, как поверишь захватившим тебя в начале чтения четким очертаниям выведенных автором образов, оценишь ясность соответствующих личному опыту мыслей, трудно, если вообще возможно, поверить, что весь прочий туман — полная и безнадежная белиберда и дребедень. Вот еще чуть-чуть поскребу, думаешь, сдвину в сторону, как на окне в номере южной гостиницы, все занавески и шторы, и откроется широкий, как море, ландшафт авторской мысли! И возвращаешься снова и снова к длинным, темным, мучительно вывернутым фразам, уже едва ли не заучиваешь их наизусть, однако смысл опять ускользает.

В этот момент И., в начале речи Э. равнодушно положивший, было, ноги на кабельную бухту, резко взбодрился. Он сбросил с плеч на землю стеганую фуфайку и долго рылся в ее карманах, прежде чем из одного из них, вывернутого наизнанку (вам, наверняка знакома изнанка таких карманов — грубый шов, пучок скатавшейся нитки, сероватый шарик полуистлевшей бумаги), вынул том с названием «Человек без свойств».

— Книга Роберта Музиля, австрийского писателя, — сказал И., готовясь оспорить сказанное Э. — Вот, пожалуйста, — он раскрыл книгу в том месте, где была закладка, и процитировал: «Когда одного великого первооткрывателя спросили, как это ему пришло в голову столько нового, он ответил, что просто все время об этом думал. И правда, можно, наверно, сказать, что неожиданные идеи появляются не от чего другого, как от того, что их ждут. Они в немалой мере суть результат характера, постоянных склонностей, упорного честолюбия и неотступных занятий».

— И вот дальше, тоже замечательно, — И. хотел лишь прочистить горло легким покашливанием, но длинный истошный кашель, похожий на хриплый лай, долго не прекращался. Когда же ему наконец удалось совладать с ним, он продолжил чтение: «Однако, с другой стороны, решение умственной задачи совершается почти таким же способом, каким собака, держащая в зубах палку, пытается пройти через узкую дверь: она мотает головой до тех пор, пока палка не пролезает, и точно так же поступаем мы…», т-д-д… — что-то сократил И., — «…и в таких случаях ты отчетливо чувствуешь легкое смущение оттого, что мысли сделали себя сами, не дожидаясь своего творца. Смущенное это чувство многие называют сегодня интуицией — прежде его называли и вдохновением — и усматривают в нем нечто сверхличное; а оно есть лишь нечто безличное, а именно родство и единство самих вещей, которые сходятся в чьей-то голове».

Э., слушавший вначале с большим интересом и явным сочувствием, теперь смущенно замотал головой.

— Замечательно! Роскошно! — закричал он. — Но что это за болотная последняя фраза? Как там? Мне даже трудно повторить!.. «Интуиция есть безличное родство и единство вещей, которые сходятся у меня в голове»? — Э. поморщился так болезненно и беспомощно, будто и впрямь в его голове устроили склад-кавардак случайным образом сваленных в кучу слов.

Г., чуть наклонив голову, сочувственно улыбалась ему.

— Ну, как же, — снисходительно и даже несколько высокомерно сказал И., — отдельные лично воспринятые образы разрозненных сущностей в виде неоформленных мыслей кашеварятся в голове субъекта, но в тот момент, в ту долю мгновения, когда их связь между собой как по волшебству вдруг упорядочивается, наступает озарение, и с этого момента образ упорядоченной сложности, симбиоз будто бы самоорганизовавшегося хаоса, обретает собственную жизнь, отрывается от мыслящего субъекта и становится общеупотребительной сущностью. Просто гений умеет высказывать свои мысли в более компактной и убедительной форме, — закончил И., и в голосе его теперь уже доминировала над всеми другими возможными оттенками речи — скромность.

Э. смотрел на него с восхищением, но спохватился, и решил оказать сопротивление.

— А давай прочтем следующий абзац после выбранного тобою. Что мы узнаем из него? — Э. взял из рук И. «Человека без свойств».

Видимо он изрядно натаскался кабелей сегодня, потому что руки его не держали книгу. Он опустил ее на землю, а чтобы она не закрывалась, придавил одну половинку раскрытого тома двумя витками толстого кабеля, а другую придерживал указательным пальцем за уголок.

Встав на колени перед книгой, он медленно прочел: «Чем лучше голова, тем меньше при этом ощущаешь ее. Поэтому думанье, покуда оно не завершено, есть по сути весьма жалкое состояние, похожее на колику мозговых извилин, а когда оно завершено, оно имеет уже не ту форму, в какой происходит, не форму мысли, а форму продуманного, а это, увы, форма безличная, ибо теперь мысль направлена уже наружу и препарирована так, чтобы сообщить ее миру. Когда человек думает, нельзя уловить, так сказать, момент между личным и безличным, и поэтому, наверно, думать писателям так трудно, что они стараются этого избежать».

К концу чтения на Э. было страшно смотреть. Он напоминал человека с внезапно обмякшими от невероятного усилия мышцами, который пытается хоть как-то удержать равновесие, то выпячивая живот, то изгибая позвоночник. Он ужасно побледнел. Г. с И. бросились, чтобы его поддержать.

— Нельзя быть таким впечатлительным, — сказала Г., когда краска стала возвращаться, наконец, к его лицу.

— Извините, — смутился Э., — я очень старался понять во всех деталях и представить написанное, но в какой-то момент почувствовал себя совершенно истощенным этим усилием, и у меня началось головокружение.

— У тебя нетренированный мозг, — заметил И., — вернее — в твоем мозгу имеется, видимо, как бы отдельное мозговое сердце, гоняющее эмоции параллельно крови по эмоционально-сосудистой системе твоей мыслящей серой массы, и когда вместо эмоций в эту систему начинает поступать обедненная чувствами логическая субстанция, наступает сердечно-эмоциональный коллапс, что-то вроде восприятийного инсульта.

Г. заметила, что Э. опять начал бледнеть и сделала знак И., который замолчал и освободил «Человека без свойств» от кабеля. Пока И. возвращал на свое место тяжелые витки, книга своевольно подняла петушиный гребешок страниц. И., покончив с кабелем, захлопнул ее и вернул в карман своего серого ватника.

Много профессий приводят к почернению рук. Руки Г. все в порезах, причиненных себе ею самою посредством японского ножа с выдвижным лезвием, которым надрезают внешнюю оболочку кабеля при его разделке. Каждый из порезов отмечен въевшейся в него чернотой — Г. доверяют только кабели очень старых марок, мажущие руки черной изоляционной резиной. Вот этими-то двумя руками в черных насечках она беспорядочно размахивает перед лицом Э. Когда же он приходит в себя, она говорит:

— Не зря Нобелевские премии по литературе в наши дни дают в первую очередь за книги гуманистического направления. Нравственная высота не только охраняет читающего от стелющихся близко к почве животных испарений, но и заставляет его держаться подальше от высотных мыслительных конструкций, какими бы соблазнительно прекрасными и эйфелево-ажурными они ни казались.

— Слава богу, в девятнадцатом веке еще не было этих премий, не то раздавали бы их за всякую чувствительную патоку, — заявил, глядя прямо в глаза Г., неблагодарный Э., которому к этому моменту уже не требовалась физическая помощь.

— Не патока, а пространство и свет…, — сама словно вспыхнула Г. и не договорила.

— Ах, не люблю назидательности, — морщась и глядя в землю, заявил Э.

Они явно продолжали какой-то давний спор. И. переводил глаза с Э. на Г., с Г. на Э.

— Не назидательность, а гуманность, — возразила Г.

— Слащаво, — сказал Э.

— Не слащаво, а трогательно, — отвечала Г.

— Вы о ком спорите? О Тургеневе? — спросил, наконец, И.

— Как ты догадался? — обрадовалась Г.

— По «патоке», — хмыкнул Э.

— А вот и по «трогательно», — сказала Г., требуя взглядом у И. подтверждения своей догадки.

Но И. оставался невозмутим.

— К сказанному Музилем относительно процесса мышления, — начал он, — я добавил бы, что часто так называемой интуиции, озарению, блестящей догадке предшествует возникновение на периферии взгляда случайной детали.

Он кивнул в сторону улицы, точнее, в сторону рыбного ресторанчика. Надо сказать, что вся рекламная символика в городе N. к этому времени уже базировалась на разнообразных изображениях кабельной продукции: фастфуд-менеджер свое заведение украсил портретом рослого молодого человека с кабельной бухтой на плече, на ходу едящего хотдог; голова клиента на фотографии в парикмахерской заросла сверкающими на солнце рыжими медными проводами, такова же была и его борода; дантист заглядывал в дупло зуба через оптоволокно, собранное в растягивающиеся кольца, как телефонный провод, ведущий от аппарата к трубке. И только консервативный владелец ресторанчика, на который указал И., не сменил имидж: на стеклянной входной двери, которая защищалась по ночам железными жалюзи, огромная рисованная лягушка с белым брюхом, приветливо щурясь, раскрывала посетителю свои объятия. Над ней красовалась стилизованная, набранная будто из сверкающих медицинских скальпелей надпись: «У БАЗАРОВА». Под ней мельче и уже обычным шрифтом добавлено: «Французская кухня в городе N.».

Г., заглядевшись на дверь, на знакомое с детства имя, на лягушку и скальпели, порозовела. От носа к губе ее потекла даже капелька крови, но остановилась на полдороге. Г. размазала ее сначала одним рукавом, потом вытерла другим, лицо ее сияло. Она глубоко и счастливо вздохнула. А вот Э. тут же стал задыхаться, потому что ему показалось, что Г. в пароксизме восхищения втянула в легкие весь воздух города N., и даже стеклянную дверь ресторанчика из-за этого образовавшимся снаружи вакуумом распахнуло наружу, и из нее немедленно вынесло сначала кабельных дел мастера М., нигилиста и сквернослова, а следом — миловидную двенадцатилетнюю школьницу.

— Никого нет выше Набокова, — авторитетно заявил Э. — Ведь вот одна только фраза, а сколько в ней очарования для любящего литературу сердца.

Э. по памяти процитировал «Лолиту»: «„Чем поцелуй пыл блох?“ — пробормотал я, дыша ей в волосы (власть над словами ушла)».

Узрев немой упрек в глазах Г., он взвился и стал похож на яростно шипящую кошку.

— Ведь все дело здесь в том, как автор это делает: «поцелуй пыл блох», «дыша в волосы», «власть над словами ушла», — показалось, власть над словами, расчувствовавшись, потерял и сам Э., но он быстро, тоже как кошка, но теперь брошенная с высоты, очнулся, словно перевернулся в воздухе, чтобы упруго встать на ноги, то есть обрел дар речи — Ну при чем здесь вообще мораль, причем педофилы? Педофилы-филопеды какие-то! Упрекните еще «Пианистку»! Да одна только фраза из нее: «Остаток дня рассыпается на крошки, словно кусок сухого пирожного в неловких пальцах», — уже Нобелевской премии стоит.

Э. явно вошел в раж, а когда он входит в раж, то обычно переходит с Набокова на Елинек и с «Лолиты» на «Пианистку».

— Подумаешь, учительница музыки пису режет перед зеркалом! Себе режет, не кому-то! — Э. почти прокричал последние слова. — Рассматривать «Лолиту» и «Пианистку» с точки зрения морали… это… это…черт знает, что такое… это — на уровне понимания подставки для телевизора!

И., казалось, был сосредоточен на том, что вычислял в словах Э. пропорции истерии и образности, заставляющие его ломать фразы, но спохватился, заметив, что Г. выглядит обиженной, и толкнул Э. локтем в бок. Э. скосил один глаз на Г., второй глаз при этом тоже неизбежно скосился, но уперся в кольца кабельной бухты. Поэтому, наверно, пока Г., поеживаясь, натягивала испачканные кровью рукава, пряча в них изрезанные пальцы, Э. плавно округлил речь, стараясь зайти в атаку по правилам, сформулированным воздушными асами: сверху и держа солнце за спиной.

— А «Преступление и наказание» — великий роман? — спросил он вкрадчиво.

— Конечно, — ответила Г.

— И что же, Достоевскому, значит, можно отправлять студента проламывать головы женщинам? Хорош великий роман! Какой пример для юношества! — Э. на глазах сползал к откровенному ерничеству. — Вот начитается подрастающее поколение таких романов и пойдет с топорами навещать соседей по подъезду!

Изобретенное Э. на ходу слово «филопед» и упоминание учительницы из романа Елинек вызвало в И. воспоминание о родной для всех троих средней школе города N. Чтобы дать спору остыть и главным образом остудить Э., он стал рассказывать о недавнем посещении им главного рассадника просвещения города N.

— Я пришел, когда шли уроки, в коридорах было тихо… — начал он.

— И я однажды так пришел в нашу школу, — перебил его Э., — и меня ужасно поразила эта тишина и голоса учителей за закрытыми дверями. Совершенно удивительное, потустороннее чувство!

— …я остановился у дверей химкабинета, — продолжил И., — и как раз в этот момент учитель химии повторил свою единственную в году, но зато ежегодную шутку: «Мочевина — это не то, что вы думаете». Кстати, химия нынче в нашем городе — королева наук, почти каждый ученик старших классов собирается изучать после школы изоляцию кабелей. А потому вес одной шутки учителя химии в этом году равен весу трех и больше по сравнению прошлыми годами, несмотря на то, что удельный вес шутки остался неизменным. Этот факт, кстати, до недавнего времени грозил помешательством учителю физики, положение которого и без того было достаточно незавидным, потому что никто в городе не считал любопытным его утверждение о том, что сопротивление медной жилы кабеля равно приложенному к ней напряжению, деленному на протекающий в ней ток. Ведь у нас здесь никто и никогда не занимался такой жуткой абстракцией как деление напряжения на ток. А вот резиновой изоляцией перепачканы даже руки детей в детском саду.

— В литературе, как говорится, на вкус и цвет товарищей нет, — резюмировал И. — вот, например, рассказ учителя физики про сопротивление проводников наших сограждан совершенно не занимал, а стоило ему изречь в классе, что по медным проводам можно передавать как информацию, так и энергию, а по оптическим — одну только информацию, как во всем городе только и разговоров об энергии и информации, и учитель физики теперь в каждом доме — желанный гость.

— Из этой твоей истории про учителя физики, энергию и информацию как раз и вытекает, что существуют такие идеи, темы и способы их изложения, которые всем подходят, — заметила Г. без воодушевления.

— Ты имеешь в виду научную фантастику? — спросил Э. равнодушно.

— Или, может быть, детективы? — зевнул И.

— Набьешь ими мозг, словно желудок соломой, — сказал Э. недовольно, — а ощущения эмоциональной сытости нет.

— И интеллектуальной тоже, — согласился И.

Э. тоскливо глянул на рыбный ресторанчик, из которого недавно вышли мастер М. и юная школьница. «Весьма удовлетворенный, кстати, вышел», — заметил про себя Э.

— Вы что, читать не умеете? — будто черт из табакерки вынырнул перед ними и сердито окрикнул их тот самый мастер М.

Его не заправленная в брюки рубашка выступала из-под пиджака, а длинные губы — из бороды и усов. Губы легонько лоснились и блестели, на них словно мужская помада (если бы таковая существовала в продаже) была пленка волшебно легкого рыбного жирка.

— Не видите маркировку на кабеле? Это же тот самый знаменитый патент: оболочка пропитана особым составом, который предохраняет ее от тропических насекомых, а также и весь кабель целиком от того, чтобы его могло выкопать и продать по частям местное население. А вы сидите тут рядом с бухтой в яме на солнцепеке. Никто, кроме еханых ученых, которые эту хрень выдумали, не знает, как она работает. Зато результаты всем, кроме вас, долбаков, известны. Три классных детектива написаны после первой же прокладки этих кабелей в Африке: «Пропавшее племя», «Бессильный фаллос» и «Безумие на экваторе». Все уже стали мировыми бестселлерами. Голливуд по «Бессильному фаллосу» фильм снимает.

— Невежи!.. М-м-а… — добавил мастер, но уже мягко, по-отечески, избегая употребления непечатных выражений.

Мастер М. ушел, а спорящие засуетились, торопясь покинуть опасное место. Покачивая, как обычно, головой на длинной шее, мимо них протащил кабель городской сумасшедший. Воспользовавшись уходом мастера, он стал разматывать бобину с готовым к экспорту кабелем.

— Что самое важное в жизни? — спросил он спорящих.

— Эстетическое, эмоциональное, — высказал свое мнение Э.

— Интеллектуальное, — оппонировал ему И.

— Гуманное, — возразила обоим Г.

— Кошачье, — сказал Э.

— Собачье, — не согласился И.

— Человечье! — воскликнула Г.

Спор на этом закончился, потому что двое воспитанных мужчин обязаны оставить последнее слово за женщиной, даже если они с ней не согласны.

МОЙ ДЯДЯ

Высокий, метров семнадцати ростом, человек склоняется к моему лицу, чтобы лучше слышать мои раздраженные ответы ему. Но все равно приходится задирать голову к его физиономии, здоровенной и вопросительно сморщенной. Я раздражен, потому что — ну, сколько же можно спрашивать?

У меня уже начинает болеть шея. Между шеей и спиной, я чувствую, образовались уродливые складки кожи, и воротник рубашки упирается в совсем недавно остриженный затылок, а он все никак не может понять, как ему пройти к кладбищу, где, как он утверждает, похоронен его дядя. Думаю, когда он наконец доберется до нашей громадной, но тесной юдоли скорби, никаких проблем с поиском могилы там у него не будет, если его дядя был такой же длины, как он. Отвели, наверно, под его дядю половину ряда.

Какой же он нудный — уточняет и уточняет, вяжется, вяжется и никак не отстанет: «А потом куда, а затем как?» В таких случаях выясняют у одного встреченного человека первую часть пути, у другого — следующую, и т. д. А этот все вытягивает и вытягивает сведения, солитер этакий, кажется, никогда не отстанет со своими расспросами.

— Нет, не пришлось знать вашего дядю, — отвечаю ему. — Он что, тоже был рослым мужчиной?

Ей-богу, похудею минимум на килограмм после беседы с ним. Но вот, кажется, понял наконец, что надоел мне. Почувствовал. Отвязался.

Вон он — идет в своих несуразных башмачищах. Повернул направо, как я ему объяснил. Выискивает, у кого бы еще спросить. Говорящая жердь. И голос такой — как у крупного человека, но по густоте своей тянет все-таки не на семнадцать, а только примерно на два с половиной погонных метра.

«Мой дядя, мой дядя…» — изобразил я его манеру говорить большому черному горбатому джипу, припаркованному на обочине рядом, и полюбовался разделенным надвое отражением своего лица: подбородок и рот двигаются, кривляются («мой… дь-я-дь-я…») на полированной черной дверце, а нос, глаза и лоб — глядят из тонированного стекла и будто бы поверх моей настоящей головы — в небо.

Я подумал: пойти за ним, посмотреть, что будет дальше, или — ну его? Решил — ну его, сел в этот самый джип, потому что он мой, и поехал на рынок. Мне нужно было там купить два пучка свежего сельдерея.

МОЯ СОБАКА

Все началось с того, что я купил для своей кровати красивое покрывало коричневых тонов. Если было холодно, я им укрывался, набрасывая поверх одеяла, а если нет — откидывал в сторону.

И вот одной прохладной ночью, замерзнув и оттого проснувшись, я сначала, как обычно, проверил, не изменило ли мне ощущение хода времени во сне, то есть сказал себе: «Сейчас столько-то времени», — потом глянул на часы. Иногда совпадение вплоть до нескольких минут поражает меня и наполняет гордостью, я вижу в этом признак душевного здоровья. Но сразу вслед за этим действием на сей раз я обнаружил, что покрывало одним краем сползло с постели, а из его складок родилась собака и села в темноте на пол у моих ног. Я посмотрел на нее внимательно, затем, отвернувшись, стал глядеть в окно на темные ветви фикусовых кустов и думать, а она тем временем не сводила с меня глаз, и я понял, что она не ищет причины броситься на меня, а ждет, что я решу насчет ее дальнейшего проживания в моей квартире, и такое ее поведение только подчеркивало, только делало еще более несомненным — это моя собака.

Ну и что? Мне теперь, значит, придется купить ошейник и водить ее гулять по утрам? С одной стороны это неплохо — лишний повод размяться физически, с другой — уж очень я не привык заботиться о ком-либо. Я подумал, что если я сейчас расправлю покрывало, то собака, возможно, исчезнет. Я шевельнул по очереди озябшими ногами, прислушался к жизни своих внутренностей, высвободил из-под одеяла авангард тела — плечо. Опершись на локоть и протянув руку, я раскрыл окно шире, и в спальне сразу стало еще холоднее.

Мне, в общем-то, совсем необязательно было кряхтеть, чтобы подняться с постели, но из горла сам собою вырвался такой скрипящий звук, будто мне нелегко встать на ноги, и я понял, что это я рисуюсь таким образом перед своей новой собакой.

Я подумал еще немного, теперь уже стоя в тапочках и поглаживая одним пальцем слабый комариный укус на плече, осторожно расколупал-очистил заржавевший прохладной ночью нос, затем ушел в соседнюю комнату, достал там из шкафа одеяло, подходящее по плотности к температуре в комнате, и лег досыпать на диване.

ИЦХАК АРОНОВИЧ

Ицхак Аронович (ударение на втором «о», это фамилия) знал, что ночью во сне отлетает от него душа, а если возвращается на время, то тогда он мается бессонницей.

И вот он проснулся и почувствовал, что в ноздре у него, когда дышит, бьется и щекочет нос насекомое. Он поковырял в ноздре пальцем, втянул воздух — бьется, щекочет. Вывернул другую руку так, чтобы поковырять ею под другим углом. Поковырял, втянул на пробу воздух — никуда не делось насекомое.

И тут почувствовал Ицхак Аронович, что ему холодно, поискал причину и увидел, что одеяло висит над ним в воздухе как ковер-самолет, а на нем восседает его душа. Это как же, удивился он, я не сплю, а душа моя летает на ковре-самолете? Но душа и не думала летать, она просто сидела на одеяле, а оно висело в воздухе на одном и том же месте, прямо над кроватью с недоумевающим Ицхаком Ароновичем.

Он вспомнил, что когда-то хотел и сам изобрести такое одеяло, которое чувствовало бы температуру и держалось бы в воздухе, пока в комнате жарко и опускалось бы, когда воцаряется утренняя прохлада. Но одеяла такого Ицхак Аронович так и не изобрел, а сейчас как раз и царила утренняя прохлада, но одеяло не опустилось. И вот Ицхак Аронович не спит, а душа его сидит верхом на одеяле, перегнулась над краем и молча глядит на него.

Он зябнет, одеяло автоматическое не изобретено, а это, обычное, не опускается, душа отлетела, сидит, будто на ковре-самолете, молчит и как последняя дура пялится на Ицхака Ароновича, а в ноздре у него бьется и щекочет нос насекомое и ни одной из двух рук его оттуда не прогнать и не выковырять.

Вот случаются иногда, особенно по ночам, такие нелепые ситуации. Нелепые и совершенно безвыходные. Бедняга, Ицхак Аронович!

СМИТ

Смит умер. Был отличный день с солнцем и легким ветром. Такой день, если он выходной, грех пропустить, не выехав на природу, и с ним трудно расстаться, если он уж выдался таким прозрачным и свежим, хотя знаешь, что от непривычного обилия воздуха позже заболит голова. Был пикник в рощице, был синий раскладной столик, с которого поднял Смит граненый стакан и выпил всего только грамм семьдесят водки. Закончив пить, он собирался поставить на столик стакан, но промахнулся мимо его непрозрачным дном, зажав в руке дружелюбные, не острые грани, и умер.

Мы звали его Смит не только потому, что так переводилась его фамилия, но больше оттого, что он был силен, резок, основателен и повернут спиной к эстетической стороне жизни. Он генерировал мысли крупные, смелые. Когда очередная идея захватывала воображение, он становился безразличен к рутинным обязанностям, демонстративно забрасывал текущие дела и обсуждал свое изобретение с теми, кого считал равными. Мании величия он был лишен, и круг его «равных» был широк.

Однажды он вернулся с испытаний нахохленный, мрачный. Кровь, достигая лица, казалось, останавливалась на обратном пути к сердцу, упираясь в плотину. Он рассказал, как всегда, прямо и точно, почему его оригинальная, легкая система «отделения груза» чуть не стала причиной разрушения самолета и гибели экипажа. Только один раз я видел его до этого в таком состоянии. Это было, когда в отдел заглянула его бывшая жена. В ней было много упругости. Правда, чуть жестковатым было миловидное лицо. Но черты ее внешности, привлекавшие обычно внимание, тогда как будто стерлись и стали неважны на фоне поразившей всех нас, видевших эту сцену, ненависти, зажегшейся в ее глазах, когда она увидела Смита.

Узнать, почему они развелись, было невозможно и казалось бессмысленно — все равно такое остервенение нельзя ни объяснить, ни понять, но кто-то из женщин все же спросил у Смита, зачем он вообще женился. Мне теперь никак не вспомнить, какой именно глагол употребил, отвечая на этот вопрос, Смит, чтобы остаться в пределах приличий.

— Хотелось…, — сказал он коротко, явно стараясь, чтобы его ответ, несмотря на лексические ограничения, прозвучал дерзко и грубо.

Я не верю в цельность характеров. Тем более не верю, что смерть человека может быть похожа на его жизнь.

ХОРОШИЕ ВРЕМЕНА

Мой сосед зашел ко мне, и просто светится весь, просто — сама радость.

— Приобрел iPhone, — объявил он. — Ты только посмотри! Компас, прогноз погоды, Интернет, почта, калькулятор! Хочешь знать, где мы находимся?

— Я знаю.

Он отмахнулся:

— Не то, — и нажал иконку, — видишь точку, и вокруг нее круг сходится, расходится. Это мы здесь, а вот наша улица, а вот соседние. Здорово? А отсюда можно песни скачивать. Послушай, какой звук: «Баттерфляй, баттерфляй…» А?

— Здорово.

— А когда звонят… Позвони мне.

Я позвонил.

— Видишь? Нажимаешь здесь — громкоговоритель, сюда — клавиатура, это на случай, если звонишь куда-нибудь, где тебя попросят нажимать цифирьки. А-а-бал-деть. И я еще не загрузил навигатор, его можно купить за сто баксов, но можно взломать и установить бесплатно.

— Взломать?

— Ну, это так говорят. Это значит получить доступ к файловой системе, и тогда можешь добавлять сам, что хочешь. Слушай, я курить хочу, давай на крышу поднимемся, посмотрим, правильная ли карта.

Поднялись. На крыше ветрено, чтобы прикурить, нужны две руки — в одной зажигалка, другая — экраном от ветра, чтобы пламя не сбивало. Телефон сосед не мне дал подержать и не в карман положил, а опустил нежно так на борт крыши, повернулся к нему боком, прикуривает и краем глаза на аппарат косится, любуется. А когда затянулся в первый раз и убрал зажигалку, подмигнул и вдруг подхватил меня и поднял в воздух.

— С ума сошел? Опусти! — кричу, а сам удивляюсь — надо же, какая радость у человека, как тонко способен он ощущать техническое совершенство, как глубоко переживает восторг перед его красотой.

А ему и этого показалось мало, чтобы выплеснуть свое чувство. Он еще и побежал.

— Эй! Осторожно! — кричу. — Крыша все-таки!

А он, оказывается, до того влюблен в технический прогресс, что ему и по крыше бегать с немалым, надо сказать, грузом недостаточно. До того недостаточно, что он решил пошутить и поставить меня на край крыши.

А что такое край крыши? Это блоки двадцатка, выложенные в один ряд. Помимо раствора они приклеены битумом или еще какой-то ерундой для водонепроницаемости. Но чувствую, блок, на который он меня ставит, шатается. И ставит он меня быстрее, чем я могу грамотно сформулировать, что штука эта подо мной неустойчива.

Он, правда, не до такой степени сумасшедший, чтобы меня не придерживать на случай, если потеряю равновесие или голова закружится, но когда камень подо мной покосился, а потом съехал в пустоту, то что толку было меня просто придерживать. Хорошо еще, что я не за него ухватился (тогда бы вместе ухнули вниз), а уцепился за другие блоки (они оказались прилеплены прочно) и повис на руках. Сосед мой, конечно, тут же на корточки встал, за запястья меня схватил, тянуть назад на крышу пытается.

— Выплюни сигарету, — говорю тихо, а сам удивляюсь, откуда во мне вдруг такое самообладание.

Он выплюнул и кричит как бешеный:

— Карабкайся!

— Послушай, — отвечаю рассудительно, — я тебя от сигареты избавиться попросил не потому, что мне дым мешает, а чтобы ты на помощь позвал. Какое тут карабкаться? При моей комплекции я только сползать могу.

— Сползать не получится, — говорит на полном серьезе, — стена отвесная.

И тут мы начали вместе смеяться, но я очень быстро отсмеялся и говорю:

— А теперь вместе кричим.

— На помощь! — в унисон получилось.

— На помощь!

— На помощь!

Слышу, внизу крики. Значит, прибегут. А сосед мой бледен, меня держит, и я чувствую, руки его дрожат.

— Что еще интересного, — спрашиваю, чтобы его успокоить, — в твоем телефоне есть?

— Есть иконка «App Store», устанавливать разные аппликации, например, такую, которая музыку узнает и говорит, из какого она альбома, кто поет, кто автор мелодии, кто слова написал, ну и навигатор, конечно, там же можно купить, если не взламывать, или еще фотографируешь визитную карточку, а из нее информация считывается и вносится в твой телефонный перечень, можно еще и фотографию поместить. Я тебя уже внес, с фотографией.

Я на него посмотрел с прищуром, когда он мне сказал про фотографию, и он, бедняга, покраснел.

— Я, — говорит, — уже слышу топот на лестнице.

— Ты какой рингтон поставил?

— Колокола.

— Тогда это тебе звонят, — говорю и чувствую, что хватка его слабеет. — Эй!

Понял. Крепче схватил.

— Электронный секретарь имеется?

— Спрашиваешь! Конечно.

Тут, наконец, подмога подоспела. Еще двое меня за руки схватили, но и втроем вытащить не могут, а больше троих — не подступиться.

— Плохой у тебя диетолог, — говорит один, я тебе телефон своего специалиста дам и в карман полез за сотовиком.

— Потом, — говорю, но понимаю, что обидел человека.

— У тебя какой аппарат, — спрашиваю, — iPhone?

— Нет, — застеснялся, — слайдер обыкновенный.

Достает, показывает.

— Что ж, — утешаю его, — тоже хорошая машина.

Он обрадовался.

— Идея! — кричит. — Сейчас вернусь.

И правда, через три минуты прибегает с «кошкой». Это такой тройной крюк на веревке. В детстве, помню, такой штукой сорвавшиеся в колодец ведра пытались выуживать. Иногда получалось.

— Вы, — даю указание, — крюки отогните.

Они попробовали, не получается — слишком толстое железо.

— Ничего, — говорят, — сядешь как будто между ними, два крюка сзади, один спереди — даже если поцарапают или прошьют, доктора починят. Лучше, чем упадешь, — тогда переломы, внутренние разрывы, на один только рентген и размышления, с чего начать, тьма времени уйдет.

А я вспоминаю, что через задницу какой-то важный нерв проходит.

— Вы мне, — предостерегаю, — можете повредить седалищный нерв, — вспомнил название.

Мы, отвечают, тебя знали всегда как примерного семьянина, один так даже гогочет, а ты, говорит, «седалищный нерв, седалищный нерв», передний нерв береги. Но задумались. А я тем временем соседу своему сделал знак, будто хочу что-то по секрету сказать. Двое других, те, что сбоку, это поняли и когда он ко мне ухо придвинул, отвернулись из уважения к чужим тайнам. Думают, может, я на всякий случай завещание передаю, например, жениться на моей вдове, но рук моих не отпускают, держат, а я шепнул: «Тут много уже народу собралось на крыше, смотри, как бы твой iPhone новый не увели». Он чуть побледнел, обернулся, всмотрелся, но руки не отнял. Поворачивается ко мне обратно уже веселый и красный, подмигнул — мол, нормально, на месте.

— Вы, — говорю, — крюк на своей стороне оставьте, а с другой стороны соорудите петлю.

— Ага, — кричит один, — на пояснице завяжем, верно!

— Поясница, — говорю с укоризной, — у меня шире плеч.

— Ну, не на шею же, — отвечает другой (остряк).

— Нет, — говорю, — не на шею, попробуйте ногу поймать.

— Муссолини, и того, — отвечает, — за две ноги повесили, а ты что — на одной висеть будешь?

Интеллектуал хренов.

— А две ноги одной петлей нам не поймать.

— Да, — соглашаюсь, — на одной ноге неудобно, а две не поймать. А что там внизу? Мне плохо видно отсюда.

— Асфальт, — сообщают, — также камень, который из крыши выпал, еще тележку из супермаркета кто-то оставил.

— Братцы! — это интеллектуал кричит. — Тележку и камень вон, а набросать там подушек и одеял пуховых.

Тут началось! Сначала только из нашей пятиэтажки одеяла и подушки несли, а когда из соседних домов, а потом и улиц, приходить стали, то уже пуховики невозможно было наверх закидывать, и их стали сбрасывать мимо меня с крыши. И скоро такая пуховая Джомолунгма выросла, что я почувствовал ее ногами. Ага, а вот еще звук знакомый сильный (плоский, широкий и с мелкой волной), похож чем-то на стиральную доску. Такой — только у пожарных машин. Молодцы соседи! Вызвали пожарников, я сам не подумал о них. Но у них вряд ли лестница нужной длины имеется. У них согласно отчету госконтролера в наличии — проблемы с бюджетом, оборудованием и дефицит кадров, по телевизору сообщали. Ничего, обойдемся без лестницы — еще немного, я сам с пуховой вершины на крышу спущусь триумфатором.

А ведь сходным образом, вспоминаю, когда-то римские воины насыпь устраивали, чтобы нашу крепость Масаду штурмом взять. И умилился. Какие все-таки хорошие времена настали! Гуманные! А какие люди рядом живут! К прогрессу тянутся, сметливые, отзывчивые! В беде не оставят! Просто гордость и загляденье!

СТРАННОСТИ

Никогда я не жил до этого в таком месте, всегда — на этажах. Но вот теперь — снял бывший магазинчик с витриной и полами на уровне тротуара на довольно таки центральной улице Алленби. Мне очень хотелось быть ближе к людям. И очень необычным было ощущение — всего один шаг с оживленной улицы внутрь, и сразу у себя дома. Без коридора, без единой ступеньки. Щекочущее чувство, дразнящее. Я опасался, не попадает ли во время сильного дождя вода внутрь. Может быть, нужно, когда ливень, класть большую, мягкую тряпку под дверь. Выяснилось — не нужно, не затекает, тротуар сделан с наклоном к проезжей части. На витрине я выставил телевизор очень большого формата, он все время включен без звука на канале National Geographic. И теперь у моей квартиры часто останавливаются люди, стоят, смотрят телевизор и не знают, что в метре, ну, может, чуть больше от них, за непрозрачной шторой стою я и слышу, как они комментируют увиденное.

Но теперь, когда я уже немного привык к своему новому жилищу, стали меня интересовать и привлекать полуподвальные помещения. Однажды я не утерпел и через окно спрыгнул в магазин верхней одежды, который как раз в таком полуподвале и разместился. Ничего особенного я там не сделал, просто запрыгнул и прошел на выход, но когда уже поднимался по ступенькам к двери, за спиной услышал женский голос: «Вон он, вон он», — а пройдя десятка полтора метров, услышал за собой шаги. Меня обогнал крупный, неопрятно одетый мужчина с молотком в руке, испачканным не то конским, не то коровьим навозом. Скорее — конским. Я сразу понял, что молоток у него не для нападения, а для обороны, и улыбнулся. А он шел чуть впереди и справа и все время на меня оглядывался.

Он не ожидал, что путешествие будет таким коротким, когда я остановился, открыл дверь своей квартиры, а потом изнутри специально с лязгом и на два оборота запер замок. Я подглядел из-за шторы — он стоит там снаружи со своим грязным молотком и смотрит National Geographic.

Минут через пять я открыл дверь и спросил его, хочет ли он чаю или кофе. Он замялся сначала, но потом ответил: «Чаю». Я закрыл дверь, подождал еще минуту, а потом снова выглянул и спросил: «С мышьяком или без?» Тогда он плюнул себе под ноги, растер носком красного армейского ботинка плевок и удалился.

Попробуйте вы сами по центральной улице прогуляться с молотком в руке, хотя бы даже и чистым. Ей-богу, — неудобно это.

ДВАДЦАТЬ МИНУТ

Я лежу утром на краю нашей кровати, придвинутой к окну, а она смотрит в него, стоя на коленях и опираясь на подоконник. Там за окном — индустриальный пейзаж. Магнитными щупальцами шарит по земле подъемный кран, собирая железный лом. Насытившийся хобот поднимает высоко вверх, к мутному небу, к грозди других таких же щупалец-хоботов. Когда подгоняют грузовой железнодорожный состав, приспускает одно из них, расслабляет магнитный мускул и наслаждается грохотом железопада и стоном бортов вагонетки. Дальше, за краном, фоном его, — ниспадающий контур близких высоких холмов, и точно по профилю их — гигантская линия передачи, электрической, высоковольтной, с дугами провисающих проводов, по которым катаются в гвардейских комбинезонах солидные электрики на дрезинах и резвая молодежь на скейтбордах.

На них она смотрела, обнаженная, из окна. Совсем меня не стесняясь. Ни открытой мне чисто выбритой подмышки, пахнущей вчерашним дезодорантом, ни смотрящего в стену обнаженного зада. Я кладу ладонь на правую, ближнюю ко мне ягодицу, а она начинает подергивать ею, будто стряхивая обгоревший обрывок старого, серого, пыльного газетного листа, хрупкого из-за давней встречи с огнем.

Все приятели мои усмехались, когда я сказал им, что мы с нею — вместе. А теперь она глядит вниз. Я прошу ее плотнее закрыть окно, чтобы избавиться от затекающего в него неприятного запаха. Разве можно жарить столько котлет на одном и том же подсолнечном масле? На кого она смотрит? Кто там? Наверно, наши соседи — подросток, глуповатый безобидный теленок, грузный, улыбчивый, умные делающий глаза, когда вежливо здоровается с нами по утрам. Всегда вместе с матерью, тоже большой, тоже грузной. Вот, небось, мать его подняла сейчас глаза, туда, куда смотрит мальчик ее, и увидела голые груди в окне, и соски бледновато-вишневые, и тянет за руку сына, уводит. Счастлива — безраздельно владеет чадом своим.

А она, та, что со мною, на кровати, на коленях стоя, хоть шевельнулась бы, глядит вниз на мать с сыном, будто так и надо, хоть бы выражение лица поменяла, но — нет.

Но не уходит никуда и никуда не спешит. Значит, в ближайшие двадцать минут, скорее всего, ничего не изменится. А через двадцать минут — хоть потоп!

КОБРА

Вы не представляете, какой веселой была эта змея в детстве. Любимым трюком ее было взвиться в воздух, собраться в прыжке в комок и, трепыхая капюшоном, изображать первый полет птенца. Когда она уже состарилась, то чудно подражала походке пожилого человека — с трудом передвигала по земле кончик хвоста, сутулилась и покачивала головой при каждом «шаге».

Она почти всегда сопровождала меня на приемы, вечеринки и званые ужины, обвязавшись галстуком вокруг моей шеи и засыпая под пиджаком. Но всегда пробуждалась, когда я разговаривал с девушками, и почитала своим долгом осматривать их, осторожно и незаметно (как ей казалось) высовывая голову между пуговицами на животе, после чего сообщала мне о своих впечатлениях, забираясь под рубашку и поглаживая двумя кончиками языка, как двумя тонкими пальцами или наоборот осторожно покалывая мне кожу парой далеко расположенных друг от друга зубов. Терпеть не могла, когда я надевал вместо костюма куртку с молнией, но прогрызть в ней дырку или испортить ее еще каким-нибудь способом — этого она никогда себе не позволяла, берегла мои вещи.

Я почувствовал, что от этой громко смеющейся и явно флиртующей со мной девицы она не в восторге, даже не стала глядеть на нее и покусывать мне кожу, а только ерзала и недовольно ворочалась. Когда же она и вовсе стала «топорщиться» у меня под подбородком, я, было, попытался «заправить» ее на место, но она выскочила, неожиданно вытянулась к лицу моей собеседницы, уставилась ей в глаза сантиметров с пяти, а потом еще и пошипела для порядка.

В предчувствии конца своей змеиной жизни она попрощалась со мной, прикинувшись свернутым в широкое кольцо отрезком электрического кабеля. Так и засохла.

Электрик, которому не хватало короткого куска провода, чтобы соединить розетки с двух сторон нашей супружеской двуспальной кровати (тогда я уже был женат с полного одобрения моей кобры), протянул было за «кабелем» руку, понял тут же, что ошибся, и посмотрел на меня с удивлением — зачем я храню в коробке мертвую змею.

НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ

Молодой человек, обладатель не вызывающей отвращения внешности, миновав стоящих у стены двух женщин, вошел в помещение, в котором, вы, уважаемые дамы, скорее всего, никогда не бывали — в мужской общественный туалет.

Беглый первоначальный осмотр его обнаруживает сразу же, что нет в нашем распоряжении изюминки, которую стоило бы приберечь к завершению его описания. В нем только три кабинки, из одной слышится разговор по мобильному телефону, другие две — тихие. Напротив — пять писсуаров, два крайних — принимают посетителей, которых мы видим лишь со спины и которые по сторонам, в отличие от нас, не глазеют, а дальний из этих двоих даже сцепил руки за спиной и смотрит в потолок. Есть большое, объективное зеркало в полстены, под ним трио сангвиников-умывальников, с толстыми блестящими носами, текущими порционной водой и тонкими хоботками, капающими жидким мылом. У самого выхода — высоковато подвешенное электрическое полотенце, всегда готовое шумно подышать на руки по просьбе посетителя или по собственной воле завопить на того, кто случайно приблизится к нему спиною или плечом. Все. Больше описывать нечего. Нет, знаете, все-таки нашлась изюминка: кафельный пол в помещении — чист и блестит.

Молодой человек проявил двухсекундную нерешительность: проверить ему, свободны ли тихие кабинки, или подойти к среднему писсуару, заглушив отвращение к близости двух незнакомцев своего пола. Когда двухсекундный промежуток времени, отводимый обычно на выбор в таких ситуациях, прошел середину, молодой человек ощутил неловкость, а по окончании второй секунды, возможно, уже и стоящие у писсуаров мужчины начали бы, не оглядываясь, хмуриться спинами. Поэтому он смело толкнул дверь ближайшей кабинки, будто только сейчас решил окончательно, имеются ли у него всего одна нужда или целых две.

Дверь поддалась толчку, и из нее неожиданно и для нас, и для молодого человека вышла дама, абсолютно собранная, в строгом костюме, с сумкой на плече и без малейшего отпечатка смущения на лице, о приятности которого можно сказать, что перед тем, как чувство семейного долга опечатало инстинкты героя (женатого с недавнего времени), он как будто успел сказать даме: «Да. Конечно, конечно — да».

Как, знаете ли, замечательно, если лицо женщины в такой двусмысленной ситуации сохраняет выражение спокойствия и доброжелательности, соревнуясь в этих качествах с упомянутым ранее настенным зеркалом. Вот и эта дама глянула прямо в глаза молодому человеку и только подождала очень спокойно, пока он освободит ей дорогу. Так в заполненной гостями квартире, где и на кухне суетятся женщины, стараясь помочь хозяйке, супруг ее, пришедший за охлажденной в морозильной камере водкой, ждет терпеливо и вежливо, чтобы женщины сами, без его просьбы освободили четвертькружие кухонного пространства, необходимое, чтобы открыть дверцу холодильника.

Выйдя из мужского туалета, дама перешла тут же в соседний женский, после чего послышался шум воды, льющейся из открытого крана, а до этого — всплеск сдавленного смеха тех двух женщин, что стояли у стены. И никаких скрытых камер, никакого дурацкого телевизионного розыгрыша не было там и в помине, на то — авторская наша гарантия.

Молодой человек вошел боком в опустевшую кабинку, одной рукой потянул дверь, чтобы закрыть ее, другой — конец пояса из петли на брюках, но на этом остановился, так как увидел, что сидение и крышка выкорчеваны частично из материнского унитаза и, будучи двумя крыльями откинуты в противоположные стороны, упираются в стены кабинки, а из туалетной бумаги вывязан роскошный белый бант и им прикрыто стыдливое лоно унитаза. Не унитаз, а ангел небесный! Или точнее — белоснежная ангелица с бантом и крыльями!

Ничего не совершив из задуманного, ничего не изменив из увиденного, молодой человек вышел из кабинки и направился к среднему писсуару, хотя и остальные четыре были теперь свободны. По-прежнему, с перерывами на неслышные ответы, звучал голос из крайнего отсека, удивляя отстраненностью даже от того небольшого мирка, который образует мужской туалет, внутри которого выгорожена еще и отдельная кабинка, и тянется из нее разговор за пределы туалета, а может быть здания, а может быть улицы, а может быть города, и кто знает, возможно даже, — страны. Далее, через минуту или что-то около того, ультракрасный датчик писсуара подал сигнал электромагниту коротким водяным фонтаном проводить молодого человека и подготовить рабочую поверхность к благопристойному приему очередного посетителя.

Посетитель же, которого мы наблюдаем, воспользовавшись услугами хоботка с мылом, крана с водой, объективного зеркала (чтобы поправить волосы) и шумного электрополотенца, покинул туалет, слегка нахмурившись и миновав более высокую из тех двух дам, стоявших у стены вначале, а теперь оставшуюся в одиночестве, смотревшую в сторону и отчаянно покусывавшую одну из двух нежно-розовой помадой крашеных губ, а именно — нижнюю.

Вот и вся история. Но почему именно так все происходило? В чем логика случившегося? Каковы скрытые пружины описанных нами действий и поступков? Какие, например, мотивы руководили поведением встреченной молодым человеком дамы? Или выбором места тех двоих, которых мы видели только со спины? Или действиями самого молодого человека? Зачем входил кабинку и начал, было, распускать ремень, если достаточно оказалось ему только постоять у среднего писсуара? А может быть, имел место заговор, и почти во всех кабинках женского туалета, ну разве что кроме одной, засели мужчины, затаились, сидя на крышках, подтянули ноги в туфлях с носками, чтобы не могли увидеть их снаружи за короткими, не доходящими до пола дверями, закрылись на защелки, сидят и молчат, вынуждая женщин на безумные поступки? Но если это так — зачем? Какой смысл в этом издевательстве? Разве это похоже на шутку? И зачем уже столько времени говорит по телефону в кабинке человек, который так и не появился перед нами? Почему не извинился, не пообещал перезвонить позже? О чем вообще его разговор? Можно ли предположить, что он просто пересказывает кому-то из туалета свой последний сон о том, как он не смог найти билеты на спектакль Шекспира уже перед самым входом в театр на глазах у билетера? Он сказал жене, что стоит им только отойти, как билеты тотчас найдутся, и тут заметил краем глаза, что на полу валяются у подножия колонны две смятые зеленые купюры. Он подобрал их незаметно, глядя в сторону. Положил осторожно в карман. Когда уже открывал дверцу машины на стоянке, вспомнил про еще один потайной карман в пиджаке и там нашел билеты, но жене его уже расхотелось смотреть Шекспира. Тогда он решил утешиться, выяснив, какого достоинства доллары он подобрал у колонны. Но оказалось, что обе хрустящие купюры — это целлофановые пакеты с огрызками огурцов. Есть у вечно худеющих дам такая привычка — грызть свежие огурцы. Вот и еще одна загадка — к чему такой сон и зачем пересказывать его из туалета? И кому? Ни на этот, ни на предыдущие многочисленные вопросы нет у нас ответа.

Только новые возникают: не припухнет ли нижняя губа у той дамы, которая ее покусывала, не совестно ли тому, кто испортил унитаз в общественном туалете, но самый любопытный вопрос — сколько времени пройдет прежде, чем нелепое, микроскопическое это событие исчезнет из памяти молодого человека? Пока улетучится из него бумажный бант, улетят пластмассовые крылья, расплывутся очертания дамы с сумочкой. Или воспоминание это как муха, забравшаяся в бутылку, останется в мозгу его навсегда?

Не знаем. Кто-то выведет из имевшего место происшествия рассуждение о том, что мир не детерминирован, странен, многое в нем возможно и далеко не все объяснимо. А кто-то возразит, что космический разум, который правит миром, но иногда очень спешит, столкнул, было, друг с другом у дверцы туалетной кабинки вот этого женатого мужчину и эту женщину, а потом передумал или спохватился, усовестившись, и развел их решительно в разные стороны, а все детали в этой истории (умывальники, бант, зеркало, губы, пластмассовые крылья унитаза, телефонный разговор о сне с Шекспиром и огурцами) — так, чепуха, произвольное сочетание, случайный антураж, следствие ужасной суеты и неразберихи, царящих на небесах, там, где планируются наши жизни.

Многое свидетельствует об этом, а молодого человека настойчиво склоняла именно к последнему варианту ответа еще и напряженно вытянутая в сторону неба задняя нога кота, устроившегося у выхода из общественного туалета вылизывать дальнюю часть своего гибкого тела.

ВШИ

Осенью, когда вши отлетают в Африку, время отращивать густые и теплые волосы.

Когда они уже не торчат, а согласно ложатся, раз в неделю, всегда по приходу субботы, я смещаю пробор на толщину пальца. Я прикладываю его ребром к голове рядышком с пробором прошлой субботы и намечаю с другой его стороны пробор субботы пришедшей, получается, что я переношу его на расстояние, равное переменной ширине пальца. Пробор отступает и немного поворачивается. Так новая суббота оказывается непохожей на ушедшую, но меня все же можно узнать.

Но узнавать меня некому, вши — в Африке, и у меня нет зеркала. Зеркала нет, потому что, если купить, то поселить его нужно в комнате, полностью задрапированной в черное, чтобы зеркало отражало только меня и не смешивало с тем, что у меня за плечами. Чтобы комнату оббить черным, нужно накупить тьму тонкого крепа и вызвать мастеров, которые умели бы драпировать не только стены, но и потолок с полом. Насколько я знаю, таких мастеров нет, а если б и были, они успели бы смертельно мне надоесть своей возней и стуком молотков.

В самый постный зимний день года я включаю телевизор. В этот день на всех каналах одни лишь заставки. Когда я добираюсь до кроличьих ушек, я усаживаю на диван перед телевизором женщину, мною придуманную и в жилище моем наяву не присутствующую. На ней муаровое строгое платье из блестящих серых и матовых белых полос. Она узнает меня, несмотря на косой пробор. Но выглядит она недовольной, она не хочет соседства муарового платья и кроличьих ушек в одном пространстве. Я согласно киваю ей, выключаю телевизор, и тогда она вежливо и достойно уходит.

В прочие дни я сажусь за компьютер, посещаю форумы и оставляю едкие замечания по адресу участвующих в обсуждении, но никогда не возвращаюсь, чтобы узнать содержание ответов, предположительно возмущенных или оскорбительных.

Когда голова моя начинает чесаться, я понимаю — пришла весна, вши вернулись. Они нарушают торжественность моей уединенности. Я срезаю старинной механической, никелированной, приятно щелкающей машинкой ненужные мне больше волосы и выбрасываю их за порог ко всем вшам.

ПРОПУСК НА ЗАВОД

Я в будке сидела на высоком табурете, когда он появился. Сразу почувствовала — сейчас что-то из ряда вон выходящее произойдет. И он меня увидел и ко мне идет.

— Заблудился, кажется, я на вашем заводе, — говорит, оглядывая развалины вокруг.

— Покажите ваш пропуск, пожалуйста, — отвечаю.

Роется в сумке, которая у него на плече. Во внешнем кармашке с молнией сбоку.

— Не лучшее место для хранения серьезных документов, — хмурюсь, — из кармана, который не сверху, а сбоку открывается, могут и документы выпасть, и деньги.

— Ну, деньги я туда не кладу, — смеется, — деньги — внутри, — и хлопает по внушительному пузу своей сумки, а в боковом кармашке что-то уже нащупал и достает.

— Нет, не этот, — улыбается, — этот с прищепкой, на воротник подвешивать, — показывает мне, как пропуск за угол воротника цепляют, — а на ваш завод — только в пластмассовой рамочке, я помню. Вот он! — другой пропуск вылавливает и мне протягивает.

— Это пропуск старого образца, — говорю, — вам нужно сфотографироваться: три фотографии размером 4, и четыре фотографии размером 3.

Он лоб поморщил в недоумении, но вижу — все-таки полагается на указания официального лица. А у меня сердце екнуло — вот уйдет сейчас, и больше я его никогда не увижу. Волосы у него мягкие, ветер их легко в беспорядок приводит, и видно, что характер у него такой же легкий, как волосы.

— Что в сумке-то? Оружие есть? Или одни деньги?

— Нет, — смеется, — зачем мне оружие? — и сумку для меня открывает.

Там бумаги, кошелек, коробка, как для дисков, и провод какой-то.

— Провод зачем? — спрашиваю.

— Это, — отвечает, — кабель сериальной связи RS-232, он соединяет «2» с «2» и «3» с «3». А если к нему вот эту штуку присоединить, то тогда, наоборот, — «2» соединяется с «3», а «3» — с «2».

— Понятно, — говорю, — а вы уже завтракали?

— Нет еще, — улыбается мне благодарно умник этот, хотя я ему еще ничего не предложила.

— Вон там, видите, — тигель, в нем греются пироги с творогом. Хотите?

— Хочу! — снимает свою сумку с плеча, кладет возле будки на землю и карабкается на гору бетонных обломков к старому ржавому тиглю.

Открывает его — там ничего нет, рукой трогает внутри, оборачивается ко мне:

— Он холодный! — кричит издалека.

— Сожрали, черти! — кричу ему в ответ, — и печку выключили.

Возвращается ко мне, не спрашивает, кто эти черти, которые пироги съели. Сколько такта в нем!

Сумка его все еще на земле лежит, я на нее киваю и спрашиваю по-дружески, ведь мы с ним уже как бы неплохо знакомы:

— Послушай, у тебя сейчас не найдется для меня девятьсот? — и не опускаюсь до объяснений, зачем они мне так вдруг ни с того, ни с сего срочно понадобились и даже не упоминаю о том, что в долг прошу, не сообщаю, когда и как верну эти деньги.

Он хмурится, но спрашивает:

— Именно девятьсот?

— Ну, да — девятьсот, — отвечаю, будто бы даже с оттенком досады.

И он, представляете, усовестился и потянулся к своей сумке. Господи, до чего милый!

— Вы когда, черти, пироги съесть успели? — кричу в сторону.

Парни вылетают из-за будки, хватают его сумку, взлетают с ней на соседнюю кучу строительного хлама и начинают черные молнии расстегивать и внутренности потрошить.

Он, было, двинулся за ними, потом остановился, покраснел и кричит им:

— Я никогда другим людям пакостей не делал! — Помолчал, потом добавил тихо так. — Никогда!

И пропуск на другой завод у него на воротнике так и висит, забыл снять. Парни ржут над ним, один другого подначивает:

— Тебе кабель RS-232 и насадка к нему нужны?

— Не-а, — другой хохочет, — я люблю только «1» с «0» соединять, но без проводов и без насадки.

Тогда этот, с пропусками на заводы, так неодобрительно мне в глаза посмотрел, будто я собралась на его кабеле сериальной связи белье сушить, или много лет замужем за ним, и он вдруг меня с другим в постели застукал.

И вот не знаю, что на меня накатило в тот миг — завелась с пол-оборота, жутко вспомнить. Выхватила пистолет из кобуры. Выстрелила дважды в упор. Из табельного оружия — прямо в сердце этого дурака.

ВЫБОР ПРОФЕССИИ

Пробудившись ото сна в спальне собственного дома под звук тихого журчания, я встрепенулся, решив, что прорвало бойлер. Резко развернулся в постели, не протирая глаз скрюченными пальцами, но одним только усилием воли преодолел утреннюю нечеткость зрения и тут же обнаружил, что источник звука — не льющаяся с потолка вода, — это журчит над моей кроватью голос очень молоденькой женщины с плоским, круглым лицом и на азиатский манер суженными глазами. Одета она была в национальный костюм с расшитыми юбкой и блузой, а поскольку декоративные одеяния всех народов, от Японии до Португалии, для меня выглядят на один лад, то я и не стал определять, традицию какой именно нации она представляет у меня в спальне. Я, конечно, заинтересовался содержанием ее журчания, но вслушиваться не стал, а сразу поставил вопрос с максимально возможной определенностью: в чем состоит цель ее посещения, спросил я, а затем конкретизировал вопрос — какие именно услуги она предоставляет.

— Я могу присесть к вам на кровать, — пролился ее ответ, словно прозрачная струя из чайника в чашечку.

Я посмотрел на нее — глаза-щелочки пылали энтузиазмом, будто она только что окончила курсы посредников по торговле недвижимостью, и я первый клиент, которого ей предстоит облапошить. Немного полновата, определил я, но, в общем, ничего, вполне миловидна.

— Пока, пожалуй, не нужно присаживаться, — ответил я, полагая, что ни в каком деле не стоит потакать женщине и допускать, чтобы события развивались по заготовленному ею сценарию.

Прошедшая ночь была теплой и влажной. Я подумал, что нужно, прежде всего, принять душ и сменить постельное белье. Вот она пусть и сменит, пока я буду мыться, решил я. А потом и ее отправлю под душ, не с полки же холодильника, где стоит пиво, она явилась ко мне. Я постарался, насколько возможно незаметно для нее, принюхаться. Она пахла той необычайной свежестью, в облаке которой приходят в первый раз на первое место работы ответственные молодые девушки.

— Смените простыню, пока я буду там? — спросил я, кивая в сторону шкафа, когда произносил слово «простыня» и в сторону ванной комнаты, когда перерезал нить фразы вопросительным знаком.

— Пожалуйста, — ответила она, — так даже лучше будет.

Что-то в ее ответе меня смутило.

— А что собственно вы собираетесь делать, после того, как присядете ко мне на кровать? — поинтересовался я.

— Я пришла подготовить вас к смерти, — был ответ.

Я, конечно, опешил.

— Спешу вас огорчить, — произнес я нарочито деликатным тоном, — я совсем недавно прошел подробное медицинское обследование, найден не идеально здоровым, но моей жизни в ближайшее время ничего не угрожает.

У меня сложилось впечатление, будто я сказал банальность, к которой ее заранее готовили на курсах. Она победно просияла:

— Но все умирают рано или поздно.

Черт, подумал я, ведь появилось же каким-то образом перед моей постелью это привидение в расшитых одеждах, таким непонятным образом, пожалуй, и грузовик может вылететь на меня из унитаза. Мне стало не по себе, проще сказать, — я изрядно струхнул. Я заглянул ей в глаза и тут вдруг почувствовал слабость. Затем пришла боль, сначала в груди, следом — в левой руке, а оттуда она стала распространяться к шее.

— Помогите мне, — попросил я, глядя теперь уже не в глаза ей, а на расплывчатую, словно все уплотняющимся облаком затягивающуюся луну ее лица.

— Вот видите, — скорее разгадал я движение губ, нежели услышал ее ответ.

Она вначале, как обещала, присела на кровать, а затем тяжело для такой маленькой руки закрыла ладонью мой рот. Большим и указательным пальцами другой руки уверенно и плотно свела она вместе ноздри моего же носа. «Это нос, а не пипетка», — была моя первая мысль. «Вот и зря гонялся я вчера за волоском в ноздре перед зеркалом!» — об этом я подумал следом, и картины всей прошедшей жизни не пожелали сменяться перед моим внутренним взором.

ЛЕС И МОХ

(галлюцинация существования)

или

(13 светлых пятен между двумя скобками)

0.

(Рождение)

В раскаленной пустыне, где он зародился, нельзя было жить. Стоило ему распрямить ноги, стряхнуть кровь и слизь, кашлем и криком извергнуть из легких пустынную пыль, как инстинкт заставил его катиться по дюнам, пытаясь под лучами нестерпимого солнечного жара встать на нетвердые ноги и идти, падать и снова катиться в направлении близкого черного леса. Солнце как будто поворачивалось на небосводе, сосредотачивая на нем мощь своего огня. Чернота — спасение, подсказывал инстинкт, и когда он вкатился во влажный прохладный мох и пополз, убегая от солнца, ярко-желтый цвет сменился нежно-оранжевым, затем светло-зеленой темнотой вязкой зелени и наконец — желанная чернота. Изумительная чернота! Черный лес! Влажный мох! Если нажать на него ладонью, в образовавшейся ямке собирается вода. Ее можно пить.

Приложенная к его затылку мощная длань воткнула его в заполненную водой лунку всем лицом, но сразу отпустила. Он поднял голову и слепыми в черноте глазами, обиженно поворачиваясь во все стороны, пытался разглядеть нагнувшую и вогнавшую его в мох силу, но видел одну темноту. И тогда раздался гулкий и оглушительный смех.

— Пощупай себя посередине, — сказал бас, похожий на черный гранит.

Он выполнил приказание.

— То, что ты нашел там, — это два нуля и единица. Отныне ты умеешь считать, и это — основа основ. Теперь ты волен идти по лесу, отыскивая светлые места и в каждом из них стараясь набрать как можно больше очков. Считай очки. В этом смысл. Иди. И вот что: в любой момент можешь вернуться назад в пустыню и быстро погибнуть.

— Зачем мне… эти… — дважды запнулся он, но вспомнил и крикнул в черноту, — очки?

— Болван! — отозвался рвущий перепонки голос и исчез для него навсегда.

Хорошо еще, что сам лес был в это время неподвижен и тих. Во все предстоящее ему существование происходящее с большими деревьями на сильном ветру ужасало и изводило его. Под нажимом налегающего на дерево ветра большая масса зелени начинала параллельное перемещение. Силой сдвинутое сообщество листьев уходило с привычных мест, держась за ветки. Шум листьев был очевидно бессмысленным. Обычно спокойно глядящие каждый в свою сторону глухонемые листочки теперь вытягивали шеи в одном направлении, и каждый из них шипел сам по себе. Движение длилось и длилось, еще сантиметр, еще… Хотелось заткнуть хотя бы уши, потому что оторвать взгляд значило совсем отказаться от сочувствия мучимому дереву. Нервы натягивались вместе с напряжением ствола, мысль отказывалась принять ужас возможного древесного треска.

1.

(Родство)

По поводу первого пятна он готов поклясться, что помнит его. Вернее, он помнит только шею и палец. Шея была пирамидой колышущихся от смеха складок, к низу расширяющихся и смешенных в левую сторону, а палец упирался ему в живот, и он в ответ начинал беспокоить воздух — месить его ножками, сжимал и разжимал пальчики ручек, ничего не захватывая, и открывал, наверное, такой же, как у лица над ним, но меньше, овал рта, сужал (это уж точно дорисовывало его воображение) перевозбужденные, счастливые и мутные глазки и хохотал:

— Ва-ха-ха-ха-ха!

— Ва-ха-ха-ха-ха-ха!

— Ва-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Кто это был? Называется ли существо это бабушкой, раз у нее имеются студенистые складки на шее. Такие же, похожие бывают на стволах очень старых деревьев.

2.

(Миражи)

— Он не видит! Он не видит усатого лебедя! — детки покатывались от хохота, тряся ветку с зелеными листьями у него над головой, разгоняя руками и сдувая мошек у него перед самым носом, но их протянутые вперед перед ним указательные пальцы направлены были куда-то вдаль.

Он добросовестно пялил глаза на далекое озеро, обводил внимательным взглядом прибрежный камыш, но так и не мог ничего разглядеть. Он глянул даже в небо, но там было только одно облако калачиком, в дырке которого происходило движение, похожее на шевеление листьев. Ребятишки сорвались с места и побежали, а он смотрел им вслед, пока совсем не почернел поглощавший их лес. Тогда побежал и он.

3.

(Игры)

Это называлось игрой в ножик. На мягкой земле очерчивался круг. Затем его делили ровно пополам. Двое становились каждый на свою половину. Не жребий (примитивная считалка вообще не годилась всего для двух участников) решал, кто начинает игру. По очереди, стоя, игроки метали нож в другой, маленький, круг за пределами круга большого. Для этого в щепотку брался кончик лезвия, один переворот в воздухе, и оно вонзалось в рыхлую землю. Аристократы игры никогда не бросали перочинный нож с такой силой, чтобы лезвие полностью уходило в землю, и черная почва забивалась бы в сочленение стали с ручкой и затем скрипела бы при складывании ножа. Презрительной улыбкой награждался и такой бросок, при котором нож складывался от удара о землю. У кого после равного количества бросков оказывалось больше промахов, терял право начинать игру. Когда же сама игра, наконец, начиналась, первый из игроков метил в середину полукруга другого. Если удар был удачным, а он обычно бывал таковым, вошедшее в землю лезвие указывало направление, по которому проводилась новая граница, оставлявшая сопернику теперь уже только четверть круга.

Будь земля идеально однородной и мягкой, какой она бывает, например, под травой или мхом, опытный игрок легко доводил бы дело до быстрой победы, когда для соперника не оставалось больше места, достаточного хотя бы для одной его ступни. Но выбор участка был тоже искусством, и доверялся не каждому. И нож удачливого и умелого захватчика натыкался на камешек или на неожиданно плотный пятачок земли, который в следующий раз нужно было обойти или метать в него нож с гораздо большей силой. И вот уже стоящий боком на одной ноге воодушевленный соперник на своем кажущемся ему теперь неприступным клочке земли, отсекал сегменты и сектора, пока не терял право удара, промахнувшись или напоровшись в свою очередь на залегший в глубине булыжник. И напряженная изматывающая и захватывающая война длилась часами до полной победы одного из играющих, или иногда, до того момента, когда играющие и болельщики не обнаруживали, не замечали вдруг, что на них надвигается черный лес, швыряя ножи корней своих деревьев в землю вокруг, а потом и в истерзанный игроками круг. В темноте черного леса игроки и зрители быстро теряли друг друга.

4.

(Красные фонари)

Кварталы красных фонарей. Шепот: «виагра, виагра». На площади, вокруг микроавтобуса, раскачивающегося от бурлящей внутри него любовной игры, столпились люди. Смеются. И он подошел, удивляясь беззаботности зевак и легкости охватившему и его самого веселью. Здоровенный негр неожиданно обнял его. Он резко освободился от объятий, оттолкнул великана, тот заливисто рассмеялся, и вдруг прозрел — никакой это был не шепот («виагра, виагра»). Нет, шепот, но не «виагра, виагра», и не людской — листьев: «беги, беги». И не автобус это качался — деревья. И никакой это был не громадный негр — это был черный лес.

5.

(Межличностная коммуникация)

В ее словах было много лично-туманного, но он остерегался расспрашивать — бросит взгляд «не твое дело» и не ответит. А слово «пупсик» она исказила. Она сказала: «Пъюпсик». Скажи она это слово с мягким знаком («пьюпсик»), он заподозрил бы, что над ним издеваются, но она сказала «пъюпсик» и он решил ничего не менять.

Люди сложны? Да, они выходят из лесу и в нем исчезают.

6.

(Нетерпение)

Вдруг нетерпение начинало грызть его, и он отрывал лист календаря за несколько дней до окончания месяца, потом никак не мог вспомнить, сколько в нем дней — тридцать или тридцать один, или двадцать восемь, или двадцать девять. Как-то можно высчитать по костяшкам и впадинам, если соединить вместе два кулака, но с чего начинают? Разбросанные по полу календарные листки напоминали о листопаде, об осени в невечнозеленом лесу.

7.

(Усталость)

Закончив читать, он снял очки, собираясь опустить их на стол, но вместо этого широко раскрыл рот, и очки в его руке запрыгали по волнам длинного зевка. Ярко вспыхнула, перегорела лампа, спальня погрузилась во тьму. За окном (за окном?) шелестели деревья.

8.

(Ужас)

Утром он проснулся с красными волосами. Красные волосы — это было неожиданно, странно. Но главное — он их не мог перекрасить, потому что ногти на его руках выросли и приняли размер и форму бумажных самолетиков, которые складывают из тетрадного листа. Совершенно непонятно было, как их можно состричь. Невозможно! Как нельзя маникюрными ножницами состричь под корень густой тяжелый лес.

9.

(Красота и слава)

Река использовалась для сплава бахромы. Бахрома шла на скатерти, на занавеси, на женские платья и юбки, на парадные мундиры, эполеты, но главным образом — на кисти для тяжелых праздничных флагов. И все это плыло и проплывало мимо. Лишь однажды проплыли целиком знамена. Но никогда не сплавляли по реке древесину, потому что эта река не вытекала из леса. Наоборот, она в лес текла.

10.

(Отчаяние)

Она помахала ему на прощание рукой из открытого окна такси и тут заметила, что волосы его еще влажны после душевой.

— Ты простудишься! — крикнула она.

Из такси к нему полетела фуражка. Он не поймал ее, и она, прокатившись колесом, уткнулась в стену.

— Но она зеленая! — кричал он вслед удаляющемуся автомобилю. — Брось серую! Там есть серая!

Он видел ее через заднее стекло такси размахивающей руками и что-то кричащей, сделал несколько шагов вслед, но увидел, что такси уже приближается к кромке чернеющего леса. Когда машина исчезла во тьме, он выглядел уже совсем обезумевшим. Он сорвал с шеи шарф, размахивал им и кричал: «Этот шарф связала мне она — моя жена!»

11.

(Обманчивость)

У входа в гостиницу курил и разговаривал по сотовому телефону лысоватый мужчина лет шестидесяти с завитками седых волос по бокам. Он виден был в фас, а в стеклянной двери за ним отражалась его спина и тыльная часть его лысины. Странным было то, что виды со спины и в фас разительно отличались, но не потому, что это были спина и фас, а потому, что будто принадлежали разным людям. Спина выражала силу, уверенность и спокойствие, лицо же его было растерянным и жалким. Но вот именно по стеклу двери гостиницы вдруг пробежала рябь. Но не волн, а прыгающих на ветру, показывающих ребристые как скелеты объеденных рыб нижние стороны листьев.

12.

(Осторожность)

На выходе из лесу, на небольшой поляне он увидел двух мужчин, идеально подходивших друг другу, потому что один был скрючен, а у другого был живот барабаном. Они беседовали. Если бы их прижали бы друг к другу в плотно набитом автобусе ввалившиеся на очередной остановке пассажиры, то они заняли бы в нем ровно столько же места, сколько два обычных прямых человека. Он прислушался к их беседе.

— Хоть притворство — часть культуры, но порой оно мешает искренности, — говорил скрюченный.

— Конечно, если атеиста не доводить до отчаяния, а только пугнуть его хотя бы хроническим насморком, то он тут же съедет как минимум в агностики, — отвечал человек с животом-барабаном.

— Я надеюсь, — говорил скрюченный, — что развитие гуманности направляется не только высшими силами вниз на землю, но имеется и обратная связь, и там наверху тоже происходит смягчение нравов.

— И потому многим, наверное, будет предоставлена возможность оправдаться недостатком информации и попросить прощения за свои атеистические заблуждения, — отвечал барабан, когда автобус уже въезжал по грунтовой дороге в черный лес.

13.

(Власть)

Можно было догадаться, что это пятно последнее, потому что в нем он был Императором. Его подданных не смущало, что Император живет в простеньком доме из пяти комнат с двориком. Дом располагался на той стороне улицы, где в основном все еще стояли старые родительские дома, в то время как на другой стороне — дома были новее, гораздо обширнее, и жили в них уже дети тех, кто закладывал эту геометрически правильную деревушку, из которой только и состояло светлое пятно. Многие из них разводили псов имперской породы. Улица, на которой жил Император, называлась Главной, жители между собой именовали ее Имперской.

Старый Император (одинаковый рисунок кожи на лице и на локте выпрямленной руки) порой принимал премьер-министра прямо во дворе дома. Двор был забетонирован полностью, бетон покрыт бежевой одноцветной кафельной плиткой, из каждого квадрата которой, не бросаясь в глаза, выступал лишь на двести микронов герб Императора — подсвечник. Справа от входной калитки была глухая бетонная стена, отделявшая императорский дом от соседнего участка, а слева — только живая изгородь, но в доме за изгородью никто не жил постоянно. В смутные или казавшиеся таковыми времена там проживала охрана.

Император выходил во двор в светло-синем утепленном, обвисшем на его сутулящейся фигуре ночном одеянии, то есть в кальсонах и рубахе с длинными рукавами и жеваным овальным вырезом вместо воротника. Пожилая Императрица, средняя из трех сестер, напротив, была одета и строго, и тщательно, и держалась прямо. Она предлагала мужу надеть костюм, но это скорее была рутинная проверка его когнитивного состояния. Император не отвечал на вопрос, и это значило — все без изменений.

Прежде, чем заговорить с премьером, Император проверял состояние двух миндальных деревьев, для которых в бетонно-кафельном покрытии двора вдоль живой изгороди из бугенвилий и ибискусов были оставлены в земле два квадрата. Оба дерева были всегда в цвету, одно в розовом, другое в белом. Оба — плод генной инженерии, подарок, сделанный правительством своему Императору от имени его подданных. Ответ на свой первый вопрос о неизменности границ светлого пятна Император выслушивал внимательно, остальные вопросы задавал формально, не интересуясь ответами. Бумаги подписывал, не глядя. Министрам просто пожимал руки. Он точно знал, что войн в его правление не было.

Однажды он пересек нарисованную на площадке перед калиткой черту (ее когда-то охранял пес имперской породы). Взявшись рукой за калитку и вглядываясь лишь в пространство собственной души, он прислушался. Шелестела листва больших деревьев. Запертые каждая в своем дворе, подняли пораженческий вой собаки: «Ад мат-а-а-й?» — тянули они. Поскольку замер Император, то вскоре один за другим закончили выть и псы. Казалось, они внезапно сменили религию и погрузились в состояние медитации. То ли ударила острым клювом в ствол дерева черная птица, то ли сквозь приоткрытое окно услышал Император, как щелкнула сама по себе пластмассовая створка душевой кабины. Он отпер калитку, но теперь за ней не было ни другой стороны улицы, ни недавно построенных на ней просторных домов детей основателей империи, ни ее самой, Имперской улицы не было, а был только плотный, черный лес.

∞.

(Ожидание)

Он шел, и шел, припадая на правую ногу. «Значит, светлые пятна не кончаются? Просто до следующего не дойти?» — думалось ему. Он сел на камень, зарыв ступни в мягкий влажный мох, представляя, но не видя его бархатистости и темной зелени. Он может долго-долго так сидеть, потом с силой зажмурить глаза, и тогда возникают две карусели ярких пятен, затем они сливаются в одно роение бесформенного облачка белых молей, потом — только муть из мелких серых точек, и наконец — возвращается гулкая, тяжелая ночь.

Достаточно ли набрал он очков в пройденных им светлых пятнах? Вот ведь так и не видел он усатых лебедей.

Он знает и чувствует, что широкая объемная чернота леса наполнена такими же как он императорами, сидящими на камнях во мраке. Мириады их сидят в черной плазме, заполняющей огромное пространство между светлыми пятнами, бессильно повесив головы, как сидит сейчас и он сам. Теперь он определенно помнит, что раньше в перебегах от одного светлого пятна к другому он случайно касался иногда в черноте их влажных коленей, но отдергивал и вытирал пугающую слизь мимолетного прикосновения о собственный бок. Чернота, камень, лес и мох. Придут ли за ними? Возьмут ли с любовью их одновременно иссохшие и влажные руки? Вернут ли их к свету, но не под смертельные лучи солнца пустыни? Есть ли хозяин у этого леса? Перестанет ли он когда-нибудь пугать их треском ломающихся и падающих в кромешной тьме деревьев?

СОСЕД

Сначала моему соседу стал мал его семейный мусорный бак, он заменил его прицепом грузовика, и тяговая штанга загородила выезд моему автомобилю.

Затем он увлекся спортом и травяную лужайку за своим домом превратил в поле для гольфа. Он увеличил площадь поля, снеся ограду между нами, и спилил часть моих деревьев, выкорчевал их корни, но не заполнил землей образовавшиеся ямы, а объединил их между собой и залил водой. Получился пруд, не слишком большой, но зато в нем плавали четыре лебедя.

Теперь он решил расширить свой дом. Он сделал это в два этапа: на первом — довел его до глухой стены моего дома; на втором — обошел его сверху, разобрав мою крышу и аккуратно разложив там наверху теперь ненужные красную черепицу и деревянные стропила. Не выбросил чужого. Я опасался, что над моей головой он устроит спортивный зал и будет ронять на пол тяжелые штанги, но там разместилась тихая оранжерея с безмолвными змеями в террариумах. Правда, закончив, он позвал туда гостей, и на следующее утро я обнаружил у себя над головой мокрое пятно на потолке в спальне. Оно пахло шампанским.

Перемахнув через мой дом, он продолжил стройку с другой его стороны, но это меня лично уже не так задевало, я только по характерным вибрациям догадался, что где-то дальше, на чьей-то крыше он организовал вертолетную площадку. До этого в одной из стен моего бетонного подвала, под потолком его, была просверлена круглая дыра, и подвал был затоплен. Сначала меня удивил запах залитой жидкости, но теперь я понял — это керосин для вертолета с турбовинтовым двигателем.

Через полгода исчезла наша улица, на ее месте сосед прорыл канал, предварительно укрепив тротуары, и перед моими окнами однажды вечером проплыли ярко освещенные паруса его яхты с двумя одинаковыми флагами на мачтах по обоим бортам. Я подошел к окну и проверил: третий флаг, точно такой же, как и положено, развевался на корме. Я пошел в кухню, сварил куриное яичко вкрутую, оставшуюся в кастрюльке горячую воду, пока не остыла, залил в резиновую грелку и положил ее к ногам под одеяло.

Я лег спать в отличном настроении, довольный своим предприимчивым соседом, — ни разу, ни-и ра-а-зу, несмотря на бурную деятельность, этот тактичный человек не потревожил моего уединения.

КОКТЕЙЛЬ

Почти два года понадобилось врачам, чтобы подобрать коктейль лекарств, корректирующих мой характер, пока жена не сказала: «Стоп, это меня устраивает».

Должен честно сказать, результат понравился и мне самому. То есть, скажем, и до начала медицинских экспериментов я взял на себя недельное мытье полов. И тарелки с чашками в небольших количествах, когда нет смысла накапливать их в посудомоечной машине, мыл и раньше. И вообще — дело вовсе не в дележе тягот быта. Так, пожилой доктор, старший в консилиуме, единственный, кто сидел в обычном костюме с галстуком, а не в белом халате, спросил жену: «Хотите, добавим 3 млг айронпсихотерпина, и он станет сам гладить свои рубашки?» Жена покачала головой отрицательно и потом легонько вздыхала, кладя на гладильную доску первую из семи рубашек моей недельной смены, но решения своего не меняла.

Речь шла о тонкой настройке — о благородстве, о долге. Если вспомнить известное японское изречение о том, что жизнь человека легка, как лепесток сакуры, а его долг перед императором тяжел, как гора, то именно такого результата в своем отношении к жене хотел добиться и я. Ведь это я был инициатором обращения к медикам.

Год назад жена ушла от меня. В прощальном письме она просила ее не разыскивать, не предпринимать бесплодных попыток реанимировать умершее в ней чувство ко мне.

Желания ее для меня — закон, но я не отменил коктейля, разве только попросил добавить этого самого айронпсихотерпина. Во всем, что делаю, я сверяюсь теперь только с внутренним камертоном, с воспоминаниями о прожитых вместе годах. Я спрашиваю себя, так ли она хотела бы, чтобы я проявил себя в такой-то, такой-то ситуации? Каковы допуски? Импровизирую, исследую границы возможного, допустимого, решаю, и в конце концов, спрашиваю: «Так? Хорошо?» Представляю себе ее улыбку и радуюсь своей догадливости, горжусь собою и ее одобрением.

АНГЛИЙСКИЙ АЛФАВИТ

Трижды я пытался заглянуть к A, но всякий раз его не было дома. Несколько раз звонил B, но телефон не ответил. Ткнулся, было, к C, но вовремя вспомнил, что он женат на очень неприветливой женщине, и она ни на миллиметр не отпускает его от себя. D всегда был невероятно заносчив. Встречусь, а он выкажет пренебрежение ко мне, и я буду себя презирать — зачем, дурак, навязывался. E — чрезвычайно красивая женщина, все будут смеяться надо мной, решив, что я пытаюсь чего-то там… F, знаю, давно эмигрировал. Прилечу, встретимся, а его дети будут разговаривать в моем присутствии на непонятном мне языке. Письмо G, помня об отрицании им любой современной техники (обоснование этого мне всегда было тошно выслушивать) я отправил по почте, но оно вернулось. Послал заказное, тот же результат. Что можно еще предпринять? Да и стоит ли? С очень близким мне когда-то H я поссорился, задев его чем-то. Ну, положим, мне удастся восстановить отношения, все равно ведь снова за что-нибудь обидится. I забрался высоко, через секретарей и секретарш не пробиться. Кто-то пытался, но впустую. J, она, скорее всего, примет меня, и даже дело снова дойдет до постели, и там, между простынями, упрек ее выразится в совершенной физической пассивности. Это уже было. klmn, четверка, которая вместе пьет пиво в кегельбане. O — помешана на сексе, будет страшно удивлена моему приходу, чего доброго, втянет меня в какие-нибудь свои проблемы с Х, которого она «по-прежнему любит». P попросит денег взаймы, он всегда это делал, и теперь будет хлопать глазенками, обратится с просьбой о нескольких тысячах просто так, только потому, что я сам ему подвернулся. Веселую Q я уже видел недавно на вечерней встрече с заезжим поэтом в занюханном зальчике при книжном магазине. Коренастый муж, на полголовы ниже ростом, придерживал ее послушную гибкую спинку. R — хам, если ему нужно в магазин, он потащит меня с собой. Если приспичит смотреть телевизор, нагло включит его при мне. S, знаю, болен. Смертельно, безнадежно болен. Он при нашей встрече оживится, будет бодро разговаривать, но закрыв за мною дверь, весь съежится, еще больше помрачнеет и вернется к мыслям о близком и неизбежном. Больно. У T всегда дурно пахло изо рта. Он знает об этом и старается держаться на расстоянии, но иногда забывает. U! U! U! Нежная, любимая U! Нет тебя рядом со мною! V, выйдя замуж, стала W, и с тех будто прописана в другой галактике. С самим W я почти незнаком. Х будет подозрителен, начнет издалека выяснять, не прислала ли меня ненормальная O. Y? Кто такой Y? Почему я его совершенно не помню? Долго разыскивал Z, и когда наконец, раздобыв адрес, прислонил велосипед к стене его дома и нажал простую круглую кнопку звонка, на порог вышла женщина из обожженной солнцем соседней двери и спросила: «Разве вы не знаете? Он умер на прошлой неделе».

Бесполезен, ни к чему не ведет перебор английского алфавита.

1

«Не бей меня! Ты можешь меня убить!» — идиш.

Content

Е. Теодор Бирман
Рассказы

СЭНДВИЧ

ИАКОВ

МЕСТЬ ИОВА

ЧАСЫ

СЕРДЦЕ

ГАЙ

ВОЛШЕБНОЕ ЗЕРКАЛЬЦЕ

СОН

ЖИЗНЬ ПО ПРУСТУ

ЭВРИДИКА

КРЕСЛО ДЛЯ СНАЙПЕРА

ПОЕЗД

СЕПАРАТИСТ

НАСИЛИЕ

НАСТРОЕНИЕ

ПОСЕЩЕНИЕ

ЖЕНА

О ВНЕШНЕМ

ДОРОГА ДОМОЙ

ГОСТЬ

ЖЕСТОКИЕ МЫШКИ

РЕИНКАРНАЦИЯ СИОНИЗМА

ПАРИКМАХЕРСКАЯ

ГЕРОИЗМ ПО МЕЛОЧИ

ЛЫЖИ

ЙОГУРТ

СЕКРЕТ

ЧУШЬ

РЕКА

КАЗНЬ ЗА КРИВЛЯНИЯ

ПРОБУЖДЕНИЕ ЮДО ГЛУМА

ЧЕМПИОНАТ ЕВРОПЫ

БЕСПОКОЙСТВО

УЧИТЕЛЬ МОШЕННИЧЕСТВА

ВЕЛИЧИЕ ЮДО ГЛУМА

РЕЗОНАНС

ГОРА

АГИТАЦИЯ

НЕЛОВКОСТЬ

ФАШИКИ И ЛИБЕРАСТЫ

ГЕОМЕТРИЯ

КОРИДОР

ССОРА

ЗИЛЬБЕРШТЕЙН

МАФУСАИЛ

УТРО

ВУРИС И САБАТЕЛЬНА

ИМПЕРСКИЙ ПЕС

СЕСТРЫ

РАДИКАЛ

ПОЭТЕССА

МЕЖДУ ИЮЛЕМ И АВГУСТОМ

ОДЕССА

СИММЕТРИЯ

ЖЕНЩИНЫ

НЕСОГЛАСИЕ

ЧУДНЫЙ КРАЙ

ЛИТЕРАТУРНЫЕ СПОРЫ

МОЙ ДЯДЯ

МОЯ СОБАКА

ИЦХАК АРОНОВИЧ

СМИТ

ХОРОШИЕ ВРЕМЕНА

СТРАННОСТИ

ДВАДЦАТЬ МИНУТ

КОБРА

НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ

ВШИ

ПРОПУСК НА ЗАВОД

ВЫБОР ПРОФЕССИИ

ЛЕС И МОХ

СОСЕД

КОКТЕЙЛЬ

АНГЛИЙСКИЙ АЛФАВИТ

1