Leopold Tyrmand

(1920–1985)

Zły

Warszawa

Spółdzielnia Wydawnicza

«Czytelnik», 1955

Леопольд Тирманд

Злой

Роман

Перевод с польского И. Л. Базилянской

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

«А я ничего», — подумала Марта Маевская, увидев себя в зеркале.

Аптека была обставлена старой полированной мебелью. Ящички, причудливые башенки в готическом стиле, потемневшие от времени панели. И зеркала — немного выщербленные, слегка пожелтевшие, вставленные в шкафы. «Неужели я и в самом деле красивая?» — задумалась Марта, когда скрученная, как червяк, многолюдная очередь вытолкнула её прямо к прилавку. «Глупости, — проговорила девушка почти шёпотом, — не красивая! Приятная, вот и всё. Нормальная».

В зеркале отразились невысокая фигурка, худенькое личико со вздёрнутым носиком, в беспорядке, но по-модному рассыпавшиеся пряди тёмно-русых волос, которые выбивались из-под симпатичного чёрного беретика. «Оригинальная, — вот точное слово, — с удовлетворением решила Марта, — не красивая, какая там красота, но оригинальная…» И тут же в ней заговорило чувство юмора: «Легко быть оригинальной в этой толпе больных гриппом, простуженных, закутанных в платки и шарфы посетителей аптеки…»

«Эта погода…» — с отвращением думала Марта. За окнами хлестал дождь со снегом. Площадь Трёх Крестов утопала в грязи, в мерцающем мутном свете высоко подвешенных фонарей, залепленных грязноватым налётом мокрого снега. То и дело какой-нибудь промокший посетитель, от которого веяло сыростью и холодом, протискивался в тёплую, переполненную людьми аптеку. Фарфоровые баночки с чёрными буквами сокращённых латинских названий, эмалированные таблички на аптечных ящичках вызывали симпатию и доверие.

Утомлённая аптекарша по ту сторону прилавка молниеносно подсчитывала колонки мелких цифр на рецептах. Мысли Марты обратились к дому: «Бедная мама, как она страдала ночью…» Это ожидание в бесконечной очереди утомляло, начинало мучить и угнетать. «Сколько дома работы, а ещё хочется встретиться с Зеноном… Так медленно движется очередь…»

Уставшая аптекарша привычным движением взяла у Марты рецепт.

— Беламида нет. Экстракт чёрной редьки исключён из списка лекарств, — проговорила она. Раскрыла какую-то книжку и стала там искать. — Нет, — повторила аптекарша, — исключён.

— Так, может быть, чем-нибудь заменить? — огорчённо пролепетала Марта.

— Есть изохол вместо беламида. И настойка зверобоя, или холезол. Но вам нужно принести новый рецепт либо заплатить полную цену.

— Как неудачно! — тихо сказала Марта.

— Эти врачи, — прошипела стоявшая за Мартой женщина, повязанная шарфиком поверх шляпы, — выписывают лекарства, а их нет в аптеках.

— Прошу пани… — начала Марта, не зная, что говорить дальше. Голова шла кругом: освобождение матери от работы, направление в поликлинику, ожидание часами на приёме у районного врача, бессонные ночи матери, которая жаловалась на боль в печени… И снова поликлиника, потом рецепты, неудачное свидание с Зеноном. Столько хлопот в течение дня, а теперь опять всё заново.

— Сколько это будет стоить без рецепта, прошу пани?

Аптекарша назвала цену. Сзади в очереди кто-то громко заявил:

— Почему так долго? Нельзя столько времени уделять одному человеку.

— Прошу пани, мама… — начала Марта.

С усталого лица, обрамлённого аккуратно причёсанными седыми волосами, взглянули на неё быстрые глаза аптекарши.

— Это для вас, пани? — спросила она.

— Нет, — быстро ответила Марта, — для моей матери. Печень и жёлчный пузырь. Всё сразу…

Аптекарша решительным движением карандаша зачеркнула названия лекарств на рецепте и вписала новые, потом подала талон в кассу. Марта благодарно улыбнулась. Что-то похожее на улыбку осветило сосредоточенное лицо аптекарши. Так уж повелось, что улыбка Марты, словно некий волшебный механизм, вызывала улыбку на лицах других людей.

Марта заплатила, плотнее застегнулась, подняла воротник пальто, закутала подбородок мягким цветным шарфиком, перекинула через плечо охотничью кожаную сумку и взяла два больших флакона с лекарствами. Закрыв за собой дверь аптеки, она ещё какое-то мгновение постояла на пороге. Вихрь, снег, дождь, слякоть, мерцающий неверный свет, густые сумерки февральского вечера, когда люди торопятся, бегут от непогоды, жмутся к трамваям, спешат, ни на кого не глядя. Длинный ряд съёжившихся фигур топтался в жидкой грязи на тротуаре, ожидая трамвая; чуть подальше такая же очередь нетерпеливо высматривала автобус на Жолибож. Марта быстрыми шагами, почти бегом, повернула в сторону Вейской улицы.

Когда и как это случилось, в первую минуту она не смогла бы сказать. Её глаза наполнились слезами, и горьким сожалением сжалось сердце.

«Столько хлопот, столько стараний, такие нужные, страшно нужные лекарства…» Оба флакона валялись на земле: из одного вытекала жидкость, таблетки из другого выкатились и смешались с грязью.

Это была первая реакция. Потом Марту охватила злость, а спустя мгновение — страх.

— Спокойно, милая… Злость вредит красоте… — прошепелявил, слегка пошатываясь, высокий подросток. У него были сальные светлые волосы, потное лицо и расстёгнутая на шее фланелевая рубашка. Это он внезапным движением выбил у Марты из рук флаконы. Что это? Случайность, хулиганство или неосторожность, которую можно объяснить дождём, слякотью, спешкой? Одно не вызывало сомнений — парень пьян. И он был не один. Рядом хихикал низенький толстый парнишка в летнем пальто.

— Вы с ума сошли!.. Как вы ходите?.. Прошу отойти… — крикнула Марта. Высокий попытался её обнять.

— К чему такой шум, подружка… Пособираешь, очистишь, хе-хе-хе! — хихикал толстый, втаптывая ботинком таблетки в грязное чёрное месиво.

Стоящие рядом, в очереди на автобус, стали оборачиваться. Три человека направились в сторону шума. Несколько прохожих остановились немного поодаль.

— Лекарства! Что вы, пан, сделали с лекарствами?! Милиция! — закричала Марта. Боль, злость и страх звучали в её голосе. На неё пахнуло смрадным запахом немытого тела и грязной одежды парня, который всё напирал на неё.

От киоска издательства «Рух», поблизости от них, отделилась какая-то фигура — парень, тоже высокий, как и приставший к Марте, без шапки, в расстёгнутой вельветовой куртке. Молниеносно он подскочил к Марте. Вокруг уже вырастала толпа — неуверенная, тёмная, невыразительная, как погода.

— Метек! Беги! Зачем такой шум… — Парень в вельветовой куртке толкнул высокого в бок, потом быстрым нахальным жестом схватил Марту за подбородок и грубо приподнял её голову.

— Сестра! — процедил он сквозь зубы. — Сестричка… Смотри, куда идёшь! Слышишь? Не лезь на спокойных людей, не то слезами умоешься! А сейчас…

— Ну да… — быстро добавил низенький толстый парень, — налетела, как торпеда, а теперь жалуется…

— Я видел, — бросил кто-то из толпы, — эта пани бежала как сумасшедшая.

— Понятное дело, — оживилась толпа, — молодой парень немного выпил… надо ему уступить дорогу…

— Неправда! — внезапно загремело сбоку. Из киоска выглянуло румяное лицо немолодого уже человека, укреплённое седыми, обвисшими, как у сома, усами; на голове его была хорошенькая фуражечка с блестящим козырьком.

— Неправда, прошу панов! Этот лоботряс виноват! Я хорошо видел! Он, щенок такой, зацепил эту панну, выбил у неё из рук бутылочки! Я бы тебе, дрянь… — из окошечка высунулся сухой костлявый кулак.

— Дядя, — проговорил низенький, опираясь локтями о киоск, — заткнись, ладно?

— Что же теперь будет? — сокрушалась Марта. Голос её оборвался, она не могла отвести глаз от пропавших лекарств.

— Ой-ой-ой! Чтоб такие ребята! Как это можно… — робко отозвалась какая-то женщина в платке.

— А вы, пани, что! — метнулся к ней парень в вельветовой куртке. — Домой! Кальсоны стирать! Сейчас же… — И вдруг он пронзительно свистнул сквозь зубы, изо всех сил толкнул Марту на киоск, растолкал стоявших поблизости от него людей и крикнул:

— Ребята! Айда!

То, что произошло после этого, было похоже на сон. Видели его с десяток людей в течение какой-то доли секунды. И когда протёрли глаза — всё уже закончилось. Обливаясь кровью, в грязи, на тротуаре, валялся парень в вельветовой куртке. Сквозь мокрый снег при бледном свете фонарей трудно было сразу понять, что это тёмное, грязное на лице парня, который лежал на боку и тихо стонал, — кровь или грязь. Низенький толстый парнишка стоял на коленях возле киоска, обеими руками держась за голову. Вот он медленно поднялся, посмотрел мутным взглядом сильно избитого человека, пошатнулся и, собрав все силы, побежал в сторону костёла Святого Александра. Бесследно исчез куда-то и пьяный. Толпа опомнилась, всколыхнулась, со всех сторон закричали:

— Скорую помощь! Милицию! Человек ранен!

Кто-то помог подняться тяжело дышащей Марте. Со стороны Вейской уже бежали два милиционера.

В комнате для дежурных скорой помощи зазвонил телефон. Дежурная сестра сняла трубку.

— Да. Скорая помощь. Какой комиссариат? Тринадцатый? Хорошо. Сейчас проверю. Положите, пожалуйста, трубку.

Сестра повесила трубку, посмотрела на таблицу со списком телефонов в комиссариатах и набрала номер.

— Тринадцатый комиссариат? Да. Всё в порядке. Сейчас высылаем.

Она положила трубку и сняла другую.

— Амбулатория? Это дежурная. Вызывает тринадцатый комиссариат. Там у них тяжело раненый человек. Несчастный случай? Нет. Кажется, какое-то хулиганство. Кто едет? Доктор Гальский? Чудесно.

Из застеклённой кабины виднелись вестибюль и коридоры. Дежурная сестра нажала звонок. Из комнаты шофёров кто-то выбежал и выскочил во двор. Затарахтел мотор. В глубине коридора появилась высокая худая фигура в белом халате, завязанном прямо под горлом, в накинутом на плечи пальто. Рядом шла сестра в кожушке. Врач улыбнулся дежурной сестре.

— Собачья погода, — заметил он и добавил: — Сестра, прошу поскорее соединить меня с редакцией газеты «Экспресс вечорни».

Дежурная сестра набрала номер и передала врачу трубку.

— Редакция? Можно позвать редактора Колянко? Благодарю.

Несколько секунд врач ожидал, барабаня тонкими пальцами по стеклу. В трубке послышался приятный мужской голос:

— Колянко слушает.

— Доктор Гальский. Добрый вечер, пан редактор. Звоню вам, как обещал. Прошу сейчас же приехать в тринадцатый комиссариат. На Вейскую.

— Прекрасно. Значит, вы, пан, думаете, что… снова?

— Ничего не знаю точно. Во всяком случае, какая-то уличная драка и очень тяжёлое избиение или даже что-то похуже. Я сейчас туда еду.

— Благодарю. Через десять минут буду на месте.

Доктор Гальский положил трубку. Снова улыбнулся дежурной сестре.

— Может, вам, сестра, что-нибудь привезти из города? — спросил он. — У нас ещё вся ночь впереди… — У него было приятное юношеское лицо и спокойные глаза.

— Спасибо, — ответила сестра. — Ничего не нужно. Желаю успеха.

Гальский посмотрел на большие электрические часы: было семь часов двадцать минут.

Из вестибюля он вышел лёгким спортивным шагом и вскочил на подножку низенькой серой «шкоды» с жёлтым крестом на дверцах. Маленькая машина ринулась в затянутую пеленой дождя Гожу, переехала Маршалковскую. Шофёр включил сирену. Прохожие стали останавливаться, оглядываться.

Даже самый отчаянный оптимист в день своей серебряной свадьбы или узнав, что на его лотерейный билет выпал главный выигрыш, либо, что Польша выиграла мировое первенство по футболу, — даже такой счастливый человек не смог бы назвать тринадцатый комиссариат приятным местом. Комиссариат производил довольно-таки мрачное впечатление. Это усугублялось тем, что он размещался на первом этаже, в высоких тёмных комнатах пострадавшего от войны каменного дома. Даже ежедневная покраска обшарпанных стен не уничтожила бы царящей здесь атмосферы мрачной серости.

Доктор Гальский вошёл уверенной походкой и направился прямо к скамье, где лежал человек, накрытый вельветовой курткой. Врач сразу догадался, в чём тут дело. «То же самое, — быстро подумал он, — всё точно так же».

Гальский ловко откинул мятый мокрый шарф, грязный, липкий от крови носовой платок и наскоро наложенную вату. Быстрыми пальцами ощупал челюсть — кость была цела.

От дверей донёсся шум, милиционер пытался остановить какого-то гражданина в сдвинутой на затылок шляпе. Но гражданин сказал: «Пресса…» и показал что-то милиционеру.

Гальский приказал:

— Сестра! Противостолбнячную сыворотку, марлю, бинты…

Шприц был готов, сестра быстро и ловко вынимала из сумки инструменты. Гальский поднял вверх шприц с сывороткой, и взгляд его упал на лицо избитого. Среди полосами размазанной крови и синяков блестели внимательные, с осмысленным взглядом глаза. Врач наклонился над оголённым плечом и ясно ощутил запах алкоголя.

«Всё то же самое, всё совпадает…» — подумал он.

Сестра промывала нижнюю челюсть перекисью водорода, Гальский быстро и безжалостно дезинфицировал рану. Раненый корчился и вопил от боли.

К Гальскому приблизился молодой сержант милиции в наброшенном на плечи серо-голубом ватнике. Следом за ним подошёл журналист. Он спросил:

— Ну что?

— То же самое, — ответил Гальский.

— Что то же самое? — поинтересовался сержант.

— Необыкновенно сильный удар в челюсть, так называемый апперкот, говоря языком боксёров, — удар в подбородок. Усиленный к тому же чем-то металлическим, небольшим кастетом или массивным перстнем. Естественно, повреждены сосуды возле шейной артерии и горла. Место очень деликатное, богатое сосудами, отсюда — обильное кровотечение. Но ничего угрожающего: по сути кость цела, горло не повреждено.

— Значит, то же, что и раньше? — переспросил журналист.

— Несомненно, — подтвердил Гальский. — Что вы, пан, на это скажете?

— Ничего не понимаю, — обиделся сержант. — О чём вы толкуете?

— Сейчас, — проговорил журналист, не обращая внимания на сержанта. — Сейчас, подумайте-ка только…

— Пан, — перебил сержант. — Вообще, кто вы такой?

— Вот моё удостоверение, — показал журналист. — Пан доктор, это тогда…

— Редактор Эдвин Колянко, — прочитал сержант. — Заведующий городским отделом газеты «Экспресс вечорни»… — По служебной привычке он глянул на фотографию, потом перевёл взгляд на оригинал. Сходилось. То же энергичное мужское лицо, ясные глаза и какая-то тень снисходительной иронии в уголках губ…

— Конечно. И это удивительнее всего. — Врач закурил сигарету.

— Итак, тот же удар, такая же рана? — посмотрел на раненого журналист. «Откуда мне знакомо это лицо?» — подумал он.

— Да. Приходится думать, что этот тип хорошо знаком с боксом и к тому же держал в руке что-то твёрдое. Не так ли? — с лёгкой иронией усмехнулся Гальский.

— Какой тип? Что за тип? Значит, вы уверены, что каждый раз бьёт одна и та же рука? — журналист принялся шарить в карманах. Вынул ментоловые сигареты, угостил сержанта и сунул сигарету в рот раненому.

— Ему, наверное, не повредит? Это те, лечебные, — сказал он Гальскому. Врач кивнул головой и поднёс зажжённую спичку к сигарете. Раненый жадно затянулся.

— Именно так и было, — подтвердил Гальский.

— Давайте дальше. Вы утверждаете, что рана нанесена чем-то вроде кастета, а может, и перстнем. Поскольку нам известно, что перстни носят на левой руке… — …тогда, принимая во внимание силу удара, — усмехнулся Гальский, — мы придём к выводу, что этот тип либо левша, либо женат и, возможно, носит обручальное кольцо на правой руке. Дорогой редактор, мы на неверном пути. Мне думается, что дедуктивный метод в духе незабвенного Шерлока Холмса и сотен его последователей здесь совершенно непригоден. Это варшавское дело, так мне, во всяком случае кажется; тут следует искать объяснение в проблемах и традициях нашего города, в настроениях и колорите великой Варшавы.

— О чём вы, панове, говорите, ради Бога? — совсем изнервничался сержант.

Глаза раненого тревожно забегали, внимательно изучая собеседников.

— Гражданин капитан, очень прошу, — раздался внезапно чей-то голос. Гальский, журналист и сержант быстро обернулись. Возле барьера, перегораживающего комнату, стояли трое мужчин, рядом сидела на стуле девушка. Несколько милиционеров торчали под стенами.

— Прошу, гражданин капитан, скорее меня освободить, — обратился к сержанту один из мужчин, коренастый, в пальто с узким меховым воротником и с портфелем под мышкой.

Сержант перешёл на другую сторону барьера и принял официальный вид.

— Сейчас составлю протокол, — заявил он, садясь за стол.

— Гражданин врач, — обратился сержант к Гальскому. — В состоянии ли пострадавший давать показания?

— Безусловно, — ответил Гальский.

— Ну, вставай, пан. — Сержант деликатно, но решительно взял раненого за плечо. — Ничего с тобой не сделалось, правда?

— Какой там ещё пострадавший? — громко пробурчал возле барьера старый седоусый человек в фуражке.

Раненый поднялся, сел, потом неуверенно встал. Он был высокий и сильный, в дешёвой измятой синей двубортной куртке, в неопрятном зелёном пуловере под ней. Молодой человек нагнулся к грязному ботинку из дешёвого заменителя замши и завязал шнурок. Ему было не больше двадцати лет.

«Где я его видел? — снова подумал журналист. — Кажется, где-то мимоходом. У него красивые зелёные глаза, но какие-то асимметричные, злые. Что ж… Красота — это, прежде всего, пропорциональность, а у него всё какое-то искривлённое, непропорциональное. Сколько таких лиц проходит ежедневно через пригородные вокзалы, магазины, третьеразрядные столовые».

— Гражданин сержант, вы позволите мне и врачу присутствовать здесь во время допроса? — громко спросил журналист.

— Пожалуйста, — без особого удовольствия разрешил сержант.

— Я ничего не видел, — заявил, назвав свою фамилию и адрес, коренастый человек в пальто с узким воротником. — У меня жена и дети, я страшно устал. Знаете, гражданин сержант, целый день в конторе, в хозяйственном отделе: перья, корзинки для мусора, бумаги… Я стоял в очереди на автобус, паны стали ссориться, я подошёл поближе. А потом всё как-то смещалось, дождь со снегом бил прямо в лицо… Смотрю, этот пан уже лежит на земле. Кажется, кто-то пнул его ещё несколько раз, но кто именно, я не знаю, не видел.

— Можете идти домой, гражданин, — сказал сержант, быстро записывая показания. — Дальше. Кто ещё?

— До свидания, панове, — попрощался коренастый, вежливо приподнимая лыжную шапочку и путаясь в наушниках.

— Это произошло мгновенно, — начал молодой человек в очках, приблизившийся к барьеру. — Меня зовут Анатоль Марчак, я студент политехнического института, живу на Жолибоже. Стоял в очереди на автобус и видел, как эту панну грубо зацепили трое хулиганов. Похоже, они были пьяны. Один из них — вот этот; ещё двое удрали. Когда этот толкнул панночку, вмиг туда кто-то вскочил, словно тень — неуловимый, незаметный. Всё молниеносно закипело, и через минуту этот хулиган лежал на мостовой, а другой стоял на коленях, держась вот так, обеими руками, за голову. Ударов я не успел заметить, всё произошло внезапно, мне только показалось, что эта тень была невысокого роста и, прежде чем растаять в темноте, несколько раз ещё пнула лежащего в голову и в живот. Тут поднялся страшный крик. Вот и всё. Блестяще, не правда ли? С такими нельзя иначе…

— Спасибо, — сказал сержант, — можете идти.

— Панна, — обратился юноша в очках к Марте, — запишите мою фамилию. Я всегда готов свидетельствовать в суде в вашу пользу. Марчак Анатоль, Козетульского четыре. Нужно раз и навсегда покончить с этим хулиганством!

К барьеру подошёл старик в фуражечке. Это была прекрасная фуражка, чистенькая, тёмно-голубая, с небольшим блестящим лакированным козырьком. Она как нельзя лучше подходила к румяному, усеянному мелкими красными жилками лицу с седыми, висячими, как у сома, усами. Старик держался прямо и больше размахивал палкой, которую держал в руке, чем опирался на неё.

— Фамилия и имя? — спросил сержант.

— Калодонт Юлиуш.

— Как?

Журналист, Гальский и сержант, словно по команде, глянули на старика.

— Я же говорю: Юлиуш Калодонт.

— Гражданин… — лицо сержанта смягчилось из-за попыток побороть усмешку, но тут же стало важным, почти до суровости. — Вы что, шутите с этим? — Он жестом изобразил, что чистит себе зубы.

— Ну что вы, пан начальник! — с упрёком бросил старик. Потом расстегнул поношенное, но чистенькое пальто. — Вот мой паспорт.

Гальский и журналист не выдержали и перегнулись через барьер. В паспорте стояло чёрным по белому: Юлиуш Калодонт.

— Ладно, гражданин Калодонт, — в отчаянии проговорил сержант.

— Что же дальше?

— А то, что я бы с них живьём шкуру содрал, с этих хулиганов, босяков, проходимцев! До того дошло, что женщина не может перейти улицу в семь часов вечера, пан начальник. И где? На площади Трёх Крестов. Я киоскёр издательства «Рух», работаю в киоске, возле института глухонемых. Этот мерзавец… — Калодонт указал дрожащей в его руках палкой на парня в вельветовой куртке, — подошёл ко мне за сигаретами, а его товарищ накинулся на эту панну. Выбил у неё из рук лекарства, всё покатилось в грязь… Я видел, всё видел. Этот, что тут сидит, подскочил к панне и ударил её, толкнул изо всех сил, даже стена киоска застонала… А потом…

— Что потом? — воскликнул Гальский.

— Потом из толпы выскочил огромный, с красивым лицом пан, я сам видел, Богом клянусь, великан, с львиной гривой… Одним взмахом руки повалил всех этих негодяев и…

— Попался бы этот лев ко мне в руки, — злобно буркнул сержант.

— Ну и что? Что дальше? — бросил Гальский.

— Этого я уже не знаю. Исчез так же, как и появился. Не знаю, куда он делся. Но так им и надо, этим поганцам, хулиганам, сукиным детям! — Тут старичок сделал воинственный жест палкой.

— Спокойно, — остановил его сержант. — Вы, пан, можете идти. То, что вы говорите, не добавляет к делу ничего нового.

— Как это ничего нового?.. К вашему сведению, пан начальник, я остаюсь. Может, я ещё понадоблюсь панне… — Калодонт отвесил рыцарский поклон в сторону Марты.

— Прошу, панна, — вежливо обратился сержант к Марте. Марта встала и подошла к барьеру. У неё был грустный и утомлённый вид.

«Какая хорошенькая!..» — быстро подумал журналист и снял шляпу.

«Бедняжка…» — подумал доктор Гальский. И неожиданно для самого себя сделал шаг вперёд — к ней.

— Прошу пана, — обратилась Марта к сержанту, — мне всё это представляется каким-то недоразумением. Действительно, эти молодые люди вели себя нагло, даже грубо. Но я не знаю… может, это дождь со снегом, вихрь, а может быть, я слишком спешила и нечаянно толкнула кого-то из них. Я готова признать свою вину и извиниться, но дело не в этом. Я бежала домой, к больной матери. Несла лекарства, которые достала с большим трудом. Главное, что я лишилась этих лекарств и действительно не знаю, по чьей вине, — может, и по моей.

— По чьей вине! — воскликнул Калодонт. — По вине этих паршивцев, пан начальник! Пристать к девушке им захотелось… Я бы их на год тюрьмы каждого!..

— Ваша фамилия, панна? — сухо, но вежливо спросил сержант.

— Маевская. Марта Маевская. Двадцать четыре года. Работаю секретарём в дирекции Национального музея.

— Это для меня не так важно, — заявил сержант. — В принципе вы, панна, присутствовали при том, как ранили этого человека. Что вы можете сказать по данному поводу?

— Немного, скорее — ничего. Этот пан изо всей силы толкнул меня на киоск, на минуту у меня перехватило дыхание, и тогда-то всё и случилось. Когда я пришла в себя, всё уже кончилось, и этот пан лежал на земле. Может, только…

— Что такое? Говорите.

— Не знаю, возможно, мне померещилось — результат нервного перенапряжения, эта погода… Я не хочу выглядеть смешной…

— Скажите, прошу вас, — мягко проговорил Гальский. Марта повернулась к нему и увидела худое мальчишеское лицо и спокойные голубые глаза.

— Знаете, пан, — сказала Марта Гальскому, — на миг мне почудилось, что из этого мутного, бурого полумрака, из дождя, мороси, снега, из этой путаницы серых фигур в меня впились чьи-то глаза. Теперь я хорошо их припомнила… Пронзительно ясные, пылающие, как будто одни белки без зрачков. Они с таким напряжением, почти до боли, прикипели ко мне, словно осенённые какой-то нечеловеческой силой и яростью… Страшные глаза!..

Сестра тревожно шевельнулась, милиционеры приблизились к Марте, журналиста пробрала дрожь, Калодонту стало не по себе, парень в вельветовой куртке замер, его рука остановилась, не донеся до рта сигарету. Сержант кашлянул. Марта спрятала лицо в ладонях. Гальский подошёл к ней.

— Успокойтесь, прошу вас. Что это? — добавил он, почти с испугом. На виске Марты краснела тоненькая запёкшаяся струйка крови. Гальский резким движением снял с её головы берет и откинул волосы с виска. При этом он ощутил свежий аромат этих волос. «Хороша, — подумал Гальский. — Даже сейчас, утомлённая, издёрганная, — и хороша». — Сестра, — попросил он, — дайте, пожалуйста, какой-нибудь антисептик и пластырь.

— Панна поранилась, — обратился врач к Марте.

— Пустяки, — отозвалась она, — я даже не чувствую.

— Наверное, об угол киоска! — воскликнул Калодонт. — Ах ты, негодяй!.. — подошёл он с палкой к парню.

— Могу ли я уже идти? — спросила сержанта Марта.

— Идите, — ответил тот, — протокол составлен. Если вы, панна, захотите подать жалобу в судебную комиссию столичной Рады Народовой, прошу обратиться к нам.

Марта, Калодонт, Гальский и журналист собрались уходить. Сержант остановил Гальского:

— Пан доктор, прошу вас остаться на несколько минут.

Журналист повернулся к Марте:

— Может быть, панна согласится выпить чашку горячего кофе после таких волнений?

— Благодарю — не могу. Я должна немедленно идти домой. Меня ждёт мама. Она больна и, наверное, очень тревожится.

Гальский улыбнулся.

— Что с мамой? — спросил он.

— Печень и жёлчный пузырь, — ответила Марта.

— Дайте мне, пожалуйста, свой адрес. У меня нет с собой бланков рецептов, но сегодня же вечером я достану вам все лекарства от воспаления печени, какие только известны современной медицине вместе с гомеопатией, народной и тибетской медициной, — заверил Гальский.

Марта впервые за всё время улыбнулась, и все находившиеся в комнате ответили ей улыбками.

— Спасибо, — просто сказала она и назвала свой адрес.

«Блондины с золотистым оттенком волос и кожи — такие, как этот доктор, имеют естественное преимущество перед рыжеватыми блондинами вроде меня. К тому же на моём лице, наверное, заметна склонность к алкогольной обрюзглости, чего никак не скажешь о лице доктора», — помрачнел журналист и с ревнивой горечью посмотрел на Марту. Но как только она ушла, он перестал о ней думать.

— Ну, сынок, а теперь ты… — промолвил сержант, встав и поправляя пояс. — Что скажешь?

Парень подошёл к барьеру. Какое-то время он холодно и пренебрежительно смотрел на сержанта, потом проговорил, медленно цедя слова:

— Ничего… Я получил по морде, значит, я и есть потерпевший. Этого достаточно.

Сержант слегка покраснел, но сдержался и спросил:

— Имя и фамилия?

— Мехцинский Веслав.

— Адрес?

— Медзяная, два.

— Где работаете?

— В мастерской на Карольковой.

— Паспорт?

— Забыл дома.

— Паспорт. Удостоверение с работы, — флегматично повторил сержант. Парень принялся рыться в карманах и вытащил какой-то клочок бумаги.

— Что вы мне суёте! — голос сержанта задрожал от злости, лицо вспыхнуло. — Справку о прививке против тифа двухгодичной давности? Слушайте, если вы сейчас же не предъявите мне документы, то недели три не выйдете отсюда! До суда за бродяжничество.

Парень пожал плечами и вытащил потрёпанный клеёнчатый кошелёк, из которого извлёк справку о прописке. Сержант посмотрел и сказал со злой усмешкой:

— Ах ты ж… Счастье ваше… Что же вы врёте? Вы ведь живёте на Кавенчинской?

— Это теперь, — криво усмехнулся парень. — А раньше на Медзяной…

Сержант что-то записал, потом заявил:

— Если хотите подать заявление об избиении, то это сюда, к нам. А за хулиганство на улице и за попытку ввести в заблуждение представителя власти мы вас привлечём к ответственности. А теперь убирайся отсюда, ты… потерпевший!

Парень накинул куртку и вышел. У стоящего возле двери милиционера зловеще заблестели глаза и сжались кулаки.

— Потерпевший… — прошипел он, — я бы тебе показал, если бы не моя форма. Нельзя сейчас!

Сержант обратился к Гальскому и журналисту:

— Панове, прошу за мной.

Он привёл их в небольшую комнатку. Все трое остановились возле письменного стола.

— Итак, пан доктор, — начал сержант, — о чём это вы так загадочно разговаривали?

Гальский закурил сигарету.

— Видите ли, пан сержант, — ответил он, — я всю неделю дежурю ночью. Замещаю больного коллегу. И езжу. Первый раз в Рембертов, три дня назад — на Грохув, два дня назад — к кинотеатру «Охота», позавчера — на вокзал в Подкове Лешней, вчера — в универмаг на Служевце. И каждый раз застаю там кого-то, сражённого молниеносным апперкотом, с разбитым подбородком, безжалостно потоптанного ногами. И никто из свидетелей не может объяснить, что случилось, когда, как и кто был виновником. Все видели какую-то тень, стремительную, словно молния, все вспоминают мгновенно нанесённый удар, какую-то невыразительную стёртую фигуру, ловкую, как чёрт. То говорят о могучем великане, то о человеке небольшого роста. Никто не знает ничего, абсолютно ничего! Одно несомненно: каждый раз на земле остаётся потерпевший, и этот потерпевший всегда изувечен наподобие нашего сегодняшнего клиента. Итак, напавший, хулиган, негодяй, становится беспомощной, потерявшей сознание, избитой жертвой. И кто знает, не будут ли со временем оставаться на месте и трупы! — закончив рассказ, Гальский сунул в рот сигарету и сделал крепкую затяжку.

Сержант тёр себе лоб.

— Месть? Кровавые разборки каких-то отбросов города? — откликнулся он.

— Неужели? — скептически ответил журналист. — Прошу учесть, сержант, что это не какой-то частный случай, а целая серия действий, объединённых обстоятельствами и способом. Широта масштаба и условия, в которых всё происходит, скорее свидетельствуют… — журналист колебался.

— О чём свидетельствуют? — остро переспросил сержант.

— Я ничего не хочу подсказывать, — медленно проговорил Гальский. — У нас есть только неопределённые данные, наблюдения, предположения. Но мне кажется, что тут… какая-то организованная компания. Впрочем, не знаю. Возможно, я ошибаюсь, но меня, знаете, интересуют необычные и небудничные дела. Такая, видите ли, прихоть…

Сержант, казалось, ушёл в свои мысли.

— А сегодня? Что произошло сегодня? — отозвался он, словно бы обращаясь к самому себе.

— Да. Что мы, собственно, знаем о сегодняшнем происшествии? — подхватил журналист. — Студент-политехник говорил о человеке невысокого роста, пан Калодонт — о великане, да ещё и с львиной гривой. Ну и о глазах. Огненные, пылающие, светлые, пронзительные — глаза убийцы или святого, разве не так?

— А это уже что-то новое, — заявил Гальский. — Глаза, рост, львиная грива — это всё новые элементы.

— Ничего нового, — скептически усмехнулся журналист. — По сути, какой рост? Какие глаза, а главное, — чьи они? Прошла неделя с тех пор, как доктор Гальский рассказывал мне за столиком кафе о своих первых наблюдениях и мыслях, а мы знаем всё то же — не знаем почти ничего…

— Всё нормально, — заявил сержант. — Благодарю вас, панове.

После их ухода он снял телефонную трубку и набрал номер Главной команды городской милиции.

— Какое-то письмо тебе, Марта.

Худенькая немолодая женщина подошла к аккуратному комоду и вытащила из-под вазы прямоугольный конверт. Марта вскрыла его и прочитала:

«Уважаемая панна!

Очень признателен за благодарность. Меня страшно интересует Ваше самочувствие, но, думаю, оно едва ли требует такого немедленного вмешательства, чтобы звонить на скорую помощь. Сам не знаю — радоваться этому или печалиться. Жажду также довести до Вашего сведения, что найдены новые сенсационно чудотворные лекарства от болезней печени.

Сердечно жму Вашу руку

ВИТОЛЬД ГАЛЬСКИЙ»

Марта зажмурилась. Ей понравились сдержанность и тактичный юмор письма, который своей нарочитой наивностью что-то маскировал, и это «что-то» понравилось Марте больше всего. Где-то близко от сердца пронеслась лёгкая тень тревоги. Она подумала о Зеноне, собиралась даже спросить, не оставил ли он для неё записки. Хотелось высказаться, и Марта уже формулировала свою мысль, когда внезапно, сама не зная почему, спросила:

— Как ты себя чувствуешь, мама?

Сказала и прикусила губу. Она поняла: это неминуемо. «Как фатум в греческих трагедиях», — попыталась шутить Марта.

— Знаешь, не очень хорошо. — Пани Маевская сняла очки и отложила работу. — Дня два было полегче после этих лекарств, а сегодня, в конторе, снова заболело…

— Кажется, открыты новые лекарства против болей в печени. — Марта задумчиво подошла к окну. — Боюсь только, не оказывают ли они побочного действия…

— Возможно. В таком деле всегда нужно консультироваться с врачом. Я ни о каких новых не слышала…

— Я узнала об этих лекарствах только что…

— В конце концов, что там лекарства… В моём возрасте нужно просто заменять печень новой, а старую сдавать в капитальный ремонт, как говорят шофёры.

— А, может, всё-таки? Что-то новое. Ты же знаешь, мама, современная медицина…

— Дорогая, я буду принимать всё, что ты мне принесёшь. Не знаю, представляешь ли ты себе, как мне надоела эта боль. Я готова на всё, только бы помогло.

— Но я не готова, — прошептала про себя Марта и повернулась к матери. Она стояла против неё, стройная, грациозная, как статуэтка, на фоне кретоновой шторы. — Дело в том, что эти побочные воздействия касаются не непосредственно больного, мамочка. Но не обращай на меня внимания, дорогая, — у меня сегодня день капризов, день глупых шуток. А теперь я иду на тренировку к Зенону, хорошо?

Пани Маевская надела очки и снова спокойно продолжала вязать. Между ней и Мартой существовало соглашение по поводу таких «капризных дней». Первый его параграф гласил: в такие дни ничему не удивляться. Этот параграф стал основой прекрасной семейной гармонии и большой взаимной любви.

Вечер был холодный, но приятный. Ей нравилось идти по знакомым, любимым улицам. Марта любила свой район, любила в беспорядке разбросанные виллы на Фраскате, широкий фрагмент эскарпа над Центральным парком, старинный, побелённый, очень польский, дом бывшего сената… Она знала все здешние закоулки и проходы. В этом районе было чисто и спокойно, очень уютно. Марта свернула с Вейской под арку дома сейма, миновала Министерство коммунального хозяйства и спустилась по Лазенковской вниз. Возле дома сейма обжитая часть района неожиданно заканчивалась: здесь тянулись спортивные площадки, разделённые оградами из железной сетки или толстых прутьев. Парк Собеского, в глубине Охотничьей — теннисные корты, арены и многоярусные крытые трибуны стадиона Войска Польского, затем тёмный массив бассейна — все эти места, солнечные и зелёные летом, производили сейчас гнетущее впечатление. Пустынное тёмное пространство, очертания, тонущие в полумраке, широкие безлюдные улицы, тишина малолюдной окраины, которую время от времени нарушало только шуршание о мостовую троллейбусов, — всё это почему-то настораживало. В самом центре пейзажа возвышались руины большого костёла.

Проходя мимо руин, Марта подумала, что тут ужасно неприятно. «Нервы, — сказала она себе, — просто следствие последних событий».

За костёлом начинался троллейбусный парк. Тихие тёмные троллейбусы стояли мирными рядами, словно спящие гиппопотамы. Сразу же за парком засветились колеблющиеся огни, из глубины большой площадки донеслись звуки вальса «Конькобежцы». Перед высоким дощатым забором стояли кучки молодёжи. Марта облегчённо вздохнула.

— Майка! — крикнул юноша в пальто, из-под которого виднелся зелёно-чёрный хоккейный костюм. — Что с тобой такое? Я тебя никак не дождусь…

— Как поживаешь, Зенон? — Марта поднялась на цыпочки и поцеловала Зенона в щёку. — Мой мальчик, кое-кто тяжко трудится, не говоря уже о домашних обязанностях примерной дочки.

— Ну, труд — вещь почётная, — усмехнулся Зенон. — Пойдём, немного погреешься в нашей раздевалке. Как мама?

Красивый парень этот Зенон. Довольно бесформенный костюм хоккеиста не мог скрыть его сильную гибкую фигуру, широкую грудь, длинные ноги. На мощной смуглой шее сидела голова молодого гладиатора с чёрными волосами и тёмными глазами. Берет Марты едва доходил ему до плеча.

— С тренировкой, наверное, ничего не выйдет, — заявил он. — Такой базар на этом новом катке… Опять пустили публику. Зря мы раздевались.

— Переоденься. Пойдём посидим немного в кафе «Под курантами». Я уже сто лет не была в кафе.

— Нет, это не так просто. Здесь сейчас весь первый и второй состав и кое-кто из руководства секции. Должен быть какой-то пересмотр. Не могу, Майка, понимаешь, я хочу уже в этом году раз и навсегда закончить с дипломом. Знала бы ты, как у нас теперь смотрят на участие в жизни секции! Ужас просто…

— Успокойся. Чтобы такая звезда, как ты, обращала на это внимание, — бросила Марта с лёгкой иронией.

— Знаешь, на экзамене нетрудно погасить и самую большую звезду, — ответил Зенон с юмором, но видно было, что он не собирается протестовать против такой высокой оценки.

Они прошли полную детворы общую раздевалку. Зенон открыл дверцы в перегородке, делившей барак пополам. Во второй половине стояли шкафчики для спортивного инвентаря, исписанные тысячами надписей, часто весьма непристойных. Тёмное пространство между шкафчиками было заполнено разноцветными принадлежностями спортсменов-профессионалов: чехлами, наколенниками, кожаными латами, ботинками, коньками, клюшками. Стоя в этом бедламе, люди смеялись и разговаривали. Молодые нагловатые лица поблёскивали крепкими зубами.

— Привет, Майка! — крикнул какой-то юный великан с загорелым лицом.

— Здравствуй, Антек! — бросила Марта. — Какой ты чёрный!

— Заметно?

— Моё почтение, Марта, как поживаешь? — слышала Марта сзади и со всех сторон. — Приходи в воскресенье хоть плюнуть на лёд. Мы играем с какими-то лохмотниками из Кракова. Поставим им банки, вот увидишь. Когда ты приходишь, Зенон играет как сатана.

— Приду! — смеялась Марта. — Но это не очень поможет.

……………………………………………………

В раздевалку зашёл плечистый мужчина в дублёнке.

— Панове, — проговорил он, — бегите кто-нибудь на каток, потому что там какая-то история. Снова хулиганят. Зенон, ты уже на коньках…

Зенон поднялся, накинул на хоккейный костюм пальто и сказал:

— Пойдём, Майка, постоим на воздухе. Сейчас не холодно.

Марта любила смотреть на мелькающую, движущуюся толпу. Три зимы, проведённые с Зеноном, научили её понимать принципы, законы и тайные знаки этого мирка. Она замечала бутылку водки под скамейкой и блеск коньков, по-хулигански «подрезающих» девочек, которые спокойно идут по льду, ориентировалась в технике хоккейных соревнований, в настроениях катка. И поэтому Марта сразу увидела, что связывает, казалось бы, не объединённые между собой фигуры, снующие в толпе. За несколько минут группа более чем из десяти подростков, не старше шестнадцати лет, образовала мощного «змея», который с разгону расталкивал катающихся, опрокидывал, затягивая в свой полукруг девушек, неуверенно передвигающихся в толпе. Во главе «змея» ехал невысокий парень в двубортном тёмном костюме. На шее у него был грязный белый шарф из дешёвого шёлка, на голове — круглая клетчатая велосипедная шапочка, торчащая вверх. Заложив руки в карманы, он скользил быстро и уверенно. Вот парень приблизился. У него было прыщавое лицо с толстым курносым носом.

— Такие шапочки набивают газетами, — усмехнулся Зенон, показывая на клетчатую шапку. — Это придаёт им излюбленную форму и в то же время до некоторой степени защищает от ударов.

В усмешке Зенона было пренебрежительное одобрение, парень казался ему забавным.

— Костюм, подходящий для именин у шурина. Смешно, — сказала Марта, но не улыбнулась.

В этот момент подвижный «змей» присел в так называемом «пистолете» и, нарушая все правила движения, во весь дух помчался через каток. На льду осталась лежать маленькая девочка, которая пыталась подняться. Зенон одним толчком длинных ног обогнал банду и через секунду оказался возле девочки; взял её на руки и резко затормозил рядом с Мартой.

— Что случилось? — спросил он, сажая девочку на скамью. Крупные слёзы блестели в её карих глазах. Девочка показала правую ногу: сквозь дыру в штанах и порванный носок видна была большая царапина. — Коньком! Дубина чёртова! — Губки девочки снова жалобно изогнулись подковкой.

Марта вынула у неё из кармана носовой платок.

— До свадьбы заживёт, — весело сказала она, — а штаны завтра зашьёшь. Но тут нужно… — обратилась она вдруг к Зенону и замолчала.

Зенон довольно благожелательно поглядывал на каток, где подростки в велосипедных шапочках нашли себе новую забаву. Они выбрали мишенью одну из мощных ламп над катком, разгонялись и бросали в неё камни. Три попытки оказались тщетными, но в четвёртый раз мордастый парень в тёмном костюме попал. Звон разбитого стекла, похожий на взрыв, звук разбитой многоваттной лампочки — и на катке стало темнее. Что-то испортилось в самой проводке — несколько больших ламп погасло. На льду началась неразбериха, рыцари полумрака стали лихорадочно скользить в толпе. И тут у Марты бурно забилось сердце. Нет, ей наверное, померещилось — невозможно, чтобы это были те же самые светлые, неистово блестящие, пронзительно белые глаза… А если и они, то промелькнули со скоростью звука, будто хозяин их мчал на крылатых коньках. Нет, это нелепость, ей, Марте, просто показалось.

Из раздевалки выбежало несколько спортсменов и плечистый человек в дублёнке. Зенон во всю прыть помчал в толпу. Мордастый хулиган в тёмном костюме ехал быстро, но где ему было состязаться с хоккеистом! Зенон наклонился, обогнал его на скрипучем вираже и схватил за руку.

— А ну полегче, коллега! — проговорил он твёрдо. — Что будем делать?

Парень глянул в лицо Зенону; он был намного ниже и, несмотря на коренастость, наверняка слабее, но что-то в его лице и холодных лживых глазах заставило Зенона отпустить плечо: была в этих глазах готовность пойти на всё, до конца.

— Просто невнимательность, пан начальник, — проговорил он с фальшивой улыбкой. — Прошу прощения, это по неосторожности.

«Гениально, — подумал Зенон, — ну и юмор у этих лоботрясов… “по неосторожности!”».

Ему вдруг ответ показался очень остроумным, и он не выдержал, улыбнулся. Подросток сразу же заметил улыбку.

— Пан начальник, я сейчас вам выложу пятидесятку… за лампу, хорошо? Соберу только у друзей, сукиных сынов.

И в самом деле, Зенон и мигнуть не успел, как его окружил тесный круг потных лиц, грязных шарфиков, испорченных зубов. Отовсюду несло запахом водки.

— Чтобы сейчас же, слышишь? Внесёшь в кассу катка… — сказал он громко и растолкал напиравших на него подростков.

— А как же, сейчас… — крикнул мордастый, и ватага разъехалась в разные стороны.

Зенон подъехал к Марте, возле которой стояли спортсмены.

— Что случилось? — спросил Антек.

— Гениально, — ответил Зенон. — Знаешь, Майка, этот бандит сказал: «Это невнимательность». Так и сказал. Ну и юмор, а?

Антек и ещё кое-кто засмеялись. Марту била дрожь.

— Ну и что? — бросила она вдруг. — Что вы теперь будете с ними делать?

— Ничего, — беззаботно ответил Зенон, — что ему сделаешь? За лампу не заплатит — она дорогая, милиция далеко, драться с ними я не буду. Тебе не понять, Майка, это хозяева Черняковской улицы. Тот мордастый в велосипедной шапочке — гроза Чернякова.

— Ребята, — скомандовал человек в дублёнке, — готовьтесь выйти на лёд, сейчас освободим каток от публики. Иду объявлять в мегафон.

Плотной толпой хоккеисты выехали на лёд.

— Понимаешь, Майка, — неуверенно проговорил Зенон, когда они остались наедине. — Если бы я застукал его где-то в нейтральном месте, то сделал бы из него мармелад, но тут они меня знают… Сегодня я дам ему по морде, а вечером буду уходить с катка, и штук десять кирпичей, неизвестно откуда, когда и как, стукнут меня по лбу… я знаю.

Перед глазами Марты внезапно возникла стройная фигура в белом халате. «При чём тут доктор Гальский?» — совсем растерянно, быстро подумала она и сказала:

— Понимаю… — И Зенону стало не до шуток. В то же мгновение из полумрака катка на какую-то долю секунды на Марту уставились светлые зрачки и тут же погасли. Это произошло так внезапно, так неожиданно, что она задрожала, охваченная страхом. «Просто отблеск поверхности льда», — успокаивала она себя, хорошо зная, что это не так.

В самом тёмном углу катка мордастый парень в велосипедной шапочке затормозил перед каким-то низеньким паном в «гольфах». Когда этот пан ехал мимо него, мордастый схватил его за руку и, выводя из равновесия, потянул за собой в головоломный пируэт.

— Папаша, — проговорил мордастый, — одолжи пятьдесят злотых…

— Пан! — крикнул тот. — Пусти, а то закричу!..

Больше он ничего не успел сказать. Парень в свитере, который во весь дух мчался следом, «подрезал» его с разгона. Пан ещё почувствовал, как его изо всей силы несколько раз ударили коньками в спину, а потом кто-то рванул задний карман штанов.

— Спасайте! Милиция! — завопил он.

— Ти-хо! — прошипел мордастый и неторопливо проехался коньком по лицу пана. — Ребята! Домой! — крикнул он, и подростки бросились врассыпную. Всё продолжалось несколько секунд, и пострадавший, пока не стёр кровь со щеки, так и не понял, что произошло.

На катке поднялась страшная суматоха. С трудом преодолевая общий шум, усиленный мегафоном мощный голос попросил публику покинуть лёд.

Марта обратилась к Зенону:

— Переоденься и проводи меня домой, хорошо?

— А тренировка?

— Уйди с тренировки, прошу тебя, с меня довольно этих скандалов.

— Ладно, Майка, подожди. По сути ничего же не случилось.

Возле котлованов, вырытых под будущие трибуны, маячило шесть фигур. Один из парней, невысокий, мордастый, угловатый, комкая что-то в пальцах, сказал:

— Сто семьдесят и документы. Голодранец, вот тебе пятьдесят, иди в кассу, отдай и скажи, что это за лампу. Так надо.

— Иди сам, тоже умный нашёлся — посылает других, будто какой-то джентльмен, — ответил высокий гибкий подросток.

— Ах ты ж, лохмотник. Сейчас я тебе покажу, глупая крыса! Хочешь, чтобы тебя зацапали? И где только таких баранов берут! Не понимаешь, что с ними нужно по-хорошему, болван? Всё самому приходится…

Мордастый вынул деньги из кошелька и спрятал в карман, зашвырнув кошелёк далеко в темноту. Но едва он коснулся земли, как его подняла чья-то заботливая рука.

— Пятьдесят мне, остальные поделим, — заявил мордастый, пряча руку в карман. — Или лучше — вот тебе, Стасик, беги за водкой. Купи огурцов, понял?

Когда и откуда ударила в эти шесть фигур молния, никогда не узнает ни одно из шести заинтересованных лиц. Хотя молния никогда не бывает мягкой, но то, что очутилось сейчас на смёрзшейся глине среди шести сильных, ловких и готовых на всё парней, было настолько мягким, что не подняло ни малейшего шума, и в то время настолько гранитно-твёрдым, что совершило нечто небывалое — сразу же сбило с ног пятерых из шести. Шестой в ту же секунду от мощного удара в живот полетел на кучу замёрзшей глины. Несколько минут в сплошной темноте и молчании кипел необычный, страшный бой. Неведомо откуда градом сыпались удары в рот, в живот, шею, в сердце. И люди начинали кашлять, давиться болью и страхом, хрипеть: «Мой глаз! Голова! О Езус! Голова! Убивают! А-а-а-а-а!»

Мордастый, которого бросили на кучу глины, застонал, открыл глаза, и это стало причиной его полного поражения. Напротив, в темноте, пылали глаза — такие пронзительно белые, что у мордастого подкосились колени. Его шестнадцатилетнюю душу, которая доныне не знала, что такое испуг, внезапно охватил невыразимый ужас. Нащупывая вслепую дорогу, спотыкаясь на глинистой насыпи, падая и обдирая себе руки, этот человек, не боявшийся в своей короткой жизни ни крови, ни ножа, бросился бежать. Всё быстрее и быстрее нёсся беглец по знакомым пригоркам. Наконец добрался до дыры, собственноручно вырезанной когда-то в проволочной ограде, пролез на другую сторону и очутился за троллейбусным парком. Почувствовав себя увереннее, глубоко вздохнул, вытер рот и протянул руку к полоске света, падавшей от уличного фонаря.

— Кровь! — тихо прошептал он и вдруг почувствовал, что не один. Ничего не видел и не слышал, но что-то заставило его бежать. Тяжело дыша, парень перебрался через груду камней и ограду, отделявшую троллейбусный парк от улицы. Ему даже в голову не приходило защищаться, схватить на бегу камень, принять бой в закоулках, которые он знал, как собственный карман, где ой столько раз бил других… Наконец беглец бросился в проход между домами и руинами костёла. Он не слышал, но всем телом ощущал погоню. Его тяжёлое, с присвистом, дыхание заставило остановиться Зенона и Марту, которые в это время шли по другой стороне улицы. Они видели, как тёмная фигура, далеко опередив их, шатаясь, взбежала на ступеньки портала, а за ней метнулось что-то, похожее на тень, какой-то стёртый силуэт. Трудно было сказать, тень это или живой человек.

Беглец, обогнув колоннаду, очутился в тёмном притворе костёла. Здесь он на миг заколебался. Сердце колотилось как бешеное. Но выбора не было. Оставался только головоломный прыжок в темноту. Там, внизу, было спасение, беглец хорошо знал, что среди тонких колонн паперти, среди свалки толчёного кирпича, прячутся железные двери старого бомбоубежища. Оно вело к подземным ходам, известным только нескольким людям. Парень прыгнул. Но не успел он подняться на исцарапанных, окровавленных руках, как тень с кошачьей мягкостью упала рядом. Собрав остаток сил, мордастый поднялся и бросился между колоннами паперти к железной крышке люка.

Именно тогда Марта и Зенон услышали страшный, полный отчаяния крик, вой человека, от которого у обоих замерли сердца.

— А-а-а-а-рх-х-х!.. — хрипело в руинах огромного костёла.

Они подбежали к ступеням портала. Зенон уже поставил ногу на ступеньку, но Марта тревожно шепнула:

— Нет! Прошу тебя, Зенон, не надо…

Крик не повторился. Зенон не был трусом, но уже минутой позже почувствовал признательность к Марте. Она думает о нём!

— Какие-то счёты хозяев Чернякова! — сказал он с усмешкой.

Снимая ногу со ступеньки, Зенон зацепился за что-то мягкое. Наклонился. Это была клетчатая, набитая газетами, велосипедная шапочка.

— Смотри, я же говорил, — с гордостью сказал Зенон: он угадал!

Марта смотрела на шапку широко раскрытыми глазами. На какую-то долю секунды ей показалось: она что-то понимает!

2

— Куба! Ку-ба-а!

Колянко выглянул в коридор. На лестнице что-то пронеслось, как горная лавина.

— Куба-а-а! Где он, этот…

В конце коридора появился какой-то шар, быстро растущий на глазах. За несколько метров от Колянко он притормозил. Перед журналистом стоял улыбающийся Кубусь.

— Я здесь, пан редактор. В чём дело?

Колянко втащил его в комнату и запер дверь.

— Ты, пацан сопливый, — проговорил он с горьким упрёком.

Кубусь выпрямился.

— Не буду, пан редактор, — пообещал он, на всякий случай отступая, — клянусь самой чистой и невинной любовью, которую питаю к вам в сердце своём. Больше не буду! Но что случилось?

— Мальчик, — сказал Колянко сладким голосом, — мальчик, садись. Смотри, я взлелеял тебя на собственной широкой и волосатой груди. Ещё малолетним мальчишкой ты беззаботно играл под моим могущественным покровительством, своевольно резвясь среди новинок в промтоварных магазинах, прогулок по столице и сообщений о новых трамвайных линиях и ранних овощах в овощных лавках. И что же!? Так ты меня благодаришь? Вот она, твоя любовь к тому, кто вскормил тебя плодами с дерева познания добра и зла!

На круглом веснушчатом лице двадцатидвухлетнего Кубуся отразились боль и растерянность. Судя по всему, он был глубоко тронут.

— Пан редактор, — воскликнул он, — не говорите так, прошу вас! Нельзя так! Вы же знаете, что я, как скала, как утёс, возле вас, пан редактор. Вы всегда можете доверчиво опереться на меня своим утомлённым телом. Ради вас я готов на всё, на самую большую жертву, готов… пусть будет, что будет!.. готов немедля сбегать за сигаретами и даже, — здесь Кубусь закрыл ладонью глаза и с выражением муки на лице повесил голову, — даже принести чай!

— Умолкни, — преодолевая явную взволнованность, прикрикнул на него Колянко. — Дай мне опомниться. Хорошо, хорошо, не буду больше мучить такую жалкую личность, как ты. Читал сегодняшнее «Жице»?

— Нет, — беззаботно ответил Кубусь, — не читал. Я не привык спозаранку читать бездарные страницы нашего конкурента. В этот час я читаю только то, что сам вчера написал. А вообще, — в голосе Кубуся зазвенело презрение, — удивляюсь я вам, пан, что вы, такой интеллигентный человек, тратите утреннее время на чтение этой… газеты.

— Закрой рот! — оборвал его Колянко. — Вот, читай!

Он подал Кубусю полосы утренней газеты «Жице Варшавы». Кубусь с демонстративным отвращением взял газету двумя пальцами, но по мере того, как он пробегал глазами небольшую заметку, обведённую красным карандашом, лицо его удлинялось, из круглого стало овальным, из овального — совсем вытянутым и крайне озабоченным.

— Ну… что скажешь? — взялся за бока Колянко, бросив на Кубуса издевательский взгляд. — Ас репортажа газеты «Экспресс вечорни», репортёр-искра, репортёр-привидение, человек, для которого не существует закрытых дверей, журналист, в левом кармане которого бьётся пульс Варшавы… Глаза, уши и моментальная фотография столицы… Одним словом, Куба Вирус! И вот этот Кубусь Вирус узнаёт о чём-то из крошечной заметки в пятой колонке «Жице»! Хе-хе-хе!

Этот смех прозвучал в ушах Кубуся, как похоронный звон. А ясный мартовский день внезапно померк, затянулся траурной дымкой. Он опустил руку с газетой, как человек, поражённый в самое сердце, склонил голову. И вдруг вскочил, словно ошпаренный.

— Пан редактор! Клянусь вишнёвыми устами новенькой брюнетки из отдела торговли, той, что нравится нам обоим, они не могли получить эти сведения в скорой помощи! Скорая помощь у меня обеспечена железно, и не может быть, чтобы этот… — Тут Кубусь добавил слово, которое совершенно дискредитировало упомянутую особу, — чтобы этот… не сообщил мне о чём-либо таком. Не знаю, но… пусть я буду последним негодяем, а не Вирусом, если в течение двух часов мы не будем иметь…

— Спокойно, сморкач, — Колянко принял менторский тон, — читай внимательно, ты, репортёрская амёба, а уже потом отправляйся на охоту. Ты же видишь, что тут не сказано, ни когда это случилось, ни кто оказал помощь потерпевшему. Не пишут, забрали его в больницу или в милиции ведётся следствие. Ничего, кроме того, что пострадавшего нашли в развалинах костёла, поблизости от Лазенковской улицы. И всё. Тебе придётся обратиться к коллегам из «Жице Варшавы», если хочешь о чём-то узнать.

— Что? Туда? Никогда! — драматически воскликнул Кубусь. — Нога моя не ступит до конца моих дней к этим… пчеловодам. Разве что мне будут причитаться с них деньги, — добавил он тише, в сторону. — А вы, пан редактор, слишком быстро утратили веру в меня!

С этими словами Он исчез, словно вытянутый из комнаты невидимым пылесосом.

«Почему пчеловоды? — удивился Колянко. — Опять тайна цветистого стиля Кубуся Вируса. Но я даже не успел дать ему этого Киша», — подумал он, вынимая из ящика стола только что купленную книжечку. Если сердце Эдвина Колянко и переполняли сейчас тёплые чувства к кому-то, то этим человеком был только Кубусь Вирус.

Когда семь лет назад в редакции появился пятнадцатилетний парень с посиневшими от холода губами, в одежде, сшитой из одеял для американских военнослужащих, Колянко сразу же им заинтересовался. Его самого удивлял этот интерес. Варшава переживала тогда полные трудностей первые зимы восстановления, зимы разбитого войной города. Столица пробивалась сквозь эти зимы, словно сквозь сокрушительный огонь великой битвы за жизнь.

Колянко сразу же увидел в глазах Кубуся какую-то искру, и это пробудило в нём тёплое чувство жалости. Парень был сиротой, потерял родителей во время войны. Где-то на Западных землях жили какие-то родственники. Но семья не была для Кубуся главным, на первом месте у него стояла Варшава. Трудно сказать, как формировалось это чувство в жизни пятнадцатилетнего мальчика, но несомненным фактом было то что Кубусь решил совсем не выезжать из Варшавы. Поклялся, что здесь его место, его сердце, его будущее. И остался. Зацепился за редакцию только что основанной газеты «Экспресс вечорни», бегал с разными поручениями: за клише в типографию, за оттисками, за сигаретами, булками и пивом. Со временем он стал необходимой принадлежностью редакции. Все его любили; большинство — за то, что не доставлял никому хлопот, был ловким, умелым, остроумным, деятельным — поистине дитя «Экспресса». Никогда он не надоедал, ни от кого ничего не требовал, всегда был готов оказать кому-то услугу и, что важнее всего, никого не обременял заботой о себе. Никто не задумывался над тем, спит ли Куба и где, ест ли Куба и что именно. На тёплую заботливую дружбу — такую, в которой нуждался Кубусь, ни у кого не оставалось времени. Ни у кого, кроме Колянко. Возможно, всё бы и закончилось смутной симпатией и доброжелательностью, если бы не Кубусь Неизвестно почему, парень очень полюбил Колянко. Сначала просто так, без всяких оснований — это другие журналисты приносили ему тёплые носки, банки консервов со свиным гуляшом, дарили билеты в кинотеатры и на матчи. Но Колянко с ним разговаривал. Каждую свободную минуту Куба проводил возле письменного стола Колянко; незаметно прокрадывался в комнату, где тот работал, жадно ожидая минуты, когда шумная, наполненная телефонными звонками и стуком пишущих машинок комната пустела и в ней воцарялась тишина.

Как-то, во время одного из бесконечных разговоров, глядя на раскрасневшиеся щёки и быстрые карие глаза Кубуся, Колянко неожиданно увидел в этих глазах нечто большее, чем забавную ловкую наглость и босяцкую сообразительность: под всем наносным, приобретённым в результате горького опыта и возможности убедиться в ничтожности и низости всего мира, скрывался светлый и пылкий юношеский энтузиазм. Где-то на дне этих глаз робко поблёскивали потаённые залежи честности, дружелюбия, душевной стойкости.

В тот день Колянко пошёл в книжный магазин и купил несколько книг; среди них были Прус и Джек Лондон, Жеромский и Диккенс. Дальше события развивались в ошеломляющем темпе, хотя и без особой помпы. Никто в редакции даже не знал, когда Кубусь сдал на аттестат зрелости и начал работать репортёром в отделе городской жизни. Никто, кроме Колянко. Прежде чем кто-то успел разобраться в том, что произошло, Кубусь стал завоёвывать славу.

……………………………………………………

……………………………………………………

Куба лежал на столе в отделе городской жизни, ел булку с колбасой и быстро просматривал текущую ежедневную и недельную прессу. Колянко стоял возле письменного стола, машинально читая объявления, приглашения и сводки.

— Кубусь, — отозвался наконец Колянко, садясь за письменный стол. — Послушай! Мы как заботливые садовники, у которых должны быть внимательные глаза и чуткие руки. Внимание, сынок, — в эту минуту я закладываю в твой мозг восковую табличку, словно чистую патефонную пластинку, без единого знака, и вырезаю на ней первую бороздку: Дзярский, Михал Дзярский. Не забывай это имя и фамилию и одновременно запомни, как они произносятся. Держи глаза и уши широко открытыми, и если в ближайшее время ты о нём что-нибудь узнаешь, старательно всё запиши на своей восковой табличке. Я хочу знать об этой фамилии и её владельце всё, что только смогут раздобыть два таких человека, как ты и я. Понял?

Кубусь серьёзно кивнул головой. В такие минуты он особенно ощущал, насколько сильное чувство связывает его с Колянко. Куба вышел из комнаты. Колянко подошёл к окну и закурил сигарету. За сплетением железнодорожных путей лежала западная Варшава: крыши, сохранившиеся развалины, комплексы фабричных строений Товаровой, Карольковой, Золотой, Луцкой, Гжибовской, Крахмальной улиц.

……………………………………………………

……………………………………………………

Услышав телефонный звонок, Колянко вздрогнул.

— Это я, Куба, — услышал он в трубке.

— Что такое?

— Ничего особенного. Погода улучшается…

— Ты звонишь, чтобы сообщить мне об этом?

— Нет, не только поэтому. Я хотел вам сказать, что очень проголодался.

— Ну иди пообедай.

— Именно это и собираюсь сделать через минуту. Я уже чую запах зраз с кашей.

— Неплохо. Спасибо за сжатую информацию. Только разве это меня касается?

— Правда? Совсем не касается? Жаль. Ну, тогда до свидания.

— Прощай, молодой бездельник!

— Ага! Ага! Чуть было совсем не забыл. Хотел вам ещё сказать, что некий пан Михал Дзярский работает казначеем Варшавского общества филателистов. Целую пана редактора в щёчку…

— Куба!.. — по ту сторону провода не было уже никого.

3

Троллейбус № 34 объезжает небольшой сквер за памятником Мицкевичу и заканчивает свой путь среди каменных домишек семнадцатого столетия в северной части Краковского Предместья. Тут его ожидает уже целая очередь, особенно около двух часов дня. Именно в это время, слегка запыхавшись от быстрого бега, доктор Гальский присоединился к очереди и, сделав глубокий вдох, занял место в самом её конце. Впереди него стояла видная красивая пани бальзаковского возраста, одетая с безукоризненной, дорогой, хотя и слишком подчёркнутой элегантностью. Она повернулась к нему и при виде стройного блондина с приятным мальчишеским лицом, в модном, немного экстравагантном пальто бежево-песочного цвета слегка улыбнулась. Через минуту за Гальским оказался невысокий молодой человек в брезентовой куртке с меховым воротником, из-под которого кокетливо выглядывал яркий галстук-бабочка. Молодой человек грыз засахаренный миндаль, так называемые «камешки», и, казалось, был полностью погружён в свои мысли.

Широкий, похожий на бочку, красный троллейбус быстро заполнялся людьми, длинная очередь быстро в нём исчезала. Всё время подходили новые пассажиры. За Гальским и владельцем цветистой бабочки вошли несколько студентов, монахиня, три домохозяйки, двое монтёров городской электростанции со своим инструментом, немолодой пан в шапке-ушанке, пехотный офицер, худой длинноволосый мужчина, накрашенная девица в жёлтом платочке и много других.

Молодая кондукторша с миловидным лицом подала сигнал, машина двинулась. Со стороны мостовой послышались крики:

— Подождите, подождите! Тут ещё есть люди! — словно троллейбусы перевозили преимущественно пшеницу. Водитель остановился. В троллейбусе было уже так тесно, что возможность достать из кармана деньги казалась такой же недостижимой, как квадратура круга, но пассажиры стали вытаскивать деньги, сдвигая друг другу с голов шляпы и платочки, попадая соседям в чувствительные места. С улицы снова кричали: — Что за люди! Посередине столько места, а ребёнок висит на подножке! — И пассажиры теснились ещё сильнее, попадая руками в чужие карманы, рукава и воротники. Красивая дама плотно прижалась к доктору Гальскому, который, пытаясь из вежливости отодвинуться от неё, больно придавил ногу юноше с «бабочкой».

Тот зашипел:

— А-у-у-у! Пан! Прошу вас, осторожно.

Гальский извинился и подумал: «Духи у дамы хорошие, но чересчур крепкие». Ребёнок на подножке оказался раскрасневшимся от усилий, широко улыбающимся человеком, у которого был вид референта солидного учреждения по закупке хозяйственных товаров. Троллейбус снова тронулся с места, но, проехав несколько десятков метров, с достоинством остановился, поскольку на крыше его что-то треснуло. Водитель, как пловец на старте, нырнул в толпу, загромоздившую выход, и выскочил из машины; люди стали выходить, пытаясь посмотреть, что случилось. Тогда троллейбус по собственной инициативе проехал ещё немного, и кучка любопытных с водителем во главе растерянно кинулась вдогонку. Наконец все влезли обратно, водитель важно сел за руль… и машина не двинулась. Среди глухих стонов пассажиров выделился ломающийся голос старого пана в шапке-ушанке:

— Почему мы не едем, Боже милостивый? Когда мы отправимся в путь?

— Когда вы, пан, снимете руку со звонка, — ледяным голосом ответила кондукторша с миловидным лицом.

Пан в ушанке отпустил поручень со звонком. Троллейбус поехал, а пан зарылся лицом в бело-голубой фланелевый свёрток, который держала на коленях молодая женщина. Из свёртка донёсся пронзительный гневный плач ущемлённого в своих правах младенца.

На остановке ожидала новая штурмовая группа, которая немедленно стала пробираться внутрь.

— Стоят себе в проходе и ни с места, ни в ту, ни в другую сторону… Чего это вы, пани, так толкаетесь?

— А как мне толкаться? Пан! Мои чулки! Что у вас там внизу? — слышалось со всех сторон. Напирали невыносимо.

— Пустая машина, клянусь счастьем! — надрывался какой-то мужчина на подножке, — а никак не дадут войти. Что за люди! Все ведь хотят ехать.

Снова с шипением открылись входные двери. На тротуаре стояли трое: двое стареньких бедно одетых слепых и пан средних лет. Пан помог старикам взобраться на подножку и сказал водителю:

— Будьте добры, пан, высадить этих граждан на Ясной, хорошо?

Водитель кивнул, и троллейбус покатил дальше. Слепые, мужчина и женщина, неуверенно покачивались, лихорадочно хватаясь друг за друга. Их тут же поддержали сочувствующие руки, что, впрочем, мало помогало. Белые палки стариков, незавернутая буханка хлеба, которую держал под мышкой слепой мужчина, терзали сердце, как несправедливое обвинение, и возбуждали горячее всепобеждающее сочувствие.

Ближайшее сиденье занимали двое юношей в беретах, с худыми свежевыбритыми лицами. Они сидели молча. Один равнодушно ковырялся в носу, другой с интересом разглядывал слепых. У обоих молодых людей были светло-жёлтые грязноватые шарфы, в лице каждого было что-то отталкивающее: у одного — верхняя челюсть, свидетельствующая о грубости, у другого — неуклюже сплющенный нос. Слепые опирались на их колени.

— Такие не встанут, — проворчал пан в ушанке.

— Молодёжь… воспитание… — довольно громко сказала какая-то женщина.

— Пан, — не выдержал один из монтёров, — эти места для инвалидов.

Юноша с грубой челюстью равнодушно посмотрел на него.

— Неужели? Вот так новость!

— Неправда, — отозвался второй, с приплюснутым носом. — Научись, пан, сначала грамоте, а потом уже читай по складам. Это места для матери и ребёнка, — добавил он, небрежно указывая на надпись над своей головой. — И я мать, а этот пан, — он ткнул пальцем в своего соседа, — мой ребёнок.

— Хи-хи-хи… — подавился тот искусственным, наглым смешком.

За спиной Гальского владелец яркого галстука-«бабочки» стукнул надкусанным «камешком» по круглому донышку модной шляпы своего ближайшего соседа и внезапно стал проталкиваться вперёд.

Гальский топтался на месте, так как дама была высокой и заслоняла своей красиво причёсанной головой всё, что происходило.

— Ну погоди, — сказал один из монтёров, высокий плечистый человек в грубом прорезиненном плаще. — Уступи место, пан.

Троллейбус подъезжал к площади Малаховского. Оба юноши в беретах поднялись. Один из них обратился к слепым:

— Пожалуйста, садитесь.

Парень с приплюснутым носом оказался высоким и крепко скроенным. Он стоял возле пана в ушанке, перед монтёрами.

— Чего уставились? — спросил плечистый монтёр. В его голосе звучали нотки близкого скандала. — Нужно было сидеть, — добавил он. — Что таким, когда старые люди и инвалиды стоят?! Смотрит, как будто его обидели…

Минуту все молчали, потом высокий с приплюснутым носом сухо сказал:

— Правильно, всё правильно, — не сводя вызывающего взгляда с монтёра, который повысил голос:

— Да чего вы так смотрите? Видели его, какой страшный!

— Правильно, правильно, — повторил высокий, цедя слова, — что-то мне твоя морда, пан, не нравится.

Троллейбус подошёл к улице Ясной. Плотная толпа дрогнула, как наэлектризованная. Гальский двинулся вперёд, невежливо отстранив свою соседку. Он перехватил её удивлённый взгляд. За ним протиснулся молодой человек с «бабочкой».

— Ты, сморкач! — в голосе монтёра дрожала ярость, мощная шея его налилась кровью. — Я мог бы такого, как ты…

— Только, не басом, гражданин, только не басом, — с предостерегающе-издевательской ноткой в голосе напомнил парень с грубой челюстью.

Троллейбус остановился на Ясной, слепые вышли, тяжело вздыхая; соседи заботливо помогли им сойти с подножки, и троллейбус двинулся дальше.

— На что это похоже, — вмешался второй монтёр, — чтобы так нахально…

Троллейбус влился в поток движущихся машин и пешеходов, которые направлялись на перекрёсток улиц Кручей и Видок. По обе стороны тянулись длинные глубокие канавы, вырытые за оградительными барьерами мостовой. Внизу лежала тёмная перепутанная арматура канализационных труб и кабелей большого города. Толчея на перекрёстке, гудки, выкрики, проклятия шофёров, грохот грузовиков, шум толпы и пронзительные звуки мегафонов в Центральном универмаге — всё это остро контрастировало с напряжённой тишиной в троллейбусе.

Гальский отчаянно пробивался вперёд. «Чего мне надо? — лихорадочно думал он. — Не буду же я драться…» В то же время его словно толкала какая-то сила. Он чувствовал за собой судорожные усилия юноши с «бабочкой». Вдруг прозвучал короткий хриплый крик:

— Адась! В рыло его!

Высокий с приплюснутым носом молниеносно прищурился и, не замахнувшись, ударил плечистого монтёра по зубам. Одновременно низенький изо всей силы дёрнул пневматические выходные двери. Что-то глухо хрустнуло. Рот монтёра сразу же покраснел от крови.

— О Боже! — вскрикнула какая-то женщина. Машина закачалась от резкого толчка тормозов. Гальский просто оттолкнул даму в серой шляпке.

— Прошу пана… так нельзя… — сердито начала она. Но блеск её глаз явно означал: «Ты мне ужасно нравишься!»

Монтёр втянул голову в плечи, стараясь высвободить руки из путаницы электрических счётчиков, которые он держал внизу. Водитель высунулся в окно:

— Милиция!

Второй монтёр истерически кричал:

— Я тебе покажу, ты, негодник!

Высокий отклонил голову, взмахнул рукой и нанёс второй, очень сильный удар. Голова плечистого монтёра ударилась о край стального прута под крышей, глаза стали мутными, казалось, он теряет сознание. Кондукторша судорожно нажимала на звонок.

Гальскому не удалось обойти серую шляпку и злые тёмно-голубые глаза, в которых, однако, было молчаливое признание. Хулиганы в беретах выскочили из троллейбуса. Вместе с ними метнулась вниз какая-то тёмная фигура.

Потом Гальский потерял ориентацию. Инстинктивным движением врача он протянул через плечо элегантной дамы руку к монтёру и поддержал его голову; от виска через всю щёку тянулась набрякшая кроваво-синяя полоса; монтёр не падал, потому что его держала толпа.

«Рана может быть опасной», — подумал Гальский, и внезапный гнев на какую-то долю секунды заставил его забыть обо всём. Вибрирующие полосы задрожали в глазах. Он бросился к выходу, но дорогу преградил молодой человек с «бабочкой».

Позади себя Гальский услышал крики:

— Помогите! Спасите! Врача!

Гальский резко толкнул молодого человека и повис на подножке. Внизу зияла двухметровая яма, впереди была уличная толпа, которая росла на глазах. Там, в яме, на красных от ржавчины трубах, неподвижно лежали два человека в чёрных беретах. Их шеи и подбородки заливала кровь.

Размышлять было некогда. Гальский вскочил обратно в троллейбус и закричал:

— Прошу освободить место! Я врач!

Троллейбус быстро пустел. Гальский уложил монтёра на сиденье. Издалека уже доносился звук сирены скорой помощи. Монтёр через силу открыл мутные, будто масляные глаза. «Значит, дела не так уж плохи, — обрадовался Гальский. — Дядя здоровый и крепкий. А я уж опасался, что у него повреждена… — с минуту он думал, пытаясь подыскать подходящий латинский термин. — И надо же: какие-то миллиметры отделяли человека от того, чтобы из-за такой глупости — скандала в троллейбусе — остаться калекой на всю жизнь…»

Успокоившийся Гальский снова выскочил из троллейбуса. Яму заполнили люди, так что раненых уже не было видно. Гальский заметил в толпе белый халат врача скорой помощи и невольно усмехнулся. Потёр ладонью лоб и полез в карман за календариком.

«Среди бела дня, — подумал он, — в самом центре Варшавы. Такого ещё не бывало…» Он быстро провёл пальцем по страничкам карманного календаря, нажал на букву «К», раскрыл и поискал среди пяти номеров телефон, который ему оставил Колянко.

Внезапно Гальский поднял голову, почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд. На тротуаре, в первых рядах тесной толпы, стояла дама в серой шляпке. Заметив, что Гальский смотрит на неё, она отвернулась и, пробиваясь сквозь толпу, направилась к Иерусалимским Аллеям. Невольно и бездумно Гальский проводил взглядом её высокую статную фигуру в жемчужно-серой пелерине, с серебристо-серым мехом на воротнике. Утомлённой походкой зашёл он в Центральный универмаг и снял трубку телефона-автомата.

4

Нет в мире города, где снег так менял бы свой нрав и повадки, как в Варшаве. Нигде он не умеет так быстро и безнадёжно превращаться в грязное удручающее месиво, зато нигде и не падает так восхитительно, как в этом городе. Снег сыплется мягко и без шелеста, укрывает всё пушистой белизной, которая переливается ночью синеватыми отблесками на крышах и в скверах, пробуждая тоску по ушедшему детству.

В тот мартовский вечер снег падал вокруг киоска Юлиуша Калодонта, словно в сказках Андерсена, — беззвучно, густо и успокаивающе. Было позднее время, и пан Юлиуш Калодонт тщательно паковал свой печатный товар, прежде чем предаться заслуженному отдыху при мягком свете домашней лампы. Он старательно складывал «Проблемы» и «Пшняцюлки», с чувством насвистывая «Лети, пташка, высоко…», и одновременно размышлял о том, какая это чисто польская песенка. Поэтому большой камень, неожиданно разбивший переднее стекло киоска, явился для старика ошеломляющей неожиданностью. Камень пролетел всего в нескольких миллиметрах от головы Калодонта, со звоном разбил неоновую лампу, и киоск окутала полная темнота.

В первую секунду пан Калодонт сощурился, зажмурил глаза. И в самом деле, внезапный переход из приятной атмосферы репертуара хора «Мазовше» к суровым переживаниям человека, окружённого врагами в средневековой крепости, вполне оправдывал такую минутную растерянность.

Калодонт сразу же опомнился, быстро выдвинул нижний ящичек и полез туда. Но тут же он ещё сильнее сощурился и крепче зажмурил глаза. Рядом с киоском раздался ужасающий крик истязаемого человека, потом пронзительный стон, словно кому-то ломали руки и ноги, а затем — быстрый панический топот, не заглушаемый даже пушистым ковром только что выпавшего снега.

Как долго старик сидел в той же позе — сказать трудно. Немного уверенности придала ему полная тишина вокруг. Калодонт поправил фуражку и осторожно высунул голову в разбитое оконце. Улица была безлюдна. Мягко падал снег, по площади Трёх Крестов торопливо шагали запоздалые прохожие.

Старик на минуту присел, держась рукой за сердце, которое никак не могло успокоиться. Внезапно он содрогнулся. Возле киоска стояла какая-то фигура. Не видно было ни лица, ни очертаний силуэта; нельзя было понять — высокая это фигура или низенькая. И хотя нервы Юлиуша Калодонта совсем расстроились, остатки здравого смысла подсказали ему, что неизвестный стал между ним и фонарём так ловко, что заслонил и без того скупой свет. Это был, правда, короткий проблеск сознания в мыслях Юлиуша Калодонта. Через минуту со стороны невыразительной фигуры донеслось:

— Добрый вечер, пан Калодонт.

И мужественный старик снова впал в какой-то гипноз.

— Дддобрый вввечер, — пробормотал он и, пытаясь вернуть себе самообладание, добавил:

— Чем могу ссслужить?

— Пачкой сигарет и своей дружбой… — услышал он серьёзный ответ. Голос был тихий, но звучный, немного суровый.

— Что-о? Что-оо эт-то значит? — пролепетали губы Калодонта под обвислыми усами. Неуверенным движением он положил перед собой пачку сигарет.

— Это значит: я очень хочу, чтобы мы стали друзьями, пан Калодонт, — проговорил неизвестный изысканно вежливо. — Я ищу друзей, пан Калодонт, и подумал именно о вас. Кажется, вовремя… — Калодонту показалось, что незнакомец жестом указал на камень, лежащий на одной из полок. Затем неизвестный положил деньги и взял сигареты. На указательном пальце его руки заблестел миллиардами огней огромный, великолепный бриллиант в массивной платиновой оправе.

Через секунду свет упал на изумлённое, испуганное лицо Юлиуша Калодонта. Возле киоска никого не было. Никого — только белая снежная тишина.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Длинный ряд автомашин стоял возле бензозаправочной станции на Польней. За небольшим «опелем» — большой «ФС Люблин», за похожей на утку машиной «ИФА» — стройный «Стар-20», за мощной «Варшавой» — чёрный «шевроле де люкс». Водители, сидя на подножках машин, с наслаждением курили. Был погожий день, конец марта, первым лёгким дыханием весны повеяло в Варшаве.

— Ну и как? — спросил чумазый парень с волосами цвета соломы. — Снова что-то?

— Ничего нового, — ответил немолодой седоватый мужчина в лоснящейся от машинного масла кепке. — После той истории на Садыбе у нас ничего нового…

— Постой, постой, увидите, — заявил, подходя, высокий худой шофёр в расстёгнутом кожухе, — не тут, так где-нибудь в другом месте. Увидите…

— Что за дела? — приблизился к собеседникам плотный шофёр в комбинезоне. — Я был там, когда произошло это побоище на углу Видок и Кручей… Что за дела?

— Холера его знает… — склонившись над мотором, ответил шофёр в форме какого-то министерства и войлочных туфлях.

— Но фраеры не перестают нападать, — снова откликнулся парень с соломенными волосами. — Даже страшно ездить ночью!

— Страх — это глупости, — возразил шофёр в комбинезоне. — Если успеешь схватить ключ, то не пропадёшь. Лишь бы успел схватить.

— Почему фраеры? — с вызовом бросил немолодой шофёр. — Откуда ты знаешь, что фраеры? Сколько их там, ты знаешь?

— Много, — ответил худой в кожухе. — Наверняка много. Слышно ведь то тут, то там. То под Варшавой, то в городе…

— Пока что шофёров не трогают, — сказал коренастый в комбинезоне, — но как зацепят, придётся советоваться. Сообща — это единственный способ…

— Холера его знает, что это за способ, — ответил шофёр в униформе. — Хуже всего, что ничего не знаешь.

— Полкило сахара, четыре яйца и овсяные хлопья, — попросила женщина у прилавка. — Пани, дорогая моя, слышали новости? — повернулась она к соседке.

— Что там снова, милая пани Ковальская?

— Да опять, опять на Маримонтской.

— Что скажете, пани Ковальская?

— Если дадите мне десять грошей, то я вам дам целый злотый.

— Вот, вот, моё золотко. А что на Маримонтской?

— Дайте мне, пани, уксус, дрожжи и порошок для печенья.

— Я даже сына боюсь отпускать, дорогая пани!

— А сколько же вашему сыну?

— Двадцать шестой идёт, но это такой ребёнок, никогда не уступит, всё бы только спорил.

— Так что же произошло на Маримонтской, пани Ковальская?

— Да приехали, избили, искалечили и уехали.

— А сколько их было?

— Наверное, человек тридцать.

— Для меня пять кубиков бульона, панна Зося…

— А кто их видел, этих людей?

— Никто. Приехали и уехали.

— И кого же так? Ожехощаков, пани, знаете? Такие хорошие ребята из седьмого номера на Коллекторской?

— Хорошие-то хорошие, но неплохо, что им хоть раз кто-то набил морду… Моего зятя в прошлом году чуть не убили, подонки…

— Такой был спокойный район этот Маримонт, а теперь чужие мерзавцы приезжают и дерутся!

— Спокойный, спокойный… Что вы глупости говорите, пани Ковальская, ничего себе, спокойный район, если карета скорой помощи восемь раз приезжала на последней неделе…

— Полчетвертушки масла, панна Зося, и горчицу…

2

Поручик Михал Дзярский смотрел на крыши из окна своей служебной комнаты. Было холодное, но ясное, ветреное утро. Из дома Команды милиции виднелись Арсенал, улица Длуга, угол Белянской и знаменитый колодец «Груба Каська» с медным столбиком и таким же шариком вверху.

Поручик был щуплый, невысокий, худощавый человек. Его сухое лицо с мелкими чертами, тёмными усиками и быстрыми, пронзительными глазами не привлекало к себе внимания. Коричневый вельветовый пиджак из универмага и самый обычный галстук позволял ему долго оставаться незамеченным во всех общественных местах.

Дзярский отошёл от окна и направился к письменному столу. В комнате, большой, аккуратно прибранной, довольно пустой, кроме письменного стола стояли столик и три корявых стула. На столике разместились четыре телефонных аппарата, на стене висел большой план Варшавы.

В дверь постучали, и в комнату вошёл плечистый старший сержант в мундире, с грубо вытесанным лицом. Под мышкой он держал картонную папку.

— Добрый день, сержант Мацеяк, — проговорил Дзярский. — Что нового?

Сержант по-военному вытянулся.

— Докладываю, гражданин поручик, что я уже закончил.

— Что закончили?

— Свою систему, гражданин поручик.

Дзярский незаметно усмехнулся.

— Покажите, — сказал он.

Мацеяк положил возле Дзярского картонную папку и стал рядом. На папке была каллиграфическая надпись «Система сообщений о нарушениях порядка. Проект разработал старший сержант Мацеяк».

Дзярский раскрыл папку: педантично выполненные чертежи и таблицы, путаница красных, зелёных и голубых линий, названия: «Сигнализация о драках», «Сеть сообщений об уличных скандалах», «Учёт приставаний к прохожим, ругани и нарушений общественного порядка», «Предупредительные меры против пьянства».

Дзярский внимательно просматривал всё, сдерживая улыбку. «Ценно то, — подумал он, — что Мацеяк соединяет в себе энтузиазм в борьбе за полезное дело со склонностью к солидному канцеляризму. Не будем отвергать систематизаторов, в нашей работе и так достаточно импровизации».

— Неплохо, — проговорил Дзярский, — но не очень реально. Пока что, во всяком случае, сержант Мацеяк.

— Почему, гражданин поручик? — Мацеяк нахмурился.

— Средств, которые сейчас есть, не хватит для такой широкой кампании. Очень печально, но у нас мало людей. Нужно действовать иначе.

Дзярский закурил сигарету.

— Садитесь, — приказал он. Мацеяк сел. — Сам принцип вашей системы — правильный, но пока мы не можем его осуществить.

— Я так радовался, получив назначение к вам, гражданин поручик, потому что уже давно интересуюсь этой проблемой. Мне кажется, очень важно, чтобы люди жили, работали и отдыхали спокойно.

— Рад, что вы так думаете, — улыбнулся Дзярский. — Перед нами большая и сложная проблема. Я тоже намерен бороться за спокойствие в этом городе, за то, чтобы атмосфера доброго согласия между людьми победила везде: на улицах, в трамваях, в кинотеатрах и на стадионах. Но, видите ли, тут нужны пока что другие средства. Многочисленные случаи безнаказанного хулиганства, которые мы регистрируем в последнее время, требуют иного подхода — не только сигнализации о пьяных скандалах. Это дело значительно сложнее, и его нужно хорошо обдумать.

— Разумеется, — согласился Мацеяк. — Что мне делать сегодня, гражданин поручик?

— Подготовьте показания доктора Гальского и других врачей скорой помощи, хорошо? Да, прошу установить постоянное дежурство в скорой помощи. С сегодняшнего дня один из наших людей должен выезжать в их машине на место каждого происшествия.

— Слушаю, гражданин поручик, — ответил Мацеяк.

— И вот ещё что, — вспомнил Дзярский. — Я бы хотел иметь подробный отчёт из отдела дорожных коммуникаций о зарегистрированных за последнее время частных английских автомашинах таких марок: «Аустин», «Моррис» и «Хильман».

— Так точно, — повторил Мацеяк, записывая.

Дзярский встал.

— Пока всё, сержант, — проговорил он.

……………………………………………………

В четыре часа Дзярский запер комнату на ключ, надел серое осеннее пальто и синюю шляпу, а затем покинул дом Главной команды милиции. Он прошёл по Длугой до площади Красинских и затем до Фрета, оттуда — по Мостовой, где стояли недавно восстановленные старинные каменные дома и новостройки, на улицу Широкий Дунай и, наконец, переступил порог небольшого ресторанчика на углу под названием «Рыцарский». Здесь Дзярский сел на неудобную скамеечку в зале с низкими сводами и заказал фляки и мясо под хреном. Потом вынул из кармана несколько машинописных страниц и принялся их перечитывать. Закончив читать, он проговорил вполголоса:

— Хорошо… — с удовольствием похлопал по стоявшему рядом гигантскому рыцарскому панцирю, посмотрел на часы и принялся за еду. Кельнер искоса глянул на лежавшие на столе страницы. «Отчёт о деятельности правления Варшавского филателистического общества», — прочёл он.

Журналист Эдвин Колянко прошёл через рынок Старого Города. На минуту задержался возле высокого каменного дома и сразу же зашёл в его вестибюль через узкие каменные ворота с дугообразными сводами.

В первой комнате стоял чёрный шкаф, по форме напоминавший замок, и висели красиво оформленные витрины из красного дерева. Под стеклом лежали почтовые значки разнообразного размера, качества, образца и цвета, аккуратно размещённые и приклеенные, с надписями внизу. Комната была полна людей, оживлённо беседующих между собой. Никто не смотрел на возраст собеседника: немолодые полные паны обменивались замечаниями с подростками в закатанных Штанах.

Колянко протиснулся к лестнице в глубине комнаты; с дубового тёмного потолка над ступеньками свисала медная бляха с польским орлом. На леси также толпились люди. Кто-то коснулся рукава К лянко.

— У вас, пан, с собой ваш кляссер? — услышал он рядом молодой голос. Совсем юное, возможно, четырнадцатилетнее лицо, косящие глаза, с любопытством рассматривающие его из-под очков в проволочной оправе.

— Что? — растерянно спросил Колянко. — Что у меня с собой?

— Ах… — проговорил мальчик, — простите. Я думал, вы филателист. Вижу вас тут впервые, думаю: «Наверное, какой-то новичок. Нужно подойти, может быть, удастся поменяться.» Понимаете, пан…

— Понимаю, — ответил Колянко, потирая подбородок. — Подожди, — поспешно добавил он; его осенил внезапная мысль. — Ты любишь пирожные?

— Люблю, — безразлично ответил мальчик в проволочных очках, — но что из этого? В конце концов, это неважно. Важно другое — серии марок и этикетки. Во что меня сейчас интересует.

— Жаль, — вздохнул Колянко, — у меня сейчас столько пирожных, что не знаю, как с ними справиться.

Мальчик провёл рукой с грязными ногтями по прилизанному ёжику волос.

— Да, — задумчиво промолвил он, — придётся поводить вас по выставке…

Они поднялись наверх.

— Как тебя зовут? — спросил Колянко.

— Васяк. Анзельм Васяк. Через минуту официальное открытие выставки, — добавил мальчик.

— Знаю, — заявил Колянко, — поэтому я сюда пришёл.

— Прошу, панове! — прозвучал в глубине зала дрожащий старческий голос. Все обернулись к невысокому пану, похожему на профессора-пенсионера.

— Юбилейную выставку Варшавского филателистического общества объявляю открытой.

— Кто это? — спросил Колянко.

— Наш председатель, — уважительно ответил Анзельм Васяк.

— А этот пан рядом, в коричневом пиджаке? — снова спросил Колянко с безошибочным чутьём журналиста.

— Это наш казначей, пан Дзярский. Прекрасный знаток проблематики зубчатости.

— Чего? — переспросил Колянко. Он подумал: «Может, это другой Дзярский? Дзярский — педиатр?»

— Зубчатости, — повторил Анзельм Васяк. В голосе его слышалось пренебрежение.

— Анзельм, — с облегчением проговорил Колянко. — Приходи по этому вот адресу, и пирожные будут тебя ожидать. А пока будь здоров. Хочу побыть один — после стольких новых впечатлений нужно успокоиться. Да, — добавил он, подавая Анзельму свою визитную карточку с адресом редакции, — об этом — ни слова. Хочу сохранить своё инкогнито. — Он покинул Анзельма, охваченного почтительным изумлением.

Внимание журналиста на миг привлёк крепкого сложения молодой человек, среднего роста, с книгой под мышкой, в броском клетчатом пальто с широкими плечами. Из складок яркого шерстяного шарфа выглядывал мощный загорелый затылок, от всей фигуры веяло напряжённой, концентрированной силой. Самой приметной чертой его лица был нос, без сомнения, сломанный когда-то на ринге. Небольшие тёмные глазки восхищённо всматривались в переполненные филателистическими диковинами витрины.

— Прошу прощения! — воскликнул Колянко, неловко повернувшись и сильно ударив кого-то по голове. — Простите, пан… сто извинений. Тут так тесно.

Пострадавший спокойно поднял с пола свою старомодную шляпу-котелок.

— Ничего, — усмехнулся он. — Бывает.

«Бедный филателист, — сочувственно подумал Колянко. — Какая характерная фигура: твёрдый котелок, наверное, целлулоидный воротничок с уголками, пальто с бархатным воротником, зонтик… Классический образец бухгалтера и филателиста».

— Случается, — повторил тот, старательно смахивая рукавом пыль со своей старомодной шляпы, — не о чем говорить, прошу пана.

На жёлтом, словно вырезанном из слоновой кости, лице с умными чёрными глазами было выражение непринуждённой учтивости. Он снова поклонился Колянко повернулся и быстрым шагом пошёл прочь, обходя посетителей и витрины.

«Котелок? — задумался Колянко. — Кто сейчас носит такие шляпы?»

Дзярский не спеша шёл вдоль витрин. Он был один. Колянко приблизился к нему.

— Интересно, — проговорил он, словно обращаясь к самому себе, и остановился рядом. Дзярский одобрительно на него посмотрел.

— Вы имеете в виду эти серии тематических альбомов? — спросил он.

— Да, — ответил Колянко многозначительно. — Какие импозантные альбомы!

Дзярский внимательно взглянул на него, и Колянко почувствовал, что теряет почву под ногами.

— Я начинающий филателист, — неуверенно сказал он.

«Никакой он не филателист», — подумал Дзярский, вежливо пытаясь его обойти.

— Ещё раз прошу прощения, пан, — снова заговорил Колянко. — Я бы хотел кое-что спросить вас о зубчатости.

— Слушаю, — усмехнулся Дзярский. — Что вас интересует?

— Видите ли, у меня дома есть марка из Новой Гвинеи, — импровизировал Колянко, — и меня беспокоит, правильно ли она зубцована.

— Какая у неё зубчатость: линейная, гребенчатая, рамочная или крестовая? — серьёзно спросил Дзярский.

— Сдаюсь, — простонал Колянко. — Довольно с меня…

Дзярский вежливо улыбнулся, слегка поклонился и присоединился к одной из групп, где шёл оживлённый спор. Через минуту он распрощался. Колянко сошёл вслед за ним вниз. Тут Дзярский на миг исчез в одной из клубных комнат. Возле чёрного шкафа стояла какая-то скромно одетая женщина со светловолосым мальчиком.

— Что же мы купим? — спросила женщина мальчика.

— Кляссер. Настоящий кляссер, — мечтательно шепнул мальчик.

— Пожалуйста, один кляссер, — обратилась женщина к продавцу.

Тот вынул большой красный блокнот, страницы которого были обклеены полосочками тонкого, прозрачного целлофана. Мальчик жадно потянулся к нему. «Это и есть кляссер», — с сожалением подумал Колянко.

— Доволен? — спросила скромно одетая женщина. Мальчик не ответил. Он только глубоко вздохнул, как человек, сознающий своё счастье.

Из клубной комнаты появился Дзярский, пересёк зал и вышел на улицу. Колянко двинулся за ним следом. Он догнал его около Рынка.

— Простите, пан, что я вас беспокою, — начал он.

Дзярский быстро взглянул на него. Взгляд был совсем не такой, как там, на выставке.

— Слушаю вас.

— Я бы хотел поговорить с вами, пан поручик.

На лице Дзярского не дрогнул ни один мускул.

— Пресса — великая сила, — медленно проговорил Дзярский, и Колянко понял, что попал на человека, вылепленного из той же самой глины, что и он сам.

— Раз уж мы столько сказали друг другу, — Колянко вежливо улыбнулся, — не вижу причин, мешающих нам поговорить с полным взаимным уважением.

Несколько минут они шли молча. Неожиданно Колянко сказал:

— Я не должен был спрашивать, но мне не терпится узнать…

— Слушаю вас.

— Признаю своё первое поражение, — осторожно заявил Колянко. — Откуда вы, пан, узнали, что я журналист?

— Я выбрал только наилучшую для вас возможность. Выбери я другую, мне бы пришлось говорить с вами иначе.

— Всё в порядке. Состояние вооружённой готовности — прекрасное начало дружбы.

Они вышли на Краковское Предместье.

— Не зайти ли нам в кафе? — сухо спросил Дзярский.

— Думаю, что этого не избежать. Знаю поблизости кафе, где в эту пору пусто и уютно, — ответил Колянко.

— Разве есть такие в центре?

— Есть одно. Вижу, вы не очень любите популярность.

Дзярский не ответил. Оба перешли на другую сторону улицы, и Колянко остановился на углу, у входа «Бристоль», рядом с Каровой.

— В это время, — отозвался Дзярский, — мы не найдём места наверху.

— Однако вы неплохо ориентируетесь, — язвительно заметил Колянко. — Но, верно, не знаете, пан поручик, что открыт ещё один зал, внизу.

Они зашли в вестибюль, свернули направо и по нескольким ступенькам сошли вниз. Тут в самом деле было пусто и уютно. Несколько немолодых панов разговаривали в глубине зала, кое-где над столиками торчали палки с газетами. То тут, то там виднелись лица в очках и серебряные причёски пожилых женщин. За соседним столиком с газетами сидел какой-то человек, прикрывшийся газетой «Жице Варшавы».

— Что будете заказывать, панове? — спросила розовощёкая пухленькая официантка в белом фартучке и наколке на голове.

— Дайте мне венский сырник, кофе и содовую воду, — попросил Колянко.

Дзярский заказал полчашки чёрного кофе.

— Чем могу служить, пан редактор? — спросил он с холодной, осторожной вежливостью.

Колянко с минуту барабанил пальцами по краю испещрённого голубыми жилками столика. Наконец он заговорил:

— Моя фамилия Колянко. Эдвин Колянко.

— Об этом я уже догадался. Давно хочу с вами познакомиться, пан.

— Очень рад. Тем более, что я собирался предложить вам союз.

— Чем может быть полезен прославленному журналисту скромный офицер милиции? Разумеется, я очень рад, но боюсь, что, возможно, такое лестное предложение сделано мне незаслуженно или по недоразумению.

— Нет, — спокойно ответил Колянко. — Я точно знаю, что это не так.

Дзярский бросил на него острый неприязненный взгляд.

— Хорошо, — согласился Дзярский. — Не будем об этом говорить.

— Как же так? — возразил Колянко. — Мы должны и будем об этом говорить. Разве что вы встанете и молча покинете кафе. Но это, — усмехнулся он, — было бы невежливо.

За соседним столиком в чьей-то руке дрогнула газета «Жице Варшавы». Если за ней прятался человек, то он в эту минуту лихорадочно, но незаметно старался поближе придвинуться к Дзярскому и Колянко.

……………………………………………………

— Пан журналист, — решительно заявил Дзярский, — прошу ясно и откровенно сказать мне, чего вы хотите и чем я могу вам быть полезен. Если это в моих силах, постараюсь удовлетворить ваше желание.

— Хорошо, я скажу. Но прежде спрошу у вас, что вы знаете о нападениях на людей и скандалах, которые последнее время всё чаще случаются в Варшаве, причём пострадавшими оказываются субъекты, известные как хулиганы или, по крайней мере, как граждане с весьма сомнительной репутацией.

Дзярский засмеялся. «Идёт на откровенность», — подумал он с лёгкой тревогой.

— Об этом говорят в городе, — уклончиво ответил он. — Разное говорят. Но вы на ложном пути, дорогой пан Колянко. Хуже всего то, что мы не найдём общего языка. Вы должны понять, уважаемый пан журналист: откровенный разговор между нами невозможен, и то, что мне известно, я вам не скажу. Нас разделяет специфика наших профессий.

— Либо, — тихо и уверенно проговорил Колянко, — это означает, что вы, пан, знаете не больше, чем я, то есть почти ничего.

«Он совершенно прав, — со злостью подумал Дзярский, — выиграл! Если бы я что-то знал, то постарался бы убедить его, что разговариваю с ним достаточно откровенно. Моё поведение было ошибкой».

— Согласен, — спокойно обронил он, — на этом закончим обсуждение данной темы.

— Нет. Посоветуемся ещё относительно ближайшего будущего. Вероятно, вы предвидите, как и я, что вскоре произойдут достаточно значительные события, какая-нибудь кампания-ответ.

— Ответ? — удивился Дзярский. — Чей? Кому?

— Варшавских хулиганов своему преследователю и мучителю. Не те это люди, чтобы со слезами раскаяния на глазах простить обиду.

— Глупости, — раздражённо ответил Дзярский. — Мы в милиции называем это взаимными расчётами преступного мира. Поскольку хулиганство — общественное явление, возникающее в основном стихийно, трудно допустить, чтобы оно могло организовать какую-то продуманную, широко спланированную кампанию. Если даже вы предполагаете, что в омутах великой Варшавы существуют люди, которые пытаются самочинно урегулировать эту проблему, то для нас, для милиции, это всего лишь проявления беззакония, с которым мы будем бороться сурово и неукоснительно. А вообще вы, журналисты-романтики, часто отыскиваете спрятанные и, как правило, преувеличенные сенсации на свалке большого города, среди всяческой грязи и отбросов.

— Поздравляю, — иронично усмехнулся Колянко. — Вы, пан, законченный юрист. Образцовый юрист, милиционер и страж порядка. Но у меня есть собственное мнение по этому поводу. В конце концов, мы живём в Варшаве; couleur locale[1], знаете ли, пан, советую вам как-нибудь пройтись весенним вечером под фабричными стенами Крахмальной или Хлодной улиц, полежать где-нибудь на окраине, на замусоренном лугу, покрытом сухой травой и обломками кирпича. Или присесть на минуту над глиницами Мокотова, вслушиваясь в варшавский вибрирующий воздух, побродить среди железнодорожных путей и насыпей Восточного вокзала. Возможно, тогда вы, пан, что-нибудь и уловите в путанице моральных проблем и обычаев, среди которых рождаются и разворачиваются различные дела — те, что вы называете романтической сенсацией, выдуманной журналистами.

— Знаю, — спокойно ответил Дзярский. — Я же сам из тех мест.

— Это чувствуется. По вашему акценту.

— Не кажется ли вам, что здесь пахнет горелым? — спросил Дзярский.

— Нет, — удивился Колянко.

За соседним столиком развёрнутые листы газеты быстро упали вниз. Однако не настолько быстро, чтобы утаить от взгляда Дзярского маленькую дырочку, прожжённую сигаретой на краешке газеты. Маленькую дырочку, которую по небрежности мог прожечь увлечённый содержанием статей близорукий читатель. Но этой дырочки было вполне достаточно, чтобы сквозь неё хорошо видеть ближайший столик и сидящих там людей.

— Прекрасно, — отозвался Колянко. — Видите пана за соседним столиком? Какой колоритный реквизит этого кафе…

Пан за соседним столиком носил негнущийся, наверное, целлулоидный воротничок с уголками и чёрный галстук. На стуле рядом висел зонтик и лежал чёрный котелок. Этот пан с утомлённым видом, словно после длительного чтения, снял с длинного жёлтого носа пенсне. Затем он слегка поклонился Колянко. Тот с усмешкой ему ответил.

— Знакомый? — спросил Дзярский.

— Я встретил его сегодня днём на выставке, когда искал вас. Понятия не имею, кто он. Наверное, какой-то филателист.

— Ошибаетесь. Это вовсе не филателист.

— Во всяком случае, коллекционер, такой у него вид.

— Коллекционер? — задумался Дзярский. — Но чего именно?

Колянко подозвал официантку. Они расплатились и вышли. Был холодный мартовский вечер. С Вислы дул порывистый ветер.

— Благодарю вас, пан журналист, — проговорил Дзярский, подавая Колянко руку. — Спасибо за приятный разговор.

— Приятный? — удивился Колянко со снисходительной иронией. — Это прилагательное кажется мне не очень подходящим.

— Видите ли, мы, филателисты, воспитываем в себе особую, мелочную деликатность. Каждый зубец почтового значка, оттенок цвета, толщина мельчайшей чёрточки имеют в филателистике большое значение.

— К чему вы мне это говорите?

— Мне кажется, я вас понимаю. Вы просто не можете успокоиться, как прирождённый журналист, что вокруг вас происходят вещи, о которых вам ничего не известно. Я милиционер, и мой долг не только знать, но и предвидеть, а также классифицировать такие вещи в соответствии с законом. В этом и состоит принципиальное различие между нами.

— Вы правы, — охотно согласился Колянко. — Посоветуйте, как мне излечиться от беспокойства.

— Я вам посоветую, — серьёзно сказал Дзярский. — Займитесь, пожалуйста, каким-нибудь конкретным делом. Например, нелегальной торговлей билетами на разные зрелища. Мне очень интересно знать мнение журналистов об этих делах и результаты журналистского поиска.

— Хорошо, — кивнул головой Колянко, — буду рассматривать это как начало нашего примирения.

— Слишком сильно сказано, — холодно поправил Дзярский. — Скорее, наших бесед.

Колянко поклонился и пошёл по улице Нови Свят. Дзярский сделал несколько шагов и свернул к порталу отеля «Бристоль», где остановился за углом. Из кафе вышел невысокий человек в котелке, с зонтиком. Котелок покружил в разных направлениях и немного задержался, поскольку его владелец увидел, видимо, широкую спину Колянко, который как раз в этот момент подходил к улице Крулевской. Наконец неизвестный пан двинулся, слегка постукивая зонтиком, в ту же сторону. Поручик Михал Дзярский тихо свистнул, усмехнулся и, заложив руки в карманы пальто, небрежной походкой направился в Главную команду милиции.

3

Большая, чистая, полная света комната. Ничем не отличалась бы она от сотен других служебных комнат, если бы не произведения искусства в самых неожиданных местах: гипсовые античные торсы стояли возле корзинки для мусора, голова Горгоны закрывала вешалку, бородатый Зевс задумчиво всматривался в раскалённую электроплитку. На стенах висело множество картин самых различных школ, стилей, размеров и содержания. Рядом с плакатами о нормах ГТО можно было увидеть «Даму в лиловом платье» Шахорского, из-под инвентарного списка приветливо смотрел «Сапожник» Тадеуша Маковского.

На письменном столе зазвонил телефон. Некрасивая девушка в очках, сидевшая напротив Марты, сняла трубку.

— Алло! — крикнула она, потом равнодушно сказала:

— Это тебя, Марта.

Марта взяла трубку.

— Маевская. Слушаю.

— Это Гальский. Добрый день.

— Добрый день, — ответила Марта. «Сапожник» явно усмехнулся с оттенком лукавства. В комнате стало светлее.

— Панна Марта, беда! Я так радовался, ожидая сегодняшнего свидания. После стольких, стольких дней наконец. Наконец вы согласились и…

— Ну, конечно… другое свидание, да? Ах вы, скверные ребята! — Марта говорила легко, стараясь придать своему голосу насмешливый оттенок. «Сапожник» нахмурился, помрачнел и одновременно зажмурил глаз, словно выговаривая: «Зачем ты прикидываешься, что тебе безразлично?»

— Как вы можете так говорить, коварная женщина! Дежурство. Срочное дежурство, которое нельзя передвинуть. Большинство моих коллег болеют гриппом.

— Это ничего. Встретимся в другой раз.

— Когда?

— Позвоните мне. Вы же хорошо знаете номер.

«Сапожник» почти поднялся со скамьи. «Глупая! — укорял его единственный глаз. — Сама будешь жалеть, что вела себя так неразумно, холодно и сдержанно. Потом, через час, самое большее — завтра.»

— Почему мы не можем сразу договориться, Марта? Предложите что-нибудь. Я согласен на любое число, время и час во второй половине недели. Сегодня это было совсем неожиданно, я ужасно огорчён, но, к сожалению, не могу иначе. Поймите меня…

— Позвоните мне, пан доктор, хорошо? Мне трудно сейчас же… — в голосе Марты было колебание.

Глаз старого «Сапожника» сверкнул злорадным пренебрежением. «Хе-хе-хе, — говорил этот глаз, — легкомыслие и глупая амбиция погубили уже не одну красоту. А тебе, девочка, далеко до красоты».

— Прекрасно, — ответил Гальский, — я позвоню завтра. Как себя чувствует мама?

— Спасибо. Неплохо.

— Ну… я очень рад. Значит, новейшие достижения медицины в области болезней печени не понадобятся, ничего не поделаешь. Ой, нет, я очень рад…

— Очень благодарна, что вспомнили, пан доктор… и жду звонка.

«Сапожник», казалось, даже вздохнул с облегчением. «Это уже немного лучше», — кивнул он Марте.

Марта положила трубку и показала «Сапожнику» язык. «Теперь ты доволен?» — спросила она, как ребёнок, который, сперва заупрямившись, внезапно уступает. Марта была зла на всё и всех, а больше всего на себя. «Сапожнику» она не могла простить, что он знает, как волновал её сегодняшний вечер, как сильно, наперекор собственному желанию, радовалась она этому свиданию.

Приближались четыре часа. Марта вымыла руки, подкрасила губы и поправила волосы, потом вынула из пальто сетку для покупок.

— Ну что, ничего не вышло? — спросила некрасивая девушка в очках; в её голосе было старательно скрытое злорадство.

— Наоборот, всё чудесно складывается, — ответила Марта. — Я сегодня страшно занята, а отказать было неудобно. Этот молодой врач говорил со мной очень вежливо.

На улице было холодно, пасмурно, неприятно. У входа в музей сидел на каменной балюстраде Зенон.

— Знаешь, Майка, я был в городе по делам секции, — сказал он, целуя её руку. — Решил подождать тебя.

— Прекрасная мысль, — улыбнулась Марта. — Я сама думала: что с тобой такое?

— У тебя какие-то дела во второй половине дня? Потому что, знаешь, я бы не хотел тебе мешать, мы же не договаривались.

— Что ты, — возразила Марта. — Я рада, что ты пришёл. Останешься у нас на ужин, ладно?

— Хорошо! — обрадовался Зенон. — Мне казалось, что ты сегодня будешь занята.

— Почему это пришло тебе в голову?

— Сам не знаю. Так мне показалось.

— Что-то не всё в порядке с твоими предчувствиями, Зен. Плохо работают. Я рада, что ты пришёл. Проведём вечер вместе, хорошо? Собственно, я тебя ждала.

— Правда? — облегчённо вздохнул Зенон. — Не знаю, почему мне так казалось. Знаешь, столько дел в клубе, в секции, в Академии. Но теперь всё в порядке, я не поеду в Беляны. Чудесно!

Он крепко и нежно взял её под руку. «Конец, — подумала Марта. — Надо это как-то уладить. Только я в самом деле не знаю, как. Всё так сложно. И чего я, собственно, хочу?»

Ещё не родился архитектор или декоратор, который, проектируя, а потом строя кафе, мог бы заранее сказать: «В этом заведении будет такая-то публика, такое-то настроение. Всё должно соответствовать тому, что мы запланировали». Кафе уже построено, приведено в порядок, меблировано, в него заходят первые посетители, и некоторое время спустя оказывается, что его атмосфера не имеет ничего общего с тем, что планировали создатели. Предназначенное для общественного пользования, кафе начинает свою собственную, не предвиденную заранее жизнь. Именно по этой причине кафе-бар «Под курантами», в районе Маршалковской, переживало с момента своего возникновения определённый конфликт между формой и содержанием.

В первые годы восстановления варшавские кафе появились сами собой, стихийно, согласно антинаучной теории самозарождения, в каких-то одноэтажных, наскоро, кое-как отремонтированных помещениях, в разбитых бомбами домах, где развалины каменных строений часто служили декорациями. Это были прокуренные кафе чисто потребительского характера, тесные, переполненные, где, увидев свободный столик далеко от входа, мечтали о геликоптере. Уже на протяжении двух веков в Варшаве придают большое значение кафе, поэтому те, кто планировал гигантское восстановление города, не могли забыть о традициях. Одним из первых спроектированных кафе в Варшаве стало кафе-бар «Под курантами». Заведение было действительно очень хорошим: красивые портьеры, солидные панели, фаянс и дорогие тарелки, тяжёлая стильная мебель, окованные медью двери, старинные дорогие часы над верхом, дубовая внутренняя лестница, потолок, выложенный массивными балками, — одним словом, стиль солидного ренессанса. Невольно возникала мысль, что в этих креслах, за этими столиками будут сидеть люди серьёзные, которые в свободные минуты станут сосредоточенно обсуждать проблемы повышения производительности труда на вверенных им предприятиях и в учреждениях либо, по меньшей мере, повторять солидные осторожные сплетни о семейных неприятностях профессоров политехнического института. Между тем вышло иначе; на антресолях поставили пианино, за него сел юноша с явной склонностью к синкопированной музыке; за столиками появились представители варшавской богемы, в дверях всё чаще стали маячить силуэты юношей в очень узких брюках, коротких пальто и обуви на высокой резиновой подошве, а также девушек в широких пальто с огромными воротниками, похожими на повёрнутые назад детские слюнявчики. За ними пришли люди с очень неясными и непонятными источниками доходов. Солидные стены в стиле ренессанса заполнились разговорами, которые имели очень мало общего со сферой интересов старинных солидных патрициев. Таким образом, кафе-бар «Под курантами» стало излюбленным местом встреч варшавской рано созревшей молодёжи.

Гальский бывал тут редко. Он хорошо знал, но не очень любил это кафе. Увидев пана, который уже расплачивался с официантом, доктор быстро и ловко нацелился на свободное место и вскоре удовлетворённо вытянул длинные ноги, закурил сигарету и заказал кофе.

«Смешно, — подумал он, — я готовлюсь к этому свиданию, будто мне восемнадцать лет. А ведь уже стал забывать, что возможно такое настроение».

Гальский чувствовал себя сейчас, как после первого выигранного сражения: при одной только мысли, что Марта могла прийти, когда у него ещё не было столика, его охватила тревога и исчезла свойственная ему мягкая ирония. «Это серьёзно, — неохотно отметил он, — это в самом деле становится безрассудно серьёзным если меня волнуют такие мелочи».

Из-за блестящей черноты пианино ему улыбалось знакомое лицо: Гальский знал молодого пианиста. Они служили вместе в армии, были приятелями. Их сближала общая любовь к лёгкой музыке.

Пианист многозначительно подмигнул и заиграл «Жду тебя». Гальский усмехнулся и погрозил ему кулаком:

— Ах ты, негодяй!

Однако его глаза всё время обращались к входной двери. Напрасно Гальский пытался заинтересоваться соседом. За два столика от него сидел мужчина, на мгновение привлёкший к себе внимание молодого врача. Это был крепкого сложения прекрасно одетый пан с красивым, смуглым, немного слишком мясистым лицом.

«А может, она не придёт?» Гальский ощутил терпкую боль тревоги где-то в области сердца. Он посмотрел на часы: до условленного времени оставалось ещё пять минут.

……………………………………………………

Вошла Марта. Гальский встал. Посетители, сидевшие за соседними столиками, быстро окинули её оценивающими взглядами. Оценка была положительной. Знатоки остановили на ней внимание несколько дольше, чем обычно бывает в таких случаях. Крепко скроенный элегантный пан смотрел на неё довольно-таки пристально. Пианист сделал жест изумления. Гальский улыбнулся. Марта села. Пианист заиграл «Чай на двоих». К столику подошла официантка.

— Чему вы улыбаетесь? — спросила Марта.

— О, причин множество, — ответил Гальский, — я вам о них расскажу по порядку. Прежде всего, под этой улыбкой я прячу душевное облегчение.

— После тяжёлых забот и переживаний?

— Да. Я боялся, что вы не придёте.

Марта слегка покраснела и улыбнулась. Трудно было угадать, что в этом заявлении шутка, а что — искреннее признание.

……………………………………………………

Пианист легко и выразительно играл песенку «Юноша, которого я люблю».

— Что это за знакомая мелодия? — задумалась Марта.

— Она называется «Юноша, которого я люблю». Я учился под неё танцевать на первых школьных вечеринках. Это далёкие времена.

— Да. У меня такие же воспоминания, связанные с этой мелодией.

— У каждого из нас есть воспоминания, — проговорил Гальский бездумно и банально, — но не у каждого есть такой человек, как в песенке.

— У меня нет… — поспешно сказала Марта.

«Зачем кривить душой?» — сердито подумал Гальский.

«Для чего я лгу? — мысленно упрекнула себя Марта и внезапно словно опомнилась. — Я вовсе не лгу. Так оно и есть. Нет такого человека. Я даже на секунду не вспомнила о Зеноне».

— Я не лгу… — повторила она свою мысль вслух, хотя Гальский ни о чём не спрашивал.

Спокойные ясные глаза Гальского были полны недоверия.

— В конце концов, — сказал он с явной насмешкой, — я последний, кто имеет право об этом спрашивать.

— Неправда, — на лице Марты снова появилось задиристое выражение. — Вы имеете бесспорное право на вопросы. Вы же промыли мне страшную рану на виске в комиссариате, проявили готовность проводить меня домой и даже предложили помощь моей бедной больной матери. Я уже не говорю о семи телефонных звонках…

Это было очень бестактно, и обоим стало неловко. Казалось, что все вокруг чувствовали то же самое, что люди за соседними столиками понурились, официантки беспомощно развели руками и даже пианино сейчас закроет какая-то сверхъестественная сила.

И вдруг оба рассмеялись.

— Из-за чего мы ссоримся? — спросил Гальский. — У нас ведь почти одинаковые волосы.

Действительно, их волосы были похожего цвета — цвета старого, потускневшего, уже не очень блестящего золота. Кое-где более светлые пряди, цвета платины пробивались в гладкой, стянутой сегодня сзади причёске Марты и в мягких, слегка вьющихся над лбом волосах Гальского. Оба наклонились вперёд и какое-то мгновение смотрели друг на друга.

— Больше всего мне нравится, что вы, собственно, совсем не красивы, Марта, — заявил Гальский. — Эти скулы, немного выдающиеся вперёд, этот воинственный, вечно готовый к скандалу нос…

Пианист улыбался Гальскому, играя «Красивая девушка, как мелодия».

— Мне вообще ничто не нравится, — весело и беззаботно ответила Марта. — Я не люблю приятных лиц, а у вас как раз такое лицо… Ужасно хочется подарить вам коробочку с леденцами.

— Неправда. Это совсем не так. И вам этого вовсе не хочется.

— Возможно, я и говорю неправду, — согласилась Марта. — Но и вы тоже. Разве я противная?

— Этого я не сказал. Пусть вы совсем не противная. Но что с того?

На пороге появилась высокая фигура элегантной женщины. Красивое модное пальто, чёрные замшевые туфли на высоких каблуках, небольшая шляпка с вуалью и дорогая серебристая лиса — всё производило впечатление богатой, хотя и слишком подчёркнутой элегантности. Увидев даму, из-за столика поднялся мужчина со смуглым лицом. Только теперь стало видно, какой он высокий и крепкий. Дама улыбнулась, кивнула головой и подошла к его столику. Потом села и огляделась вокруг. При виде Гальского она посерьёзнела, улыбка исчезла с её лица. Гальский встретился с ней взглядом. «Откуда я знаю эту пани? — подумал он. — Ах, это же та, что в троллейбусе», — вспомнил доктор, не без удовольствия глядя на неё. Пианист медленно, явно охотно играл «Благодарю за память!» Дама перевела взгляд на Марту и довольно долго к ней присматривалась, в её глазах читалось, холодное злое любопытство. Наконец она углубилась в сдержанный разговор с мужчиной, у которого было красивое смуглое лицо.

— Марта, — спросил Гальский. — Что нам дальше делать с этим так хорошо начавшимся вечером?

— Наверное пойдём домой, чтобы с помощью здорового сна подготовиться к завтрашнему трудовому дню.

— О нет! — внезапно запротестовал Гальский. Никаких мыслей о завтра. Его не существует. Я ощущаю в себе упорство предков, которые настойчиво выкорчёвывали неприступные чащи. Завтра опять начнутся двухнедельные унизительные телефонные разговоры о новой встрече. Я это знаю. Знаю уже на память номера телефонов Национального музея, мог бы даже с успехом стать гидом. А сегодня я не выпущу вас своих когтей.

— Я не терплю насилия и готова насмерть стоять за свою свободу. Но вместо того, чтобы открыто поднять знамя бунта, предлагаю переговоры: поведите меня куда-нибудь на сосиски и пиво, ибо я смертельно проголодалась. А потом спокойно разойдёмся.

— Вы отгадали мои тайные мечты, — шутливо вздохнул Гальский. — Откуда вам известно, что уже давно перед моими глазами витает видение — коричневые вкусные сосиски с горчицей и кружка золотистого пива?

— А я, бедная, наивная девушка, питала иллюзию, что всё это время вы думали о моей красоте, — с упрёком отозвалась Марта, вставая с места.

Гальский помог ей надеть пальто, расплатился, кивнул пианисту и ещё раз посмотрел на даму в чёрном. Это не ускользнуло от внимания её спутника. Пианино загремело вальсом из «Парада любви». Гальский подумал: «Что за негодяй!», — улыбнулся пианисту и погрозил ему пальцем.

— Не знаешь ли ты случайно, кто этот молодой человек? — спросила дама в чёрном своего спутника.

— Не знаю. Но могу узнать. Конечно, я сделаю это только для тебя.

Голос мужчины со смуглым лицом был глубоким спокойным, хотя и с излишне выразительными модуляциями. Несмотря на сдержанность, в этом голосе чувствовалась какая-то затаённая хриплая нотка, выдававшая его способность к бешеным, яростным интонациям.

— Хорошо, — согласилась дама. — Сделай это меня.

— Он тебе нравится? — спросил мужчина. И снова его голос говорил значительно больше, чем слова. Владелец голоса был человеком разумным и пытался изобразить безразличие, хотя и знал, что это ему не удаётся. Любой ценой он стремился скрыть свою дикую ревность и откровенную, жадную страсть.

— Мне нравится, — небрежно проговорила дама в чёрном, довольная, как истая женщина, что её ревнуют. — Нравится, даже очень. Я просто умираю за мужчинами, которые умеют так улыбаться.

— Тогда почему же ты хочешь выйти за меня замуж?

— Ошибаешься, Филипп, — усмехнулась дама. Её зрелая красота обретала особый блеск в этой борьбе двух сильных людей, в непрерывном состязании достойных друг друга противников. — Ты ошибаешься, мой дорогой. Этого хочешь ты, а не я.

— Согласен. Ты права. Я хочу и не намерен отказываться от своих намерений, — сказал мужчина со смуглым лицом и глубоко вздохнул. — Согласен, — повторил он. — Итак, поговорим о делах.

— Хватит с меня. Сдаюсь, — простонала Марта. — Не могу больше…

— Ещё одну, девушка. Свежие сосиски необыкновенно полезны. Они укрепляют суставы, — заявил Гальский, вытаскивая нос из пенящейся кружки со светлым пивом. — Говорю это вам как врач.

— Нет, нет и нет. Вы просто убийца! У этой сосисочной оргии есть какая-то тайная низкая цель.

Марта наклонилась к Гальскому через высокий короткий стол и вытерла остатки пены с его носа. Они ели, стоя в одном из баров в районе Маршалковской. Из раскрытых котелков на буфете шёл пар, пахло капустой и соусами.

— Половинку, — просил Гальский. — Я съем вторую. Таким образом мы соединимся узлом сосисочного братства.

— Ни за что. И вообще, пойдём отсюда. Даже убежим. Всё равно я не смогу ничего есть до конца месяца.

Они вышли на широкую, полную огней и неоновых реклам Маршалковскую. В это время, около девяти часов вечера, площадь Конституции выглядела, как обнесённый стенами и стиснутый тротуарами гигантский каменный салон. Люди шли не спеша, наслаждаясь приятным вечером.

— Теперь, — заявил Гальский, — мы перестанем бродить, так как я уже нашёл цель. Зайдём в маленький бедный ресторанчик, почти закусочную, и выпьем по рюмке венгерского вина. Я там не бывал, но можем попробовать.

— Как у нас с деньгами? — деловито спросила Марта, — потому что у меня с собой всего пятьдесят злотых. Единственный известный мне ресторан поблизости — это «Раритас». Но там не приходится рассчитывать на филантропию администрации или на льготы для бывших студентов.

— Панна словно проникла в мои намерения, — проговорил Гальский. — Я внезапно себе представил, что с мной серый цыплёнок из Сохачева или из Прасниша и что мне выпало редкое удовольствие показать расширенным от удивления глазам ночную жизнь великой столицы.

Марта не протестовала, когда Гальский взял её под руку и потянул к дверям ресторанчика. Огромный усатый швейцар в униформе приветливо поздоровался с Гальским:

— Доброго здоровья, пан доктор.

Марта, сдерживая смех, поднесла ладонь к губам.

— Вижу, вы тут не совсем чужеродное явление, шепнула она, по-детски захлёбываясь смехом.

— Профессиональные дела, — уклончиво ответ Гальский. — Когда-то я вылечил этого пана от мозолей.

Марта и Гальский устроились на высоких стальных стульчиках у стойки. Тут было уютно и приятно. Невысокий человек в ослепительно белом халате, стоявший за стойкой, просиял при виде Гальского.

— Добрый вечер, — поздоровался он. — Очень рад, что снова вас вижу, пан.

— Добрый вечер, — сдержанно ответил Гальский. Не принимаете ли вы меня случайно за кого-то другого?

— Да нет же, пан доктор, — обиделся невысокий, — что вы такое говорите?

— Этот пан тоже был вашим пациентом? — спросила хохочущая Марта. Невысокий улыбнулся, показав невероятное количество испорченных зубов.

— А, может, как раз наоборот? — проговорил он фамильярно. — Пан доктор время от времени бывает моим пациентом.

Гальский безразлично смотрел в потолок, барабаня пальцами по буфету. Потом заказал два крымских коньяка.

— Вы же собирались пить вино, — возмутилась Марта.

— Собирался, — сухо ответил Гальский, — но наступление, которое вы, панна, ведёте на меня в течение последних нескольких минут, заставляет прибегнуть к крепким напиткам.

— Разве панна не ваша сестра, пан доктор? — удивился невысокий.

— Нет, — ответил Гальский, — слава Богу…

— Какое сходство! — вздохнул невысокий.

……………………………………………………

Они медленно шли по опустевшей Маршалковской. Марта то и дело останавливалась возле тёмных витрин, Гальский замедлял, шаг, но не останавливался. На площади Конституции он заговорил:

— Слушай… — Марта подняла на него глаза. — Тебе не холодно?

Марта покачала головой. Он потянул её за руку, и они сели под большим фонарём в форме канделябра.

— Почему, собственно, вы говорите мне «ты»? — ворчливо спросила Марта.

Гальский взял Марту за плечи и нагнулся к её лицу. Её губы пахли холодным и влажным ночным воздухом. Через минуту они стали мягкими и горячими.

— Нет, — решительно зажил Гальский. — Может быть, я неточно выражаю то, что хочу сказать. Но у меня действительно нет ничего общего с цинизмом, который отравляет жизнь. Верь мне, Марта. Уже много лет я ищу такую девушку, как ты. Ищу тебя.

Марта встала.

— Пойдём отсюда, — сказала она… и снова села, поближе к Гальскому. Он обнял её.

— Так хорошо, — тихо отозвалась Марта. — Ничего не поделаешь, сейчас так хорошо. И ничего я с тобой не боюсь.

— Чего? — спросил Гальский, прижимаясь щекой к её волосам. — Чего тебе бояться?

— Не смейся, — шепнула Марта, — но я всё время боюсь. После той истории на Вейской боюсь всего. А я ведь вовсе не глупая трусиха. Не боялась только в комиссариате и сейчас. Может, потому, что ты был там и сейчас ты со мной. Помнишь, — добавила она с волнением, — те глаза? Я их видела ещё дважды… Один раз у ворот моего дома вечером и ещё раз, выходя после кино из «Палладиума». Не смейся, может, это в самом деле мне померещилось — результат нервного напряжения, какое-то привидение… Только с тобой я забываю об этих глазах. Сегодня вечером мне было весело, я смеялась, развлекалась. Уже давно не была такой…

— Я не смеюсь, — медленно проговорил Гальский. — И не собираюсь смеяться. Это серьёзная история. За ней кроется нечто трагическое, что-то глубоко человеческое. Знаешь, уже две недели я мечтаю о тебе и о встрече с этим человеком. Всё как-то удивительно переплелось.

— Не будем об этом говорить, ладно?

— Почему? Давай поговорим. Варшава начинает об этом говорить. Глухие, непроверенные, таинственные слухи кружат тут и там. Недавно я сам стал свидетелем очень странного происшествия на углу Видок и улицы Кручей. Редактор Колянко живёт, как во сне.

— Но я хочу забыть. — Марта приблизила лицо к лицу Гальского, прижала его ладонь к своей щеке. — Слышишь? Позволь мне сегодня об этом не думать, хотя бы сегодня, пока ты со мной…

Гальский вздохнул, словно его силой извлекли из другого мира; ещё секунду назад отсутствующие глаза посмотрели на Марту, смягчились, блеснули тёплой улыбкой.

— Да, конечно. Прости меня.

Он крепко обнял её, прижал к себе и поцеловал. Глаза Марты скрылись за веками, руки сплелись над поднятым воротником пальто Гальского.

— Такси! — крикнул Гальский, не выпуская Марту из объятий.

— Алло! Такси!

Маленький автомобиль, проезжавший мимо, остановился.

Водитель усмехнулся и открыл дверцу.

— Куда?

— В «Камеральную», — сказал Гальский. — Поедем забывать. А забывать лучше всего в «Камеральной».

……………………………………………………

— Приветствую, пан председатель, — поклонился гардеробщик «Камеральной», поспешно забирая пальто из рук высокого пана с красивым смуглым лицом. Элегантная дама, вся в чёрном, стояла возле зеркальной стены, поправляя волосы.

— Скажи Генеку, что пан председатель Меринос пришёл, — крикнул гардеробщик пробегавшему мимо официанту. Через минуту в вестибюле появился немолодой, плечистый и плотный официант с красным нахмуренным лицом и небольшими, старательно подрисованными усиками.

Едва, он увидел высокого пана и его даму, как его надутое лицо выразило почтительную радость, засветилось профессиональным счастьем.

— А-а-а! — воскликнул Генек. — Пан председатель Меринос! Пани Шувар! Сейчас, сейчас, через минуту будет столик. Очень прошу…

Меринос небрежно подал ему руку.

— Есть кто-нибудь? — спросил он вполголоса.

— Кажется, есть пан Крушина, — ответил Генек, тоже вполголоса, щуря один глаз. — Только что я его видел.

Оркестр перестал играть, танцующие отрывались друг от друга, в зале немного посветлело, паркет освободился. Возле столиков роились люди. Мериноса и пани Шувар, которые входили в зал, отовсюду приветствовали заинтересованные взгляды: ничего удивительного — эта пара бросалась в глаза. Из-за одного столика поднялся здоровенный плечистый молодой человек со сломанным носом, державший под мышкой книгу.

— Пан председатель, — тихо проговорил он, подходя к Мериносу, — есть место. Если пани позволит, — добавил он немного громче, обращаясь к пани Шувар.

— С кем сидишь? — спросил Меринос.

Молодой человек указал на столик, за которым сидела крикливо одетая девушка с неестественно чёрными блестящими волосами.

— С Ромой, — ответил он.

— Как ты думаешь, Олимпия? — обратился Меринос к своей спутнице.

Олимпия Шувар надула красивые губы со сдержанным неудовольствием.

— Ничего не поделаешь, — ответила она, — такая теснота.

— Оставьте, пан Генек, — приказал Меринос официанту, который жонглировал поднятым вверх столиком. — Мы присядем к пану Роберту.

Олимпия уже здоровалась с Ромой.

— Вы знакомы, пани? — несколько натянуто спросил Меринос.

— Конечно, — живо ответила Рома. — Уже много лет. С Ястарны и Закопане, правда?

— Да, — непринуждённо согласилась Олимпия. — Я всегда поражалась элегантности пани Леопард.

Рома явно обрадовалась.

— Что ж, — ответила она, — иметь бы средства…

— Не плачь, — вмешался Крушина. — К чему эти разговоры? Со средствами у тебя не так уж плохо.

Во взгляде Олимпии была ирония, но никто этого не замечал.

Костюм Ромы поражал своей безвкусицей: дорогой розовый джемпер цвета детского одеяла, дорогая жёлтая «апашка» и тёмно-зелёная юбка. Всё это плохо гармонировало с веснушками на её молодом, красивом, утомлённом лице, оттенённом смолисто-чёрными волосами.

— Что это вы читаете, пан? — обратилась Олимпия к Роберту Крушине.

— «Алису в стране чудес», — ответил он.

— Нет! — звонко расхохоталась Олимпия. — Это замечательно!

— Люблю только такие книжки, — серьёзно заявил Крушина; его загорелое лицо выражало искреннюю убеждённость. — Я был сегодня на филателистической выставке, — добавил он.

— Такой старый, — с упрёком сказала Рома Леонард.

— Роберт навёрстывает упущенное в детстве, — усмехнулся Меринос.

В проходе между столиками появились Марта и Гальский. Меринос кивнул Генеку, ставившему на стол бокалы и рюмки, и шепнул ему на ухо:

— Кто этот фраер в сером пиджаке?

Генек, даже не взглянув на Гальского, стал расставлять закуски. Наклонившись к Мериносу, он шепнул:

— Какой-то врач. Приходит сюда время от времени, не очень часто.

— А женщина?

— Не знаю. Но сейчас выясню.

— О чём это вы шепчетесь? — спросила Олимпия с чарующей улыбкой. — Что ещё за тайны с паном Генеком?

— Мужские дела, уважаемая пани, — угодливо улыбнулся Генек.

Он сбежал по ступенькам в бар.

— Пан Анатоль!

Из-за стойки выглянул полный высокий человек в белом халате, с седыми висками и откормленным лицом бывшего помещика.

— Кто эта клиентка с доктором, как там его — ну, тот, со скорой помощи? — спросил Генек. Немолодой человек, сидевший ближе всех к говорившим, внезапно сполз с высокого табурета, его сигареты упали на пол возле чёрных ботинок Генека.

— Это девушка одного спортсмена, хоккеиста, холера его знает, — ответил пан Анатоль. — Такой высокий, красивый. Они сюда иногда приходят, правда, не очень часто.

Генек на цыпочках сбежал вниз. Немолодой клиент нашёл свои сигареты и снова уселся на высокий табурет. Пан Анатоль смотрел на него с явной антипатией.

— Шеф, — проговорил клиент, вынимая из только что подобранной на полу пачки половинку сигареты и тщательно запихивая её в стеклянную трубочку, — ещё одно пиво, большое, светлое.

— Сейчас, сейчас, — буркнул пан Анатоль и с нескрываемым пренебрежением стал перемешивать вермут.

— Видите ли, пан, — заговорил клиент, — я с сегодняшнего дня пошёл в отпуск, и надо это как-то отметить… Так что прошу пива.

Пан Анатоль отвернулся, чтобы скрыть отвращение, вытащил из-за стойки бутылку пива и поставил перед клиентом. У того было костлявое лицо с длинным носом, обтянутое жёлтой лоснящейся кожей.

— О нет, — заявил клиент, — это слишком крепкое, пан шеф. Прошу низкопроцентное пиво, а не двойное.

Пан Анатоль поднял глаза к небу, казалось, через минуту он застонет. Сейчас бармен отдал бы половину месячной зарплаты за удовольствие стукнуть этого клиента по длинному носу, схватить за отвороты тщательно вычищенной старомодной тужурки, сорвать с целлулоидного воротничка чёрный галстук и крикнуть:

— Вон отсюда, старое барахло, — к счётам, нарукавникам и конторскому чаю!

Он был настолько возмущён, что даже не заметил: клиент совсем не обращал на него внимания, хотя и не переставал усмехаться. Чёрные быстрые глаза его были словно прикованы к Гальскому и Марте.

Оркестр заиграл снова, и танцевальная дорожка заполнилась движущейся человеческой массой. Марта и Гальский втиснулись между танцующими. О танце не могло быть и речи, в лучшем случае парам удавалось ритмично покачиваться на месте, среди смеющихся потных лиц, перекрученных галстуков и распавшихся причёсок.

…Когда Марта и Гальский двинулись с места, на краю танцевальной дорожки появился Зенон.

— Как поживаешь, Майка? — спросил он. — Развлекаешься, да?

Его тёмные глаза слегка затуманились, красивый рот непроизвольно скривился в гримасу. Он был слегка навеселе.

Марта покраснела, но сразу же взяла себя в руки.

— Да, — ответила она. — Сегодня был вечер развлечений. А ты что тут делаешь, Зенон? Может, отмечали какую-нибудь победу?

— Ты идёшь сейчас домой? — тихо спросил Зенон. — Если да, я тебя провожу.

— Позволь, — проговорила Марта, беря под руку Гальского, — пан доктор Гальский, о котором я тебе рассказывала. А это… — она с минуту колебалась, — мой жених.

Гальский почувствовал, как холодная игла больно вонзилась где-то возле сердца. Он слегка побледнел. «Это неправда, — быстро подумал молодой врач, — это не может быть правдой».

— Очень приятно познакомиться, — улыбаясь, сказал он вслух.

Зенон подал Гальскому руку, в тёмных глазах его была враждебность.

— Ты идёшь домой? — снова спросил он Марту. — Я тебя провожу.

— Идём в гардероб, — предложила Марта, — тут мы стоим в проходе.

Все трое вышли в вестибюль, и Олимпия Шувар проводила их быстрым взглядом.

— Знаешь, — заявила в гардеробе Марта Гальскому, — мы лучше уже пойдём.

— Прекрасно, — ответил он, — я только расплачусь.

— Не беспокойтесь, пан доктор, — нахмурился Зенон, — я сам провожу панну Маевскую.

Гальский лучезарно улыбнулся.

— Я не привык оставлять женщину одну в половине второго ночи, — мягко ответил он.

На крепкой смуглой шее Зенона начала набрякать выпуклая вена.

«Очевидно, мне придётся самому себе оказывать скорую помощь… Что поделаешь, бывает и такое», — с флегматичным юмором подумал доктор Гальский, спокойно глядя на хоккеиста, который был на полголовы выше его.

— Витольд, — обратилась к нему Марта, — ты можешь безбоязненно доверить меня Зенону.

— Если ты этого хочешь, — холодно, но вежливо ответил Гальский. — В таком случае благодарю за прекрасный вечер.

— До свидания, — сказала Марта, — позвонишь мне, хорошо? Пойдём, — повернулась она к Зенону.

В её голове и взгляде было что-то особенное, и от внезапной радости у Гальского перехватило дыхание. «Бедный красивый парень, — подумал он с неожиданным сочувствием, — ты проиграл партию… Эта девушка уже не твоя».

Марта и Зенон вышли. Радость угасла так же мгновенно, как и появилась. Гальский вернулся в зал и сел на своё место.

«Ничего не поможет, — трезво размышлял он, — я ведь и так догадывался, что у неё кто-то есть. Такая девушка не может быть одна. Но жених! Выходит, она лгала».

— Прошу немного подвинуться, — неожиданно услышал он рядом низкий приятный женский голос. Гальский порывисто повернулся. В соседнем кресле сидела Олимпия Шувар.

— Золотоволосый юноша, — проговорила она с ироничным вызовом, — остался один. Нехорошая девушка ушла без слов.

Она явно насмехалась над ним и была очень хороша в эту минуту.

— Мы откуда-то знаем друг друга, — спокойно сказал Гальский. — Кажется, виделись в трамвае или троллейбусе.

— Именно так, — согласилась Олимпия. — Пригласите меня, пожалуйста, танцевать.

Оркестр всё время играл одно и то же танго. Когда Гальский и Олимпия Шувар выходили на танцевальную дорожку, Филипп Меринос почувствовал, что это танго его раздражает.

— Я хочу поговорить с вами, — шепнула Олимпия Гальскому, когда они начали танцевать.

«Какая изумительная женщина», — подсознательно подумал доктор.

— К вашим услугам, пани, — ответил он с не свойственной ему шаблонной галантностью.

— Скажите, вы по-настоящему мужественны? — серьёзно спросила Олимпия.

— Это зависит от обстоятельств.

— Обстоятельства крайне неблагоприятны, но если вы человек мужественный, — расплатитесь сейчас, выйдите и подождите меня на углу Фоксаль и Нови Свят.

— Хорошо, — ответил Гальский.

Он проводил Олимпию до столика и поблагодарил, запомнив вежливую улыбку пана со смуглым лицом и пытливый взгляд молодого человека с боксёрским сломанным носом.

Гальский поднялся наверх, в бар, и расплатился.

— Маленькая просьба, — внезапно услышал он голос сбоку, — к нему обращался невысокий старый господин с костлявым жёлтым лицом, в старомодном воротничке и тужурке. — Могу я попросить у пана огня?

— Пожалуйста, — ответил Гальский. — Можете оставить себе спички.

— А вы уже уходите отсюда, верно?

— Ничего, у меня есть запасная коробка, — вежливо улыбнулся Гальский и покинул «Камеральную».

Через несколько минут Олимпия заявила, что идёт в туалет. Ещё через пару минут Генек склонился к Мериносу и что-то шепнул ему на ухо. Филипп Меринос ласково улыбнулся, его красивые тёмные глаза зловеще забегали. Он сказал спокойным медовым голосом:

— Приятный парень этот доктор, жалко будет, если с ним что-то случится.

— Что-нибудь, пан председатель? — безразлично спросил Роберт Крушина. — И это обязательно?

— Видимо, так, ничего не поделаешь, — добродушно усмехнулся Меринос.

— Это ничего… — бросила Рома Леопард. — Не люблю блондинов.

— Счёт! — крикнул Меринос. Чувствовалось, что он нервничает. Генек мгновенно появился со счётом. Меринос быстро его проверил.

— А это что? — указал он на какой-то пункт в счёте, доставая туго набитый банкнотами кошелёк.

— Это… лучок… — заикаясь, проговорил Генек. Меринос резко засмеялся.

— Со мной такие номера? Генек, постучи себя по лбу. Как тебе не стыдно? С каких пор за лук к селёдке платят шестьдесят два злотых?

— Пан председатель… — Генек переступил с ноги на ногу. — Мне очень стыдно, но надо же жить… Только пана председателя никто не проведёт, — добавил он поспешно.

— Вот тебе сотня, — ответил Меринос. — За то, что ты об этом знаешь. А лучок вычеркни. Сейчас же!

Идя по улице Нови Свят и площади Трёх Крестов, Марта отвечала односложно. Потом они вообще не разговаривали.

Подойдя к воротам, она сразу же позвонила.

— Марта, — тихо позвал Зенон, когда девушка зашла за решётку ворот, — подожди минутку…

Он выглядел совсем трезвым. Марта утомлённым жестом сняла с головы берет.

— Что такое, Зен? — спросила она тихо.

— Значит, после сегодняшнего вечера всё ясно, правда? — спросил Зенон, пытаясь улыбнуться. — Завтра я приду с официальным визитом к твоей маме. Как только получу диплом, мы сразу поженимся…

Марта молчала.

— Так неожиданно, — промолвил Зенон, словно обращаясь к самому себе. — Ты же никогда не хотела об этом говорить, запрещала мне. А сегодня так внезапно, так открыто представила меня в качестве своего жениха… Понимаю, — нежно улыбнулся он, — сегодня ты, наконец, поняла. Как я благодарен этому доктору! Завтра же извинюсь перед ним за то, что был с ним невежлив, хорошо? Дашь мне номер его телефона.

Марта молчала.

— Помнишь, — оживился Зенон, — наши первые каникулы на озёрах, в Гашицке? Только тогда мы говорили о женитьбе, один раз…

— Помню, — сказала Марта, прислонившись лбом к холодной решётке. С пронзительной ясностью она вспомнила в эту минуту всё. Время, проведённое на озёрах, и дни на море, душные ночи, губы Зенона… Она любила его тогда, как любят солнце, радость и смех. Помнила зимние каникулы в Закопане, увлечение лыжами и бурные развлечения двадцатилетней юности. Помнила всё, как помнят что-то милое и дорогое, к чему уже не стоит возвращаться.

Зенон приблизил своё лицо к лицу Марты. Целовал её глаза и распустившиеся волосы. «От него пахнет спиртным и рестораном», — додумала Марта без особой неприязни. С болезненной остротой поняла, что это конец.

— Нет, так нельзя, — снова начал Зенон. В его голосе были растерянность и разочарование. «После всего, что между нами было, это невозможно. Она не сможет», — убеждал он себя. Марта молчала.

— Иди, Зен, домой, — проговорила она, отрываясь от него. — Я так устала.

Через решётку Марта нежно погладила юношу по щеке.

— Хорошо, — ответил Зенон. Он ничего уже не знал, в голове был хаос. — Завтра я позвоню, любимая…

Он ушёл. Марта с минуту провожала его взглядом. Внезапно из мартовской мглы на неё глянули пылающие белые глаза.

— Витольд! — пронзительно вскрикнула она, пряча лицо в ладонях, и, охваченная ужасом, бросилась на лестницу.

— Меня зовут Витольд, — шёпотом проговорил Гальский. Ещё полминуты назад он стоял на углу безлюдной улицы. Подъехало такси, быстро открылась дверца, Гальский влез и очутился в тёмной коробке машины, где пахло духами Олимпии и бензином. Его немного удивило, что первым вопросом, который он услышал, было короткое и трезвое:

— Как вас зовут, пан?

Ехали они недолго. Машина остановилась, и Олимпия быстро сунула шофёру деньги. Это были Иерусалимские Аллеи, между Маршалковской и улицей Кручей, — один из последних оставшихся в центре массивов частных магазинов, мастерских, крохотных фабричек, предприятий и фирм. Последнее десятилетие в этих потрескавшихся, ободранных, наполовину сгоревших, а потом наскоро отремонтированных домах кипела бурная жизнь; это была, однако, сиюминутная жизнь, жизнь без будущего, которой всё время приходилось уступать место гигантскому плановому восстановлению.

Они зашли в ворота. Олимпия позвонила и потянула за собой Гальского в тёмную нишу. В её движениях была нервная осторожность. Ворота, звонко щёлкнув, закрылись за ними, они прошли через тёмный двор. Олимпия вынула из сумочки футляр с ключами и открыла двери какого-то флигеля. Гальский очутился в полной темноте и услышал скрип двери, которую тщательно за ним закрывали. Олимпия включила свет.

— Вот мы и дома, — отозвалась она с улыбкой. — Подождите, пожалуйста, здесь минутку.

Она открыла дверь в глубине помещения, за которой виднелась лестница, ведущая на второй этаж.

Когда Олимпия поднималась наверх, лестница слегка скрипела под её шагами.

Гальский с интересом озирался вокруг: здесь было очень красиво и чисто. Он не смог бы сразу определить, чем именно тут торгуют — на полках, вешалках, в ящиках, на прилавке и между перегородками лежали и висели самые разнообразные товары: галстуки, лак для ногтей, искусственные драгоценности, косметика, шёлк, узорчатые платки, различные туалетные принадлежности, галантерея, женские сумочки, ацетон, чулки, пояса, цветная шерсть и вязальные спицы, крем для обуви, пудреницы. Поражало также, казалось, умышленно подчёркнутое заграничное происхождение некоторых товаров: повсюду бросались в глаза яркие этикетки, наклейки, рекламный шрифт названий: «Ponds», «Colgate», «Kiwi», «Bourgois-geranium», «Soir de Paris».

«Ну и масштабы, — удивился Гальский, — видно, это крупная фирма».

Ряды аккуратно расставленных оригинальных флаконов с немецким одеколоном и бриллиантином, искусно уложенные штабеля французского мыла в красивой яркой обёртке, губная помада в золочёных трубочках, английские кремни и бритвенные лезвия, итальянские рубашки-апашки и галстуки, американские расчёски, зубные щётки и щётки для волос.

«Контрабанда, — с невольным удивлением подумал Гальский, — но чтобы из заграничных посылок развернуть такую торговлю!»

……………………………………………………

На лестнице послышались шаги, и вошла Олимпия.

— Прошу вас, — улыбнулась она. Вслед за ней Гальский поднялся по лестнице в высокую большую комнату, каких много в старых варшавских домах начала столетия. Здесь было много мебели: огромный диван с пёстрыми подушками, большой чёрный шкаф, какие-то этажерки, полные разнообразных безделушек, сервант с фарфором и стеклом.

Дверь в глубине комнаты, видимо, вела в какое-то другое помещение. Посреди комнаты, на пушистом мягком ковре, стоял стеклянный столик на колёсиках с серебряным подносом на нём. На подносе были бутерброды с сардинами и сыром.

Олимпия погасила верхний свет и включила лампу с абажуром, оклеенным этикетками польских и заграничных сигарет.

— Прошу садиться, пан, — пригласила хозяйка. — Вы, пан, настроены космополитично или, может быть, предпочитаете национальное? — спросила Олимпия, подходя к шкафу. За открытыми дверцами его виднелись бутылки, как в небольшом баре.

— Люблю всё национальное, — ответил Гальский. — Для варшавских условий вы, пани, хорошо живёте.

— Что из того, — вздохнула Олимпия. — Этот дом всё равно снесут. Придётся ликвидировать и свою квартиру, и магазин. А в Варшаве становится всё труднее найти развалины, которые можно было бы отремонтировать с помощью частной инициативы, — усмехнулась она.

Олимпия вынула бутылку. Дорогая старка сверкнула жёлтым блеском.

— Кто это? — спросил Гальский, подходя к большому, как шкаф, радиоприёмнику с адаптером. На приёмнике стояла фотография в бронзовой рамке. Гальский указал на мужчину в довоенной форме улана с красивым заурядным лицом.

— Мой муж, — непринуждённо ответила Олимпия и потянулась к фото, стоявшему на одной из полок. — Это тоже мой муж, — добавила она, держа в руках портрет какого-то пана с породистым худым лицом и глазами закоренелого пьяницы.

— Постойте! А как же сейчас с этими мужьями? — спросил Гальский.

— Никого нет. Остались только воспоминания. — Олимпия подняла вверх рюмочку со старкой: — За здоровье моих мужей, юноша, согласны?

Они выпили.

— Не понимаю, — откликнулся Гальский. — Может, вы как-нибудь поточнее определите своё семейное положение? Не хочу быть навязчивым, но мне очень интересно.

— Первый муж забыл обо мне в Англии, где оказался сразу же после сентября. Второй слишком часто забывает о моём существовании здесь, в Варшаве. И поэтому его тоже нет в моей жизни.

…Олимпия улыбнулась.

— Я покажу вам, пан, ещё одно фото, очень важное, самое для меня важное.

Она выдвинула ящик письменного столика, извлекла оттуда фотографию и подала её Гальскому. Это было уличное фото, судя по одежде, сделанное, в ещё в начале оккупации. Олимпия, лет на пятнадцать моложе, чем сейчас, в короткой модной тогда и высокой шляпке, демонстрировала миру победную улыбку и красивые, стройные ноги.

— Прекрасное фото, — неуверенно заявил Гальский, не зная, что сказать.

— Важное, — повторила Олимпия, — очень важное фото. В тот год я впервые поняла своё назначение в жизни. В начале оккупации я начала торговать, и это было моё истинное призвание. Только успехи в торговле стали для меня важны. Люди из моего окружения говорят, что у меня исключительный ум для торговых дел, некоторые даже утверждают, что я — гений коммерции. Я богата, но не в этом дело. Меня интересуют не деньги, а процесс их накопления, достижения. Страсть к торговле — движущая сила моей жизни.

— За торговлю! — провозгласил Гальский, поднимая рюмку. «Любопытно, — подумал доктор, — красивая жена кавалерийского офицера с инстинктами Вокульского[2]». — Я никогда не имел ничего общего с торговлей, — добавил он, — если не считать шкаф, который достался мне два года назад в наследство от дяди, пришлось продать эту вещь и, кажется, меня обманули. Поэтому я исполнен удивления и зависти к вашему гению, пани.

Он начинал ощущать в груди приятное тепло алкоголя. Всё казалось необычным, интересным, восхитительным.

— Почему, когда мы танцевали, вы спросили, мужествен ли я? — вдруг вспомнил Гальский.

Щёки Олимпии порозовели от водки. Гальский впервые заметил едва уловимое замешательство на её лице. Она подошла к радиоадаптеру и поставила пластинку. Зазвучал низкий голос Зары Леандер, исполнявшей немецкую песню.

— Какое противоречие, — сказал с тихой усмешкой Гальский. — Минутой раньше вы говорили о торговле…

— Вовсе нет, — ответила Олимпия, остановившись перед ним, стройная, высокая и красивая, — никакого противоречия. Эти вещи прекрасно дополняют друг друга. Впрочем, — она наклонила голову, избегая его взгляда, — я знала, что вы, пан, сейчас именно это скажете, — и потому вы так сильно мне нравитесь.

«Вот так удар, — подумал Гальский. — Берегись, парень, сейчас начнутся важные дела».

— Что всё это имеет общего с моим мужеством? — спросил он тихо.

— Имеет.

Внезапно она оперлась ладонями на его плечи и поцеловала в губы.

— … Слушай, — повторил Гальский, — почему ты хотела знать, смелый ли я?

— Хотела, но уже не хочу. Знаю, что смелый.

— Как же увязать опасения относительно моей смелости с твоим поступком в «Камеральной»? Ты же знаешь, как называется в Варшаве такое поведение?

— Знаю, — спокойно ответила Олимпия. — Не забывай только, что в личных делах я веду себя так, как мне нравится.

— Хорошо. А теперь ответь мне на другой вопрос.

— Да?

— Кто этот пан со смуглым лицом, с которым ты была?

— Почему ты об этом спрашиваешь? Разве я интересовалась, кто та молодая хорошенькая блондинка, которую увели у тебя из-под носа в «Камеральной»?

— Это совсем другое. Не забывай, что мы в Варшаве и у нас с тобой разное положение. Не представляю, как отнесётся тот пан к твоему поступку, который, несомненно, заслуживает наказания.

— Пустяки, — перебила его Олимпия. — Ты себе не представляешь, насколько мало это меня интересует.

— Тебя — возможно. Но меня должно в какой-то мере интересовать его отношение к случившемуся. Ты ведь именно это имела в виду, спрашивая, мужествен ли я?

Олимпия некоторое время не отвечала. Потом быстро заговорила:

— А если даже так — что из того?

— Ты же знаешь, как и я, что в Варшаве существуют законы, которые требуют расплаты за бесчестье, Примитивный фарс с двумя выходами, разыгранный нами сегодня, может иметь для меня серьёзные последствия. Хочу, по крайней мере, знать, кто будет за мной охотиться.

— У тебя же достаточно мужества.

— Пусть так, это сейчас не имеет значения. Непохоже, что того пана можно в чём-то убедить мужеством. А с молодым человеком, сидевшим возле него, я мог бы успешно соревноваться на беговой дорожке, но, боюсь, не положат ли меня на несколько недель в больницу после встречи с ним один на один на ринге.

— Успокойся, — усмехнулась Олимпия. — Этого пана зовут Филипп Меринос. Он председатель производственного кооператива «Торбинка». Это крупный предприниматель, человек состоятельный и солидный. Его кооператив монополизировал всё производство пластиковых и галантерейных изделий. Его называют королём дамских сумочек. Меня с ним связывают различные дела.

— Не говоря уже о том, что он тебя любит.

— Любит — слишком высокое понятие. Он ко мне испытывает какую-то страсть, это правда.

— Нетрудно догадаться, какую, — дерзко заметил Гальский.

— Да. Правильно, — спокойно проговорила Олимпия. — И, кроме того, он очень хочет, чтобы я вышла за него замуж.

— А ты?

— Я?

Гальский ощутил жадные губы на своих губах и на минуту утратил способность размышлять…

С усилием оторвавшись от неё, он встал, выпил налитую рюмку, надел пальто, подняв воротник.

В глазах Олимпии блеснули слёзы. «Что это, — с искренним сожалением подумал Гальский, — Юнона плачет?»

— Двадцать лет я копила знания о любви, — шепнула Олимпия, — и теперь знаю одно: женщина может платить. Ты не представляешь, какую цену могут платить женщины…

— Это уже разговор о торговле, — безжалостно ответил Гальский. — За что, собственно, ты хочешь платить?

— За тебя, — просто ответила Олимпия. — Я не хочу отступать. Хочу бороться, даже с тобой, за тебя…

Она вплотную подошла к нему и взяла в ладони его лицо.

— Умоляю тебя, — шепнула она, — не уходи сейчас…

Гальский поцеловал её шепчущие губы. Повернулся, открыл дверь, сбежал по ступенькам и вышел во двор.

Был предрассветный час. Во дворе мигала какая-то бледная лампочка. Гальский остановился, с трудом разбирая надписи, грубо написанные краской на стенах и вывесках. Здесь была и витрина с названием фирмы «Олимпия Шувар».

Гальский улыбнулся. Хмурая стена дома тонула в темноте, и всё же было ясно, что там, повыше, нет ничего. Это была десять лет назад обгоревшая стена. Её развалины, неизвестно как, держались вертикально. Гальский вышел на совсем безлюдную улицу и двинулся по направлению к Маршалковской.

Навстречу шли двое. Очертания их фигур едва обрисовывались в грязных, мутных проблесках рассвета. Шли прямо на него. Сердце Гальского резко забилось, лавина мыслей заклубилась в голове, он испытывал страх, но знал, что придётся принять бой, и чувствовал себя готовым к нему. Неизвестные были ниже его, коренастые; лица их скрывали надвинутые на лоб модные шапочки и высоко поднятые воротники. На мгновение Гальскому неудержимо захотелось остановиться, свернуть куда-нибудь в сторону, повернуться, убежать. Но что-то сильнее его велело ему идти вперёд — идти и идти. Четыре шага показались маршем сквозь вечность. Когда он собирался сделать пятый, два мощных мужских тела с разгона ударили его, откинули назад. Гальский увидел два худых жёстких лица, уставившиеся на него две пары холодных злых глаз.

— Смотри, куда прёшь, голодранец, — прошипел один. — Чтобы потом не плакал… — и замахнулся, целясь прямо в лицо Гальского. Доктор отскочил в сторону и опёрся о стену дома; у него была выгодная позиция, но он не ударил. Предостерегающе подняв правую руку, Гальский крикнул тому, кто первый на него замахнулся:

— Проиграешь, братец! Проиграешь! Можете меня сейчас пристукнуть, но таких, как я, большинство. Таких, которые хотят мирно жить в этом городе, и в конце концов будут жить. Здесь будет спокойствие, вот увидишь… — Он не успел закончить. Удивлённые на минуту его словами, нападающие опомнились и перешли в наступление. Первый удар пришёлся по правой руке Гальского и парализовал боксёрский приём, которым он инстинктивно пытался защититься. Рука беспомощно повисла. Но левая рука описала короткую дугу и угодила в челюсть одного из нападающих. Однако это был минутный успех; нападающий пригнулся и тут же изо всей силы ударил Гальского в живот. Доктор сполз на колени. Он пытался подняться, вслепую нащупывая выступ стены, но ещё два мощных удара в живот и в лицо отключили его сознание. Гальский упал без стона, глухо ударившись головой о мостовую. Бежевое пальто сразу покрылось грязью. Неизвестные повернулись и побежали в сторону Кручей.

Из ближайших ворот вынырнули две фигуры. Лица прятались под полями шляп и под толсто намотанными шарфами. Одна фигура — высокая, другая — пониже. Оба на миг задержались возле лежащего на мостовой Гальского и не спеша двинулись безлюдными Иерусалимскими Аллеями к Маршалковской.

— Что это была за бессмысленная речь, пан председатель? — спросил тот, что пониже. — Что он сказал?

— Совсем не глупо сказал, — ответил высокий. — Стоит над этим задуматься.

Ещё через несколько минут над Гальским склонилась какая-то тёмная тень. Тяжело дыша, словно после долгого изнурительного бега, неизвестный приподнял голову доктора. Гальский на секунду пришёл в себя, ему показалось, что перед ним пылают светлые, пронзительные глаза. Однако он тут же снова впал в беспамятство. Со стороны Кручей послышались медленные, немного шаркающие шаги, стук палки или зонтика. Человек-тень бережно положил Гальского на тротуар и беззвучно исчез в нише ворот. В мутном свете фонаря появился низенький пан в котелке, с зонтиком. Увидев Гальского, он наклонился к нему и кивнул головой, как человек, для которого не существует неожиданностей, всё просто и понятно. Вынув из кармана пальто блокнот, низенький пан в котелке записал номера ближайших домов, быстро и внимательно огляделся вокруг, а затем снова нагнулся над Гальским, пытаясь его поднять.

— Ну, светловолосый красавец, — проворчал он, — нам нужно что-то делать. Я же не брошу тебя здесь в таком состоянии. Ну, парень, опомнись. За красоту и чары приходится иногда дорого платить.

Он вынул из кармана платок и обтёр кровь на губах Гальского. Со стороны Маршалковской уже доносились шаги и голоса прохожих.

4

……………………………………………………

Кубусь посмотрел на часы: было четыре часа. Он стоял на углу улицы и решал, что делать. Они с Колянко условились встретиться в половине пятого в небольшом кафе «Крисенька», за несколько шагов отсюда. «Почему именно в “Крисеньке”? — размышлял Куба. — Что ещё за сентименты журналиста Колянко».

Прежняя Варшава, Варшава маленьких кафе — таких, как «Крисенька», на глазах исчезала. На её месте вырастал новый город. Куба долго с интересом созерцал кремовое высотное здание Дворца культуры, потом обратил внимание на беспорядок, царивший вокруг: котлованы, кучи кирпича и песка, доски, железобетонные плиты, арматура, грузовики и самая разнообразная строительная техника громоздились у подножья строящегося здания. Из всего этого хаоса строительного мусора, рвов и насыпей, из неимоверной бестолковщины и неразберихи должна была вскоре родиться самая большая площадь в Европе.

Куба прекрасно понимал чувства Колянко, который договорился встретиться с ним в кафе «Крисенька».

Было время, когда в двух тёмных комнатках, куда заходили прямо с разрушенной улицы, размещалось одно из самых популярных варшавских кафе. Тогда оно называлось «Крушинка» и подавали в нём две хорошенькие официантки. С тех пор минуло десять лет, и на улицу Нови Свят и в Краковское Предместье вернулся утраченный блеск столицы.

Куба опёрся о железную ограду на углу улицы и закурил. Толпа росла — люди выходили из контор и учреждений, трамваи заполнялись пассажирами. Зелёные и красные огни светофоров, солдаты, женщины, разглядывающие витрины, железнодорожники, морские офицеры, служащие, продавцы авторучек и зубных щёток, девушки, юноши с напомаженными волосами, ожидающие свидания возле киосков, — всё это было родным для Кубуся. Он удовлетворённо вздохнул, посмотрел на часы и двинулся в направлении «Крисеньки». Кто-то схватил его за плечо.

— Как поживаешь, Кубусь? — услышал он позади себя.

Куба обернулся, и лицо его осветилось улыбкой.

— Мориц! Вот это да… Клянусь счастьем! Куда ты делся?

Перед Кубусем стоял высокий крепкий парень в вельветовой расстёгнутой куртке, из-под которой выглядывал и зелёный грязноватый пуловер, и углы воротничка голубой, давно не стиранной рубашки. На молодом лице, уже с мужскими, словно бы искривлёнными чертами, написана была беззаботная удовлетворённость.

— Да как-то живу, — ответил он, стискивая руку Кубуся. — А ты? Ряшка у тебя такая, будто тебя желтком крестили.

— Такая уж у меня красота, — сдержанно ответил Кубусь. — Что поделываешь, Мориц? Почему не появляешься? Когда-то заходил время от времени.

— Не могу я к тебе заходить, ты теперь великий. Звезда «Экспресса» редактор Вирус. Откуда мне знать, кого ты помнишь, а кого нет.

— Оставь эти глупости, ладно? Чем занимаешься?

— Как когда. Немного тут, немного там… — уклончиво ответил Мориц.

— Как у тебя с монетой?

— Смотря что ты мне можешь предложить. Если отвалишь куска два взаймы, возьму с удовольствием. Меньших сумм не принимаю.

В голосе Морица звучали ирония и агрессивность. Тон Кубуся сразу же изменился — исчезли нотки дружеской сердечности.

— Это неплохо, — отозвался он. — Потому что я за один кусок работаю почти месяц. Так что не могу тебя поддержать. Проводи-ка меня немного, — добавил Кубусь.

Зелёный сигнал открыл дорогу. Оба перешли на ту сторону Аллей и не торопясь направились к площади.

— Знаешь, Куба, — начал Мориц, — я даже несколько раз к тебе собирался.

Кубусь быстро взглянул на него: в словах Морица уже не было насмешливой задиристости.

— Ты же знаешь, где меня искать, — ответил Куба. — Всегда можем поговорить.

— Человек стареет, разные мысли бродят в голове. Ты в этом разбираешься, правда?

— Кто это тебя так обработал? — спросил Кубусь, показав на свежий шрам, изуродовавший подбородок Морица.

Наглые зелёные глаза Морица потемнели, стали серьёзными и злыми.

— Неужели ударился о что-то? — с интересом переспросил Кубусь.

— Неважно, — ответил Мориц. — Дело ещё нужно уладить, последнее слово пока не сказано.

— Водку пьёшь?

— Пью. Почему бы не пить? Но знаешь, Куба, у меня к тебе дело: не мог бы ты придумать для меня какую-нибудь работу?

Кубусь немного помолчал. Потом медленно сказал:

— Зачем? Напьёшься, нахулиганишь, а я потом буду за тебя оправдываться? Если ещё не хуже.

Мориц не отвечал. Шёл задумчивый, ковыряя в носу.

— Не зайдёшь выпить со мной рюмочку? — спросил он минуту спустя.

— Некогда. Договорился встретиться через пятнадцать минут.

— Хватит, — заверил Мориц. — Как раз успеем раздавить четвертушку. Подожди.

Он быстро зашёл в магазин потребительской кооперации, мимо которого они проходили, и через несколько секунд вышел, пряча четвертушку в карман вельветовой куртки.

— Идём, — позвал он Кубу и свернул на улицу Видок.

……………………………………………………

— Видишь ли, Кубусь, какая ситуация, — заговорил Мориц. — Знаешь, у меня есть девушка.

— Поздравляю, — обрадовался Кубусь. — Нежные чувства меняют человека. Представляю себе…

— Погоди, — перебил Мориц. — Это не так просто. На этот раз всё как-то иначе.

— Нормально, — согласился Куба. — Могу быть свидетелем. Или дружкой. Как хочешь. Куплю вам свадебный подарок. Лучше всего — скатерть или электрический утюг. Это будет залогом прочного семейного существования, хорошо?

— Кто знает? — мягко проговорил Мориц. — Она живёт в Анине, — добавил он внезапно, без особой связи с разговором.

Куба посерьёзнел.

— Чудесно, — проговорил он, — тогда рискну. В течение недели постараюсь дать тебе ответ. Забеги ко мне в редакцию.

— Нет, — быстро возразил Мориц. — Не забегу. Лучше не надо. Никогда ничего нельзя знать… В конце концов, я не хочу тебе мешать. Как узнаешь что-то, сообщи мне, только знаешь… Что-нибудь такое меня… Рекомендаций для меня нет, справки с предыдущей работы тоже.

— Ладно, — ответил Кубусь. — Где тебя искать?

— На работе, — с гримасой проговорил Мориц, — за кинотеатром «Атлантик». Видишь ли, нужно сколотить немного деньжат, пока я не зажёг домашний очаг. Сейчас имею дело с билетами — это единственный фарт, который мне остаётся.

— Договорились, — согласился Куба. — Мне пора идти. Жди известий!

Они пожали друг другу руки. Куба свернул на Маршалковскую и зашёл в кафе «Крисенька». За неказистым столиком, между окном и блестящим никелированным аппаратом для приготовления кофе, сидел Колянко и читал газету. Куба присел рядом.

— Ты опоздал, — отметил Колянко, не опуская газеты.

— Пан редактор желает мне что-то сказать?

— Конечно. Хочу с тобой поговорить теоретически.

— Слушаю. Обожаю теорию. Ничто меня так не волнует, как…

— Не дури! Ты понимаешь, что я имею в виду, говоря о влиянии прессы на всё происходящее?

— Прекрасно понимаю. Вообще я и сам так думаю.

— Значит, нужно начинать действовать…

— Проскользнуть, спрятаться под защитной оболочкой, вгрызться, видеть, знать, помнить и в удобную минуту… — с энтузиазмом провозгласил Куба.

— То-то оно и есть. Мы возвращаемся к забытым в последнее время афёрам, к закоулкам Центрального универмага, к таинственным действиям тёмных силуэтов в сохранившихся руинах Хмельной и Злотой, одним словом — к спекуляции билетами.

— Что?! — воскликнул Куба.

— К афёрам вокруг различных зрелищных предприятий, к очередям, искусственно создаваемой толпе, шуму возле билетных касс, к перекупщикам, продающим билеты из-под полы, и тому подобным делам.

Куба задумался.

— Неплохо, — шепнул он и тут же добавил: — Пан редактор, уже сделано. В течение недели смогу услужить вам сенсационными материалами.

— У тебя есть план?

— Нет. У меня есть доступ, — заявил Куба, выдержав эффектную паузу. — Не далее как полчаса назад я распил четвертушку с акулой варшавского билетного рынка. Псевдоним — Мориц. Возможно, вы даже помните его: ещё несколько лет назад он приходил к нам в редакцию. Старый кореш — я даже когда-то жил, ещё в самом начале, у его тётки, на Холмской. Некий Весек Мехцинский.

— Мехцинский? — задумался Колянко. — Подожди, я что-то припоминаю…

Он вспомнил длинное тело, прикрытое вельветовой курткой, на скамье, в тринадцатом комиссариате. И тут до него донёсся отзвук собственных мыслей в ту минуту, когда, всматриваясь в окровавленные бинты и пластыри, он спросил себя: «Откуда мне знакомо это лицо?»

5

……………………………………………………

Когда едешь вот так по неправильном эллипсу автобусного маршрута, разные мысли приходят в голову. Холодный пасмурный апрельский день окном вызывает ворчливое настроение. «Что случилось с этой погодой? — думает шофёр Евгениуш Шмигло. — Холеру можно схватить… Когда, наконец, будет тепло?»

Пани с двумя близнецами напоминает о вещах более приятных, хотя и очень хлопотных. «Интересно, к там у них сегодня? — думает Евгениуш Шмигло. — Галина должна была идти с детворой делать прививки. Марыся может разволноваться — такая впечатлительная. Збышеку нужно купить ботинки, старые уже малы. Как эти поросята растут… Получу премию, куплю ботинки и свитер Галине…»

Выходит хорошенькая, модно одетая девушка.

«У-ух ты! — думает Шмигло с радостью и улыбается девушке. — Такие ножки — просто клад… А Галина совсем заработалась. Дети, кухня, уже не следит за собой, как раньше… Но что там, это неважно. Главное то, что она мне нравится, что она для меня — первая звезда экрана. А то, что другие на неё уже не смотрят, как раньше, ещё и лучше…»

Позади, в салоне, шумный кондуктор скандалит каждым пассажиром, все на него обижаются: плохо прокалывает абонементы, слишком рано даёт сигнал к отправлению, отвечает сердито и оскорбительно.

«Ох, этот Скурчик! — вздыхает Евгениуш Шмигло с злостью. — Скажу ему, что я о нём думаю, уже в парке после рейса. Сейчас нельзя. Солидарность, пся крев!»

…И едет, едет, едет — Аллеи, Нови Свят, Саськая Кемпа, Театральная площадь. Минутный отдых на улицах Свентокшизской и Мархлевского, а потом снова то же самое. Восемь часов, иногда и больше. Зелёные, жёлтые и красные уличные сигналы мелькают в глазах, вызывают подсознательные движения; легковые машины путаются под колёсами, раздражают пешеходы на мостовой. Иногда приходится высовываться из окна, чтобы махнуть рукой проезжающему мимо товарищу или швырнуть связку забористых шофёрских выражений неосторожным прохожим либо неумелому водителю.

Рейс автобуса № 100 в девятнадцать сорок семь ничем не отличался от предыдущих. Скурчик не давал сдачу, а когда ему делали замечания, громко кричал:

«Простите, ошибся! Разве в таком пекле человек может работать?» и безропотно возвращал деньги.

Какой-то молодой человек напустился на Шмигло:

— Часами стоишь на остановке и ждёшь! Что это такое, холера! Нет машин, так не вешайте объявление, что здесь ходит сотый! Он же не ходит! Раз в полчаса — не значит ходить! Это безобразие!

Генек Шмигло ответил:

— Не моя вина. Еду вовремя, по расписанию. А пан, верно, на свидание спешит, да? Попробуем наверстать, — с улыбкой добавил водитель. Все вокруг улыбнулись, и молодой человек тоже, потому что Генек двинулся с остановки так, словно сидел на спортивном «бугатти», а не на огромном тяжёлом «шоссоне».

В двенадцать шестнадцать на остановке возле Аллеи Независимости в автобус зашла группа — семь молодых людей примерно двадцати лет. Они сели на свободные места сзади.

На площади Люблинской Унии молодые люди начали ссориться: сначала довольно громко, потом — совсем громко и, наконец, подняли безобразный, хриплый, словно проржавевший от водки, крик. Один из них, без шапки, с растрёпанными прядями грязных светлых волос, схватил за отвороты пальто другого, с очень большим красным тупым лицом, и стал его изо всех сил трясти, извергая грязную, неимоверно грубую брань. Люди стали оглядываться, но никто не двинулся с места, не сказал ни слова. Скурчик делал вид, что пересчитывает деньги в сумке. Тут поднялся высокий худой парень в чёрном берете. Он оттолкнул грязного блондина и заговорил с ним пискливым пронзительным дискантом. Весь арсенал выражений блондина показался вдруг детским лепетом по сравнению с университетским уровнем красноречия парня в берете.

— Прошу пана, прошу пана… — попробовал откликнуться какой-то немолодой человек посредине, но парень в берете повернулся к нему и за несколько секунд обрисовал его так подробно и настолько решительно высказал своё мнение о всех пассажирах автобуса № 100, что пассажир невольно сел на своё место, залившись горячим румянцем незаслуженной обиды, ответить на которую не мог. Все опустили головы, стараясь казаться совсем незаметными на своих местах.

— Может, милиционера бы… — шепнул кто-то впереди. Старичок в трауре отозвался:

— Здесь ведь есть дети…

Офицер пожарной охраны, сидевший посредине, сказал своей спутнице со смущённой улыбкой:

— К сожалению, я в мундире. Не могу ничего сделать. Сам я с ними не справлюсь, а могу ещё напороться на оскорбление мундира. Если бы я был в штатском, ого! Я бы им показал!

Какой-то молодой человек, проходя вперёд, слегка коснулся парня в берете. Тот взорвался ещё более громкой руганью и изо всей силы толкнул юношу.

— Простите, — извинился тот и поскорее двинулся дальше. — Не буду же я с ним драться… — словно оправдываясь, тихо сказал он приземистой женщине, стоявшей рядом.

— Задержать машину! — энергично ответила женщина. — Довольно этого!

Тогда парень в берете разразился новыми ругательствами, большинство которых характеризовало её приземистую фигуру. Никто уже не пытался протестовать.

Никто, кроме Генека Шмигло.

«Как только увижу милиционера, задержу машину, — быстро решил он. — Когда, наконец, будет порядок в нашем городе!»

Было темно, горели уличные фонари. Генек притормозил на остановке возле улицы Нови Свят и стал лихорадочно озираться вокруг: в этом людном месте нужно было переходить к действиям. Но тут произошёл настоящий скандал. Тот самый парень в берете решил покинуть автобус. Он вышел через заднюю дверь, грубо оттолкнув какую-то пани. И вдруг раздался крик. Все выглянули в окна с правой стороны. Парень в берете, необыкновенно сильный, плечистый и высокий, стоял у входа в автобус и кричал как ребёнок. Над ним наклонился огромного роста человек и дёргал его за ухо, как мальчишку. Все в окнах широко раскрыли глаза от удивления, но зрелище не прекращалось: парень в берете стоял, пойманный за ухо, и вопил от боли, а наклонившийся над ним великан громко приговаривал:

— Ах ты, невоспитанный, невежливый мальчишка! Как это можно толкнуть пожилую даму, не извиниться перед ней, да ещё и обругать её грязными словами? Как это можно! Будешь? Говори, будешь?

После этого от отпустил ухо, пнул легонечко парня в берете и влез в автобус. От его лёгкого пинка парень отлетел, ударился о стену ближайшего здания и едва удержался на ногах. Генек Шмигло поехал дальше.

Великан, который в этот момент расплачивался со Скурчиком, казалось, заполнил всю заднюю часть машины. Это было великолепное тело, щедрое, огромное и массивное. Две детали бросались в глаза: заботливо ухоженные длинные бакенбарды и откинутый воротничок a la Словацкий под расстёгнутым пальто.

Едва лишь могучий пассажир вошёл в автобус, как шесть человек, которые плавали в алкогольном тумане, мгновенно протрезвели и начали тихо шептаться между собой. Один вылез на углу Ординатской, пятеро поехали дальше, но взгляды пяти пар глаз, нацеленные в могучую силу пассажира, сидевшего посредине, приняли особенно острое, настороженное выражение.

На углу Крулевской у Скурчика глаза полезли на лоб от удивления: в автобус вошёл парень в берете, вместе с тем, что вышел раньше, на углу Ординатской. Они молча заплатили и сели сразу же за пассажиром с бакенбардами, который, углубившись в свои мысли, совсем не обращал внимания на происходящее за его спиной. Скурчик пробрался вперёд и тихо предупредил Генека:

— Будет драка… Смотри, эти хулиганы… — Он коротко проинформировал Генека о создавшейся ситуации. — К-как они это сделали? — волновался кондуктор.

— Обычным способом, — спокойно ответил Генек. — Поймали такси.

На остановке рядом с Театральной площадью машина опустела. Впереди сидели двое солдат с девушками, посредине — пассажир с бакенбардами, за ним — парень в берете со своим соседом; позади — тесная компания: пять молчаливых сжавшихся фигур с поднятыми воротниками, держащих руки в карманах.

Скурчик сел на своё место и нервно закурил сигарету. «Как начнётся базар, ничего не поделаешь, закрою дверь», — подумал он с отчаянием. Генек передвинул небольшое зеркало, которое положил перед собой: так он видел всё, что происходило в салоне за его спиной. Солдаты тискали девушек и тихо с ними разговаривали. Пассажир с бакенбардами, мечтательно дремал. Автобус выехал на площадь Гжибовского, проехал её и стал приближаться к Тёплой.

— На голову! — крикнул внезапно парень в берете. — На рыло! Готовь, Манек!

В руках одного из семерых внезапно оказался мешок, который схватил за другой конец неопрятного вида блондин. Резким согласованным движением они натянули мешок на голову пассажира с бакенбардами. Парень с большим красноватым лицом вскочил на сиденье и сильным ударом по замотанной мешком голове свалил великана в узкий проход между сиденьями. Тут заскрипели тормоза. Генек Шмигло вылетел, как из пращи, с большим французским ключом в руках и кинулся в заднюю часть автобуса.

Семеро хулиганов пинали и каблуками вбивали железный пол лежавшее навзничь тело. Из мешка доносилось громкое болезненное сопение, огромное тело лежало неподвижно, стиснутое сиденьями, обессиленное ударами, пинками, резкой неожиданной болью. Генек поднял вверх ключ и… упал на тело в мешке. Почувствовал, что его сильно ударили по затылку. На мгновение потерял сознание. Потом, как сквозь туман, услышал крик:

— Бежим!

И собрав остатки сил, поймал кого-то за ногу. Затрещали задние двери. Их выламывали крепкие руки.

— Скурчик! Держи двери! — опомнившись, выкрикнул Генек. Одним прыжком он добрался до своего места, завёл мотор и выехал на слабо освещённую улицу Твардую. В машине никого уже не было, девушки во время драки насильно вытащили растерявшихся солдат.

— Скурчик! — закричал Генек дрожащим голосом. — Закрой двери и не выпускай этого подонка!

Скурчик не двигался с места, бледный от страха. На подножку автобуса вскочила какая-то тёмная щуплая фигура. Скурчик вместо того, чтобы крикнуть, как обычно:

«Пан! Проходите на средину! Прошу взять билет!», — спрятал лицо в ладонях. Генек что есть мочи гнал машину по булыжной мостовой Твардой. Слева он ощущал всё усиливающуюся боль в затылке. Парень в берете пытался подняться, но ударился головой о железную подставку сиденья и снова потерял сознание. Когда через некоторое время он стал выбираться из тесного лабиринта сидений, на шею ему неожиданно свалилась неимоверная тяжесть, словно упала каменная скала. Избитый великан, который продолжал лежать на полу, неловко сдирал одной рукой мешок с головы, а другой — держал за горло парня в берете.

«Когда сожмёт… конец!» — мелькнуло в парализованном паникой мозгу парня в берете. Он хотел закричать, но не смог. Огромная рука понемногу сжимала пальцы. Глаза парня в берете стали вылезать из орбит, он захрипел. Железный заплёванный, грязный пол закружился у него перед глазами, автобус мчал с угрожающим рёвом.

Но тут могучие пальцы немного разжались, из мешка выглянуло опухшее, мокрое от пота и крови лицо с глазами обиженного ребёнка; растрёпанные бакенбарды придавали этому лицу совсем не грозное, жалобное выражение. Возле остановки на углу Злотой и Желязной Генек вдруг пустил машину полным ходом, отчаянно дав газ. На остановке в неверном свете фонарей стояли шесть человек с поднятыми воротниками, с руками в карманах, готовые на всё. Когда автобус с рёвом промчался мимо них, все шестеро как один отскочили в сторону. Тут стояла грузовая машина — небольшой тягач с платформой сзади, и эта машина рванулась вперёд, едва последний из шести повис на борту платформы. Возле Главного вокзала шесть парней, опершись в свободных и живописных позах на столбик, дожидались на остановке автобуса, поплёвывая вокруг.

«Засада, — подумал Генек. — Наш автобус в засаде. Хотят отомстить, мерзавцы… Только бы Галина за меня не волновалась».

Без колебаний он проехал остановку, хотя там стояли пассажиры, со злостью махавшие ему руками. Боль в затылке отдавалась в ключице, становилась резкой и пронзительной.

«Что-то мне повредили, — обеспокоенно подумал Генек. — Не могу вести машину». И крикнул:

— Скурчик! Едем в парк.

Скурчик не ответил и только через несколько минут громко повторил:

— Едем в парк.

Тёмная тень на подножке казалась привидением.

Скурчик не знал наверное, стоит там кто-то или нет. В конце концов, ему было безразлично.

«Теперь никаких милиционеров, — думал Генек Шмигло. — Всё сделаем в парке. По дороге никто из моей коробки не выскочит. А в парке поговорим с этим фраером в берете».

Он дал газ, с усилием нагнулся над рулём, и красный длинный «шоссон» свернул внезапно на Желязную, вызвав удивление водителей трамваев, милиционера-регулировщика и прохожих.

«Интересно, гонятся ли ещё за нами?» — подумал Генек. В зеркальце ничего не было видно, так как платформа держалась вплотную к автобусу.

На углу Желязной и Лешно Генек вынужден был притормозить. Ощутив конвульсивное дрожание затормозившей машины, парень в берете мгновенно впился зубами в руку, державшую его за шею. Рука разжалась, пассажир с бакенбардами вскрикнул и недоуменно посмотрел вокруг, а парень в берете вскочил на ноги и бросился вперёд. В его руке блеснула полная бутылка водки. Изо всей силы он треснул ею по голове Генека и, стремительно рванув передние двери, выскочил на улицу.

Генек почувствовал тупую боль, но сразу же пришёл в себя. Водка, стекая по шапке, обожгла ему глаза и губы, но сила удара была в значительной степени ослаблена замечательно твёрдой шапкой. Слегка пошатываясь, он встал из-под руля и попробовал приподнять пассажира с бакенбардами.

— Вызвать скорую помощь, — спросил Генек, — или милицию? А, может, подвести вас до скорой помощи?

Могучий великан с бакенбардами несколько раз тряхнул головой, как большущий пёс сенбернар, выходящий из воды, и глубоко вздохнул; грудь его вздымалась размеренно, как паровой молот, голубые небольшие глазки смотрели на Генека с нежной признательностью.

— Нет, нет, — проговорил он, — пожалуйста, не волнуйтесь… Со мной всё в порядке. Такие паскудные висельники… — мягко пожаловался он, как добрый беспомощный воспитатель.

— Вы хотите сейчас выйти или, может, подвезти вас ещё немного? Мы едем в парк, — сообщил Генек.

— Я поеду с вами, пан, — неожиданно заявил тот. — Сейчас уже позднее время — могут на вас напасть. Я поеду с вами, так будет вернее.

— Не будьте ребёнком… — начал Генек, — мы же в городе.

— Я поеду с вами, — решительно повторил пассажир с бакенбардами. — Я должен вас отблагодарить. Вы мужественно бросились мне на помощь, и теперь я должен вас защитить, пан…

— Шмигло… — подсказал немного ошарашенный таким старомодным рыцарством Генек. — Евгениуш Шмигло.

— Моя фамилия Компот, а имя — Фридерик, — отрекомендовался пассажир с бакенбардами. — Фридерик Компот. Счастлив познакомиться с вами, пан, при таких необычных обстоятельствах. Верю, что мы будем друзьями. — Он сердечно протянул руку.

Скурчик, не обращая на них внимания, равнодушно пересчитывал деньги, развалившись на сиденье посреди машины; такие сцены и разговоры его не трогали.

Генек сел за руль и прикусил от боли губу, трогаясь с места. Автобус поехал дальше. На подножке всё ещё маячила какая-то призрачная тень. Сзади за автобусом двигалась грузовая платформа. Сидящий среди шести человек с высоко поднятыми воротниками парень в берете говорил:

— Бутылка не разбилась, потому что как только я упал на того здоровенного, шофёр схватил меня за ногу… Ну, мы с ним рассчитаемся… Этот водитель, холера ему в бок, не имеет права жить нигде, кроме как в больнице… Иначе нам нельзя будет показаться на глаза Кудлатому. После такой засыпки можно сразу браться за лопаты и копать себе могилу…

Автобус проехал Лешно и свернул на Новотки; миновав Муранув, он не очень быстро шёл среди новых строений и обгоревших коробок бывшего гетто. На Инфлянтской улице темнел огромный массив автобусного парка.

Генек въехал через широкое отверстие в бетонной ограде, повернул на круге, освещённом десятками мощных ламп, покачивающихся вверху на проводах, и, миновав боксы для переливания лигроина и смазки, подъехал к большому ангару с полукруглой выпуклой крышей.

…Скурчик куда-то исчез, и Генек с Компотом направились к неоштукатуренному дому. Там в просторном зале с широкими окнами стояли столы и личные шкафчики. Зал был пуст. Шмигло вынул из своего шкафчика полотенце и мыло, и проводил Компота в умывальню, а сам пошёл в канцелярию, где сдал рапорт диспетчеру и взял направление к врачу. Боль в ключице становилась всё острее.

— Может, сообщить в милицию? — спросил канцелярист.

— Зачем? — равнодушно отозвался Генек.

— Во всяком случае, вы хорошо сделали, прервав рейс. Разумно, — похвалил тот.

Фридерик Компот ждал Генека, уже умытый и посвежевший. Они вместе вышли из автобусного парка.

«Теперь, — подумал Генек, — что-то может произойти». Он крепче стиснул в руке метровый кусок толстого кабеля в твёрдой изоляции. Генек не ошибся. Не сделали они и нескольких шагов вдоль ограды, как раздался пронзительный свист. Потом снова установилась тишина. Шмигло и Компот молча шли вперёд, в направлении огней на Новотках. Снова прозвучал короткий свист. Они упорно шагали в темноту; только учащённое дыхание выдавало тревогу, сжимавшую их сердца. Оба скорее чувствовали, чем замечали присутствие людей, притаившихся в темноте.

Внезапно семь теней выросли вокруг, семь фигур, словно чёрные сжавшиеся коты, кинулись на них. Генек взмахнул кабелем — и чья-то кость хрустнула под обмотанным изоляцией свинцом. Компот неузнаваемо изменился: мечтательная мягкость превратилась в могучую флегматичную силу чётко работающей машины; он дрался молча, с упрямым сопением, каждое движение его тела заканчивалось стоном кого-то из нападающих в темноте. Генек пригнулся, чтобы нанести новый удар, но почувствовал пронзительную боль в руке. «Кричать! — подсознательно пронеслось в голове. — Возле ворот стоит вооружённый часовой!» Но было поздно, голос его замер в болезненном стоне, и Генек потерял сознание. Компот почувствовал, что его товарищ падает. Он стал отбиваться с удвоенной силой, но тут перед глазами мелькнуло что-то длинное. Прежде чем он успел опомниться, большая усаженная гвоздями доска, вырванная из строительных лесов, с бешеной силой упала ему на шею и плечи. Страшная боль захлестнула Компота; он свалился и, падая, ещё успел увидеть очертания доски, снова поднятой вверх. Прикрыв руками голову, он ждал какую-то секунду, с отчаянием понимая, что его покидают силы. Однако доска не ударила.

Шатаясь как пьяный, Компот разжал руки и посмотрел вокруг. Поблизости лежали на земле три тела: два человека стонали и хрипели, словно умирающие, третий содрогался в конвульсиях.

Третьим был Евгениуш Шмигло. Он лежал в грязи и пыли на мостовой, с окровавленным шарфом на шее, в смятой шапке; левая рука его была неестественно вывернута. Фридерик Компот нагнулся над ним и, как ребёнка, взял на руки. Выпрямившись, он понял, что борьба ещё продолжается, но где-то в отдалении, во тьме окружающей кирпичной пустыни. Кто с кем борется, понять было трудно, однако пронзительные крики из темноты, проклятия и стоны, полные смертельного ужаса, свидетельствовали о том, что где-то рядом происходят жуткие вещи.

Фридерик Компот двинулся вперёд с Генеком на руках. Голова водителя свесилась вниз. Компот в изнеможении пошатывался, спотыкался, натыкался на кирпичные борозды и ямы. Этой грязной Сахаре, казалось, не будет конца. Но вот перед ним замаячили очертания деревянного барака — сбитой из досок будки стрелочника боковой колеи. Ударом ноги Компот распахнул дверь, внёс Генека внутрь и положил на стол.

А за стеной барака шла борьба не на жизнь, а на смерть. Это была уже не драка, и Компот сам не знал, почему его внезапно охватил холодный гнетущий страх. Чей-то голос пронзительно вопил с придыханием смертельно раненного человека:

— О Езу… О Езу… О раны Иисуса!.. О раны…

— Ах, ты ж! — послышался другой, свистящий от усилия голос. И третий, полный нечеловеческого отчаяния:

— Гайками его, Манек! Гайками! Там лежат!.. Гайки… Винты…

По деревянной стене барака загремел град желез которое кто-то неистово швырял.

Компот закрыл лицо руками и перестал вообще понимать, что происходит. Не заметил он даже неожиданно наступившей неестественной тишины.

Он спохватился, услышав скрип двери: кто-то медленно и осторожно её открывал. Компот отскочил назад и схватил стул, треснувший в его руках, словно скомканная бумага.

— Простите, — донёсся из-за двери тихий, звучный, немного суровый голос. — Я хотел узнать, не нужна ли вам помощь.

— Кто вы? — хрипло спросил Фридерик Компот.

— Друг, — откликнулся голос из-за двери, — я пришёл помочь.

Компот опустил стул, и в тёмную комнату кто-то вошёл. Возможно, это был результат неимоверного волнения, но Компот как-то не осознал, кто был неизвестный. Тот наклонился над Шмигло, быстро нашёл где-то ведро с водой, вынул из кармана платок и стал приводить Генека в сознание. Водитель поднял веки и увидел перед собой светлые, пылающие, почти белые глаза. Но он не испугался, потому что эти глаза смотрели на него серьёзно и заботливо, на дне их было выражение какой-то скрытой вины. Компот тяжело опустился на стул.

— Что, собственно, произошло? — растерянно спросил он.

— Ничего особенного, — ответил незнакомец. — Семеро людей отдыхают между Инфлянтской улицей и этим бараком. Некоторые из них ранены. Ранили они друг друга гайками для прикручивания железнодорожных рельсов.

Медленно, через силу, Компот поднялся со стула.

— Пан… эти люди… Они ведь там… Это же страшно! Может, кто-то умирает, кому-то нужна помощь.

— Да, — ответил незнакомец, и в его голосе зазвенела безжалостная сталь, — ничего не поделаешь. В эту землю, вокруг, впиталось достаточно крови невинных людей. Не будем принимать близко к сердцу кровь преступников.

Компот упал на стул. Эти слова будто погасили в нём всю энергию.

— Ранили друг друга, — пробормотал он, — а вы, пан?

— Я? — проговорил незнакомец медленно, с нажимом. — Я рад познакомиться с вами поближе. Хочу выразить своё восхищение вашим поведением в автобусе. Для этого я и приехал сюда вслед за вами. Надеюсь, мы прекрасно понимаем друг друга и сможем оказать друг другу немало услуг. Ведь мы, все трое, жаждем одного и того же. — Незнакомец на минуту остановился, и голос его обрёл твёрдую, металлическую силу: — Чтобы в этом городе, наконец, воцарилось спокойствие.

Фридерик Компот поднялся. Генек Шмигло опёрся на здоровый локоть.

Незнакомец улыбнулся. Ни Евгениуш Шмигло, ни Фридерик Компот не видели никакой улыбки. Но они точно знали, могли бы поклясться собственной жизнью, что в тёмном бараке кто-то улыбался, дружелюбно и сердечно.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Он пришёл в себя, поднялся на локтях и огляделся вокруг. Нестерпимо болела разбитая голова. Со всех сторон его окружала темнота, холодная, непроницаемая. Тихо позвал: — Манек! — Но откликнулись лишь темнота и тишина. Ещё раз позвал: — Ирись! — охрипшим, неузнаваемым голосом. И снова тишина. Наконец он смог встать на ноги, сделал два шага вперёд, но споткнулся и упал, тихо застонав от боли. Острый кирпичный осколок поцарапал руки до крови.

Теперь он вспомнил. Тяжело переводя дыхание, вспомнил тот страшный удар в сердце, который лишил его сознания и последних сил. Внезапно его охватил жуткий страх. Он бросился наутёк, судорожно, с огромным усилием передвигаясь на четвереньках. Только выбравшись на вершину крутой насыпи, понял, что лежал в глубокой яме. Провёл рукой по волосам, рука стала липкой от крови, смешанной с кирпичной пылью. В эту минуту огромное поле наполнилось шумом и возгласами. От Новотки и Жолибожа мчались легковые машины, полные людей. Послышался вой сирен машин скорой помощи. Серую предрассветную мглу со всех сторон пронизали мощные снопы света.

Парень глубоко вздохнул, собираясь с силами. Поднялся на слабые, нетвёрдые ноги и побрёл в темноту, стараясь как можно дальше уйти от лучей света. Скорее почувствовал, чем увидел перед собой низкую стену деревянного барака. Споткнулся и упал. Выругался, поднялся и с перекошенным от боли лицом стал плутать между кучами старого железа, среди гаек, шайб, винтов для железнодорожных шпал, которые были здесь повсюду разбросаны. Страшно болело разбитое колено. Вскоре парень споткнулся о какое-то тело, которое лежало навзничь: протянул руку и нащупал берет на голове лежавшего без чувств человека. Дрожащими пальцами вытащил коробку спичек, зажёг одну — и в ужасе отпрянул назад: под беретом вместо лица была кровавая маска. И тут он вспомнил всё.

— Побоище… — тяжело застонал он, — но кто это сделал?

И без оглядки кинулся вперёд, только бы убежать как можно дальше от человеческих голосов, от света прожекторов. Наконец добрался до какого-то строящегося здания, вскарабкался по деревянному помосту на первый этаж и тяжело свалился под столбом, от которого остро пахло влажной известью. Здесь его свалил сон, похожий на обморок.

Он пришёл в себя от холода. В небольшом прямоугольнике между стенами серел мрачный, хмурый рассвет. Медленным неловким движением парень отряхнул пальто и спустился вниз. Среди строительного мусора отыскал наскоро собранную водопроводную колонку. Секунду сомневался. Ночь была холодная, предрассветный морозец, словно иголками, колол избитое тело. Резким движением он подставил голову под струю воды и стал мыть лицо неловкими искалеченными ладонями. Побрызгал водой испачканное землёй, пылью и цементом пальто, пытаясь придать ему по возможности пристойный вид. Ледяная вода грозила воспалением лёгких, но возвращала ясность мысли, энергию.

Парень пробрался через строительные завалы и вышел на улицу Заменгофа, за Муранув. Пройдя Дзельну, Новолипки, Новолипе, остановился на Лешне. Уже ходили первые трамваи, силуэты людей маячили в сумраке.

Парень направился в Лешню, радуясь сумраку. «Домой? Нет! Может, на вокзал, опрокинуть хоть одну, чтобы очухаться?» — подумал он с внезапным удовольствием.

Наконец добрался до Главного вокзала со стороны Твардой улицы. Грязноватый зал заполняли пассажиры, спешившие с пригородных поездов. Парень протиснулся сквозь людской поток к буфету, даже не замечая, с каким отвращением расступаются перед ним люди.

Подошёл к длинной стойке в глубине зала.

— Гутек! — тихо позвал он официанта в куртке, которую не стирали, наверное, уже полвека. Тот сидел в углу и дремал. Услышав голос, медленно раскрыл глаза. Глянул — и, взмахнув мокрой тряпкой, вскочил на ноги.

— Мето! — воскликнул он тихо. — Ну, у тебя и вид!

— Налей сто граммов, и поскорее, — отозвался Мето.

Гутек без слов налил водку в чайный стакан. Мето выпил, с трудом глотая.

— О раны Иисуса! — повторил Гутек. — Что у тебя за вид!

Мето сел за первый с краю столик, голова его свесилась вниз, и через минуту он уже спал, так же как множество людей вокруг, — положив голову на руки.

— Пан шеф, — сказал Гутек буфетчику в запятнанном фартуке, — я скоро вернусь.

Накинув пальто на куртку официанта, плотно застегнулся, выскочил из зала, промчался по длинному залу ожидания, полному пассажиров, и вбежал в помещение почтовой конторы. Плотно закрыл телефонную кабину и набрал номер.

— Анеля? — спросил он через минуту, — это ты? Слушай, как бы мне сейчас найти Крушину?

Затем кивнул головой и сказал:

— Пусть ждёт моего звонка, хорошо?

Гутек положил трубку и секунду боролся с дверью, которая ни за что не хотела открываться, пока наконец под напором его плеча внезапно не распахнулась.

— О-о-о-о! Прошу прощения! — воскликнул Гутек, быстро поддержав какого-то невысокого пожилого мужчину, который стоял так близко к двери, что чуть не упал, получив удар в грудь и по носу.

Пожилой пан поднял свой котелок и рукавом пальто старательно стряхнул с него пыль.

— Это ничего, — сказал он, и на его жёлтом костлявом лице появилась заискивающая улыбка. — Ничего. В этих кабинах стёкла в дверях так высоко. Людям моего роста это доставляет некоторые неудобства.

Не слушая, Гутек быстро выбежал из почтовой конторы. Пан в котелке зашёл в кабину, глубоко задумался, потом полез в задний карман брюк и вышел.

— Простите, пани, — сказал он, подходя к окошечку, за которым зевала женщина, — можно ли выяснить, с каким именно номером был соединён минуту назад этот автомат?

— А зачем это пану знать? — равнодушно зевнула женщина.

— Тот пан, который был тут минуту назад, кое-что забыл.

— Оставьте здесь. Как обнаружит пропажу, придёт и заберёт. Мы отдадим.

— Убедительно прошу, — настаивал странный посетитель и выложил перед ней огромный блестящий чёрный браунинг типа «Гишпан 9».

— О-о-о! — что-то заклокотало в горле женщины, и она вскочила со стула.

— В милицию с этим! В уголовный розыск! — закричала она, быстро соединилась с Центральной и взволнованно прокричала в трубку:

— Пани, пожалуйста, пани! Это почтовое отделение Главного вокзала, обслуживающий персонал автомата 713! С каким номером он был сейчас соединён? Восемь… шестнадцать… ноль два. Спасибо.

— Спасибо, — повторил немолодой пан со старомодным воротничком, записывая номер и пряча в карман револьвер. — Пойду заявлю в милицию.

И мгновенно исчез.

…Пожилой пан, постукивая зонтиком, направился в буфетный зал и сел в дальнем уголке, опершись подбородком на ручку зонтика, будто задремал. Он не сводил глаз с Мето. Гутек торопливо сновал по залу, разнося скопившиеся за время его отсутствия на буфете кружки с пивом и стаканы с чаем. Каждый раз, проходя мимо Мето, он едва заметным движением что-то поправлял в его одежде, так что вскоре тот уже ничем не отличался от десятков людей, которые дремали за соседними столиками в таких же позах.

В половине девятого Гутек коснулся плеча Мето. Тот безвольно поднял голову: лицо его было страшным, опухшим, синим. Растрескавшиеся губы покрыты запёкшейся кровью, над правым глазом лилово-красный струп.

— Вставай, — обратился к нему Гутек. — Пойди хоть немного приведи себя в порядок! Сейчас здесь может быть проверка, задержат тебя за один только внешний вид. Хватит уже… Зачем тебе это?

Мето молча кивнул головой.

— Иди к Ткачику, — добавил Гутек, — может, хоть лохмотья твои освежит.

— Правильно, — с усилием проговорил Мето. — Ты прав. — Встал, опершись на стул, закутался в пальто, надвинул шапку на лоб и направился к выходу. Вскоре после этого пан с зонтиком проснулся, встал из-за столика и вышел.

Мето медленно шёл вдоль тёмных стен Товарной улицы. Свернул на Серебряную, потом по Желязной добрался до Шлизкой и наконец вошёл в ворота одного из домов. Это было высокое мрачное каменное здание с чёрными стенами и узкими окнами, на которых повсюду стояли продукты. По строительной доске с перекладинами Мето забрался на второй этаж и позвонил. На двери красовалась стеклянная табличка с надписью: «“Исидор Ткачик”. — Портной».

Пан с зонтиком проводил Мето до флигеля во втором дворе, повернулся и медленно пошёл по направлению к Желязной. Не доходя до Иерусалимских Аллей, он увидел крепкого парня в клетчатом пальто с очень широкими плечами, который быстро шёл ему навстречу по другой стороне улицы. Пан с зонтиком незаметно довольно усмехнулся, как бухгалтер, у которого безошибочно сошлись цифры трудного отчёта.

Мето кивнул головой худенькому подмастерью и зашёл на кухню. На столе, среди груды тканей, подобрав под себя ноги, сидел невысокий седеющий человечек с грубым, нахальным лицом. В этот момент он перегрызал нитку и исподлобья взглянул на Мето, который тяжело опустился на кровать, прямо на только что выглаженные костюмы и пальто.

— Ты что! — буркнул портной. — Совсем одурел? На новёхонький товар грязным задом!

— Заткни пасть, Ткачик, — обессиленно выговорил. Мето. — Меня сегодня уже никто не испугает…

Ткачик посмотрел на него и замолчал. Мето тяжело приподнялся, сбросил пальто, швырнул его в угол и начал раздеваться. Стянул двубортный плохонький пиджак и штаны и снова сел на кровать.

— На тебе. Чисть и гладь, — бросил он свою одежду Ткачику. — А потом пальто…

— Что случилось? — спросил Ткачик.

Мето неподвижно сидел на кровати в трусах, свитере и молчал. Шапочка его сползла на синее страшное лицо.

Ткачик обратился к своему подручному:

— Гуля! Холера на твою голову! Видишь штаны пана Мето?

Гуля схватил штаны и прошепелявил:

— Уже делаю, пан шеф!

Зазвонил звонок. Гуля пошёл открывать. Через минуту в кухню вошёл невысокий, крепко скроенный блондин с широким розовым лицом; он был без пальто и шапки, съёжившийся, замёрзший и явно нетрезвый.

— С самого утра гости, — ворчал Ткачик. — Сперва этот, — он ткнул пальцем в Мето, — привидение в опере…

Мето не шелохнулся. Блондин с интересом наклонился к нему.

— Мордашка! — удивился он. — Мето! Дорогой мой… У-у-ух, какое личико! Кто это тебя так разукрасил?

Мето ответил:

— Мотай отсюда, — и снова ушёл в своё тупое молчание. Блондин сел рядом. Гуля накинул куртку и вышел. За дверью стоял высокий парень, который как раз собирался позвонить.

— День добрый, пан Мехцинский, — сказал Гуля и в два прыжка сбежал вниз.

Мехцинский открыл дверь на кухню.

— Как дела? — приветствовал он Ткачика, подавая ему руку. — Готово?

— Готово! Готово! — передразнил его Ткачик. — Как может быть готово, когда с самого утра ремонт. — И показал на двух человек, сидящих на кровати. Мехцинский присвистнул от удивления, увидев Мето:

— Вот это красота! Образцовая работа. Кто тебя так отделал?

Мето не ответил.

— Уже полчаса так сидит и молчит, — буркнул Ткачик.

— Сигарету! — вдруг отозвался Мето. — Дайте кто-нибудь сигарету!

Прозвенел звонок.

— Это Гуля, — проговорил Ткачик. — Иди, Мориц, открой.

Мориц вышел и вскоре вернулся с Робертом Крушиной.

Крушина подал всем руку и сел рядом с Ткачиком на столе.

— Что случилось? — обратился он к Мето.

— Не знаю, — тупо ответил тот.

— Он что, под мухой? — спросил Крушина у Ткачика.

— Холера его знает, — пожал плечами Ткачик, — сидит так уже целый час.

— Оставь его в покое! — посоветовал Мехцинский. — Где-то набрался, вот его и отделали. Очухается.

— Ну и дела, — с издёвкой сказал Крушина. — Настоящие модели… Хватит дурака валять! — добавил он резко. — Выкладывай, Мето, что и как? Где Ирись? Где Манек? Где остальные? Я знаю, что вы вчера скандалили на каких-то именинах, недалеко от Мокотова.

— Это меня не касается, — выговорил Мето и уже осмысленно посмотрел на присутствующих. — Дальше играйте без меня. Я пас.

Он встал, подошёл к крану, открутил его и жадно припал к струе воды. Потом заявил:

— Обойдётся без глажки. Давай штаны, Ткачик.

Вырвал пиджак из рук Ткачика и с усилием натянул. Теперь он стоял в пиджаке и трусах, растерянный и жалкий.

Крушина, не вставая со стола, резким движением толкнул его на кровать и сурово приказал:

— Рассказывай. Но всё…

…Когда Мето закончил, снова прозвенел звонок.

Мехцинский открыл, и в кухню вошёл Гуля с бутылкой водки. Он вымыл стаканы и разлил водку. Ткачик рисовал узоры портновским воском на стене. Уставившись в какую-то точку отсутствующим взглядом, портной проговорил:

— Настоящие гвардейцы. Ирись, Мето, Манек… Семеро. Лейб-гвардия.

— Это конец, — неуверенно сказал блондин. — Сколько их было? Двадцать? Тридцать?

— Сколько? — повторил Мето. — Сначала только двое, шофёр и тот, высокий. А потом? Не знаю. Может сто, а может…

— Может, один… — иронично усмехнулся Мехцинский, затягиваясь недокуренной сигаретой.

— Шофёр и тот, высокий, уже лежали, уже были готовы, — заговорил Мето. — А потом… клянусь здоровьем! Я не знаю. Дали мне раз в живот, второй раз в сердце, посмотри! — схватил он с полу пальто. — Через такое толстое пальто. Конец. Я пас! Понимаешь?

— Роберт, — обратился Мехцинский к Крушине. — Помнишь, я рассказывал вам, как мне досталось на Вейской и что говорил тот врач скорой помощи в комиссариате. Потом была история со Стрицем…

— С каким Стрицем? — спросил блондин.

— С тем, с Черняковской улицы. Не знаешь что ли Стрица, Яська Стрица?

— А потом кто-то обработал Леона и Юлека Мигдаля на углу Видок и Кручей, — заявил Ткачик.

— Не говоря уже обо всех этих мелких случаях в городе и за городом. Знаешь, истории с мелкими фраерами в разных районах…

Крушина выпил водку и закусил огурцом. Вытер пот тёмной мясистой ладонью.

— Ну и что с того? — спросил он равнодушно.

— В этом что-то есть, — невесело усмехнулся Мехцинский.

— Факт, — подтвердил Ткачик. — Об этом говорят здесь, на Шлицкой. И на Желязной. И на Гжибовской.

— И на Праге. И на Охоце, и на Воле, — добавил Мехцинский, взяв в руки стакан.

— Земляки! — взволнованно начал блондин. — Это мой завтрак… И пана Ткачика. А вы тянете, будто и не водку пьёте. Она, между прочим, денег стоит. Это дорогая жидкость.

— Ты это оставь, Мориц, — раздражённо бросил Мехцинскому Крушина. — Не твоё дело. Тебя последнее время где-то черти носят, никогда нет, когда ты нужен. Кто знает, где ты теперь болтаешься.

— Моё дело, — холодно ответил Мехцинский, — где я бываю. Всё, что мне поручили, сделано. А чем я занимаюсь после работы, только меня касается. Личная жизнь.

— Ну и молодёжь! Будущее народа! — резко остановил их Ткачик. — Только без споров. Тут работают. Тут шьют.

Мето снова встал и стал надевать брюки.

— Как хотите, — заявил он. — Обойдётесь теперь без меня.

— Не узнаю тебя, Мето, — медленно проговорил Крушина. — Кто-то отделал тебя на Инфлянтской, как последнюю тряпку, а ты спокойненько себе идёшь домой. Может, запишешься в Союз польской молодёжи? Тебя там только и ждут. Будешь работать курьером в какой-нибудь конторе, получишь комнату на окраине. Мето! Знаменитый фраер из правобережной Варшавы, гордость Бжеской улицы! Неужели ты не хочешь найти того, кто тебя так обработал?

— И что потом? Что ты ещё скажешь, Крушина? — с иронией бросил Мехцинский.

— Мориц, — спросил Крушина, поднимаясь. — Тебе в городе ничего не надо?

— Прекратите этот базар, — твёрдо сказал Мето. — Хватит с меня ваших глупостей. Слушай, Крушина: я уезжаю из Варшавы. Не стану никого искать. Скажи это кому надо, и баста. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Ирись, Манек и другие, которым не терпится отомстить, пускай разыскивают того или тех, кто их так обработал. Я смываюсь. Покоя, понимаешь, хочу, хочу, чтобы меня оставили в покое!

«Так говорил и тот врач в Аллеях», — подумал Роберт Крушина. Он подошёл к Мехцинскому:

— Покажи подбородок, Мориц!

— Тут вам не кино… — буркнул Мехцинский.

— Ты же сам говорил тогда, что у него был кастет или что-то в этом роде. Нет?

— Может, был, — ответил Мехцинский, проводя рукой по шраму.

— Ты говорил, что там, в скорой помощи, говорили о таких же ранах. У Юлека Мигдаля и Леона были точно так же сворочены челюсти.

— Ну и что из этого? А Стрица топтали ногами, как собаку. А как Мето — ты слышал сам. А Ирися, Манека и остальных — железнодорожными гайками… Ты же слышал, Мето рассказывал.

— Жаль, — процедил Крушина, разглядывая свои ногти. — Жаль, что вы все струсили. Что смываетесь отсюда. Ведь мы уже знаем, сколько их и кто они. И чего хотят.

— Врёшь, — оборвал его Мехцинский. — Холеру ты знаешь!

Крушина с грохотом отшвырнул стул. Глаза его сузились, как две чёрные булавочные головки, смуглое мясистое лицо потемнело. Гуля склонился над своей швейной машинкой, изо всех сил нажимая на педаль. Блондин равнодушно закурил сигарету. Мето продолжал застёгивать брюки.

— Мои дорогие, — вмешался Ткачик, не меняя позы. — Хватит этого шума, хорошо? У меня потом до самого вечера мигрень. — Он, будто забавляясь, подбрасывал в руке большие портновские ножницы.

— Мориц, — проговорил Крушина, подходя к Мехцинскому. — Не выступай. А то можешь вскоре заплакать. Горькими слезами!

— Крушина, — холодно и безбоязненно ответил Мехцинский; он был выше Крушины, но не такой крепкий, сразу видно, что намного слабее, — я тебя не боюсь. Заруби это себе на носу! И ещё скажу: не боюсь я этих фраеров. Я не Мето. Я бы охотно встретил кого-нибудь из них, мечтаю об этом. Но ты, Крушина, врёшь. Ты не знаешь, кто они такие, точно так же, как и я. И Мето не знает, и никто не знает. Даже Кудлатый!

В кухне воцарилась мёртвая тишина. Пять пар глаз уставились в одну точку, как будто брошенная Мехцинским фраза повисла в воздухе. Стрекотанье швейной машинки медленно затихло под ногами онемевшего Гуля.

— Порядок, — неожиданно, с деланной невозмутимостью ответил Крушина. — Тогда не о чем говорить. Мето, постарайся устроиться в киоск с газированной водой. Найдутся другие, с кем можно будет договориться. Те, кто так просто не отступит.

— Роберт! — Мето приблизил своё изуродованное лицо к лицу Крушины. — Посмотри на меня: ты когда-нибудь видел, чтобы меня замела милиция или чтоб я испугался какого-то легавого? Мы вместе делали много дел, но теперь конец, я смываюсь. Сейчас до чёрта молодых — у кинотеатров, на вокзалах, на стадионах и пляжах. Моложе меня, такие, которые ещё не знают того, что известно мне. Найди себе кого-нибудь на моё место, а меня оставь в покое, ладно? Я уже меченый, я своё получил. И запомни: я не струсил. Мне всё равно, что вы обо мне думаете. Только оставьте меня в покое.

— Хорошо, — великодушно заявил Крушина. — Барахло нам не нужно. А теперь ты, Мориц, слушай. Тебя любят у нас. Говорят, ты способный. Я не знаю. То, что ты сегодня тут говорил, передам кому надо. Пусть Кудлатый думает, что с тобой делать.

И снова все ощутили лёгкий спазм где-то в области сердца, а у Мехцинского мороз пробежал по спине.

— Ты знаешь, где меня искать, — ответил он охрипшим голосом, силясь казаться равнодушным. — Если понадоблюсь, передашь. Сегодня вечером я буду в баре «Наслаждение».

— Да, да, — кивнул Крушина, — пока что отдыхай.

— Роберт, — Ткачик шепнул тихо, выходя следом Крушиной в тёмный коридор. — Скажи пану Мериносу, что я за всем прослежу как следует. Ага! И ещё передай — его костюм готов. Тот, цвета маренго. Хорошо получился.

— Скажу. До свидания.

— Что-то не сильно вы друг друга любите, ты и пан Крушина, — бросил Ткачик Мехцинскому. Он снова на столе, по-портновски поджав под себя ноги.

— Не люблю хама, — сплюнул Мехцинский. — Боксёр, битая его морда! Думает, все его боятся.

— Зато и фраер! — одобрительно вставил блондин. — Да он тебя, Мориц, стёр бы в порошок, если ты ему попался.

— Может, стёр бы, может, нет… — криво усмехнулся Мехцинский. — Это дело случая. Не очень-то я боюсь.

— Если хотите, скачите дальше, — заключил Мето. — У меня есть дядя под Ольштином. Поеду отдыхать. Может, задержусь там на пару месяцев, найду какую-нибудь работу.

— Мето, — серьёзно спросил блондин, — ты когда-нибудь видел Кудлатого?

— Нет, — просто ответил Мето, — не видел и видеть не хочу. И, Бог даст, уже никогда не увижу. Хватит с меня! Я сматываюсь. Одного только и хочу, чтобы вы слезли с моей шеи, холера на ваши паршивые морды…

— А ты? — спросил блондин, подходя к Мехцинскому, — видел когда-нибудь Кудлатого?

— Видел, — соврал Мехцинский. И снова что-то противно сжалось в области сердца. Поймал на себе подозрительный взгляд Ткачика и почувствовал, как захотелось крикнуть, что нет, никогда не видел и видеть не желает. Никогда! Совсем как Мето. Но смолчал, прикусив до крови губу.

— Если кто-то будет искать меня в городе, скажите, что я утопился, — проговорил Мето, поднимая воротник и надвигая шапку на лоб. Вытащил из кармана несколько банкнотов и пересчитал. — Хватит, — буркнул он и вышел не простившись.

— Этот Кудлатый, — задумчиво проговорил блондин, — наверное, крутой. Самый крутой в Варшаве.

«И не такие ломались!» — хотелось крикнуть Мехцинскому. В то же время он понимал, что его слова были бы кощунством или неискренней позой. Все в этой комнате, включая и Мехцинского, знали, что блондин прав.

— Тоже человек, — тихо проговорил Мехцинский с лёгким недоверием.

Ткачик быстро взглянул на него.

— Скажешь об этом Кудлатому, если ты такой храбрый. Ой, Мориц, высоко летаешь!

Мехцинский молчал, глубоко затягиваясь сигаретой. Произнесённая Ткачиком фамилия будто резанула его по сердцу — остро, больно.

— Ничего не понимаю, — медленно продолжал Ткачик, — но одно могу сказать уверенно: всё это не к добру!

2

Ежи Метеор стоял перед зеркалом и причёсывался. Простой и достаточно однозначный глагол «причёсываться» не передаёт целиком того сложного акта действия, которое выполнял Ежи Метеор. Полным благоговения торжественным движением он разделял ухоженные, блестящие от бриллиантина тёмные волосы безупречным пробором слева. Затем зачёсывал с левой стороны вниз, а с правой — набок. Наконец, отложил расчёску, взял баночку с бриллиантином и ещё раз смазал волосы на темени. Снова взял расчёску, зачесал с правой стороны и опустил руки. Да, это была победа! Он откинул полотенце и в последний раз оглядел себя: безупречный блестящий шлем покрывал его голову.

— И долго ты так можешь? — спросил с тоской в голосе Роберт Крушина.

— Долго, — ответил Ежи Метеор. — От этого всё зависит. Удастся или нет.

Крушина лежал в пальто и шляпе на неопрятном топчане. Постельное бельё на нём меняли последний раз ещё до принятия шестилетнего плана. В комнате было мало мебели: когда-то белый, лакированный шкаф, сильно потёртое и вылинявшее кресло аристократического происхождения, четыре стула, обыкновенный стол, накрытый клеёнкой, на которой валялись остатки завтрака и рассыпанная колода карт.

— Холодно, холера. Кретины, ты только подумай, из-за этого может быть скандал… — резко бросил Крушина.

— Какой скандал, Бобусь? У тебя проблемы — Кудлатый всё уладит. Говорили ему об этом?

— Наверное, да. Меринос говорит, что Кудлатый что-то задумал, но молчит, как всегда.

— С Вильгой говорил?

— Нет ещё. Не было времени. Не выхожу из конторы.

Метеор надел брюки и вынул из шкафа чистую рубашку. Брюки были габардиновые, узкие, с остро заглаженной складкой, рубашка — нежно-розовая, с широко расставленными уголками воротничка, по итальянской моде. Метеор тщательно застегнул воротничок длинными худыми пальцами с грязными ногтями. Вытащил из шкафа ядовито-зелёный, усеянный треугольниками галстук и долго, старательно завязывал его перед зеркалом. Потом надел полосатые зелёно-жёлтые носки и дорогие замшевые туфли на толстой индийской подошве.

Наконец Метеор достал из шкафа двубортный, с хорошо выработанными широкими отворотами пиджак, разглядывая себя в зеркале, он вздохнул с глубоким удовлетворением: в зеркале отразился высокий, очень красивый, худощавый юноша в необыкновенно элегантном костюме. Тёмные волосы, голубые глаза, узкое лицо с правильными чертами и великолепный костюм, с точки зрения Метеора, являли собой весьма импозантное зрелище. Но он не видел, что в этой элегантности, продуманной до каждой мелочи, есть нечто навязчивое и крикливое, что его привлекательное лицо немного напоминает розовых юношей с дешёвых почтовых открыток и идеал мужской красоты на витринах провинциальных фотографий. Обо всём этом, однако, Ежи Метеор не знал и потому был вполне доволен и горд. Он долго рылся среди множества беретов, которые лежали в шкафу, — баскских и военных, синих, коричневых и чёрных; наконец посмотрел ещё раз в зеркало и закрыл шкаф: решил не портить беретом художественное произведение, созданное собственными руками.

— Пойдём, Бобусь, — позвал он, снимая плащ с вешалки на двери. Крушина встал с топчана и вытер покрывалом пыль со своих ботинок.

— Откуда у тебя такой плащ? — спросил он, подходя к Метеору.

— Достал, — усмехнулся Метеор. — Нравится?

— Как ты думаешь, он мне подойдёт? — спросил Крушина со сдерживаемым желанием в голосе.

— Примерь, Бобусь, — предложил Метеор. Они были одного роста, но из Крушины могло выйти не менее двух Метеоров.

— Как на тебя шили, — заявил Метеор, одобрительно поглядывая на Крушину.

— Точно, — Крушина видел в зеркале, что плащ сидит на нём безукоризненно. — Сколько?

— Тысяча шестьсот, — сдержанно ответил Метеор.

— Ты, свиное рыло, — огрызнулся Роберт с меланхолическим упрёком. — Это ты с меня хочешь тысячу шестьсот?

— Не хочешь — не бери, — беззлобно отозвался Метеор. — Именно с тебя я и прошу тысячу шестьсот, а с любого другого взял бы две.

— Ну и бери, хамская морда!

Крушина сбросил плащ и швырнул на стул. Метеор надел его и удовлетворённо глянул в зеркало.

— Ну что, — спросил он, — здорово сшит?

— Метеор, — проговорил Крушина с горькой обидой, — у меня нет весеннего плаща. Сегодня я дам тебе кусок за эти лохмотья. Где у тебя совесть — просить тысячу шестьсот за такое-отечественное тряпьё?

— Это не отечественный, дурень, — возразил, Метеор холодно. — Что ты в этом понимаешь? Это чешский. Чешский поплин. Утеплённый.

Крушина поднял полу плаща и несколько минут мял её пальцами.

— Ерунда, — сказал он, — это варшавское тряпьё. Чешский… Тоже придумаешь! — и тут же добавил: — Тысяча двести сегодня, наличными. Согласен?

— Если тебе не нравится, не о чем говорить, — ответил Метеор. — Очень мне надо уговаривать тебя, что это чешский товар! Не веришь — не надо.

Он доверительно наклонился к Крушине:

— Бобусь, согласись, не могу же я взять меньше, чем заплатил сам. Пойми, приятель: тысяча четыреста — моё последнее слово. Я ничего с тебя не имею, плюнь мне в рожу, если вру.

— Ладно, — вздохнул Крушина, — снимай.

— Минуточку, — остановил его Метеор, — не торопись, друг. Всё равно у тебя нет с собой валюты. Принеси деньги в «Лайконик» — и плащ твой.

— Мальчик, — с кривой усмешкой спросил Крушина, — ты ещё хочешь его сегодня поносить? Мой плащ?

— Точно, угадал, — холодно взглянул на него Метеор. — Он пока не твой — это, во-первых; а во-вторых, советую тебе поторопиться, потому что если появится клиент с монетой, то, имей в виду, продам его на месте за два, и чтобы потом не было претензий.

— Ладно, — согласился Крушина, — через час буду в «Лайконике».

— Ну пошли, а то я опаздываю.

На углу Мокотовской и Вильчей они пожали друг другу руки.

— Ага! — вспомнил Крушина, — совсем забыл, за чем пришёл к тебе. Меринос хочет видеть Зильберштейна, а этого паршивца по телефону не поймаешь. Его никогда нет в конторе. Меринос сказал, чтобы ты привёл, ладно?

— Будет сделано, — ответил Метеор.

В эту маленькую кофейню заходили прямо с улицы; она была скорее похожа на небольшой продуктовый магазинчик. Теснота и низенькие стульчики, на которых сидели посетители, как на соседской кухне, создавали необыкновенно уютную атмосферу для болтовни. И ничего удивительного в том, что «Лайконик» был самой большой в Варшаве кузницей сплетен.

……………………………………………………

……………………………………………………

— Чего тебе? — спросил, подсаживаясь за столик к Метеору, Зильберштейн. Это был низенький широкоплечий брюнет, крепко сбитый, но со склонностью к полноте.

— Ничего особенного, — отозвался Метеор, — я только хотел сказать, что ты нужен Мериносу. Ты уже давно не был ни на одном производственном совещание. Вот легкомысленный!

Зильберштейн скривился.

— Вот холера! Я ведь именно сегодня договорился с одной.

— Жаль, — холодно заметил Метеор, — пан председатель хочет тебя видеть именно сегодня вечером.

— Что же делать? — забеспокоился Зильберштейн. — Слышишь, Метеор, — быстро добавил он, — что за шум в городе с этими разборками? Одних выгоняют, другие сами бегут. Об этом всё больше и больше слухов.

— Ерунда! Всё утрясётся. Какие-то местные звёзды ищут счастья и центре города. А тебе, Лёва, советую прийти, могут быть неприятности, если не явишься. И вообще, что случилось? Тебе уже не нужны деньги?

— Ой, ой… — вздохнул Зильберштейн, — ещё как нужны… Как мне нужны деньги, Юрек, если бы ты знал!

— А плащ не нужен? — вырвалось у Метеора.

— Что ты говоришь, Юрек, как это мне не нужен плащ? Вот-вот потеплеет, а надеть нечего. Что это на тебе? — заинтересовался он, ощупывая плащ Метеора.

— Хорошая вещь, — важно ответил Метеор, — чешский товар. Позавчера только достал. Один фраер, волейболист, привёз из Праги.

— Правильно, — согласился Зильберштейн. — Волейболисты играли на прошлой неделе в Праге. Но если эта тряпка из Праги, тогда я генерал-губернатор из Канады. Сколько стоит?

— Тысяча восемьсот, Лёва, только для тебя. С другого возьму две. Но тебе ведь придётся его подкоротить, нести к портному, поэтому кусок и восемь сотен.

В тёмных глазах Зильберштейна отразились меланхолия и мечтательность с примесью житейского практицизма.

— Как здесь хорошо! — сказал он, глядя в потолок. — Очень милая дыра этот «Лайконик»…

— Не хочешь — не надо. Чешский поплин, фасон прямо из Праги, такого в Варшаве ни у кого нет.

— Ровно тысячу на руки — за этот фасон. Только потому, что такого нет ни у кого в Варшаве. Иначе не дал бы тебе и пяти сотен за эту тряпку. Чешский поплин, ты, хам! Прямо из Белостока, верно? Сразу чешский… Не лезь ко мне с такими глупостями, Юрек, хорошо? Если бы мой отец сорок лет не был владельцем мануфактурного магазина…

— Лавчонки, ты хочешь сказать… — презрительно поправил Метеор. — До магазина ещё далеко было той дыре на Гусиной. Тысячу двести даёшь?

Внезапно он изменился в лице: дверь открылась, и вошёл Роберт Крушина.

— Лёвка… — начал Метеор неуверенно, но не закончил. Крушина уже приближался к их столику. Он обратился к Зильберштейну:

— Меринос хочет тебя видеть.

— Я знаю, — ответил Зильберштейн, — буду вечером.

— Здесь для тебя валюта, — обратился Крушина к Метеору, похлопав себя по нагрудному карману.

— Слушай, Бобусь, — заискивающе произнёс Метеор, — а плащ ты возьмёшь вечером, хорошо? Мне не хочется сейчас возвращаться домой…

— Ты купил этот плащ, Роберт? — обрадовался Зильберштейн, — очень хорошая вещь. И дёшево. Тысяча злотых — это совсем недорого.

— Сколько? — с подозрением в голосе переспросил Крушина.

— Ну, с тебя же твой друг Метеор, наверное, не возьмёт больше, — непринуждённо сказал Зильберштейн. — С меня он хотел содрать тысячу двести, но ты, наверно, имеешь льготный тариф у своего старого друга…

— Дурак ты, Лёва, — спокойно отозвался Метеор, — я бы никогда тебе этот плащ не продал, так как он уже продан Бобусю. Я только прощупывал тебя. Ты ведь специалист. И вообще не о чем говорить, мы это уладим позже, хорошо, Бобусь? О, посмотрите, — негромко воскликнул он, — какой товар!

Крушина и Зильберштейн повернулся к двери, где стояла, осматриваясь кругом, невысокая стройная блондинка. Через минуту она вышла.

— Я её знаю, — равнодушно сообщил Крушина, — это девушка одного хоккеиста. С ней тогда был в «Камеральной» тот… — Он вдруг запнулся и быстро добавил:

— Это не так важно. Метеор, вытряхивайся из плаща!

— Но, Бобусь… — начал было Метеор.

— Вытряхивайся из плаща, говорю тебе, а не то как дам… — тихо, но с угрозой повторил Крушина.

Зильберштейн отодвинулся, как бы освобождая место для тела Ежи Метеора, которое должно было вот-вот рухнуть на пол.

Крушина вытащил пачку банкнотов и старательно отсчитал под полой ровно тысячу злотых.

— Ладно, Бобусь, — тяжело вздохнул Метеор, — такое моё горбатое счастье! Теряю из-за тебя несколько сотен, но чего не сделаешь ради друга! Только обожди, не надо сенсаций, не надо рекламы. Я повешу плащ на вешалку, закажу ещё кофе, а ты будешь уходить и возьмёшь его оттуда, идёт?

— Если вздумаешь смыться — запомни, — прошипел Крушина, — ноги повыдёргиваю на улице, слышишь?

— Кому бы такое пришло в голову, — возмутился Метеор, — тягаться с таким буйволом, как ты? Я же нежное создание.

Он снял плащ, протиснулся к вешалке, повесил его и вернулся. Через несколько минут Крушина вышел, прихватив плащ.

Метеор немного посидел с Зильберштейном в обиженном молчании, затем попрощался и вышел, не уплатив ни за кофе, ни за чай. Официантки не обратили на это внимания, увидев его без плаща: можно было подумать, что идёт за сигаретами.

— Счёт! — потребовал Зильберштейн.

— Все вместе? — спросила подошедшая официантка.

Зильберштейн только бессильно выругался.

Метеор съёжился и спрятал руки в карманы: на улице дул порывистый ветер, о весне можно было только мечтать. Он направился в сторону Братской. На углу улицы Журавьей услышал сзади:

— Юречек!

Метеор обернулся. Это была Рома Леопард в мягких тёмно-пепельных мехах.

— Что это ты без пальто? — спросила она.

— К телефону, — буркнул Метеор, — на минуту выскочил из «Лайконика».

— Лёва там?

— Сидит. Наверное, ещё сидит.

— Понимаешь, я договорилась с ним и ужасно опоздала. А надо ещё обсудить программу вечера: Лёва пригласил меня сегодня — предлагает массу развлечений…

— Ну, сегодня вечером можешь купить себе билет в театр. Лёва занят.

— Это мы ещё увидим, — самоуверенно заявила Рома.

— Наверняка увидишь, — буркнул Метеор.

— Я слышала, у вас какие-то проблемы? — с интересом спросила Рома. — А ты, Юречек, надень что-нибудь и не ходи так, простудишься, — нежно добавила она. В её сердце давно теплилась слабость к Метеору. Рома считала его эталоном мужской красоты и обаяния.

Метеор зашёл в почтовое отделение на Журавьей, закрылся в телефонной будке и набрал номер.

— Алло! — откликнулся равнодушный мужской голос.

— Алюсь, — проговорил Метеор, — это я. Хорошо, что застал тебя. Слушай, ты ещё хочешь приобрести тот весенний плащ, о котором я тебе говорил?

— Ужасно хочу, — ответил голос в трубке.

— Алюсь, слушай, пришли за мной машину, но сейчас же, и ты ещё сегодня получишь плащ из чешского поплина. Я на почте, на углу Журавьей и Братской…

— Отстань, Метеор, понял? Привезёшь плащ, тогда и поговорим. Нет у меня свободных машин. — Говоривший спокойно повесил трубку. Метеор снова набрал тот же номер.

— Слушаю! — голос в трубке был другой, молодой и певучий.

— Инженера Вильгу… — попросил Метеор.

— Инженер Вильга! К телефону! Уже подходит, — откликнулся молодой голос.

— Алюсь! — холодно произнёс Метеор, снова услышав в трубке равнодушный мужской голос. — У тебя есть хоть капля совести? Смотри, а то потом горько пожалеешь.

— Чего ты хочешь? — сдержанно спросил Вильга.

— Есть «гумбер», модель 1954, с комплектом запасных частей.

— Где? У кого? — оживился голос в трубке.

— Это моё дело, — твёрдо ответил Метеор. — Ты последнее время слишком много хочешь знать, пан инженер.

— Сколько?

— Четыре с половиной.

— Дорого!

— Ничего не поделаешь! Поговорим с кем-нибудь другим..

— Подожди, Юрек, когда ты приедешь?

— Пришли за мной машину.

— Клянусь Богом, ни одной машины на ходу нет в гараже. Три разобраны, остальные в городе. Постучи себя по лбу, Метеор, есть же ещё такси в Варшаве. Не хватит у тебя денег, что ли?

— Ну, ладно, ладно. Сегодня ты должен быть у Мериноса. Знаешь об этом?

— Знаю. Что с плащом?

— Тысяча восемьсот. Сможешь забрать сегодня вечером.

— Привози, поговорим. Машину беру. Четыре с половиной не дам, но договоримся, судиться не будем.

— Пока, до скорого, Алюсь, целую тебя в лысую голову.

— Подожди, Юрек, что это за разговоры в городе, что Ирись убит, Манек доходит, Мето борется со смертью? Что случилось? Вся Гжибовская и Желязная со всеми переулками просто гудят от сплетен…

— Ничего подобного. Всё неправда. Какая-то небольшая разборка с широкой рекламой. Поговорим об этом позже.

Он вышел из будки злой и разочарованный.

— Что так долго? — возмутилась какая-то пожилая пани. — Это телефон общего пользования.

Метеор уже подобрал слова, чтобы достойно ответить пожилой пани, когда вдруг увидел в очереди к телефону стройную невысокую блондинку, которая недавно заглядывала в «Лайконик». Из-под хорошенького чёрного беретика смотрели серые холодные глаза. «Экстра-класс! Супермодель!» — с восторгом подумал Метеор, смерив блондинку наглым взглядом. Блондинка равнодушно отвернулась.

«Нет условий», — подумал Метеор и вышел. Вокруг не было ни одного такси. Он несколько минут стоял на краю тротуара, съёжившись от холода. Наконец рядом с ним остановилась какая-то «Победа».

— Куда? — быстро спросил шофёр.

— На Саськую Кемпу, — ответил Метеор, взявшись за ручку дверцы.

— Нет, не могу, — покачал головой шофёр, — слишком далеко. Еду на Охоту.

Метеор отпустил ручку и выругался. «Ещё заболею из-за этого…» Наконец на углу Иерусалимских Аллей он поймал такси. Рассчитываясь с шофёром в самом конце Саськой Кемпы, Метеор ещё с минутку подумал, не задержать ли машину. «Если не поймаю такси сразу — пропаду, — с горечью подумал он. — Но на счётчике слишком много настучит. Нет, дорого!» — наконец решил Метеор и быстро прошёл к проволочной сетке, за которой тянулись длинные низенькие бараки. С Медзешинского Вала дул ледяной ветер.

Метеор толкнул дверь, на которой висела табличка с голубой надписью: «Производственный кооператив “Радость”. — Конфекцион. Одежда». Он оказался в помещении с дощатыми стенами, облепленными множеством плакатов. Под плакатами сидело несколько человек, явно утомлённых и раздражённых долгим ожиданием: за деревянным высоким барьером стоял полный мужчина с презрительным выражением лица. Метеор уверенным шагом прошёл через помещение и открыл дверь, которая вела в глубь барака.

— Вы далеко, пан? — остановил его голос плотного мужчины.

— К директору Хацяку, — раздражённо откликнулся Метеор.

— Сейчас, сейчас, пан, — ответил толстяк. — Так нельзя, надо подождать. Вы же видите, все ожидают.

— Директор Хацяк ждёт меня, — холодно заявил Метеор. — Впрочем, дайте-ка мне… — Он подошёл к барьеру, не спросив разрешения, снял трубку внутреннего телефона и набрал номер. — Муне, — позвал он через минуту, — беги-ка сюда, к выходу. Какие-то новые порядки, зайти к вам нельзя…

Через минуту дверь открылась, и в вестибюль вбежал маленький брюнет с бегающими глазками и шелковистыми английскими усиками под крошечным носиком. Портновский сантиметр висел у него на шее.

— Всё в порядке, пан Роман, этот пан ко мне… — бросил он толстяку и втянул Метеора в тёмный коридор барака.

— Пан Эдмунд, — проговорил неизвестный, поравнявшись с ними, — что с той партией спортивных брезентовых курток?

— Будут готовы, будут готовы, — быстро ответил Муне.

— Вы, панове, незнакомы, не так ли? Директор Хацяк, пан инженер Метеор.

— Очень приятно, — пробормотал директор Хацяк, подавая руку Метеору; в свете, падавшем из приоткрытой двери, виднелись гладко выбритое молодое энергичное лицо с курносым носом и тщательно причёсанные волосы с броской сединой.

— Мы знакомы? — заискивающим тоном спросил Метеор и добавил с доверительной улыбкой: — По «Камеральной», по «Бристолю», не так ли, пан директор?

— Возможно, — сдержанно ответил Хацяк.

— Конечно, Варшава.

Курносый нос в сочетании с молодым лицом и выглядевшей неестественно сединой придавали его лицу выражение какой-то хитрости, хорошо скрытой за подчёркнутой солидностью.

— Пан директор, — заговорил Муне, — инженер Метеор интересуется партией модельных плащей для сотрудников своего предприятия. Нельзя ли их сделать из новой партии белостоцкого репса?

— Сейчас ничего не могу сказать, — уклончива ответил Хацяк. — Прошу сдать формальный заказ. Мы сейчас и так перегружены работой, а заказов у нас больше, чем материала. Позвоните мне на днях, пан инженер.

— Охотно, — улыбаясь ответил Метеор. — Вы, пан директор, бываете в городе. Встретимся, поговорим за чашкой кофе. Наверное, найдём общий язык.

— Конечно. Очень приятно, — сказал Хацяк. — Пан Эдмунд, те спортивные куртки… — Он распрощался и вышел.

«Слишком дорогое удовольствие, — подумал Метеор, — не стоит. Этот Хацяк столько запросит за мелкие льготы, что не стоит и влезать».

— Мунек, — вслух сказал Метеор, — готов ли у тебя тот, четвёртый?

— Ты с ума сошёл, — тихо ответил Муне. — Если бы ты только знал, что мне из-за тебя было. Совет предприятия накинулся на меня за то, что я ломаю график, работаю на индивидуальные заказы.

— Мунек, — тихо проговорил Метеор с угрозой в голосе, — не делай из меня идиота, хорошо? Через полчаса вынеси плащ, который я мерял, — его должны были приготовить на сегодня. Не хочу ничего знать ни о каких советах и графиках, слышишь? Вот тебе сотня — и за работу!

Муне буркнул что-то нечленораздельное, затем добавил:

— Подожди в экспедиции.

Метеор зашёл в комнату. Там сидела немолодая полная женщина.

— Целую ручки, пани Грудкова, — поздоровался Метеор.

— Вы снова за плащом? — спросила с иронической, но доброжелательной улыбкой пани Грудкова.

— Так точно, — непринуждённо ответил Метеор, — пакетик к вам попал, пани? Тот, что я передал через Муне?

— Да, — кратко ответила Грудкова, — садитесь, пан. — Она снова принялась за свою работу, а Метеор вынул из кармана газету и углубился в неё. Через час вошёл Муне с плащом цвета кофе с молоком. Он помог Метеору его надеть.

— Сидит, как поэма, — прокомментировала Грудкова.

— На пане инженере всё так сидит, — одобрительно произнёс Муне.

— Такая фигура, — скромно отозвался Метеор. Грудкова выписала квитанцию на 680 злотых. Метеор вынул пачку красных банкнотов, отсчитал семь и взял двадцать злотых сдачи.

— Это ваше, — насмешливо сказал Муне, подавая Метеору вырванную из заграничного журнала страницу с моделями дождевых плащей.

Метеор удивлённо на него посмотрел. Вежливо простился с пани Грудковой и вышел в коридор.

— Конец? — насмешливо спросил у Муне Метеор. — Больше не будешь делать?

— Нет, — ответил Муне, — боюсь, чтобы меня не замели. Этот совет. И вообще… Плохая обстановка в городе. Ты же слышал об этих побоищах? Подкинул бы сотню, Метеор!.. И так ты не меньше нескольких тысяч на мне заработал…

— Подкину тебе, — ответил Метеор, медленно цедя слова, — холеру в бок! Как надумаешь — передай. Всегда можем начать сначала. Чтобы такой фраер, как ты, Мунек, ломался из-за какого-то там совета…

Он вышел. В холле посетители застонали, увидев новый плащ. Тучный мужчина произнёс:

— До свидания, пан… — В его хриплом от водки голосе звучало невольное уважение.

Улица называлась в прошлом Велькой. Теперь здесь стоял истерзанный войной, весь в заплатах от многочисленных ремонтов большой каменный дом — последний, который вскоре собирались снести. Фоном для него служил кремовый массив высотного здания. Вокруг простиралась изрытая котлованами и усеянная кучами строительных материалов самая большая площадь в Европе.

В сущности Велькая даже в период своего расцвета не отличалась ничем великим. Она представляла собой ответвление центральной артерии города — Маршалковской. На ней расположились второсортные столовые и кафе, изобилующие закоулками, биллиардными столами, букмекерами и аферистами. На углу Свентокшизской стоял высокий, костлявый, жилистый мужчина лет пятидесяти, с загорелым морщинистым лицом и присматривался к кипевшей вокруг работе. Крепкой силой помещичьего эконома веяло от этого человека, запахами лугов, сена, риги, конского пота.

— День добрый, пан Жичливый, — подходя, поздоровался Ежи Метеор.

— А-а-а, что за встреча! — вежливо откликнулся Жичливый. — День добрый, пан Метеор. Давненько мы с вами не виделись.

Метеор наклонился и смахнул платком пыль во своих замшевых туфель.

— Ходить невозможно в этом городе, — пожаловался он. — Каменный мешок какой-то сделали из столицы.

— Ну и поле… — удивился Жичливый, описывая рукой круг. — «Полонию» видно как на ладони и угол Познаньской. Не говоря уже о том пальчике, — и он указал на гигантский кремовый массив высотного здания.

— Грязь, смрад, шум и только, — проворчал Метеор, — кому нужны такие огромные здания? Мне бы вполне хватило одной виллы.

— Факт, — согласился Жичливый. — Рушатся воспоминания, вот что хуже всего.

— Вы, пан, далеко? — спросил Метеор.

— К вам, — ответил Жичливый. — Хочу увидеться с паном председателем Мериносом.

Метеор взглянул на него, но промолчал.

Они повернули в обратную сторону и пошли на улицу Багно, тянущуюся наискосок на северо-запад, от угла Свентокшизской и Велькой. Здесь стояли низенькие обшарпанные двухэтажные домишки. В окнах мелких лавочек висели напильники, ножички, замки, пружины, лопаты, тысячи ключей. Из мастерских долетали звуки грохочущей кузни и шипение паяльников.

Жичливый и Метеор миновали перекрёсток Пружной, Зельной и зашли в один из тупиков, забитых деревянными ящиками и картонными коробками. Среди множества пестревших здесь вывесок, табличек и объявлений бросалась в глаза большая эмалированная вывеска с красными буквами на зелёном фоне, гласившая;

Производственный кооператив

«ТОРБИНКА»

Галантерейные изделия из пластмассы

— Высоко к вам, — угрюмо проронил Жичливый.

— Высоко, — подтвердил Метеор. — Поэтому я так редко хожу в контору, хотя в ведомости на зарплату и числюсь её директором.

— Могли бы пустить лифт, — Жичливый указал на забитый досками прямоугольник в стене лестничной клетки.

— Ничего с вами не случится, пан Жичливый, если вы пробежитесь на седьмой этаж. С вашим-то здоровьем… Дом должны снести, а ему лифт подавай!

Они остановились на пятом этаже, чтобы перевести дух. С обеих сторон лестницы тянулись тёмные коридоры кое-как отремонтированных помещений. Из-за плохоньких фанерных дверей просачивались запахи жареного сала и капусты.

Следующий этаж был совершенно необычным: здесь не пахло жильём, а законченные стены закрывал сплошной лес досок, толстых балок, перекрытий, которые поддерживали следующий этаж: это был настоящий лабиринт тесных проходов и многочисленных закоулков. Однако седьмой этаж отремонтировали с особой тщательностью, явно не считаясь ни с какими затратами. Дверь слева вела на небольшую фабричку, где работали малогабаритные станки и стояли длинные столы, покрытые кусками разноцветной пластмассы и обрезками разнообразных подкладок. Вокруг столов сновали люди в рабочих халатах. Напротив лестницы был забитый досками проём лифта, на двери справа висела табличка с надписью: «Производственный кооператив “Торбинка” — Дирекция».

Метеор открыл дверь и пропустил Жичливого вперёд: перед ними лежал чисто выбеленный коридор, в самом конце которого находилась ванная. Через раскрытую дверь виднелась газовая плита. Из ванной вышла плечистая дородная женщина лет сорока в грязно фартуке. Её крупное лицо с грубыми чертами казалось слепленным из твёрдой кожи: голубые глаза смотрели с наглой насмешкой. Губы были ярко накрашены, щёки — нарумянены.

— Директор, сукин сын, — увидев Метеора, негромко сказала она, — это в котором часу ты на работу приходишь?

— Анеля, — со злостью, так же тихо ответил Метеор, — если не заткнёшь свою паршивую пасть, то не видать тебе месячной зарплаты, как своей морды без зеркала.

— Руки у тебя, мерзавец, коротки, — огрызнулась Анеля, — чтобы мне не платить!

— Вы к кому, пан? — громко и сердито обратилась она к Жичливому.

— Председатель есть? — спросил Метеор.

— Есть, — снова тихо ответила Анеля. — Ждёт тебя. Поставит тебе банки, вот увидишь…

Метеор открыл дверь с надписью «Председатель» и вошёл в комнату. За письменным столом сидел Филипп Меринос и читал газету, возле окна лежал в кресле Крушина, положив вытянутые ноги на батарею парового отопления.

Увидев Метеора, Крушина вскочил с кресла.

— Что это на тебе? — проворчал он.

— Хороший? — игриво спросил Метеор. — Видишь, купил новый плащ.

— Опять чешский? — в голосе Крушины была злость.

— Слушай, Бобусь… — начал Метеор, но оборвал фразу на полуслове.

— Где ты шляешься? — спокойно спросил Меринос, словно бы не услышав предыдущего диалога. — Целый день тебя не видно.

— Я привёл вам Жичливого, пан председатель, — с улыбкой сообщил Метеор. — Подумал, может он вам понадобится. Давненько он у нас не был.

— Ты знаешь, что случилось? — не обратив внимания на слова Метеора, спросил Меринос.

— Ну, знаю. Бобусь мне сообщил.

— И что ты на это скажешь?

— Я? — заискивающе улыбнулся Метеор. — Ничего. Не мой отдел. Отдел Бобуся. У меня всё работает идеально. Я достал сегодня новую машину: «гумбер», модель 1954 года. За сорок пять. Вильга даже не испугался. Сразу говорю вам цену, пан председатель, чтобы Алюсь не вздумал вдруг загрести себе лишних несколько тысяч. Нельзя, чтобы каждый действовал сам по себе, не так ли?

— Замолчи, — враждебно бросил Крушина. — Тоже мне жаворонок!

Меринос встал с кресла и стал молча ходить по комнате. Чем дольше он молчал, тем больше Метеор чувствовал себя учеником, стоящим в классе перед строгим учителем. Меринос приблизился к нему, остановился — и вдруг Метеор испуганно отступил назад: лицо Мериноса задрожало от злости. Он схватил Метеора за пиджак и притянул к себе.

— Метеор! — он дохнул ему прямо в лицо. — Предупреждаю тебя: хватит этих рейсов направо и налево, хватит мелких афёр с плащами, грязных спекуляций на разнице в ценах на окраинах и в центре! Слышишь? Твоё собачье дело — быть при мне и делать, что я тебе скажу! За это я плачу тебе. Понимаешь? Мы здесь не одни, ты знаешь об этом так же хорошо, как и я. На нас смотрят, щенок, потому что ты тут директор! Заруби это себе на носу, иначе… — сначала на несколько недель ляжешь в больницу, а потом останешься калекой!

Метеор смиренно опустил глаза. Лицо Мериноса прояснилось, глаза перестали безумно бегать, успокоились. Через минуту он произнёс сдержанным, уверенным тоном:

— Этот последний случай заставляет задуматься. В принципе уничтожена наша гвардия. Трупов, правда, нет, но парни надолго сели на якорь в больнице. Холера их знает, что они скажут, когда выйдут. Что это за странная история с Мето?

— Мето спасовал, — буркнул Крушина. — Случается.

— Мето спасовал… — задумчиво повторил Меринос. — Мето… самый крупный специалист, какого когда-либо знала Варшава.

— Всякое бывает, — несмело вмешался Метеор. — Может, у него психическая депрессия?

— Во всяком случае, дело серьёзное, — подтвердил Меринос.

Он зажёг сигарету и стал у окна: за улицей Багно открывалась величественная панорама стройки.

— Итак, какие выводы, пан председатель? — заискивающим тоном с волнением спросил Метеор.

— Вывод может быть только один, — медленно проговорил Меринос. Крушина даже встал с кресла.

— Пан председатель… — начал он.

— Что же делать? — с внезапной тревогой спросил Метеор.

Меринос улыбнулся. Его красивое тёмное лицо исказила ненависть, чёрные глаза зло забегали.

— Попробуем, — ответил он, — разными способами. Меринос сел в кресло, положил руки на край письменного стола. Он был похож на доброго начальника, которому можно и нужно верить.

— Мои дорогие ребята, — заговорил он медовым, хорошо контролируемым голосом, — любимые друзья, вы же хорошо знаете — много людей прошло через наши руки за этот год. Знаете, что кое-где у нас не прекращается борьба за мелочи, за незначительные прибыли — за место возле кинотеатра «Охота», за охотничью территорию в руинах на Чернякове, за возможность работать вокруг Главного вокзала.

Вам известно, что идёт безжалостная борьба на каждом шагу: сводятся личные счёты за одно-единственное слово, за фокус, который кто-то выкинул. За вмешательство не в свои дела. Вы знаете так же хорошо, как и я, что все эти районные перепалки — нам на пользу. Конечно, мы не можем знать все подробности: десятки и даже сотни фраеров, которые крутятся вокруг нас, готовы преподнести массу разных сюрпризов — это же всё живые люди. Кому-то захочется чего-то большего, чем он получает, ему кажется, что он уже настолько окреп, чтобы проложить себе кулаками путь наверх, и он начинает суетиться, мечтать о карьере, тянуться к славе и заработкам.

Меринос зажёг сигарету. Метеор и Крушина благоговейно слушали.

— Я не верю в то, что сказали Стриц, Мигдаль, Леон, во все эти чудеса и диковинные дела. Стриц мог получить по морде от большего фраера, чем он сам, такого, который положил глаз на каток и знал, что на нём можно заработать. Тот другой взял себе нескольких в компанию и разогнал банду Стрица. Обычное дело. Мигдаль и Леон работают в отделе, где есть, по крайней мере, несколько десятков людей. Наверное, у них были ссоры, счёты, кто-то выбрал подходящий момент и напал. Просто, нет? А они, как все наши, начали потом говорить: кастеты там, перстни, привидения, чудеса, сами, мол, не знаем, что и как случилось. С Мехцинским… — Меринос на мгновение заколебался, — с Морицем дело другое. Это способный негодяй. И не забывай, Крушина, что Мехцинский рассказывает всем об этом иначе, что у него внутри какая-то пружина, он ищет, мечется. Ты же сам мне говорил, разве нет?

— Да, — неохотно согласился Крушина. — Мориц — крутой.

— У Морица приличная амбиция, — признал Меринос. — Он много знает. К тому же он мне сейчас необходим. Наконец… Кудлатый хочет с ним говорить. Это уже кое-что…

На минуту воцарилась тишина. Меринос продолжал:

— Итак, остаётся только последняя обработка. А это, как я вам уже сказал, дело серьёзное. Выходит, те, кто наскакивает, попали в центр, в самую точку.

— Пан председатель, — несмело вставил Крушина, — но Мето говорил, что они сами затеяли скандал. Началось в автобусе, с какого-то оборванца и того шофёра.

— Правильно, — согласился Меринос. — Но оказывается, где-то были фраеры, только и ожидавшие удобного момента, чтобы пристукнуть «гвардию». Ходили за ними, искали случая и нашли. Начало могло быть совсем невинным, обычные автобусные развлечения.

— Так это, может, не такая уж маленькая компания, — натянуто улыбнулся Метеор, словно бы подавляя в себе что-то. Это «что-то» могло быть только страхом. — Но кто в ней, в этой компании? В конце концов, мы же знаем всех фраеров в городе.

— Ошибаешься, — спокойно возразил Меринос. — Варшава велика. Всех ты не знаешь. Подрастают новые таланты. Что ты можешь знать о том, какие асы стартуют ежедневно на Секерках или на Грохове? Обычный парнишка после нескольких побед, добытых руками и ногами, начинает думать, прикидывать, ему уже не хватает славы и заработка на своей кривой грязной улице, и он лезет в центр.

— Так что же теперь будет? — беспомощно спросил Крушина.

Меринос удобно развалился в кресле, медленно закурил.

— Пока что никаких опасений, мои дорогие. Мы не из тех, кого такое может напугать. Наша сила — в нашей осторожности, наше преимущество — в организованности. И не таким гастролёрам, как эти, её нарушать. Кудлатый — это прежде всего голова. И потому надо действовать. Мето был хорош в драке, но мы же знаем, что философ из него никудышный. Надо поговорить с Ирисем. Как ты это сделаешь, Метеор, меня не касается, но я ещё сегодня хочу иметь подробные сведения, что и как там было. Роберт, — обратился Меринос к Крушине, — через три дня я хочу видеть новую «гвардию». Твоё дело, как ты это устроишь: в Варшаве есть кино, Центральный универмаг, даже средние школы — идеальные источники набора. Мы увеличиваем контингент до пятнадцати человек — сильных, отчаянных, готовых на всё. Я попрошу Кудлатого, чтобы повысил им заработок. Через три дня у меня должны быть фамилии и подробные сведения о каждом из них. И ещё одно: в ближайшее время ваш образ жизни должен быть безупречным, слышите? Метеор, ты ежедневно в восемь часов в конторе, понял? Никаких гулянок в «Камеральной», никаких оргий в городе. Для улаживания дел с машинами каждый раз будешь брать у меня пропуск в город.

— Хорошо, — с гримасой, но послушно ответил Метеор. — Трудовая дисциплина. Ничего не поделаешь.

— А сейчас идите к себе. Всё!

Меринос открыл обитую кожей дверь и выпустил Метеора и Крушину.

— Вы, пан, ко мне? — улыбнулся он сидевшему в коридоре Жичливому.

Жичливый вошёл в кабинет, Меринос сел за письменный стол.

— Я вас слушаю.

— Не знаю, пан председатель, узнаёте ли вы меня, — несмело, заикаясь, начал Жичливый. — Но пан Меринос и пан Крушина меня хорошо знают. Мы организовали тогда ту крупную перевозку фруктов из провинции в Варшаву.

— Знаю, знаю, — вежливо ответил Меринос. Он с любопытством, но равнодушно всматривался в загорелое энергичное лицо с ясными глазами и изрезанной морщинами грубой кожей.

— Это хорошо, пан председатель, что вы помните, так как я к вам по секретному делу.

— Слушаю вас, пан.

— Видите ли, пан председатель… с чего бы начать? Я из кооператива «Мазовецкая клубника», Городницкий кооператив.

— Красивое название, — одобрительно заметил Меринос.

— Так вот мы… то есть не все, а люди энергичные, кто понимает в делах, хотели бы наладить контакт с вами, пан председатель. Мы знаем, что если вы возьмёте под свою опеку это новое хозяйственное объединение, оно достигнет настоящего расцвета.

— Не понимаю, — без улыбки ответил Меринос. — Я возглавляю галантерейное производство. Не понимаю, чем бы я мог вам помочь.

— Пан председатель, — Жичливый принуждённо улыбнулся и понизил голос, — что мне вам объяснять? Вы сами прекрасно знаете, что такое торговля фруктами и овощами, особенно сезонная. Товар быстро портится, его надо доставить вовремя. Наши центральные организации — это громоздкие машины. Небольшая прибыль там, небольшая тут — как-то можно жить… Очень сознательные люди работают в этом балагане в сезон, достаточно глянуть на физиономии за лотками.

— И что из этого? — холодно спросил Меринос.

— Видите ли, пан председатель, мы обратились к председателю нашей «Мазовецкой клубники» и пришли к выводу, что нам нужна помощь и охрана. А то иногда едет транспорт, прицепится кто-то — много их здесь. Не опомнишься, как продашь ему такой хороший товар за гроши. Иначе уничтожат, превратят товар в кашу. И кому жаловаться?

— А вы, пан, что, не знаете адреса ни одного комиссариата милиции? — Меринос безразлично играл серебряным карандашом. — Вот здесь телефонная книжка. Можете поискать.

Жичливый брезгливо отмахнулся.

— Что такое милиция по сравнению с вашей защитой, пан председатель? Ну, сами скажите, разве я могу разговаривать с милицией, когда такой товар чаще всего переправляется с поддельной накладной да ещё и с фальшивой печатью? — Жичливый играл на откровенность, его лицо даже перекосилось от стараний убедить Мериноса.

— А если пан председатель возьмёт нас под свою опеку, — он повысил голос с внезапной, подчёркнутой серьёзностью, — то и лучшие печати, наверное, найдутся, и лучшие накладные на фирменных бланках. Наверняка.

Какое-то мгновение царило напряжённое молчание. Жичливый вытер платком пот со лба.

— Недоразумение, пан Жичливый, — холодно ответил Меринос. — Кто-то вас неправильно ориентирует. Ваши афёры с паном Метеором и Крушиной мне неизвестны, а вас, вспомните-ка хорошенько, я знаю исключительно по Анину, где я когда-то покупал редиску и порей с вашего огородного хозяйства, приезжая туда на маёвку.

— Д-д-а? — совершенно растерялся Жичливый. Он не припоминал высокой фигуры Мериноса на фоне своих парников, но сила взгляда его собеседника была такова, что сейчас он и вправду не мог бы поклясться, что не продавал ему ранние овощи.

— Я ничего общего не имею с такими афёрами, пан Жичливый, — строго продолжал Меринос. — Поскольку вы, наверное, не знаете, с кем говорите, — я вам напомню: вы сидите против председателя кооператива «Торбинка».

— В самом деле, пан Меринос… Ясное дело, пан председатель… об этом знают все в Варшаве, наверняка знают… Но…

— Никаких «но», — резко оборвал его Меринос. Приветливая улыбка вдруг озарила его лицо, и он добавил: — А впрочем, поскольку вы, пан, кажется, человек энергичный, мужественный и честный, что видно по вашему лицу, могу дать вам добрый совет. Просто как кооператор кооператору.

— Слушаю, пан председатель, слушаю…

— В Варшаве все знают, что эти дела решает только гражданин Кудлатый. Найдите с ним общий язык, пан Жичливый.

На лице Жичливого отразился страх. Он встал, потом снова сел, старательно вытер лицо платком.

— Но как это сделать? Гражданина никто в глаза не видел. Только… в Варшаве говорят… — пролепетал он, пытаясь схитрить, — что пан председатель имеет возможность… что он мог бы… но… — поспешно добавил он, — так говорят немногие. Очень немногие и, как бы это сказать… только лучше всех информированные… В конце концов, может, это и грязные сплетни… Я уже и сам не знаю… — беспомощно закончил он.

— Ошибка, — со спокойной вежливостью ответил Меринос. — О пане Кудлатом я знаю столько же, сколько и вы, пан. О многих людях в Варшаве говорят, что они его видели, и о вас, пан, тоже так говорят в кругах огородников. Между тем вы же сами знаете, что это неправда. Я и в глаза его не видел.

Ему начинали уже надоедать бездарные хитрости Жичливого. «В сегодняшней ситуации надо удерживаться от расширения производства. Поосторожнее с новыми компаниями…» Меринос уже собирался закончить разговор, когда его вдруг осенило.

— Любезный пан Жичливый, — вдруг сказал он, приветливо улыбаясь. — Не смог бы кооператив «Мазовецкая клубника» организовать одно дело? Скажем, весеннюю ярмарку ранних огородных культур, новые образцы салата и шпината, выращенные пригородными огородниками к началу сезона?

Жичливый будто сбросил с себя растерянность, что-то похожее на проблеск интеллекта мелькнуло в его глазах.

— С помощью пана председателя можно было бы… Прекрасная мысль! Начало сезона под девизом «Мазовецкая клубника».

— Я думаю, это можно будет сделать, — твёрдо заверил Меринос, вставая. — Хорошо, пан Жичливый, я подумаю над вашим делом. Возможно, я вам и помогу. Как кооператор кооператору. А пока — до свидания…

Он широко улыбнулся и подал Жичливому руку. Тот несколько раз низко поклонился и вышел. Меринос позвонил. Вошла Анеля.

— Анеля, — приказал он, — позови-ка мне Крушину.

— Пришёл инженер, — сообщила Анеля.

— Прекрасно. Попроси ко мне и пана Вильгу.

— Уже сделано, пан председатель, — ответила Анеля официальным тоном.

Через тёмный коридор она прошла в небольшую прокуренную комнату. Здесь за письменным столом сидел Метеор, на столе устроился Крушина, а возле окна стоял худощавый, слегка сутулый мужчина лет пятидесяти; несмелые бледные лучи апрельского солнца играли на его большой лысине, обрамлённой остатками бесцветных волос.

— Инженер, — окликнула Анеля, — убери свой голый череп с солнца и шуруй к пану председателю! И ты тоже иди, бугай! — обратилась она к Крушине.

— Анеля, — сказал инженер Альберт Вильга, — я тебе когда-нибудь смонтирую тормоза на челюстях! Поскольку тебя в конце концов твоя пасть сведёт в могилу.

От выгоревших бледно-голубых глаз Вильги и его вытянутого равнодушного лица веяло холодным презрением. Он принадлежал к числу довоенных дельцов, директоров фабрик или банкиров, словом, к людям из так называемого «хорошего общества», хотя, правда, довольно сомнительного происхождения. Перед такими, как он, стояли когда-то по стойке «смирно» целые шеренги анелей. Однако Анеля была скроена из крепкого материала.

— Хорошо уж, хорошо — непринуждённо ответила она, — ещё и обижается… Видали его! Будто я уже лет двадцать не знаю, что он за тип…

Анеля была очень опасна: двадцатилетний стаж работы почти во всех варшавских отелях, ещё до войны увенчанный такой вершиной карьеры, как ночная дежурная по номеру, давал ей возможность заглядывать в самые тёмные уголки жизни разных людей в Варшаве, а непревзойдённое умение забористо выражаться превращало её в мощную, почти несокрушимую силу.

— Бабуля, — сказал Метеор, надевая плащ, — скажи председателю, что я иду выполнять поручение.

— Ну и что с этим плащом? — спросил Вильга.

— Ничего, — ответил Метеор, — ничего не выйдет. Пока что я прекращаю продажу. Это последний из серии. Когда придут новые, я тебе передам, Алюсь.

— Боюсь, что чешских уже не будет, — не без досады заметил Крушина.

— Приветствую пана инженера, — сказал Меринос, подавая руку Вильге. — Что слышно?

— Ничего особенного, — сдержанно ответил Вильга.

— До меня дошли жалобы на пана инженера, — Меринос зло усмехнулся.

— Интересно, — холодно отозвался Вильга. — На такого лояльного человека, как я?

— То-то и оно. Речь идёт о каких-то неоприходованных операциях с машинами, которые не проведены через нашу бухгалтерию. А кооператив «Торбинка» имеет транспортный отдел, напоминаю вам об этом, пан инженер.

— Исключено, — спокойно ответил Вильга. — Таких операций не было.

— Но они едва не состоялись, — ласково улыбнулся Меринос. — Это большое счастье, что их не было, инженер, так как я очень не люблю ссориться. И попрошу вас мобилизовать все транспортные средства. Слушай-ка, Роберт, — обратился Меринос к Крушине, — что у вас творится в отделе витаминов?

— Ещё не сезон, — ответил Крушина, садясь на ручку кресла. — А что вас интересует, пан председатель?

— Роберт, скажи ребятам из отдела витаминов, что сезон уже открыт. Есть такой огородный кооператив «Мазовецкая клубника». С сегодняшнего дня транспорты этого кооператива неприкасаемы, понял?

— Ясно. Не о чем и говорить.

— Ты знаешь Жичливого? Того, что сегодня был у меня.

— Знаю. Старый лоботряс. Комбинатор.

— Так вот, свяжешься с этим Жичливым, переведёшь ему монету. Оприходуешь, как за перевозку больших партий фруктов. Это первое, — Меринос наклонил голову, зажигая сигарету, а, во-вторых… организуешь с Жичливым ярмарку ранних весенних овощей.

— Что? — удивился Крушина. — Ярмарку?

— Ты же слышал — я ясно сказал.

— Ничего не поделаешь, — согласился Крушина, прикусив сигарету зубами. — Пусть будет ярмарка.

Дверь приоткрылась, показалось накрашенное лицо Анели.

— Пан председатель, — сказала она. — Пришёл тот низенький брюнет, спортсмен или как там его. Говорит, что должен с вами увидеться.

— Зильберштейн? — уточнил Меринос.

— Да-да.

— Хорошо, пусть зайдёт через минуту.

— Как дела, Лёва? — сердечно поздоровался Меринос, когда Крушина и Вильга, кивнув Зильберштейну, покинули комнату. — Ты почему-то вообще не появляешься, — добавил он с мягким укором. — Что это с тобой творится?

— Работа, дорогой пан председатель, — улыбнулся Зильберштейн, расстёгивая плащ и удобно устраиваясь в кресле. — Кадры спортивных деятелей бесчисленны в нашей стране, и каждый из нас завален работой.

— Что слышно в спорте, Лёва? Расскажи что-нибудь старому болельщику, изголодавшемуся по зрелищам и шуму на стадионе.

— Строим, пристраиваем, крутимся, — вы же сами знаете, что вам говорить. А сколько надо ссориться с людьми, пан Меринос, если бы вы только знали! — Одному организуй диету, другому — освобождение, а там — взятки, тут — интриги, того нельзя, а это нужно. Спорт — только с виду такое золотое дело. Я бы с каждым поменялся, лишь бы голова не болела. За эти несколько злотых человек больше набегается, чем они того стоят.

— Ты ведь должен был прийти ко мне вечером. Что привело тебя сейчас? — спросил Меринос, наполняя рюмку.

— Две вещи. Во-первых, вечером я не могу.

— Ой, Лёва, Лёва… Погубят тебя женщины.

— Ну и пусть. Вы думаете, что я… — Зильберштейн покачал головой, глаза его оживились. — За кого вы меня принимаете, пан председатель? Я к вам пришёл совсем с другим. У меня для вас новость.

Меринос спокойно выпил свою рюмку. Не глядя на Зильберштейна, спросил:

— Что за новость?

— Такая, что стоит денег.

Меринос молча отпер ящик, вытащил пятисотенный банкнот и положил на стол. В глазах Зильберштейна снова появилось выражение мудрой меланхолии.

— К чему эти шутки? — тихо спросил он с упрёком. — Зачем вы меня дразните, пан председатель?

Меринос вытянул ещё два банкнота по сто злотых — и положил их сверху. Зильберштейн отрицательно покачал головой.

— Сколько? — сухо спросил Меринос.

Зильберштейн поднял вверх два пальца.

— Нет, — отрезал Меринос. — Я знаю, что Рома Леопард — дорогая женщина, но на мои деньги ты не станешь Казановой, Зильберштейн.

Зильберштейн встал с кресла и приблизился к письменному столу.

— Пан председатель, — проникновенно начал он, — вы же меня знаете не с сегодняшнего дня. Разве я не порядочный человек? Мой отец был порядочным человеком, и мой дедушка, и я тоже порядочный человек, несмотря на то, что по некоторым причинам работаю в другой области. Хорошо, я скажу бесплатно, и если эта новость не будет стоить двух кусков, вы мне вообще ничего не дадите, ладно? Итак, слушайте — через месяц состоится футбольный матч Польша-Венгрия.

Глаза Мериноса загорелись, как два уголька.

— Здесь? В Варшаве?

— Здесь. На варшавском стадионе. Матч перед встречей с англичанами в Будапеште.

Меринос выдвинул ящик, спрятал две сотни, вытащил три пятисотенных банкнота и молча положил на первый пятисотенный. Затем налил две рюмки вермута.

— Это ещё не всё, пан председатель, — продолжал Зильберштейн, взяв рюмку. — Учтите, вы четвёртый человек в Польше, который это знает. Первый — это Председатель Государственного комитета физической культуры, второй — начальник зарубежного управления этого же заведения, третий — я, Зильберштейн, а четвёртый — пан председатель Меринос. И ещё скажу вам — эта цепочка не слишком увеличится в течение ближайших трёх недель, даже если пресса и профессионалы-спортсмены за неделю узнают о матче. Чтобы избежать спекуляции билетами… — Лицо Зильберштейна было само воплощение невинности, когда он допивал вермут. Проглотив его, он добавил: — Что? Неплохо, да? И времени хватит на всё. На бланки, печати, приглашения, на организацию всего в Управлении спортивных зрелищ. Наконец… что там говорить! Вы и сами знаете.

Меринос не ответил. Он подошёл к окну и долго смотрел вдаль. Когда он обернулся, его лицо было даже грустным.

— Зильберштейн, — небрежно промолвил он, — это великое дело. Настолько великое, что может изменить мои планы на ближайшее время. Чтобы доказать, какое это большое дело, скажу, что ты не получишь никакого вознаграждения. Сейчас я тебе ничего не дам. Беру тебя на проценты в дело, слышишь?

Зильберштейн преисполнился гордости: проценты от такого дела могли быть немалые!

— Однако, — продолжал Меринос, — если окажется, что это ложь, — тогда, Зильберштейн, советую тебе превратиться в ласточку. А не то я превращу тебя в кучку пыли.

Такая беспощадная жестокость прозвучала в голосе Мериноса, когда, произнося эти слова, он положил сжатый кулак на деньги, что у Зильберштейна рубашка прилипла к спине и самый широкий воротничок показался бы ему в ту минуту тесным. Однако Лёва, когда-то, в ранней молодости, удачливый боксёр лёгкого веса, прекрасно знал, как выходить из положения и уклоняться от противника.

— Пан председатель, — он изо всех сил сдерживал волнение, — разве я вам когда-нибудь соврал? Ведь нет? И вы заработали на мне несколько злотых, правда? День матча назначен, а что будет завтра, что может быть завтра, этого не знает ни пан председатель, ни я, ни сам президент Польши, ни пан Бог. Мы же знаем, как случается, разве не так? Завтра могут внезапно умереть все футболисты Польши и Венгрии, и тогда матч не состоится, так как с месяц некому будет играть. Разве я не прав? Однако могу представить вам доказательство того, как я отношусь к делу: если вы действительно хотите платить мне проценты, я отказываюсь от других дел и начинаю готовить исключительно этот матч. Мы должны нанести сокрушительный удар!

— Да ладно, хорошо, — приветливо улыбнулся Меринос, вручая ему четыре пятисотенных банкнота. — Бери монету — и приятных развлечений! У Ромы действительно замечательные ноги. Только не поругайтесь из-за неё с Крушиной. И вообще не слишком сорите перед ней деньгами. Чего ради Метеор должен покупать галстуки за ваши злотые?

Зильберштейн втянул голову в плечи движением, которое должно было означать его полное безразличие к таким вещам. Однако распрощался довольно поспешно, видимо, стараясь избежать дальнейших разговоров на эту тему, и ушёл.

Меринос поудобнее уселся в кресле, вытянул ноги и, закрыв глаза, погрузился в свои мысли.

……………………………………………………

В эту минуту зазвонил телефон.

Филипп Меринос протянул руку к трубке.

— Алло! — отозвался он, и вмиг всё словно перегруппировалось в его глазах и сердце, как цветные стёклышки в детском калейдоскопе.

— Добрый день, Филипп, — раздался звучный низкий голос Олимпии Шувар.

— Чего тебе? — грубо спросил Меринос. Собственный голос звенел в его ушах, как будто откуда-то издалека…

— Я хотела бы поговорить с тобой о кое-каких общих делах, — спокойно произнесла Олимпия.

— Я тебя слушаю, — немного помолчав, откликнулся Меринос: только многоопытный знаток человеческих душ мог бы уловить в его голосе любовь и жгучую боль оскорблённой гордости.

— Я готова тебе заплатить, сколько ты пожелаешь, — чётко и сухо проговорила Олимпия, — за информацию о том, что случилось с доктором Витольдом Гальским и где он находится в настоящее время.

Филипп Меринос медленно, без единого слова, положил трубку. Никогда в жизни ему не было так жаль самого себя, как в эту минуту…

Дверь медленно приоткрылась, и вошла Анеля со стаканом чая в руках.

— Вы, пан председатель, сегодня ещё не пили ничего тёплого, — приветливо проговорила она, ставя перед ним чай между рюмками и бутылкой вермута. Меринос не ответил — он сидел как каменный, глядя прямо перед собой. Анеля двигалась как-то необычно — каждый её жест выражал смирение и покорность.

— Опять неприятности, пан председатель? — тихо спросила она.

Меринос не ответил.

— Самое время вам, пан председатель, поехать куда-нибудь в отпуск, — обеспокоенно посоветовала она. — А вообще… женились бы, был бы дом, жена и обеды, как положено, а не эти бесконечные шатания по ресторанам.

— Анеля, — спокойно ответил Меринос, — заткни пасть, хорошо? Не твоё собачье дело, что мне делать.

Анеля умолкла, не обидевшись. Она ещё раз взглянула на Мериноса, и в этом взгляде светились любовь, страх и бесконечное уважение. Таким взглядом Анеля смотрела на единственного человека в мире, и этим человеком был Филипп Меринос.

Анеля вышла, и Меринос встал. Снял с вешалки старый поношенный кожаный плащ, из тех, что носят шофёры, и плотно запахнул его на себе, словно ему было холодно. Обмотал шею грубым шерстяным шарфом и поднял воротник. Минутой позже медленно спустился по лестнице.

Навстречу ему шёл Метеор. Он был заметно взволнован.

— Я разговаривал с Ирисем, — сообщил он.

— Ну и что? — равнодушно спросил Меринос.

— Лица его не видел. Всё в бинтах. Еле слышно, что он говорит. Знаете, пан председатель, я до сих пор не могу поверить тому, что он сказал. Холера его знает, может, я и недослышал… Я даже ничего не понимаю. Но он повторил мне, наверное, раз десять.

— Что именно?

— Ирись говорит, что этих двух они пристукнули в самом начале, но всё началось, когда те уже лежали. Он настаивает, что их разогнал один-единственный человек. Ирись уже ни о чём не мог говорить, всё повторял: «один-единственный, понимаешь, он был один, а нас семеро. А он один». Вы что-нибудь понимаете, пан председатель?

Меринос опёрся плечом о ворота. Он напряжённо соображал, потирая рукой подбородок.

— Был когда-то в Варшаве один человек, — проговорил он как бы в раздумье, — который мог бы выкинуть точно такой номер. И ещё похлеще. Но тот человек… — он на минуту заколебался, — тот человек умер.

В полумраке ворот перед его глазами снова возникла страшная немая сцена под кривыми чёрными заборами улицы пригорода. Зажатое десятью мускулистыми руками, могучее тело оседало под ударами железных газовых труб, извивалось без стона у его ног, когда он, Меринос, топтал его в безудержной ярости..

«Нет, нет! — подумал он с внезапным ужасом. — Это невозможно! Ведь он уже не дышал — мы же проверили… Об этом даже писали в газете».

— Этот человек умер… — повторил он с таким огромным облегчением, что Метеор удивлённо посмотрел на него.

— Что теперь будет, пан председатель?

— Всё в порядке, — ответил Меринос совершенно спокойным голосом, — ты свободен. Я еду к Кудлатому. Слушай, Юрек, — добавил он спустя минуту, — приготовься в ближайшее время к большим делам. После этого отправишься в долгосрочный отпуск.

— Можете на меня рассчитывать, пан председатель, — преданно ответил Метеор. В эту минуту он даже верил, что для Мериноса готов на любые жертвы. Но через несколько минут подумал, что ему не так уж необходимы какие-то большие дела или дорого оплаченный отпуск и что он, Метеор, предпочитает дела мелкие, но надёжные, не связанные с ненужным риском. Метеор только вздохнул с тихим отчаянием, ибо, к его сожалению, решал всё не он.

Они вдвоём вышли из ворот, и Меринос направился в сторону Маршалковской. Перешёл Пружную, свернул на улицу Багно и зашёл в какие-то обшарпанные невысокие ворота. Миновал первый двор и остановился перед будкой из старых почерневших досок, открыл огромный замок. Над замком висела табличка с надписью: «Кооператив “Торбинка” — склады».

Меринос спустился по узенькой лестнице вниз. Там открыл второй замок, висевший на тяжёлой железной двери. Закрыв за собой эту дверь на ключ, долго шарил в темноте рукой, пока не нашёл выключатель. Блеснула маленькая лампочка, тускло осветившая низкий большой подвал, заполненный ящиками, коробками, огромными вязанками распиленных дощечек. Все углы подвала загромождали самые разнообразные предметы: части разобранных машин, автомобильные шины, груда макулатуры, старая проволока, сотни пустых грязных бутылок.

Всё вместе производило впечатление полного бедлама, но Меринос уверенно передвигался в этих «джунглях» по каким-то только ему известным ходам. Добравшись наконец до стены, он толкнул спрятанный в нише рычаг: вся стена, вместе с полками на ней, легко сдвинулась и повернулась на оси. Меринос дотронулся до выключателя — и темнота залила подвал. Через щель в сдвинутой стене он вошёл в ещё один, слабо освещённый глубокий подвал. Оттуда доносилось невнятное злобное бормотание.

* * *

Генек Шмигло ждал в вестибюле огромной пекарни. «Какой аромат! — растроганно думал он. — Сюда надо водить детей, а не в парк».

Дверь открылась, и вошёл Фридерик Компот — розовый, весь в муке, в белом переднике и высоком пекарском колпаке. Он выглядел, как добрый повар Ронделино при дворе короля великанов из детской сказки. Только крестики пластыря на его круглом как луна лице да коричневый синяк под левым глазом свидетельствовали о том, что этот сказочный герой недавно имел столкновение с жизнью.

— Евгениуш, — с пафосом воскликнул Фридерик Компот, — как я рад, что ты пришёл! — Он открыл ближайшую дверь и втащил Генека в большую комнату. В ней стояли огромные столы, заставленные противнями для выпекания пирожных, на них лежало вымешанное тесто, готовые торты и разнообразные ингредиенты, назначение которых известно только колдунам в белых колпаках. Здесь было пусто, за столами никто сейчас не работал, но чудесный аромат был настолько силён, что Генек с минуту не мог ни о чём другом думать. Он вспомнил раннее детство, когда представление о рае всегда связывалось с запахами кондитерской.

— Ну, как там было? — нетерпеливо спросил Компот.

— Всё по плану, — ответил Генек. — Я говорил так, как мы условились. Когда нам нужно быть на месте?

— Не раньше, чем через неделю, — в голосе Компота звучало сожаление.

— Знаешь, Фредек, — взволнованно сказал Шмигло, — с той ночи я как будто начал новую жизнь. Словно ухватил, как бы это выразиться, что-то очень важное за самый хвост.

— Евгениуш! — восторженно воскликнул Фридерик Компот. — Ты высказал мои самые сокровенные мысли, хотя сделал это довольно-таки грубо. До сих пор, — продолжал он, впадая в задумчивость, — я был только поэтом, создавал поэмы и баллады, сонеты и стансы…

— Поэтом? — удивился Шмигло. — Я думал, что ты кондитер.

— Евгениуш! — с тихим упрёком возразил Компот. — Неужели ты не понимаешь, что можно создавать лирические пончики, поэмы-эклеры, трубочки-сонеты с кремом? — Говоря это, он поднял на огромной ладони маленькое, замечательно глазированное пирожное, действительно, словно по волшебству, превратившееся в настоящее произведение искусства под нежным прикосновением его пальцев. Генеку вдруг показалось, что он маленький мальчик и впервые в жизни стоит на Рождество рядом со сказочно освещённой ёлкой.

— А теперь, — в голосе Компота зазвенела медь, — после той ночи я почувствовал новое призвание, какой-то могучий голос постоянно зовёт меня: «Фридерик, вставай, иди за этим человеком и борись!» Я мечтаю ещё раз встретить того человека. Увидеть его лицо, понимаешь? — задумчиво добавил он.

— Да-а-а… — ответил Шмигло, — что тут непонятного? Я уже несколько ночей не сплю, кручусь на топчане и вздыхаю. Галина даже думает, что я влюбился, изменяю ей и ужасно ругается со мной за столом. А я всё прикидываю, как бы встретить этого человека, увидеть его.

Низенький чёрный «ситроен» бесшумно остановился возле ворот больницы в Очках. Из машины вышел поручик Дзярский, на ходу бросив шофёру:

— Подождите здесь.

Он вошёл в ворота, протянул руку с удостоверением к окошку, за которым сидел швейцар.

На первом этаже главного корпуса Дзярский с минуту расхаживал взад-вперёд по широким облицованным чёрно-белым кафелем коридорам. В серо-белой перспективе замаячила, наконец, небольшая белая фигура. Дзярский, вздохнув, двинулся ей навстречу.

— Добрый вечер, сестра, — поздоровался он.

Низенькая пухленькая сестра улыбнулась, увидев его; её фарфорово-голубые, как у куклы, глаза и свежее, розовое лицо представляли контраст с суровыми складками белого накрахмаленного чепчика с чёрной оторочкой.

— Добрый вечер, — ответила она.

— Есть что-нибудь новенькое? — спросил Дзярский.

— Есть. К Вацлаву Фромчуку приходил какой-то пан.

— Ага, — обрадовался Дзярский, — к Ирисю.

— Этот пан представился как Хацяк — директор швейного кооператива «Радость» на Саськой Кемпе. Сказал, что он начальник Фромчука, который у него работает. Конечно, я пустила его к раненому, согласно вашей инструкции, пан поручик. Они долго разговаривали.

— Как он выглядел, этот директор Хацяк? — заинтересовался Дзярский.

— Пижон, — ответила сестра. — Высокий, молодой, одет с кричащей элегантностью. Узкие брюки, туфли на резине. Воротник, сами знаете какой, и модный плащ.

— А поточнее? Как бы вы могли его описать? Ну, скажем, он красивый?

— Дело вкуса, — улыбнулась сестра, — мне не нравится. Но скорее красивый. Немного похож на картинку — знаете, с этикетки для мыла.

— Понимаю, — ответил Дзярский, — спасибо. Директор Хацяк…

Затем добавил:

— Прошу и впредь так же пускать каждого, кто захочет поговорить с этими парнями. Никаких препятствий, только спрашивайте их фамилии, хотя они всё равно будут вымышленные. Как те ребята себя чувствуют?

— Один из них ранен довольно тяжело, но понемногу выкарабкивается, хотя, возможно, лишится глаза. Однако главная опасность миновала.

— Спасибо и до свидания, — Дзярский протянул сестре руку.

На лестнице поручик остановился, закурил. Когда он поднял голову, перед ним стоял редактор Эдвин Колянко.

— Рад вас видеть, — приветствовал его Дзярский.

— Правда? — удивился Колянко. — Это что-то новое в наших отношениях. Вы по делу?

— Несомненно, — ответил Дзярский. — Так же, как и вы. Разве нет? Ведь в это время сюда уже никого не пускают.

— И да, и нет. Вы можете меня задержать за злоупотребление служебным положением, так как я воспользовался своим удостоверением, чтобы навестить моего друга, доктора Гальского.

— А доктор Гальский уже не работает в скорой помощи? — спросил Дзярский.

Колянко внимательно посмотрел на него.

— Вы знаете доктора Гальского, пан поручик?

— Лично нет. Знаю только, что это один из лучших врачей скорой помощи.

— Доктор Гальский, — медленно ответил Колянко, — был жестоко избит несколько дней назад на улице, в Иерусалимских Аллеях. До сих пор без сознания. Врачи установили повреждение основания черепа и сотрясение мозга. Опасаются за его жизнь.

Какое-то мгновение оба молчали, затем Дзярский задумчиво произнёс:

— Доктор Гальский был создателем и пропагандистом довольно фантастической теории, объясняющей последние случаи хулиганства в Варшаве. Какие-то исполненные романтического пафоса яркие истории о новом Зорро, враге зла и насилия, таинственной грозе варшавских хулиганов. Я должен был бы и сам догадаться, что вы с ним знакомы, — насмешливо добавил он, проницательно глядя на Колянко.

— Да, — подтвердил Колянко, — мы очень хорошо знаем друг друга.

Оба вошли в канцелярию. Дзярский предъявил своё удостоверение и потребовал, чтобы ему показали акт о приёме Витольда Гальского в больницу.

Немолодой худощавый сотрудник в сером халате сказал:

— Я тогда как раз дежурил и хорошо помню, как это было, пан поручик. Витольда Гальского привезла не скорая помощь, а обычное такси. С ним был какой-то пан, выполнивший все формальности.

— А как он выглядел, этот пан? — быстро спросил Дзярский, охваченный внезапным предчувствием.

— Такой низенький, немолодой пан в котелке, с зонтиком, — ответил сотрудник. — Жёлтое костлявое лицо и старомодный воротничок. Я хорошо его запомнил: ещё удивился, что такие странные люди до сих пор ходят по земле.

Колянко, казалось, поразило это сообщение.

— Я был убеждён, что его привезла скорая помощь, — тихо произнёс он. — Какой недосмотр…

— Нет, нет, — ответил сотрудник. — Не скорая помощь, как тех шестерых. И поэтому пан поручик не получил от скорой помощи рапорт о Гальском.

— Каких шестерых? Откуда? — удивился Колянко. — Ничего о них не знаю.

— Вот мы и квиты, — въедливо заметил Дзярский. — Я не знал о Гальском, вы не знаете об этих шестерых. Вы мне рассказали о Гальском, я вам расскажу о них. Можно идти. До свидания, — он кивнул сотруднику в сером халате.

Вдвоём они вышли на улицу. Дзярский направился к машине.

— Может, немного прогуляемся? — спросил Колянко.

— Охотно!

Дзярский отпустил служебную машину.

Они шли по Новогрудской улице к центру, под низкими фонарями, среди голых деревьев, во мгле стелющегося над чёрными оградами влажного вечера.

— Слушаю вас, пан поручик, — напомнил Колянко. — Жду реванша. Вы преследуете свою цель.

— Правильно, — подтвердил Дзярский, — я хочу, чтобы вы об этом написали.

……………………………………………………

С минуту они шли молча. Внезапно Дзярский остановился.

— Пан редактор, — решительно сказал он, — я должен увидеть доктора Гальского.

Колянко словно пришёл в себя.

— Я же вам сказал, пан, что он до сих пор без сознания. Я был у него полчаса назад. Разговаривал с его палатным врачом.

— Ничего, — буркнул Дзярский. — Как хотите, а я возвращаюсь. — Он повернул назад, в больницу.

— Я с вами, — догнал его Колянко.

Миновав Новогрудскую, они быстро дошли до больницы. Колянко уверенно вёл Дзярского по коридорам главного корпуса. У двери отдельной палаты, где лежал Гальский, они встретили невысокого плотного доктора в белом халате, с усталым лицом и ещё более утомлёнными глазами.

— Прекрасно, что мы встретили вас, пан доктор, — приветствовал его Колянко. — Это пан поручик Дзярский из Главной команды милиции, который хочет видеть Гальского. Можно это устроить?

— Что там смотреть? — пожал плечами доктор. — Тяжёлый случай. Гальский всё время без сознания, хотя есть надежда, что он выкарабкается.

— И всё-таки можно войти? — спросил Дзярский. Вопрос прозвучал вежливо, но официально.

— Конечно, — не слишком охотно согласился доктор. — Если вы по служебным делам, пан поручик…

Доктор осторожно открыл дверь узкой длинной комнаты, выкрашенной в сине-голубой цвет. В глубине стояла кровать с температурным листком над изголовьем. Рядом с ней — белая тумбочка и два стула. В комнате царил полумрак.

Дзярский, Колянко и доктор приблизились к кровати. С каждым шагом их лица всё больше вытягивались от удивления. Витольд Гальский широко раскрытыми глазами осознанно смотрел из-под бинтов. Быстро и бережно взяв руку больного, врач нащупал пульс, затем нажал кнопку звонка на стене и обернулся к Дзярскому и Колянко:

— Пойду приготовлю всё для инъекции, — и поспешно вышел из комнаты.

Бескровные губы Гальского через силу шевельнулись, в его глазах светилась какая-то мольба. Дзярский и Колянко склонились над кроватью и услышали шёпот:

— Помню, припоминаю, это же редактор…

По спине Колянко пробежала дрожь, когда он сообразил, что Гальский обращается к нему.

— Вначале меня избили… но как… а затем… — что-то похожее на улыбку отразилось на лице Гальского, — потом я увидел эти глаза… светлые, горящие… Он меня сюда привёз…

Бледные веки опустились на усталые глаза, отгораживая раненого от всего мира, белое лицо казалось слившимся с бинтами.

— Уффф! — хрипло выдохнул Колянко. — Только бы не навредить ему.

Быстро и беззвучно распахнулась дверь, и в палату въехал столик под стеклом на колёсиках. На нём стояли коробочки со шприцами и медицинские приборы. Вслед за невысоким доктором вошли две сестры.

— Прошу простить, панове, — резко и нервно сказал доктор, — но вам придётся выйти из комнаты. Ничего не поделаешь, пан поручик, — продолжал он, словно предупреждая сопротивление со стороны Дзярского, — но сейчас здесь распоряжаюсь я.

Дзярский взглянул на него с симпатией и молча вышел вместе с Колянко.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

1

Юлиуш Калодонт ждал. Если чью-то жизнь можно назвать ожиданием, то с некоторых пор он жил именно такой жизнью.

Тридцать раз, поднимаясь с постели и влезая в тапочки, Юлиуш Калодонт спрашивал себя, носит ли объект его тоски тапочки и какие именно — с задниками или без них? Разбивая за завтраком яйцо всмятку, он задавался вопросом, любит ли тот человек яйца всмятку, а если нет, то что он ест на завтрак.

Хозяйка Юлиуша Калодонта, старушка по имени Гелена, по фамилии Липинская, пришла за это время к выводу, что с её жильцом не всё ладно. Когда Юлиуш Калодонт в очередной раз возвращался домой в полночь и еше долго ходил по комнате, выкрикивая какие-то слова, старушка тревожно натягивала одеяло на уши, шепча дрожащим голосом:

— Что случилось с паном Калодонтом, Пресвятая дева? Будто подменили его! Не иначе как станет актёром!

Эта перспектива была для неё действительно катастрофичной, судя по печальному опыту, приобретённому полвека назад; остались воспоминания о нескольких молодых варшавских актёрах, у которых она убирала и готовила: они не заплатили ей ни гроша, не говоря уже о прочих неприятностях.

Между тем ночные путешествия Юлиуша Калодонта означали, что он готовится к чрезвычайно серьёзному разговору, который непременно должен был состояться.

Несколько раз старика навещала Марта Маевская, с которой его связывала искренняя дружба. Марта частенько по-соседски останавливалась у киоска, и они охотно беседовали на различные темы — от погоды до чувств. Марта была очень сдержанна, однако Калодонт из её слов заключил, что тот светловолосый врач скорой помощи, с которым они познакомились в комиссариате, — несомненно, человек, заслуживающий доверия. Все попытки Калодонта завести разговор о тех удивительных, светлых, пронзительных глазах, о которых Марта так взволнованно говорила в комиссариате, наталкивались на глухую сдержанность и молчание; в конце концов Калодонт решил, что Марта о них забыла или, по крайней мере, хочет окончательно забыть.

……………………………………………………

…Однако всё произошло совсем иначе, чем предусматривалось в восьми тысячах четырёхстах вариантах, обдуманных Юлиушем Калодонтом.

Вечер был холодный, но приятный, и Калодонт, разочарованно вздохнув, как вздыхал уже тридцать раз за последние тридцать вечеров, задвинул окно витрины специальной ставней, сложил и запер товар, поправил одежду и фуражку на голове; пригладив усы, взял палку и вышел из киоска через боковую дверь.

Он запер её и уже собирался повернуть ключ в замке, как вдруг застыл от неожиданности. Опершись плечом о стенку, напротив него в непринуждённой позе стоял некто — невысокого роста, худощавый, с сигаретой во рту. Калодонт дважды кашлянул, не в силах заговорить. Удивление, страх и радость смешались в его душе, лишив дара речи.

— Добрый вечер, пан Калодонт, — поздоровался незнакомец тихим, но отчётливым голосом, в котором слышались усмешка. — Очень рад вас видеть.

— Я-а-а-а тттоже, — пробормотал наконец Калодонт. — Только, — продолжал он с внезапной отчаянной решимостью, — я же вас, пан, совсем не вижу. Не знаю, какой вы, старый или молодой, безобразный или привлекательный… Не знаю ничего, понимаете? А я бы так хотел…

— Понимаю, дорогой пан Калодонт, — последовал ответ, — понимаю прекрасно. С вашего позволения, мы пройдёмся немного вдвоём. Я провожу вас домой, хорошо? А теперь, пожалуйста, заприте дверь и возьмите с собой ключ.

— Хорошо, — вздохнул Калодонт и нервно поправил свою фуражку. Запер дверь на ключ и вместе с незнакомцем двинулся в сторону Княжьей.

Вечер на улице стоял звёздный, площадь Трёх Крестов была хорошо освещена, однако Калодонту не удалось даже взглянуть в лицо неизвестного. Какая-то стена словно бы отгораживала Калодонта от него. Он видел, что идущий рядом мужчина такого же роста, как и он, то есть не высокого и не низкого, а среднего; что на нём плащ, туго стянутый поясом, с широким поднятым воротником, что на его голове нет ни шляпы, ни фуражки, что идёт он легко и спокойно, держа руки в карманах. Калодонт угадывал или, скорее, ощущал напряжённую силу, которая исходила от незнакомца.

— Дорогой пан Калодонт, — послышалось наконец из-за поднятого воротника, — готовы ли вы?

Юлиуш Калодонт хотел остановиться и засыпать неизвестного миллионом вопросов. Но он не остановился и не спросил ничего. Степенно шагал дальше рядом с человеком в плаще и спокойно, но решительно, словно всё было просто и очевидно, ответил;

— Да.

— Так я могу на вас рассчитывать? — спросил тихий звучный голос.

— Конечно. Можете рассчитывать, пан.

— Я очень рад, — взволнованно отозвался голос из-под поднятого воротника. — Я должен вам многое объяснить, пан Калодонт, должен растолковать множество вещей, но, прошу вас, скажите мне сейчас; можете ли вы мне поверить и ещё немного подождать моих разъяснений?

«Нет, нет, нет!» — Эти слова жгли Калодонту губы, как капли серной кислоты, однако те же губы шепнули тихо, но твёрдо:

— Конечно. Я вам доверяю, пан. Охотно подожду, пока вы сами решите, что наступил подходящий момент для объяснений.

Тогда неизвестный медленно обернулся к Калодонту, и Юлиуш Калодонт впервые увидел глаза на этом лице. И хотя они смотрели дружелюбно и даже весело, у Калодонта мороз пробежал по спине и словно ледяная рука стиснула горло. Эти глаза наводили на удручающую мысль: как они, должно быть, страшны в безумной ярости и на какие чудовищные поступки способен тогда их обладатель.

«Вот так взгляд! — подумал онемевший Калодонт. — Марта была права, ох, права…»

— Видите, пан, люди чаще всего меня боятся… — послышался из-под воротника голос, в котором звучала грусть.

Голова скрылась за воротником, но Юлиуш Калодонт ощутил, как его бросило в жар от жгучего стыда.

«Неужели он увидел, что и я?.. Ах, эта Марта!» — он ощутил внезапную злость на Марту. И вдруг понял всё… «Ведь она его боится, просто боится», — взволнованно подумал Калодонт.

— Нет, почему, — пробормотал он через минуту, — это вам кажется… Пан…

— Вы хорошо относитесь ко мне, пан Калодонт, — прозвучал тихий голос. — Благодарю вас. Однако панна Маевская думает иначе.

«Вот беда! — в отчаянии подумал Калодонт. — Вот так-так! Мне следовало об этом и самому догадаться… Панна Маевская!»

— Панна Маевская заходит ко мне за газетами, — пробормотал Калодонт. — Мы часто говорим о вас, пан, — неуверенно добавил он.

— Правда? — спросил незнакомец с ещё большей тоской в голосе. — Представляю, как панна Маевская меня боится…

«Ещё хуже, — терзался Калодонт. — Чем дальше, тем хуже!» Внезапно он решился на отчаянный шаг.

— Прошу пана, — промолвил он дрожащим голосом, — а может, вы бы хотели увидеться с панной Маевской? Я… Может быть, ей что-нибудь передать?

— Нет, пан Юлиуш, — кротко и мягко ответил человек, идущий рядом. — Ещё не время. Прежде всего мы обязаны завершить борьбу за спокойствие в этом городе, тяжёлую, сложную борьбу. За то, чтобы мирные люди могли наслаждаться спокойной жизнью.

— Конечно, — послушно согласился Калодонт, — если вы так считаете.

— В ближайшие дни к вам должны явиться двое. Это люди, которые борются за спокойствие в нашем городе так же, как вы и я, люди, которые встают на защиту слабых, преследуемых или обиженных хулиганами мирных граждан. Вы должны установить с ними тесный контакт. Ваш киоск, пан Калодонт, будет нашей оперативной базой, если вы позволите употребить военный термин.

— Как я их узнаю? — спросил Калодонт изменившимся от волнения голосом.

— Вижу, вы человек опытный. Один из них огромного роста, настоящий великан. Второй будет в форме водителя автобуса, с перевязанной рукой.

— Порядок. А как же я смогу связаться с вами, пан?

— Я? Я сообщу о себе, когда возникнет необходимость. Думаю, что вам достаточно будет часа, чтобы связать нас всех друг с другом. В этом и заключается ваша организационная задача. Этого я от вас и жду.

— Так точно, — по-военному ответил Калодонт. — Можете на меня рассчитывать.

Они остановились внизу, на углу Княжьей и Черняховской. Человек в плаще, минуту поколебавшись, сделал лёгкое движение рукой, словно хотел что-то добавить. Но тут же опустил руку и протянул её Калодонту. Калодонт дружески пожал эту небольшую тонкую руку с крепкими, как сталь, упругими пальцами.

— Пока, пан Юлиуш, — прозвучал голос из-под поднятого воротника, — до свидания и благодарю вас.

— Жду скорого свидания, — поспешно ответил Калодонт. — Буду ждать вас, пан… — внезапно разволновавшись, быстро добавил он.

* * *

Через три дня после этой встречи, в четыре часа дня, когда толпы людей, покидающих конторы и учреждения, затопили площадь Трёх Крестов, у киоска Юлиуша Калодонта остановились двое неизвестных. Только что привезли дневные выпуски газет, и Юлиуш Калодонт виртуозно раздавал газеты и отвечал на вежливые приветствия постоянных клиентов.

Внезапно апрельский ясный день за витриной померк и в киоске стало темно. Калодонт удивлённо поднял голову и увидел перед собой за окном такое крупное могучее тело, что сыграть роль тучи его обладателю было бы совсем не трудно. На фоне этой «тучи» стоял молодой человек в форме водителя автобуса с рукой на перевязи. Калодонт в первую минуту оторопел, но через мгновение многозначительно спросил:

— Чем могу служить, панове?

— Не могли бы мы поговорить с паном Юлиушем Калодонтом? — спросил человек-гора слегка дрожащим голосом.

— Я как раз жду вас, пан, — с достоинством ответил Юлиуш Калодонт. Он закрыл витрину и старательно запер киоск, не обращая внимания на протесты многочисленных клиентов.

Коротко бросив: «Личные дела!», он направился к Центральному парку вместе с великаном, лицо которого напоминало луну в полнолуние, и элегантным шофёром с пёстрым шарфом на шее.

— Мы хотели бы с вами поговорить, — с нажимом сказал молодой водитель.

— Я знаю, — с достоинством ответил Калодонт. — Всего три дня назад мы говорили о вас, панове. Мой друг сообщил мне, что вы, так сказать, отвечаете определённым требованиям, и просил, чтобы я кое-что с вами выяснил.

Калодонт подкрутил вислые усы, поправил фуражку и крепко сжал палку. Его спутники несколько отстранились от него, проявляя должное почтение: бодрый старикан говорил таким уверенным тоном! Поэтому, когда все трое уселись на уединённой скамье в пустой аллее, чуть пониже старого дворца, где перед ноябрьским восстанием собиралась знаменитая масонская ложа, — авторитет Юлиуша Калодонта был уже непререкаемым.

После получасовой беседы Фридерик Компот и Евгениуш Шмигло убедились, что интимность — слишком затёртое, неточное и скупое понятие для определения отношений Калодонта с таинственным героем, который, можно сказать, спас им жизнь и казался каким-то полуреальным существом. Наконец оба поднялись и, выказывая Калодонту своё уважение, проводили его до самого киоска.

Юлиуш Калодонт сел на мягкую подушечку своего стула и с облегчением блаженно вздохнул. Он по-прежнему выдавал «Экспрес вечорни», «Сверщика» и «Пломичек», однако мысли его унеслись далеко. И когда в прямоугольнике витрины появилась тоненькая стройная фигура Марты и улыбка её осветила апрельский дець вокруг киоска, Калодонт впервые за всё время их знакомства не ответил Марте улыбкой.

— Добрый вечер, — откликнулся он строго и серьёзно. — Хорошо, что вы пришли, панна Марта. Я должен с вами поговорить.

Старик закрыл витрину, вышел из киоска и запер его на ключ — уже второй раз за этот день.

— Есть ли у вас несколько минут? — спросил он.

— Для вас, пан Калодонт, всегда, — легкомысленно ответила Марта. — Я к вашим услугам.

Она была сейчас очень красива, несмотря на утомлённый и озабоченный вид: кожаная поношенная куртка, надетая прямо на домашний свитер, да сетка с покупками свидетельствовали о том, что Марта приступила к каким-то решительным действиям.

— Уборка в доме. Ничего не поделаешь, — сообщила она. — Очень много работы.

— Ничего, — строго ответил Калодонт, — наш разговор будет недолгим.

Они миновали широкую асфальтированную аллею возле Раскати и сели на одной из первых скамеек парка.

— Панна Марта, — торжественно начал Калодонт. — Я хотел бы доверить вам одну тайну.

— А она грустная, эта тайна? — поинтересовалась Марта.

— Частично. Это тайна моего сердца.

«Ох, нехорошо! — подумала Марта. — Эта весна…»

— Есть ли кто-нибудь, о ком вы серьёзно думаете, панна Марта? — спросил Калодонт, охваченный внезапной решимостью. — Вы меня понимаете — существует ли такой мужчина?

— Вот несчастье! — мысленно застонала Марта. — Этого только не хватало! Неужели пан Калодонт? Нет, не может быть…

— Почему вы меня об этом спрашиваете? — осторожно поинтересовалась Марта.

— Видите ли, панна Марта, — помедлив, ответил Калодонт, — время, наконец, открыть карты и выяснить всё как есть…

— Ой, я и забыла! — испуганно воскликнула Марта. — Я же не выключила дома газ. Пан Юлиуш, может произойти несчастный случай! Необходимо бежать…

— Вижу, вы догадываетесь, что именно я хочу сказать. С газом — это отговорка, — с горечью добавил Калодонт, — но ничего. Вы меня всё равно выслушаете до конца.

Марта растерянно указала взглядом на детишек, шумно игравших рядом, словно намекая на то, что она не в состоянии принять сколько-нибудь серьёзное решение в таких условиях.

— Я должен вам кое в чём признаться. Мне кажется, пришло время, когда вы, панна Марта, обязаны подумать о своём будущем, — решительно заявил Калодонт.

— Я думаю о нём достаточно часто, — уклончиво сказала Марта, — но это не всегда помогает.

— Однако подумали ли вы о том, что цель жизни молодой девушки — найти твёрдую мужскую руку, на которую можно было бы опереться в трудном путешествии по жизни?

— Мг… — поддакнула Марта, — время от времени я думаю и об этом.

— Есть человек, — неумолимо продолжал Калодонт, — прекрасный человек, замечательный, настоящий мужчина, который с вас глаз не сводит…

— Слава Богу, — облегчённо вздохнула Марта. — О себе он бы этого не сказал. Правда, это замечательный старик!

— Не знаю, кого вы, пан, имеете в виду, — заинтересованно откликнулась она.

— Вот то-то и оно! — воскликнул Калодонт. — Это и моя тайна. Я обязан вам рассказать. Помните ли, панна Марта, о чём вы говорили в комиссариате, после своего приключения на Вейской?

— Помню. Но не знаю, что именно вас интересует…

— Ваш защитник.

— ?!

— Так вот, панна Марта, ваш тогдашний защитник — мой друг, — потупившись, скромно признался Калодонт. — Мы очень тесно связаны.

Марта поднялась.

— Пан Юлиуш, — озабоченно сказала она, — то, что вы сообщили, действительно грустная тайна. После того случая в Варшаве всё чаще слышишь об этом пане. Не продолжайте, пан Юлиуш, — она приблизилась к, Калодонту и умоляюще положила ладонь на его руку, — я действительно больше ничего не хочу знать.

— Кроме того, — быстро и серьёзно подхватил Калодонт, — что вы, панна Марта, стали кем-то очень важным для…

— Именно этого я не хочу… не могу… не должная знать, — нервно перебила Марта; её серо-голубые глаза ловили взгляд Калодонта. — Тем более, — тихо добавила она, — что человек… которого… который… меня очень интересует, где-то бесследно исчез недели две назад. Правда, я тут ничего не понимаю… Но вчера вечером, как почти ежедневно в течение этих двух недель, меня ждали в темноте на улице Фраскати светлые горящие глаза. Глаза эти смотрят не враждебно, не грозно, а скорее печально и даже умоляюще… Однако они страшны, пан Юлиуш, страшны!

Марта закрыла лицо руками. Калодонт погладил её опущенную голову.

— Марта, — мягко отозвался он, — не будем больше об этом. Простите меня, это была ошибка с моей стороны. Только скажите, прошу вас: кто же исчез две недели назад?

Марта подняла голову, мысленно улыбаясь.

— После того, что я вам сейчас скажу, пан Калодонт, сможете ли вы остаться моим другом?

— Конечно же, — горячо заверил её Калодонт. — И постоянным и верным!

— Хорошо, я скажу. Уже две недели, как бесследно исчез доктор Витольд Гальский.

— Тот светловолосый врач скорой помощи?

— Да. — Несмотря на все старания Марты сохранять сдержанность, глаза её взволнованно блестели.

— Вот до чего дошло… — искренне огорчился Калодонт.

— Нет, — упрямо возразила Марта. — Я вела себя с ним не так, как нужно, и не могу даже извиниться, представить не могу, что с ним случилось. Я звонила пару раз в скорую помощь, но услышала только, что доктор Гальский не работает. А теперь ещё и это…

Она вынула из кармана куртки какую-то бумагу и протянула её Калодонту. Тот внимательно прочитал. Это была повестка: Марту Маевскую вызывали в суд в качестве свидетеля.

Калодонт задумался.

— По какому это может быть делу? — спросил он.

— Не знаю, — несколько растерянно ответила девушка.

Калодонт ещё раз взглянул на дату повестки.

— Я пойду с вами, панна Марта, — решительно заявил он. — Хотите?

— Очень, — обрадовалась Марта. — Я сама мечтала б крепкой мужской руке, на которую можно опереться во время трудного похода в суд.

2

Мехцинский остановился на углу Маршалковской. Здесь всё было перекопано и изрыто глубокими канавами с дощатыми мостиками и барьерами. Укладывали трубы парового отопления для будущих зданий. В сумраке краснели предупредительные знаки и горели лампы.

— Не ходи, Ганка, дальше, — сказал Мехцинский. — Зачем тебе прыгать через эти канавы? — улыбаясь добавил он.

— Я немного провожу тебя, — настаивала девушка. — До поезда ещё есть время.

— Нет, — решительно отрезал Мехцинский. — Здесь мы простимся.

— У тебя свои причуды, — улыбнулась Ганка с лёгкой обидой. У неё было хорошее простое лицо и добрые глаза.

— Ганя, — мягко ответил Мехцинский, — не ссорься со мной. Если я говорю «нет», значит, нет. У меня и без того хватает забот.

Они всматривались друг в друга, словно не виделись никогда: Мехцинский не мог оторвать взгляд от этого молодого свежего лица и ясных глаз; они были для него, словно спасительный борт лодки, за который цепляется отчаявшийся пловец. Прохожие, протискивающиеся в узком промежутке между канавами, время от времени толкали их, не скупясь на едкие замечания.

— Стоит, как на свадьбе! — буркнул кто-то позади Мехцинского.

— У вас, панна, что, ног нет? — спросила какая-то толстуха за спиной у Ганки.

Но Ганка и Мехцинский ничего не слышали.

— Какие у тебя заботы? — спросила Ганка. — Почему ты никогда ничего не говоришь?

— Поезжай домой, Ганка, — попросил Мехцинский. — Завтра приду за тобой, когда будешь возвращаться с работы.

— Весек, — вдруг улыбнулась Ганка, — а может, ты возьмёшь меня с собой в кино? Поеду домой позже. Так хочется посмотреть этот новый фильм. Кажется, мексиканский, да?

— Нет, — отрезал Мехцинский. — Сегодня нет, слышишь? Ну, сматывайся!?

Ганка надула губы.

— Как хочешь, — обиженно произнесла она. — До свидания.

— Ганка, — мягко сказал Мехцинский. — Ну почему ты не хочешь понять, что всё это не для тебя…

— Если не для меня, то и не для тебя, — порывисто воскликнула Ганка и направилась прямо к станции электрички.

Мехцинский последовал за ней.

— Весек! — внезапно остановилась Ганка. — Когда ты покончишь с этим раз и навсегда?

Мехцинский слышал её дыхание. Он взял её за отвороты брезентового плаща и притянул поближе к себе.

— Ганночка, — произнёс он, — это не так просто. Я… мне порой кажется, что я не могу иначе…

— Можешь, — горячо возразила Ганка. — Можешь. Наверняка. Нашёл бы какую-нибудь работу, и мы бы поженились.

— Нашёл бы, — неуверенно усмехнулся Мехцинский, — и что из этого? Это не для меня. И так… — он хотел что-то добавить, но в последний момент сдержался. «Нет, — подумал он, — не скажу ей об этой повестке в суд».

— Ганка! — внезапно сказал он тихо. — Я должен иметь на нейлоновые чулки тебе и на то, чтобы пойти с тобой в «Столицу» хоть два раза в неделю. Я не из тех, кто откладывает деньги и когда изредка заходит в закусочную, то ему и на салат или, к примеру, на пирожное не хватает.

Он отвернулся, но не уходил.

— Я у тебя, Весек, никогда не просила нейлоновое чулки, — тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Приносил — радовалась, но не потому что нейлоновые, а потому что ты их дарил… Ну, пока… — Она повернулась, чтобы уйти. Мехцинский схватил её за руку.

— Нет, Ганка, не уходи, — быстро заговорил он. — Я хочу тебе что-то сказать. Я уже начал…

— Что начал? — спросила Ганка, опустив глаза.

— Начал искать работу. Мне даже обещали.

Ганка обняла его за шею и поцеловала в губы.

— Не жарко тебе в этом вельвете? — спросила она, поправляя ему воротник куртки. — Надо подумать о каком-нибудь плаще. В конце концов, ты можешь уже ходить в костюме.

«Скажу ей сейчас, — сомнения терзали Мехцинского. — Нет, лучше завтра…» — успокоил он себя. — Завтра зайду за тобой после работы, подожду у выхода, как сегодня, хорошо? — спросил он. Ещё раз окинул взглядом её лицо и фигурку, худенькую, крепкую, в дешёвом плаще и дешёвенькой, но аккуратной блузке.

— Ну прощай, Ганка. До завтра.

Она отошла и вскоре растворилась в толпе, окружавшей станцию «Центр».

Мехцинский возвратился на улицу, где находился кинотеатр «Атлантик». Под стенами домов, примыкающих к кинотеатру, тянулась длинная, на несколько десятков метров, очередь. У самого кинотеатра она сжималась в плотную толпу.

«Вот удача! — подумал Мехцинский. — Мексиканский фильм, анонс! Верных несколько злотых перепадёт. Повестка на послезавтра? Могут арестовать. Нет, не пойду, пусть ищут…»

Он перешёл на другую сторону улицы: здесь сто большие облупившиеся дома с глубокими ниша ворот. В одной из них маячило несколько невысоких тёмных фигур. Кто-то курил, небрежно прислонившись к стене.

— В чём дело? — прикрикнул Мехцинский. — Перерыв что ли? Только оставь вас одних, болваны, сразу же бьёте баклуши. А это сезонная работа. Фильм не будет идти год, ждать вас не будет, бездельники!

Фигуры отделились от стен и окружили Мехцинского.

— Зачем так шуметь, пан Мориц? — прозвучал чей-то голос. — Всё сделано, мы ждём вас.

— Что сделано, Лолюсь? — немного приветливее спросил Мехцинский.

— Ваня и Бурас стоят уже внутри, — сообщил Лолюсь, почёсывая под мышкой. — Вот здесь тридцать билетов — получили по требованию, — добавил он, протягивая Мехцинскому небольшой рулон билетов и сложенный вчетверо листок бумаги.

— На это старое требование из Центрального управления торфоразработок ещё дают? — удивил Мехцинский. — Ну и ну…

— А теперь за работу! Кто сегодня будет немым?

— Я могу, — откликнулся прыщеватый подросток тяжёлым взглядом обведённых синими кругами глаз, — давно в это не играл.

— Только без фокусов, Чесек, хорошо? — предупредил Мехцинский. — Только без сверхпрограммных номеров. Не хочу никаких драк, слышишь?

— Хорошо! — ответил Чесек. — Не бойся.

Мехцинский раздал каждому билеты.

— Рассчитываться будем на второй базе. Ну, удачи! — Он махнул рукой.

……………………………………………………

Невысокие тёмные фигуры двинулись на улицу широкой цепью. Метров за десять от кинотеатра послышался навязчивый шёпот:

— Кому балкон? Кому партер? Кому, кому?..

Поредевшая толпа стала собираться вокруг тёмных фигур.

* * *

Здесь же, рядом с кинотеатром, стоял столб, оклеенный плакатами, объявлениями и афишами. У столба остановился Роберт Крушина, вполголоса читая афишу: «“Ушастик и Усатик” — инсценированная сказка о весёлых зайчиках — для детей от шести до двенадцати лет».

— Наверное, интересно, — заметил Крушина. Внезапно за поднятым воротником его нового плаща кто-то спросил шёпотом:

— Ты ко мне?

Роберт вздрогнул.

— Только без шуток, Мориц, хорошо? — бросил он через секунду с подчёркнутым спокойствием.

— Хорошо, — отозвался Мехцинский, улыбаясь с сознанием своего превосходства. — Чего ты хочешь?

— У меня дело. Скорее не у меня, а у Кудлатого.

Мехцинский ощутил какую-то боль в желудке, непонятную пустоту, что-то странное — волнение или страх. Неизвестно почему, он вдруг подумал о Ганке и сразу же — о повестке в суд.

— Пошли на вторую базу, — бросил он Крушине и направился в сторону Братской. За кинотеатром встретил одного из ребят — Бураса.

— Уже, — сказал Бурас, — всё пошло. Успех.

— Порядок, — кивнул головой Мехцинский. — Слушай, Бурас, станешь возле кинотеатра на стрёме. Ребята пока пусть не идут на вторую базу, даже если и спустят весь товар. Рассчитываться будем через полчаса.

— Порядок! — ответил Бурас и направился к воротам кинотеатра. Толпа уже разошлась, ни билетёра, ни милиционера не было — начинался последний сеанс. Бурас вытащил из кармана измятый «Спортивный огляд», развернул его и уселся на краю тротуара. Мехцинский и Крушина сделали несколько шагов в глубь улицы и свернули в какую-то нишу. Через минуту Бурас встал и картинно опёрся на решётку запертого магазина. С пристрастием истого болельщика он медленно, внимательно и со вкусом перечитывал информацию о деталях подготовки и тренировок знаменитой венгерской футбольной команды, овеянной славой побед, одержанных в последние годы.

— Вот кого бы увидеть! — вздохнул Бурас. — Если бы они сыграли в Варшаве! Вот это — настоящий футбол.

Он уже снова собирался углубиться в свою любимую газету, как вдруг почувствовал, что за ним следят. Чуть отвернув лист «Пшегльонда», он увидел перед собой невысокого юношу в тиковой куртке-«канадке», из-под которой выглядывал огромный бантик-бабочка, цвета изумруда с какао. Этот юноша с любопытством разглядывал Бураса.

Бурас опустил газету и ответил острым взглядом, давая понять, что готов к отпору. Однако этот взгляд не произвёл на юношу особого впечатления; он непринуждённо приблизился к Бурасу и спросил без особых церемоний:

— Ты! Знаешь Морица?

Бурас даже покраснел от негодования.

— Коллега, — ответил он с достоинством, — вы просто невоспитанны. — Затем добавил менее сдержанно: — Я с тобой свиней не пас, ты, хам!..

— Да ладно тебе, хорошо, — успокаивающе сказал парень с пёстрой бабочкой. — Морица знаешь?

— Пошёл вон! — буркнул Бурас. — А то как хвачу кирпичом…

— Как хочешь, — флегматично откликнулся юноша. — Будешь потом, сынок, иметь неприятности. И зачем они тебе?

Бурас задумался, затем старательно свернул газету и положил в карман.

— Подожди здесь, — бросил он, — если ты такой крутой… — и направился к воротам, за которыми исчезли Мехцинский с Крушиной.

Юноша с изумрудной бабочкой, так же точно, как Бурас, опёрся о решётку запертого магазина и стал грызть орешки. У его ног вскоре образовалась целая горка скорлупы. Через несколько минут под уличными фонарями появился Бурас и вежливо произнёс:

— Прошу вас, пан…

Он пошёл впереди. Юноша последовал за ним, держа руки в карманах, по дороге ловко сталкивая ногой скорлупу в кювет.

Бурас миновал одни ворота и вошёл в другие, рядом. Это была слабо освещённая арка со сводами, украшенными потрескавшимися красочными узорами, куски которых свисали в полумраке, как сталактиты. Здесь было множество вывесок и табличек, едва различимых в сумраке.

Когда Куба вслед за Бурасом вошёл во двор, оказалось, что там стоял только один дом с надстройкой со стороны улицы: в глубине двора возвышалось разрушенное каменное здание, давно сгоревшее и лишь частично отстроенное. В окнах немногочисленных комнат горел свет. С левой стороны низенькая ограда отделяла тесное пространство двора, за ним тянулись руины построек, разрушенных десять лет назад. Всюду было множество дорожек, проторённых среди осколков, сорняков и мусора. С левой стороны вдали виднелся большой универмаг на улице Братской; светились огоньки домов на улице Видок. Бурас легко вскочил на ограду, затем ловко спрыгнул на какую-то дорожку и нырнул в темноту. Юноша, следовавший за ним, обходил препятствия, чутьём угадывая их в темноте, — остатки стен, основания ступеней; он влезал на кучи битого кирпича и спускался в лабиринты разрушенных некогда бомбами фундаментов и подвалов. В мутных вечерних сумерках, в свете далёких уличных фонарей, он видел впереди спину своего проводника.

Внезапно Кубе пришло в голову, что Бурас кружит и петляет нарочно: они шли по узким коридорам не существовавших уже десять лет жилищ, карабкались на площадки поросших травой, покрытых плесенью лестниц и снова спускались в чёрные ямы, влезали в окна, за которыми ничего не было, пробирались через закоулки, где когда-то стояли ванны.

Похоже было, что всё это делалось для запугивания новичка. Однако юноша с пёстрой бабочкой не был новичком. Когда-то, много лет назад, он хорошо знал провалы и лабиринты варшавских руин и умел передвигаться в них, как ловкая, неуловимая щука в воде. Бурас про себя удивлялся, что не слышит позади Учащённого дыхания, которое свидетельствовало бы об усталости или, по крайней мере, о волнении его спутника. Вскоре он остановился.

— Ну смотри, пан, мы уже дошли… — В этих словах прозвучало что-то похожее на признание — мол, этот фраер позади — некто равный ему, свой, кого он, Бурас, лишь в первую минуту не распознал.

Они стали карабкаться на огромную насыпь из старого кирпича, скреплённого глиной. Отсюда четыре железные балки, образовавшие нечто, похожее на мост, вели прямо на второй этаж разрушенного пожаром флигеля.

Бурас и Куба прошли по балкам и неожиданно оказались в широкой чёрной штольне из обожжённого кирпича с отвесными, на вид неприступными стенами. Это было всё, что осталось от шестиэтажного дома, когда-то стоявшего на этом месте. Вдоль стен тянулся широкий дощатый помост.

Идя по нему в полумраке, Бурас и Куба в конце концов наткнулись на пробитое в стене отверстие, выходившее прямо на фантастическую лестничную клетку, которая начиналась со второго этажа. Здесь даже уцелели перила, но под ступенькой, на которую Куба поставил ногу, зияла чёрная пропасть. Это было самое опасное место пути, и юноша, окинув его взглядом знатока, невольно вздрогнул.

Они поднялись ещё на два этажа выше. Наконец Бурас толкнул старую разбитую дверь. В тёмном зловонном коридорчике слышались голоса и поблёскивал слабый огонёк керосиновой лампы. Бурас исчез за поворотом коридора, затем вернулся и молча открыл дверь; следом за ним появилась какая-то огромная, невероятно плечистая тень в плаще с поднятым воротником. Тень бросила в направлении света: — Помни, Мориц, не опаздывай! — и исчезла.

Из-за поворота коридорчика послышался голос Мехцинского:

— Пегус? Куба? Иди сюда.

Якуб Вирус уверенно прошёл по коридорчику и оказался в маленькой комнатушке с ободранными стенами: кроме нескольких деревянных ящиков, здесь ничего не было. На одном из ящиков стояла керосиновая лампа, на другом сидел Мориц Мехцинский и курил, глядя на Кубуся с деланной весёлостью, за которой скрывались волнение и тревога.

— Ну что, попал? — спросил он подчёркнуто безразличным тоном. — Я думал испугаешься.

— Ну, знаешь, — непринуждённо ответил Кубусь. — За кого ты меня принимаешь?

— Мне казалось, что ты уже забыл, как ходят в развалинах, — насмешливо заметил Мориц.

— Нет. Но я не ожидал, что здесь в центре, до сих пор такие свалки.

— Уже ненадолго, — вздохнул Мориц.

Он встал и вышел в коридорчик, потянув за собой Кубуся. Сделал несколько шагов и резко остановил Кубу: дальше открывался провал глубиной в два этажа. Вокруг виднелись огни зданий и уличных фонарей, совсем рядом мигали лампочки кинотеатра «Атлантик», дальше справа — огромный рельефный массив высотного дома; Иерусалимские Аллеи тянулись светящейся полосой на запад; вдали, на юге, алело зарево района МДМ. Мориц показал на место, где когда-то были руины, на углу Аллей и Маршалковской. Теперь там стояли неподвижные самосвалы, бульдозеры, экскаваторы — рядом с гостиницей «Полония» раскинулась широкая площадь, подготовленная для будущей застройки.

— Тот угол мы уже обработали, — непринуждённо произнёс Мориц. — Помнишь, — прочувствованно добавил он, — ту забегаловку.

— Помню, — ответил Куба, — там ещё был очень приличный хозяин. Такой толстый, с заячьей губой. Продавал водку детям от восьми до восемнадцати лет. — Непонятно было, шутит он или действительно жалеет о прошлом.

— Теперь очередь за нами, — вздохнул Мориц. — Здесь будет застраиваться часть площади. Говорю тебе: вот такая колоннада… — он сделал рукой широкий жест, чтобы показать Кубусю грандиозность колоннады.

— Откуда ты знаешь? — поинтересовался Кубусь.

— Я был на выставке, на Театральной площади. Показывали, как здесь всё будет выглядеть. Ганке понравилось… — он вдруг умолк, как бы жалея, что произнёс это имя.

— А тебе? — тихо спросил Кубусь.

— Мне? Мне тоже. Однако этого всего жаль… — он указал рукой на чёрные остатки руин внизу, — жаль этой жизни. Да, да, — добавил Мориц. — Такой жизни, как здесь, в этих развалинах, уже не будет.

— Напрасно я сюда пришёл, — заметил Кубусь, — если ты так цепляешься за эту жизнь.

— У тебя есть что-то для меня? — быстро спросил Мориц.

— Есть.

— Что?

— Работа.

— Какая?

— Минутку. Услуга за услугой. Есть для тебя работа, как золото. Можешь приступить хоть завтра. Зарплата приличная, обязанности — транспорт на большом торговом предприятии. Знаешь, работа с водителями, отчасти производственная, отчасти административная. Как раз для тебя, Мориц. Я разговаривал с начальником: исключительно умный человек. Я ему сказал всё, не таясь, и, представь себе, он хочет дать тебе шанс.

Мориц закурил. Его рука дрожала. Он вдруг увидел перед собой самый головокружительный из жизненных виражей, за которым могла расстилаться замечательная асфальтовая дорога спокойного существования. «Повестка в суд… — подумал он, — надо пойти, может, всё ещё уладится. Не знаю даже, за что меня вызывают. Может, какая-то мелочь. Сколько их было, этих протоколов…»

— Это что-то новое, — откликнулся он через минуту слегка охрипшим голосом. — Какая услуга тебе нужна от меня, Куба?

Кубусь пошёл в комнату с ящиками и керосиновой лампой. Взял сигарету из пальцев Морица и прикурил. Сел на ящик, удобно опираясь спиной о стенку, глубоко затянулся.

— Трудное дело, — серьёзно ответил он. — Я хочу, чтобы ты выполнил для меня одно трудное дело, Мориц.

— Говори, — отозвался Мориц, подозрительно на него глядя.

— Видишь… Как бы тебе сказать… Это не легко…

— Знаю уже, — резко бросил Мориц. — Ничего из этого не получится.

— Нет! — Куба энергично ударил себя кулаком в грудь. — Нет, Мориц, разве ты меня не знаешь? Я не этого хочу от тебя, ты же сам должен понимать. Столько лет, столько лет… я и сам… подумай…

— Пока что, — твёрдо ответил Мориц, — ты по ту сторону. Может быть, завтра я тоже буду там, но сегодня ещё нет. Сегодня ты по ту сторону, а я нет. Помни!

Кубусь улыбнулся насмешливо, но неискренне. Искренне улыбаться в таких условиях было нелегко.

— К чему эти речи, Мориц, к чему такие жесты? Ты же прекрасно знаешь, что я не буду легавым и никогда не потребую, чтобы и ты стал легавым и кого-то продал. Я считаю, что вы негодяи и буду рад, когда всех вас заметут, но сам к этому рук не приложу. У тебя ко мне дело, у меня — к тебе, вот что… Ты можешь получить от меня шанс на спасение, а я от тебя — то, что мне сейчас необходимо. Только таким образом мы можем говорить друг с другом.

— Чего ты хочешь? — равнодушно спросил Мориц. Чуть заметная усталость прозвучала в этих словах.

— Хочу знать… Должен знать, — повторил Куба с нажимом, — что у вас происходит в последнее время? Кто, например, разогнал банду Ирися? Кто в последние недели отделал твоих дружков? И тебя, Мориц, тоже… — добавил он, глядя на Морица исподлобья. С минуту оба молчали.

— Я знаю тех, — медленно наконец ответил Мориц, — кто заплатил бы столько, сколько твой редактор зарабатывает за целый год, лишь бы только узнать это…

Курносый нос Кубы задрался ещё выше, будто вынюхивая что-то в воздухе, ноздри его затрепетали. Это уже было кое-что! Он поднялся с ящика и, прищёлкнув пальцами, отшвырнул сигарету далеко от себя.

— То-то оно и есть, — проговорил он, подходя к Морицу и хватая его за рукав. — Я тоже хочу знать это, пан Мехцинский. Не для того, чтобы легавить, — вы, пан Мехцинский, должны были бы догадаться об этом с самого начала, — а для того, чтобы знать. Потому что я, пан Мехцинский, — журналист. Журналист должен знать так же, как люди должны дышать…

— Ты знаешь Кудлатого? — вдруг спросил Мориц.

Кубусь заколебался. Вопрос оказался настолько неожиданным и как будто нелепым, что следовало остеречься.

— Что-то слышал… — осторожно ответил он.

— Не знаешь, кто это?

— Знаю… Вроде знаю. Говорили, что есть такой.

Мориц молча толкнул ящик и погасил керосиновую лампу. Куба невольно отступил назад.

— Не бойся ничего, — заметил Мориц с насмешкой в голосе. — Те, кто хочет знать, не должны бояться. Одно тебе скажу, Куба: запомни эту фамилию. Идём! — Он вытащил кирпич над головой, спрятал лампу в отверстие и снова задвинул кирпич. — Чтобы дети не разбили. Приходят сюда играть днём, — пояснил он.

Куба и Мориц спустились вниз и через несколько минут оказались на улице. Конечно же, первый проводник Кубуся умышленно так долго петлял. На выходе стояли люди Мехцинского.

— Идите наверх, — приказал Мориц. — Сейчас приду, рассчитаемся.

Не доходя до Маршалковской, Куба остановился.

— Ну как? — неуверенно спросил он. — В принципе мы же не договорились.

— Ты ошибаешься, — ответил Мориц, не глядя ему в глаза. — Я согласен.

Лицо Кубы вытянулось от удивления.

— На что же ты согласен? — тихо спросил он.

— Беру от тебя шанс и даю тебе… — Мориц прямо и твёрдо взглянул на Кубу, — даю и тебе нечто. Нечто, как золото, о чём ты даже не мечтал. Но смотри, Куба, это не шутки, такие игрушки могут печально для тебя кончиться. Я знаю: ты не легавый, ты слишком много пережил, чтобы продавать фраеров, даже никудышных. Однако того, что это знаю я, ещё недостаточно. Ты должен переубедить и остальных.

Лёгкий спазм сжал сердце Кубы. Впервые он осознал с ослепительной ясностью, чем это пахнет, как много ловушек, трудностей и опасных неожиданностей таят в себе такие простые на вид, казалось бы, увлекательные дела.

— Мориц, — нерешительно произнёс он через минуту, — я на тебя не рассчитываю, ни на кого не рассчитываю. Но если вдруг станет жарко, ты почувствуешь это так же хорошо, как и я. Ситуация для нас обоих одинакова. Правда ведь? Будь готов произнести в критический момент речь о журналистах, которые, не испугавшись опасности, подстрекаемые горячим интересом…

— За меня пусть у тебя голова не болит, — холодно перебил его Мориц. — Я уж сам справлюсь. А ты… решай. Хочешь?

— Хочу, — последовал твёрдый ответ.

— Тогда слушай.

Они двинулись в направлении Маршалковской. Мехцинский, наклонившись к Кубусю, тихо сказал:

— Через час пойдёшь в бар «Наслаждение». Угол Крахмальной и Желязной. Подождёшь меня. Там со мной будет некий пан Роберт Крушина.

— Был такой боксёр несколько лет назад. Выступал в тяжёлом весе. Это тот? — спросил Кубусь.

— Тот самый. Слушай дальше: итак, этот Крушина ищет теперь…

Куба Вирус остановился на углу Желязной и Крахмальной, оглянулся, затем посмотрел вверх. Высоко поднималась здесь облупившаяся каменная стена с железными балконами. С обеих её сторон виднелись чёрные доски высокого забора, заканчивающегося колючей проволокой. Перед ним были закрытые ставнями окна первого этажа: сквозь щели просачивался свет, доносились звуки аккордеона. Вечер был холодный, и входная дверь оказалась запертой. На двери, за окном, висела стеклянная табличка с голубой надписью: «Варшавские гастрономические заведения — бар “Наслаждение”. IV категория».

Кубусь поправил свой бантик-бабочку, цвета изумруда с какао, глубоко вздохнул, словно пловец перед прыжком в воду, и решительным движением открыл дверь.

Небольшой бар был переполнен: люди сидели за столиками, склонившись друг к другу в характерных позах пьяниц, стояли в проходах и возле буфета в центре. Кубусь с удовлетворением отметил, что на него не обратили особого внимания. Однако через минуту он почувствовал на себе чей-то взгляд. Оглянувшись вокруг, Кубусь в самом деле увидел несколько пар глаз, уставившихся на него с интересом, но без враждебности. Так смотрят на кого-то не знакомого, но не совсем чужого. Куба легко прошёл внутрь бара. Тем не менее ощущение, что за ним следят, не исчезало. Он сделал ещё несколько шагов, отыскивая свободный столик, и в этот момент сквозь дым и туман испарений увидел за стойкой буфета обращённое к нему лицо девушки.

Куба тут же стал проталкиваться к буфету. Это было совсем не легко: путь преграждали тесно поставленные столики, облепленные людьми, с горами грязных рюмок, бутылками водки и подкрашенного лимонада. Бар «Наслаждение» жил полнокровной жизнью.

Наконец Куба пробрался к буфету и внимательно посмотрел на девушку. Она была очень красива и очень озабочена. Быстро и ловко управлялась, подавая закуски, откупоривая поллитровки, принимая счета и талоны, которые приносил официант. Грязный, когда-то белый передник облегал её пышную стройную фигуру, из высоко закатанных рукавов выглядывали полные смуглые руки. У девушки были смолисто-чёрные волосы, гладко стянутые сзади, огромные тёмные глаза и полные, красиво очерченные губы, ярко накрашенные дешёвой помадой, что придавало ей вульгарный и в то же время экзотический вид. Красивые брови, неумело подведённые карандашом, и здоровые, румяные щёки вызывали в душе боль: досадно было смотреть на такое бессмысленное употребление плохой косметики.

— Гавайка, — обратилась к ней толстая, как наседка, кассирша с красным лицом, одетая в платье с тысячью восемьсот сорока двумя складками, — позови-ка Вицека, пусть тащит новую бочку. Здесь уже одна пена. — Она открыла кран пустой бочки.

— Сестра, — окликнул девушку Куба, — налейте-ка мне одну и положите на что-нибудь кусок селёдки.

Гавайка посмотрела на Кубу так, будто только что его заметила.

— Только за столиком, — ответила она раздражённо. — Возле буфета не обслуживают.

— Знаю, что не обслуживают, — нахально заявил Куба, — но, сестричка, сесть же негде, а мне так необходима сейчас рюмка водки и кусочек селёдки.

— Обслужи его, — вмешалась кассирша, неприязненно глядя на Кубу. Она, видимо, хотела избежать скандала.

«Гавайка… — с восторгом думал Кубусь, — клянусь здоровьем, настоящая Гавайка с Броварной улицы! Или с чуть более дальнего архипелага, с Тархоминской. Чудо!»

Девушка налила Кубусю водки и подала кусочек селёдки. Взгляды их на секунду встретились, и в чёрных глазах Гавайки вспыхнул огонёк весёлой доброжелательности.

— Вы, панна, не из Варшавы, верно? — галантно спросил Куба, словно желая убедиться, наконец, в заморском происхождении этого необыкновенного существа.

— Нет, — приветливо ответила Гавайка, — из Могельницы. Знаете, пан?

— Нет, — огорчённо отозвался Кубусь, — не знаю. Но это неважно, — заявил он с внезапной решимостью, — я поплыву туда на своей шхуне. Могельница — атолл или лагуна?

— Ничего не понимаю, — на лице девушки заиграла улыбка.

— Гавайка! — зло прикрикнула толстая кассирша. — Сейчас не время для флирта!

— К чему этот крик, пани Лидия? — огрызнулась Гавайка. — Вы же видите, что делается. Что, — обратилась она к Кубусю, — уже и поговорить нельзя? Я ведь, кажется, в штате.

— Правильно, — горячо поддержал её Кубусь и выпил водку. — Вижу, что панна сознательная. Значит, Могельница — лагуна мирового масштаба, а может, и выше.

— Не ваше дело! — с притворным гневом ответила Гавайка. — Видели его! И трёх минут не прошло, а уже о таком… Не всё равно ему, сознательная я или нет…

Она засмеялась и добавила:

— А вы, пан, кто такой?

— Меня зовут Люлек, — ответил Кубусь. — Красиво, правда?

Девушка не сводила с Кубуся глаз.

— Гавайка! — крикнул кто-то из-за занавеса справа. — Иди за водкой.

Девушка вышла из-за стойки и поднялась по ступенькам вверх, демонстрируя стройные точёные ноги. Кубусь почувствовал, что встретил свою судьбу здесь, в баре «Наслаждение», куда привели его профессиональные интересы и где настиг фатум любви.

Через минуту Гавайка появилась с ящиком водки. Она поставила его на груду пустых ящиков и встала за стойку.

— Гавайка! — позвал кто-то из-за столика. — Поставь какую-нибудь пластинку: артист пошёл в отпуск!

Действительно, голова аккордеониста безвольно покоилась на его инструменте. Гавайка вынула из буфета пластинку и включила небольшой проигрыватель. Зазвучало танго: «Я знаю такие очи, блестящие и огромные, где неба яснеет голубизна…»

Куба радостно вздохнул.

— У вас, панна, прекрасные глаза…

— Правда? — улыбнулась Гавайка; похоже, ей понравилось.

— А у вас, пан, красивая бабочка, — указала она на булавку Кубуся. Кубусь молча развязал и снял булавку.

— Прошу, возьмите на память.

— А зачем? — несколько растерялась Гавайка.

— На память о сегодняшнем вечере, — с сентиментальным пафосом настаивал Куба. — Дадите своему парню, чтобы лучше выглядел. Ведь у вас, наверно, есть кто-то?

— Есть, — ответила Гавайка, явно растроганная таким великодушием. — И серьёзный парень. Не такой, как эти здесь. Специалист, — добавила она тоном фамильярного признания, не переставая разливать пиво. — Парикмахер. Но такие цвета он не носит, — сказала она с сожалением.

Куба вытащил из кармана новенькую вишнёво-жемчужную бабочку и ловко завязал её под воротником.

— Очень любезно с вашей стороны, — шепнула Гавайка, и Кубусю показалось, что хотя он, возможно, никогда не победит того серьёзного парикмахера, но, кажется, уже подарил девушке запретную радость жизни.

— Гавайка, — рядом с девушкой внезапно оказался плотный мужчина в очках с толстыми стёклами в чёрной оправе, — может, ты бы взялась за работу, а?

— А что? — взорвалась Гавайка. — Вам чего-то не хватает, пан директор?

— Видели его, какой важный, — сердито вмешалась кассирша, — девушке уже и слова сказать нельзя!

Куба задиристо посмотрел на директора, на его бычью шею и огромный нос. «Одни мышцы, — встревоженно подумал он, — гора бицепсов, а сверху очки. Классический ресторатор».

За толстыми стёклами очков директора горела ярость, и Кубусь решил, что должен защитить девушку от грязных домогательств её начальника. Однако Гавайка не походила на человека, который особенно нуждается в помощи, и потому Куба произнёс с угрожающей вежливостью:

— Сестричка, мне ещё одну большую рюмку водки, хорошо?

Гавайка вытащила литровку, чтобы налить, но директор раздражённо заявил:

— Нельзя пить возле буфета.

— Как вы сказали, пан Сливка? — довольно легкомысленно заявил какой-то худой тип с птичьим лицом под велосипедной шапочкой, потягивавший пиво из кружки, размером намного больше его головы. — Как вы сказали? Это что-то новенькое, — добавил он с вызовом. — А вообще чего пан хочет от девушки? Уже и пофлиртовать с молодым блондином ей нельзя! С кем же ей флиртовать? С вами? — Последние слова прозвучали явной насмешкой: очевидно, постоянные посетители бара «Наслаждение» кое-что знали о лирической трагедии руководителя этого заведения. Толстая кассирша вся прямо светилась от счастья — видно было, что поражение директора действует на неё, как целительный бальзам.

— Пан директор, — с подчёркнутой покорностью произнёс Куба, — прошу в таком случае столик для себя. И вот для этого пана, — он указал на худого типа в велосипедной шапочке. Мясистое лицо пана Сливки покраснело, он уже собирался что-то сказать, но тут дверь открылась и в бар вошли Мехцинский с Крушиной.

— Извините, — вежливо обратился Кубусь к худому, — но прибыли паны, которых я жду.

Пан Сливка, растерявшись, стал нервно переставлять кружки на стойке. Кубусь наклонился к Гавайке, во взгляде которой заметил вдруг неуверенность. Водка несколько обострила его наблюдательность.

— Пойдёте со мной в кино? — тихо спросил он.

— А вы, пан, тоже из этой компании? Специалист? — с иронией спросила Гавайка, указывая взглядом на Мехцинского.

— Я вижу, что вы, панна, утратили пленительную мягкость обычаев своей родины. Исчезли тихие чары ваших улыбок. Вы уже прониклись хищнической сутью городской цивилизации.

Гавайка с удивлением на него взглянула. Она ничего не понимала, однако всё это ей ужасно нравилось.

— Я не могу пойти с вами в кино, — грустно ответила она, — потому что у меня есть парень. Только скажите, кто вы? Переплётчик? Говорите, как по-писаному.

Кубусь усмехнулся с очаровательной меланхолией.

— Я отброс человечества, — заявил он довольно драматическим тоном, — человек несчастный и подлый. Прощай, девушка с атолла!

— Не с атолла, а из Могельницы, — ответила Гавайка с неожиданным чувством юмора. Девушка была растрогана и пыталась укрыться за панцирем насмешки. На мгновение ей показалось, что она могла бы бросить всё и пойти за этим курносым парнем с весёлыми глазами, но тут же Гавайка прогнала эту мысль. «Несерьёзный тип, — утешила она себя. — Не такой, как мой».

— Подонок, холера на него, — буркнул пан Сливка. — Они все такие, бездельники, хулиганы! Добрый вечер, пан Крушина! — с сердечной улыбкой он помахал рукой Крушине, усаживающемуся в этот момент за столик в другом конце зала.

— Что? — насмешливо спросил худой тип в велосипедной шапочке. — Не нравится вам этот блондинчик, пан Сливка? Очень красивый парень, правда, Гавайка?

Гавайка не ответила, однако последовала взглядом за Кубусем, лавирующим между столиками.

— Пегус, — окликнул его Мехцинский, — иди сюда.

Кубусь подошёл к столику.

— Вот, прошу пан… — сказал Мориц.

Крушина и Кубусь подали друг другу руки.

— Я говорил о тебе этому пану, — обратился к Кубе Мориц. — Пан мог бы тебе помочь.

— И я мог бы помочь пану, — скромно улыбнулся Кубусь. — Никогда не знаешь, как сложится…

— Вы так думаете, пан? — Крушина был явно поражён этими словами.

— Мог бы, — подтвердил Кубусь. — Безусловно.

— Это герой, — похвалил его Мориц. — Он тебе пригодится.

— Только мелкой кости, — буркнул Крушина, меряя взглядом Кубу.

— Добро, — вежливо продолжал Кубусь. — Однако о чём вы, панове, говорите?

Тень тревоги пробежала по лицу Мехцинского. Крушина несколько растерялся. «Вербовка, сукины дети! — подумал он со злостью. — Пану председателю легко говорить, а если бы он знал, как тяжело вербовать».

— Говорю тебе, Роберт, — Мориц пытался как можно скорее достичь цели. — Этот человек как раз для тебя.

— Крови не боится, да? — с иронией в голосе спросил Крушина.

— Фи, пан Крушина, — скривился Кубусь. — Кто говорит о таких мокрых, скользких и неприятных вещах? Ничего из этого не получится, Мориц. Здесь какое-то недоразумение.

Мехцинский почувствовал, как по его спине потекли струйки пота. Он в бешенстве взглянул на Кубуся, но промолчал, так как вообще перестал что-либо понимать.

— Откуда вы знаете мою фамилию? — неуверенно спросил Крушина.

— Хе-хе-хе, — захохотал Кубусь. Вся Варшава знает вас, пан. Кто же не знает лучшего боксёра-тяжеловеса, которого когда-либо порождал этот город? Если бы не роковая случайность, боролись бы вы сегодня за лавры на ринге Медисон-сквер-гарден, поскольку в Европе не было бы тогда вам равных.

Лицо и шея Крушины налились кровью. Мехцинский закрыл глаза в ожидании чего-то ужасного. Он раскрыл их в отчаянии, ожидая увидеть изувеченный труп Кубуся на грязном полу бара «Наслаждение». Но нет — Куба сидел, развалившись на стуле, а Роберт Крушина смотрел на него, как вол, решающий математическую задачу с применением логарифмов. На его лице всегда появлялось такое выражение, когда он не знал, бить ему или нет, а рядом не было никого, кто справился бы за него с этой неимоверно сложной проблемой.

Кубусь Вирус задел грязным ногтем самую болезненную, едва затянувшуюся тоненькой плёнкой забвения рану в душе Роберта Крушины. Было время, когда Роберт Крушина действительно мог стать знаменитым боксёром, однако несчастный случай заставил его на всегда оставить ринг. Он начал пить и даже требовать денег у некоторых из бывших своих противников. Тогда появился Филипп Меринос. Их разговор продолжался час, но после него Роберт Крушина снова обрёл смысл жизни.

— Да, да, — проговорил Крушина. — Медисон… Зарубежные ринги… Были, были такие возможности…

Из груди Мехцинского вырвался вздох облегчения, он вытер о брюки вспотевшие ладони, Аккордеонист заиграл какой-то фокстрот.

— Слушай, — обратился Крушина к Кубусю тоном, свидетельствовавшим о внезапной симпатии. — Что ты у меня ищешь?

— Заработок, — спокойно ответил Куба. — Я ищу у тебя заработок.

— Ты можешь его иметь, — заявил Крушина, соображая с усилием, отразившимся на его лбу. — Но для гвардии, Мориц, он слишком мелкий. Не подойдёт. Надо что-то другое.

— Какая гвардия? Что за гвардия? — снова начал свою игру Кубусь.

— Я же тебе говорил… — хриплым голосом проговорил Мориц; он испытывал сейчас настоящее отчаяние.

— Пан Ясь, — окликнул он официанта, — поставьте-ка что-нибудь высокое на этот стол!

— Уже делаю! — отозвался официант и через минуту принёс литр красной водки и пиво. Мориц разлил водку, и все трое выпили.

— Слушай-ка, сынок, — проговорил Крушина. — От моих глаз ничего не укроется. Мне всё равно, как тебя зовут и что ты за гусь. Ты крутой. Это видно сразу.

— Это ты крутой, — ответил Куба, скромно опуская глаза. — Действительно крутой. Потому что видишь человека насквозь. Сразу знаешь всё, холера на твою голову.

— Будь спокоен, — довольно улыбнулся Крушина. — Мориц за тебя ручается, это кое-что значит. У меня к Морицу есть претензия, но это неважно, факт, что Мориц — человек серьёзный, с именем.

— Чихал я на твою претензию, — буркнул Мехцинский. — Ты же видишь, я разговариваю с коллегой. Скажи мне, коллега, ты знаешь, как организуют ярмарки?

Мехцинский мгновенно протрезвел, как человек, стоящий на краю пропасти. Он снова тревожно взглянул на Кубу.

— Это моя специальность, — холодно заявил Куба. — Зрелища, съезды, совещания — это моя специальность. На этом можно заработать хорошеньких несколько злотых. Ты, ты… — он игриво помахал пальцем перед самым носом Крушины, — ты сразу знаешь, что сидит в человеке и что из него можно выжать. Имеет глаз, имеет, — похвалил он Крушину, обращаясь к Морицу.

— Главное — пресса, — заявил Крушина. — Надо только уметь ладить с прессой, остальное — чепуха.

У Кубы возникло ощущение, что в боку у него открутили вентиль, и оттуда со свистом вырывается наружу напряжённая тревога.

— Замётано, — уверенно сказал он, положив ладонь на руку Крушины. — Спи спокойно, силач с молниеносным ударом, твоё дело у тебя в кармане. О моём гонораре поговорим потом.

— Видишь, — обрадовался Крушина. — Вот и договорились.

Что-то в словах и голосе Кубы вызывало доверие к нему. Мехцинский снова разлил в кружки водку.

Куба взял свою кружку.

— Я ещё останусь, — сказал он. — Как мы с тобой договоримся, Крушина?

— Не знаю, — ответил уже опьяневший Крушина, с усилием выговаривая слова.

— У тебя есть телефон? — быстро спросил Куба.

Крушина утвердительно кивнул.

— Номер? — не отставал Куба.

— Восемь, шестнадцать, ноль два, — пробормотал Крушина, — позвони… Или нет, — он заколебался, пытаясь говорить обычным голосом, — или так… Крушина в отчаянии махнул рукой.

— Держись, Пегус, — обратился Мехцинский к Кубе. В глазах Морица, слегка расширенных и блестевших от водки, было беспокойство. Кубусь ощутил что-то похожее на сожаление, какое-то непонятное опасение, кольнуло его в сердце.

— Держись, Мориц, — тепло ответил он.

Крушина расплатился с официантом и вышел вместе с Мехцинским. Куба взял кружку с водкой и направился к буфету. Увидев, что он приближается, пан Сливка спрятался за выцветший зелёный занавес.

— Когда вы закрываете свою фабрику волнений? — обратился Кубусь к молчавшей Гавайке. Девушка обратила на него взгляд и увидела карие глаза Кубуся, такие лучистые, весёлые и умные, что в сердце её что-то вспыхнуло.

— В двенадцать, — тихо ответила она.

— Прекрасно, — серьёзно сказал Куба. — Я подожду тебя и провожу домой.

Гавайка промолчала. Она знала, что здесь не помогут ни препирательства с этим парнем, ни борьба с самой собой.

Крушина и Мориц шли по Твардой в сторону площади Гжибовского. Ночь стояла тёмная и тёплая, всё предвещало перемену погоды.

Одурманенный водкой, Крушина что-то говорил, повторял какие-то пустяки. Мориц молчал. Он пытался сосредоточиться перед этой встречей, полностью занимавшей его мысли. Всё сплелось в какой-то неимоверно запутанный клубок. Судебная повестка, неожиданное улучшение его финансовых дел, Ганка, появление Кубы, новые перспективы и виражи жизни, вмешательство Кубы в афёры Крушины и судьба его, Мехцинского, зависевшая от этого; наконец тот разговор, на который он идёт, не зная, радоваться ему или бояться, — всё это требовало необыкновенного напряжения. Однако мысли Мехцинского путались в алкогольном тумане.

Наконец они свернули с площади Гжибовского на улицу Багно, и Крушина толкнул незапертые ворота. Это были низенькие ободранные ворота, за которыми тянулся длинный, захламлённый двор с многочисленными закоулками. Вдали грозно темнела огромная башня сгоревшей телефонной станции.

Крушина подошёл к будке из старых досок; здесь висела какая-то табличка. У Морица болезненно сжалось сердце, когда он ставил ногу на первую ступеньку. Увидеть Кудлатого! Столько людей в Варшаве трепещет при одном упоминании этого имени!

Крушина открыл внизу тяжёлую железную дверь и коснулся выключателя: блеснула слабая лампочка, её мутный свет вполне соответствовал сумятице в мыслях Морица. Он двинулся вслед за Крушиной через горы хлама, отбросов, разного лома. Каждый шаг был для него мукой, словно он всё больше впутывался во что-то непонятное и страшное.

— Роберт, — он вдруг схватил за плечо Крушину. — Подожди! Скажи, что ты ко мне имеешь?

Крушина повернул к нему смуглое плоское лицо со сломанным носом. В маленьких чёрных глазках не было обычной задиристости.

— Что ты, Мориц? — удивился он. — Я к тебе ничего не имею. Тогда, у Ткачика, ты немного распустил язык, но больше ничего. И вообще ты какой-то такой… немного… Но я ничего к тебе не имею, Мориц, — сам не зная почему, заверял Крушина.

— Слушай, Роберт, — внезапно сказал Мориц. — Этот фраер, которого я сегодня к тебе привёл, этот Пегус — страшно крутой. Следи за ним. Так себе паренёк, но это ас. Высшего класса!

— Хорошо, хорошо, — добродушно отозвался Крушина, — будь спокоен. — Он задержался у стены, заставленной деревянными ящиками, и крепко нажал на какую-то планку.

— Ну, держись… — шепнул он с неожиданной сердечностью на ухо Морицу и слегка толкнул его в щель, образовавшуюся в стене.

Мориц пришёл в себя после минутного потрясения: этот несложный трюк со стеной всегда производил на новичков ошеломляющее впечатление. Он быстро огляделся вокруг и сделал шаг вперёд. Стена за ним закрылась с глухим стуком. Перед ним был точно такой же подвал, как за стеной, но пустой и ещё слабее освещённый — тут царил полумрак. Слева Мориц с усилием рассмотрел дешёвую железную кровать, ржаво поскрипывающую под тяжестью какого-то тела.

Человек на кровати приподнялся на локтях и опёрся на ладони, присматриваясь в полумраке к Мехцинскому. Его глаз Мориц не видел. Рядом с кроватью стоял деревянный ящик, а на нём — чёрный блестящий телефон. За кроватью перегородка из фанеры и досок делила подвал на две части. Сквозь щели в досках пробивался свет.

— За тобой, — проговорил с кровати звучный голос, — стоит стул. Садись.

Мориц чуть попятился и оглянулся. Справа стоял дешёвый стул, а рядом — столик с доской «под мрамор», как в третьеразрядной кофейне. На столике стояла водка и лежали сигареты. Мориц сел. Только сейчас его охватил такой страх, что он едва сдерживал дрожь в коленях и молил про себя, чтобы в подвале как можно дольше стояла тишина, боясь выдать себя дрожащим голосом.

— Я уже давно хочу тебя видеть, — послышался голос с кровати, и вдруг над головой Морица вспыхнул ослепительный свет. Мориц изо всех сил стиснул зубы, чтобы не закричать. Он сидел так секунды две, освещённый с головы до ног, как на операционном столе. Затем свет погас, и ослеплённых глаз парня щемяще коснулась темнота. Прошло несколько минут, пока он снова привык к ней. По телу разлилась невероятная слабость. Впервые в жизни его парализовал страх.

С кровати поднялась гигантская фигура, и человек сел на край постели, опираясь спиной на изголовье. Задрожал огонёк спички.

— Почему же ты ничего не говоришь, сынок? Я слышал, ты такой крутой, что даже на Крушину налетаешь, а сейчас молчишь?

— Я пришёл, чтобы слушать, пан Кудлатый, — с усилием пролепетал Мориц. — Вы же меня вызывали. — И почувствовал внезапный прилив уверенности, впервые вымолвив это страшное имя в разговоре.

— А ты налей себе рюмку и выпей, — донёсся до него голос с кровати, — это на тебя хорошо подействует. И закури.

Мориц налил себе и жадно выпил. Водка мгновенно ударила в голову и, вероятно, поэтому ему послышался какой-то шорох за перегородкой. Его рука дрожала, когда он закуривал.

— Теперь слушай, Мориц, — человек на кровати изменил позу и сел, широко расставив ноги и опершись подбородком на руки. — Я хотел поговорить с тобой по двум причинам. Во-первых, потому что ты мерзавец, а во-вторых, потому что ты крутой парень, который может далеко пойти.

Кудлатый встал и начал вышагивать по подвалу. Он был огромного роста и могучего сложения, ходил тихими упругими шагами. Впечатление мощи его тела усиливал и густой полумрак. Голова тонула в темноте, единственная деталь, которую Мориц успел заметить, были густые растрёпанные волосы. Кудлатый сделал ещё несколько шагов и вновь повалился на кровать, заскрипевшую под его тяжестью.

— Почему ты мерзавец — ты и сам знаешь, — произнёс Кудлатый спокойным, уверенным голосом. В эту минуту Мориц впервые увидел уставившиеся на него проницательные глаза — они как будто пронизывали его до костей. Было что-то такое властное и жестокое в этих блестящих глазах, от чего Мориц задрожал, и страх, начавший было понемногу исчезать, снова вернулся.

— А крутой потому, что не трусишь. И зная, что ты не трус, делаю тебе предложение: будешь у меня руководить билетным отделом. Ну как? Хочешь?

Это был удар! Мориц поднял руку ко лбу. До сих пор он сотрудничал с людьми Кудлатого — так, как работает бедный перекупщик у крупного оптового торговца. Он пользовался поддержкой этих людей и оказывал им определённые услуги с помощью своих дружков — вот и всё. А теперь такая неожиданная карьера! Руководитель отдела у Кудлатого! Он, Мориц Мехцинский!

«А эта повестка на послезавтра? Сказать или нет? Нет!» Что-то молниеносно захлопнулось в нём, будто щёлкнул замок.

— Хочу… — прошептал Мориц. У него перехватило дыхание.

— Очень хорошо, парень, — спокойно отозвался. Кудлатый. — Но на этом дело ещё не кончается. Ты, наверное, уже слышал, что в последнее время возникли некоторые трудности…

— Знаю, что это такое, — ответил Мориц, впервые твёрдо и решительно. — Я только жду встречи с теми людьми. Сам охотно поговорю с ними.

— Порядок, — неожиданно искренне произнёс Кудлатый. — Спасибо. Я знал, чего могу ждать от тебя, поэтому и пригласил к себе. Теперь вижу, что на тебя действительно можно положиться. С такими людьми, как ты, можно творить большие дела. Для начала, Мориц, ты сыграешь на приличную ставку. Через три недели в Варшаве состоится зрелище, большое зрелище, на котором ты, как начальник билетного отдела, заработаешь пятьдесят тысяч злотых.

— Сколько? — переспросил Мориц глухим голосом, тотчас забыв о суде.

— Пятьдесят тысяч злотых, — спокойно повторил Кудлатый.

Подвал, кровать, мрак — всё закружилось перед глазами Морица, и из этого хаоса внезапно всплыли отдельные образы: пачки красных банкнотов по сто злотых каждая; улыбающаяся Ганка в магазине «Деликатесы»; Ганка у сапожника примеряет самые лучшие туфли; заставленная мебелью и хрусталём столовая, где он, Мориц, ест бело-розовую свинину с капустой. Затем всё растаяло в какой-то бешеной круговерти, где мелькали лица Ганки, Крушины, Кубы Вируса, ребят и снова Ганки.

Через секунду Мориц понял, что Кудлатый слов на ветер не бросает. «Не может быть и речи о суде, — твёрдо решил он. — Не пойду. Пусть меня ищут, всё равно не найдут…»

— Это будет трудный номер, Мориц, очень трудный. Придётся работать с «левыми» билетами, — проговорил Кудлатый и уставился на него своими блестящими глазами.

— Ничего не поделаешь! — воскликнул Мориц. Он знал, какие трудности и опасности таит в себе работа с «левыми» билетами, но названная Кудлатым сумма пробудила в нём безумную наглость, он словно больше ни о чём не мог думать.

— Чтоб я так счастье знал, не завалимся, пан Кудлатый! Пусть будут «левые» билеты! Дайте мне только работу! Увидите, на что я способен за такую монету! За пятидесятку!

— Верю, — мягко сказал Кудлатый. — Знаю, что эти деньги для тебя значат. Хочешь жениться на Ганке и выйти из дела. Разве нет?

Мориц, пошатываясь, встал. На какую-то долю секунды показалось, будто он хочет броситься на Кудлатого.

— Садись, — прикрикнул Кудлатый таким голосом, что Мориц сразу же сел, словно его ударили по голове. — Иначе замечательная карьера руководителя билетного отдела окончится в одно мгновение! Вот здесь! В конце концов, — с иронией добавил он, — я не упрекаю тебя, Мориц, за то, что ты так думаешь. Хочу только, чтобы ты усвоил: мне известны твои мысли. Кто знает, может быть, я и сам освобожу тебя после этого зрелища. И с благодарностью.

Голова Морица свесилась на грудь. Он был разбит, раздавлен. Ему не оставалось ничего, кроме собачьей верности этому страшному человеку, от которого невозможно убежать. Наконец он понял: то, что говорили о Кудлатом, — правда!

— Ну-ну, Мориц, — окликнул его Кудлатый, — налей себе водки и выпей за моё здоровье, хорошо?

Снова послышались какие-то хриплые вздохи за перегородкой. Оттуда пробивался свет. «Неужели там кто-то есть?» — мелькнуло в измученной голове Морица. Он налил водку, поднял рюмку и сказал:

— Ваше здоровье, пан Кудлатый. — Из-за перегородки явственно послышался стон.

— Спасибо и до свидания, — кивнул Кудлатый.

Мориц выпил и встал. Водка тяжело ударила в голову.

Кудлатый поднялся с кровати, подошёл к стене и толкнул её. Появилась чёрная щель. Мориц направился к ней и почувствовал, что его дружески похлопали по спине. Обернувшись, он увидел перед собой старый потрёпанный матросский свитер и уловил запах пропотевшей шерсти. Всей душой хотел он увидеть в эту минуту лицо Кудлатого, но не решился поднять голову. Сделал шаг, и стена с глухим стуком закрылась за ним.

На составленных ящиках сидел Роберт Крушина и курил сигарету. Он встал, протёр глаза и, взяв Морица за руку, повёл, как ребёнка, через лабиринт разбросанного в первом подвале хлама. Мориц несколько раз спотыкался о какие-то бутылки и мотки кабеля, пока не вышел наверх. На улице Банго, возле ворот, он посмотрел на часы: была половина двенадцатого.

…И вдруг вспомнилось: Ганка… Что на это скажет Ганка? Именно это. Самое главное и существенное. Надо же ей всё рассказать и спросить её, пусть она решает, она, которая воплощает в себе всё доброе и справедливое в его жизни.

«Если скажет, чтобы я шёл на суд, — пойду! — вспомнил Мориц о повестке. — Но как сказать? Что сказать? Я должен её увидеть! Должен спросить! Сейчас же! Немедленно!» — пронеслось в его голове.

Он перешёл мостовую, расстёгивая на ходу куртку: было жарко. На трамвайной линии поблёскивали красные фонари ремонтников, укладывавших рельсы. Вскоре Мориц вошёл в пустой зал Центрального вокзала.

— В котором часу последний поезд до Анина? — спросил он дремавшего за узеньким окошком кассира.

— Через пятнадцать минут, — зевая ответил кассир.

— Про-о-о-шу… — заикаясь вымолвил Мориц.

Кассир снисходительно улыбнулся, вынул из автомата билет и взял деньги.

— Пан, сдачу! — крикнул он вслед Морицу. Но тот уже быстро спускался по лестнице. Лежащий внизу вокзал утопал в мерцающем свете притушенных ламп. Тут и там сверкали красные, зелёные и сапфировые огоньки железнодорожных сигналов.

Мориц тяжело опёрся локтями на запертый киоск; перрон был почти пуст, многочисленные пассажиры ожидали последнего поезда. «Собственно, зачем я еду? Куда я еду? — мелькало в голове Морица, мысли плавали в волнах алкогольного прилива и отлива. — Уже поздно. Ганка спит. Я не стану её будить, ей утром на работу. Работу! Куба говорил сегодня, что у него есть кое-что для меня. Надо сказать Ганке… Хватит этих афёр! Послезавтра иду в суд! Поработаю ещё несколько месяцев и всё… Ганка подождёт… Обязательно… Не хочу, не хочу, не хочу… Конец! Больше ничего не буду делать! Даже за пятьдесят… Даже за пятьдесят? Да! Сейчас же ей скажу! Хотя пятьдесят тысяч!..» Мориц охватил голову руками и начал отчаянно биться ею о киоск.

— Ведь у меня есть работа! — громко простонал он, протрезвевший от боли, измученный.

— Поздравляю! — проговорил кто-то рядом заплетающимся языком. — Коллега, поздравляю. Примите мой самые сердечные поздравления… — Мориц обернулся и сквозь дрожащую пелену головокружения с трудом разглядел маленького человечка в распахнутом железнодорожном мундире и круглой, сдвинутой на затылок шапочке. Тот был явно навеселе.

— Коллега, поздравляю, — приветливо повторял железнодорожник. — Труд облагораживает, это цель жизни, оплот… Это… это основное богатство гражданина! Моё искреннее почтение…

Внезапно Морицем овладело безудержное веселье.

— Благодарю, коллега, — он пожал руку железнодорожника. — Какая приятная встреча!

— Позвольте представиться, — торжественно обратился к нему железнодорожник. — Я Сюпка, Юзеф Сюпка из дорожного отдела в Отвоцке. Живу в Анине.

— Всё складывается великолепно, — в голосе Морица звучал энтузиазм. — Я как раз туда еду.

— Какое совпадение! — задумался Сюпка.

В ту же минуту на перрон вползла огромная змея пригородного поезда. Пневматические двери раздвинулись с громким шипением, и Мориц с Сюпкой, заботливо поддерживая друг друга, вошли внутрь. Вслед за ними последовал какой-то низенький человек, уже довольно долго внимательно наблюдавший за их внезапно возникшей дружбой. Через минуту двери закрылись, и поезд сразу же нырнул в магистральный туннель.

— Вы далеко, коллега? — спросил Сюпка, теряя равновесие.

— До Анина, — обеспокоенно ответил Мориц. — Это тот поезд или нет?

— Тот, тот, — авторитетно заверил Сюпка, — я ведь тоже туда еду.

Он пытался схватиться за стальной прут над головой, но тщетно, так как был слишком мал ростом и чересчур пьян. Оба втиснулись внутрь вагона; поезд сильно трясся, гремел на стыках рельсов.

— Собственно, — крикнул Мориц Сюпке, — я и сам не знаю, какая холера меня несёт в этот Анин!

— Я тоже не знаю, — отозвался Сюпка, садясь на скамью и снимая туфли. В вагоне было пусто, только съёжившиеся фигуры виднелись поодаль: двое, дремая, сидели в глубине, довольно далеко друг от друга.

— Только и того, что просплюсь где-то на воздухе, — с пьяной тоской размышлял Мориц. — Первый раз в этом году. Ночи уже тёплые…

— Нет, нет, — горячо запротестовал Сюпка. — Пойдёшь, брат, ко мне. Шурин выехал, есть свободная постель.

Затем глубоко вздохнул и добавил:

— До Анина время есть… Пока что посплю, — говоря это, он ловко взобрался на багажную полку, свернулся клубочком, весело подмигнул Морицу и уснул.

Поезд мчался по высокой насыпи, среди тёмных зданий Повислья. Морица охватил вдруг приступ ярости.

«Набью морду этой блохе, — думал он, враждебно поглядывая на спящего Сюпку. — Зачем везёт меня, Иуда, в какой-то Анин?»

В нём неожиданно вспыхнула пьяная жажда скандала. В глубине вагона он увидел огонёк спички.

— Пан! — крикнул он. — Нет ли у вас сигареты?

Съёжившийся у окна пассажир не отвечал; казалось, он дремал и не слышал, что к нему обращаются.

Мориц шатаясь пошёл по вагону. Поезд въехал на магистральный мост, под которым тысячью огненных бликов поблёскивала Висла. Мориц упал на скамью. Он потёр лицо руками и встал, испытывая жгучую обиду. Неверными шагами направился к пассажиру, курившему сигарету, — неприметному и скромно одетому. Мориц стал между полками, широко расставив ноги, и с вызовом сказал:

— Ну что? Дадите, пан, сигарету, когда вас вежливо просят, или нет?

Пассажир не отвечал и, опустив голову, продолжал курить.

— Ты! — взвизгнул Мориц. — Сколько раз тебе повторять, ты…

В это мгновение пассажир поднял голову, и Мехцинский увидел устремлённые на него совершенно белые глаза. Мориц тут же протрезвел.

«Это он! — кольнуло в сердце. — Эти глаза! Тогда в комиссариате та девушка говорила о глазах!»

Ему вдруг вспомнились давно забытые слова. Он отскочил назад и проговорил одеревеневшими губами:

— О пан, как я хотел вас встретить…

Затем увидел в этих глазах проклятие и вдруг разразился потоком самых отвратительных ругательств. Внезапно проснувшийся Сюпка вскочил, ударившись головой о верх вагона, протрезвел и со страхом стал смотреть вниз. Неизвестный пассажир поднял голову, но не двинулся с места.

Мехцинский — сжавшийся, напряжённый, охваченный жаждой боя — всё отступал назад, словно разгоняясь для прыжка. Пассажир, куривший сигарету, встал и отбросил окурок. Он был худощавый, небольшого роста. Из-за полумрака и сильного качания вагона, который всё время сотрясался и шатался из стороны в сторону, стирались детали его фигуры; оставался лишь силуэт: невысокий, полный какой-то неистовой энергии, гибкий и грозный.

Он сделал шаг к Морицу и громко сказал:

— Вы, пан, лучше отстаньте от меня, хорошо?

В зелёных глазах Мехцинского сверкнуло бешенство.

«Боится! — мелькнула мысль. — Боится! Меня! Пятьдесят тысяч! Сто тысяч! Кудлатый меня озолотит! Буду в Варшаве первым!»

— Я погашу твои белые глазища! — вне себя от ярости заорал он. — Задую эти бандитские фонари! Кудлатый заплатит!

Он молниеносно откинул корпус назад и, не замахиваясь, коротким движением ноги нацелился в живот противника. До сих пор в карьере Морица не было случая, чтобы после такого точного удара человек не скорчился бы на земле со стоном — достаточно садануть каблуками по глазам и горлу, и всё закончится самым жестоким образом. На этот раз вышло иначе. Тот, кому предназначался удар, неуловимым движением отклонился на какой-то миллиметр — и ботинок Морица рассёк воздух. Мориц отскочил, как кот, и вновь очутился перед этими страшными белыми глазами.

— Оставьте меня в покое, слышите! — крикнул белоглазый, и Сюпка задрожал, объятый страхом с головы до пят. В этом голосе слышались угроза и отчаяние, безграничное, необъяснимое отчаяние, исполненное какой-то жуткой тайны. Но Морицу снова показалось что белоглазый боится. Неимоверно быстрым движением он выбросил вперёд правую руку, целясь в голову врага, находившуюся сейчас в сантиметре от стальной рамы багажной сетки. Гениальный удар, лёгкий и быстрый, как мысль, продуманный и безошибочный: голова врага должна была удариться о стальной крюк и бессильно упасть, как окровавленный шар. Однако сам дьявол сидел в человеке с белыми глазами! Налетев стальной прут, кулак Мехцинского обагрился кровью. Человек с белыми глазами подступил к Морицу и железной хваткой схватил за куртку; на его правой руке сверкнул великолепный бриллиант.

— Не буду тебя здесь бить, слышишь! — крикнул он. — Помни! Но если встречу третий раз, то… — в его голосе слышались такое отчаяние и страдание, что Морица вдруг охватил страх. Не помня себя, не чувствуя боли в разбитой руке, он дёрнулся, как насмерть испуганная птица, и вырвался из рук неизвестного. Поезд быстро приближался к Восточному вокзалу. Мориц отскочил назад. Сюпка с душераздирающим криком скатился с полки вниз. Тёмная фигура в глубине вагона метнулась вперёд, котелок покатился по дороге, зонтик отбросило в сторону.

Человек с белыми глазами, словно ракета, метнул вперёд. Тёмная фигура сплелась с Сюпкой в один к, бок, с воплями катившийся к выходу.

— Тормози! — заорал Сюпка.

Человек с белыми глазами последним прыжком прорезал воздух. Поздно! Как раз в этот момент пневматические двери раздвинулись с обеих сторон вагона, и ослеплённый страхом Мехцинский как сумасшедший бросился влево, прямо под колёса Гданьского экспресса, въезжавшего на станцию. Раздался жуткий крик. Сюпка повис на тормозе, и весь вокзал загрохотал от сигналов тревоги.

Человек в тёмной одежде, с разорванным воротником, с румянцем на жёлтых щеках, прыгнул в тёмное разветвление рельсов Восточного вокзала. Спеша, словно в лихорадке, рыскал он среди паровозов и вагонов, в толпе, окружившей место, где произошёл несчастный случай, в вагонах и на перроне. Ничего не обнаружив, человек в тёмном вернулся в электричку, забрал котелок и зонтик и проскользнул мимо Сюпки, уже окружённого милиционерами и агентами железнодорожной охраны. В такой спешке неизвестный не заметил человека в соседнем вагоне, всем своим видом выражавшего безграничное отчаяние и боль. Человек прятал лицо в ладонях. Его правую руку украшал великолепный бриллиант, который переливался всеми цветами радуги, отражая огни на перроне.

Апрельский вечер в Скаришевском парке был полон мелодий и запахов. С прудов тянуло горьковатой свежестью, на скамейках кое-где сидели пары. Из городка аттракционов на Зеленецкой доносились обрывки музыки и возгласы на качелях; кусты и аллеи парка вслушивались во вздохи и шёпот.

В глубине парка сотни лет росло огромное старое дерево с могучими корнями. Его широкого, покрытого мхом ствола, казалось, не коснулась весна; только высоко-высоко, на упругих ветвях, зеленели молоденькие побеги, обещающие превратиться со временем в пышные зелёные вершины. В этот вечер около старого дерева остановились трое плечистых угловатых подростков в дешёвых пиджаках. Все трое говорили хриплыми голосами, движения их были неуверенными.

— Знаешь, Стасек, — сказал один из них, — стоило бы организовать эту небольшую иллюминацию.

— Стоило, — поддакнул Стасек. — Где горит, там голова не болит.

— Не в том дело. — откликнулся третий, — но фейерверк будет как куколка. Я уже давно положил глаз на эту трухлятину.

Они стали запихивать комки вынутых из карманов газет в дупло и между сучьями дерева.

— У меня даже есть немного керосина, — похвастал один, доставая из кармана бутылку. — Я и об этом подумал. К чему ему пропадать в мастерской?

Подросток стукнул бутылкой о ствол, и она разбилась, обильно залив кору керосином. Затем другой зажёг спичку и поднёс её к смоченной керосином газете. Трое парней стояли поодаль и любовались делом своих рук.

В аллеях парка поднялась тревога. Сидевший на скамейке невысокий парень в куртке с шерстяным шарфом, покинув свою спутницу, приблизился к трём любителям световых эффектов.

— Очень хорошо, — немного шепеляво сказал он. — У вас, я вижу, богатая фантазия. Вы позволите?

Шепелявый раскрыл пачку «Спорта» и угостил пиротехников. Дерево горело с шипением, пламя вздымалось всё выше. Один из подростков подошёл ближе, пытаясь прикурить сигарету, что вызвало новый взрыв смеха. Отовсюду неслось:

— Пожар! Горит!

Сигареты наконец были зажжены, и парень в куртке произнёс:

— Жаль пропадать таким талантам. У меня есть предложение…

Он крикнул в направлении своей скамейки:

— Подожди, Феля, я сейчас вернусь! — Затем с троицей весёлых иллюминаторов сел на ближайшую скамейку и углубился в оживлённую беседу. От Торговой донёсся перезвон пожарных машин, которые неслись к парку.

Роберт Крушина сидел в тёмной комнатушке возле поломанного столика для пишущей машинки и занимался подсчётами. Пересчитывал, что-то чертил на смятых грязных страницах, испещрённых цифрами и словами, вычислял с высунутым языком, думал. Наконец окончил, глубоко вздохнул и крикнул:

— Шая!

Из окна, выходившего в тёмный колодец двора, выскочил паренёк в прорезиненной куртке и с фамильярным почтением склонился перед Крушиной.

— Так точно, пан начальник!

— Сколько ты их уже насобирал?.

— Сорок семь, пан Крушина.

— Половина отпадёт. Необходим отбор. Вербовка — раз, выбор — два. Только как это сделать? Я же должен увидеть этих паршивцев.

— Вполне приличные ребята, как на подбор, — заверил Шая. — У меня есть предложение, — добавил он через минуту. — Просмотр мы устроим в отеле на МДМ. Очень хорошее помещение. Просторное, много воздуха, красивое, никто не мешает. Как вы думаете, пан Крушина?

— Пожалуй, прекрасная мысль, — поддержал Крушина, удобно развалившись в кресле. Он чувствовал себя великолепно, как солидный начальник такого способного подчинённого. — И вообще думаю, что тебя, Шая, ожидает большое будущее. Очень хороший механизм в черепе, — ласково похвалил он со знанием дела.

— Спасибо, пан Крушина! — скромно улыбнулся Шая. Всем своим видом он излучал скрытую радость. Комплименты из уст такого авторитета! Когда он улыбался, становилось видно, что у него нет передних зубов: Шая потерял их недавно, во время неудачной попытки снять часы с руки пьяного, оказавшегося не таким уж пьяным.

— Так на какой день назначить просмотр? — заискивающе спросил он.

— Я тебе сообщу, — ответил Крушина.

Он встал, накинул плащ и не прощаясь вышел из комнаты. Через пять минут Крушина уже открывал дверь в контору кооператива «Торбинка».

— Ты, ананас! — произнесла Анеля, выходя ему навстречу. — Тебя ждёт какой-то парень.

— Здесь? Меня? — удивился Крушина.

— Здесь, здесь, — передразнила Анеля. — Невысокий, веснушчатый, курносый. Такую речь мне сразу загнул, что я чуть не лопнула. Сидит ждёт.

Крушина покраснел, сначала от напряжения мыслей, затем от смущения.

— Подожди, Анеля, — неуверенно произнёс он, — говоришь, ждёт? Ну что же, позови его. Я сейчас так врежу — ему тут же перехочется… — добавил он с бессильной злостью и направился в комнату Метеора, где никого не было. Через минуту в дверь постучали, и на пороге появился Кубусь. Крушина втащил его в комнату и запер дверь.

— Откуда ты взялся?

Кубусь флегматично осмотрелся вокруг.

— Мне нужно с тобой поговорить, Крушина, — сказал он непринуждённо, но решительно, что показалось Крушине наглостью.

— Ты, герой! — прошипел Крушина прищурившись. — Только без таких номеров, хорошо? Без этого тона, прошу тебя… А то смоешься быстро и безболезненно… Смотри!

Маленькие глазки Крушины стали колючими, как шпильки, мясистая ладонь железной хваткой сдавила плечо Кубуся. Куба спокойным, но сильным движением сбросил ладонь Крушины со своего плеча.

— Крушина, — он бесстрашно посмотрел ему в глаза. — Переведи дух, урод недоделанный, и вали от меня! Советую тебе как друг. Сейчас же!

Глазки Крушины расширились от удивления, нижняя челюсть отвисла. Так с ним не разговаривал ещё ни один подчинённый. Теперь следовало ударить, огреть, умыть кровью, лишить здоровья и сил, разнести в клочья этого фраера!

Мускулистая ладонь дрогнула, но не ударила; дрожащая рука упала вниз и полезла в карман за сигаретой. В поднятых бровях Кубы, в болезненно удивлённом выражении его круглого веснушчатого лица была хорошо знакомая Крушине готовность к решительной схватке — к борьбе не на жизнь, а на смерть. Этого Крушина не боялся, но и не предполагал в невысоком веснушчатом парне из бара «Наслаждение», которого считал симпатичным спортивным аферистом или карточным шулером.

— Как ты меня здесь нашёл? — растерянно буркнул он.

— Это уж моё дело, — твёрдо отрезал Куба.

— Ведь ты должен был позвонить ещё вчера?! Почему не позвонил? — всё неувереннее спрашивал Крушина.

— Не видел необходимости. А сегодня я должен был тебя увидеть.

— Сюда нельзя! — со вспыхнувшей злостью крикнул Крушина. — Слышишь, хам! Я не говорил, чтобы ты приходил сюда! Как тебе это удалось?

— Заткнись, — посоветовал Куба.

В глазах Крушины запылала безудержная ярость.

— Мехцинский мёртв, — медленно и спокойно произнёс Куба, закуривая сигарету.

— Что?! — заорал Крушина, опрокидывая стул.

— То, что слышал. Мориц мёртв. Попал позавчера под поезд. На Восточном вокзале.

— Откуда ты знаешь?

— Это моё дело. Слишком слабенький ты философ, Крушина, чтобы знать о таких вещах.

Крушина рванул галстук и воротник. С минуту он остолбенело стоял, внезапно почувствовав себя гвоздиком, попавшим между молотом и наковальней. Он не знал, убить ли ему этого наглого конопатого парня или пожать руку и поклясться в вечной дружбе. Вообще ничего не знал в эту минуту. И поэтому, крикнув: — Жди здесь! — он пулей вылетел из комнаты. Одним прыжком преодолел коридор и с шумом открыл дверь в кабинет Мериноса. Там стояли трое в рабочих фартуках и, разминая в руках цветные куски пластмассы, разговаривали с Мериносом. Тот спокойно повернулся к Крушине.

— А, Роберт, — недовольно сказал он, — что за манера входить в комнату, где работают!

— Пан председатель… Па-а-н председатель… — пробормотал Крушина. — Нечто важное… Нечто действительно оч-чень важное!

— Прошу извинить, граждане, — обратился Меринос, приятно улыбаясь, к людям в фартуках, — но пан Крушина, как видите, так взволнован, что надо дать ему высказаться.

Люди в фартуках, обменявшись любезностями с Мериносом, вышли. Когда дверь закрылась, Меринос сел за письменный стол и гаркнул:

— Ты что, одурел? Снова эти ваши фокусы в присутствии рабочих. Ты, Роберт, или поймёшь, чего я от тебя хочу, или отправишься в Кротошин в ссылку, придурок!

— Па-а-н председатель… Прошу прощения. Но это очень важно! Мехцинский мёртв! — выдавил из себя Крушина.

Меринос молча, пронзительно глянул на него. Затем быстро спросил:

— Откуда ты знаешь?

— Пришёл один из моих людей. Лиз новых. Коллега Морица… Позавчера его завербовал. Специалист по зрелищам.

Меринос выскочил из-за письменного стола, подошёл к Крушине и в бешенстве схватил его за лацканы пиджака. Его лицо дрожало от безумного гнева.

— Сюда пришёл?.. Сюда, наверх? Ты заплатишь за это, если…

— Пан председатель! Па-а-н председатель… — бормотал Крушина. — Я дал ему номер телефона… Это свой. Очень ценный фраер. Сам не понимаю, как он нашёл. Больше не буду… Я не знаю… Я ему скажу, чтобы больше сюда не приходил, потому что нельзя!

Мощным толчком обеих рук Меринос отбросил от себя Крушину. Тот грохнулся на пол, как манекен. Меринос сел за письменный стол и закурил сигарету.

— Слушай, Роберт, — заговорил он сдержанным, спокойным тоном, — если возникнет в этом необходимость… ты должен искупить эту ошибку. Ты же хорошо знаешь, что контора кооператива «Торбинка» не существует для наших людей, что она для них закрыта. Знаешь также, что предусмотрено уставом в случае нарушения запрета, правда?

Крушина, пошатываясь, поднялся и поправил на себе одежду.

— Знаю, — он потёр лоб. В этом жесте выразилось бессильное отчаяние.

— Это меня очень утешает, — холодно ответил Меринос. — А теперь рассказывай о Морице.

В половине одиннадцатого вечера рядом с недостроенным отелем МДМ остановилась грузовая машина марки «шевроле», которую варшавские шофёры называли «канадкой». Из кабины вышел Роберт Крушина и приказал сидевшему за рулём Метеору:

— Подожди минуту.

Сзади, с платформы, соскочил Шая, бросив на ходу:

— Прошу за мной!

Оба перелезли через сломанную дощатую ограду и вошли в дом.

Шая уверенно вёл Крушину в темноте. По широкой лестнице они поднялись из будущего вестибюля на первый этаж; длинные коридоры здесь были разделены деревянными столами на временные конторские помещения. Свет с той стороны улицы бледно падал на остатки табличек с полустёртыми надписями: «Бухгалтерия», «Орг… отдел», «Технич… руков…», «Плановый отдел».

Шая толкнул какую-то загородку из балок и предупредил:

— Теперь, панство, берегитесь, здесь тесно.

Он первый протиснулся в щель между стенами, откуда тянулась вверх узкая каменная доска с набитыми на неё перекладинами.

Оба довольно долго поднимались наверх, наконец Шая, подтянувшись на руках, спрыгнул на широкий порог и толкнул скрипучую фанерную дверь. Одновременно он вытащил из кармана куртки электрический фонарик и включил его: бледный столбик света растаял в темноте просторного зала, огромные оконные проёмы которого выходили на пустой, захламлённый строительными материалами двор; этот зал, вероятно, предназначался для будущих банкетов и приёмов.

— Привет, ребята! — крикнул Шая.

— Привет, привет… — послышалось из темноты; из чёрных углов, из-за бетонных столбов будущих колонн беззвучно выплывали тёмные фигуры.

— Прошу, прошу, панство, становитесь в шеренгу. Для осмотра. Первая зарплата прибыла! — выкрикивал Шая. Ему ответило невнятное бормотание толпы, словно вынырнувшей из небытия.

Шая погасил фонарик и лихорадочно сновал в мутной темноте; затем вновь зажёг фонарик и начал зачитывать вынутый из кармана список.

— Герман? Братек? Монек? Лавета? Вонсик?

— Есть… есть… есть, — отвечали хриплые глухие голоса.

Перечислив двадцать с липшим кличек, Шая вынул из кармана пачку банкнотов по двадцать злотых, сел на подоконнике, положил деньги и список перед собой и стал вызывать. Вызванный подходил, брал двадцатку, и Шая ставил рядом с его кличкой крестик. Окончив, он выкрикнул:

— Это за то, что вы явились на место. А теперь стройтесь, ребята!

Тёмные силуэты выстраивались в длинную шеренгу гораздо быстрее и охотнее, чем вначале; похоже, дело начинало привлекать людей.

От стены отделился тёмный широкий силуэт человека в шляпе. Приблизившись к шеренге, он зажёг мощный фонарь, который держал в руке. Продвигаясь вдоль шеренги, человек в шляпе светил прямо в перекошенные лица и зажмурившиеся, ослеплённые светом глаза, внимательно разглядывая каждого.

— Какие-то мелкие… — недовольно буркнул наконец Крушина.

— Как мелкие? Что вы говорите, пан начальник? — почтительно возразил Шая.

Фонарь в этот момент осветил ещё одну могучую фигуру.

— Ты, Пятый Колодец, — сказал, подходя поближе, Шая, — снимай пиджак. И рубаху.

Опешивший парень сбросил одежду: в холодном свете ручного прожектора заиграли узловатые крестьянские мышцы и худая, словно составленная из стальных костей, грудь.

— Хорошо, — буркнул Крушина, — этот годится.

Быстрым движением он указал ещё на четверых.

— Эти идут с нами, — бросил он Шае. — Добавь им ещё по двадцатке. Остальные на сегодня свободны.

Шая тут же громко повторил приказания.

Через несколько минут пятеро и Шая влезали на крытую брезентом платформу грузовика. Крушина сел рядом с Метеором. Тот включил мотор, и «шевроле» с могучим пыхтением двинулся к Пенкной. Метеор быстро и уверенно вёл машину по пустым в эту пору улицам.

Наконец он замедлил ход среди газонов бульвара над Вислой и ехал, оглядываясь по сторонам, будто что-то искал. Неожиданно затормозил. В пятидесяти метрах от него темнел изящный обтекаемый силуэт машины.

Дверца машины открылась, и из неё кто-то вышел. Вскоре Метеор тихо свистнул. Из-под брезента на платформе выскочили шестеро и побежали к элегантной машине.

— Знаете, что делать? — на бегу спросил Шая.

— Знаем, знаем, всё в порядке, будь спокоен, — тихо откликнулись бегущие, затем один из них нагнулся, схватил камень и изо всех сил запустил им в крыло красивой машины. Через минуту раздались звон разбитого стекла и глухие удары тяжёлыми башмаками по кузову.

— Хватит! — крикнул Шая, и тёмные фигуры побежали назад, к платформе. Вслед за тем Метеор и какой-то неизвестный приблизились к машине: оливковый «гумбер» приобрёл довольно жалкий вид. Метеор с неизвестным сели в машину и медленно направились к Шленско-Домбровскому мосту. Сзади тут же послышался едва различимый звук мотора, и из-за статуи Сирены вынырнул небольшой автомобильчик.

Это был довольно редкостный экземпляр: все его части относились к разным автомобильным эпохам: младшая из них восходила к поре лихорадочного развития автомобилизма сразу же после первой мировой войны, в то время как старшая была изготовлена, наверное, ещё в начале века. Остроконечные колёсики крутились медленно, с достоинством, но упорно. Из-под капота веером вырывался дым. Внутри этого почтенного экипажа сидел, держа между коленями зонтик и энергично крутя руль, худой пан в котелке. Наклонившись вперёд, он внимательно всматривался в мчавшуюся по улице оливковую машину. Когда «гумбер» свернул на Беднарскую, пан в котелке с трудом включил вторую скорость, и его стальной конь, фыркая от напряжения, двинулся вверх.

Наконец «гумбер» остановился возле комиссариата милиции. Пан в котелке лихорадочно схватился за тормоз, размещённый за бортом машины, и остановился в нескольких десятках метров позади, затем вылез и собственной спиной подпёр верную машину, решительно проявлявшую тенденцию покатиться назад, по склону Беднарской улицы.

Спустя каких-то десять минут из комиссариата вышли двое в штатском в сопровождении двух милиционеров. Они осмотрели разбитое шасси «гумбера», сочувственно кивая головами, после чего Метеор и его спутник снова сели в машину и направились к центру.

Пан в котелке, с трудом сдвинувшись с места, нахально последовал за оливковым «гумбером». Он догнал его возле отеля «Бристоль». Из машины вышел пан в дождевом плаще и скрылся в отеле. «Гумбер» двинулся дальше, а пан в котелке, преодолев искушение пойти за неизвестным в дождевике, упрямо продолжал ехать за оливковой машиной. Он добрался до обшарпанного каменного здания на Крахмальной улице. Машина исчезла в воротах. Пан в котелке вылез из своего автомобильчика и подошёл к воротам; там среди многочисленных вывесок он прочитал: «Инж. Альберт Вильга — автомобильная мастерская. Замена частей. Ремонт».

3

……………………………………………………

……………………………………………………

……………………………………………………

4

Марта и Калодонт подошли к громадному зданию на улице Ленина. Массивный портал из отёсанных камней увенчивался тяжёлым навесом из тёмного песчаника. На портале золотились буквы: «Правосудие — основа силы и мощи Жечи Посполитой».

— Я была здесь всего раз в жизни, — благоговейно произнесла Марта, поднимаясь по широкой лестнице, — засвидетельствовать дату рождения одной из моих кузин.

Калодонт улыбнулся, понимая её настроение.

— Да, да, — подтвердил он, — от суда и больницы следует держаться подальше… Оба вошли в просторный мраморный вестибюль и растерялись: несколько лестниц вели в разные стороны. Поминутно спрашивая дорогу, они добрались наконец до чёрной двери зала № 12. В списке дел, среди прочих, они прочли: «Дело против Веслава Мехцинского — по гражданскому иску». Время, на которое было назначено рассмотрение дела, совпадало со временем, указанным в повестке Марты.

— Мехцинский? — взволнованно думала она. — Кто это может быть?

— Сейчас выясним, — успокоил её Калодонт.

Марта облокотилась на подоконник высокого окна, в котором сияло голубизной солнечное небо над двором, огороженным огромным прямоугольником стен. В коридорах было много таких окон и дверей из чёрного дерева, ведущих в залы суда. Перед дверями толпились, разговаривали, страстно спорили разгорячённые люди. Время от времени по коридору проходил судья или прокурор, в чёрной мантии с фиолетовой оторочкой; часто из мантии выглядывала красиво причёсанная женская голова.

По рассеянности Марта толкнула какого-то мужчину, медленно шагающего по коридору. Тот обернулся.

— Прошу, прошу, какая приятная встреча!

Марта взглянула в энергичное мужское лицо с ясными глазами и ироничной улыбкой в уголках рта и улыбнулась.

— Что-то мы, — произнесла она, — встречаемся с паном редактором только в комиссариатах или судах…

— Ваша вина, исключительно ваша, — с упрёком ответил Эдвин Колянко и вежливо поздоровался с Калодонтом, который, похоже, вовсе не был в восторге от этой встречи.

— В чём вас, панна, обвиняют? — продолжал Колянко с недобрым юмором. — В нарушении гражданского спокойствия мужчин? В том, что вы гоните от них прочь сон?

— А вы-то, пан? — улыбаясь спросила Марта. — Что вы здесь делаете? Может быть, по тому же делу?

— По какому? — поинтересовался Колянко.

— Мы и сами толком не знаем. — Калодонт вынул из кармана повестку Марты. — Панну Марту вызывают на одиннадцать часов как свидетеля. Из той вон таблички, — Калодонт указал на перечень дел, — выходит, что это судебное дело против какого-то Мехцинского. Мы его не знаем, то есть… панна Марта не знает.

Колянко взял повестку и подошёл к доске с перечнем дел.

— Да, — подтвердил он, — совпадает. Всё в порядке. Мехцинский — тот хулиган, который напал на вас, панна, на Вейской.

— А… — облегчённо вздохнул Калодонт.

Марта недовольно поморщилась.

— Я думала, это дело давно уже закрыто, — сказала она.

— Очевидно, милиция посчитала необходимым передать его в прокуратуру.

— Так почему же меня не вызвали как свидетеля? — возмутился Калодонт. — Ведь панна Марта была тогда потерпевшей.

— Не знаю, — равнодушно ответил Колянко. — Таковы факты. Я останусь с вами, если позволите. Охотно послушаю это дело…

В голубых глазах Калодонта заискрились хитрые огоньки.

— Как это? — воскликнул он. — Только панна Марта должна быть свидетелем? А где же другие, те, кто видел всё, что произошло в тот вечер? Где же тот врач скорой помощи?

— В больнице, — ответил Колянко, — лежит в больнице. С ним произошёл несчастный случай.

Марта похолодела.

«Вот оно что!» — ревниво подумал Колянко.

— Что это значит: лежит в больнице? — переспросила Марта, пытаясь скрыть беспокойство.

— Может, сигарету? — предложил ей Колянко. — Доктор Гальский лежит в больнице вот уже три недели. На него напали и сильно избили, когда он возвращался поздно ночью из «Камеральной». Повреждено основание черепа, сотрясение мозга.

Марта слегка пошатнулась и прислонилась к окну. Колянко быстро поднёс огонёк, поддерживая её руку.

— Кто… на него напал? — пролепетала она, испуганно глядя на Колянко. — Это известно?

— Конечно, — ответил Колянко, внимательно гл на неё. — Какие-то хулиганы. Двое парней невысоко роста, он говорил, типичные варшавские подонки.

Марта облегчённо вздохнула. Это облегчение был явным: лицо её вспыхнуло румянцем до кончик ушей.

— Значит, это был не такой, очень высокий мужчина? — невольно вырвалось у неё.

Колянко и Калодонт взглянули на Марту с одинаковым выражением: быстро, проницательно, выжидающе.

— Наверное, нет, — ответил Колянко. — В конце концов спросите об этом самого Гальского. Он чувствует себя уже лучше. Его можно посетить.

— Не знаю, — отозвалась Марта слабым голосом, — будет ли ему приятно моё посещение…

— Безусловно! — одновременно воскликнули Колянко и Калодонт и с антипатией посмотрели друг на друга. Калодонт даже сердито кашлянул.

— Двое, говорите, пан? — спросил он Колянко. — Точно не один?

— Нет, двое, — ответил Колянко несколько раздражённо, и в глазах Марты снова промелькнул страх.

— Этого бы я себе никогда не простила, — шепнула она, напряжённо глядя на Калодонта.

— Ну вы же видите, что двое, — вздохнул с облегчением и Калодонт. — Нет, нет! — оживлённо воскликнул он. — Выбросьте сейчас же из головы эти нелепые мысли, Марта. Если двое — наши подозрения отпадают.

— О чём это вы говорите, пан? — настойчиво спросил Колянко.

— Ни о чём, — быстро проговорил Калодонт. — Понимаете, мы близкие соседи…

— Когда можно навестить доктора Гальского? — спросила Марта, изо всех сил пытаясь изобразить равнодушие.

— В четверг, — ответил Колянко. — Послезавтра. А если захотите раньше, я к вашим услугам. Могу устроить.

— Нет, нет, — быстро возразила Марта. — Я зайду в четверг. Должна отблагодарить его за заботу о маме.

Калодонт отвернулся и закашлялся; Колянко тоже кашлянул и посмотрел на потолок.

— Уже время, — спохватился Калодонт, и все трое вошли в комнату № 12 и заняли места на скамьях.

Зал был пуст; через минуту открылась дверь и вбежал безупречно одетый высокий худой мужчина в очках, с портфелем в руках, в чёрном пиджаке, крахмальном воротничке и серо-чёрном галстуке. На пиджаке алела ленточка какого-то ордена.

— Вы свидетели? — спросил он.

— Я свидетель, — робко ответила Марта.

— Очень рад, — поклонился тот, окинув Марту внимательным взглядом. — Я защитник…

В этот миг открылась дверь позади судейского стола, и вошла стройная красивая шатенка в мантии, с цепью на груди. За ней появился щуплый низенький секретарь.

Все в зале встали, затем судья села; вместе с ней опустились на скамьи и все присутствующие. Судья спокойным, но звучным голосом зачитала вступительную формулу. В этот момент дверь тихо открылась и на пороге встал поручик Михал Дзярский. Судья стала вызывать:

— Веслав Мехцинский. Присутствует?

— Его нет, — ответил поручик Дзярский. — Веслав Мехцинский мёртв.

Все вскочили с мест. Судья нервно заметила:

— Прошу это запротоколировать. В каких родственных отношениях вы, пан, состоите с обвиняемым? — быстро спросила она Дзярского.

— Нет, нет, — ответил Дзярский. — Я из столичной Команды милиции.

— Прошу внести это в протокол, — напомнила судья. Щуплый секретарь быстро водил головой, вслед за своим пером.

— Я закрываю дело, — объявила судья и сошла с возвышения.

— Есть кто-нибудь из свидетелей? — спросила она, подходя к группе на скамьях. — Если есть, прошу засвидетельствовать свою явку. Это очень любопытно, — добавила она, обращаясь к Дзярскому.

— Очень, — подтвердил Дзярский, с улыбкой глядя на Колянко. — Тем более, что обстоятельства смерти Мехцинского вызывают сомнения следственного порядка.

— Какой смертью умер Мехцинский? — осторожно спросил Колянко. Рука, которой он зажигал сигарету, слегка дрожала.

— Под колёсами поезда, — коротко ответил Дзярский.

— Это ужасно! — прошептала Марта.

— Зато довольно легко объяснить, — заметил защитник. — Попал под поезд, значит, или самоубийство, или несчастный случай.

— Или… его бросили под поезд… — небрежно добавил Дзярский. — И это возможно, пан редактор, разве нет? Если принять во внимание, что перед смертью Мехцинский дрался с кем-то, у кого были белые горящие глаза и великолепный бриллиант на пальце правой руки.

— О Боже! — вскрикнула Марта.

— Что это значит? — быстро спросила судья.

— Откуда вы это знаете, пан? — воскликнул Колянко.

— Ничего не понимаю, — вздохнул защитник.

— Это неправда! — хотел громко крикнуть Юлиуш Калодонт, но вовремя сдержался и прикрыл глаза, будто пытаясь скрыть своё негодование. Его благородное сарматское лицо приобрело вдруг выражение осторожной хитрости. Он весь обратился в слух.

5

— Какая-то пани к пану доктору.

В дверях отдельной палаты появилась улыбающаяся сестра. Витольд Гальский слегка приподнялся на локтях.

— Минуту, — сказал он, и сестра вышла, закрыв за собой дверь. Тысячи мыслей закружились в его забинтованной голове.

«Всё-таки пришла! Несмотря на всё, пришла!»

Уже неделю, с той минуты, как к нему вернулось сознание, продолжалась эта борьба с самим собой, безжалостная борьба любви с самолюбием, горького одиночества с обиженной гордостью. Сколько раз хотел попросить знакомых, врача, сестру, Колянко хоть разок позвонить по этому телефону, сообщить, передать коротенькую весточку о том, что с ним, где он. Но столько же раз в мозгу всплывало: нет! «Если бы это её по-настоящему волновало, она бы нашла. В конце концов можно найти человека в Варшаве, если этого действительно хочешь. Это не игла в стоге сена. Можно позвонить в скорую помощь… Она же знает, где я работаю. Если хочет! В том-то и дело… если действительно хочет…

А вообще-то всё это глупости. Какое значение может иметь один вечер для девушки, обручённой с таким красивым парнем, как тот хоккеист. Наверное, она его очень любит. Тогда, в раздевалке “Камеральной”, была какая-то ложь, мелькнуло что-то ненастоящее, фальшивое. Какая чепуха! Мы провели приятный вечер — и достаточно…

…А может, она действительно не сумела узнать? В скорой помощи существует правило — не давать информации о своих работниках. Вовсе не так легко найти человека в Варшаве. Варшава — большой город. Но должна же она предпринять какие-то шаги, хотя бы попытаться… Должна меня найти. Я не могу облегчить ей поиск, это будет навязчиво с моей стороны».

В дверь тихо постучали. «И всё-таки нашла!» — подумал Гальский.

Он нервно поправил одеяло, коснулся рукой не бритых несколько дней щёк.

— Прошу! — позвал он.

Дверь открылась — на пороге стояла Олимпия Шувар с букетом цветов в руках.

Выглядела она прекрасно. Красота, пышная женственность, аромат броского благополучия ворвались вместе с ней в сине-серую пустую палату. Бросив по дороге коробку с шоколадом на пол, пакет с апельсинами на стул и охапку роз на одеяло, она припала к рукам Гальского, опустилась на колени у его постели, забыв о том, что её прекрасная юбка из шерстяной фланели может испачкаться и помяться. В больших васильковых глазах блестели слёзы.

Гальский огромным усилием воли прогнал с лица выражение разочарования.

— Вы очень хорошо сделали, что пришли, — прошептал он. Слёзы скатились по щекам Олимпии к уголкам очаровательного рта. Это были красивые слёзы, круглые и блестящие, великолепные слёзы, как и всё в Олимпии Шувар — как её красота, движения, чувства и переживания. Прелестная улыбка сквозь слёзы засияла на её лице; она держалась мужественно и красиво, как того требовала ситуация.

— Наконец, — шепнула Олимпия, — наконец я тебя нашла, светловолосый мальчик.

— В этом нет сомнений, — слабо усмехнулся Гальский. Видимо, даже тяжёлые переживания не искоренили в нём особый талант принижать красивые, трогательные душевные движения.

— Что случилось? — спросила Олимпия, и две новые слезинки, как серебряные горошинки, блеснули в васильковых глазах.

— Даже… не знаю, — озабоченно ответил Гальский.

— Это замечательно с вашей стороны, пани, что вы меня навестили, — повторил больной.

Его угнетала одна-единственная мысль, которую он наконец высказал с болью, надеждой и горечью:

— Как вы меня здесь нашли?

— Перевернула вверх дном всю Варшаву, — тихо, но взволнованно ответила Олимпия. — Нашла даже частного детектива. Правда, он обманул меня, оказался никаким не детективом, а обычным администратором. Но у него были многочисленные знакомства в организациях, ведающих учётом населения, и ему казалось, что у него что-то получится. Я действовала также с помощью прессы и радио.

Наконец мне удалось узнать фамилию и адрес блондинки, с которой вы были в «Камеральной». Витольд, вы себе не представляете, каких нервных усилий и напряжения потребовал от меня визит к ней. Какой это был ужасный разговор! Но мне пришлось на него решиться, и теперь уже всё позади. Эта минута — моя награда! Я была вчера у панны Маевской. Она сказала, где ты, и добавила, что сегодня, то есть в четверг, — приёмный день в больнице. Я с самого утра стою у ворот…

«Значит, она знала, — Гальский застонал, зажмурив глаза. — Знает, где я сейчас». Он почувствовал себя вдруг очень больным, несчастным и ещё более одиноким. Забинтованная голова заболела сильнее, исчезло радостное ощущение выздоровления, которым он жил уже несколько дней.

Гальский открыл глаза и увидел лицо Олимпии совсем близко от своего. Она показалась ему красивой, доброй, словно он давно о ней мечтал и ждал её.

— Какие чудесные цветы… — проговорил он тихо. — Спасибо вам! — В его голосе была искренняя благодарность.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

1

— Только не таким тоном, хорошо, Роберт?

— Пан председатель, прошу прощения… Но пусть пан председатель на меня не сердится. Я даже не знаю, как это сделать. Не имею ни малейшего представления. Поймите меня, пан председатель!

— Что же тут понимать! Начальник Крушина не может справиться со своим подчинённым! Инженер, вы видели что-нибудь подобное? Начальник не знает, где искать своего подчинённого и как с ним разговаривать.

Вильга повернул от окна обрюзгшее бесцветное лицо.

— В самом деле, — слабо усмехнулся он, — это забавно.

Крушина вытер лицо ладонью.

— Единственное, что сейчас пришло мне в голову: кажется, этот паскудник знает буфетчицу бара «Наслаждение», Гавайку. Пойду выясню, пан председатель, но если и это не сработает, тогда я действительно не знаю…

— Иди, сынок, — сказал с ухмылкой Меринос, — и не возвращайся без этого фраера, слышишь? Но быстро, у меня есть для тебя новая работа. Устроим банкет.

Вильга закурил сигарету.

— Интересно, — заметил он. — Наконец немного светской жизни в своём кругу, в соответствующей форме и приличных рамках.

— Именно, — одобрительно проговорил Меринос, — я об этом и хотел поговорить с вами, пан инженер. Роберт, прощай!

Крушина хмуро поклонился и вышел из комнаты. Вильга удобнее устроился в кресле и положил ногу на ногу, выравнивая безукоризненную складку на брюках над синими фильдекосовыми носками.

— Пан Альберт, — приветливо спросил Меринос, — в какой вы сейчас форме?

— В прекрасной, — равнодушно ответил Вильга. — Работа и автомобильный спорт — вот то, что заполняет мою жизнь.

— Это хорошо. Есть необходимость устроить одной особе испытание водкой.

Вильга высунул язык и внимательно рассмотрел его в маленьком зеркальце, которое вытащил из кармана. Потом встал, наклонился вперёд и слегка ударил себя несколько раз ребром ладони по пояснице. Выпрямился и сильно, обеими руками надавил на живот с правой стороны — там, где расположена печень. Эта проверка, видимо, дала хорошие результаты, так как инженер Вильга сел, снова заботливо поправил безупречную складку тёмных брюк и заявил: «Всё в порядке».

— Очень рад, — серьёзно ответил Меринос, — потому что парень, которого надо прощупать, — продукт варшавской помойки, в полном смысле этого слова. Ему лет двадцать. Наверное, вы представляете, пан инженер, какой моторчик сидит в таком двадцатилетнем подонке? Молотком такого не пришибёшь! Почки, как новенький трубопровод, жёлчный пузырь, как чистенький мешочек, сердце и лёгкие — только что с фабрики. Тридцать лет преимущества перед вами, пан инженер, — немалая фора при хорошей тренировке. Справитесь с ним?

— Попытаюсь, — холодно и осторожно ответил Вильга.

Едва заметная усмешка скривила его узкие бескровные губы. Такая осторожность и холодность внушали доверие; к тому же Меринос знал невероятные способности инженера Вильги по части алкоголя. Сам он был свидетелем событий, казалось бы, невозможных, и уже не раз пользовался этим незаурядным талантом. В определённых кругах Варшавы рассказывали фантастические истории о стойкости этой лысой головы к огненной водичке. Поговаривали даже, что Альберт Вильга был перед войной агентом военной разведки по особым поручениям, то есть его использовали в тех случаях, когда нужно было получить информацию с помощью водки. Это были, однако, — легенды, эфемерные и непроверенные, причём люди знающие добавляли, что, вероятно, в мире не существует разведки, которая выдержала бы деятельность таких дорогих агентов и столь своеобразные методы работы.

— Этого фраера, — проговорил Меринос, поправляя свой китайский галстук из тяжёлого шёлка, — зовут Пегусом, и он знает, кто убил Мехцинского. Надо, чтобы и мы узнали, а также заодно выяснили, откуда этому фраеру всё известно.

Двери бара «Наслаждение» были уже настежь открыты: первые дни мая дохнули на Варшаву настоящей летней жарой. Крушина не торопясь зашёл внутрь. В это время бар производил впечатление дешёвой столовой: немногочисленные, тяжело склонившиеся над столами посетители в рабочих спецовках и грязных велосипедных шапочках разворачивали жирную бумагу, вынимали хлеб с колбасой и поспешно проглатывали свой завтрак, запивая его пивом или чаем. Тут и там тяжело дышали вспотевшие командированные, нагружённые фанерными чемоданами и обязательными портфелями с ремёнными застёжками. Они обливались потом в своих тёплых зимних пальто и жадно хлебали подкрашенный лимонад.

За буфетом хлопотала Гавайка в подвязанном грязной тряпкой фартуке. Крушина подошёл к буфету.

— Слушай, Гавайка…

Гавайка подняла раскрасневшееся от работы лицо, мелкие капельки пота поблёскивали на её верхней губе.

— Гавайка, — повторил Крушина. — У меня есть к тебе… дело.

Он провёл ладонью от лба по всему лицу; это был жест, выражавший сильную озабоченность, безграничное беспокойство и полную беспомощность.

— Слушаю вас, пан Крушина, — отозвалась Гавайка без улыбки.

— Слушай, Гавайка, — мялся Крушина. — Ты знаешь такого невысокого парня с веснушками, правда? Он был здесь вместе с нами…

— Кого вы имеете в виду, пан Крушина? — спросила ледяным тоном Гавайка, демонстрируя абсолюта спокойствие и равнодушие; так ей, по крайней мере, казалось в эту минуту. Но даже такой неискушённый человек, как Роберт Крушина, не мог не заметить той неприкрытой настороженности, которая всегда появляется в глазах, лице и позе человека, когда разговор касается кого-то, кто является важным и постоянным объектом его мыслей.

— Ну, знаешь, — оживился Роберт: инстинкт боксёра подсказал ему, что он на верном пути. — Такой блондин, — сказал он с нажимом. — Был тогда со мной и покойным Мехцинским. Пару дней назад… Ну вспомни — он ещё разговаривал с тобой.

— Нет, — твёрдо ответила Гавайка, — ничего не знаю.

В эту минуту в бар вошёл Кубусь. Он взглянул на беседующих у буфета и без колебаний направился к ним. Небольшие глазки Крушины вспыхнули радостью. Он злорадно усмехнулся и собирался что-то сказать, но Кубусь его опередил.

— Жарко… Ну и пекло, да, Крушина? Самое начало мая, а уже так припекает, подумать только… Я проходил мимо и зашёл чего-нибудь выпить. Гавайка, у вас есть в этой дыре что-нибудь холодненькое?

Гавайка повернулась к холодильнику.

— Хорошо, хорошо, — насмешливо согласился Крушина, — так или иначе, хорошо, что ты появился, Пегус. У меня к тебе очень важное дело. Пей эту мочу, — добавил он, указывая на ярко-жёлтый лимонад, который Гавайка налила в огромную кружку для пива, — и пойдём.

Кубусь медленно выпил лимонад, поправил «бабочку» цвета цикламена, заплатил, равнодушно кивнул головой Гавайке и вышел с Крушиной. Гавайка за всё это время ни разу на него не взглянула, переставляя ящики с пустыми бутылками из-под пива.

— Палит, — повторил Кубусь на улице.

Какое-то время оба шли молча, Крушина обливался потом.

— Новые ботинки? — беззаботно спросил Кубусь, услышав скрип подошв. Ноги Роберта были обуты в красивые туфли на толстой кожаной подошве.

— Новые, — с облегчением ответил Крушина. — Тысяча восемьсот. Знаю одного сапожника, который такие шьёт. Дёшево, правда? Могу к нему отвести, хочешь? Туфли что надо. — Было заметно, что он с удовольствием ухватился за эту тему.

— Скажи, Крушина, что тебе нужно, потому что у меня сегодня нет времени, — перебил его Кубусь.

— Сейчас! — закричал Крушина и неожиданно кинулся на мостовую. Он остановил проезжавшее мимо свободное такси, открыл дверцу и решительным движением втолкнул Кубу внутрь.

— Куда? — спросил шофёр.

— В город, — с усилием ответил Крушина.

Шофёр решил, что клиент, похоже, под градусом, и, не требуя дальнейших пояснений, двинулся к центру.

— Ну? — спросил терпеливо, хотя и со скрытой угрозой в голосе Кубусь. — В чём дело?

Крушина мучительно скривился, судорожным движением головы давая понять Кубусю, что не может говорить в такси. Кубусь понуро умолк, и Крушина опять вздохнул с облегчением. На углу Пенкной они увидели большую толпу. Это явно подбодрило Крушину, который немедленно выкрикнул, не без удовольствия:

— Что там за кутерьма? Что происходит?

— Ничего, — ответил Кубусь, — читают сообщение о вчерашнем кроссе.

— Вот оно что! — обрадовался Крушина. — Кто выиграл? Кто? Снова Вильчевский?

— Вильчевский, — подтвердил шофёр. — На медаль. Каждый день — сорок километров в час.

— На медаль! — восхитился Крушина. — Вылазь! — толкнул он Кубу. — Ставлю бутылку! За Вильчевского, чтоб он, бедняга, и дальше не поскользнулся. Тормози, пан, — бросил он шофёру. — Сколько там?

— Крушина! — пробормотал Кубусь, когда Роберт заплатил и оба они уже стояли на тротуаре. — Говорю тебе, у меня нет времени. Будь серьёзнее. Говори, в чём дело, и разойдёмся.

Но на Крушину, казалось, снизошло вдохновение.

— Пегус, мой мальчик! — сказал он сердечно. — Ты не хочешь водки. Хорошо, не буду тебя заставлять. Но ведь ты любишь сладкое, правда? Я тоже его обожаю. И ты мне не откажешь, сынок. Мы стоим как раз рядом с баром. Вот видишь: «Фрукты, мороженое»? Я заболею, если мы в него не зайдём. Всё, что захочешь, — твоё. Торт мокко, ванильный крем, смородиновое желе с молоком, торт «камарго», мороженое. О, огромная порция фисташкового мороженого со взбитыми сливками! Подумай, парень…

И прежде чем Кубусь успел что-нибудь сообразить, железные ладони Крушины почти впихнули его в бар «Фрукты, мороженое», где стены были украшены разноцветной керамикой на фруктовые темы.

— Вот тут, — заявил Крушина. — Садись. Пани, пожалуйста, — обратился он к официантке, — две порции мороженого, два крема и два апельсиновых напитка. Вот здорово, да? — улыбнулся он Кубусю, как добрая волшебница в сказке о спящей красавице; так ему, по крайней мере, казалось, потому что он на минуту забыл о своём сломанном носе, который мог вызвать дрожь в сердце любого смельчака.

— Подожди минутку, я должен позвонить. Только никуда не уходи! — приказал Крушина. На этот раз в его голосе прозвучала нотка угрозы и предупреждения, которая не снилась даже самым злым волшебницам из детских сказок. Он зашёл в кабину телефона-автомата, как раз напротив входа в зал, где сидел Кубусь, и прикрыл дверь: через окно кабины боксёр внимательно следил за своим спутником, готовый немедленно принять меры, едва тот проявит малейшее намерение сбежать. Спустя несколько минут Роберт вышел из кабины и заявил:

— Ты, Пегус, ещё не передумал? Ещё хочешь заработать несколько злотых?

Куба быстро глянул на Крушину; он сразу понял, что теперь инициатива уже не в его руках и не в руках Крушины, а всё решает кто-то третий.

— Ясное дело, — осторожно ответил он.

— Так сиди тихо и жди. Сейчас сюда придёт кто-то, желающий с тобой поговорить.

После этих слов он с наслаждением принялся за крем и мороженое, поэтому задумавшемуся Кубе не оставалось ничего другого, как сделать то же самое. На закуску он перечитал номер «Спортивного обозрения», разложенный на столике, между вазочками с мороженым. Столица жила в эти дни сообщениями с трассы велосипедного кросса.

Через некоторое время в бар зашёл инженер Альберт Вильга. Не поздоровавшись, он сел за столик Крушины и Кубуся.

— Это он? — спросил он Крушину, движением головы указывая на Кубу.

— Что для вас, пан? — поинтересовалась официантка, подходя к ним.

— Большую бутылку «Чинзано», — ответил Вильга, не оборачиваясь.

— У нас такого нет, — неуверенно ответила официантка.

— Тогда, пожалуйста, оставьте меня в покое, — с ледяной вежливостью заявил Вильга, и официантка отошла, не возразив ни слова.

Кубусь внимательно присматривался к Вильге: его поразил безупречный костюм и манеры, которые даже явному нахальству придавали оттенок элегантности.

«Ого! — подумал он. — Этот сделан не из того материала, что крушины и мехцинские. Вот как! Значит, движемся вперёд и чем дальше, тем глубже».

— Вы ещё долго собираетесь сидеть в этой корчме, где смердит пирожками и патокой? — спросил Вильга тихим, но резким голосом; его выцветшие голубые глаза и бесцветное обрюзгшее лицо не выражали ни радости, ни злобы.

— А что вы, пан, можете предложить? — довольно нагло спросил Кубусь.

— Позавтракать, — ответил Вильга и взглянул на Кубуся; в его выцветших глазах была пустота, такая пустота, что Кубусю стало не по себе.

— Идём, — заявил Крушина, расплачиваясь.

Они встали и вышли. На краю освещённого полуденным солнцем широкого тротуара стоял оливковый — «гумбер» с красивым, немного подпорченным кузовом.

Вскоре «гумбер» можно было увидеть на улице Новогрудской, напротив входа в небольшой, на первый взгляд, захудалый магазин, витрина которого была между тем заставлена дорогими закусками и бутылками заграничной водки. За этой витриной скрывался один из лучших варшавских ресторанов. Из первого помещения с огромным буфетом несколько ступенек вели в небольшой зал, украшенный оленьими рогами и кабаньими головами. Тут стояли тёмные столики и такие же стулья с вырезанными в спинках сердечками.

Из зала можно было попасть в комнатку с правой стороны. Её единственное зарешечённое окно выходило на довольно грязный варшавский дворик. Один из находившихся в комнате столиков был сейчас занят тремя клиентами и являл собой картину кулинарного побоища, достойную пера Франсуа Рабле. В ужасающем беспорядке валялись на нём остатки селёдки, сухой охотничьей колбасы, окорока, редиски, лука, омлета, крутых яиц, заливного судака и холодца.

Один из клиентов, человек могучего сложения, со сломанным боксёрским носом, уже начал петь. Скрипучим баритоном он умолял: «Нинон, ах, улыбнись…» Или сообщал: «Чтобы ты знала, как я хочу целовать твои уста…»

Элегантный пан с длинным обвислым лицом сидел неподвижно и курил сигарету. На его лице не было заметно никаких следов опьянения, а лёгкий румянец на скулах являлся скорее следствием жары и духоты в тесной, насыщенной винными парами комнате.

Якуб Вирус спросил:

— Который час?

— Полпятого, — вежливо и небрежно ответил Вильга.

Кубусь с усилием проглотил слюну.

— Мы уже позавтракали? Так рано, — удивился он.

— Ага, — отозвался Вильга. — Пора бы уже подумать об обеде.

— Только без меня… — простонал Кубусь и зажмурил глаза.

Всё кружилось перед ним с удвоенной скоростью. Он открыл глаза и вновь увидел лицо Вильги, холодное, вежливое, невыразительное. Вся комната колебалась у него перед глазами, как на воздушных качелях. Дверь отворилась, и вошёл официант в белой куртке, которого, как показалось Кубе, внесла волна высокого прилива. Официант наклонился к Вильге.

— Нет! — простонал Кубусь охрипшим голосом: до его сознания дошло, что Вильга снова заказывает водку.

— Ну что? — услышал он голос Вильги. — Ещё по одной, панове? Роберт, выпьешь? А ты? — обратился он к Кубусю.

Кубусь успел подумать, что если выпьет ещё хоть рюмку, то, наверное, умрёт. Нельзя было, однако, отказываться: все его усилия держаться во время четырёхчасового неистового пьянства пропали бы зря, если бы Кубусь сломался. Он с ужасом взглянул в холодное обрюзгшее лицо своего элегантного соседа и кивнул головой.

Вильга слегка усмехнулся. Если бы он был способен на сострадание и рыцарское восхищение своим противником, то, наверное, сейчас бы ощутил эти чувства. Вконец измученный юноша по другую сторону стола в этом испытании держался с достоинством.

Но инженер только налил две рюмки водки и поднял свою вверх. У Кубуся выступили на лбу холодные капельки пота, дрожащей рукой он поднёс рюмку ко рту и выпил, расплёскивая водку. Эта последняя рюмка произвела на него странное впечатление: он как будто немного протрезвел. Какое-то мгновение Куба прислушивался к своим заглушённым водкой мыслям и действительно ощутил, что ему стало легче. Тут он услышал тихий небрежный голос Вильги:

— Собственно, мне не следует с тобой разговаривать: ты сейчас на больших оборотах.

— Совсем я ни на каких оборотах, — с бессмысленным пьяным упрямством ответил Кубусь. Он старался твёрдо взглянуть на Вильгу, но его мутный взгляд бессильно расплывался, скользя по лицу инженера.

— Ты пьян, — холодно повторил Вильга, — и я не хочу, чтобы ты думал, будто я этим пользуюсь.

— Думай, пан, что говоришь! — возмутился Кубусь, но уже не смог придать своему голосу грозное выражение.

— Закрой рот, щенок! — совершенно равнодушно приказал Вильга. — Ну если ты такой герой, то скажи: кто убил Морица?

Красные и зелёные сигналы вспыхнули в мозгу Кубуся. Он глубоко вздохнул и попытался решить: что ему на это ответить? Чем дольше думал, тем меньше мог что-нибудь придумать.

Крушина уже спал за столом, положив голову между солёными огурцами и остатками лососины. Кубусь опять вздохнул и увидел, как Вильга поднимает бутылку, чтобы налить ему ещё рюмку водки.

— Какой-то фраер с белыми глазами и бриллиантом на пальце, — проговорил Кубусь так быстро, как только мог.

— Так-так, — кивнул головой Вильга. — Эти сказки я уже слышал. Придумай что-нибудь новенькое или лучше скажи: откуда ты об этом знаешь?

Во взгляде Кубуся было смятение. «Откуда я знаю? Милостью Божьей, откуда я могу это знать?» Перед ним опять были блёклые голубые глаза, которые будто обволакивали его голубой ледяной пеленою, парализуя волю и мысли.

— Я это знаю… — начал он отчаянно, — от Сюпки.

— А кто он, этот Сюпка?

— Железнодорожник… Живёт в Анине.

— Что у тебя общего с железнодорожниками из Анина? Говори!

— У меня? — пробормотал Кубусь. — Ничего…

«Это конец, — подумал он, — затравил меня как зайца. Действительно, что у меня может быть общего с железнодорожниками из Анина?»

— У меня нет ничего общего, — начал он неуверенно, — только…

— Откуда ты его знаешь? Откуда он об этом знает? Кто он такой, этот Сюпка? Почему он тебе рассказывал?

— Сейчас, сейчас, — защищался, как мог, Кубусь; он казался теперь окончательно упившимся и неловко размахивал руками, — сейчас я вам всё, пан, объясню. Там, в Анине, есть одна девушка. Её зовут Ганка. Покойный Мориц ухаживал за ней. Но мне она тоже того… Знаете, пан, любовь — глупое чувство. Я ездил туда, в этот Анин. Вот именно поэтому, пан, я и ездил в Анин. А этот Сюпка был свидетелем, как пристукнули Весека Мехцинского. Он знал, что Мориц идёт к Ганке, и всё ей сразу рассказал. А Ганка мне… Видите, пан, как получилось…

Вильга медленно поднёс свою рюмку ко рту и выпил, не обращая внимания на Кубуся, потом отрезал себе розовый ломтик лососины. Дверь опять открылась, и вошёл официант. Кубусь почувствовал внезапный приступ тошноты. На его лице появилась гримаса.

Вильга принял её за признак слабости; на самом деле это была улыбка победителя.

Поздно вечером Роберт Крушина обессиленно лежал в кресле в кабинете председателя кооператива «Торбинка». На голове у него был лёд, а в дрожащих руках — сифон, из которого Роберт жадно пил газированную воду.

— Ничего не помогает, — плаксиво жаловался он, нажимая язычок сифона.

— Мне всё кажется правдоподобным, — обратился Меринос к Вильге, который сидел, удобно расположившись в другом кресле. — Мехцинский предупреждал Крушину об этом Пегусе. Может, они поцапались из-за девушки в Анине.

— Может быть, — холодно ответил Вильга. — Ну и что теперь будет?

— Я должен видеть этого Сюпку, и поскорее, — заявил Меринос, затягиваясь сигаретой. — Крушина, — обратился он к Роберту, — слышишь? Завтра вечером чтобы у меня был этот Сюпка — живой, а не мёртвый. Надо действовать быстро, очень быстро, — добавил он задумчиво.

— Как это сделать, начальник? Пан председатель, как я смогу это провернуть? — простонал Крушина слабым голосом.

— Пусть у тебя голова болит, как это сделать.

— Моя голова, моя голова, — скулил Крушина. — Где у меня голова? Есть у меня вообще голова? Сверху — скользанка, а внутри — немного помоев…

Тупоносый «шевроле» притормозил на каменистом шоссе. Мотор смолк. Четыре фигуры соскочили с грузовой платформы и медленным шагом двинулись прямо на огни железнодорожной станции. Вечер был тёплый и ясный, пахло маем и сухой прошлогодней хвоей. Небольшая пригородная станция — собственно, длинный бетонированный перрон под цементной крышей — лежала среди песков и сосновых боров Мазовецкой равнины, где сухость воздуха и запахи хвойного леса как бы дополняют пейзаж.

Четыре человека уселись на поваленные столб бетонного забора. Бледные огни станции белели в тёплых майских сумерках. Светились огоньки сигарет.

— Холера его знает, — отозвался один из четырёх, — долго ли придётся ждать?

— Недолго, — ответил другой, слегка шепелявя. — Он всегда возвращается в это время.

— А мне всё равно, — заявил третий, — всё равно негде ночевать.

— Что произошло, Пятый Колодец? — спросил шепелявый. — В чём проблема?

— Да так, пан Шая, — вздохнул Пятый. — Выкинули меня из рабочего общежития. Я теперь бездомный.

— Поезд идёт, — заметил четвёртый.

Бесшумная змея электрического поезда быстро вползла на станцию Анин и остановилась; высыпали пассажиры.

— Ну, ребята, внимание! — напряжённо шепнул Шая. — Стасек, иди искать!

Один из парней направился к тускло освещённым ступенькам, ведущим с перрона вниз. Пробегая быстрым взглядом по редкой толпе, взгляд Стасека выделил в этом человеческом ручейке низенького мужчину в расстёгнутом железнодорожном мундире. Стасек резким движением отбросил окурок и подошёл к нему.

— Гражданин Сюпка Юзеф? — спросил Стасек.

— Я, — испуганно ответил железнодорожник, останавливаясь и поднимая вверх потное, лоснящееся лицо.

За ним, на расстоянии нескольких шагов, остановился тёмный, неброский силуэт человека в котелке, с зонтиком в руках.

— Я из милиции, — заявил Стасек, вынимая из кармана нечто похожее на удостоверение, — хочу задать вам несколько вопросов. Позвольте, я вас провожу.

Сюпка пробормотал: «Конечно… С охотой… К вашим услугам…» и пошёл за Стасеком к поваленному забору. В нескольких шагах от них двигался едва заметный в сумерках силуэт в котелке. Через минуту Сюпка ощутил тяжёлый удар по лицу, и кто-то сильно пнул его в почки. Он упал. Хотел крикнуть, но только задушенный стон доносился из-под тряпок, которыми ему молниеносно обмотали голову.

«Шапка! Портфель!» — отчаянно подумал Сюпка, как любой попавший в беду, о вещах, наименее важных в этот момент. Он резко рванулся, пытаясь спасти шапку и портфель, и его ещё раз сильно ударили в живот.

Сюпка завыл от боли, однако сквозь тряпьё слышался только жалкий скулёж.

— Чего ты с ним ещё возишься? — услышал он нервный, сердитый голос. — Разве ты, Пятый, не видишь, что с него довольно?

— А ну его, — ответил другой голос. — Всё равно мне негде ночевать.

— Сделаем, — успокоил его шепелявый, — ничего не бойся, для такого ценного парня что-нибудь найдём. Ну, панове, в дорогу!

Сильные руки подняли Сюпку вверх и швырнули на какой-то твёрдый, обитый железом пол. Он в третий раз застонал от боли, но его стон потонул в гудении мотора.

Из-под котелка у человека, стоявшего неподалёку, вырвалось сдержанное проклятие, потом слабый довольный смешок и, наконец, тихий шёпот:

— Значит, так. Понятно! Это должно было произойти.

Потом человек достал карманный календарик, в котором старательно отметил дату и время происшествия.

После нескольких минут очень быстрой езды Сюпку сняли с платформы и посадили на землю. Он услышал звук удаляющихся шагов и, ободрённый тишиной, начал сдирать тряпки с головы. Сорвав их, он, наконец, увидел перед собой две огромные могучие фигуры, которые стояли молча, держа руки в карманах. Лица не были видны из-за поднятых воротников и низко надвинутых шляп. От неожиданности у Сюпки перехватило дыхание; придя в себя, он осознал, что сидит на каком-то пустыре, среди битого кирпича и строительного мусора, опираясь плечами на ржавую, наполовину сорванную проволочную сетку. Вдали маячили уличные фонари.

— Юзеф Сюпка? — приветливым голосом спросил более высокий из двух людей.

— Я, — кивнул головой Сюпка. Он хотел подняться и встать, но тот, что пониже, необыкновенно плечистый, приказал:

— Сиди!

— Пан Сюпка, — медовым голосом проговорил более высокий, — пожалуйста, расскажите о том случае на Восточном вокзале, свидетелем которого вы были.

— Я… я уже говорил в милиции… — пробормотал Сюпка. — И снова получил повестку. Хватит с меня уже этого, — добавил он плаксиво. — Я был пьян. Знаете, господин начальник, такое случается, верно? А теперь вот история…

— Говори! — грозно бросил человек пониже, и звук его голоса напомнил Сюпке о всех болевых ощущениях нынешнего вечера.

— Гражданин начальник! — простонал он. — Они дрались… А может, и нет, холера их знает… Именно так — совсем не дрались. Тот пан покойный вдруг как крикнет: «Погашу тебе эти белые глазищи! Задую эти бандитские фонари! Кудлатый заплатит!» А потом тот, второй, крикнул: «Оставьте меня в покое, пан!» и «Не буду тебя здесь бить, слышишь! Но если встречу в третий раз…» Потом пан покойник стал убегать и попал под поезд…

— Очень хорошо ты об этом рассказал, Сюпка, — проговорил высокий. Он замолчал, будто что-то обдумывая, потом заговорил:

— Слушай, Сюпка, ты говорил что-то о новой повестке в милицию, верно? Так вот, в милиции ты на этот раз скажешь так: того пана покойника бросили под поезд. Просто схватили за одежду и бросили под локомотив. Понял? А если тебя там спросят, почему ты этого сразу не сказал, ответишь, что испугался. Что ты железнодорожник с Варшавского узла и знаешь некоторые вещи, причём такие, о которых желательно не упоминать, если не хочешь сам оказаться на рельсах под колёсами, верно?

— Это точно!.. — задохнулся от испуга Сюпка, как зачарованный вглядываясь в высокую фигуру.

— Видишь, братец, мы понимаем друг друга. Ты же знаешь о таких, которые бросают людей под поезд, правда, Сюпка? Это очень злые люди… особенно на линии Зомбки — Воломин; хотя это далеко отсюда, но ведь они могли перейти и на другую линию? Разве нет? И здесь когда-то были: помнишь такой случай в Юзефове?

Сюпка почувствовал, как волосы становятся дыбом У него на голове и холодный пот течёт по спине. Это правда! Он восемь лет работал на Варшавском узле и кое-что знал о таких делах. Был случай в Юзефове, в самом деле был! Злой человек! ЗЛОЙ.

— Пан начальник, — выдавил он из себя, — может, так и было. Я уже ничего не знаю. Мог не разглядеть. Этот ЗЛОЙ… о Боже, такой на всё способен.

— Рад, что мы поняли друг друга, пан Сюпка, проговорил высокий медовым голосом, — потому что если бы вы этого не поняли, мне пришлось бы разъяснить вам иначе, Болезненнее… — В медовом голосе прозвучала такая жестокая угроза, что Сюпка совсем растерялся: он даже перестал понимать, кого, собственно, нужно бояться.

— Ну! — сказал высокий, словно бы собираясь уходить.

— Пан начальник, — поспешно заговорил Сюпка, поборов свой страх. — Те паны, которые со мной ехали… сопровождали меня… знаете, пан начальник… совсем новая шапка и портфель… да, да. Кожаный портфель при этом черти взяли. Я понимаю, что паны торопились, но портфель… Старый, изношенный, но кожаный, — вдохновенно врал Сюпка, так как портфель был брезентовый и принадлежал сыну, который недавно закончил школу.

Высокий вынул из кармана блокнот и бросил Сюпке. В мутном сумраке железнодорожник разглядел пятьсот злотых.

— Это очень злой человек! — выкрикнул Сюпка с преданностью и усердием неофита, и внезапно его охватил беспричинный страх.

«Зачем мне эти деньги? — испуганно думал он. — Не нужно мне никакой монеты!»

— Пусть его отвезут, — приказал высокий плечистому, потом повернулся и пошёл в сторону уличных огней.

Он шёл бесшумно, на толстых подошвах из индийской резины, держа руки в карманах, поникший и задумчивый. Плечистый свистнул, и из тени неподалёку выступили четыре фигуры.

— Заберите его, — приказал плечистый, указывая на Сюпку.

Четыре фигуры направились быстрым шагом к Сюпке, который умоляюще простёр руки, крикнул: «Я сам!», потом, поспешно собрав сдёрнутое с головы тряпьё, снова старательно обмотал им голову.

— Очень интеллигентный человек, — одобрительно заметил по этому поводу слегка шепелявый голос. — Ну, ребята, наверх его!

Плечистый побежал догонять высокого человека, шагавшего в направлении улицы.

— Гениально! — проговорил он тихо, но прочувствованно, когда они поравнялись. — Гениально, пан председатель! Какая речь! Какая игра!

— Крушина, — спросил Меринос, — ты же сам этого не сделал, правда? Кто это так ловко всё устроил?

— Шая, — с гордостью ответил Крушина, — некий Шаевский. Мой секретарь. Всё устроил, узнал об этом Сюпке, привёз его, как вы приказали. Ну что?

— Шая, — повторил Меринос, словно желая запомнить фамилию.

— Видимо, парень с головой.

— Ноги у меня пекут от этой кожи, — пожаловался Крушина, показывая на свои ботинки. — Так парит это свинство. Ну и фортель пан председатель придумал — железный. Гениально!

— Придумал? — усмехнулся Меринос. — Ты думаешь?

Потом он замолчал, открыл дверцу машины и не проронил ни слова, пока они ехали. Лоб его пересекла глубокая складка.

2

— Это здесь? — спросил высокий плотный мужчина со смуглым, испещрённым морщинами лицом.

— Здесь, — ответил щуплый молодой человек в очках и постучал в дверь с надписью «Редакция городской жизни». Открыл её, крикнув кому-то в комнате:

— Куба! Займись паном. Это к вам.

Высокий плотный мужчина вошёл в редакцию и осторожно притворил за собой дверь.

В комнате сидели двое: углубившийся в чтение кипы газет мужчина средних лет в рубашке цвета хаки с закатанными рукавами и молодой блондин, который лежал на столе, опершись ногами о калорифер, и прямо из бутылки пил кефир. Услышав слова юноши в очках, блондин сел и обратил к вошедшему веснушчатое, неимоверно усталое лицо.

— Чем могу служить, пан? — спросил он голосом, в котором звучала страшная усталость.

— Значит, так… видите ли, пан редактор, — начал посетитель.

— Прошу садиться, пан, — предложил Якуб Вирус, с тоской поглядывая на недопитый кефир.

Посетитель вытащил серебряный портсигар с выгравированной надписью на крышке и угостил Кубуся.

— Собственного изготовления сигареты, — похвастался он. — Прошу, пан редактор.

Куба взял длинную сигарету с мундштуком и закурил.

— Моя фамилия, — уже увереннее начал высокий загорелый человек, — моя фамилия Жичливый. Францишек Жичливый.

— Очень приятно, — ответил Кубусь.

— Я член правления кооператива «Мазовецкая клубника», — заявил посетитель, — это огородный кооператив. Так вот, пан редактор, мы организуем ярмарку.

Глаза Кубуся оторвались от огорчённого созерцания початой бутылки кефира и стали проницательно и чутко всматриваться в покрытое морщинами загорелое лицо Жичливого.

— Очень интересно, — медленно проговорил Кубусь. — Слушаю вас, пан Жичливый.

Жичливый усмехнулся с явным удовольствием, как человек, убеждённый в том, что его персона вызывает всеобщую симпатию.

— Это должна быть ярмарка первых весенних даров садоводства и огородничества, — заявил он, — ярмарка под девизом: «Варшавские витамины — радость и здоровье всех поколений!» Девиз для медали, верно? Дирекция городского торга по договорённости разрешила нам организовать ярмарку на Кошиках. Теперь, пан редактор, нам нужна только поддержка прессы.

— Она у вас уже есть, пан, я обещаю, — торжественно ответил Кубусь. — Сделаем вам рекламу, какой ещё не знала история садоводства и огородничества в нашем городе.

— Вот, вот! — восторженно вскричал Жичливый. — Реклама! Пан редактор, от имени правления кооператива «Мазовецкая клубника» позволю себе прислать для редакции вашей газеты ящик салата. А может, вы, пан, предпочитаете шпинат или брюссельскую капусту?

— Для меня лучше немного спаржи, — неожиданно серьёзным тоном откликнулся мужчина в рубашке цвета хаки. — И если можно, сразу же варёной и с маслом.

Куба значительно кашлянул, но Жичливый встревожился: не скрывается ли за этими словами какой-то намёк?

«А может, всё-таки пригласить их на ужин? — нервно подумал он. — Так всегда надёжнее. Этот вот захотел горячее блюдо, а он похож на начальника».

— Всё в порядке, — положил конец его колебаниям Кубусь. — Можете на нас рассчитывать, пан Жичливый. Я даже вижу заголовки: «Витаминный карнавал на Кошиках», «Тысячи варшавян в водовороте тепличной зелени», «Большой конкурс по резке порея», «Тысяча и один способ использования редиски». Хорошо, а?

— Прекрасно, — прошептал Жичливый. — Какие мысли! Как хорошо, что я вас встретил, пан! До свидания. Верю, что наше святое дело — в надёжных руках…

Произнеся эти слова, он отвесил с десяток поклонов и вышел.

— Не понимаю, что ты видишь в этом интересного, — заявил Колянко, откладывая газету и закуривая. — Откуда вообще такая внезапная любовь к кооперативу «Мазовецкая клубника»?

— Это необычайно интересно, — задумчиво изрёк Куба.

— Для молодых алкоголиков, возможно, — ядовито бросил Колянко. — Ты выпил, наверное, уже весь кефир в варшавских молочных магазинах после позавчерашнего потрясения. И до сих пор не можешь опомниться. Ой, Куба, Куба, плохи твои дела! Ещё один такой день, как позавчера, и я вынужден буду пригласить практиканта. Сам ты не справишься с обязанностями репортёра этого отдела, тем более, что скатываешься всё ниже в болото разложения.

— Справлюсь, — непочтительно буркнул Куба, потом подошёл к Колянко, сел на его письменный стол и заговорил тепло и проникновенно:

— Пан Эдвин, милый, дорогой, дайте мне ещё три дня, прошу вас. Я вам потом объясню. Видите ли, всё так сложно и запутанно: я сам, мои дела… А тут ещё всякие переживания. Что тут много говорить, дорогой пан Эдвин, вы сердитесь — мы в последнее время так мало видимся, разговариваем. Но вы же всё-таки не утратили ко мне доверия?

Колянко бросил на Кубуся долгий взгляд и выдохнул сигаретный дым.

— Нет, — серьёзно отозвался он, — не утратил. Расскажешь мне всё, когда сочтёшь возможным.

— Эта ярмарка, пан Эдвин, для нас очень важна. Тут принципиальные вещи. Поверьте мне.

— Я тебе верю. Боюсь только, что ты, Куба, теряешь главную нить ради каких-то побочных дел. Не забыл ли ты о нашем с тобой общественном долге?

Колянко поднялся и взял Кубуся за плечо.

— Мы вышли на бой — за порядок и справедливость, объявили беспощадную войну хулиганской дикости. Нельзя проявлять даже тени снисходительности к варшавским подонкам! Это наша принципиальная позиция. К сожалению, сейчас у меня появились опасения, что, увлёкшись азартом борьбы и проблемами внедрения в преступный мир, ты, Куба, временами теряешь ориентировку.

— Нет, — задумчиво ответил Кубусь, но его отрицание прозвучало не очень уверенно. «Кое в чём мой старик прав», — подумал он с сожалением, вспоминая разговор с Крушиной. — Пан Эдвин, — добавил он пылко, — ещё три дня, ладно? И прошу: разрешите мне разрекламировать эту ярмарку, договорились? Я всё объясню!

— Договорились, — ответил Колянко. — Скажи мне только одно: что означали предсмертные слова Мехцинского: «Кудлатый заплатит»?

Кубусь опустил глаза. Потом поднял побледневшее лицо и тяжело проговорил:

— Об этом и идёт речь. Кудлатый — один из варшавских проходимцев самого крупного калибра. Думаю, что скоро с ним познакомлюсь. Узнаю, кто он и что связывает таких мелких мошенников, как Мориц, с этим Кудлатым.

— Порядок, — отозвался Колянко, поднимаясь со стула. — Понимаю тебя. Больше вопросов не будет. Иду пить кофе. Материал — на столе. Добавь ещё заметку о своей ярмарке и можешь сдавать в набор.

Надев мягкую коричневую шляпу, Колянко вышел из комнаты. Кубусь уселся за его стол и стал разбираться в гранках. Но через минуту он положил голову на руки и припал к письменному столу, словно собираясь задремать. На самом деле он не спал. Напряжённо думал и немного мечтал.

Колянко не спеша шёл по двору.

— Куда едем, пан редактор? — весело спросил один из редакционных шофёров. Колянко остановился, подумал немного, потом ответил с улыбкой:

— Благодарю, пан Марьян, пойду пешком. Такая погода…

Колянко вышел на Иерусалимские Аллеи. Немного отойдя от редакции, он остановил такси.

— К Арсеналу, — бросил журналист, садясь в машину.

Через несколько минут Колянко был уже в доме Главной команды милиции, у поручика Михала Дзярского.

Дзярский внимательно перечитывал бумаги в толстой картонной папке. Увидев журналиста, он закрыл папку и встал ему навстречу.

— Добрый день, пан редактор, — поздоровался он с улыбкой. — Рад, что вы пришли, не отвергли моё приглашение. Есть масса дел, которые нужно с вами обсудить. Прошу садиться, — он указал на стул, стоявший напротив стола.

— О нет, — иронично улыбнулся Колянко, — только не здесь. Думаю, вы меня пригласили не для того, чтобы я сидел на этом стуле.

— Разумеется, — проворчал Дзярский. — А теперь — к делу. Через минуту сюда зайдёт Юзеф Сюпка, железнодорожник. Я буду допрашивать его и потому пригласил сюда вас.

— Спасибо за приглашение, — живо ответил Колянко, — я приятно удивлён. Надеюсь, этот факт откроет новую эру в наших отношениях.

— Я бы хотел, — продолжал Дзярский, барабаня пальцами по столу, — кое-что вам предложить.

— Что именно? — осторожно спросил Колянко, прищурив насмешливые глаза.

— Перемирие. Союз. Сотрудничество, — сухо ответил Дзярский, глядя прямо в лицо Колянко.

— Принимаю, — спокойно согласился Колянко, — и рад вашему предложению. — Да, — добавил он, — как вы отнесётесь к тому, чтобы привлечь к нашему союзу доктора Гальского?

— Удачная мысль, — сказал Дзярский. — Я согласен.

— Прекрасно. Гальский возьмёт на себя психологическую сторону проблемы, вы — юридическую, а я — морально-общественную.

— Какой проблемы? — поинтересовался Дзярский.

— Проблемы человека с белыми глазами.

— Вы хотели сказать, пан: человека в котелке и с зонтиком, — поправил Дзярский.

— Это ерунда, — возразил Колянко, вскакивая с подоконника. — Я убеждён, что человек с белыми глазами не носит ни котелка, ни зонтика, что он вообще не преступник и не сводит никаких бандитских счётов. И пока что мы ничего о нём не знаем. С самого начала я был на стороне этого истребителя варшавских хулиганов и никогда не скрывал своих симпатий. Вы советовали мне тогда опубликовать статьи о нём, и это было с вашей стороны попыткой перечеркнуть мои планы.

— Правильно, — спокойно заметил Дзярский. — И я совсем не удивился, когда вы не согласились. Но теперь ситуация изменилась, и, думаю, было бы полезно проинформировать об этих делах общественность.

— Я должен немного подумать, — серьёзно ответил Колянко. — Возможно, Сюпка добавит что-нибудь к тому, что нам известно.

Дзярский снял телефонную трубку, и через минуту сержант Мацеяк привёл Юзефа Сюпку и сел за стоявшую на столике пишущую машинку.

Колянко внимательно присматривался к неказистому, с невыразительным лицом человеку в железнодорожной форме из толстого сукна.

— Прошу садиться, — сказал Дзярский, указывая Сюпке на стул напротив себя. Сюпка сел, положив форменную фуражку на колени.

Сержант Мацеяк заложил в машинку чистый лист. Дзярский вытащил из розовой папки какую-то бумагу.

— Вот ваши первые показания, — сказал ой Сюпке. — Вы дали их сразу же после смерти Мехцинского.

Сюпка кивнул головой. Колянко отвернулся к окну и закурил сигарету, всматриваясь в яркую голубизну варшавского неба над крышами домов в стиле барокко.

— Вы припоминаете свои показания? — коротко спросил Дзярский.

Сюпка кивнул головой.

— Так точно, — хрипло ответил он.

— Итак, прошу рассказать, пан Сюпка, — продолжал Дзярский, — подробнее о том четвёртом человеке, который упоминается в ваших показаниях. Что с ним произошло? Почему он не дал показаний там, на вокзале? Куда делся?

— Не знаю, куда тот человек делся, — начал Сюпка ломающимся от волнения голосом. — О нём я могу сказать немного. Фактически, как только всё произошло, он сразу же куда-то исчез. А когда я бежал, чтобы нажать на тормоза, он наскочил на меня сзади, холера его знает — хотел мне помешать или сам получил по морде и старался поскорее добраться до выхода. Я только заметил, что на бегу он потерял шляпу — такую круглую, знаете, пан, их когда-то носили. Котелок — вот как она называется.

У Дзярского сильно забилось сердце, но даже блеском глаз он не выдал своего волнения. Колянко быстро отвернулся, выронив из рук сигарету. Сюпка не заметил, какой эффект произвели его слова, так как Колянко стоял сзади. Мацеяк печатал не очень быстро, но старательно и упорно, сосредоточив всё внимание на своей работе.

— Пан Сюпка, — отозвался Дзярский, спокойно поигрывая карандашом, — прошу вас, хорошо подумайте и вспомните хоть какую-нибудь деталь, касающуюся четвёртого человека.

— Ничего не припоминаю, — ответил после некоторого раздумья Сюпка. — Ну такой невысокий, наверное, такой, как я, может, немного повыше. Темно было, вы же сами, пан, понимаете, больше я ничего и не видел.

— А может, вы, пан, уточните свои первые показания о том, который дрался с Мехцинским? Попытаетесь ещё раз его нам описать?

— Уточнить показания об этом человеке не могу, — официальным тоном начал Сюпка, — так как едва его видел, настолько быстро всё произошло. Описать тоже не в состоянии, поскольку не разглядел. Только то, — тут он нервно сглотнул, и голос его стал скрипучим от отчаянного волнения, — только то, как он схватил и бросил свою несчастную жертву.

— Как это бросил? — холодно перебил его Дзярский, поднимая печатную страницу. — Ведь тогда, первый раз, вы, пан, показали, что противник Мехцинского схватил его за куртку, крикнул: «Не буду тебя бить!» — и тут же отпустил. Только потом Мехцинский стал убегать.

— Так точно, — лихорадочно начал Сюпка. — Так я говорил, но… всё было не так!

— А как было? — В голосе Дзярского прозвучала угроза. — Или вы, пан, хотите сказать, что отказываетесь от первых показаний?

— Так точно. Именно так… отказываюсь от показаний, — пробормотал Сюпка, вытирая грязным платком мокрое лицо.

— Итак, прошу вас, пан Сюпка, — сурово проговорил Дзярский. — Надеюсь, вы понимаете, какие последствия для вас может иметь факт ложных показаний во время первого допроса?

Сюпка взглянул на него глазами глупого пса, которого лупят палками сразу с двух сторон.

— Пан комиссар, — тяжело простонал он, — я боялся, страшно боялся. И теперь боюсь… О, Иисусовы раны, как боюсь. Но что ж поделаешь?

— Чего вы боитесь? — спросил Дзярский.

— Этого Мехцинского бросили под поезд.

И вдруг — как из проколотого пузыря с быстрым шипением вырывается воздух, так и Сюпка, путаясь и спотыкаясь на отдельных слогах, стал говорить, захлёбываясь словами:

— Тот, другой, схватил его за куртку, тряхнул, а потом толкнул к выходу. Мехцинский кричал: «Спасите! Помогите!», — поэтому я и бросился вперёд, так как лежал тогда на полке. Было совсем пусто, а я — немного под градусом. Всё случилось настолько быстро, я и опомниться не успел. Шумит на ходу в этих электричках так, что совсем ничего не слышно. Тот тянул Мехцинского за одежду, а когда двери раздвинулись, он ещё и выглянул наружу. Видно, быстро догадался, что по соседней колее мчит экспресс, и… бах! этого бедного Мехцинского прямо под колёса… на рельсы…

Мацеяк, закусив губу, старательно печатал, клавиши упорно стучали. Колянко почувствовал, как у него пересохло в горле, и стал лихорадочно искать спички, которые держал в руках.

— И вы, пан, всё это видели? — бесстрастно спросил Дзярский, словно ошеломляющие показания Сюпки были всего лишь отчётом трамвайного контролёра.

— Видел, — ответил Сюпка, и голос его драматически задрожал.

— А чего же вы, пан, сейчас боитесь? — холодно повторил Дзярский: видимо, он считал, что сенсационные разоблачения Сюпки уже исчерпаны.

— Пан комиссар, — простонал Сюпка, вставая, потом снова сел, вытирая платком мокрый лоб, — мы на Варшавском узле знаем… нам известны… Мы слышали о таких историях, от которых лучше держаться подальше. Избави Бог узнать их поближе! Уж мы, железнодорожники, имеем на этот счёт своё мнение… Злых людей достаточно, пан комиссар, а такой злой человек способен на всё. Несколько железнодорожников уже закончили свою жизнь на рельсах, как этот Мехцинский.

— О чём вы, пан, говорите? — Дзярский взглянул на Сюпку так, что тот от страха зажмурил глаза.

«Конец! — с отчаянием подумал Сюпка. — Если теперь этот за меня возьмётся, то я до конца жизни отсюда не выйду…»

— О чём вы, пан, говорите? — повторил Дзярский. — Может, выскажетесь немного яснее? Какие-то факты? Конкретные случаи?

— Пан комиссар, — плаксиво начал Сюпка, — я не знаю. Я маленький человек… Чего вы от меня хотите? — Его лицо неприятно и смешно исказилось, слёзы потекли по морщинам. — Такая беда! И нужно же мне было при этом присутствовать! Что я могу знать о таких вещах? Разве мало было несчастных случаев с кондукторами под Воломином, под Тлушем, на станции в Зомбках? Отпустите меня, пан! Я уже сказал всё, что знаю. Разве я виноват, что люди убивают друг друга, как блох…

Вне всякого сомнения, Сюпка плакал! Он был на грани нервного шока, неподдельной истерики.

Дзярский мягко остановил его:

— Ну хорошо, хорошо, пан Сюпка, на сегодня хватит. Вызовем вас ещё раз. Сержант, прошу вывести гражданина Сюпку.

Мацеяк встал из-за стола пишущей машинки. Сюпка несколько раз поклонился. Оба вышли. Через минуту Мацеяк вернулся.

— Постоянное наблюдение, — обратился к нему Дзярский. — Прошу выделить специально двух людей, и пусть всё время за ним следят. Нужно проверить его карточку в личном отделе Окружной дирекции Варшавского железнодорожного узла.

— На какой день его вызывать снова? — спросил Мацеяк.

— Не будем вызывать, — усмехнулся Дзярский. — Нет необходимости. Если он говорил правду — ничего нового уже не добавит. Если же обманывал, нужно защитить его от неприятных последствий лжи. По сути нас интересует одно: в чью пользу и по чьему поручению он лгал? Сержант, организуйте, пожалуйста, наблюдение.

Сержант Мацеяк вышел из комнаты.

— Уфф, — глубоко вздохнул Дзярский и посмотрел на Колянко, который стоял, опершись на окно, и жадно курил.

— Поручик! — воскликнул он. — Чтоб его черти взяли! Ведь он сообщил сенсационные вещи, этот Сюпка.

— Да, — спокойно согласился Дзярский, — просто сенсационные. И потому предлагаю, чтобы вы, пан, о них написали. На сей раз это будет в интересах вашего… любимца.

Колянко шёл по Вильчей и думал о силе привычки, которая толкает его в кресло парикмахера Мефистофеля-Дзюры, работающего на другом конце города. Он стригся у него последние восемь лет, и никакая сила не могла заставить Колянко изменить своей привычке. Дзюра был человеком серьёзным и приличным — он, правда, заикался, но, поскольку не имел склонности к красноречию, это ему нисколько не мешало. В нём не замечалось также ничего дьявольского. Согласно метрике, он имел два имени, Антоний и Кароль, но никто о них не знал, и обитатели всех поперечных улиц между Маршалковской и Мокотувской знали его исключительно под кличкой Мефистофель. Она пристала к нему с лёгкой руки начальника одного из отделов Польского радио, который проживал в том же доме, где находилась парикмахерская Дзюры. Этот директор, седой человек в очках, с насмешливым лицом, известный выдумщик и острослов, наблюдая как-то за склонившимся над головой очередного клиента Дзюрой, воскликнул:

— Да это же настоящий Мефистофель, клянусь любовью к собственной жене!

И с этой минуты Антоний Кароль на веки вечные превратился в Мефистофеля. Нужно признать, что это прозвище было довольно удачным: танцуя вокруг клиента, сидящего лицом к зеркалу, или размахивая растопыренными руками, вооружёнными расчёской и ножницами, Дзюра в самом деле немного напоминал могущественного посланца ада. Худое лицо с изрядных размеров носом и немного загадочная улыбка, которая по сути маскировала сдержанную робость этого человека, ещё больше усиливали впечатление демоничности.

Колянко вошёл через открытую настежь дверь в небольшое помещение с кассой и обязательной перегородкой из матового стекла. На круглых стульчиках сидели клиенты. Возле головы, торчащей из-под белой простыни, возился молодой помощник Дзюры по имени Мецек. Дзюра стоял рядом с пустым креслом, старательно складывая чистую простыню. Мрачный вид, с которым он это делал, сразу же привлёк внимание Колянко.

— И долго ещё придётся вас ждать, пан Мефистофель? — спросил Колянко, бросая неприязненный взгляд на посетителей.

— Долго, — ответил Мефистофель — Дзюра, — до понедельника. Мне нужно уйти. Важные дела. Мецек подстрижёт вас, пан, если вы непременно хотите сегодня.

— Могу и подождать, — примирительно ответил Колянко. Его удивила несвойственная Дзюре раздражительность и то, что парикмахер перестал заикаться.

«Видимо, чем-то очень взволнован», — подумал Колянко. Многолетнее знакомство с парикмахером научило его, что Мефистофель заикается только в минуты полного спокойствия и хорошего самочувствия, а как только начинает нервничать, говорит совсем гладко.

— Вы идёте, пан Мефистофель? — спросил Колянко.

Дзюра кивнул головой, как человек, отрешённый от всего земного, и ответил:

— Иду.

Снял фартук, надел пиджак из грубого сукна в серо-чёрную крапинку, бросил Мецеку:

— Не закрывай парикмахерскую, пока не вернусь, — и вышел за Колянко.

Журналист шёл рядом с Мефистофелем, искоса поглядывая на него. После долгого молчания спросил:

— Что-то случилось, пан Мефистофель? Вы сегодня такой необычный, словно нервничаете.

Дзюра молчал; на его тридцатилетнем, молодом и серьёзном лице ничего не отразилось.

— Ничего, — ответил он наконец не слишком любезно. При этом уголки его губ и глаза, несмотря на отчаянные попытки сдержаться, выразили внезапно такую тяжёлую и гнетущую печаль, что Колянко сразу же обо всём догадался.

— У меня есть неприятности, — тихо сказал через минуту Мефистофель, словно бы с отчаянием открывая тайник, который так долго и напрасно пытался скрывать.

— Не могу ли я вам чем-нибудь помочь? — тактично спросил Колянко. — Вы же знаете, как я вас люблю, пан Мефистофель.

— Нет, пан, вы не можете ничем мне помочь, — губы Дзюры искривились в неестественной улыбке. — Никто мне уже не в силах помочь, даже я сам. Иду на решающий разговор с единственной женщиной, которую любил, — признался он.

— Которую вы любите, — деликатно поправил Колянко.

— Да, люблю, — твёрдо выговорил Мефистофель, — но что из того? Она вела себя, как последняя девка, и я иду покончить с этим делом раз и навсегда.

— Пан Дзюра, — задушевно сказал Колянко, — будьте же мужчиной. Нельзя поддаваться таким неприятностям. Они настолько часто случаются.

— Часто, — бездумно повторил Мефистофель; что-то задрожало у него в горле. — Ну и что, если случаются? Я хотел через месяц жениться, дать ей всё, вытащить из этой проклятой жизни. Я спокойный человек, — не покладая рук работал бы ради неё, только бы был дом, дети, воскресенье как воскресенье, мебель как мебель, приличные занавески, нормальные подарки на праздники… Я любил её.

— Поверьте мне, пан: наверняка всё хорошо кончится.

— Вы думаете? — старательно скрываемая надежда прозвучала в голосе и взгляде Мефистофеля. — Нет, нет! — выкрикнул он. — Иду, чтобы порвать с ней. Раз и навсегда. Договорился встретиться с ней в четыре в «Швейцарской».

— Наверняка, — повторил с меланхолической опытностью Колянко, — наверняка всё закончится хорошо, вот увидите. Потому что вы этого хотите, очень хотите.

— Никогда в жизни! — пылко возразил Дзюра. — Совсем не хочу! А если бы и хотел, — не могу! Всему есть предел! Я серьёзный человек. Схвачу за патлы, отлуплю и выброшу вон! Как может быть иначе! Нашла себе молодого парня и бегает за ним, как кошка за мышью. Я человек серьёзный, — сами знаете, правда? Который час? — воскликнул он с неожиданным страхом. — Только бы не опоздать!

— Половина четвёртого, — ответил Колянко.

— Иду, — решительно заявил Мефистофель. — Я ведь должен прийти на несколько минут раньше, правда?

— Правда, — вздохнул Колянко. — Я провожу вас. Иду в ту сторону.

Они свернули на Новогрудскую, к кофейне «Швейцарская». Это заняло пять минут.

— У меня ещё есть время, я пройдусь с вами до угла, — неуверенно проговорил Дзюра.

Было очевидно, что он боится одиночества и нервного ожидания за столиком.

— Вы, пан Мефистофель, загляните в кофейню, — с иронией предложил Колянко. — Возможно, она вас уже ждёт.

Мефистофель не уловил иронии: он зашёл в кофейню и тут же вернулся к Колянко.

— Нет её, — сказал он, отчаянно борясь с унынием, которое невольно отразилось на его лице. — Пойдём, — добавил он, как человек, не имеющий ни малейшего представления о том, что ему делать, и, главное, что он должен делать. Оба прошли несколько шагов до перекрёстка, где вибрировало уличное движение. Толпа на тротуаре густела, и продвигаться вперёд становилось всё труднее. Возле большого цветочного магазина, витрины которого утопали в ландышах и фиалках, Дзюра остановился.

— Дальше не иду, — проговорил он, подавая руку Колянко, — возвращаюсь.

Колянко остановился, чтобы попрощаться, обернулся и крикнул:

— Что с вами?!

Лицо Мефистофеля — Дзюры посинело, глаза остекленели от боли. Колянко проследил за его взглядом: от отеля «Полония» переходила через дорогу молодая девушка, быстро ныряя в толпе прохожих. Ступив на тротуар, недалеко от Колянко и Дзюры, девушка поспешно направилась к Иерусалимским Аллеям.

— Который час? — сдавленным голосом шепнул Дзюра.

— Без десяти четыре, — ответил Колянко.

Достаточно было протянуть руку в толпу. Мефистофель так и сделал, и девушка остановилась, неожиданно задержанная его рукой. Она повернула к нему мгновенно вспыхнувшее лицо.

— Ты шла в «Швейцарскую»? — спросил Мефистофель без слова привета.

— Ддда… Нннет. Как поживаешь? Добрый день… — растерянно лепетала девушка.

Колянко окинул её быстрым оценивающим взглядом: она была красива. Бессмысленно, излишне наложенные румяна, губная помада и краска для бровей не могли испортить чудесное смуглое свежее лицо, пышные чёрные волосы, большие тёмные глаза и полные, красиво очерченные губы. Несмотря на грубую косметику, от этого лица веяло молодостью, здоровьем и красотой.

— Ты же договорилась встретиться сейчас со мной? — трагически тихим голосом спросил Дзюра. Было заметно, что его смущает присутствие Колянко.

— Видишь ли, Кароль, — отозвалась девушка, — я шла собственно…

Замешательство на её лице уступило место нескрываемой враждебности: её просто бесила эта идиотская случайность, эта совсем не нужная встреча.

— Немного не в ту сторону шла, — заметил с кривой усмешкой Мефистофель. — «Швейцарская» — вон там, — указал он с мелочной точностью.

— Я собиралась немного опоздать, — неохотно ответила девушка. — Видишь ли, Кароль, сегодня я не могла.

Она лгала, как лгут люди, желающие, чтобы их собеседники знали об этом и не имели к ним претензий. Колянко усмехнулся, почувствовав её настроение, но Мефистофель не понимал таких тонкостей.

— Врёшь, — грозно проговорил он, и только когда девушка не возразила, понял, что наткнулся на какое-то неизвестное ему препятствие. — У тебя же сегодня выходной день, ты могла зайти, предупредить меня, что не придёшь… — продолжал Мефистофель беспомощно и мягко.

«Знает, что у неё выходной, — подумал Колянко. — О таких вещах всегда знают. Видно, что он помнит всё. Думает о ней постоянно».

Ему было ясно, что его присутствие раздражает Мефистофеля.

— Позвольте, пан редактор, — проговорил наконец тот, — я вас представлю, а то мы так стоим… Панна…

Колянко протянул руку и, приветливо улыбаясь, быстро сказал:

— Добрый день и до свидания. Мне очень приятно с вами познакомиться, но пан Мефистофель знает, что я ужасно спешу. Желаю вам всего наилучшего.

Девушка взглянула на него так же равнодушно, как смотрят на дерево, рожок для надевания ботинок или недоеденную картошку.

«Так смотрят женщины, без памяти в кого-то влюблённые, — подумал Колянко. — Бедный Мефистофель…»

Ещё раз поклонившись, он быстро пошёл в сторону Братской.

……………………………………………………

Колянко долго кружил по улицам. Его ужасно угнетало призрачное видение: парикмахер Мефистофель — Дзюра с помощью бритвы лишает себя жизни. А метрах в десяти от него впереди шёл Кубусь с той самой девушкой. Он не держал её под руку, они шли, даже не касаясь друг друга, но столько поэзии было в ритме их шагов, такой красотой окутывали их дымка сумерек, мягкий свет первых фонарей, и веяло вокруг таким благоуханием мая, молодости и любви, что Колянко на мгновение перестал понимать, куда и зачем идёт. Ему показалось, что он просто ищет образ того быстротечного счастья, которое встречается только раз в жизни и так убедительно и полно воплотилось в этой паре. Он радовался счастью Кубуся и плакал над собой.

Подошёл трамвай, и Кубусь простился с девушкой, севшей во второй вагон. Прощание было сдержанным, почти холодным, но Колянко ощутил радостную уверенность в том, что нить, связывающая этих двух, не разорвалась, что мысли их сплетены между собой, как пальцы влюблённых, что трамвай ничего не забирает у Кубуся. Нарушая все правила пользования городским транспортом, он вскочил на подножку и стал протискиваться назад.

Девушка вышла на углу Желязной и Хлодной. Она неторопливо шла по Желязной в направлении к Златой. Улица была слабо освещена, вокруг сновало множество людей, слышались громкие разговоры, смех. У ворот сидели на низеньких скамеечках старые дворничихи, из открытых ещё магазинов пробивались лучи света и пахло вечерним хлебом. Гуляли молодые пары, громко разговаривая и смеясь, как бывает только в начале знакомства. Некоторые тихо шептались, прижавшись друг к другу, что обычно для второй фазы счастья, а другие шли и обиженно молчали, ибо для них настала уже третья фаза — заботы, которые у всех молодых людей одинаковы, но им самим кажутся совершенно исключительными и незаслуженными.

«Как он сегодня сказал? — размышлял Колянко, не отрывая взгляда от стройных ног идущей впереди девушки. — Он сказал, что включаются в игру какие-то переживания. Что в последнее время мы редко видимся. Кубусь, Кубусь! Разве мало беды Мефистофеля-Дзюры? Милый мой, глупый мальчишка, ты ещё не знаешь, чего можно ожидать от женщины. Но я знаю, и я здесь, чтобы тебе это сказать и помочь».

Девушка зашла в кооперативный магазин, и Колянко пришлось нырнуть в толпу покупателей. Она купила четвертушку масла, немного ливерной колбасы и печенье; всё это было уложено в сумку, извлечённую из кармана пиджака.

«Вот то, что больше всего нравится мужчинам. Покупки для нас», — с горечью подумал Колянко: он хорошо знал, как Кубусь любит такую колбасу. Девушка вышла из магазина, прошла ещё несколько шагов и открыла дверь второразрядного бара.

«Ну, конечно…», — подумал Колянко и через минуту вошёл в ту же дверь, прочитав вывеску «Бар “Наслаждение”». Через минуту он уже пожалел, что зашёл сюда. Дешёвенький бар был почти пуст, но Колянко сразу же почувствовал себя здесь лишним. Из-за обитой никелем стойки к нему с любопытством повернулось лицо полной женщины. Официант, сидевший с закрытыми глазами на перевёрнутом стуле, открыл один глаз и вперил в Колянко пронзительный взгляд.

«Зачем я сюда пришёл?» — стучало в голове Колянко. Широкоплечий официант подошёл к столику, за который сел журналист, и спросил с ноткой раздражения в голосе:

— Что подать?

— Большую кружку светлого! — ответил Колянко.

На лице и во взгляде официанта он прочёл выразительный вопрос: «Чего ты тут ищешь, недотёпа? Чего этой морде надо?» У него появилось желание поскорее удрать отсюда, без единого слова.

В это время из-за потёртой портьеры вышла девушка Кубуся. Она была в грязноватом фартуке и вытирала руки тряпкой. Колянко окончательно растерялся.

«Ничего не понимаю, — почти испуганно подумал он. — Она здесь работает?»

— Гавайка, — позвала толстая женщина из-за стойки, — выдай бутылку светлого. Иду ужинать.

«Гавайка! — повторил про себя Колянко. — Как удачно!» Чёрные волосы, большие тёмные глаза, пухлые губы, немного выступающие скулы. «Гавайка… Хорошо».

Официант принёс бутылку пива и большую поллитровую кружку.

«Почему тут так враждебно на меня смотрят?» — задумался журналист.

— Пан официант, — крикнул он со всей возможной вежливостью, — могу я расплатиться?

Он смотрел на девушку, и взгляды их встретились.

«Узнала меня, — подумал он с досадой. — Что теперь будет?» — Рубашка прилипла у него к спине от беспокойства.

Гавайка вышла из-за буфета и подошла к Колянко, всё ещё держа в руках тряпку.

— Мы знакомы, — проговорила она холодно и многозначительно, подсаживаясь без приглашения к его столику. — Зачем вы сюда пришли, пан?

— Добрый вечер! — натянуто улыбнулся Колянко. — Я оказался здесь совсем случайно. Мне захотелось пива.

— А-а-а, — проронила с сомнением Гавайка, — наверное нет. Вы, пан, коллега Кароля Дзюры. Должно быть, он вас сюда послал. Он уже устраивал такие номера, когда мы в последний раз поссорились.

— Коллега? — усмехнулся Колянко с недоброй иронией. — Это слишком сильно сказано.

Внезапно он почувствовал, что дорого бы дал, чтобы завоевать доверие девушки.

«Как это сделать? — лихорадочно размышлял он. — Как этого добиться?»

Тёмные, с красивым разрезом глаза Гавайки наблюдали за ним насторожённо и враждебно.

— Этот Кароль — очень приличный парень, но скажите ему, пан, чтобы он от меня отвязался. Ничего не поделаешь. Я ему уже сказала сегодня, а он настаивает. Жалко, но что делать?

Что-то похожее на внезапное желание поделиться с кем-то своими чувствами блеснуло в глазах Гавайки.

«Сейчас!», — подумал обрадованный Колянко и хитро спросил:

— А кто тот парень, с которым вы, панна, были сегодня? Такой блондин?

— Люлек? — бросила девушка, явно польщённая его вопросом, но тут же сощурилась, как кошка. — А вам что до этого? Кто вы такой? — спросила она, повышая голос.

Официант у буфета посмотрел на них с интересом.

— Вы, панна, отвечайте, хорошо? Только без крика… — сделал Колянко рискованный ход.

— А… так один знакомый, — неожиданно тише и спокойнее ответила Гавайка.

— Кто он, этот Люлек? — решительно настаивал Колянко.

В глазах Гавайки мелькнула варшавская сообразительность, губы её сложились в хитрую гримасу.

— Хотите спрашивать — сначала покажите удостоверение, — заявила она с осознанной уверенностью. — Ради красивых глаз не скажу ничего. Разговариваю с агентами только так. Не иначе!

«Явно защищает его, боится за него, — подумал Колянко; он ещё не решил, радоваться этому или печалиться. — Неужели с Кубой действительно что-то не так?» — внезапно кольнуло его в сердце.

— Нн-е-ет! — засмеялся он со всей возможной искренностью. — Я не из милиции. Этого Люлека я знаю лучше вас. Я просто шутил, как говорится, брал вас на пушку.

Гавайка смотрела на него с возрастающим недоверием.

— А вы кто такой? — перешла она в неожиданную контратаку. Дзюру знаете, Люлека знаете…

— Я журналист, — серьёзно ответил Колянко. — Знаю массу людей в Варшаве.

Что-то совершенно новое вспыхнуло в глазах Гавайки, и Колянко это заметил.

— Где вы работаете, пан? — спросила Гавайка, почти умоляюще.

— В газете «Экспресс вечорни».

Какую-то минуту оба молчали.

— А вы не могли бы назвать своё имя? — в голосе девушки была мольба, на этот раз уже откровенная.

— Моя фамилия Колянко. — Он пронзительно посмотрел на неё. — Эдвин Колянко.

Глаза девушки потеплели, в голосе зазвучали нотки неожиданной симпатии.

— Он мне всё время рассказывал о вас, — проговорила она без улыбки, серьёзно, с глубоко затаённой ревностью. — Очень вас любит. Говорит о вас, как о своём отце.

Колянко молчал, не зная, что сказать, как отблагодарить за эту искренность.

— Кто? Люлек? — спросил он с хитрой усмешкой.

— Да, Люлек, — подтвердила Гавайка.

В эту минуту за столом, где сидели четверо парней, разразился скандал. Сначала послышались гневные голоса и проклятия. Затем полетел стул, опрокинутые стулья с грохотом упали на пол. Двое парней вскочили на ноги, дрожа от звериной ярости. Это были высокие крепкие молодые люди с багровыми лицами, на которых сейчас пылала ненависть. Два их товарища тоже рывком поднялись, бледные и дрожащие. Они бросились разнимать противников, выкрикивая пискливыми от волнения голосами:

— Юзек! Успокойся! Владек! Не дури! Прошу тебя! Юзек! Уймись! Сделай это для меня! Тут люди! Владек! Возьми себя в руки! Юзек!..

Гавайка побледнела. Колянко почувствовал, что сердце словно разрывается от волнения и бьётся уже где-то в горле. Он был не в силах оторвать словно загипнотизированный взгляд от этой группы, не мог сдвинуться с места.

Из-за портьеры выскочил коренастый человек с толстой шеей и точками на огромном носу. Он кинулся в самый центр свалки, выкрикивая:

— На улицу! Вот отсюда! Сейчас же! Гавайка, в милицию!

Противники рвались друг к другу, дёргались в объятиях товарищей.

— Юзек! Ради ран Божьих! Владек! Дорогой! Брат!

— Он мне тут не будет тявкать, этот голодранец паршивый! — тяжело дышал Владек.

— Я ему покажу, золотарю вонючему! — хрипел Юзек.

«О Боже! — лихорадочно думал Колянко. — Они же поубивают друг друга. Такие здоровенные, сильные парни…»

— Милиция-я-я! — вопила толстая кассирша.

Дверь бара распахнулась от толчка снаружи, несколько людей вбежали внутрь и нерешительно остановились. В этот миг Владек на секунду вырвался из рук товарища, схватил Юзека за волосы и дёрнул вниз, стукнув его одновременно коленом в подбородок. В волосах Юзека брызнули узкие струйки крови, лицо сразу побагровело и вспухло. Юзек, словно раненый кабан, одним рывком сбросил с себя официанта и товарища и молниеносно, с силой парового молота, ударил кулаком прямо по носу Владека, который стоял, словно огорошенный собственным поступком.

Удар был сильный — послышался треск сломанной кости. Владек обмяк, пошатнулся и упал на опрокинутый стул. Начался настоящий кошмар. Казалось, ничто не может сдержать разрушительную силу, накопившуюся в могучем теле Юзека, и люди, воздух, всё вокруг разлетится сейчас вдребезги. Однако секунды, которая понадобилась Юзеку, чтобы раскидать мебель, преграждавшую ему дорогу, этой секунды хватило Владеку, чтобы схватить бутылку из-под пива. Грохот расколоченных стульев слился со звоном разбитого толстого стекла: одним точным сильным взмахом Владек разбил бутылку о стену и ощетинившимся остриём её горлышка изо всей силы ткнул в лицо Юзека, когда тот кинулся на него из-за поваленной мебели. На какую-то долю секунды в баре «Наслаждение» установилась мёртвая тишина, а потом раздался отвратительный вой Юзека, который обеими руками держался за изуродованное, окровавленное лицо.

Владек бешеным прыжком подскочил к двери и выбежал в темноту улицы, расшвыривая по пути толпу.

— Мамочка! — хрипел Юзек. — Мамочка! — он опустился на колени, не отрывая от головы рук. Никто к нему не подходил. Юзек упал на пол и судорожно забил ногами.

Люди стояли вокруг, как загипнотизированные. И внезапно словно разорвался заколдованный круг. Гавайка первая бросилась в самый центр побоища, за ней официант — пан Сливка, товарищи Юзека, другие люди.

Зазвучали выкрики, полные истеричной тревоги: «Врача! Милицию! Скорую помощь! Спасите!» Но все голоса перекрывал звериный вопль Юзека.

Колянко не двигался с места, словно вросший в землю. Крупные капли пота выступили на его смертельно бледном лице. Вдруг он почувствовал руку Гавайки, подталкивавшей его к выходу.

— Идите отсюда, пан! — услышал он её голос. — Быстрее! Сейчас же! Вот-вот прибежит милиция. Зачем вам попадать в свидетели?..

Колянко послушно позволил вытолкать себя на улицу. Под фонарём, на Желязной, он долго пытался зажечь дрожащими пальцами сигарету.

«Как это можно? — шла кругом его голова. — Как можно? Бутылкой, острым краем, прямо в лицо. В лицо человеку! Как можно!» И внезапно он понял, что Кубусь — тут, в этом баре, с этими людьми. Представил себе чётко и остро, что произошло бы с Кубусем, если бы… Какая-то свалка, скандал… Ясно и холодно подумал, что Кубусь больше не вернётся сюда. Что он, Эдвин Колянко, не может этого допустить.

3

По улицам едва можно было проехать. Маленькие серебристо-голубые машины радиоцентра с громкоговорителями распространяли последние сообщения с трассы велогонки Варшава — Прага — Берлин; к ним устремлялись толпы людей, пренебрегая правилами движения, рискуя жизнью и вызывая гневную брань шофёров.

— Люди посходили с ума из-за этой гонки, — пожаловался Ежи Метеор молодому человеку лет тридцати.

— Угм, — безразлично кашлянул тот.

Они сидели в небольшой машине старого типа, с фибровым лёгоньким кузовом красного цвета. Машину вёл спутник Метеора с довольно-таки противной внешностью: большущим кривым носом, осёдланным очками, и прыщавым лицом. Одет он был изысканно, но крикливо: слишком широкий воротничок, слишком сильно затянутый мятый галстук.

— Поезжайте прямо Аллеями до Желязной, пан доктор, — посоветовал Метеор, заботливо поправляя складку мягких фланелевых брюк.

— Угм, — раздражённо буркнул врач.

— В самом деле, — угодливо улыбнулся Метеор. — Вам необходимо собрать деньги на что-нибудь получше этого грязного футляра на колёсах. — Он указал кивком на неуклюжий кузов машины, в которой они ехали.

Машина свернула на Желязную, потом на Крахмальную улицу и остановилась напротив облупленного каменного дома. Метеор и доктор вышли из машины. Доктор тщательно закрыл дверцу, спрятав ключи в карман. Они прошли через тёмные бесконечные гаражи. Врач бросил недокуренную сигарету и старательно затоптал её подошвой.

Во дворе повсюду валялись различные автомобильные принадлежности, бетонированная площадка для ремонта шасси свидетельствовала о солидности размещённого здесь предприятия. Пятна смазки вокруг, демонтированные машины без колёс, разобранные моторы, рабочие в засаленных комбинезонах и грязных спортивных рубашках, возившиеся возле машин, — всё это составляло картину, полную жизни, немного однообразную из-за преобладания серо-коричневых тонов.

К прибывшим подошёл блондин с пятнами смазки на давно не бритом лице, с приклеившейся в уголке рта сигаретой. Он обтирал тряпьём грязные руки.

— Добрый день, пан директор, — улыбнулся блондин Метеору, не выпуская изо рта недокуренную сигарету: он говорил с певучим провинциальным акцентом.

— Как дела, Пацюк? — дружески поздоровался Метеор. — Пан инженер есть?

— Да, есть, есть, — запел Пацюк. — Прошу, прошу.

Он отступил в сторону, давая им дорогу. Метеор с доктором направились в глубь гаража, и Метеор толкнул фанерную дверь с картонной табличкой, на которой чернела выведенная тушью надпись: «Контора». За фанерной дверью тянулся небольшой коридорчик, где сразу бросалась в глаза тяжёлая обитая кожей дверь с надписью на стеклянной табличке: «Директор». Метеор отворил её и шутливо постучал изнутри. Послышалось громкое: «Прошу!»

Метеор пропустил вперёд врача.

— Привет, Алюсь, — по-приятельски приветствовал он лысого мужчину с длинным обвисшим лицом, который поднял из-за письменного стола бледные, бесцветные глаза и взглянул на вошедших.

— Привет! — холодно ответил, вставая, инженер Вильга.

— Позвольте представить, — непринуждённо жестикулировал Метеор. — Пан доктор Дзидзяшевский, пан инженер Вильга. Пан доктор интересуется хорошими машинами, — продолжал он.

— Это меня очень радует, — скупо усмехнулся Вильга. Доктор Дзидзяшевский ответил такой же усмешкой.

— Угм, — кашлянул он, подчёркивая этим своё присутствие и участие в разговоре, после чего стал с интересом разглядывать всё вокруг.

Комната была без окон, ярко освещённая лампочкой под матовым колпаком. Здесь стояли письменный и канцелярский столы, застланные потёртой зелёной бумагой; у стены размещался конторский сейф. Занавеска из красного сукна против двери скрывала, видимо, вход или нишу.

На фоне этого стандартного канцелярского помещения ярко выделялась большая коллекция серебряных и хрустальных кубков, снабжённых металлическими пластинками с длинными выгравированными надписями. Кубки стояли повсюду: на шкафу, на письменном столе, на полке с бухгалтерскими книгами.

— К делу, панове, к делу! — шутливо напомнил Метеор. — Доктор — старый скупердяй, но решился наконец ликвидировать свой бумажный лимузин и купить что-нибудь приличное. Алюсь, что у тебя там есть на полках?

— «Гумбер», модель 1954 года, с комплектом запасных частей, — безразлично ответил Вильга, без купеческого оживления и малейшего намёка на расхваливание своего товара.

— Осмотреть! — буркнул Метеору доктор.

Сразу было видно, что этот человек вылеплен из твёрдой глины с примесью толчёного кремня.

— Ну, Алюсь, — только Метеор и вносил в это дело что-то похожее на традиционный торговый дух. — Веди! Будем осматривать.

Они вышли из конторы и спустились по железной лестнице в гараж, где в углу темнел силуэт красивой обтекаемой машины. Вильга повернул выключатель, и по углам помещения загорелось несколько лампочек. В глазах доктора вспыхнула жадность. Он долго ходил вокруг оливкового кузова, который поблёскивал чудесным лаком, кое-где, правда, немного поцарапанным. Неожиданно он остановился возле Вильги и, не отрывая глаз от машины, спросил:

— Сколько?

— Шестьдесят, — ответил, закуривая, Вильга.

Доктор быстро вытащил свой портсигар и прикурил у Вильги.

— Даже недорого. Но не для меня.

— Почему же, почему? — встревоженно дёрнулся Метеор.

— Слишком хороша, — сухо ответил доктор.

Вильга понимающе улыбнулся.

— Можно сделать, — проинформировал он деловым тоном.

— Не понимаю, — сухо обронил доктор.

— Сейчас я объясню, пан доктор. — Метеор взял Дзидзящевского под руку. — Добавите ещё восемь, ну, скажем, хотя бы только пять тысяч и будете иметь машину-мечту, такую, как вам нужно.

— Не понимаю, — повторил врач с осторожным упорством.

Вильга поднял на него свои блёклые глаза.

— Мне нравится, что вы автомобилист, доктор. Вижу, как вы смотрите на машину. Люблю автомобилистов. За пять тысяч всё будет в порядке.

— Не понимаю, — в третий раз заявил доктор.

— Видите ли, пан доктор, — тоном терпеливого педагога начал Метеор. — Вы знаменитый гинеколог, которого в Варшаве повсюду ценят. Вы легко зарабатываете свои тридцать тысяч в месяц, не правда ли? Это позволяет вам различными способами облегчать свою жизнь, что, скажем прямо, совершенно невозможно для каких-нибудь референтов министерств. Разве не так?

— Не люблю глупых шуток, — хмуро ответил доктор. — О том, сколько я зарабатываю, можете узнать из ведомости на зарплату в поликлинике, где я работаю.

— Хорошо, хорошо, — благодушно перебил Метеор. — Мы среди порядочных людей, пан доктор. Ты только послушай, что он говорит, Алюсь! — фамильярно обратился он к Вильге. — Дзидзяшевский, гинеколог, золотые руки, человек, которого обожают панночки из хороших семей, живёт на зарплату в поликлинике… Нужно написать об этом в «Шпильки». Лучшая шутка недели, разве нет?

— Заткнись, Метеор, — без тени улыбки посоветовал Вильга.

— Пан доктор, — вежливо обратился он к Дзидзяшевскому, — я вас понимаю. Эта машина вам не подходит, потому что некие злостные и придирчивые учреждения, скажем, такие, как финансовый отдел, который существует исключительно для того, чтобы усложнять жизнь людям с творческой инициативой и размахом, — так вот, эти учреждения могут сделать совсем неуместные выводы из факта приобретения вами такой прекрасной машины. Но есть способы этого избежать. Вы, как автомобилист, знаете, что самое ценное в машине. Значит, достаточно будет применить некоторые косметические меры, чтобы наш «гумбер», не утратив своих ценных качеств, приобрёл такой вид, что агенты налогового отдела заплачут слезами сочувствия, едва его увидят. Это будет стоить пять тысяч.

Врач глубоко задумался на несколько секунд, потом заявил:

— Пятьдесят пять вместе с косметикой, согласны?

— Что вы, пан! — резко дёрнулся Метеор.

— Шестьдесят, — коротко повторил Вильга.

— Не будем спорить из-за каких-то пяти тысяч, — сухо заметил врач. — Согласен.

— На когда это вам сделать, пан? — с холодной купеческой вежливостью спросил Вильга.

— Алюсь! — суетился Метеор. — Что ты творишь! Такая машина!

— Пожалуйста, ещё на этой неделе, — равнодушно проговорил доктор. — Только я не могу перевести деньги на ваш счёт. Получите наличными, хорошо? Не затруднит ли такая операция вашу бухгалтерию?

— Не очень затруднит, — так же вежливо ответил Вильга. — Как-нибудь уладим.

— Потому что, знаете, панове, — доктор неожиданно стал разговорчивым, — столько хлопот с этими деньгами. Вы знали Легабецкого? — обратился он к Метеору.

— Легаку? — с небрежной фамильярностью бросил Метеор. — Ещё бы не знать! Старый кореш. Ходили до войны в одну школу. Вместе получили аттестат зрелости в начале оккупации. Что с ним? Знаю, что денег у него, как ни у кого. Он всегда соображал на этот счёт, и к тому же везло ему здорово!

— Представьте себе, пан, — влип. По крайней мере, на несколько лет. Всё из-за денег.

— Как это? — удивился Метеор. — Ведь Легака — это признанная государством частная инициатива. Предприниматель в рамках всех уставов, патентов и правил.

— Вроде бы и так, — ответил доктор, — но его погубили деньги или, скорее, их излишек. Легабецкий начал свою карьеру сразу же после войны — производил зубной порошок. Казалось бы, несложная технология. Достаточно, как известно, иметь определённое количество мела, чтобы стать фабрикантом большого масштаба. Мы знаем также, что власти тогда имели собственные, достаточно серьёзные, заботы и не придавали особого значения проблеме зубного порошка. Но некоторые достижения Легабецкого показались им всё же настолько подозрительными, что однажды к этому поборнику гигиены явились несколько панов, ещё в военных, выгоревших на солнце мундирах, и конфисковали у него все запасы сырья. Выяснилось, что это даже не мел, а какой-то гораздо более дешёвый минерал. У посетителей было дело и лично к Легабецкому, но они не застали его дома.

Когда он снова появился в Варшаве, то был уже видным деятелем экономики и даже членом демократической партии. Легабецкий имел небольшую фабричку, где работало пятьдесят рабочих, согласно нормам, установленным для частной инициативы. С их помощью Легабецкий изготовлял ответственную деталь какого-то важного аппарата — гидравлического или измерительного. Он рассказывал мне, что аппарат состоит из семи основных частей, и каждую из них делают на отдельной фабрике с коллективом из пятидесяти рабочих. Никогда не говорил только одного: что все семь фабрик подпольно принадлежат ему, и есть ещё восьмая, где собирают эти части в единое целое.

Таким образом, у него работали четыреста рабочих и ещё семь официальных, хотя и фиктивных владельцев этих промышленных предприятий. Голова, да? Нужно иметь голову, чтобы в наших условиях сколотить такой концерн, верно? И поскользнуться на ровном месте! Представьте себе, он уже столько нахватал, что не знал, куда деть. И поэтому заказал большую цистерну из высококачественной меди, которую закопал у себя в саду, на Залесье. Из цистерны выходила труба, маленькое отверстие которой было старательно спрятано в траве, под яблоней. Легабецкий ходил туда по вечерам и каждую неделю бросал через трубу в цистерну золотые доллары, голландские гульдены и английские фунты. Кто-то подсмотрел, милиция выкопала цистерну; от золотой валюты добрались до восьми фабричек, и таким образом припаяли бедному Легабецкому двенадцать лет.

— Жаль человека, — буркнул Вильга. — Такой талант. Финансист.

Доктор обратился к Вильге:

— Буду у вас, панове, в конце недели. Привезу деньги. Ну и, конечно, приглашаю на традиционную рюмку. Вас, пан, тоже, — холодно бросил он Метеору.

— Очень благодарен, — вежливо, но, как всегда, деревянно ответил Вильга; он держался, как образцовый владелец образцового автомобильного салона.

Доктор Дзидзяшевский посмотрел на-него с явной симпатией.

Вильга выключил свет, и все направились к выходу. Во дворе их глаза, привыкшие к полумраку, с минуту ничего не видели. Этой минуты было достаточно, чтобы небольшая тёмная фигура человека, который внимательно наблюдал всю сцену и прислушивался к раз говору возле оливкового «гумбера», беззвучно спряталась за длинный кузов полуразобранного «кадиллака» старого типа.

Во дворе Вильга, Метеор и доктор обратили внимание на кучку механиков и рабочих, которые смеялись и шутили, столпившись вокруг чего-то так тесно, что не видно было даже объекта их шуток.

— До свидания, пан, — проговорил доктор.

— До свидания.

— Знаешь, Алюсь, — сообщил Метеор, — помчусь в контору. Меня дожидается председатель. Я воспользуюсь машиной: пан доктор меня подкинет. Хорошо, доктор?

— Ничего не поделаешь, — равнодушно согласился врач. — Но немедленно — я спешу.

Они попрощались, и Метеор с доктором направились к воротам. Вильга собирался подойти к механикам, но сверху донёсся голос Пацюка:

— Пан инженер, телефон!

Вильга поднялся по железной лестнице наверх, зашёл в контору и, не закрыв за собой дверь, взял трубку.

— Да, — ответил он через минуту. — Буду. С удовольствием. Прошу принять, пан председатель, мою благодарность. Ха-ха-ха, — тихо засмеялся он. — Форма? Да, для меня это очень важно. А сегодняшний вечер я считаю важной датой в истории общественной жизни нашей сферы. Банкет? Прекрасное название! Итак, сегодня вечером в «Крокодиле». Костюм — вечерний, правда? До свидания. Моё почтение.

Он положил трубку, взял со стола сигареты и вышел.

— Пан инженер, — подошёл к нему, Пацюк. — Там пришёл к вам какой-то пан.

Вильга вернулся в коридорчик. На стуле, у двери конторы, сидел маленький невзрачный человечек в тёмном, немного потёртом, очень старомодном костюме; между коленями он держал зонтик, на коленях лежала сброшенная с лысой головы шляпа-котелок; жёлтое лицо с выступающими скулами и длинным носом было, как у спящего, неподвижным и бесстрастным.

«Как я мог его не заметить», — задумался Вильга, но человечек был таким воплощением безликости, что тут не над чем было и размышлять.

— Вы ко мне, пан? — сухо спросил Вильга.

Человечек открыл глаза, тёмные, небольшие, но неожиданно полные жизни, поднялся и ласково усмехнулся.

— Да, — вежливо ответил он, — я насчёт ремонта. Моя машина стоит во дворе.

— Может, мы сойдём вниз? — слегка поклонился Вильга. — Я посмотрю машину.

Он был в превосходном настроении, что проявилось в безукоризненной корректности: удачная продажа смягчила его, приглашение на банкет польстило самолюбию, а этот удивительный человечек, словно выскочивший из какого-то водевиля, окончательно его развеселил.

Оба сошли вниз. Интерес механиков уже пропал, и посреди двора одиноко стояла машина, которая несколько минут назад возбуждала такую шумную весёлость.

Как ни странно, вид этой машины произвёл на инженера Вильгу совсем иное впечатление: выражение его поблёкшего длинного лица неожиданно изменилось, и если на таком лице вообще могло отразиться душевное состояние, которое называют воодушевлением, то это случилось именно сейчас. Коричневый румянец выступил на скулах, вспыхнули большие оттопыренные уши, правое веко задрожало.

— Чья это машина?! — впервые за много лет голос Вильги повысился до восклицания.

— Моя, — пан с зонтиком обратил к Вильге своё сухое лицо и бросил на него взгляд, в котором были и лёгкое удивление, и удовлетворённость.

— Пан, — проговорил Вильга. — Пан…

Он не мог выдавить из себя ни слова: от волнения у него перехватило горло.

Машина, вызвавшая такой восторг у Вильги и такую весёлость у его людей, действительно оправдывала столь противоречивые чувства: это был старинный автомобиль со спицами в колёсиках, так называемый «кабриолет-лодочка», той модели, которая была в моде сразу же после первой мировой войны. У людей со склонностью к бессмысленному смеху он и в самом деле мог вызвать беспричинную весёлость, но у тех, кому было что вспомнить, эта машина пробуждала сладкие сентиментальные чувства.

Среди последних совершенно неожиданно оказался инженер Альберт Вильга: несколько минут он, как околдованный, всматривался в кабриолет, потом схватил своего скромного посетителя за плечо и потащил его наверх, тщательно закрыв за собой дверь конторы.

— Садитесь, пан, — промолвил он, справившись наконец с волнением. — Прошу вас минуту подождать. — Он раздвинул занавеску из красного сукна и открыл спрятанную за ней дверь, которую тут же старательно запер.

«Неужели там есть ещё какое-то помещение? — подумал пан с зонтиком. — Интересно. Ведь эта пристройка опирается на стену сгоревшей фабрики, вход на которую был со стороны Гжибовской. Сейчас, сейчас! Если комната, где я сижу, находится в задней части пристройки, значит, в её наружной стене должен быть какой-то ход. Следовательно, там, на территории разрушенной фабрики, есть ещё помещение, принадлежащее инженеру Альберту Вильге. Возможно, даже квартира? Интересно…»

Вошёл Вильга с бутылкой французского коньяка и двумя рюмками. Он молча поставил рюмку перед своим гостем, налил в обе рюмки топазово-золотистую жидкость, сел за письменный стол и заговорил:

— Выслушайте меня, пожалуйста, пан. Я не выношу дешёвой банальности и принёс этот коньяк не для того, чтобы, как говорится, обмыть дело. Я достал его, желая вместе с вами отметить великую минуту.

— Понимаю, — ответил пан с жёлтым лицом. Его чёрные глаза светились умом. — Я угадываю в вас человека, который знает, чего хочет, а хочет он вещей великих и необычайных.

— Так оно и есть, — кивнул Вильга, поднимая рюмку. Глаза его необычно оживились. — Так и есть, — повторил он. — Думаю, вы, пан, поймёте меня, если я скажу без лишних слов: моя жизнь прошла среди машин. Если я и люблю что-нибудь, то только силуэты машин, гудение мотора, запахи горючего и смазки, прикосновение слегка вибрирующего эбонитового руля… Не знаю, понимаете ли вы меня, пан?

— Да, прекрасно понимаю, — мягко отозвался собеседник, рассматривая кубки, награды, плакаты и эмблемы, которые висели и лежали повсюду. В его взгляде было столько понимания, что Вильга ещё выше поднял рюмку с коньяком.

— Не знаю, кто вы такой, пан, и как вас зовут, — начал он снова, и какой-то необычный пафос зазвучал в его голосе, — но, несмотря на это, а, может быть, именно поэтому, я открою вам свои самые заветные мечты. Сейчас, правда, не то время, но меня не оставляет мысль об одном частном учреждении.

— Что, что? — не на шутку заинтересовался пан с зонтиком.

— Мысль об одном частном учреждении, — серьёзно повторил Вильга. — Видите ли, пан, у меня нет ни жены, ни детей, ни даже дальней родни. Но у меня есть некоторые средства, и потому я бы хотел сделать что-нибудь такое, чтобы оставить по себе память. Итак, я собираюсь основать частный автомобильный музей, чтобы почтить саму идею автомобилизма, и это я напишу в своём завещании. — Тут Вильга кашлянул, тронутый собственными словами. — Вы, пан, наверное, заметили моё волнение при виде вашей машины. Теперь вам будет понятно, почему я так разволновался? Ваша машина — идеальный экспонат номер один. И я предлагаю вам такую вещь: вы получите от меня хорошую современную машину в обмен на ваш кабриолет. Вам не придётся постоянно заботиться о ремонте, запасных частях, непрерывной починке. Ну как? Согласны?

На лице пана с зонтиком отразилась меткая меланхолия.

— Это не так-то просто, — вежливо, но решительно возразил он, — я очень люблю свою машину.

— Прекрасно вас понимаю, — шепнул Вильга, — и не настаиваю. Но надеюсь, что когда вы хорошо продумаете мотивы, которыми я руководствуюсь, то в конце концов дадите своё согласие.

— Возможно, — дружелюбно кивнул пан с зонтиком, — и поэтому мы будем поддерживать постоянный контакт. Да?

— Конечно, — поспешно сказал Вильга. — А что там у вас требует ремонта?

— Кажется, что-то с коробкой скоростей… — неуверенно ответил его собеседник.

— Всё отремонтируем, — сердечно заверил его Вильга. — Будьте спокойны.

В эту минуту в дверь постучали, и вошёл почтальон. Обычный варшавский почтальон в расстёгнутом тёмно-синем мундире с почтовым гербом, в шапке, сдвинутой на затылок, и с большой брезентово-кожаной сумкой. У него были длинные усы неопределённого цвета и светло-бежевые сандалии, которые совсем не шли к мундиру, но зато позволяли ему ежедневно проходить много километров по ступенькам. Почтальон вынул из сумки газетную бандероль и протянул Вильге:

— Подписка, уважаемый пан директор, новый номер «Сцепления».

Вильга взял газету, вынул из кармана пять злотых и протянул почтальону, потом неожиданно обратился к нему:

— Как вас зовут, добрый человек?

Почтальон явно был поражён.

— Пайонк, — ответил он машинально. — Пайонк Антоний.

— Вот рюмка коньяку, — с каким-то болезненным возбуждением предложил Вильга. — Выпейте, Пайонк; вам, наверное, не часто случается пить такой коньяк, а?

— Точно! — согласился Пайонк. — Люди сейчас как-то меньше держат дома водку. Получит первую зарплату, выпьет себе и всё. Ваше здоровье, пан директор!

Он выпил, обтёр рукавом губы и добавил:

— Хорошая водка, мягкая. На каких-то травах, что ли?

Вильга посмотрел на него со снисходительным презрением.

— Коньяк, — ответил он, — «Мартель». Три звёздочки. Так просто не достанете. Ну спасибо.

Почтальон взял шапку и вышел. Через минуту поднялся и пан с зонтиком.

— Значит, пан инженер, я зайду через несколько дней. Хорошо?

— Всегда рад вас видеть, — ответил Вильга.

Пан с зонтиком с достоинством поклонился и вышел.

— Пацюк! — крикнул Вильга.

Зашёл Пацюк с сигаретой в уголке рта, вытирая руки тряпкой.

— А ну, беги посмотри, что там с коробкой скоростей в том экспонате внизу, — распорядился Вильга.

Пацюк вышел, но через десять минут вернулся и сообщил:

— Коробка старая, изношенная, но ещё поработает. Столько лет старик на машине ковылял и ещё поковыляет.

Лицо Вильги снова стало безразличным и бесцветным.

— А поэтому, — приказал он, — насыпь в неё песка или чего-нибудь там ещё, чтобы она раз и навсегда перестала работать, понял?

4

……………………………………………………

……………………………………………………

Прошёл не один час, пока наконец Меринос потребовал счёт. Официант, почтительно поклонившись, подал ему на тарелочке листок бумаги. Меринос взглянул на него, вынул несколько банкнотов и заплатил, не проверяя. Потом встал, старательно свернул «Экспресс вечорни» и положил в карман. За ним двинулся Вильга, потом Метеор с Зильберштейном и Крушина. В главном зале к ним обратились все взгляды: эти пятеро привлекали к себе всеобщее внимание. Отовсюду доносился шёпот:

— Какие-то иностранцы? Частная инициатива? Вон тот, первый, — профессор, я его знаю. Тот молодой — киноактёр. Наверное, с ними ещё литераторы…

От маленького столика в глубине зала, на котором стояла чашка с чёрным кофе, отделилась неприметная фигура в старомодном костюме. Человек быстро пробежал через зал, ворвался в гардероб, выхватил из рук гардеробщика зонтик и котелок, сунул ему пятьдесят грошей и, не дожидаясь проклятий за такие мизерные чаевые, сбежал по лестнице на улицу. Филипп Меринос как раз в это время садился вместе с Крушиной в «вандерер», а Зильберштейн, Метеор и Вильга закрывали за собой дверцу тёмного «мерседеса». Пан в котелке отчаянно замахал зонтиком, озабоченно озираясь вокруг. Машины уехали.

— И именно сегодня, — прошипел пан с зонтиком в бессильной ярости, — именно сегодня дёрнуло меня оставить там машину!

Такси нигде не было видно. Возле тротуара стоял маленький «рено», в котором развозили газеты; задняя дверца машины была открыта, последняя пачка газет полетела на тротуар.

Через минуту шофёр с одутловатым бледным лицом, в мятой рубашке цвета хаки, захлопнул заднюю дверцу и сел за руль. «Рено», смешной и напоминающий коробку, настоящий комод на небольших резвых колёсиках, быстро покатил к выходу из Рынка и помчался по улице Пивной. Возле поворота на Замковую площадь перед его радиатором вспыхнули красным светом фары двух машин, которые не торопясь ехали по улице.

— Поезжай прямо вперёд, — внезапно услышал сзади шофёр, — и сворачивай только тогда, когда я тебе скажу!

Одновременно он ощутил между лопатками что-то холодное и твёрдое, что могло быть металлическим карандашом, трубкой или ключом, но в такой ситуации всегда бывает только дулом револьвера.

Рубашка прилипла к спине шофёра, мокрой от пота; машина запетляла во все стороны. Но через минуту шофёр опомнился, убедившись, что ничего плохого с ним пока не случилось, и осторожно поехал напрямик. Сзади он ощущал металлическую угрозу, но постепенно стал к ней привыкать; давал газ и вёл машину, как автомат, почти не понимая, куда едет.

— Быстрее! — услышал он взволнованный, сдавленный голос.

Шофёр подчинился приказу.

— Медленнее! — услышал он. «Рено» замедлил ход.

Наконец водитель настолько освоился со своим положением, что даже заговорил:

— И нужно же было такому случиться именно со мной. Такое у меня счастье! Пристукнешь меня, брат, или, ещё хуже, приеду домой после двенадцати и снова не высплюсь. Жена мне даст чертей — боится, что я за девками бегаю.

Это был односторонний разговор, так как револьвер сзади его не поддерживал.

— А говорят в Варшаве, — снова с отчаянием начал водитель, — будто что-то злое бродит по городу. Даже в «Экспрессе» писали. Ах, эти злые люди, погибели на них нет, и должно же было такое приключиться со мной…

— Сворачивай налево! — послышался голос сзади, и шофёр свернул без слова протеста.

Так они проехали мост Понятовского и утонули в гуще улиц Саськой Кемпы. Шофёр перестал ориентироваться; он автоматически сворачивал и тормозил, пока не услышал за собой короткое: «Стой!» Потом: «Поворачивай, и чтобы тебя сейчас же тут не было!» Его спины всё ещё касался металл, а сзади заскрипела дверца. Шофёр быстро развернулся на довольно широкой улице. Фары «рено» на какой-то миг осветили невысокую фигуру пожилого пана в котелке и с зонтиком. Шофёру пришло на ум, что можно было бы спросить у него, кто выскочил из машины, но он сразу же отверг эту мысль. «Такое чучело спрашивать?» — подумал он про себя, быстро дал газ и помчал в направлении Французской улицы, как никогда счастливый.

Пан с зонтиком быстрыми шагами двинулся к переулку, где остановились две машины. Его отделяло от них примерно двести метров. Вскоре он уже стоял возле калитки из живой изгороди, украшенной железной решёткой; сбоку была табличка с двумя кнопками. Это означало, что калитка открывается только после звонка в одну из двух квартир. Пан в котелке окинул пытливым взглядом красивую виллу: только в верхнем окне выходившем на террасу первого этажа, горел свет. Он шагнул в сторону, поднялся на цыпочки и вытянул руку как можно выше вверх: так и есть — над живой изгородью тянулась колючая проволока! Пан с зонтиком старательно застегнул тужурку, глубже надвинул на голову шляпу и ручкой зонтика зацепился за проволоку. Через несколько секунд он был уже по ту сторону ограды.

Внимательно осмотрев примыкающую к газону стену под террасой, он, к своему удовольствию, нашёл на ней деревянные перекладины для дикого винограда который кое-где тянулся здесь вверх, сбросил ботинки, ещё плотнее надвинул на голову котелок и ступил ногой на водосточную трубу. Первая перекладина сломалась с сухим тихим треском. Однако он уже успел зацепиться ручкой зонтика за надёжный выступ над окном первого этажа и повис на высоте двух метров над землёй. Несколько смешных, но энергичных движений помогли ему снова стать на водосточную трубу: сейчас он выглядел, как цирковой клоун, невероятно комичный, но в то же время прекрасно владеющий собственным телом. Наконец какая-то перекладина выдержала его вес. Пан с зонтиком быстро перебросил ручку своего вспомогательного орудия на железную балюстраду террасы и поднялся наверх.

«Но как потом спуститься вниз?» — тревожно подумал он, тяжело дыша. Его руки и одежда покрылись густой пылью, но он не обращал на это внимания. Осторожно приблизился к окну — оно было плотно закрыто. Но между шторами оставалась щель, сантиметров тридцать шириной. Мягкий тёмно-золотой свет наполнял комнату, приглушённый шум разговоров долетал из окна. Пан с зонтиком не мог расслышать слова. Он видел четырёх мужчин, которые сидели в креслах и высоко поднимали бокалы с шампанским, тогда как пятый стоял посередине и что-то говорил. Пан с зонтиком жадно всматривался в эту картину. Он знал всех присутствующих, во всяком случае, на вид, и пытался уяснить себе степень существующей между ними зависимости; его мозг лихорадочно работал, стараясь угадать, какие невидимые нити связывают этих пятерых.

Неожиданно высокий человек со смуглым лицом повернулся к окну. Пан с зонтиком обмер. По его целлулоидному воротничку покатились капли пота. Высокий подошёл к окну и опустил шторы, которые совсем заглушили звук разговора. Пан с зонтиком снова устроился так, чтобы наблюдать за происходящим в комнате. В узкой полосе золотистого света виднелась уже только фигура высокого мужчины со смуглым мясистым лицом; его выражение говорило о том, что этот человек не терпит, когда ему возражают. В руках он держал развёрнутый «Экспресс вечорни», потрясал им и что-то очень энергично говорил. Умная, хитрая усмешка появилась на лице пана с зонтиком.

— Ясно, — тихонько сказал он самому себе. — Это совершенно ясно.

Мысли его выстроились в чёткий логический ряд.

«Нужно ещё достать сегодняшний “Экспресс”», — подумал он и стал спускаться вниз. Это оказалось не таким простым делом. Сильно оцарапав лицо, сломав два ногтя и разодрав на локте тужурку, он через некоторое время всё же снова очутился на улице.

Когда пробка из открытой Робертом Крушиной бутылки стрельнула прямо в голову Лёвы Зильберштейна, тот даже не очень обиделся.

— Что поделаешь? — потёр Лёва ушибленное место. — Принцем Уэльским этот Бобусь никогда не будет. Откуда ему знать, как обращаются с шампанским?

— Панове, — провозгласил тост Меринос, поднимая бокал с шумным золотистым вином, — пью за наши успехи!.

— Нужно ли нам вставать? — спросил с холодной усмешкой Вильга.

— Сто лет, сто лет, — начал хорошо знакомый с именинными обычаями Метеор.

— Заткни глотку, — твёрдо бросил Меринос, и все поняли, что речь пойдёт о серьёзных вещах.

— Довольно развлекаться, — заявил Меринос и повёл вокруг тёмными глазами.

Фигуры в креслах съёжились от этого голоса и взгляда.

— Начинаем нормальное рабочее совещание, — с иронией проговорил Меринос. — Я знаю, кто убил Мехцинского, — бросил он внезапно, и в комнате установилась напряжённая тишина. — Тот, кто пристукнул Морица, очень злой человек, — небрежно продолжал Меринос, и от его небрежности у слушателей побежали мурашки по спине. — Очень злой человек, если он тот, кого я имею в виду. Я ещё не вполне уверен, но всё на свете возможно. А этот тип действительно очень злой, и с каждым из нас может случиться то же, что с Мехцинскнм.

Какую-то минуту было абсолютно тихо.

— Ну, я не подведу, — хмуро буркнул Крушина.

Меринос продолжал:

— Всё это не означает, что мы, панове, расходимся по домам. Мы, прошу внимания, только начинаем. Раз уж война — пусть будет война, тем более, что дела складываются неплохо. Во всяком случае, милиция на нашей стороне.

В глазах Зильберштейна, смотревшего на Мериноса, светилось восхищение.

«Имеет голову на плечах, — подумал он, — ничего не скажешь!»

Меринос развернул полосу «Экспресса».

— Сюпка своё дело сделал, он заслуживает награды. Вот тут сегодня есть статья, из которой видно, что милиция уже разыскивает того типа. Того, кто пристукнул Морица. И мы должны помочь в этом милиции. Мои дорогие, — голос Мериноса стал медовым, — ещё немного усилий, и всё образуется. В этом месяце должно состояться одно зрелище, на котором мы, так себе, у полегоньку, заработаем полмиллиона злотых, а может, и больше. Может, и миллиончик, если повезёт.

— Сколько? — взвизгнул Метеор; в ту же секунду он забыл о страхе.

Крушина застонал с испугу — страшно было даже подумать о такой сумме.

— Скажи им, Лёва, — усмехнулся Меринос.

— Скажите сами, пан председатель, — хриплым голосом откликнулся Зильберштейн, но не выдержал и крикнул:

— Через десять дней состоится футбольный матч Польша — Венгрия!

— Что? Где? — воскликнул Метеор.

— Ты с ума сошёл! — крикнул Крушина.

— Тут? В Варшаве? — безразлично спросил Вильга. Его правое веко, однако, начало быстро мигать, что свидетельствовало о сильном волнении.

— Тут, в Варшаве, — спокойно кивнул Меринос, — и этот матч у нас в кармане. Никто о нём не будет знать ещё с неделю, а нам уже всё известно, благодаря коллеге Зильберштейну. Мы с ним уже разработали план всей кампании. Знаем, каким будет принцип распределения, сколько билетов получит Центральный Совет профсоюзов, кто там у них сидит в комиссии, имеем уже в этой комиссии своего человека, знаем, что через типографию нам на этот раз ничего не перепадёт, изучили весь механизм перевозки билетов. Одним словом, этот фарт уже проработан до мельчайших деталей. Так, Лёва?

— Так точно, — горячо подтвердил Лёва. — Полмиллиона заработаем наверняка, если пан Бог даст и всё пройдёт хорошо.

— Но для того, чтобы мы могли спокойно работать, — уверенно продолжал Меринос, — нужно быть настороже. Ты, Роберт, в пятницу займёшься этой ярмаркой. Я уже объяснял тебе, что нужно делать. Это, панове, высший класс акробатики, и если всё пойдёт хорошо, там должен остаться один труп. Это сделаешь ты, Роберт, и твои ребята. У тебя есть новая гвардия, есть люди из отдела витаминов, есть люди Жичливого. Твоё дело, чтобы всё это сработало. Поверь мне, даже прошлогодняя дыня может пристукнуть фраера или, по крайней мере, уложить его на много недель в больницу.

— Так точно, пан председатель, — хмуро отозвался Крушина, — будет сделано. — Ощутив гнетущую тяжесть ответственности, он залпом выпил шампанское, словно это было пиво.

— Не понимаю только, — сухо спросил Вильга, — на каком основании вы считаете, пан председатель, что этот ЗЛОЙ, как вы его называете, придёт на ярмарку?

— У меня нет никаких оснований так думать, — раздумчиво ответил Меринос. — Я просто делаю выводы, учитывая обстановку в Варшаве. Мы знаем, что тут происходит уже три месяца. Ярмарку огородников и садоводов наверняка используют те, кто мешает нам всюду, где только можно, кто бьёт нашу гвардию. Только на этот раз мы подготовимся к встрече с ними. Поможем им поскользнуться… — Меринос сжал могучую ладонь в мускулистый кулак. — Хватит легкомысленно относиться к этим лоботрясам. Мы не знаем толком, кто они и чего хотят, но знаем, что с нас достаточно! Тем более, что и милиция с нами, — усмехнулся он, — а кто-то разрисовал, как куколку, рекламу это ярмарки. Смотрите, вот тут, рядом со статьёй о Морице и ЗЛОМ. Эту статью, — добавил Меринос, — написал наш союзник. Он не подписал её. Интересно, кто бы это мог быть?

— Это Пегус сделал! — воскликнул Крушина.

— Этот Пегус, — усмехнулся Меринос, — толковый парень. Знаешь, Крушина, он мне нужен. Боюсь, пан инженер, что испытание алкоголем на сей раз нас подвело. У меня есть смутное предчувствие, что этот молодчик обвёл нас вокруг пальца.

— Не исключено, — равнодушно ответил Вильга, — но не думаю. Водка разложила его тогда на первичные элементы. Могу поклясться, что он говорил правду.

— Возможно, — с сомнением усмехнулся Меринос, — так и есть. С Сюпкой, как видите, всё сошлось. Во всяком случае, этот Пегус наладил в «Экспрессе» всё как надо. Я думаю: не поручить ли ему организацию продажи билетов? Он может стать достойным преемником Морица, тем более, что они были старые знакомые, и он, наверно, тоже хорошо ориентируется в подобных делах. Как раз такой человек мне нужен.

Меринос заходил по комнате, потом внезапно остановился и сказал:

— Роберт, налей шампанского.

Крушина встал и наполнил бокалы. Меринос поднял свой:

— Ну, братья! За то, чтобы нам во всём везло! За здоровье пана Кудлатого, нашего дорогого опекуна и друга!

Все уставились на него, как загипнотизированные. Мясистое смуглое лицо Мериноса выражало грубую, звериную силу.

Он выпил и отставил бокал.

— Теперь прощайте, панове! — крикнул он с оскорбительной невежливостью, словно разбогатевший выскочка на своих лакеев.

Все поднялись, как по команде, и стали шумно прощаться, кроме Вильги, который налил себе ещё бокал шампанского и медленно его пил. Меринос усмехнулся.

— Вы ведь извините меня, пан инженер?

Вильга слегка поклонился и усмехнулся — тяжело, безразлично, обидно. Лицо Мериноса ещё больше потемнело, но он ничего не ответил.

Когда все вышли, он бросился на диван и снял трубку телефона. Немного подержал её в руке, потом прошептал со злостью:

— Нет, нет! К этой девке?.. Нет! — и положил трубку на место.

5

Марта перестала писать.

— Слушаю, — отозвалась она, беря телефонную трубку, и её лицо стало напряжённым и сосредоточенным.

— Да, это Маевская.

— Не знаю, узнаёте ли вы меня, панна, — послышался в трубке звучный женский голос, — моя фамилия Шувар. Хочу поблагодарить вас за то, что помогли мне найти доктора Гальского, и передать вам от него привет.

— Узнаю вас, — ответила Марта, стараясь говорить как можно вежливее; ей хотелось, чтобы в её голосе звучала усмешка, но усмешки не было.

— Доктор Гальский бесконечно благодарен вам, панна, за оказанную нам услугу, — продолжал голос в трубке.

— Как себя чувствует пан доктор? — холодно спросила Марта.

— Уже значительно лучше, — ответил голос; в нём были нотки спокойной, уверенной удовлетворённости. — Витольд просил передать вам от него привет.

— Прошу также приветствовать от меня пана доктора, — сказала Марта сдержанным дружеским тоном, — очень рада, что ему лучше.

— До свидания, — голос в трубке звучал явной радостью. — Я ему передам. И благодарю от его имени.

Марта положила трубку и беспомощно огляделась. Со стен смотрели на неё пейзажи и натюрморты, «Сапожник» и «Дама в лиловом». Некому было пожаловаться, и Марта почувствовала, как на глаза набегают слёзы.

«Так говорят о дальних знакомых, — с горечью подумала она. — Прошу приветствовать… Очень рада… А вообще это очень нехорошо с его стороны — поручить ей позвонить. Значит, я ему совсем безразлична, и он даже не обижен за то, что я его не посетила. Благодарен мне за оказанную им услугу. Передаёт привет… О-о-о!»

Марта быстро прибрала на столе, накинула на плечи лёгкую серую кофточку, нервным движением взяла корзинку и вышла из комнаты. На часах было без десяти четыре.

«Слишком рано, — с отчаянием подумала она, — я выхожу слишком рано. Что теперь будет?»

Её мысли резко контрастировали с солнечным майским днём, весело движущимися машинами на мостовой Иерусалимских Аллей, с подвижной людской толпой и даже с радующей глаз расцветкой широкой юбки Марты, на которой были яркие полосы какого-то мексиканского или ацтекского узора.

Единственным желанием Марты в эту минуту было броситься на диван, лицом в подушку, в пустой и тихой комнате. Однако сейчас это было невозможно и ничем бы не помогло. Поэтому когда из киоска на площади Трёх Крестов высунулась сарматская голова пана Юлиуша Калодонта и его весёлый голос на всю улицу приветствовал Марту, девушка ощутила что-то похожее на панику.

«Нужно было идти окольным путём», — подумала она с отчаянием, но было уже поздно.

— Почему вы сегодня так рано, Марта? — кричал пан Калодонт. Он стоял возле киоска без шапки, в лёгком пиджаке из альпака, который несомненно считался верхом элегантности ещё до покушения в Сараево.

Марта медленно подошла к киоску; мрак, окутавший душу девушки, несмотря на отчаянные попытки его скрыть, смотрел из её глаз.

— Что случилось? — спросил Калодонт.

— Ничего, — бодро ответила Марта.

— Что случилось? — с нажимом повторил старик, давая Марте понять, что он не лыком шит и не позволит себя обмануть или сбить с толку.

— Ничего, — упрямо повторила она.

— Хорошо! — сердито закричал Калодонт. — Тогда с сегодняшнего дня мы уже не друзья.

Глаза Марты наполнились слезами.

— Пан Юлиуш, — тихо промолвила она. — Так нельзя. Это нехорошо…

Калодонт бросил на неё взгляд, полный сочувствия.

— Марта, я знаю, но и ты знаешь, как меня волнует, чтобы ты… — он безнадёжно запутался.

— Ну ладно — скажу, — кивнула Марта с грустью, скрываемой за горьким сарказмом. — С сегодняшнего дня я решила изменить своё отношение к мужчинам. Буду жестокой эгоисткой, коварной и злой. Вступаю на тропу войны. Меняю жизненные идеалы. Прибегну к любым подлым и низким средствам, только бы увидеть отчаяние в мужских глазах. Война, пан Юлиуш, война! Чтобы дополнительно вооружиться, еду на следующей неделе на толчок. У меня есть триста сэкономленных злотых, за которые я куплю себе на этот сезон новую юбку и сатанинский купальный костюм. А теперь до свидания!

С этими словами Марта гордой походкой отошла от киоска.

«Что с ней? — обеспокоенно подумал Юлиуш Калодонт и сразу же рассердился. — Как поймаю этого доктора, скажу ему такое, что у него глаза на лоб полезут. Обидеть эту чудесную девушку!»

Он сел на свой стульчик и принялся разбирать пачки газет.

— Добрый день! — прозвучало вежливое приветствие за открытым окошком киоска, и Калодонт вскочил на ноги, ударившись при этом головой о трубу не убранной на лето железной печки, так называемой «козы».

— Э-э-т-то п-пан… — заикнулся он от волне и медленно поднял голову.

Старик отчётливо осознал, что сейчас, при свет майского дня, он уже не может не увидеть лица этого человека. Какой-то невидимый барьер ещё отдел его от того момента, когда ему удастся наконец рассмотреть черты, так долго скрытые под покровом тайны.

И вот теперь взгляд Юлиуша Калодонта изучал твёрдый угловатый подбородок, узкий нервный рот с выражением скрытого страдания, которое легко могло переходить в неумолимую враждебность, красивый прямой нос, ясные, очень светлые глаза в великолепном обрамлении чёрных, сросшихся на переносице бровей, прямой линией пересекавших лицо со смуглыми худыми щеками и невысоким лбом под очень чёрными, гладко зачёсанными набок волосами.

— Значит, это вы, пан, — перевёл дыхание Калодонту словно после тяжёлых усилий.

— Это я, — усмехнулся посетитель; его серые глаза смотрели проницательно, но дружелюбно. — Не видели ли вы панны Маевской?

— Видел. — Калодонта невероятно удивлял этот непринуждённый разговор. — Она только что здесь проходила.

— Значит, — огорчился посетитель, — я её сегодня уже не увижу. Наверное, она раньше ушла с работы. Какая неудача…

— Наконец-то вы появились! — сварливо воскликнул Калодонт. — У меня даже голова трещит! Сколько дел!

— Поэтому я и пришёл, — усмехнулся его собеседник. — Поговорим. Но где?

— Я могу закрыть киоск, — предложил Калодонт.

— Нет. Лучше дайте мне место рядом с собой. Будем вместе продавать газеты и сигареты, ладно?

Калодонт открыл дверь киоска и придвинул запасной стул.

— Садитесь, пан, — радостно пригласил он. Ему внезапно показалось, что этот утлый домик из досок и стекла, увешанный газетами, которые не позволяли заглянуть в него с улицы, неожиданно стал какой-то цитаделью, главным бастионом сил добра среди окружающих враждебных сил. — Если бы сюда ещё Компота и Шмигло! — вздохнул Калодонт.

— Вот именно, — согласился гость. — Мы провели бы тогда нечто вроде военного совета. Ведь начинают происходить важные вещи, гораздо более серьёзные, чем я думал.

— Вот-вот, — немного ворчливо подхватил Калодонт. — А вы, пан, не показываетесь целыми неделями, и я не знаю, что и думать.

— Я тоже не знаю, — ответил посетитель; на низеньком стульчике он выглядел как-то по-домашнему и совсем не грозно.

Калодонт ощутил к нему тёплую приязнь.

— Пачку «Познанских», — раздался чей-то голос за стеклом.

Калодонт подал сигареты и взял деньги.

— Незачем вспоминать все глупые сплетни, — тихо сказал Калодонт. — Их не стоит и повторять. Но всё же я должен вам кое-что рассказать.

Он подробно передал сцену в суде, разговор с поручиком Дзярским и Колянко.

— Ну а как вела себя Марта? — задумчиво спросил человек с серыми глазами.

— Конечно, не хотела верить, что вы, пан, могли стать убийцей, — поспешно заверил Калодонт. — Но тот, из милиции, был очень въедливым.

— Милиция меня не любит, это ясно. Не может любить…

— Есть ли у вас, пан, вчерашний «Экспресс»? — послышалось за стеклом.

Калодонт насторожился.

— Нет, — раздражённо бросил он, — нет.

Он снова обратился к своему собеседнику.

— Со вчерашнего дня вы, пан, — самый популярный человек в Варшаве. Конечно, в худшем значении этого слова. «Экспресс» вмиг раскупили, и сегодня целый день люди за ним гоняются.

— Да, я читал, — кивнул гость, — и у меня странное впечатление, что статью писал мой сторонник. Не знаю, почему мне это пришло в голову, но я почувствовал в статье какое-то предостережение.

— А я — нет, — горячо возразил Калодонт. — Всё подробно описано, даже этот перстень. Почему вы, пан, его не снимете, не дожидаясь неприятностей! — внезапно рассердился он. — Только слепит людям глаза.

— Потому что это дорогой для меня перстень. Память о помолвке. — Человек с серыми глазами меланхолически улыбнулся.:

— О вас говорится в статье, что вы — зло варшавских окраин. ЗЛОЙ человек.

— Я в самом деле Злой, — задумчиво ответил гость. — Это правда.

— Ничего не понимаю! — обиделся Калодонт. — Я вижу в статье обвинение, а не предостережение. Это название ЗЛОЙ уже прилипло к вам. Делают из вас, пан, последнего лоботряса, главаря варшавских хулиганов.

— Потому что я с ними борюсь, — по-мальчишески беззаботно засмеялся посетитель. — Вот почему. И всё же я вижу в статье предупреждение. Мои враги так меня назвали, ибо заинтересованы в том, чтобы меня считали Злым. И кто-то, кого я не знаю, пытается известить меня об этом с помощью статьи. Но хуже всего, что я не имею представления, кто же мне враг. От милиции меня отличают только взгляды на методы борьбы, но я не считаю её врагом. Ведь по сути мы хотим одного и того же: чтобы в городе было спокойно. Понимаю, что милиции не по душе такая частная инициатива, но ничего не поделаешь, у меня есть причины действовать так, а не иначе.

— Есть ещё вчерашний «Экспресс»? — снова донеслось из-за витрины.

— Есть, — ответил человек с серыми глазами и, вытащив из кармана газету, отдал её в нетерпеливые руки по ту сторону витрины и взял двадцать грошей.

— Этот железнодорожник врёт, — сказал он углубившемуся в свои мысли Калодонту. — Я не убивал Мехцинского. Мне было бы нетрудно найти железнодорожника и спросить, зачем он врёт, кто его заставил и для чего.

— Может, милиция? — задумался Калодонт. — Возможно, милиция хочет расследовать этот случай любой ценой и любым способом.

— Не думаю, — ответил гость. — В конце концов, там был ещё один свидетель происшествия. Знаю об этом наверняка и удивляюсь, что он не явился в милицию, не дал никаких показаний, исчез как дым. А присутствовал там несомненно. Такой невысокий мужчина. Я успел заметить, что на нём была какая-то странная шляпа — котелок или нечто подобное.

— Есть ли «Сверчок»? — спросил тоненький голосок за стеклом.

— Не морочь голову! — буркнул Калодонт.

— Дайте ему, пан, — посоветовал гость Калодонта. — Какое ребёнку дело до наших забот?

Калодонт протянул в окошко цветной журнал для детей.

— Прошу пачку «Моряков», — попросил в ту же минуту вежливый голос за витриной. Человек с серыми глазами, опережая озабоченного Калодонта, взял с полки сигареты и подал их в полукруглое окошечко. Под майским солнцем сверкнул тысячами огней великолепный бриллиант на пальце небольшой, но широкой и сильной руки.

Невысокий пан в котелке и с зонтиком, взявший сигареты, едва сдержал возглас удивления. Он поспешно заплатил и быстро ушёл. Возле трамвайной остановки, рядом с Институтом глухонемых, он сел на столбик ограды и долго смотрел на киоск, что-то записывая в блокноте.

— А может, стоило бы на некоторое время затаиться? — неуверенно спросил Калодонт.

— Зачем? — удивился гость. — Мы и дальше будем делать своё. Нужно всегда быть готовыми к борьбе, где бы это ни понадобилось. Везде, где слоняется отвратительная варшавская шпана, где она отравляет жизнь. Не могу только понять, откуда исходит попытка организованно действовать против нас, — напряжённо добавил он. — Я ясно вижу из статьи, что идёт какая-то подготовка.

Он поднял лицо, на котором внезапно вспыхнули страшные глаза, знакомые Калодонту по ночной прогулке.

— Не вижу причин, из-за которых варшавская шпана стала бы ввязываться в эту афёру. Но кто знает? Во всяком случае, мы и в дальнейшем не отступимся от своей цели — всегда быть там, где требуется наше вмешательство. Согласны вы с этим, пан Юлиуш?

— Да, — задумчиво ответил Калодонт. — Нужно, чтобы всё свинство — скандалы, хамство, ругань, грубое насилие и хулиганство — получало отпор на каждом шагу. Чтобы за злом, причинённым негодяями, немедленно следовала расплата… Прав да ведь? Именно это и нужно?

— Да, — просто ответил человек с серыми глазами. — Вы высказали то, о чём я всегда думал. Вы мне очень близки сейчас, пан Юлиуш. Вы меня понимаете, а это так редко бывает между людьми…

Калодонт растроганно шмыгнул носом.

— И поэтому мы поедем на ярмарку овощей в Кошиках. Думаю, что там соберётся весь цвет огородников столицы — нужно посмотреть. Прошу известить об этой прогулке Компота и Шмигло. Ярмарка начнётся послезавтра, в двенадцать часов. Встретимся вот в этой кофейне, — указал человек с серыми глазами на угол Иерусалимских Аллей и площади Трёх Крестов.

— Будет сделано, — деловым тоном ответил Калодонт. — Не понимаю только одного, — заколебался он.

— Чего именно?

— Не понимаю, зачем вы, пан, носите с собой оружие?

— Я?! — удивился тот.

— Ну-у-у… да… — неуверенно подтвердил Калодонт. — Та вчерашняя история…

— Какая история? — лёгкое раздражение постилось в голосе посетителя.

— Ну… вы запугали револьвером шофёра машины «Руха» и приказали отвезти себя с Рынка на Саську Кемпу.

— Я? Что за выдумки! Здесь какое-то недоразумение! — вскочил с места гость.

— А кто же? — пробормотал Калодонт, нервно дёргая себя за усы. — Этот шофёр сегодня утром привёз мне утренние газеты. Он говорил и всё ещё дрожал от страха. Я ему посоветовал держать язык за зубами, потому что, если начнёт болтать, может иметь большие неприятности. Кажется, он понял.

— Пан Юлиуш, — слегка усмехнулся человек с серыми глазами. — С первого же дня моей популярности в Варшаве кто-то уже начинает под меня подделываться. Поверьте, я не ношу оружия и не терроризирую шофёров.

— Интересно, — нахмурился Калодонт. — Кто же это был? Тот шофёр сказал: единственный, кто мог видеть человека, выскочившего из его машины, был какой-то неприметный пан в котелке и с зонтиком, который как раз стоял на тротуаре.

— Пан в котелке и с зонтиком? — тихо и задумчиво повторил человек с серыми глазами. — Я уже где-то видел такую фигуру. Ага, когда избили того доктора… Кто же это может быть? Почему он бродит то тут, то там? Чего ищет? О, раны Иисуса! — вскочил он, ударившись головой о жестяную трубу «козы». — Неужели это тот, в вагоне, на Восточном вокзале?.. У человека, стоявшего за тем железнодорожником… тоже был зонтик.

6

Дверь распахнулась без стука, и вошёл редакционный курьер.

— К вам, пан редактор, какая-то женщина, — сообщил он Колянко.

— Пусть войдёт.

— В том-то и дело, что не хочет, — пожал плечами курьер. — Ожидает внизу и просит, чтобы вы, пан редактор, сошли к ней.

— Красивая? — спросил Колянко.

— Ничего себе, — серьёзно ответил курьер. — Немного деревенская.

Колянко запер на ключ комнату и спустился вниз. В вестибюле, у входа, стояла стройная девушка в накинутом на голову и плечи ситцевом платочке. Она поддерживала его рукой у самого подбородка, как делают крестьянки, возвращаясь с базара в непогоду.

— Гавайка, — негромко воскликнул Колянко, — что случилось?

Гавайка обратила к нему бледное лицо без тени косметики, свежее, красивое и печальное.

— Прошу пана, — быстро начала она, — только вы это сможете уладить. Только вы!

— Что случилось? — повторил Колянко.

— Ничего не случилось, — тревожно ответила Гавайка, — но может случиться. Я не хочу, чтобы Люлек приходил в бар «Наслаждение»! Не хочу, чтобы он виделся с этими подонками, имел какие-то дела с ними — с Крушиной, с тем лысым мерзавцем, таким элегантным. Я боюсь… — добавила она тише.

— Чего же ты боишься? — спросил Колянко.

— Не знаю, — прошептала девушка, опуская глаза. — У меня плохие предчувствия. Я… знаете, пан, я не ошибаюсь… Прошу вас, пан, — начала она, поднимая на Колянко прекрасные тёмные глаза. — Вы можете, я знаю, только вы это можете. Сделайте так, чтобы он порвал с ними, взялся за какую-нибудь честную работу. Сделайте! Он вас так уважает, так слушается. Я не потому говорю, что чего-то там от него хочу; правда же, нет. Я знаю: рано или поздно всё кончится — слишком всё красиво, слишком красиво! — долго так не бывает. И он, наверное, меня бросит. Но тут уж ничего не поделаешь. Тут ничем не поможешь… Только бы с ним не случилось ничего плохого!

Её бледное молящее лицо казалось тоньше и трогательнее в обрамлении платка, который она судорожно комкала у подбородка, губы и глаза нежно темнели на сером фоне вестибюля.

— Гавайка, — сурово приказал Колянко, — скажи, что случилось. Ты что-то знаешь, раньше ты не приходила… и вдруг какие-то предчувствия, страхи… Я помогу тебе, но скажи…

Гавайка молчала, избегая его взгляда.

— Да, они там, — заговорила она через минуту, — вчера говорили, что Пегус, то есть Люлек, должен что-то устроить, что будет какое-то крупное дело — на большую монету, что если Люлек… не поскользнётся, тогда… Говорили что-то о ярмарке — там должен остаться какой-то труп… Разве я знаю?! — выкрикнула она в растерянности и волнении. — Я ведь слышала с пятого на десятое… Только отрывки… Пили водку и говорили…

— Кто они? Кто такие? — резко спросил Колянко, испытующе глядя в лицо девушки.

— Ну те… я их не знаю… Не знаю, кто они, — неловко выпутывалась Гавайка; гримаса страха скривила её губы, глаза избегали взгляда Колянко. — Какие-то такие… бандиты, — внезапно решительно призналась она. — И Люлек всё время с ними имеет дело.

— Ты назвала одну фамилию. Какую? Кажется, Крушина или что-то похожее? — допытывался Колянко.

— Не знаю, — отрезала Гавайка; в глазах её снова появилась мольба. — Не знаю. Не мучьте меня, пан, я, правда, не знаю. Только умоляю вас: заберите оттуда Люлека! Дайте ему какую-то работу!

Она снова опустила глаза, прелестный румянец окрасил её щёки.

— Может, вначале ему будет трудно, так даже… я ему подкину немного злотых, потому что такие, как он, не привыкли считать деньги.

Колянко молчал, кусая губы.

— Хорошо, — сказал он, — сделаю всё, что нужно. Обещаю тебе, что Люлек туда не вернётся. Приходи через несколько дней, чтобы я знал, сдержит ли он слово.

— Спасибо, — быстро и тихо промолвила Гавайка. — И пусть пан не позволяет ему идти на эту ярмарку. Те продавцы с возов — я их знаю, от них лучше держаться подальше.

— Хорошо, — бросил Колянко, — не позволю.

— До свидания, — слегка поклонилась девушка. Она надвинула платок на лоб, закутала, как от холода, плечи и быстро вышла, закрыв за собой испачканную типографской краской дверь. Колянко медленно стал подниматься наверх.

Открывая дверь своей комнаты, он крикнул курьеру:

— Пан Юзя, поищите мне редактора Вируса. И пусть он немедленно придёт сюда.

Колянко закрыл дверь и подошёл к окну. Стояла чудесная погода, какая бывает в разгаре весны, солнце украшало тёплыми, золотистыми пятнами каждый закоулок, неряшливый двор, старые, почерневшие крыши. Колянко обернулся, услышав, как кто-то открывает дверь.

В комнату вошёл Кубусь, громко насвистывая популярную песенку.

— Садись! — прикрикнул Колянко. — Мне надо с тобой поговорить.

Кубусь закончил свой свист головокружительным пассажем и сел на стол, по-турецки скрестив ноги.

— Что слышно? — весело спросил он. — Есть что-нибудь новое на страницах? Кажется, ничего сенсационного в снабжении столицы молоком не произошло, правда? Хорошо хоть, что завтра эта ярмарка. Ну и потеха будет — вот увидите, пан Эдвин. — Он бережно поправил свою «бабочку» цвета клубники в сочетании с аметистом.

— Кубусь, — мягко спросил Колянко, — кто такой пан Крушина?

— Мой друг, — непринуждённо сообщил Кубусь. — Приятель и начальник. Один бывший боксёр.

Он быстро взглянул на Колянко, стараясь угадать причину этого неожиданного допроса.

— Кубусь, — мягко продолжал Колянко, — я тоже твой начальник и друг, правда ведь?

— Этого не скроешь, — подтвердил Кубусь, — так называемая непререкаемая истина.

— Кубусь, — настаивал Колянко, — а кто из этих двух друзей и начальников тебе дороже? Я или этот Крушина?

— Ну, знаете, — возмутился Кубусь, — что за нелепый вопрос! Где ваша хищная журналистская смекалка, пан Эдвин? Пошутить уже с вами нельзя! Клюёте на любую провокацию.

— Хорошо, — серьёзно ответил Колянко, — в таком случае прошу тебя: немедленно, сейчас же, прекрати отношения с этим паном Крушиной. И ты не пойдёшь ни на какую ярмарку!

— Невозможно, — возразил Куба, спуская со стола ноги; это означало, что он собирается отнестись к делу со всей серьёзностью. — Это невозможно, — повторил он, — вы же не можете мне сейчас всё испортить. Теперь, когда я уже кое-чего добился.

— Конечно, испорчу, — сухо заверил его Колянко. — Признаю даже своё поражение. Это была более чем неудачная мысль — с твоими разоблачениями. Овчинка не стоит выделки. Мизерная добыча за слишком высокую цену.

— За какую цену? — глаза Кубуся сузились от волнения. — О чём вы говорите, пан Эдвин?

— Говорю об опасности, — с деланной холодностью ответил Колянко. — Не могу позволить, чтобы ты встрял в эту сомнительную историю, сталкивался с убийствами и преступлениями. — Он взглянул прямо в глаза Кубусю. — Кубусь, это становится слишком опасным!

— Вы же сами не верите, что Морица убили, — задумался Куба. — Ваша статья — вершина мастерства. В ней кроется столько возможностей, она вызывает столько мыслей! Вы действительно блестящий журналист! — в голосе Кубуся были удивление и радостная, искренняя гордость без тени зависти.

— Я не верю в убийство, и я на стороне человека с белыми глазами, — ответил Колянко, — но это другое дело. Я ошибся. Не таким путём нужно идти к разгадке. Придётся дать сигнал к отступлению. Ты не пойдёшь на ярмарку, Кубусь. Такие вещи пахнут серьёзной угрозой.

— Не спорю, — довольно легкомысленно согласился Кубусь, — подобные дела не для нервных людей, но сейчас, когда я уже начинаю понимать, в чём суть, когда я уже добился некоторых успехов, когда…

Тут Куба подошёл к двери, открыл её, бросил взгляд направо и налево, старательно запер за собой дверь и приблизился к Колянко.

— Когда я каждый день могу напасть на след гигантской, солиднейшей афёры, которую чувствую в воздухе, вынюхиваю, осязаю! — при этих словах курносый нос Кубуся поднялся кверху, как у породистой борзой. — Поймите меня, пан Эдвин, золотой мой… — он подошёл вплотную и взял Колянко за борт пиджака, — я уже кое-что знаю, но слишком мало, чтобы воспроизвести чёткую картину этих запутанных связей. Пан Эдвин, ещё немножко, ещё несколько дней, и мы найдём, возможно, разгадку великой загадки под названием: «Кто такой КУДЛАТЫЙ?» Мы, «Экспресс»!

— Мальчик мой! — Колянко взял Кубуся за подбородок и приподнял его голову: в быстрых карих глазах молодого человека блестели энергия и энтузиазм. — Мальчик мой, действительно, жаль, если нам это не удастся. Жаль, что столько трудов пропадёт зря. Но в принципе подобными делами должна заниматься милиция, а не «Экспресс».

— Пан Эдвин! — воскликнул Куба. — Что с вами случилось? Где ваш неукротимый нрав?! Мы, люди «Экспресса», позволим, чтобы у нас выхватили из-под носа такую возможность?! Мы, журналисты по призванию, журналисты с душой, головой и мускулами, со всеми своими стремлениями, допустим, чтобы милиция опередила нас в закрытии варшавских тайн? Опомнитесь, пан Эдвин! Через несколько дней мы придём к поручику Дзярскому или к кому-то ещё из отдела уголовного розыска, выложим карты на стол и скажем: «Пожалуйста, панове, вот результаты нашего поиска! Отдаём их вам безвозмездно. От всего сердца! И всё это для того, чтобы вы знали, кто лучше ориентируется в дебрях дел этого города». Потом выйдем шагами триумфаторов и дёрнем на радостях, как после выигранного волейбольного матча.

— Кубусь, — в голосе Колянко была неуверенность: по сути, так нужно было играть — довести всё до конца.

«Какой был бы козырь в наших отношениях с Дзярским! — подумал он, ошеломлённый возможностью такого успеха. — Лучший союз — тот, где оба союзника вносят равный вклад».

— Но это только одна сторона медали. На второй её стороне — большие трудности. Не забывай, что милиция — это милиция, и она меньше рискует. А ты…

Кубусь самоуверенно усмехнулся.

— Какой риск? — легкомысленно возразил он. — Меня же не убьют, нет? В крайнем случае, побьют, да и то вряд ли. А если даже… — Кубусь улыбнулся, по-юношески легкомысленно и беззаботно. — А если даже… пан Эдвин… такова судьба журналиста! «Он пал смертью журналиста». Что-то неслыханное, какой козырь! Нет! Новая смерть — смерть журналиста.

Кубусь от души рассмеялся.

— Так и дадите в некрологе: «Погиб смертью журналиста». Люди поломают голову над тем, что бы это значило.

— Только без глупых шуток, — мягко отозвался Колянко. Он ощутил какую-то тяжесть и щемящую боль в сердце.

— Пан Эдвин, — Кубусь заговорил приглушённым, дрожащим от волнения голосом, — подумайте сами: какой получится репортаж! Когда мы уже будем знать. Представьте себе эффект в городе!

Перед глазами Колянко возникла картина: свежеотпечатанные страницы «Экспресса» с ещё влажным от краски заголовком. «Сенсационная афёра» — кричат, вопят, восклицают крупные буквы! И вдруг он представил себе во всех подробностях ту страшную, отвратительную сцену драки в баре «Наслаждение».

— Кубусь, ты не пойдёшь, — слабым голосом проговорил Колянко; он защищался сейчас от самого себя, боролся с тем, чего раньше не знал в себе, даже не подозревал.

— Пан Эдвин, — услышал он весёлый голос Кубуся, — хватит этих комедий. Ведь в душе вы тоже хотите, чтобы я пошёл и сделал всё как надо. Если бы вы этого не хотели, я бы с вами не спорил, а послушался сразу. Ведь никто вас не знает лучше меня, верно?

— Хочу, — пробормотал Колянко с растерянным вздохом, втягивая в лёгкие сигаретный дым. И внезапно понял, что он действительно этого хочет.

«Призвание журналиста, — думал он. — Большой сенсационный репортаж. Если бы не хотел, он бы не пошёл, и я бы говорил с ним совсем иначе. Достаточно сказать, что приходила Гавайка, и мы с ней говорили о Люлеке. Хотя, возможно, и это бы не помогло. Скорее, нет. Конечно, он пойдёт. Должен идти…»

— По сути ты прав, — неуверенно согласился Колянко. — Хорошо, иди.

7

— Клюсинский, — приказал поручик Дзярский, — в одиннадцать открывается ярмарка ранних весенних овощей в Кошиках. Овощи, зелень и тому подобное. Пойдёшь немного поосмотришься.

— Так точно, пан поручик! — официально ответил Клюсинский.

— Что ты там видишь на потолке? — поинтересовался Дзярский; обернувшись назад, он посмотрел в верхний угол комнаты.

— Ничего, — меланхолически ответил Клюсинский, — я смотрю вовсе не туда, а на вас, пан поручик.

Дзярский устало вздохнул.

— С таким косоглазием ты — самый опасный агент во всём мире.

— Одолжи двести злотых, Бобусь, — попросил Метеор.

— Откуда я тебе возьму, — лениво ответил Крушина. — Я совсем пустой.

— И мы с Лёвой просадили всё в «Камеральной», — вздохнул Метеор. — Не на что жить.

— Едешь на ярмарку? — спросил Крушина.

— Ну что ты! — обиделся Метеор. — Я деликатное создание и не гожусь для ваших хамских «разборок».

— Крушина, — крикнула Анеля, открывая дверь, — иди к пану председателю, баран!

Крушина поднялся и вышел в коридор.

Филипп Меринос неуверенными шагами ходил по кабинету, то и дело останавливаясь возле окна. Когда вошёл Крушина, он быстро обернулся.

— Готов? — бросил он. — Едем.

— Куда? — робко поинтересовался Крушина.

— На ярмарку, — раздражённо ответил Меринос.

Крушина удивлённо почесал свой сломанный нос.

— Вы — туда, пан председатель? На этот базар? — пробормотал он.

— Я, — оборвал его Меринос. — А что тут такого удивительного?

Но, видимо, было в этом всё же нечто необычное, потому что Крушина никак не мог успокоиться.

— Пан председатель?.. Туда?! — повторял он.

Меринос снял с вешалки модный плащ с широким воротником и ещё раз глянул в окно. Тяжёлые, набухшие весенним дождём тучи быстро мчались по небу, обнажая то тут, то там пятна голубизны. Такая погода вполне соответствовала плащу, поднятому воротнику, глубоко надвинутой на лоб мягкой шляпе с опущенными полями.

Редактор Якуб Вирус забавлялся на лестнице, как десятилетний шалун-школьник. Он съезжал по перилам, едва сдерживаясь, чтобы не звонить возле каждых дверей.

— Добрый день, пани Янова! — крикнул он дворничихе, которая подметала возле ворот. — Какие цены сегодня вечером?

— С вас, пан, кусок холеры, — буркнула дворничиха, едва сдерживая улыбку.

Вся улица знала, что у неё можно купить водку в любое время дня и ночи.

Кубусь вышел на улицу — ветреный пасмурный день показался ему солнечным утром Ривьеры. Что-то пело в груди, радостью отзывалось в ушах, щекотало в горле, словно счастье вот-вот должно было вылиться в крик. Он толкнул на ходу босоногую чумазую малышку. Мальчик это был или девочка, можно было узнать только по грязному бантику, свисавшему с соломенной головки. Кубусь вытащил из кармана пять злотых, нагнулся над девочкой, поцеловал её в испачканную щёчку и дал деньги.

— Вот, возьми, — сказал он, — купи себе самую большую радость — леденец на палочке.

Голубые глазёнки смотрели недоверчиво, но сознательно — девочка хорошо знала, какие сокровища таятся в этом коричневатом клочке бумаги.

Кубусь остановился на другой стороне улицы и долго смотрел на ободранный фасад дома. Чем дольше смотрел, тем больше ему хотелось прижать весь мир к своей переполненной счастьем груди. Неспешно, сам смакуя эту неторопливость, он поднял глаза вверх, на четвёртый этаж, к украшенному дешёвым барельефом окну, где за простенькой занавеской скрывалась его длинная узкая комната. В этой меблированной комнате, грязной и высокой, среди книг, лежавших на столе и на полу, под боксёрскими перчатками на стене, добытыми когда-то на турнире, под фотографиями различных репортажей, сделанных на разных этапах его карьеры, на железной кровати, положив голову на его, Кубуся, неудобную, твёрдую подушку, спит единственное в мире существо, наделённое волшебной силой, которое способно превратить эту сырую, хмурую комнату в чудесный радужный грот, овеянный ароматом прекрасных чувств, нежнейших, пьянящих тёплых красок юношеской любви.

С трудом Кубусь оторвал взгляд от окна и двинулся в сторону Пулавской улицы. Но на каждом шагу, когда в его воображении возникала головка с тёмными рассыпавшимися волосами на его, Кубуся, дешёвой клетчатой наволочке, когда память, уже в сотый раз, возвращала запах горячего сонного дыхания, когда Кубусь со страстным упорством отыскивал в этой памяти вкус полных алых губ, — тогда что-то сладко и нежно взрывалось у самого сердца, от безмерного, невозможного счастья захватывало дыхание, и Кубусь подпрыгивал, как одуревший от радости первоклассник, который, не приготовив уроков, пришёл в школу и вдруг узнал, что все учителя заболели и впереди у него — длинный, свободный весенний день.

«Она столько раз просила меня не идти на ярмарку, — внезапно вспомнил Кубусь. — Что за глупости! Почему это её волнует? Такие пустяки…»

Вечером он пойдёт в бар «Наслаждение», как они условились. Теперь его девушка спит в его комнате, потом запрёт двери его ключом, а ключ возьмёт с собой.

— Свободно? — крикнул Кубусь, останавливая такси. Шофёр молча опустил флажок счётчика.

— Пан, — спросил вдруг Кубусь, поставив ногу на подножку, — скажите, я вам нравлюсь?

Шофёр посмотрел на него без восторга, но с тем одобрением, которое угадывается во взгляде каждого варшавянина, когда он видит кого-то навеселе в восемь часов утра.

— Ничего себе блондин, — ответил он флегматично, меряя Кубуся доброжелательным взглядом. — В толпе сойдёт.

— Тогда поехали, пан, в Кошики, — радостно бросил Кубусь, падая на сиденье.

Расшатанный «оппель» начал подпрыгивать на булыжниках Пулавской улицы, центральной артерии Мокотува.

В день ярмарки Кошики выглядели необычно. Эту необычность придавали, прежде всего, люди. За годы своего существования Кошики уже видели бесчисленное количество превосходных, исключительных и удивительных товаров. Поэтому все чудеса, свезённые сюда энергичными работниками кооператива «Мазовецкая клубника», не могли сдвинуть с места эти стены или сотрясти хотя бы один их кирпич.

Что и говорить, богатый зелёный ковёр из привлекающих своей влажной свежестью кочанов салата поверг бы в смятение самых взыскательных любителей импрессионистской зелени и поразил бы даже ирландцев, с незапамятных времён присвоивших себе монополию на этот цвет.

Искушали своей аппетитностью и мастерски уложенные пирамиды разнокалиберной редиски, заставляющей вспомнить благословенный румянец детских щёчек.

Целые рундуки гибкими пучками покрывала пахучая рощица роскошнейшего порея; как драгоценная коллекция живых красок, привлекали взгляд пышная морковь, сварливая петрушка, требовательные сельдерей и спаржа, аристократические парниковые помидоры, клубника и ещё много других редкостных даров природы.

Всем этим богатством и изобилием Кошики, однако, нельзя было удивить. Поражало другое: люди, расхваливавшие на ярмарке сокровища «Мазовецкой клубники», совсем не походили на аборигенов Кошиков.

Оседлые и спокойные продавцы этого рынка, потомки уважаемых перекупщиц, продавцов и палаточников, словно приросших к своему товару, лавочников и мелких торговцев, имели с нагрянувшими продавцами с возов и уличными рундучниками столько же общего, как почтенные хлеборобы с хищными кочевниками. Грубоватые люди в белых фартуках тревожно поглядывали из-за чистых застеклённых рундуков на ту сторону рынка, где хозяйничали пришельцы быстрые, нервные, ловкие, крикливые сезонники.

Они стояли здесь в таком количестве, какого ещё никогда не знали Кошики, элегантно одетые в форменные тёмно-синие костюмы «с ниточкой», без рубашек и воротничков. Кое-где ряды мужчин были украшены представительницами прекрасного пола, с платками на головах, с острыми накрашенными лицами и обязательной сигаретой в почерневших зубах или в толстых пальцах с ярким маникюром.

Из-под лихо сдвинутых шапочек смотрели чуткие, насторожённые глаза с тем особым выражением, которое придаёт водка, беспутная жизнь и постоянная готовность к драке.

Пан в котелке, с зонтиком в руке, в свежем целлулоидном воротничке с отогнутыми уголками, сновал толпе, с интересом разглядывая всё вокруг. Густая толпа была явно взволнована событием: реклама в «Экспрессе» сделала своё дело. Вокруг звенели выкрики продавцов, с азартом демонстрировавших доверенные им экспонаты.

— Эти огурцы, прошу панство, — ораторствовал крепкий мужчина с огромным носом на изрытом ямками лице цвета свёклы, — эти экземпляры исключительно зернистые. Каждый проверен: семьсот пятьдесят зёрнышек в каждом! За бракованные доплачиваю по половине злотого за зёрнышко! Прошу пересчитать! Кому? Кому?

— Земляника, ананасы, выращенные лучшим, патентованным мичуринским методом! На восемь недель досрочно закончили план созревания! — плевался словами сквозь реденькие зубы горячий молодой человек в полосатой жёлто-зелёно-голубой рубашке.

— Ботаника нас учит, — живо жестикулировал невзрачный худой человечек с острым птичьим лицом и на редкость маленьким ртом, — что шпинат — невероятно питательное растение! — Говоря это, он подбрасывал обеими руками кучки нежных тёмно-зелёных листьев.

«Пока что абсолютно спокойно», — подумал пан в котелке и нырнул в толпу, не поддавшись искушающим восхвалениям продавца шпината.

Однако, несмотря на видимое спокойствие, на ярмарке ощущалось какое-то напряжение, словно под грудами овощей прятали бочки динамита. В глазах продавцов была тревожная насторожённость, готовность к чему-то неизвестному. У окошка рыночной конторы стояла кучка здоровенных плечистых мужчин в клетчатых велосипедных шапочках, тёмных двубортных куртках и спортивных цветных блузах-фантази вместо рубашек; они держали руки в карманах или заслоняли ладонями зажжённые сигареты. На их обрюзгших лицах застыло выражение скуки и даже тоски. Среди них был и высокий плотный человек с загорелым, испещрённым морщинами лицом. Внезапно он растолкал стоявших поблизости от него и бросился в толпу, прямо к пану в котелке.

«Пан Жичливый из Анина, — взволнованно подумал пан в котелке. — Встреча совсем нежелательная».

Он посторонился и спрятался за группой людей, которые внимательно прислушивались к характеристике Цветной капусты, провозглашаемой хмурым типом с кривой челюстью.

— Конечно, у цветной капусты запах не очень… — втолковывал слушателям пан с кривой челюстью, — но, как известно, не запах украшает человека…

Жичливый остановился на расстоянии шага от пана в котелке, который стоял, повернувшись к нему спиной, и всматривался в большущий кочан цветной капусты.

— Пан председатель, — тихо проговорил Жичливый, — вы здесь? Какая честь!

Пан в котелке быстро, но осторожно, обернулся: эти слова относились к высокому, крепкого сложения мужчине в модном плаще с поднятым воротником и низко надвинутой на лоб мягкой коричневой шляпе. Он и Жичливый вместе скрылись в толпе. Сразу же за ними шёл необыкновенно плечистый человек в светлом костюме; пан в котелке успел увидеть в профиль очертания его сломанного боксёрского носа. Он весь сжался, как преследуемая щука, и кинулся догонять тех трёх.

— А-а-у-у-у! — послышался болезненный стон, и пан в котелке с виноватым видом остановился. В проходе между двумя рундуками образовалась минутная толчея, из-за чего ручка его зонтика больно ударила кого-то в колено. Пан в котелке повернул голову и вежливо извинился:

— Прошу прощения, виноват!

Потерпевший тёр колено. Из-под козырька голубой фуражечки вылетали сердитые жалобы.

— Что за люди! Ни на что не смотрят! Лишь бы только толкаться! На голову человеку лезут…

— Ещё раз прошу прощения, — повторил пан в котелке и быстро повернулся.

— Лучше бы смотрели, куда идёте, вместо извинений, — простонал ещё раз потерпевший и поднял румяное лицо с седыми, свисающими вниз усами, чтобы посмотреть на своего обидчика.

«Казалось бы, немолодой, солидный человек, — подумал Юлиуш Калодонт, глядя вслед фигуре в котелке, быстро удалявшейся по жёлтому, посыпанному стружкой кафельному полу. — И одет прилично, по-старинному, а как ходит…»

И вдруг стукнул себя по лбу так, что подскочила голубая фуражечка. «Человек в котелке! С зонтиком! — вспомнил он. — Это он! Мы же о нём говорили!»

Калодонт закружил на месте, как юла, и бросился вдогонку, пытаясь обойти какую-то мешавшую ему стену, но у него ничего не вышло, так как стена продолжала упорно двигаться.

— Простите! Простите! — кричал Калодонт во все стороны, но это не помогало. Внезапно от живой стены отделилась голова, украшенная буйными бакенбардами, с лицом спокойным, как полная луна. Кто-то крикнул сверху:

— Добрый день, пан Юлиуш! Какая приятная встреча! — после чего Фридерик Компот повернулся всем своим могучим «главным фасадом» к Калодонту, вызвав минутное волнение в толпе, вплоть до самых дальних закоулков рынка. Теперь Калодонт увидел во всей красе и стоящего рядом с великаном Евгениуша Шмигло.

— Привет! — дружелюбно поздоровался Шмигло. — Что слышно у пана?

— Некогда! — буркнул из-под усов Калодонт. — Где шеф? Вы его видели?

— Пока нет, — загудел Компот и окинул взглядом рынок, как из лебединого гнезда. — Нигде его не видно, — заверил он.

— Давайте искать, панове, искать! Он наверняка здесь, потому что пришёл вместе со мной, — нервничал Калодонт. — Тут происходят важные вещи! Если найдёте его, скажите, что здесь человек в котелке и что я напал на его след.

— Человек в котелке? — поинтересовался Компот. — Кто это такой?

— Сейчас нет времени. Шеф сам знает…

И Калодонт нырнул в толпу, прокладывая себе дорогу палкой, которую держал перед собой.

— Боевой старик, — одобрительно заметил Шмигло. — Ничего не скажешь. Ну, Фридерик, — за дело! Высматривай со своей башни все котелки!

Они стали пробираться в гущу толпы, вызывая в ней широкие круги приливов и отливов.

Пан в котелке увидел коричневую шляпу сразу же за рундуком с молодой капустой, с трёх сторон окружённым зрителями. Посредине стоял коренастый мускулистый человек в голубо-красно-сине-зелёной клетчатой рубашке из хлопка. Закатанные рукава рубашки открывали сложную татуировку на узловатых бицепсах.

— Можно жить без собственной лодки, без жены, без холодильника, но нельзя обойтись в мае без молодой капусты к свиным котлетам, — энергично внушал продавец заворожённым слушателям.

В ту же минуту по другую сторону рундука мужчина в коричневой шляпе повернул к своему преследователю смуглое, красивое, немного мясистое лицо — то самое, которое появилось в щели между шторами на Саськой Кемпе.

«А за ним, как всегда, этот плечистый боксёр, — подумал пан в котелке, — тот же дуэт. Номер телефона восемь-шестнадцать-ноль-два. Производственный кооператив “Торбинка”…»

Коричневая шляпа медленно повернула от рундука с молодой капустой, а пан в котелке хитрым манёвром прошёл сквозь толпу зрителей и вынырнул сразу же за углом застеклённого киоска, куда неспешным шагом подходили те трое. Теперь он был достаточно близко, чтобы слышать их разговор.

— Ну как? — спросил человек в коричневой шляпе. — Спокойно? Никакого шума?

— Подождём, — успокаивающе сказал его спутник со сломанным носом. — Может, что-то и склеится. Гвардия в полном комплекте, отдел витаминов, как на параде, пан Жичливый привёл своих тоже… ничего не скажешь…

— Успех небывалый, — угодливо поддакнул Жичливый. — Организация на медаль. Разве не так, пан председатель?

— Что из того, если никто не нападает. Главная цель не достигнута. — Человек со смуглым лицом был явно недоволен.

— Ещё не вечер, — утешил его сломанный нос.

— Но какой успех, пан председатель! На этом мы сможем потом, в сезон, немало заработать, — упрямо возвращался к своей главной мысли Жичливый. — И всё благодаря рекламе.

— Это благодаря Пегусу, — одобрительно буркнул боксёр.

— Вот, вот, лёгок на помине! — воскликнул Жичливый. — Именно этого пана мы должны благодарить за рекламу. Этот редактор из «Экспресса» — вон он там, — показал Жичливый на брешь в толпе, где на минуту появился невысокий живой юноша с лицом, исполненным сметливости, энергии и веснушек. Он был в фантастическом, аметисто-земляничного цвета галстуке-«бабочке» и грыз свежую кроваво-красную редиску — прямо из пучка в его руке.

— Пегус! Это он! — выкрикнул человек с боксёрским носом.

Пан в коричневой шляпе неожиданно весь напрягся.

— Который? Вон тот?

— Да, — подтвердил его спутник.

— Нужно поблагодарить этого редактора, — обрадовался Жичливый, как видно, совсем не обратив внимание на этот разговор, и бросился в ту сторону, где только что появился юноша.

— Сейчас, сейчас, — быстро схватил его за рукав председатель кооператива «Торбинка». — Спокойно, пан Жичливый. Кто он, этот человек?

— Кто он, говорите, пан? Редактор из газеты «Экспресс вечорни», — слегка удивился Жичливый. — Я был там несколько дней назад, просил написать о нашей ярмарке. Он меня принял и обещал помочь. Очень вежливый парень. И делал всё, как надо. Нужно его поблагодарить, пан председатель: подарить ящик парниковых помидоров или что-нибудь такое… С прессой нужно жить дружно.

— Стой здесь, пан, говорю тебе! — прикрикнул Меринос, и в его голосе прозвучала такая нотка, что Францишек Жичливый врос в жёлтый клинкер пола, словно от этого зависела его жизнь.

Брешь в толпе затянулась, и юноша с яркой «бабочкой» растаял, подхваченный живой волной.

— Интересно… — медленно процедил Меринос, обращаясь к своему спутнику. — Редактор из «Экспресса»? Правда, интересно? Твой Пегус? Устроил всё как надо! Нужно будет его поблагодарить. Вот-вот… Нужно поблагодарить!

Человек со сломанным носом вдруг посмотрел так, словно неожиданно узнал на этой ярмарке, что морковь — голубого цвета и используется в производстве реактивных самолётов.

— Роберт, — ледяным тоном обронил Меринос, — пойдём. Сегодня тут уже ничего не будет.

Он быстрыми шагами двинулся вперёд, не обращая внимания на явно обескураженного Жичливого. Чтобы добраться до выхода, нужно было пробиться сквозь толпу. Пан в коричневой шляпе сунул руки в карманы и пропустил вперёд своего плечистого помощника: тот прокладывал дорогу. В нескольких шагах от них продвигался ловкий, как вьюн, пан в котелке, успевший незаметно обойти охваченного предчувствием неизвестной опасности Жичливого.

Боксёр впереди вдруг ощутил, что его широкое плечо сдавила почти судорожным движением чья-то могучая рука. Он обернулся — и вся кровь отхлынула у него от сердца, оставив в груди ледяной ком страха: лицо Филиппа Мериноса под обвисшими полями шляпы было серым как пепел, в противных морщинах, увядшим и измятым.

— Пппан пред… — успел простонать Крушина.

Меринос слегка пошатнулся, словно ему внезапно стало дурно, и тяжело опёрся на Крушину. Сбоку незаметно появился пан в котелке.

— Что случилось? — услужливо спросил он. — Может, врача?

Меринос не замечал никого.

— Я видел привидение! — прохрипел он. — Видел мертвеца! Сейчас! Тут!

Он всё тяжелее опирался на Крушину, который лихорадочно озирался вокруг.

Толпа густела, отовсюду слышались то весёлые, то сердитые голоса:

— Вот шпинат! Вот цветная капуста! Кому? Кому?

Лицо Мериноса стало сине-серым, потом белым и наконец залилось апоплексическим румянцем — он захрипел.

— Скорее! — сказал пан в котелке. — Может быть сердечный приступ. Или апоплексия.

Крушина окончательно растерялся: он просто по инерции поддерживал крупное тело Мериноса.

— Нужно его вытащить из толпы! — бросил тоном приказа пан в котелке. Но он не обращался за помощью ни к одному из стоящих рядом.

Крушина собрал остатки сил и ударил плечом в живую стену; раздались возгласы протеста и возмущения, но обезумевший от страха боксёр отчаянно пробивался вперёд, волоча за собой беспомощное большое тело. Пан в котелке продвигался за ним.

— Машину! — крикнул пан в котелке.

— Вон там, — указал Крушина на «вандерер», который стоял неподалёку, на небольшой площадке. Он вынул из кармана Мериноса ключи, дрожащими руками открыл дверцу машины, и они вдвоём втолкнули тяжёлое тело внутрь. Пан в котелке быстрым, ловким движением разорвал воротничок Мериноса и снял с него галстук. На губах того выступила пена, сквозь хрипение можно было разобрать слова:

— Живой… мёртвый… я сам видел… мёртвый… эти глаза…

— В скорую помощь! — закричал пан в котелке.

Крушина сидел на подножке, спрятав лицо в ладонях, неспособный ни думать, ни двигаться. С неожиданной силой пан в котелке впихнул находящегося почти в бессознательном состоянии Крушину в машину и включил мотор. Маленький «вандерер» помчал в сторону Познанской улицы.

Через полчаса пан в котелке уже стоял у ворот крытого рынка на Кошиках — он появился как раз вовремя, чтобы увидеть, как измученный напрасными поисками бодрый старичок в фуражечке на минуту присел на пустой ящик. В этот момент, поплёвывая во все стороны, к выходу пробивалась группа шумных подростков, державших руки в карманах. Одеты они были преимущественно в клетчатые рубашки и цветные куртки.

— Скучно, — повторял то один, то другой из них, — никаких развлечений, ничего интересного…

— Пойдём, Стасек, окружим этого старого паралитика, — предложил один из парней, указывая на Калодонта. — Поиграем с ним!

— Спокойно, — тихо, но твёрдо бросил невысокий человек в поплиновой куртке, шедший в середине группы. — У тебя, Манек, голова министерская — годится вместо мусорной корзины. А ну смывайтесь отсюда, только быстро!

В группе установилось дисциплинированное молчание.

— Ты чего, Шая? — неуверенно начал Манек. — Мы же…

— Такого симпатичного дедушку хотят обработать, хулиганы, бандиты… А как дойдёт до чего-то серьёзного, тогда вас нет, — издевался Шая.

— Да ладно уж, ладно, — неохотно отозвался Стасек, — кончай речь. — Видно было, что эти насмешки больно задевают его самолюбие.

Группа прошла мимо Калодонта. Неожиданно Шая вернулся и подошёл к нему.

— Не могу ли я попросить у уважаемого пана огня? — проговорил он сладким, вежливым голосом, изысканно поклонившись.

Пёстрые парни повернулись, с интересом наблюдая за этой сценой. Калодонт достал из кармана спички и подал их Шае. В ту самую минуту, когда правая ладонь склонившегося в позе предупредительной учтивости Шаи сжала коробку, левая его рука нырнула во внутренний карман чёрного пиджака Калодонта, откуда через секунду вернулась с потёртым кожаным кошельком.

Вокруг было достаточно людно, и прежде чем кто-то успел спохватиться, Шая спрятал кошелёк в собственный карман, закурил сигарету и жестом, выражающим вежливую благодарность, вернул спички Калодонту.

— Очень благодарен пану, — проговорил он со сладкой беззубой ухмылкой и повернулся, чтобы уйти.

— Отдай сейчас же, мерзавец… — услышал он тихий голос рядом: перед ним стоял неказистый человек в вельветовом пиджаке, который, казалось, внимательно всматривался в сложное сооружение из зелёного лука, высоко вздымающееся над соседним рундуком.

Шая на мгновение растерянно остановился, и это его погубило.

— Отдай! — повторил незнакомец, протягивая руку. — И иди за мной. Только без шума.

С этими словами он ткнул Шае под нос милицейское удостоверение, одновременно с необычайным интересом разглядывая железные стропила высокого навеса по ту сторону рынка. Только теперь Шаю осенило: перед ним стоял самый косоглазый человек во всей Варшаве!

— Полундра! — пронзительно выкрикнул он и метнулся к группе своих людей, немного потрясённых темпом разворачивающихся событий. За ним, как вспугнутый конь, мчался Клюсинский. Вбегая в ворота, Шая выбросил кошелёк в угол. Пан в котелке немедленно поднял его и направился к сидевшему на ящике старику. На мгновение того заслонила толпа. Когда пан в котелке добрался до ящика, там уже никого не было. Секунду назад Юлиуш Калодонт подхватился, как ужаленный, и побежал к выходу. Ему показалось, что на противоположной стороне, в толпе, мелькнула чья-то шляпа, очень похожая на чёрный котелок.

8

Филипп Меринос неподвижно лежал в кресле. Он был без пиджака, в распахнутой на широкой волосатой груди рубашке; на сердце — пузырь со льдом. Возле кресла суетилась взволнованная Анеля, менявшая Мериносу компрессы на голове. На соседнем кресле сидел Крушина с таким видом, как будто над ним только что пронёсся тайфун. Возле окна с сигаретой во рту стоял Вильга. На письменном столе, спрятав лицо в ладони, пристроился бледный Метеор.

— Если бы не этот человечек, — неожиданно громким голосом заговорил Крушина, — не-знаю, что было бы… Подбросил нас в скорую помощь, поторопил врачей, чтобы сделали укол. Не знаю, что было бы без него…

— Председатель дал бы дуба, — простонала Анеля с отчаянием в голосе. — Ты, свиное рыло! — злобно добавила она, обращаясь к Крушине. — Так на тебя можно полагаться…

— Анеля, — неожиданно проговорил Меринос твёрдым, уверенным тоном. — Не волнуйся, я так легко не дам дуба.

Стало тихо. Метеор тяжело вздыхал, ковыряя в носу: он утратил всякий контроль за своими движениями.

— Анеля, — спросил Меринос, — что бы ты сделала, если бы убедилась: один гад, последний сукин сын, который на твоих глазах умер много лет назад, — жив?

— Я? Н-не знаю, — пробормотала Анеля. Её грубое лицо выразило невероятное волнение: окружённый доверенными, опытными людьми, председатель обращался за советом именно к ней.

— Так он умер или жив? — спросила она довольно уместно.

— Выходит, жив, — ответил Меринос с тяжким вздохом. — Живой, я сам видел. Не поверил бы, если бы не видел.

— Сигарету! — внезапно поднялся он.

Вильга подал ему коробку, а Метеор вскочил с места, держа в руке зажигалку.

— Анеля, — повторил Меринос. — Что бы ты сделала?

Было в его голосе что-то страшное, булькающее. Он стоял, ещё бледный, но могучий и кряжистый, в распахнутой рубашке, из-под которой виднелась мускулистая волосатая грудь.

— Я-а-а? — начала Анеля, тщетно пытаясь выдавить из себя хоть слово.

— Не знаю, чего он хочет, — раздумчиво начал Меринос, останавливаясь перед Вильгой и скользнув невидящим жестоким взглядом по обвисшему лицу инженера, — чего он может хотеть… Но знаю, что не будет мне жизни, пока он не умрёт снова. И на этот раз навсегда… На аминь… Но для того, чтобы это произошло, нужно подумать, хорошенько подумать — решительно, безошибочно! Хватит уже этих «разборок» с помощью пинков и железных труб! Голова — вот что! — постучал он себя пальцем по лбу. — Вот что решает и побеждает. Правда, инженер? — Он так жутко усмехнулся, блеснув крепкими белыми зубами, что Альберт Вильга, далеко не трус, почувствовал, как мороз пробежал у него по спине.

— Правда, — пробормотал Вильга и метнул беспомощный взгляд в окно.

— А поэтому, — неожиданно выкрикнул Меринос, — все вон! Убирайтесь отсюда! Крушина остаётся!

Первым кинулся к двери Метеор, словно загнанный заяц. Вильга вышел за ним, озабоченно покачивая головой. Анеля поспешно выбежала из комнаты, забрав свои компрессы и резиновый пузырь со льдом. За ними тихо закрылась дверь.

— Роберт, — позвал Меринос, глядя на Крушину. — Иди-ка сюда поближе…

Крушина медленно встал с кресла и двинулся к Мериносу как загипнотизированный.

В баре «Наслаждение» было весело, но спокойно: дверь не закрывалась ни на минуту, и люди пили, стоя возле буфета, демонстративно пренебрегая указаниями пана Сливки. Сегодня было немало дружеских объятий и диспутов по поводу неудачи, постигшей польских велосипедистов на трассе велогонки Варшава — Берлин — Прага. Гавайка без конца наливала, приносила, подавала, забирала талоны и выдавала заказы. Правда, работа у неё сегодня не спорилась: она ошибалась, путалась с заказами, разбила сразу три рюмки, выслушала гневное замечание пана Сливки, разлила пиво на стойку и уронила литровую бутылку водки, которая, к счастью, не разбилась.

— Ты что? Сумасшедшая? — подскочил к ней пан Сливка. — Влюблена? В голову тебе ударило, что ли?

— Влюблена, влюблена… — с удовольствием пропела толстая кассирша. — Или, может, ты не позволишь? — злобно глянула она на пана Сливку. — Не позволишь? Запретишь ей? Старый баран! — презрительно прошипела она. — Думает, если сам ни на что не годен, так и другие тоже…

Энергично работая руками, Кубусь протиснулся сквозь толпу и добрался до стойки в ту минуту, когда Гавайка как раз собиралась вынести ящик водки, наполненный пустыми бутылками из-под пива.

— Люлек! — вскрикнула Гавайка.

Ящик упал на пол, а, она, не обращая на это ни малейшего внимания, выбежала из-за стойки и стала нежно гладить пиджак Кубуся.

— Добрый вечер, пани, — элегантно поклонился Кубусь толстой кассирше, потом обнял Гавайку изголодавшимся взглядом. — Как хорошо, что я тебя снова вижу… Как я рад… — тихо проговорил он. — Я уже затосковал по тебе…

И тут же добавил громче:

— Наработался я сегодня, как дикий осёл, но на сегодня всё.

— Ты был на этой ярмарке? — нетерпеливо спросила Гавайка.

— А как же. Ничего особенного, — равнодушно ответил Кубусь, потом добавил с улыбкой: — Дашь мне ключ?

Вся мужская нежность, надежда и ожидание, которые накопилось в его сердце за день, прозвучали в этом, казалось бы, холодном, незначительном вопросе.

Гавайка глубоко вздохнула и откликнулась, улыбаясь полусмущённо-полукокетливо:

— Зачем? Я сегодня раньше заканчиваю. Через полчаса. Подождёшь меня, ладно?

Кубусь окинул её полным благодарности взглядом — он боялся что-то сказать.

«Признаюсь ей сегодня, как меня на самом деле зовут», — подумал он, ощутив невероятное счастье.

— Подожди, я сейчас, только выскочу на улицу за сигаретами, — сказал он с улыбкой. — У вас тут нет «Грюнвальда», а киоск ещё открыт.

Гавайка наклонилась к ящику с бутылками; движения её стали теперь мягкими, взгляд — спокойный, а в сердце была благословенная тишина.

Кубусь неторопливо вышел на охваченную весенними сумерками улицу, свежую и умытую майским дождём. Мостовая и тротуары отсвечивали чёрным влажным блеском.

Он взял в киоске пачку сигарет, заплатил, забрал сдачу.

— Это коллега Пегус? — услышал он позади себя слегка шепелявый голос и, обернувшись, увидел невысокого парня в куртке с шерстяным шарфом, который скупо улыбался ему, показывая беззубые дёсны.

— Это я, — неохотно и грубовато буркнул Кубусь. — А что?

— Ничего, — всё так же, с усилием, усмехнулся беззубый. — У меня к вам, коллега, дело. По поручению коллеги Крушины.

— Что такое? — сухо спросил Кубусь, сворачивая в направлении бара «Наслаждение». Беззубый шёл рядом, бесшумно ступая подошвами из белой резины.

— Коллега Крушина просит, чтобы вы сейчас вместе со мной к нему подскочили. Вон ожидает коробка, — по-бандитски бросил беззубый, указывая на маленькую тёмную машину в нескольких шагах от них.

— Скажите, коллега, Крушине, — ответил Кубусь с пренебрежительным раздражением, — что у меня сегодня нет для него времени. Каждый имеет свою личную жизнь, не правда ли? — усмехнулся он дерзко я беззаботно. — Увижусь с Крушиной завтра. А пока до свидания, коллега!

— Сейчас, сейчас, — сладким голосом проговорил беззубый, — но ещё и у меня есть к вам дело, коллега.

Кубусь остановился и бросил на него вызывающий взгляд.

— Можно поинтересоваться, какое именно у вас ко мне дело, коллега? — холодно процедил он. Брови его поднялись вверх, на круглом веснушчатом лице появилось выражение нарочитого удивления, которое всегда предшествует скандалу. Беззубый тихо и легко посторонился, но не сводил с Кубы глаз; словно приклеенная к беззубым дёснам, усмешка ширилась, становилась подлой, отвратительной.

— Ну? — прошипел Кубусь. — Какое же дело?

— А такое, — медленно, сквозь усмешку, процедил беззубый, — как к легавому.

В ту же минуту тяжёлый удар по затылку отбросил Кубу вперёд, лишая сознания. Беззубый обеими руками схватил лицо Кубы и молниеносно подставленным плечом изо всей силы ударил его в подбородок; одновременно кто-то третий оторвал ноги Кубы от земли, кто-то четвёртый схватил вместе с беззубым в охапку, ещё кто-то открыл дверцу машины, и Кубуся, как узел с грязным бельём, швырнули в машину. Несколькими поспешными толчками запихнули его ноги внутрь; две тёмные фигуры вскочили на неподвижное тело, закрыв за собой с двух сторон дверцы, и Роберт Крушина дрожащей от волнения ногой нажал на педаль сцепления. Маленькая тёмная машина рванула с места, несколько нечётких силуэтов беззвучно метнулись в разные стороны, прохожие, собравшиеся в кучки на почтительном расстоянии, быстро разошлись в молчании. Всё произошло невероятно быстро, поскольку на Желязной улице ни у кого не было склонности к необдуманному вмешательству в такие дела.

Фиолетовые пламенистые круги, бурлящие вокруг тяжёлой головы, которая, казалось, вот-вот треснет от боли, понемногу расплывались. Перед заплывшими глазами дрожала серая мгла, во рту был горько-солёный привкус крови. Серая мгла колебалась и превращалась в клочья, уступая место темноте. В этой темноте постепенно вырисовывались, сначала невыразительные, потом всё более чёткие формы и контуры. Якуб Вирус неловко поднёс дрожащие ладони к голове, разбитый рот его нестерпимо щемил. Он откинулся назад и понял, что сидит на стуле. К нему стало возвращаться сознание.

Кубусь с трудом протёр глаза и стал осматриваться, тихо стоная при малейшем движении. Он находился в большом, слабо освещённом подвале, который заканчивался в глубине дощатой перегородкой, сквозь щели которой полосами пробивался свет. Куба с усилием окидывал взглядом подвал, в голове у него прояснялось.

«Телефон? — подумал он вдруг с пробудившейся любознательностью. — Откуда здесь новенький телефонный аппарат — на деревянном ящике, возле старой железной кровати?»

Кубусь с удивлением отметил, что сидит в углу, за столиком, на котором стоят бутылка водки, рюмка и лежат сигареты.

«Это тут! — неожиданно сверкнуло у него в мозгу. — Я у Кудлатого! Первая часть моего задания выполнена! — понял он с неожиданным удовлетворением. — Вторая будет намного сложнее. Только одно: выбраться отсюда. А тогда уже буду писать и писать».

Что-то похожее на ироничную усмешку скривило его изуродованные губы.

«Что обо мне подумает моя девушка?», — внезапно вспомнил Кубусь, и эта мысль погасила в нём слабый огонёк радости. Тут он увидел две фигуры в плащах и шляпах, стоявшие в противоположном, совсем тёмном углу подвала.

— Ну как? Лучше? — ласковым голосом спросил тот, что повыше. Он сделал несколько шагов и опустился на железную кровать; громко зашуршал соломенный матрас, пронзительно заскрипели ржавые пружины.

Напрягая зрение, Кубусь посмотрел туда, откуда слышался голос, но не увидел ничего, кроме фалд элегантного плаща над тщательно отутюженной складкой брюк. Лицо пряталось в темноте, выглядывали только ноги в дорогих ботинках, неестественно большие и выразительные, как на сюрреалистических фотографиях.

— Лучше, — с усилием выговорил Кубусь, и это первое произнесённое им слово вернуло ему немного уверенности. — Могу я узнать, каким будет следующий номер программы, гражданин Кудлатый? — нахально атаковал он неизвестного.

Фигура в тёмном углу тревожно вздрогнула.

То, что произошло в следующее мгновение, заставило Кубуся забыть о боли и борьбе, о напряжении мысли и о какой-либо осторожности. Волосы на его разбитой голове стали дыбом: из-за дощатой перегородки донёсся то ли вой, то ли пение или какое-то безумное бормотание, которое перешло в глухой воющий зов. Сердце, казалось, прыгнуло в горло Кубуся и затрепетало там, перехватывая дыхание; он почувствовал, что снова погружается в беспамятство.

— Очень хорошо, — спокойно похвалил неизвестный на кровати, — очень хорошо. Достойная похвалы, разумная тактика. Так называемая атака на ура, да? Никакого притворства, никаких жалоб, никаких вопросов — за что, почему и для чего?

В эту минуту Кубусь впервые уловил в полумраке взгляд: тёмный, блестящий, жестокий взгляд умных быстрых глаз.

«Знает всё! — мелькнуло в голове. — Обо всём догадывается…»

— Милый мальчик, — продолжал голос с кровати, — это ошибка. Я не тот, за кого ты меня принимаешь. Но обещаю тебе: ты ещё сегодня познакомишься с паном Кудлатым.

И снова, словно в ответ на эти слова, послышалось то жуткое пение и бормотание, звучное, пронзительное, яростное. И оно не прекратилось, как в первый раз, а перешло в приглушённое, хриплое, стонущее бормотание.

«Ой, хоть бы скорее конец! — мучительно думал Кубусь. — Я не могу защищаться, не могу думать, пока это там бормочет…»

Он почувствовал, как липкий, противный пот заливает его тело, сердце, мозг, нервы. Человек в углу дышал учащённо, со свистом, тяжело опираясь о стену.

— Скажите мне, пожалуйста, — отозвался голос с кровати, — кто выиграл сегодняшний этап? Вы ведь, пан, были днём в редакции, верно?

Это неожиданное вежливое обращение пробудило в Кубусе свойственную ему задорную иронию, до сих пор парализованную страхом.

— Понимаю вас, пан, — медленно проговорил он. — Знаю, что означает такое беспокойство настоящего спортивного болельщика. Не могу допустить, чтобы вы мучились дальше, и потому отказываюсь от своего инкогнито. Конечно, я знаю, что было на трассе. Поляки проиграли сегодняшний этап. Всё время проигрывают. Но я верю, что скоро они начнут побеждать. Навёрстывать упущенное.

— Очень похвальная уверенность. Патриотическая. Ну, увидим. Роберт, сигарету!

Роберт Крушина вынырнул из своего угла и подал неизвестному пачку сигарет. Огонёк поднесённой к сигарете спички на долю секунды осветил лицо под шляпой. Оно было совсем не знакомо Кубусю.

— Мой друг Крушина… — тяжело вздохнул Кубусь. — Неужели это он меня так отделал?

— Вы должны простить ему, — вежливо ответил неизвестный. — Он сделал это по моему поручению и скорее с тяжёлым сердцем, хотя вы, его больно обидели, отказавшись с ним встретиться. Такое обращение является результатом исключительно вашего упрямства, редактор Вирус. Я уже давно хотел с вами увидеться и потому попросил нашего общего друга, пана Крушину, устроить мне эту встречу. К сожалению, выяснилось, что у вас нет такого желания, что и привело к насилию.

Было очевидно, что неизвестный смакует свои слова, эту фальшивую вежливость и остроумие.

«Тут может крыться спасение, — подумал Кубусь, — нужно этим воспользоваться.»

— Итак, вы увиделись со мной, пан, правда? — спросил он, пытаясь усмехнуться. — Не достаточно ли на сегодня? Могу я уже идти домой?

— Ещё нет, — ответил голос с кровати. — Я хочу получше к вам присмотреться.

Неожиданно над головой Кубуся вспыхнул мощный свет, направленный перпендикулярно вниз. Какую-то минуту он сидел, как под «юпитером» на киносъёмке.

— Какая красота! Мощная вещь! Незабываем световые эффекты! Очень признателен вам, пан, за ослепительную иллюминацию… к сожалению, не знаю вашей фамилии? — непринуждённо поинтересовался Кубусь.

— К счастью, вы её уже и не узнаете, — ответил голос с кровати.

Неизвестный внимательно разглядывал опухшее лицо Кубуся, его спутавшиеся светлые волосы. Разодранная яркая «бабочка» и измятый пиджак дополняли картину поражения, и только упрямые карие глаза Кубуся говорили, что борьба ещё продолжается.

— Жаль такого талантливого юношу, как вы! — добавил неизвестный с неожиданным раздражением в голосе.

— Не понимаю, — сказал Кубусь. — Можно мне закурить?

— Пожалуйста, — ответил голос, — и прошу выпить рюмку водки. Она стоит перед вами. Это на вас хорошо подействует, — благожелательно добавил он.

Хриплое бормотание за дощатой перегородкой на миг перешло в оглушительный рёв. Неизвестный на кровати не обратил на это никакого внимания. Кубусь дрожащей рукой налил себе рюмку водки и выпил. Жгучая жидкость обожгла раны во рту, но принесла минутное облегчение.

«Видимо, это тут хороший тон — не обращать внимания на вой диких зверей или кровожадных сумасшедших», — подумал Кубусь, и дрожь пробежала у него по спине.

— Жаль, что вы, пан, тратите зря свой талант, — неожиданно заявил неизвестный. — Сколько вы зарабатываете в этом «Экспрессе»?

— Как когда, — уклончиво ответил Кубусь, закуривая сигарету; «юпитер» над головой жёг, дышал нестерпимым жаром. — Не могли бы вы, пан, погасить этот ночник? — небрежно спросил Кубусь. — Будет уютнее.

— Мог бы, — бросил неизвестный, не пошевелив пальцем. — Так сколько же вы зарабатываете в этой газетке за месяц?

— Иногда больше, иногда меньше, — улыбнулся Кубусь; это была бледная, вымученная улыбка; прожектор над головой, казалось, плавил ему мозги.

— А сколько вам даёт Новак?

— Новак? — искренне удивился Кубусь. — Кто это Новак?

— Не знаете? В самом деле? Ах, значит, не знаете. Порядок. Ну хватит об этом. Я хотел, чтобы вы взяли на себя обязанности покойного Морица. Могли бы зарабатывать где-то тысяч десять злотых в месяц… — в голосе неизвестного прозвучала нотка жалобной меланхолии. — Ну а теперь… Так чего же вы, пан, хотели от Крушины? — спросил он неожиданно остро.

— Я? — осторожно переспросил Кубусь. — Ничего особенного не хотел. Люблю новые знакомства и вообще очень охотно знакомлюсь с людьми.

— Он хотел заработать несколько злотых, — неожиданно вмешался Крушина; голос его был хриплым от нервного напряжения и долгого молчания. — Хотел найти своё счастье… Так он говорил… — добавил Крушина, оправдываясь.

— Не лезь! — прикрикнул человек на кровати, и Крушина замолчал, отступив ещё дальше в свой угол.

— Почему? — дерзко бросил Кубусь. — Это правда! Мне даже причитается с вас за рекламу вашей ярмарки, панове…

— Тебе причитается, — голос человека на кровати стал вдруг злым и ядовитым. — Действительно, причитается! За то, что тот не явился… Хорошая работа. На медаль! Кто написал ту статью об убийстве Мехцинского? — неожиданно спросил неизвестный.

Кубусь колебался. Его мозг пронзила короткая ясная мысль: так надо! Он с усилием прищурил глаза и чётко ответил:

— Я.

— Этого и следовало ожидать. Ну, сынок, ты таки заработал. Сначала я думал, что эта статья мне обойдётся в каких-то несколько тысяч, но ошибся. Теперь это вижу. Хорошо ты меня подвёл, ничего не скажешь. Статья помогла, но не мне. В конце концов, теперь уже всё ясно… — Последние слова были сказаны тише, будто неизвестный говорил их самому себе.

Резким движением он вскочил с кровати и стал на широко расставленных ногах посреди подвала. Туго стянутый поясом короткий и широкий внизу плащ придавал его фигуре мощь, силу и упругость; с поднятым до самой шляпы воротником он казался воплощением криминальной романтики.

«Прекрасный вид, — не мог не отметить в эту минуту репортёр Вирус. — Ну и тип… Кто же это такой?»

— Коллега, — проговорил человек в плаще напряжённым, злым голосом, — когда-то один из моих друзей спросил тебя, откуда ты знаешь о смерти Мехцинского. Ты ему солгал. Ты не знал никакого Сюпки, не ездил в Анин, к девушке Морица. И теперь ты лжёшь. Всё время лжёшь, играешь, обманываешь, прячешься, хочешь меня обвести вокруг пальца. Для чего ты это делаешь? И для кого?

— Ни для кого, — ясным голосом ответил Кубусь. — Делаю это потому, что я журналист. Хочу знать, что происходит в нашем городе.

— Ложь! — прошипел человек в плаще. — Ты делаешь это для ЗЛОГО… Ты его человек. Предостерегал его от милиции в этой статье, перечеркнул мне всё! Испортил сегодняшнюю операцию!

Крушина метнулся вперёд, лицо его белело в полумраке, словно натёртое фосфором.

— Но я хочу дать тебе шанс, — человек в плаще приблизился к Кубусю, и тот увидел искажённое мясистое лицо, на которое легла печать напряжённой мысли и недобрых решений. — Скажи, чего хочет ЗЛОЙ, и мы, возможно, договоримся…

— Вот это да, — прозвучал принуждённый смех Кубуся. — Я, собственно, и пришёл к вам, чтобы об этом узнать… Чтобы знать, кто он такой…

Человек в плаще попятился к кровати, закурил сигарету и, помолчав, проговорил жестоким, уже сдержанным голосом:

— Ничего не поделаешь. Раз уж ты такой упорный, пусть всё решает пан Кудлатый.

Хриплое басистое бормотание за перегородкой, до сих пор приглушаемое их довольно громким разговором, внезапно перешло в ужасающий вой.

«Хватит… Хватит! — застучало в измученной голове Кубуся. — Этого нельзя выдержать! Это невыносимо!» — В тот же миг погас свет над его головой.

Человек в плаще медленно подошёл к сбитой из кривых досок, залатанной фанерой двери и постучал. Крушина отступил ещё дальше и сильнее сжался в своём углу. Человек в плаще нажал железную задвижку, открыл дверь — в затхлый воздух подвала ворвался густой смрад. Послышалось какое-то движение, хриплый стон, и в двери выросла огромная фигура — такого же роста, как человек в плаще, но тяжелее и массивнее.

В первую минуту ещё ослеплённый светом, Кубусь скорее почувствовал, чем увидел, что фигура двинулась к нему — медленными, нетвёрдыми шагами, тяжело переваливаясь с ноги на ногу. Казалось, приближается сама сила уничтожения, слепая, неумолимая. Посреди подвала фигура остановилась, неуверенно пошатнулась и протянула вперёд обе руки. Кубусь с трудом поднялся со стула на дрожащих от боли и страха ногах. Широко раскрытыми глазами он схватывал каждую деталь: бесформенный, длинный, рваный свитер, какие носят моряки, широкие обтрёпанные штаны, огромные босые чёрные ноги, заросшее обрюзгшее лицо и взлохмаченные грязные седые волосы. Невидящие маленькие глазки блестели на этой маске под шапкой грязных волос. Они были обращены не на Кубуся, а куда-то пониже — на столик, где стояла бутылка водки.

— Пан Кудлатый! — прозвучал неестественно тонкий голос человека в плаще. — Что с ним делать?

Кудлатый как-то странно застонал, дико и отвратительно. Медленно, неуклюже поднимая босые ноги, он двинулся вперёд.

«Бороться?» — вспыхнуло в мозгу Кубуся. Последним взглядом он обвёл подвал: никаких шансов на спасение. Не видно было даже выхода, вокруг возвышались только чёрные стены; одна-единственная дверь вела в ту зловонную каморку за перегородкой. В это время Кудлатый поднял огромный чёрный кулак и замахнулся — по-крестьянски неуклюже, наотмашь. Боль во всём избитом, измученном теле, во всех мышцах парализовала движения Кубуся, но инстинкт, опережающий мысль, заставил его отшатнуться в сторону. Однако уклониться от удара он не успел: кулак Кудлатого пудовой тяжестью упал на плечо Кубуся, швырнув его головой об стену. Тысячи сверкающих огней вспыхнули под черепом и ослепили угасающий взор юноши.

«Это конец… — мелькало под огнями, в остатках сознания газетчика Якуба Вируса. — Смерть журналиста… Какая вонь». От лохмотьев Кудлатого, который был уже совсем близко, несло отвратительным застарелым смрадом, смешанным с запахом алкоголя. Могучие заскорузлые пальцы обхватили шею жертвы. Ещё минута — и обмякшие ноги оторвались от пола. Журналист Якуб Вирус был отброшен в угол, как тряпичная кукла.

— Роберт! — резко скомандовал человек в плаще. — Забирай его отсюда! Скорее! В машину! — Голос был низкий, хриплый, решительный. — Ну! — прикрикнул он, увидев, что Крушина не двинулся с места. Одним прыжком Меринос бросился в угол, где стоял, уткнувшись лбом в стену, Роберт, приподнял его голову и дважды ударил ладонью по лицу. Крушина вытер рукавом рот, встряхнулся, как после ледяной купели, и медленно подошёл к трупу.

— Только за одежду! — крикнул Меринос. — Не прикасайся к телу!

Кудлатый сидел за столиком, наливал себе водку и пил не спеша, но непрерывно, рюмку за рюмкой, довольно прищёлкивая языком.

Крушина с трудом поднял тяжёлое неподвижное тело; ноги Кубуся волочились по полу. Меринос ловким движением перебросил их через шею и плечи Крушины, и тот согнулся — не столько от тяжести, сколько от страха. Сдвинулась стена, и Крушина, как нагруженный убитой дичью браконьер, исчез в темноте.

Меринос старательно закрыл отверстие. Подошёл к столику и остановился над Кудлатым, который жадно хлебал водку: за несколько минут исчезло больше половины пол-литровой бутылки. Меринос быстро схватил бутылку и кинул её об стену. Послышался звон разбитого стекла, и остатки прозрачной жидкости забрызгали чёрную стену.

— Мало тебе водки на сегодня, ты, мразь? — крикнул Меринос звучным жестоким голосом. — Литра перед этим тебе уже не хватает, нужно ещё пол-литра высосать, сволочь паршивая! Распустился тут, пёс! Рычит, поёт… Ну всё! Вон отсюда!

Он протянул руку, указывая на перегородку. Кудлатый медленно поднялся; в его опущенной лохматой голове, в могучей шее таилась скрытая угроза. Он что-то невнятно забормотал, со звериной ненавистью глядя на Мериноса. Тот медленно отступил назад, не сводя глаз с Кудлатого. Почувствовав позади себя кровать, он, не оглядываясь, уверенно снял висевшую над изголовьем и невидимую в темноте жёсткую ремённую плеть. Крепко стиснул её в руке и снова подошёл к столику.

Яростное звериное бормотание заклокотало в горле Кудлатого. Меринос остановился, не спеша распахнул на груди плащ и вынул большой чёрный револьвер. Кудлатый вслепую протянул обе руки; казалось, в следующее мгновение он всей тяжестью навалится на своего мучителя. Но Меринос сделал шаг к нему, правой рукой молниеносно поднял вверх плеть, и свистящие удары со страшной силой обрушились на лицо, голову и шею Кудлатого. Ещё секунда, и тот пошатнулся, как подпиленная колода, и с воем стал отступать к перегородке. В этом вое уже не было угрозы, только животная боль и бессмысленное тупое отчаяние. Меринос запер за ним на ключ дверь перегородки, повесил на место плеть, поправил на себе плащ, вытер платком, от которого пахло одеколоном, лицо и руки, отодвинул стену, старательно закрыл её за собой на очень сложный замок, спрятанный за штабелями ящиков и коробок, после чего отправился наверх.

На улице Банго стояла маленькая тёмная машина; на переднем сиденье съёжился Крушина, тупо смотревший куда-то во тьму. Меринос сел за руль, и машина быстро помчала пустыми улицами. Проехала Свентокшизскую до улицы Нови Свят, потом спустилась вниз и наконец очутилась у гигантского чёрного виадука моста Понятовского. Глухое эхо разнеслось под железобетонными сводами, и машина выехала на мощёную улицу. Слева тянулись лужайки Центрального парка, пересечённые новыми дорожками и аллейками, усеянные тонкими стволами молодых, недавно посаженных деревьев. Редкие лампы на высоких бетонных столбах давали больше тени, чем света. Машина остановилась. Меринос вышел и внимательно огляделся вокруг. Здесь было тихо и пустынно, огромное пространство молодого парка беззвучно спало в безмолвии майской ночи, нарушаемом только грохотом ночных трамваев под виадуком.

Меринос тихо свистнул. Крушина выскочил из машины, открыл заднюю дверцу, и они вместе вытащили тело. Немного пронесли его по лужайке и тяжело свалили в высокий бурьян на молодом, ещё не прополотом газоне.

Меринос полез в карман, вытащил сложенный листок бумаги, покрытый отпечатанными на машинке строчками, развернул его и приколол булавкой к испачканному пиджаку Кубуся. Тёплый весенний ветер с Вислы, свежий и благоуханный, легко зашелестел бумажкой.

Меринос и Крушина вернулись к машине.

— Пан председатель, — Роберт Крушина обратил к Филиппу Мериносу своё побледневшее, покрытое потом лицо. — А если Пегус… совсем не виноват… в том… что Злой не пришёл? Неужели это было необходимо? — Роберт заикался от волнения, которое тщетно пытался подавить.

Филипп Меринос спокойно вёл машину, внимательно глядя перед собой.

— Это из-за тебя, — равнодушно откликнулся он. — Из-за тебя он узнал адрес конторы, и потому должен был умереть…

Крушина застонал, словно ему вырвали зуб, а Меринос деланно расхохотался.

— Ты, дурак, — сказал он через минуту совсем спокойным тоном. — Ничего не понимаешь. Не понимаешь, что это не имеет никакого значения. Какой-то там Пегус или Вирус. Важно то, что мы переходим в контратаку. Атакуем!

В его сдержанном голосе прозвучала такая холодная, скользкая жестокость, что Роберт Крушина впервые в жизни захотел очутиться на том свете, только бы подальше от своего кормильца, благодетеля и начальника.

Субботнее утро было пасмурным и дождливым. Люди спешили на работу, проходя по аллейкам Центрального парка, между виадуком и стеной музея Войска Польского. Две скромно одетые женщины шли, держась вблизи тротуара.

— Езус — Мария! — внезапно вскрикнула одна из них. — Кто тут лежит?

К ним повернулись встревоженные лица идущих поблизости людей.

— О Боже! — воскликнула другая. — Убитый! Замученный!

По газонам бежали люди. Одного взгляда на судорожно скорченные руки и ноги убитого было достаточно, чтобы у каждого перехватило дыхание.

Какой-то молодой человек без пиджака опустился на колени возле трупа.

— Ничего не трогать! — закричал пожилой рабочий в фуражке, с завтраком и бутылкой с чаем в кармане. — Ничего не трогать, пока не придёт милиция.

— Правда, — откликнулась полная молодая женщина со свежим лицом, которое сейчас перекосилось от ужаса. — Это, наверное, убийство, нельзя ни к чему прикасаться до следствия! Эта записка что-то значит! Наверное, что-нибудь важное.

— Такой молодой! — заплакала седая женщина. — Боже! Боже!.. Такой молодой…

— Должно быть, дело рук хулиганов, — шепнула та, что первая увидела убитого; её лицо пылало от негодования и бессильного гнева. — В прошлом месяце здесь тоже нашли одного молодого… дружки его закололи ножами, вон там, в парке. Притащили на виадук и сбросили, чтобы всё выглядело, как самоубийство… Вот и имей сыновей!

— А хуже всего, — волновался какой-то низенький человек с красным лицом, в рабочей спецовке, — что ей всё сходит с рук, этой молодёжи! Убьют, замучают — и ищи ветра в поле! Безнаказанность — вот что страшно!

Его честные ясные глаза пылали гневом, шея побагровела, дыхание участилось.

— Ничего не трогать, — повторил немолодой рабочий с завтраком в кармане. — Уже побежали за милицией.

На письменном столе редактора Эдвина Колянко зазвонил телефон. Колянко вздрогнул, сердце его больно сжалось.

«Перенервничал, — расстроенно подумал он. — Что со мной такое? Ведь Куба уже не раз опаздывал в редакцию…»

— Алло? — сказал Колянко в трубку усталым голосом.

— Это сержант Мацеяк, — услышал он. — Звоню по поручению поручика Дзярского. Прошу немедленно приехать в Институт судебной медицины на Очки.

Мацеяк говорил ещё что-то — ненужное, ужасное. Колянко вскочил на ноги. В глазах у него закружились тёмные пятна. Он бросил трубку на письменный стол и в одной рубашке, без пиджака, выбежал в коридор, скатился по лестнице и кинулся к стоящей во дворе редакционной машине.

— Скорее, пан Марьян, скорее… — шептал он белыми дрожащими губами; перед его глазами всё время кружили тёмные точки, руки тряслись, как в лихорадке.

Шофёр испуганно взглянул на него.

— Не могу, пан Колянко, — неуверенно ответил он. — Ожидаю главного редактора и фоторепортёров. Едут на какую-то конференцию. Велели обязательно ждать.

— Едем сейчас же! — как сумасшедший крикнул Колянко. — Голову разобью! Кубу убили!

Шофёр побледнел как полотно.

— Боже! — крикнул он. — Вы что, пан, больны?..

И уже не дожидаясь пояснений, вскочил в машину и нажал на стартёр.

— Кубу убили… Кубу убили… — безумным шёпотом повторял Колянко, тяжело падая на сиденье.

… В комнату вошёл старший сержант Мацеяк и доложил:

— Я приехал с этим Колянко. Был с ним на Очках, а теперь привёз сюда. Ввести его?

— Через минуту, — ответил поручик Дзярский.

Он старательно свернул листок бумаги, покрытый машинописными строчками, спрятал в ящик стола, поднялся и сам открыл дверь. В двери стоял Эдвин Колянко, без пиджака. Воротничок у него был расстегнут, галстук неаккуратно свисал на пропотевшую измятую рубашку цвета хаки. Лицо серое, похудевшее, на губах и под глазами — чёрные тени.

— Это моя вина, — тихо сказал он.

Дзярский запер дверь и сел за письменный стол.

— Садитесь, пан, — холодно приказал он, движением головы указывая на стул рядом со своим столом. Стул для допрашиваемых.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

1

……………………………………………………

……………………………………………………

……………………………………………………

2

— Я имею честь видеть пана Юлиуша Калодонта? — Голос был носовой, скрипучий, но приятный. Юлиуш Калодонт поднял голову от журнала «Свят» — и моментально выскочил из киоска. Перед ним стоял, слегка моргая умными чёрными глазами, пан в котелке, с зонтиком, в старомодной тужурке, в целлулоидном воротничке с отогнутыми уголками. Юлиуш Калодонт пытливым взглядом окинул поднятое к нему желтоватое худое лицо с длинным носом. Неожиданный посетитель был щуплый и невысокий, примерно на голову ниже самого Калодонта. Чем дольше Калодонт в него всматривался, наблюдал и изучал, тем больше поддавался чувству необъяснимой, ничем не оправданной симпатии, которая закралась в его сердце.

— Это я, — промолвил он наконец сдержанно и с достоинством, поскольку пан в котелке был для него большой, неизвестной и тёмной загадкой. — Чем могу служить?

Он тут же мысленно похвалил себя за эту сдержанность, так как в первую минуту собирался крикнуть: «А, вот ты где, бездельник! Говори, что ты такой и чего хочешь?»

Конечно, это было бы совсем неосмотрительно и сразу же усложнило бы и без того непростую ситуацию.

Пан с зонтиком слегка поклонился, вежливо приподняв свой котелок.

— Если это возможно, я попросил бы вас, уважаемый пан, уделить мне несколько минут, — сказал он со скромной, учтивой, не лишённой известной тонкости улыбкой.

— Гм, — просопел Калодонт, что должно было означать раздумье. — К вашим услугам, пан. В среду всё равно торговля плохая.

Он запер киоск и вопросительно посмотрел на гостя, как бы говоря: «Веди, человек, и сам выбирай направление». Тот произнёс:

— Здесь, на углу Аллей, есть маленькая кофейня, такая же старая, как и солидная. Не могли бы вы, пан, доставить мне удовольствие? Не согласитесь ли вы выпить со мной чашку кофе с рассыпчатым рогаликом?

Дружелюбная улыбка осветила сарматское лицо Калодонта, который обожал кофе и рассыпчатые рогалики.

— Согласен, — от всего сердца ответил пан Юлиуш, но тут же снова задумался: кто знает, не кроется ли за всем этим какая-то ловушка?

Когда оба вошли в небольшую кофейню на углу площади Трёх Крестов и Аллей, все головы поднялись от чашек с кофе. Внушительного вида прямой старик с палкой в руке, в голубой фуражечке на седой голове и в опрятной куртке из белой чесучи, и шагающий рядом с ним пан в котелке и старомодной тужурке расположили к себе посетителей кофейни.

Со стороны Аллей, тенистых от уже разросшейся зелени, маленький прямоугольник тротуара был отгорожен своеобразной террасой, украшенной ящиками пеларгоний; здесь стояло несколько столиков под большими цветными садовыми зонтиками.

Оба пана сели в углу тенистой террасы, в стороне от других столиков, и заказали кофе. Некоторое время они наблюдали за оживлённым уличным движением, затем обменялись несколькими замечаниями по поводу сегодняшней жары и относительной прохлады в том уголке, где сидели. Потом отведали принесённого им кофе и рогаликов.

«Теперь или никогда!» — подумал Калодонт и решил броситься в атаку.

— Собственно, я до сих пор не знаю вашей фамилии, пан, — хитро начал он.

Пан в котелке прищурил умные чёрные глаза, которые внезапно стали нарочито тупыми и бездумными.

— Это правда, — ответил он. — И я охотно назову вам её, пан, когда представлюсь. Думаю, однако, что сейчас это не так важно. Гораздо важнее, что мне известна ваша фамилия.

Бодрое лицо. Калодонта застыло, а потом стало постепенно наливаться кровью.

— Ясно, — ответил он голосом, дрожащим от усилий взять себя в руки. — Вы ведь назвали её там, возле киоска, спрашивая, я ли это.

— Да, верно, — мягко ответил его собеседник, понизив голос. — Но это ведь, не настоящая ваша фамилия, пан Юлиуш? — последние слова он произнёс тоном мальчика, который просит прощения.

Багровые жилки на румяных щеках Калодонта приобрели фиолетовый оттенок.

— Откуда вы это знаете, пан? — спросил он сдавленным голосом и так ощетинился, что его насторожившиеся усы, казалось, вот-вот разлетятся в разные стороны.

— Не имеет значения, — мягко, словно извиняясь, ответил пан в котелке. — Но я знаю также, пан Юлиуш, что вы — едва ли не самый мужественный старик в этом городе со времён генерала Совинского. Что ж… Ричард Первый тоже был из рода Плантагенетов, а все знают его как Ричарда Львиное Сердце! История отметит на своих страницах только звучное имя — Калодонт.

Юлиуш Калодонт вздохнул с явным облегчением. Нет, этот человек не был жалким шантажистом и пришёл сюда не с дурными намерениями! Что-то подобное лучу осветило на миг хмурое чело Калодонта.

— Вы полагаете, пан? — неуверенно спросил он.

— Дорогой пан Юлиуш… — помолчав, начал с поразительной мягкостью его собеседник. — Поверьте, я мыслю чётко и логично. Я знаю: то, что происходит последнее время в Варшаве, может быть исключительно делом рук человека, зрелого во всех отношениях, человека, стоящего на высоком моральном и интеллектуальном уровне. О нет! Никто не убедит меня, что ЗЛОЙ — один из этих ничтожных бездельников в цветных рубашках и теннисках. ЗЛЫМ может быть только человек в летах, ответственный и серьёзный. Одним словом, ЗЛОЙ — это вы, пан!

Юлиуша Калодонта охватило странное чувство: словно ему кто-то подарил гору его любимого шоколада с орехами. И снова в душе возникла необъяснимая симпатия к этому человеку.

«Ну и ну, — подумал он. — Вот это польстил! В конце концов, что тут много говорить: людям свойственно ошибаться. Значит, и я способен на великие дела, и мне можно приписать серьёзные вещи». Однако в то же время Калодонт почувствовал, как в нём растёт адская хитрость.

— Нет, — ответил он липким, как патока, тоном, каким, по его мнению, всегда разговаривал Талейран во время переговоров. — Вы пытаетесь сбить меня с толку. Но я знаю, зачем. Старая песня: держи вора! Это вы, пан, ЗЛОЙ!

Пан в котелке усмехнулся со снисходительной благодарностью.

— Благодарю за комплимент, — поклонился он. — Думаю, однако, что достаточно взглянуть на меня, что-бы утратить всякие иллюзии на этот счёт. Вы перегнули палку, пан Юлиуш.

Калодонт упрямо сжал рот.

— Ну и что, если вы человек хилый? Не мускулы решают, когда кое-что спрятано в кармане. Вы же не карандашом запугиваете шофёров, верно?

Пан в котелке улыбнулся с лёгкой грустью.

— Ах, вот вы о чём? Это была шутка. И вы потому?.. Нет, нет, пан Юлиуш, может, лучше поговорим о бриллиантах? Что вы думаете о том бриллианте, который я видел в окошке вашего киоска, на руке, подавшей мне пачку «Моряков» в прошлую пятницу, в четыре часа семнадцать минут пополудни? Откуда этот бриллиант — из Бразилии или с Урала, из Индии или Кимберли? И как он шлифован — алмазной гранью, розеткой или как-то иначе?

Юлиуш Калодонт опустил голову, ошеломлённый такой осведомлённостью. Этого движения было достаточно. Пан в котелке немедленно бросился вперёд, почуяв свежий след.

— Вы, пан, знаете, кто такой ЗЛОЙ, — шепнул он, наклонясь над столиком, — и я должен с ним поговорить.

«Через мой труп! — с отчаянием подумал Калодонт. — Всё равно не скажу ничего! Может меня опорочить, опозорить, но не узнает ничего!»

Он поднял на собеседника свои чистые голубые глаза, готовый на всё. Но вместо свирепых глаз преследователя увидел взгляд, полный тёплой симпатии, окрашенный, правда, лёгкой иронией, но дружелюбный и искренний.

— Пан Юлиуш, — примирительно спросил собеседник, — к чему эти споры? Я ведь пришёл сюда отдать вам то, что вы потеряли. — Произнося эти слова, собеседник Калодонта вытащил из кармана потёртый старый кошелёк.

Калодонт схватил свой кошелёк, хотел было его открыть, но вовремя сдержался.

«Может, это всё-таки враг? — подумал он. — А возможно, и обычный шантажист, но нельзя вот так, при нём…»

— Прошу проверить, всё ли в порядке и на месте, — предложил пан в котелке, явно угадав мысли Калодонта, и тот почувствовал, как румянец стыда заливает его лицо, до самых корней седых волос.

— Я не поэтому, — пробормотал он. — Только… знаете, пан? Там справки, документы…

— Знаю, знаю. Сам проверял. Паспорт, разрешение на комиссионную продажу газет из отдела розничной торговли газетами, справка о награждении крестом Грюнвальда первой степени и двести четырнадцать злотых наличными. Да, да, всё есть, всё на месте.

Калодонт окончательно растерялся. Этот вежливый пожилой пан с дружелюбным голосом разговаривал с ним, словно учитель с учеником; о котором знает всё.

— Благодарю, — жёстко буркнул Калодонт и надулся как сыч, решив не произносить больше ни слова. Каждое слово казалось ему предательской западнёй.

— Пожалуйста, — мягко проговорил пан в котелке. — Я ещё хотел сказать вам, пан, что был свидетелем происшествия на Восточном вокзале. Хорошо знаю, что ЗЛОЙ не убивал Мехцинского.

«Я тоже знаю!» — хотел крикнуть Калодонт, но вовремя прикусил язык. Эти слова означали бы полную капитуляцию.

— Что же вы молчите, пан Юлиуш? — спросил пан в котелке, улыбаясь немного грустно. — Вы же, наверное, не сомневаетесь, что перед вами друг и союзник.

«Не сомневаюсь!» — хотел крикнуть Калодонт, но быстро пришёл к выводу, что верит в это, не имея ни малейшего представления, почему.

— Это всё, — вздохнул пан в котелке после долгого молчания и подозвал официантку, которая проходила мимо.

— Я бы хотел заплатить, если можно.

Калодонт барабанил пальцами по столу, чувствуя, что попал в глупое положение. Внезапно он глянул на своего собеседника исподлобья и решился.

— Хорошо. Я сообщу. Скажу обо всём где нужно…

Пан в котелке усмехнулся.

— Спасибо, — проговорил он тепло и искренне. — Значит, всё в порядке, правда? Да, — добавил он. — Чуть не забыл. Есть ли у вас, пан, ещё хоть один тюбик?

Удивление, испуг, растерянность, гордость, удовольствие и многие другие разнообразные чувства, смешавшись, отразились на лице Калодонта, как на физиономии уставшего мимического актёра, который перепутал все роли. Из этого хаоса его вывел звук собственного голоса, прознёсшего одно только слово: «Есть».

И сразу же его охватило отчаяние. «Всё погибло! — растерянно думал он. — Всё пропало! Теперь я у него в руках».

— Чудесно! Юлиуш Калодонт, — торжественно продолжал его собеседник, — мне, наверное, не нужно вас заверять, что с этой минуты я стал хранителем вашей святой тайны. — Он сделал такое движение, словно хотел подняться из-за столика.

— Сейчас… — дрожащим голосом шепнул Калодонт, схватив его руку. — Сейчас… если уж всё сказано, вы должны дать мне некоторые пояснения. Откуда вы, пан, узнали, что у меня другая фамилия?

— Чисто случайно, — тихо и нежно ответил пан в котелке. — Я всегда читаю в газетах хронику, где сообщается об изменении фамилий. Просто так, из невинного любопытства. Меня всегда интересовало, почему гражданин по фамилии Баран меняет, скажем, свою фамилию на Барановский. Я ужасно люблю разгадывать такие загадки. Когда-то, много лет назад, сразу же после войны, моё внимание привлекло достаточно оригинальное сообщение. Пан Юлиуш Квятек менял свою фамилию на Калодонт. Любопытно, правда ведь, особенно для человека любознательного, ибо я… — тут в голосе пана в котелке прозвучало покорное раскаяние, — не могу избавиться от досадного зуда любопытства. Я и подумал: что-то за этим кроется. Потом вспомнил, что во время оккупации много говорили о каком-то мужественном человеке, который изготовлял карманные бомбы в тюбиках из-под зубной пасты «Калодонт». Вот я и подумал, что он, вероятно, очень полюбил это слово с тех славных дней, овеянных дымом взрывов и запахом пороха, и привык к нему так, что решил даже отречься от своей прекрасной родовой фамилии Квятек.

Глаза Юлиуша Калодонта растроганно блестели, ладонь его крепко сжала лежавшую на столе руку пана в котелке.

— Да, да… — с волнением шептал старик. — Так оно и было. Фамилия Квятек казалась мне такой обычной, такой не боевой. Я уже не мог к ней снова вернуться. После всего, что было, я решил навсегда остаться Калодонтом.

— Итак, есть ли у вас ещё хоть один тюбик? — снова спросил пан в котелке тихим, но решительным голосом.

— Есть, — ответил Калодонт, на этот раз уже совершенно сознательно.

— Прекрасно. Он нам понадобится. Снова послужит благородной цели. Это вполне возможно. А пока — до свидания! Вскоре я дам о себе, знать.

Проговорив это, он крепко пожал руку Калодонта и встал из-за столика. Калодонт с минуту ещё видел котелок, медленно исчезающий в уличной толпе. И ему пришло в голову, что он сказал всё, а сам не узнал ничего. Не выяснил даже фамилии человека, с которым так долго беседовал и которого успел полюбить.

3

……………………………………………………

……………………………………………………

Марта зашла на толчок через ворота с Зомбковской улицы. «Четверг, — подумала она с удовлетворением. — Хороший день для покупок. И ещё совсем рано».

Прямо с тесного уличного тротуара она направилась в длинный пассаж, пройдя между гирляндами из суконных тапочек. Как всегда, споткнулась о железную перекладину, вбитую между булыжниками у входа, еле удержалась на твёрдой, с выбоинами, мостовой и сразу же свернула направо. Здесь, между лавочками, рундуками и разложенными товарами, тянулась длинная узкая улочка. С правой стороны висела готовая продукция доморощенных портных: тёмные, плохо сшитые костюмы, брюки, бриджи, пальто, плащи. Возле увешанных одеждой прутьев и вешалок останавливались юноши в велосипедных шапочках, с загорелыми лицами и огрубевшими от плуга и вил руками. Они трогали и мяли дешёвые ткани, изображая из себя знатоков.

— Иди сюда, я тебя одену на свадьбу! Ты, хозяин, подойди поближе, я тебя так принаряжу к венцу, что и невеста на узнает… — окликали их широкоплечие здоровенные продавцы с бегающими глазами, одетые в высокие наваксенные сапоги и офицерские диагоналевые бриджи. С левой стороны в ряд стояли крытые чёрным толем будки с разным барахлом. Из тёмной глубины этих будок, из-за густо развешанного тряпья, поблёскивали чуткие глаза перекупщиц и доносились запахи чеснока, лука и горячей колбасы с капустой.

Справа, словно ядро в скорлупе, среди ободранных стен старинных каменных домов, между рундуками универмага, тянулась центральная площадка с самыми разнообразными вещами. Тёплое солнце освещало своими сияющими лучами длинные ряды сидевших тут женщин. Некоторые из них были повязаны перкалевыми платками, некоторые — в грязноватых носовых платках, хитро завязанных на четыре узелка, вроде чепчиков, другие — в самодельных шапочках из газет.

Между рядами двигалась густая толпа, в которой ежеминутно кто-то нагибался к земле в поисках разбросанных там сокровищ. Повсюду сновали люди, предлагавшие горячую пищу; обеими руками они несли жестяные вёдра, от которых шёл пар; прохаживались продавцы разного печенья с корзинами, полными сладких коржиков и струделей.

— Что там у вас, пани? — зацепила Марту какая-то седая растрёпанная женщина в военном плаще, указывая на корзинку Марты.

— Это для покупок, — усмехнулась Марта.

Старуха махнула рукой с таким разочарованием, что Марта невольно её пожалела. Но тут чудесная юбка, разрисованная чёрно-жёлтыми спиралями, вытеснила из её головы все мысли.

«Какой рисунок! — в восторге простонала Марта. — Я же пришла сюда именно за юбкой», — пыталась она себя обмануть. «Нет, Марта, — откликнулся в ней суровый голос совести, — у тебя есть на лето очень хорошая юбка. Тебе нужны купальный костюм и блузка. На всё это у тебя есть только триста злотых, так что, прошу тебя, без глупостей, без импульсивных движений и безумных жестов, ладно?»

Однако Марта не могла оторвать глаз от юбки. «Витольду, наверное, понравилась бы», — подумала она с лёгкой грустью, и на секунду ей стало больно, что Витольд никогда её не увидит в этой юбке.

— Ты напоминаешь траппера в девственных лесах, — неожиданно остановил Марту высокий стройный юноша спортивного типа.

— Как дела, Марек? — обрадовалась Марта. — Чего ты ищешь?

— Всего, на что хватит денег, — с мягким стоицизмом ответил Марек. — Но ты, Марта, совсем как старый, опытный траппер. Я наблюдаю за тобой уже несколько минут. Медленно продвигаешься вперёд — сосредоточенное лицо, соколиный глаз; время от времени наклоняешься — и цап! в руке у тебя трепещет какая-нибудь безукоризненно прекрасная добыча, гениальный свитер или ещё какие-то фантастические шмотки. Бьёшь без промаха. Что называется — глаз!

Марта засмеялась.

— Хорошо, — одобрительно сказала она. — Ты здорово всё нарисовал. Ну пока, Марек, — у меня мало времени.

— Подожди, — Марек задержал её руку и заглянул в глаза. — Ты не спрашиваешь о Зеноне?

— О Зеноне? — Марта слегка покраснела. — Правда… Что там у вас слышно, в обществе? Сердечно приветствуй от меня Зенона, — сдержанно добавила она.

— Боюсь, — ответил Марек, закуривая, — что у Зенона пропадёт год… Парень пьёт, понимаешь?

— Понимаю, — нахмурилась Марта, — но боюсь, что не в силах ему помочь.

— Ничего не поделаешь, — немного насмешливо усмехнулся Марек. — Тут советом не поможешь… Как-нибудь выкрутится сам. Ещё месяц-два — и вернётся в нормальное состояние.

— Конечно, — проговорила Марта с лёгкой иронией. — Как раз к хоккейному сезону. Увидишь, всё придёт в норму: играть будет как зверь.

— Ну пока, — кивнул Марек. — Держись!

— Пока, — ответила Марта, поворачиваясь, чтобы направиться в противоположную сторону.

«Два месяца — и конец всем любовным страданиям…» — подумала она не без горького сожаления.

Марта дошла до конца аллейки и, повернув назад, двинулась вдоль противоположного ряда. Внезапно она склонилась над кучей белья, схватила краешек чего-то белого и вытащила снизу красивый белый купальник из нейлона.

— Сколько он стоит, этот купальник? — спросила Марта равнодушным тоном, словно бы делая большое одолжение перекупщице.

— Какая вам разница, пани? — беззлобно ответила та. — Всё равно вы его не купите.

— Кто знает… — загадочно возразила Марта.

— Я знаю, — усмехнулась торговка, дружелюбно глядя на Марту. — Вы, панна, не из тех, кто покупает такие дорогие вещи.

Это прозвучало как похвала, почти как комплимент.

— Но так, ради интереса, сколько? — усмехнулась Марта.

— Пять.

— Пятьсот… — вздохнула Марта. — Дорого!

— Но зато до чего же хорошая вещь! — похвасталась торговка. — Для тех, кто с монетой, — совсем не дорого.

Марта пошла дальше. «Ничего уже сегодня не куплю, — подумала она с досадой. — Либо дорого, либо не то, что хочется».

Возле соседнего рундука с пиджаками какой-то очень молодой человек, худой, с огромным носом, отчаянно торговался из-за габардинового пиджака кофейного цвета.

— За эти лохмотья? — вопил он — За это тряпье вы, пани, хотите четыреста двадцать!

— А сколько за этот галстук? — спросила у продавщицы Марта.

— Девяносто.

— Даже недорого, — вздохнула Марта и снова подумала: «Витольду бы, наверное, понравился».

Внезапно охватила пронзительная тоска из-за того, что нет в мире никого, кому бы она могла покупать такие галстуки, а единственный человек, который в состоянии по-настоящему оценить её вкус, передаёт ей только холодные приветы.

— Дайте-ка мне, пани, этот галстук, — прозвучал сзади молодой весёлый голос.

Марта обернулась: за ней стоял высокий тонкий юноша с поразительно красивым лицом.

«Откуда мне знакомо это лицо? — задумалась Марта. — Может, по рекламе английского бриллиантина?»

— Вы, панна, отказываетесь от галстука, правда? — изящно поклонившись, спросил юноша.

— Правда, — ответила Марта. — Увы, он дорогой…

— Но он вам нравится, да? — улыбнулся он, показывая прекрасные зубы и с заученной кокетливостью щуря красивые голубые глаза.

— Очень, — вздохнула Марта. — Я просто умираю за такими галстуками.

— Какое сходство склонностей и вкусов! — с энтузиазмом воскликнул юноша. — Я рад, что приобретаю галстук, который вам нравится.

Марта слегка кивнула ему на прощание и медленно пошла вдоль рядов торговок.

— Сейчас, сейчас! — крикнул ей вслед юноша; вынул из кармана сто злотых и торопливо подал торговке.

— Десятку сдачи, только быстрее! — бросил он, схватил галстук и сунул его в карман.

— Прошу панна! — догнал он Марту. — Я хочу вам что-то сказать…

Марта остановилась.

— Слушаю вас, — откликнулась она с улыбкой; такая дружеская вежливость начинала ей нравиться.

— Я так давно, так сильно жажду с вами познакомиться, — начал юноша, вынимая из кармана галстук и прижимая его к сердцу. — Счастливый случай… такой точно вкус. Понимаете, панна?

«Это уже что-то новое, — мелькнуло в голове у Марты. — Неужели я поощряю его к таким скоропалительным признаниям?»

Она ослепительно улыбнулась, чтобы скрыть неожиданно нахлынувшую весёлость.

— Правда? — ответила Марта не без кокетства. — Ужасно люблю осуществлять желания.

Бессознательно произнеся эти слова, она тут же заколебалась, сама поражённая их неожиданно легкомысленным звучанием.

Красивые губы юноши сложились в самоуверенную улыбку: солидный опыт подсказывал ему, что дело пойдёт быстрее, чем он предполагал.

— Вот видите, панна, — проговорил он совсем другим тоном, — я хочу доставить вам удовольствие, позволив исполнять мои желания. Единственное моё желание сейчас — это чтобы мы сегодня не расставались, прекрасная блондинка.

Мимоходом он бросил горделивый взгляд в висевшее рядом, на фонарном столбе, зеркальце, одёрнул пиджак, поправил длинными пальцами с довольно грязными ногтями узел галстука и лёгким, но фамильярным движением взял Марту под руку. Марта немедленно освободилась и проговорила с хорошо разыгранным сомнением:

— Не знаю, повезёт ли нам сегодня с этим. Но жизнь ведь сегодня не кончается! — добавила она с неторопливой, ленивой бравадой.

— Сегодня, сегодня, сегодня! — пропел в ответ Метеор. — Всё получится, было бы только желание.

— Но мы ведь даже не знакомы! — воскликнула Марта с немного наигранной наивностью.

«Милая, — растроганно подумал Метеор. — Детка! Совсем ещё свеженькая. Наверное, только начинает в Варшаве…»

— Правда, — проговорил он покаянным тоном, — позвольте представиться, панна: я директор Хацяк.

— Директор? Чего? — с уважением поинтересовалась Марта. — Может, железной дороги? А то у меня, знаете, пан директор, есть двоюродный брат — железнодорожник. Страшно там на него наседают на работе, так, может, вы бы помогли?

— Нет, — с достоинством ответил Метеор, не обращая внимания на иронию. — Я директор швейной фабрики. Производим одежду, понимаете, панна? Всегда что-нибудь могу подбросить тем, кто ко мне хорошо относится. А как ваше имя, позвольте узнать?

— Дануся. Но меня зовут Ирмой. Ирма — моё второе имя, понимаете?

— А дальше? — настаивал Метеор.

— Зачем дальше? — загадочно спросила Марта: в её словах было столько кокетства, что Ежи Метеор ощутил блаженную уверенность охотника, который вскоре завладеет выслеженной добычей.

— Панна Ирма, — начал он. — А может, пани Ирма?

— Пани, — серьёзно подтвердила Марта.

— А как зовут вашего мужа?

— Витольд, — неожиданно вырвалось у Марты.

Но она тут же нахмурилась, подумала: «Что за идиотские шутки?» — и сжала губы, злясь на себя.

— Так же, как меня, — громко обрадовался Метеор.

Это был коронный номер его репертуара, как ему казалось, необычайно эффектный.

— Хуже всего то, что я ничего не купила, — посетовала Марта. Она уже начинала понемногу привыкать к своему неожиданному спутнику.

— А что вы ищете, пани? — спросил он.

— Прежде всего, купальный костюм, — озабоченно призналась Марта. — Я видела один, чудесный, но слишком дорогой.

— О! — воскликнул вдруг негромко Метеор. — Посмотрите-ка, пани!

Взгляд Марты последовал за длинным тонким пальцем с не очень чистым ногтем, который указывал на старую женщину, медленно передвигавшуюся между рядами. Это была очень старая женщина, чудовищно толстая. Она едва волочила ноги, тяжело переваливаясь на каждом шагу.

— Знаете, кто это, пани? — спросил Метеор.

— Нет.

— Это «Королева толчка», — таинственно шепнул Метеор. — Она тут хозяйничает, её слово — закон. Сама не торгует, только назначает цены. А как пьёт — вы бы знали!

— Откуда вам, пан, об этом известно? — поинтересовалась Марта, внимательно всматриваясь в его красивое, как на рекламных проспектах, лицо.

Метеор сделал характерный, чисто варшавский жест.

— Я знаю такие вещи, — ответил он, — ведь я выпускаю одежду на продажу. Составляю планы, руковожу сбытом продукции. Должен знать, что происходит на рынке.

— Добрый день, пани Сабина! — выкрикнул он почтительным тоном, когда они поравнялись с «Королевой толчка».

— Добрый день, — не глядя, ответила старая женщина. Потом лениво подняла голову, посмотрела на Метеора и ласково улыбнулась, показав два ряда почерневших от старости массивных серебряных зубов.

— А ну-ка покажите, пани, где тот купальный костюм? — бросил Метеор. — Попробуем поторговаться, может, мне и удастся что-то выкрутить.

Через несколько секунд они подошли к низкому рундуку, на котором лежал белый купальник.

— Вот это я понимаю! — обрадовалась при виде их торговка. — С мужчиной совсем другой разговор. Пан купит невесте этот костюм, правда? Другого такого не найдёте во всей Варшаве.

— Сколько? — холодно спросил Метеор.

— Для вас, пан, четыреста пятьдесят.

— Надеюсь, пани, вы не наденете такой костюм? — возмутился Метеор, с безграничным презрением швырнув купальник на кучу разного тряпья. — Белый цвет годится для свадьбы, а не для пляжа.

Марта молчала, с трудом скрывая страстное желание приобрести белый купальник.

— Нет ли у вас, пани, чего-нибудь цветного вместо этой вуали для первого причастия? — насмехался Метеор.

— Что вы говорите, пан! — возмутилась торговка. — Интеллигентный человек, а такое говорит! Может быть, вы оденете эту красивую девушку в чёрный костюм? Чтобы она выглядела, как катафалк на солнце? Вся Ястарня сойдёт с ума, когда увидит её в этом белом костюме, вот увидите…

— А очень мне надо, — возразил Метеор с чисто варшавской интонацией, — чтобы Ястарня сходила с ума по моей девушке. Нужны мне такие дела!

— Ну хорошо, — заколебалась торговка, убеждённая этим аргументом. — Четыреста двадцать. Берите, пан, и дай вам Бог счастья.

— До свидания, — проговорил Метеор, до невозможности растянув последнее слово. Он взял Марту под руку и заставил её отойти.

Когда перекупщица исчезла в толпе, Метеор остановился.

— Костюм что надо. Сколько вы, пани, хотите за него дать?

— У меня с собой триста злотых, а я хочу ещё купить какую-нибудь недорогую блузку, — призналась Марта.

— Я вам одолжу, — предложил Метеор, окинув Марту красноречивым взглядом. — Жаль выпускать из рук такой купальник.

— Об этом не может быть и речи! — резко оборвала его Марта. Инстинкт подсказал Метеору, что из этого ничего не выйдет, и он даже растерялся.

«Так хорошо всё шло, — подумал он, — и вдруг такая твёрдость. Ничего не понимаю…»

— В конце концов, — задумалась Марта, — я могу отказаться от блузки.

— Давайте деньги, — блеснул глазами Метеор, словно охотник, от которого убегает дичь, — и ждите меня здесь. Только не попадайтесь ей на глаза.

Марта вынула триста злотых, дала их Метеору, и тот сразу исчез в толпе.

Марта стала разглядывать лежащие у её ног летние платья. Метеор оглянулся ещё раз, убедился, что Марта его не видит, и наклонился к торговке.

— Триста пятьдесят на руки и ни слова больше, — предложил он тоном, который заставил женщину задуматься. Он вынул кошелёк, достал из него пятьдесят злотых и добавил их к деньгам Марты.

— Триста семьдесят, — по привычке начала перекупщица, но Метеор молча отдал ей деньги и решительным движением взял костюм.

Перекупщица махнула рукой и поплевала на деньги.

— На такую девушку, — заявила она тоном знатока, — пан ещё мало тратится. Другие дали бы за неё целое имение.

«Может, она и права, эта тётка», — размышлял Метеор, пробиваясь в толпе. На минуту он задержался, вытащил из кошелька сто злотых, положил их в карман и двинулся дальше.

— Прошу, — отозвался он, подходя к Марте. — Вот купальник.

Марта вспыхнула радостным румянцем до самых кончиков ушей.

— А вот сдача, — добавил Метеор; очень тонкое ухо уловило бы в его голосе лёгкое сожаление.

— Нет! — недоверчиво воскликнула Марта. — Вы дали только двести злотых? Это невозможно! Вы же не чудотворец.

— Тссс… — прижал палец к губам Метеор. — Это не я. Это Сабина, «Королева толчка». Это ей вы обязаны своей покупкой. Но никому ни слова.

Сейчас он чувствовал себя как никогда благородным, хотя ему было очень обидно, что весь мир, вместе с этой женщиной, никогда не узнает о его благородстве — и самопожертвовании.

«Что со мной происходит? — озабоченно подумал он. — Что я делаю? Никогда в жизни не тратился на женщин, и вдруг ни с того, ни с сего вложил в это дело сто пятьдесят злотых. Ещё ни одной не удавалось выманить у меня столько денег, а тут, кажется, это вообще не было нужно».

— Кстати, — проговорил Метеор, немного успокоившись. — У меня есть знакомый, у него дома киноаппарат. Он устраивает частные сеансы для друзей. Пани Ирма, говорю вам: там есть на что посмотреть. Вы должны когда-нибудь прийти…

— Конечно, с удовольствием, — согласилась Марта и добавила: — На сегодня, я думаю, толчка хватит. Или, может быть, вы остаётесь?

— Что вы! — обиделся Метеор, окидывая Марту взглядом номер двадцать восемь из своего богатейшего репертуара. Этот взгляд включал в себя с десяток комбинированных чувств плюс несколько капель вежливого упрёка под названием: «Как ты могла такое сказать?..»

— Тогда пошли, — Марта уже начала задумываться над неожиданной ситуацией.

На Зомбковской, которую запрудила спешащая во всех направлениях толпа, Метеор напрасно пытался отыскать такси.

— Вам куда, пан? — спросила Марта.

— Вперёд, — туманно ответил Метеор. — В синюю даль!

— Значит, доедете четвёркой, — решила Марта, бросаясь к остановке, куда подходил трамвай № 4. На остановке закипел яростный бой — люди изо всех сил старались пробиться в переполненный вагон. Марта змеиным движением проскользнула подножку, потом, под могучим напором новой волны пассажиров, очутилась внутри. Увидев это, Метеор отчаянно ринулся в людской водоворот. Безжалостно расталкивая женщин, стариков и младенцев, он ухватился за какой-то прут, неожиданно оказавшийся удочкой, за которую держался юный рыбак.

— Пустите, пан, — угрожающе крикнул мальчишка, — а то сломается к чёртовой матери! — Но было уже поздно: трамвай двинулся, и Метеор, вспотевший от страха, несколько минут балансировал на подножке, цепляясь за опасно согнутый бамбуковый прут, пока какие-то здоровенные молодые люди с клеёнчатыми портфелями под мышкой, стоявшие ещё ниже, не впихнули его в вагон несколькими ловкими, хотя и достаточно ощутимыми толчками.

Энергично работая локтями, Метеор пробился к Марте, поправил двумя пальцами воротничок и, защищая галстук от испачканного шоколадом личика двухлетней девочки, которую держал на руках её папа, горько сказал:

— Этого я от вас не ожидал, пани Ирма. Как можно так, без предупреждения…

— Прошу брать билеты! — раздался рядом с ними голос приземистой широкоплечей кондукторши в шапке, лихо сдвинутой набекрень на кудрявых, очень светлых волосах. Её побитое оспой, грубо накрашенное лицо засияло нескрываемым восторгом при виде Метеора. Метеор вынул злотый, подал кондукторше и сказал:

— Прошу два билета.

Кондукторша оторвала билеты, как загипнотизированная; не глядя взяла деньги, и всё стояла на месте, не отрывая от Метеора ослеплённых глаз. Было заметно, что его красота произвела на неё неотразимое впечатление.

— Пани Ирма… — начал Метеор, но остановился, обеспокоенный пристальным взглядом кондукторши. — Пани Ирма, пойдём пить кофе, хорошо? — продолжал он, упорно игнорируя восхищение новой поклонницы.

Марта ответила непонятным кивком, который мог означать и «да», и «нет»; кондукторша опомнилась, бросила на неё взгляд, исполненный ненависти и презрения, после чего направилась в заднюю часть вагона, раздражённо требуя деньги за билеты.

Возле Мариенштадта Марта стала протискиваться вперёд, и после короткой борьбы ей удалось выйти. За ней выскочил из трамвая весь измятый Метеор, сказавший Марте с тихим упрёком:

— Вы даже не ответили мне, пани.

— Хорошо, пойдём, — сухо согласилась Марта. — Выпьем кофе.

Они пошли по дороге, спускающейся среди зелёных газонов к виадуку.

В небольшой кофейне, возле книжной лавки на Мариенштадтском рынке, к столикам были приставлены деревянные стулья с необыкновенно широкими спинками. На них было очень удобно сидеть и разглядывать мариенштадтские старинные каменные дома цвета обожжённого кирпича, что, видимо, считалось вполне достаточной компенсацией за скверный кофе. Метеор всё время оставался молчаливым и задумчивым.

— Почему вы молчите? — спросила Марта.

— Не знаю, — признался Метеор.

— Может быть, вы голодны? — участливо поинтересовалась Марта.

— Может быть, — согласился он, — и потому приглашаю вас, пани, на обед.

Он почувствовал себя победителем: наконец-то девушка заговорила с ним языком понятных ему намёков.

— Подождите, пожалуйста, минутку, сейчас я что-нибудь придумаю, — быстро проговорил он, пошёл к буфету и громко — так, чтобы слышала Марта, спросил, где находится телефон. Закрывшись в кабине, Метеор снял трубку, но даже не набрал номер — просто стоял несколько минут и курил. Тем временем Марта размышляла:

«Появиться с таким на улице? Не очень прилично. На толчке ещё ничего, но в городе? И всё-таки с этим купальником он мне помог… Здорово устроил — настоящий варшавский ловкач. А вообще я же имею право пойти пообедать с тем, кто мне нравится? Имею или нет? Я совершеннолетняя, незамужняя, и нет никого, кому нужно было бы давать отчёт, где и с кем я бываю».

Тут Марта поняла, в чём причина её грусти: такой отчёт она согласилась бы дать только Витольду Гальскому, и никому другому, а именно этого и не может сделать.

— Пойдём, — сказал вернувшийся Метеор. — Уже заплачено.

— Куда? — спросила Марта.

— Мы приглашены на большой приём к одному из моих друзей. Минуту назад я поговорил с ним по телефону.

— К незнакомому мужчине? — строго спросила Марта.

— Пани Ирма, — скривил красивые губы Метеор. — К чему такие церемонии? Вы же компанейская девушка, да или нет? Неужели я могу вас подвести или похож на такого? Сейчас час дня, ведём мы себя пристойно, а вы ещё отказываетесь! Что за шутки!

— Пошли, — вдруг решительно согласилась Марта. «Действительно, час, — подумала она. — И вообще я ни перед кем не должна отчитываться».

4

— Уже! — воскликнул Лёва Зильберштейн, резко открывая дверь кабинета.

Филипп Меринос отвернулся от окна, через которое смотрел на позолоченное солнцем майское небо, и погасил в пепельнице сигарету.

— Извините, что так внезапно, без предупреждения, — смутился на мгновение Лёва, — но уже! Начинается!

— Что уже? — равнодушно спросил Меринос.

— Уже, — третий раз повторил Зильберштейн. — В сегодняшних дневных газетах появилось сообщение о матче. На первых полосах. Ночью по городу будут развешены афиши. Пан председатель, что творится! Люди уже знают! Завтра вся Польша захочет посмотреть этот матч! Вся спортивная Варшава сейчас как в горячке! — Лёву охватило воодушевление, его глаза заблестели, нос побелел. — Вы представляете, пан председатель, самые знаменитые футболисты мира, в наилучшей спортивной форме, — здесь, на варшавском стадионе! Вы понимаете, что это будет за матч?! — Видно было, что спортсмен в душе Зильберштейна в эту минуту окончательно вытеснил делового человека.

— Успокойся, — недовольно сказал Меринос. — Твои футболисты мне до… — он умолк, так и не окончив фразы. — Ты, Лёва, — предостерегающе проговорил председатель, — не забывайся! Это не игра в футбол, а большая, серьёзная афёра. На матче у тебя будет время.

— Правильно, — согласился Лёва. Выражение его лица мгновенно изменилось. — Всё в порядке, пан председатель, всё в порядке, — успокаивал он, — чтоб у меня не было здоровых детей, если вы, пан председатель, сейчас не останетесь довольны.

— Что такое? — коротко спросил Меринос.

— Неплохо получается. — Лёвино лицо сияло. — Вы, пан председатель, дадите мне тридцать тысяч злотых и увидите, что за радость…

— Для чего тебе? — буркнул Меринос.

Зильберштейн с мудрой меланхоличностью кивнул головой.

— Я вам скажу: теперь это не модное дело, но я суеверен, как тёмный крестьянин. Тьфу, тьфу, чтоб не сглазить! Я верю, когда везёт, то везёт с самого начала. Если уж фартит, так фартит сразу. — Лёва вытащил из кармана пачку сигарет и угостил Мериноса. — Курите, пожалуйста: «Северная Пальмира», очень хорошие сигареты. На прошлой неделе несколько десятков пачек штангисты привезли из Москвы.

— Так в чем там тебе фартит? — беря сигарету, спокойно спросил Меринос.

— Сплюньте, пан председатель, чтобы не сглазить, — осторожно предостерёг Лёва, — не надо об этом слишком много говорить. Достаточно, что везёт с самого начала, а даст Бог — так будет и до конца. Мне один обещал тысячу билетов, — наконец выдавил из себя Лёва.

— И за ним ты хочешь тридцать кусков? Ого, — удивился Меринос.

— О пан председатель, будьте же человеком! Надо дать людям жить или нет? У меня есть один парень, он имеет доступ к напечатанным билетам. Причём только сегодня, так как завтра билеты окажутся в сейфе и пойдут на распределение. Паренёк тоже не против что-то заработать, вот он и обратился ко мне под большим секретом. Хочет просто стянуть тысячу штук. Да, в конце концов, что мне за дело? Если у него выгорит, мы возьмём эту тысячу, правда? — Лёва наклонился к Мериносу и шёпотом небрежно добавил: — Он хочет по тридцатке за штуку. Неплохо ведь? Я сказал, что беру. Хорошо сделал, да? Не стоит упускать даже такой случай, разве не так? Пригодится на первых порах, для счастливого начала. Мы за каждый билет получим не меньше чем по сотне!

— А ты, — весело спросил Меринос, — сколько имеешь с этой тридцатки? Ну скажи, Лёва, старому корешу! — Однако глаза Мериноса не смеялись, в них был гнев.

— Ой! — ужаснулся Лёва, — зачем такие шутки, пан председатель?! — Он пренебрежительно причмокнул, прикрывая тяжёлыми веками чуткие, насторожённые глаза. — Очень мне надо гоняться за несколькими злотыми, когда у меня хорошие проценты в большом деле? О чём речь, мы можем и отказаться от этого. Безопаснее будет.

— Зачем? — непринуждённо возразил Меринос. — Ясно, что берём. Ты прав: если везёт, то во всём. ЦСПС в наших руках, а теперь ещё и эта тысяча билетов. Такого мы и не ожидали. Неплохо. Только, — задумался он, — где я тебе сейчас достану денег? Анеля! — окликнул он, открывая настежь дверь.

Вошла Анеля.

— Где этот ублюдок Метеор? — спросил Меринос.

Анеля вытерла о передник руки.

— Этот потаскун, дерьмо кошачье, барахло? — с удовольствием переспросила она. — Откуда я знаю, где его, паршивца, черти носят? Вышел около часа назад. Сказал, что идёт на толчок и скоро вернётся. А я предупреждала, что он вам понадобится. Не послушал. Только б и таскался, подонок проклятый!

— Ладно, — остановил её Меринос. — Как только появится, пусть сразу же зайдёт ко мне.

Анеля вышла.

— Понимаешь? — обратился Меринос к Зильберштейну, — этот паршивец Метеор как директор должен официально подписать требование, чтобы получить деньги со счёта кооператива «Торбинка». А то у меня в кассе всего каких-то пятнадцать тысяч.

— И достаточно, — поспешно заверил его Зильберштейн, — остальные доплатим, когда получим билеты.

Меринос мельком, но внимательно взглянул на Лёву, встал, отпер небольшой сейф, стоявший в углу комнаты, и, отвернувшись от Зильберштейна, отсчитал тридцать банкнотов по пятьсот злотых.

— Так и сделаем, пан председатель, — с излишней горячностью сказал Зильберштейн, кладя деньги в карман. — Я приду с билетами, а вы уж возьмёте остальные, добро? Так где мы встретимся?

— В «Золушке», — ответил Меринос.

— Прекрасно, — поспешно согласился Лёва, — а пока что до свидания!

— Смотри у меня! — бросил с недоброй усмешкой Меринос.

«Поверь, сынок, — самодовольно подумал он, — что ты отдашь те несколько злотых, которые сегодня на мне заработаешь. Отдашь, когда будем рассчитываться, чтобы знал впредь: такого шефа, как я, нелегко обвести вокруг пальца».

— Ожидаются грандиозные именины, — разглагольствовал Метеор в такси, остановленном в Краковском Предместье, — соберётся много гостей. Увидите, как будет весело.

— Прекрасно, — ответила Марта, — люблю такие неожиданные праздники. Какой сегодня день? — поинтересовалась она.

— Четверг, — ответил Метеор. — День Святого Альберта.

Марта успокоилась, хотя кварталы, по которым они проезжали, вызывали у неё тревогу.

Машина остановилась против облупленного пятиэтажного каменного дома на Крахмальной улице. Марта снова почувствовала неуверенность: ей захотелось поскорее выпутаться из этой истории. Но не получалось — Метеор вежливо открыл дверцу такси:

— Прошу вас, сюда…

Марте оставалось только призвать на помощь чувство юмора — единственное спасение в подобных ситуациях. Проходя вслед за Метеором через ворота и двор, она не без удивления заметила, что находится в большом гараже.

Марта и Метеор поднялись по крутой железной лестнице и, миновав цех, очутились в конторе.

— Посидите, пожалуйста, — предложил Метеор, — и подождите минутку. Хорошо?

— Хорошо, — ответила Марта; ею снова овладело лёгкое беспокойство. — А где же именины? — спросила она.

— Будут, — нагло ухмыльнулся Метеор, — не всё сразу. — Он вышел из конторы и спустился по лестнице: в дальнем углу гаража стоял Вильга над поднятым капотом оливкового «гумбера». Испачканный маслом Пацюк ковырялся в моторе машины.

— Алюсь, — торопливо заговорил Метеор, — у меня к тебе серьёзное дело. Можно тебя на минутку?

— Свеча — это чепуха, — обратился Вильга к Пацюку, — а вот что делать с дроссельной заслонкой?

— Алюсь, — настаивал Метеор, — на минутку…

— Что случилось? — спросил Вильга, метнув на Метеора взгляд поблёкших глаз. — Не видишь, что я занят?

Метеор отвёл его в сторону.

— Я хочу, чтобы ты устроил обед, — он напряжённо смотрел в лицо Вильги.

— И что должно быть на обед: жареная говядина или курица в соусе? — холодно спросил Вильга. — Сию минуту или через час?

Затем он спокойно поинтересовался:

— Ты что, спятил?

— Нет, — возразил Метеор и, немного подумав, добавил: — А может, и да. Какая-то бессмысленная история. Я с ходу потратил сто пятьдесят злотых, не считая мелочи.

— На женщину, — сказал Вильга, — наверное, на женщину, раз с сожалением говоришь о деньгах. На тряпки не жалеешь, насколько я тебя знаю, а водки не пьёшь.

— Угадал! — подтвердил Метеор.

— Итак, чего ты хочешь? — спросил Вильга. — Денег у меня нет, я не займу тебе ни гроша.

— Деньги у меня есть, — взволнованно признался Метеор, — только не знаю, что с ней делать. Ну и дурак же я! Сказал ей, что повезу на именины.

— А куда привёз? — с лёгкой улыбкой спросил Вильга.

— Сюда, — задумчиво ответил Метеор.

Вильга перестал улыбаться.

— Ты что, спятил? — второй раз спросил он. — Может, хочешь, чтобы я устроил тебе именины?

— Не надо мне устраивать именины, — суетился Метеор, — но всё же как-нибудь помоги.

— Вали ты отсюда со своей девкой, — тихо, но решительно заявил Вильга. — Мне не до того. Если бы Меринос узнал, что ты сейчас вытворяешь, он бы не погладил тебя по головке. На Пружной и так неспокойно, а этот гуляка со своими приключениями…

— Алюсь, — умолял Метеор, — куда я с ней пойду? Подумай, что я ей скажу?

— Веди её к себе домой, — равнодушно предложил Вильга, — но сейчас же!

— В эту конуру? — в голосе Метеора слышалось отчаяние. — Тебе же известно, как я живу. Молодые специалисты моей профессии не получают хороших квартир при распределении, — с горечью добавил он. — Знал бы ты, чего мне стоило затащить её сюда. Что я ей скажу?

— Идём, я всё устрою, — сказал Вильга, вытирая руки чистой тряпкой.

— Помни! — воскликнул Метеор, спеша за ним. — Моя фамилия Хацяк. Директор Витольд Хацяк!

Марта с интересом рассматривала кубки, награды, эмблемы и фотографии, когда дверь распахнулась и вошёл Метеор в сопровождении какого-то пана с длинным обрюзгшим лицом. На нём был серый, безупречно чистый рабочий фартук, какие носят на работе чертёжники и лаборанты. В вырезе фартука виднелся завязанный на шее узлом шёлковый платок бордового цвета в белый горох.

— Пани Ирма… — довольно смущённо начал Метеор.

— Вильга, — щёлкнул каблуками спутник Метеора.

— Знаю, — сказала Марта, — инженер Альберт Вильга, да? Здесь сами стены говорят о вас, — она указала на увешанные стены, и ясная улыбка на мгновение осветила её лицо. Этой улыбки было достаточно, чтобы вызвать в бетонно-стальной душе Альберта Вильги непонятный отклик, — такого он не мог припомнить со времён детства.

— Мой знакомый, пан директор Хацяк, — вежливо произнёс Вильга, — пригласил вас ко мне. Входите, пожалуйста. Чем богаты…

— Благодарю, — сказала Марта, — мне очень досадно, что… — ей вдруг показался забавным этот похожий на мумию человек, напоминающий героев довоенных детективных романов.

— Открывай, — фамильярно перебил Метеор, почувствовав, что дело идёт на лад.

Вильга снял фартук и повесил его на вешалку.

— Простите меня, пани, — сказал Вильга, — но я не приготовился к такому приятному визиту.

«Откуда у него такая галантность? — удивился Метеор, — никогда не замечал за Вильгой ничего подобного. Что с ним случилось?»

— Это вы меня извините, — произнесла Марта, — а заодно и пана директора Хацяка. Мы случайно зашли, чтобы поздравить вас с днём именин, а оказывается, вы не отмечаете этот день. — Последние слова относились к Метеору и содержали горький упрёк.

— Что вы, — любезно успокоил её Вильга, — такой торжественный момент. Пожалуйста! — Он откинул красную портьеру и открыл надёжно запертую дверь, которая вела в небольшую прихожую с многочисленными вешалками из оленьих рогов. Из прихожей они прошли в просторную комнату с красивой дорогой мебелью: тёмный буфет в стиле «Шиппендаль», замечательный большой секретер розового дерева, диванчик «ампир» и тяжёлые кожаные кресла. На стенах висели великолепные полотна художников-баталистов польской школы с неизменной темой: улан на коне, принимающий кувшин из рук хорошенькой сельской девушки либо пылко осыпающий её поцелуями. Кроме картин, здесь были ещё цветные рекламы больших автомобильных фирм — «Альфа-Ромео», «Гиспано-Суиза», «Роллс-Ройс». В этой комнате без окон имелась только запертая дверь в одной из стен.

— Садитесь, пожалуйста, — обратился Вильга к Марте, извлекая из буфета поднос с напитками. — Что вам больше нравится? — галантно спросил он. — Белое вино, мятный ликёр с содовой или апельсиновый сок с каплей вермута?

— Здесь совсем не душно, хотя и нет окон, — наивно заметила Марта, с интересом разглядывая всё вокруг.

— Сумели создать микроклимат, — скупо улыбнулся Вильга. — Директор, — с неприкрытым пренебрежением обратился он к Метеору, — оставим пани на минутку. Я попрошу вас на несколько слов. Вот журналы. — Вильга указал Марте на кипу зарубежных журналов по автомобильному делу, разбросанных на секретере, — и вышел с Метеором в контору.

— В чём дело? — спросил Метеор.

— Давай деньги, — ответил Вильга. — Пацюк съездит в «Деликатесы», привезёт колбасу, сардины, фрукты, кексы, приготовим кое-какую закуску. Спиртное у меня есть.

Метеор нехотя вытащил двести злотых.

— Больше нет… — неуверенно сказал он, — подкинь что-нибудь, Алюсь, я сегодня пустой.

— Ах ты попрошайка, — холодно процедил Вильга, — давай пятьсот злотых. Ты же нафарширован деньгами до самого носа! Водки не пьёшь, ещё и бабы тебе приплачивают. А как попадётся такая, что надо выложить что-то на стол, так побираешься, паршивец?

Метеор с перекошенным лицом протянул ему триста злотых.

— Ни гроша больше, — простонал он.

— Ты! Как тебя зовут, а то я забыл?

— Хацяк, — сказал Метеор, — директор Хацяк. Может, это слишком скромная фамилия? — Он вдруг нахмурился. — Может, нужно было назваться Героевским? Альфонсом Героевским? Очень красивая фамилия. Из солидной семьи, сразу видно.

Из тонких губ Вильги вырвался звук, напоминающий скрежет ножовки, которой водят по ржавому железу. Метеор испуганно взглянул на него. Он никогда ещё не слышал такого звука. Это был всего-навсего весёлый смех, каким инженер Альберт Вильга не смеялся уже много лет.

Метеор вернулся к Марте, а Вильга спустился вниз, дал какие-то инструкции Пацюку, и тот, обтерев руки паклей, накинул плащ на голую грудь и выехал из гаража в дребезжащей «шкоде». Вильга вернулся к себе в квартиру.

Через пятнадцать минут Пацюк принёс из машины в украшенную рогами прихожую несколько тяжёлых пакетов. Вильга развернул их.

— Может, помочь? — предложила Марта. — Разрешите, я помогу.

— Пожалуйста, — ответил Вильга и посмотрел в серые сияющие глаза Марты. Его правое веко начало быстро и часто дрожать, что свидетельствовало о том, что инженер взволнован. Он подошёл к закрытой двери, отпер её, включил свет и пропустил Марту вперёд. За дверью был небольшой альков, также заполненный мебелью, среди которой Марта успела заметить широкую французскую кровать и большой шкаф. Из алькова дверь вела в маленькую, идеально чистую кухню и соседнюю ванную комнату; здесь тоже не было окон. В кухне Вильга выложил все продукты на стол, а Марта, сняв с крючка чистое полотенце, подвязалась им вместо передника.

— Прекрасно… — прошептал Вильга; это слово в его устах прозвучало так странно, что Марта смутилась, а сам Вильга даже испугался.

— Знаете что? — заявил Метеор. — Я возьму машину и поеду привезу пластинки. У тебя, Алюсь, одни «Тоски», Легары и «Страны улыбок». Разве это музыка?

— Панове, вы, я вижу, готовите какую-то грандиозную программу? — несколько встревожилась Марта.

— Такие импровизации не забываются, — сказал Вильга.

— Вы правы, — признала Марта и опять подумала: «В конце концов, мне не перед кем оправдываться. Мужа у меня нет, а здесь довольно весело. С этим немолодым паном приятно поговорить, человек интеллигентный».

— Поезжай, поезжай, — неожиданно поспешно поддержал Метеора Вильга, — пусть Пацюк даст тебе «шкоду».

После ухода Метеора Марта и Вильга с воодушевлением стали готовить бутерброды. Марта то и дело выходила в столовую и расставляла на столе тарелки; с каждой минутой она чувствовала себя свободнее. Проходя в очередной раз через альков, она заметила вверху, над кроватью, пятно дневного света: там оказалось небольшое окошечко. «Почему оно так высоко? И отчего такое маленькое? Что в него видно?» — подумала Марта, но сразу же забыла об этом, увлечённая приготовлением закуски.

Приехал Метеор, и из столовой донеслось: «C’est ci bon…»[3]

— Ну как? — вбегая на кухню, воскликнул Метеор, — пани Ирма, вот это музыка, не правда ли? Муха и та не усидит на месте.

— Ничего оригинального, — скривился Вильга.

— Прошу к столу, — пригласила Марта и испугалась. — Простите, — обратилась она к Вильге, — что я хозяйничаю.

— Прекрасно, — улыбнулся инженер, — в этом есть своеобразная прелесть.

— Я потому так сказала, — оправдывалась Марта, — что очень проголодалась. Целый день была на толчке.

— Где водка? — громко спросил Метеор. — Самое время.

Вильга посмотрел на него с холодной усмешкой:

— Откуда у вас, пан Хацяк, такое тяготение к алкоголю?

— Иначе себя чувствуешь, как глотнёшь, — бодро ответил Метеор, — всё видишь в розовом свете. Правда, пани Ирма?

— Не знаю, — ответила Марта, перекладывая себе на тарелку солидный кусок аппетитной ветчины.

Вильга принёс из кухни две хорошо охлаждённые бутылки водки.

— Позвольте? — спросил он, наклоняясь над Мартой с бутылкой в руке.

— Ясное дело, — быстро произнёс Метеор. — Наливай, Алюсь. Один раз живём!

Марта одобрительно кивнула головой; рот у неё был набит ветчиной и закупорен большой красной редиской.

— Ну, за удачу! — Метеор поднял рюмку; Марта проглотила ветчину, подняла свою рюмку, и все выпили.

— Э-э-э! — недовольно заявил Метеор. — Так нельзя. Здесь, в этом ресторане, пьют на равных, до дна, и всё, а не половину. Мы с Алюсем будем в обиде…

— Пан Витольд, — сказала Марта, — мне надо сначала что-нибудь съесть. У меня пусто в желудке, я сразу опьянею.

«Его теперь зовут Витольд», — со злорадством подумал Вильга.

— Витусь, — обратился он к Метеору, — пани Ирма будет пить так, как считает нужным. Понимаешь?

— Не понимаю, — стоял на своём Метеор; от первой же рюмки у него покраснели уши, — надо или поддерживать компанию, или вовсе в ней не участвовать. Алюсь, повтори!

Вильга наполнил две рюмки.

— Выпьем! — с энтузиазмом воскликнул Метеор, — пани Ирма, давайте!

Марта выпила — на сей раз до дна: холодная водка пришлась ей по вкусу. Кроме приятного возбуждения, девушка ничего не ощущала.

Зазвенел звонок, и Вильга вышел.

— Ирма! — Метеор быстро придвинулся к Марте и налил ей. — Ну, а теперь со мной. Давайте перейдём на ты… — И он окинул её недвусмысленным взглядом.

— Ой, директор, — засмеялась Марта, — не так быстро, я должна привыкнуть.

— Привыкать будем потом, — сказал Метеор; у него страстно затрепетали ноздри; он считал, что это нравится женщинам, свидетельствуя о пылком темпераменте.

Вошёл Вильга и бросил связку ключей на секретер; Марта заметила, что за стеной, откуда раньше доносилось тихое, но непрерывное гудение станка, наступила тишина.

— Который час? — спросила она.

— Четыре, — взглянув на золотой «лонжин», ответил Вильга.

— Уже поздно, — вздохнула Марта.

— Ещё не поздно, совсем не поздно! — воскликнул Метеор и вскочил с кресла; он поставил новую пластинку, полились звуки быстрого танца.

— Пошли, — властно позвал Метеор и схватил Марту за руку, чуть ли не рванув её из кресла.

«Собственно, — подумала Марта, — мне всё равно нужно было пойти пообедать. Я могу здесь побыть часок».

Вильга с рюмкой водки сел на ручку кожаного кресла и наблюдал за танцующими.

— Вам нравится этот танец? — спросил Метеор, притягивая Марту к себе поближе. — «Ми-и-и-лая м-о-я-я…» — начал он подпевать.

Марта танцевала хорошо, но неохотно.

— Так близко нельзя, — она резко отстранилась от Метеора, — кто так танцует? И вообще, не считаете ли вы, что нехорошо быть вдвоём, когда пан инженер сидит и скучает?

«Как она изменилась! — удивился Метеор. — На толчке была совсем другой».

— Алюсь, — вдруг сказал он, — оставим ещё раз пани Ирму на минутку. У меня к тебе дело.

— Пожалуйста, — поддержала Марта, — не стесняйтесь.

Они вышли в контору, и Метеор старательно задёрнул портьеру, чтобы Марта не могла подслушать.

— Алюсь, — начал он, — ты мне друг или нет?

— А что? — холодно спросил Вильга.

— Компаньон ты мне или нет? — настаивал Метеор. — Ну, скажи!

— А если и компаньон, что из того?

— То, что смывайся отсюда. Выпей водки, поезжай в кино или на прогулку в Виланов — куда хочешь, — торопливо уговаривал Метеор. — А я с ней здесь останусь. На два часа, не больше. Скажешь, что вызвали по телефону, чтобы не спугнуть её. Я её немного подпою, потом уговорю, и всё будет в порядке. Ну как? Договорились?

Вильга долго смотрел на Метеора своими блёклыми глазами.

— Ну? — нервничал Метеор; на лбу у него выступил пот.

— Нет, — твёрдо заявил Вильга, — и речи быть не может.

— Ты что, одурел? — крикнул Метеор. — Моралист нашёлся! Спаситель! С каких это пор тебя раздражают подобные вещи?

— Ты трепач, — без всякой злости сказал Вильга, — заткнись-ка, а? И слушай: ты сам попрощайся и катись на все четыре стороны!

От удивления Метеор сел на стол и с минуту молча смотрел на Вильгу, а затем тонко, визгливо захохотал.

— Ой! Держите меня! Не могу! — заливался он.

Вильга смотрел на него спокойно, холодно, будто что-то обдумывал.

— Подожди, — сказал он через минуту, — мы сделаем иначе. Ты останешься, и мы будем действовать вдвоём. Как-нибудь помиримся, — и он неприятно усмехнулся, демонстрируя жёлтые от табака, широкие, как лопата, зубы.

— Ну, что ж, — согласился Метеор, — пусть будет так. Давай лапу. Только ты должен помочь мне напоить её как следует, а то без водки дела не будет.

«Хорошо, хорошо, — подумал Вильга, — и тебя, сукин сын, напою так, что и через три дня не придёшь в себя».

Они возвратились в столовую. Марта как раз управлялась с бутербродом.

— Musik! — воскликнул Метеор, — maestro, please![4] — обратился он сам к себе; затем выключил адаптер и включил радио.

Вильга открыл буфет.

— Пани Ирма, — заговорил инженер, — самое время попробовать что-то действительно вкусное. — Он вытащил бутылку джина «Gordon Walker», фляжку итальянского вермута и апельсиновый сок.

— Небольшой коктейльчик… — обрадовался Метеор.

Марта не возражала. Ей хотелось выпить, сегодня спиртное доставляло ей удовольствие.

— Замечательно, — одобрила она, — давайте попробуем, что это такое!

— О, ты мне нравишься! — воскликнул Метеор, — вот это баба! Алюсь, налей-ка нам джина.

Вильга налил, Марта не отказывалась; страшно крепкий, но с приятным запахом напиток ей понравился, щёки её порозовели. Метеор быстро налил ещё по одной.

— Э, — остановила его Марта, — спокойно, дорогой друг.

— А может, теперь вермута? — с улыбкой спросил Вильга, — вы же немного закусили, не так ли? Вкусные сардинки? Французское — это французское, — добавил он с лёгкой грустью в голосе. — Моя любимая страна…

— Для солидных панов, — заметил Метеор, — для рантье с жирными мордами, стригущих купоны… — Метеор говорил всё громче; он допил свою рюмку и уже почти кричал.

— Мне пришла в голову, — вдруг выкрикнул он, — гениальная мысль! Давайте представим себе, что мы на пляже. Ирма, раздевайся! Где тот костюм, который я тебе купил?

— Директор, — медленно произнесла Марта, — может, вам приложить к голове немного льда?

— Прекрасная идея, — неожиданно отозвался Вильга, — вы, наверное, сложены, как богиня. Настоящая нимфа или ещё на порядок выше… Диана.

— Все раздеваются! — с энтузиазмом воскликнул Метеор. — Все! Ха-ха-ха! — и он чуть не упал со смеху. — Ирма, ты умрёшь от радости, когда увидишь Алюся в спортивном… Ну давай!

— До свидания, — решительно заявила Марта, — может, вы выпустите меня отсюда? У меня дома ещё много дел.

Метеор прищурил глаза, выражение его лица резко изменилось.

— Сестричка, — обратился он к ней с ядовитой насмешкой, — а кофе? А кексы? Всё это оставишь, не попробовав? А костюм — ты думаешь, я тебе его даром купил?

— Искренне благодарна за костюм, — примирительно улыбнулась Марта, — за проявленную любезность.

— Какая там любезность, — холодно и обиженно возразил Метеор. — Откуда это вы свалились? Думаете, такой костюм стоит двести злотых? Пришлось немного доплатить…

— Ах, так? — не слишком удивилась Марта. Она открыла сумку и вытащила костюм.

— Пожалуйста, — она протянула белую мягкую вещицу Метеору, — и верните мне двести злотых. Надеюсь, что вы, как опытный коммерсант, продадите его с выгодой.

— Я не люблю у себя дома таких разговоров, — недовольно поморщился Вильга, — и денежных проблем.

— Ну, — сказал Метеор, забывая обо всём на свете и беря костюм двумя пальцами, — ну, Ирма, только без фокусов… Какого же лешего ты сюда пришла? — неожиданно раскричался он, — может, не знаешь? Когда шла сюда, не была такой — знала, зачем идёшь!

— Витусь, — кисло улыбнулся Вильга, — выйдем на минутку, я хочу тебе кое-что сказать. Попросим извинения у пани… — Он встал и, довольно пренебрежительно поклонившись Марте, вывел Метеора в контору и тщательно закрыл за собой дверь.

«О чём они говорят? — прикусила губу Марта, оставшись одна. — Ну и влипла, вот так история! — Она подошла к двери, прижалась ухом к замочной скважине, но ничего не услышала. — Этот старый баран может оказаться ещё опаснее того спесивого идиота», — нахмурилась Марта, вспоминая, как внезапно изменил тактику Вильга. Сложила все свои вещи, поправила волосы и взяла в руки сумку.

— Видишь, Юрек, — сказал Вильга, когда они оказались в конторе, — дело не идёт.

— Пойдёт, — самоуверенно заявил Метеор, — ещё одна-две рюмки — и я всё устрою.

— Ах ты слизняк, — Вильга презрительно посмотрел на него, — ты выпьешь ещё пару рюмок и будешь готов. И так еле держишься на ногах. Здесь надо иначе… — он задумался.

— Как? — в голосе Метеора прозвучало сомнение.

— Надо силой… — осторожно проговорил Вильга, внимательно глядя на Метеора.

— Можно и так, — согласился Метеор, — но не нужно.

— А я говорю, — настаивал Вильга, — надо дать ей чем-нибудь по голове — и порядок.

— Почему бы и нет, — неожиданно согласился Метеор. Он неловко закурил сигарету и тяжёлым шагом направился к двери.

— Подожди, — задержал его Вильга, — так ты это сделаешь?

— Могу и я, — с пьяным безразличием согласился Метеор, сделал ещё шаг, затем присел на край письменного стола и сказал: — Нет, не могу. Я никогда такого не делал. Не сумею, Алюсь.

— Эх ты… — в голосе Вильги было глубокое разочарование.

Они вернулись в комнату.

— Ну, Алюсь, — дружелюбно сказал Метеор, — налей ещё по рюмке… А ты, Ирма… — он повернулся к Марте, и недобрая усмешка исказила его лицо, — довольно уже этого притворства… Перестань изображать из себя монахиню! — Резким движением он вырвал у неё из рук сумку и отбросил в сторону, затем схватил девушку в объятия и липкими губами стал целовать её лицо. Вильга незаметно подкрался сзади. В эту минуту раздался длинный резкий звонок. Метеор отпустил Марту, а Вильга вылетел из комнаты, распахивая настежь все двери, подскочил к окну мастерской и посмотрел вниз.

— Это председатель! — на всю квартиру крикнул Вильга. — Юрек, иди-ка сюда!

Метеор, мгновенно протрезвев, побледнел, оттолкнул Марту и побежал к Вильге.

— Иди отопри ему, — сказал Вильга, — а я тем временем улажу с этой…

— Только деликатно… — умоляюще произнёс Метеор; в его глазах застыл страх. Он медленно направился к железной лестнице.

Вильга вернулся в столовую и схватил Марту за руку.

— Ты, девка, — сказал он тихо и холодно, — сиди спокойно, если хочешь ещё немного пожить. Понимаешь? — Марта похолодела от его мутного взгляда. Он толкнул её в открытую дверь алькова, которую тут же с шумом закрыл и запер на ключ. Марта упала на кровать; потом села на край постели и вытерла лоб рукой. Только теперь она ощутила парализующий страх. В затуманенном тревогой воображении внезапно, неизвестно почему, возникли белые внимательные глаза.

Впервые в жизни Марта почувствовала, что больше не боится этих глаз, и впервые ей захотелось увидеть их близко, здесь, рядом. Она поднялась и только теперь догадалась, откуда взялось вверху пятно дневного света. Девушка быстро стала на кровать и потянулась к маленькому, зарешечённому изнутри окошку. Она уже хотела взобраться повыше и посмотреть, что находится там, за этим окном, как вдруг услышала за дверью громкий разговор. Слезла с кровати и потихоньку приблизилась к двери…

Когда-то, в начале реконструкции Варшавы, кофейня «Золушка» пользовалась огромным успехом. Она была излюбленным местом встреч варшавской богемы, среди которой встречались маклеры с «чёрного рынка», приятели и приятельницы актёров. Однако то время давно миновало, и теперь сюда заходили лишь удручённые временными семейными неурядицами служащие, скрывающиеся от посторонних глаз влюблённые пары, да утомлённые долгими скитаниями пьянчуги.

Лёва Зильберштейн вскочил из-за столика, увидев входящего в зал Мериноса.

— Есть? — садясь спросил председатель.

— Есть, — ответил Лёва, ставя себе на колени модную в Варшаве сумку из свиной кожи — нечто среднее между портфелем и чемоданом. Он открыл её и вынул плотно набитую и крепко перевязанную картонную коробку. Меринос протянул руку, Лёва инстинктивно отдёрнул свою, и лицо его залилось краской.

Кривая усмешка появилась на лице Мериноса.

— Лёва, старый друг, ты боишься? Мне не доверяешь?

— Что вы, пан председатель, — пробормотал Лёва, протягивая пакет Мериносу.

— С деньгами дело плохо, — объявил Меринос, подбрасывая в руках пакет. — Представь себе, этого паршивца Метеора до сих пор нет. Но ты не бойся, Лёва, — Меринос улыбнулся с ласковой насмешкой, — сейчас поищем. Поехали вместе к Вильге, а? У Вильги, может, найдём свободных пятнадцать кусков.

— Так едем, — нервно кивнул Лёва, — немедленно едем…

Меринос внимательно посмотрел на Зильберштейна: трудно было понять, что скрывалось в этом взгляде — презрение или удовольствие.

Майский день клонился к вечеру, когда Меринос подошёл к запертым воротам гаража. Перегретый воздух, насыщенный запахом бензина из мастерских, неподвижно застыл среди каменных зданий и заборов.

Дверь отворилась, и на пороге дома появился Ежи Метеор, поспешно заправляя рубашку в брюки.

— Вот как, — улыбнулся Меринос, и у Метеора мороз пробежал по всему телу, — так ты здесь, сынок… Ну-у-у хорошо!

Метеор начал что-то лепетать, но от страха язык у него одеревенел. Меринос прошёл мимо Метеора, поднялся по крутой лестнице и вошёл в комнату.

— Вот как! — повторил он, увидев заставленный закусками и напитками стол. — Значит, вы, панове, празднуете? А где ваши дамы, не скажете?

Вильга стоял, прислонясь к буфету; сложив на груди руки, он курил сигарету.

— Уже ушли, — холодно и спокойно ответил инженер.

Метеор, робко входивший в комнату, издал какой-то невнятный возглас, означавший отрицание. Меринос не обратил на это внимания, обращаясь к Метеору, он чётко, спокойно проговорил:

— Ах ты мерзавец, сколько раз я тебе говорил, что нельзя уходить из конторы на целый день! — Он приблизился на шаг и дважды ударил Метеора по лицу — по одной и по другой щеке, с такой силой, что эхо прокатилось по комнате. Метеор громко застонал и, потеряв равновесие, отлетел к столу; на его покрасневшем лице отчётливо выделялись белые следы пальцев Мериноса. — Вонючка ты паршивая, — спокойно продолжал Меринос, — скоро наступят дни, каких ещё не было в твоей бандитской, преступной карьере. Если ты ещё раз выкинешь такой номер с девками, знай, больше не встанешь.

— Пан председатель, пан председатель… — забормотал Метеор. Тревога, боль, унижение и неуверенность парализовали его мысли и речь. Он не знал, чем занята Марта, и умирал от страха при одной только мысли, что Меринос может обнаружить её здесь.

— Пан инженер, — обратился Меринос к Вильге, — у вас есть пятнадцать тысяч наличными?

Вильга на минуту задумался, будто взвешивая, что выгоднее: дать деньги или отказать?

— Есть, — наконец ответил он, невольно посмотрев на дверь, за которой находилась Марта.

— Мне эта небольшая сумма понадобится, — Меринос закурил сигарету, — только до утра. Всё из-за этого горе-директора, — он кивнул в сторону поникшего Метеора, — я не мог сегодня получить деньги в банке. Здесь и ваша вина, пан инженер, — улыбнулся Меринос, глазами показывая на стол. — В рабочее время водка и девочки…

Вильгу охватил мучительный страх: он не знал, чего можно ожидать от гостьи в алькове. «Что будет, если она сейчас закричит?» — подумал инженер и почувствовал, как деревенеет его затылок; взглянул прямо в тёмные, опасные глаза Мериноса и впервые в жизни впал в панику.

— Есть, — торопливо повторил он, — сейчас дам. — Вильга извлёк из нижнего ящика секретера небольшую железную кассу, открыл её и стал отсчитывать деньги.

— А вот и залог, — весело сказал Меринос, бросая в кассу небольшой свёрток, — первая тысяча билетов на воскресный матч. Пусть останутся пока у вас, пан инженер, ясно? — добавил он тоном приказа.

Бледные глаза Вильги посинели, Метеор застонал, закрыв глаза. «Теперь конец, — подумал он, едва не теряя сознание, — где она сейчас? Неужели слышит, неужели слушает?»

Меринос подошёл к стулу, на котором висел пиджак Метеора, неожиданно стянул его и бросил Метеору.

— Одевайся, — приказал он, — и поедем ко мне! Проведём расширенное производственное совещание. Начинаем работу на всю катушку! Вы тоже, инженер, — добавил он чуть повежливее, но тоном, не допускающим возражений.

— Хорошо, — покорно согласился Вильга.

Метеор поплёлся к лестнице, как побитая собака.

Вильга, выходя, запер квартиру.

В прижатом к двери алькова ухе Марты стояла страшная, мёртвая тишина. Марта ещё раз дёрнула защёлку, хотя и знала, что это ничего не даст. Снизу донёсся шум выезжавшей из гаража машины. «Вот так история, — в смятении думала Марта, — где я оказалась? Какие-то девки, какой-то Метеор, какие-то билеты на матч. Пятнадцать тысяч злотых — мелочь! Какой-то председатель, который бьёт какого-то директора по лицу, если судить по звонкой пощёчине… Что здесь творится, Матерь Божья! Куда я попала?» Было в голосе того председателя нечто, в первую же минуту удержавшее Марту от намерения кричать, звать на помощь — теперь она это чётко осознала. Обнаружив своё присутствие, она только усложнила бы положение. «Надо действовать, — решила девушка, — что-то предпринять!»

Марта нашла на туалетном столике инженера бутылку с лавандовой водой и энергично растёрла виски. Открыла двери, ведущие в кухню и в ванную: в её распоряжении была немалая площадь. «Мама будет страшно волноваться, — от этой мысли на глаза навернулись слёзы, — а Витольд и не узнает никогда… Вот так судьба!»

В кухне Марта нашла кусок лососины, целый кекс и чай. Налила себе стакан и стала пить, откусывая по кусочку кекс и напряжённо размышляя. Взгляд её упал на кухонный табурет. Отложив кекс, она схватила табурет и побежала в альков. Быстро придвинула кровать к стене с окошком вверху и поставила табурет на кровать; затем взяла в руки тяжёлую латунную пепельницу и взобралась на табурет. Стекло оказалось довольно толстым, но разбилось при первом же ударе пепельницей. Марта очистила окошко от осколков и как можно дальше просунула голову через решётку. Перед ней были разрушенные, сожжённые, поросшие десятилетними сорняками внутренние помещения какого-то фабричного корпуса. От мрачных, почерневших развалин, гнутых рельсов и дымоходов веяло таким запустением, что страх сдавил Марте горло. Она слезла с табурета, легла, скорчившись, на кровать и тихо заплакала.

Вильга запер ворота гаража, сел в машину и выехал на улицу. На улице Меринос грубо втолкнул Метеора в машину Вильги, а сам сел в «вандерер» и тронулся с места. Метеор сел рядом с Вильгой. Их машина последовала за автомобилем Мериноса.

Обе машины выехали на улицу Пружную и остановились возле тротуара.

— Юречек, — сказал Меринос, когда они вошли кабинет, — всё в порядке. Дай пять, — и он протянул Метеору руку, — ты меня расстроил, потому так получилось. Ты же знаешь, какой сейчас важный момент, а тут водка, девочки, тебя целый день нет в конторе. Итак, слушай: завтра утром отправишься в Центральный Совет профсоюзов, комната номер триста двенадцать, — прочитал он по бумажке, которую держал в руках. — Там находится отдел зрелищ и представлений. Спросишь директора Яна Вчесняка и скажешь, что ты — из Центрального Управления предприятиями по производству свирелей. Это свой человек, с ним уже договорились. Поскольку сегодня ночью сии работают над принципами распределения, мы ещё не можем решить, что и как. Во всяком случае, как договорились, Вчесняк завтра тебе скажет, сколько он сможет нам дать. Очевидно, тебе придётся с ним поторговаться.

5

— Слушай, — сказала Олимпия Шувар, слегка подкрашивая губы, — я уже ухожу. К сожалению, должна идти. Дорогой, — добавила она, снова опускаясь на колени возле кровати и заботливо поправляя одеяло у подбородка Гальского, — я охотно бы ещё побыла здесь, но нужно идти. Сегодня четверг, необходимо уладить кое-какие торговые дела. Кому-то же надо подумать о завтрашнем дне, правда? Ах, — добавила она непринуждённо и весело, — чуть не забыла тебе сказать: мне сегодня днём звонила панна Маевская и спрашивала о состоянии твоего здоровья. Очень мило с её стороны, не так ли?

Гальский лениво взглянул на Олимпию.

— Безусловно, — спокойно ответил он, — очень мило. Значит, помнит старых знакомых. Милая Марта! И что ты ей сказала? — равнодушно спросил он.

— О, всё, — так же небрежно ответила Олимпия. — Что чувствуешь себя лучше, что уже неплохо выглядишь. Сердечно поблагодарила её, ведь она помогла нам найти друг друга в столичном лабиринте. Благодарила, конечно, и от твоего имени…

— Большое спасибо тебе за это, — приветливо сказал Гальский.

«Как она красива, — подумал он, глядя на Олимпию, — но не то».

— Итак, любимый, — сказала женщина, — я зайду к тебе завтра утром.

— Буду ждать, — откликнулся Гальский, — до свидания.

Он никогда не спрашивал, как удаётся Олимпии в любое время дня и ночи свободно проходить в больницу; прекрасно знал, что для людей её типа общие ограничения, в том числе и административные, никогда не бывают преградой.

Олимпия вышла, и через минуту в палате появилась невысокая медсестра.

— Как приятно у вас здесь пахнет, пан доктор, — заметила она с лукавой улыбкой.

— Приятно, — согласился Гальский, — но…

— Что значит «но»? — заинтересовалась медсестра; она всегда любила разговаривать с сентиментально настроенными больными, уже выздоравливающими, и особенно — на любовно-семейные темы.

— Сестра Леокадия, — ответил Гальский, — я и сам не знаю, почему.

— Наверное, вы уже скоро выпишетесь из больницы, — сообщила сестра. — Доктор Мочко сказал, что если вы будете себя спокойно вести и ограничите визиты этой пани, которая только что от вас вышла…

— Что значит «ограничите»? — как-то неуверенно спросил Гальский.

Сестра Леокадия прищурила небольшие, но весёлые глаза.

— Пан доктор, — улыбнулась она, открывая ряд крепких мелких зубов, — такие длительные посещения в закрытой комнате и здорового бы утомили.

— Вот несчастье! — простонал Гальский. — Теперь обо мне будет судачить вся больница. С чего это?

— Только не преувеличивайте, — успокоила его сестра Леокадия.

— Доктор Мочко сказал, что если всё будет в порядке, то вы сможете уже послезавтра, то есть в субботу, встать с постели. А через десять дней выпишетесь. Может быть, что-нибудь принести?

— Нет, благодарю, — раздражённо ответил Гальский, — ох, уж эти сплетни… Я на вас обиделся, — по-мальчишески надувшись, добавил он.

— Напрасно, — приветливо сказала сестра Леокадия, настежь распахивая окно, через которое сразу же ворвался в палату свежий весенний воздух. — Я понимаю, — выходя добавила она, — такая красивая женщина…

«И всё-таки не то, что надо, — подумал Гальский, удобно улёгшись на спину и вдыхая свежий воздух, — она действительно красива и очень добра ко мне. Но не то».

Кто-то постучал в дверь. «Марта! — Гальский словно почувствовал укол в сердце. — Наконец!»

— Прошу! — крикнул он, пытаясь справиться с собственным голосом.

Дверь открылась, и на пороге появился Колянко.

— Можно?

— Пан Эдвин! — через минуту успокоившись, обрадовался Гальский, — давненько я вас не видел…

Колянко подошёл к кровати и устроился сбоку на стуле. Он постарел лет на десять: покрасневшие веки, синие тени под запавшими глазами, небритые щёки, серые складки вокруг рта, мятая, землистая кожа. Исчезли его обычная элегантность и опрятность. Несвежий расстёгнутый воротничок рубашки цвета хаки, кое-как завязанный галстук того же цвета ещё сильнее подчёркивали запущенность и внутреннюю опустошённость Эдвина Колянко.

— Действительно, — сказал Колянко, — давно я у вас не был. И вот подумал, что надо проведать. Как вы себя чувствуете, пан доктор? — заботливо спросил он, обводя взглядом потолок, кровать, бутылочки с лекарствами, лицо Гальского, затем снова кровать и окно.

Гальский привстал, поднял повыше подушку и сел.

— Ничего, — озабоченно сказал он, — уже лучше… А вы, пан Эдвин? Не знаю, как выразить вам своё сочувствие. Ведь я понимаю, кем был для вас этот парень. Меня его смерть потрясла. Какой ужас!

— Так вы уже знаете? — Колянко исподлобья взглянул на Гальского.

— Знаю. Прочитал в сегодняшних газетах. Писали в информации о совещании общественных контролёров.

— Да.

— Жаль парня, очень жаль! Действительно способный был парень. Я читал его репортаж о ЗЛОМ. Хорошо написан. Сразу же было понятно, о чём речь. Это и есть мастерство — вроде бы запутывал дело и одновременно разъяснял. Настоящее искусство.

Колянко тяжело вздохнул, с усилием, будто поднимая тяжесть, давившую ему грудь.

— Не он написал эту статью, — хрипло кашлянув, сказал он.

— А кто же? — удивился Гальский.

— Я.

Гальский беспокойно шевельнулся.

— Как вы? — неуверенно начал он, — ведь в газетах писали, что эта статья…

— Возможно, — усталым голосом сказал Колянко, — но эту статью написал я.

— Так почему же вы сейчас?..

— Потому что Дзярский говорит, что я не должен себя выдавать. Чтобы избежать возможной опасности. И вообще… для облегчения следствия. Поручик Дзярский, вы же его знаете?

— Знаю. О нём много пишут сегодня в утренних газетах. Становится популярным. Итак… — Гальский протянул руку за сигаретой, — таким образом, дело ясное: ЗЛОЙ из мести убил репортёра Вируса. Вы считаете это окончательным решением мрачной загадки?

Колянко пожал плечами.

— Я и сам не знаю, — беспомощно ответил он, — совсем запутался. Может, действительно так и было?

— И вы в это верите? — Гальский приподнялся на постели. Он ощутил внезапный прилив энергии, свойственный выздоравливающим. — Верите в глупую выдумку? Неужели забыли о наших разговорах в начале всех событий? Ведь мы тогда вдвоём распутали эту историю! Первыми обратили внимание и, наверное, до сих пор верим в наши первоначальные предположения, разве нет?

Колянко выглядел как человек, которому работа мысли причиняет физическую боль.

— Может быть, и да, — неуверенно ответил он, — в конце концов… не знаю… Вы, пан доктор, не знаете всех подробностей. Из-за своей болезни вы сейчас не в курсе дела. Возможно, Дзярский в чём-то прав. Я думаю уже три дня и три ночи и ничего не могу придумать. Теряюсь. Столько переплелось доказательств, следов, возможностей, и в этой путанице — труп Кубуся… Такой, каким я его видел там, на Очках… — Он потёр небритый подбородок, и в этом жесте было глубокое отчаяние.

Гальский глубоко вздохнул и протянул Колянко сигареты.

— Нет, это сделал не ЗЛОЙ, а кто-то другой.

— Возможно, — Колянко закурил и с жадностью затянулся, — но кто?

— Этого я не знаю. Знаю только: то, что нам известно о ЗЛОМ, полностью противоречит этому поступку. На первый взгляд, если не углубляться в суть дела, здесь всё логично: опороченный в газете хулиган, бандюга и авантюрист решил отомстить и свёл счёты с тем, кто это написал. Но мы знаем, пан Эдвин, что всё не так, ведь правда? Припоминаете ли вы наши первые разговоры о ЗЛОМ, ещё в феврале, в той кофейне на Пулавской? Мы согласились тогда, что эти, казалось бы некоординированные случаи, являются одной организованной акцией, осуществляемой человеком, которого толкнуло на это что-то очень серьёзное? Помните, как мы пытались постичь мотивы таких поступков, живые чувства того, кто для нас был тогда почти миражем, тенью, неуловимым фантомом, оставляющим следы в виде лежащих на земле врагов? Вы же помните, как мы пришли к выводу, что только большие чувства, рождённые в огне тяжёлых переживаний и внутренних конфликтов, могут подвигнуть на столь самоотверженные и последовательные действия? Теперь мы знаем о ЗЛОМ намного больше и, возможно, поэтому теряем в многочисленных новых подробностях чётко очерченную цель его борьбы. По-моему, ничего не изменилось, просто поступки этого человека обросли уличными легендами, помутнели в хаосе сплетен, оттого и обвиняют его в преступлениях, к которым он не причастен. Я не знаю, кто убил Кубуся Вируса, — существует милиция, чтобы это расследовать. Но я точно знаю и верю, что не ЗЛОЙ его убил, так как ЗЛОЙ борется за спокойствие в нашем городе, и его враг — только топкое болото варшавской уголовщины.

Колянко впервые чуть заметно улыбнулся; что-то похожее на прежнюю хищную живость блеснуло в его глазах.

— Дело в том, — сказал он, — что хулиганство и преступность тесно связаны между собой. Выходит, вы этого не замечаете, так же как и поручик Дзярский долгое время не мог это понять. Он разграничивал две вещи — отдельно хулиганство и дурные привычки и отдельно преступность. И лишь смерть Кубуся убедила его в ошибочности подобных взглядов. Я вижу, чувствую, как оно есть на самом деле. Думаю… — голос редактора Колянко дрогнул, — мне кажется, был один человек, который мог бы всё разъяснить. Потому он и погиб… А я… У меня больше нет сил искать и размышлять… Боюсь, — сказал он так неожиданно и таким шёпотом, что у Гальского тревожно забилось сердце. — Я боюсь, — повторил он почти со слезами в голосе, оглядываясь вокруг, — вы слышите, я боюсь… Боюсь, чтобы мне не засыпали глаза толчёным стеклом! Чтобы кто-нибудь не полоснул бритвой по лицу! Сам не знаю, когда это может произойти и где… Боюсь!

Гальский подался вперёд.

— Тем более, — с нажимом произнёс он, — бессмысленно обвинять в этом убийстве Кубы ЗЛОГО. Кубусь Вирус погиб, так как что-то знал об этом деле, правда? Вы так считаете? А я думаю, что ЗЛОЙ — второй человек, который мог бы нам многое рассказать. Раз он не открывается, значит, борется самостоятельно, вот что. Однако, наверное, он ничего не имеет против раскрытия этих тайн, — Гальский умолк, вытирая со лба пот. «Я ещё очень слаб», — с досадой подумал он. — Но в этом что-то есть, — снова сердито начал он. — Должен существовать кто-то, кому была необходима смерть Кубуся Вируса, слишком много знавшего репортёра.

— В этом вы сходитесь с Дзярским, — неприязненно и равнодушно сказал Колянко. — Только для Дзярского ЗЛОЙ — именно тот человек, которому чем-то мешал Кубусь.

— Скажите своему Дзярскому, что он недотёпа, — холодно обронил Гальский; его худые щёки слегка порозовели. — Ведь даже малый ребёнок догадается, что ЗЛОЙ — это союзник газетчика, который борется с хулиганством.

Колянко наклонился к Гальскому.

— Хочу вам кое-что сказать, — он оглянулся вокруг, словно опасаясь подслушивания; его глаза сверкали, усы испуганно топорщились, — хочу кое-что сказать, — повторил он, — вот послушайте. Кубусь напал вовсе не на след ЗЛОГО, а на след КУДЛАТОГО. Я это точно знаю.

— А кто такой Кудлатый? — с напряжённым интересом спросил Гальский.

— Не знаю, — пожал плечами Колянко, тупо посмотрев на собеседника, — какой-то предводитель варшавских гангстеров.

— Вы сказали об этом Дзярскому? — резко бросил Гальский.

— Нет, — заикаясь ответил Колянко. — Зачем? Я боюсь! — внезапно выкрикнул он и поднялся со стула. — Я боюсь, понимаете, пан? Я не хочу иметь со всем этим ничего общего! Этот Кудлатый всё может сделать, всё, — задыхаясь шептал он.

— Не очень-то хорошо, — пробормотал Гальский. — Если Кубусь выслеживал этого Кудлатого, а Дзярский не знает… И всё время думает, что это ЗЛОЙ…

— Я ничего не хочу знать, — прошептал Колянко, опустив голову. — Пусть милиция сама ищет этого Кудлатого. Без меня. Дзярский не простачок, уверяю вас, пан доктор. — Он внимательно взглянул на Гальского. Это он был вдохновителем той фатальной статьи. Он говорил о единстве, о том, что в этом деле следует действовать сообща, хотел привлечь и вас, поскольку вы понимаете в подобных вещах, видели ЗЛОГО. Зачем я написал эту статью? Зачем? — Колянко обхватил руками голову.

Гальский погладил его по плечу.

— Хорошо, хорошо, — успокаивающе сказал он, — не будем больше об этом.

Несколько минут стояла тяжёлая тишина; со двора и из коридора доносился шум больничного полудня. Колянко казалось будто его что-то душит.

— А панна Маевская, — вдруг спросил он, — проведала вас, пан доктор?

— Нет, — ответил Гальский, — только дважды передавала привет через третье лицо, — добавил он через минуту и снова лёг навзничь, вспотевший и утомлённый, как человек, только начинающий выздоравливать, но переоценивший свои силы. «Неужели у меня опять температура?» — устало подумал он.

— Ну тогда до свидания, — поднялся Колянко. — Я пойду. Вы, верно, устали, пан Витольд. — Эта спешка была просто бегством: когда оборвался разговор о Марте, говорить стало не о чем.

— Спасибо за то, что не забыли обо мне, — сказал Гальский. — Приходите ещё, пан Эдвин, — дружески добавил он.

Колянко быстро и неловко вышел из палаты.

Гальский лежал в изнеможении. Ему не хотелось думать. В палату медленно вползали майские сумерки, через открытое окно вплывали сгущающиеся тени. «Включу свет, немного почитаю», — решил он, однако протягивать руку к тумбочке не хотелось.

Кто-то несмело постучал. «Кто это?» — с досадой подумал Гальский и крикнул:

— Входите!

Дверь медленно приоткрылась, и на пороге вырисовалась чья-то невыразительная фигура.

— Здесь лежит доктор Гальский? — прозвучал тихий голос.

— Я Гальский, — ответил доктор, — чем могу служить?

Фигура приблизилась, торжественный, хотя и робкий голос спросил:

— Не знаю, помните ли вы меня, пан доктор? Мы виделись всего один раз.

Гальский нажал на кнопку ночника, и в палате стало светло.

— Помню, — он приветливо улыбнулся. — Мы познакомились в комиссариате на Вейской, вы, кажется, Калодонт. Такая фамилия не забывается. Садитесь, пожалуйста.

— Благодарю, — ответил Юлиуш Калодонт, присаживаясь на краешек стула; в его голосе, помимо явного облегчения, слышались печаль и уважение.

— Простите, пан, ваш визит ко мне чем-то вызван, не так ли? — вежливо поинтересовался Гальский.

— Трудно всё сразу сказать… — Калодонт вдохнул и выпалил с отчаянной решимостью:

— Я хотел вас спросить: где Марта?

— Как это, — спокойно переспросил Гальский, — где Марта? Откуда мне знать?

На лице Калодонта отразилось замешательство. Он в отчаянии покачал головой.

— А кто же может знать? — въедливо буркнул затем робко добавил: — Я думал, вы знаете, пан доктор. Вы не сердитесь, но я так подумал.

— Я не сержусь, — без улыбки ответил Гальский, — но что же случилось?

— Собственно, я ничего не знаю. Только одно: Марта исчезла.

— Как это… исчезла?

— Да так. С самого утра. Вы знаете, мы соседи, видимся по нескольку раз на день. И вот с самого утра Марты нет. Вечером пришла ко мне старая пани Маевская и спрашивает, что делать. Марта ушла рано, ска зав, что у неё сегодня свободный день и она едет на толчок. И как в воду канула. Пани Маевская уже хотела пойти заявить в милицию, но я ей посоветовал дождаться утра, а сам отправился к вам. Ведь с вами, молодыми, ничего не знаешь: день так, на другой — иначе.

— Не понимаю, что у меня может быть общего со всем этим, — сухо обронил Гальский.

— Ну-ну! — Калодонт шутливо поднял вверх палку и погрозил Гальскому. — Вы уж мне, пан доктор, не говорите. Неделю назад, вы, видно, поссорились, потому что Марта ходила как в воду опущенная, а что уж потом делали, Бог вас знает.

В голове у Гальского загудело и задрожало так, будто в ней кто-то привёл в движение гигантскую карусель. Множество образов, выводов и предположений начали дьявольский танец в его мозгу. Он приподнялся на постели, вытер лоб краешком одеяла и сказал:

— Пан Калодонт… Как вы сюда прошли? Ведь сегодня нельзя посещать больных.

Калодонт жалобно засопел.

— Сказал, что я ваш дядя из Закрочимья. Что специально приехал. Пустили.

Резким движением Гальский сбросил одеяло. Очень медленно перекинул ноги через край кровати и сел. Калодонт поднялся со стула. В глазах Гальского зарябило от слабости; он подпёр руками тяжёлую голову. Затем с трудом, сделав над собой огромное усилие, встал на дрожащие, подламывающиеся ноги. С секунду постояв, зашатался и схватился за быстро протянутую ему руку Калодонта.

— Дядя, — сказал он с упрямой улыбкой на худом вспотевшем лице, — мы должны уйти отсюда. В город. Надо разыскать девушку, но поскольку меня здесь очень полюбили и настаивают, чтобы я ещё остался, могут возникнуть трудности с получением моих вещей. Может, вы бы привезли мне какое-нибудь старьё?

Калодонт почувствовал, как его что-то кольнуло от умиления. «Любовь, как в кино… — подумал он, — сразу же мчится ей на помощь, словно Родриго. Только разговаривают друг с другом как-то резко, будто с насмешкой. Видно, теперь такая мода».

— Сделаем, только… не повредит ли вам это?

— Потом будет видно… — не без юмора сказал Гальский и осторожно сел на кровать.

— Теперь куда? — поинтересовался Калодонт, когда они сели в такси.

— Сам не знаю, — лицо Гальского было бледным как мел, — знаю только, что ключи от моей квартиры и деньги остались там, — он кивнул в сторону больницы.

— Хорошенькое дело, — сказал Калодонт и назвал шофёру свой адрес.

«Это настоящее бегство, — улыбаясь думал Гальский, — но от кого? Неужели от Олимпии?»

Когда они входили в чистенькую комнатку, где пахло сухой мятой, материнкой и жареным мясом, Юлиуш Калодонт сказал перепуганной Гелене Липинской, своей хозяйке:

— Это, пани Липинская, мой племянник из Закрочимья. С ним произошёл несчастный случай. Мы должны позаботиться о нём.

Старая хозяйка несколько раз кивнула дрожащей седой головой и прошамкала беззубым ртом:

— Матерь Божья, это всё мотоциклы. — Затем протянула Калодонту письмо, которое полчаса назад кто-то сунул за чисто вымытый порог этого бедного, но опрятного жилища. Письмо было без подписи и содержало всего две лаконичные фразы: «Приходил к вам, пан, киоск закрыт. Завтра, в пятницу, в десять часов в Уяздовском парке, на детской площадке, скамейка слева».

Калодонт стоял с письмом в руках, хмуря брови, как всегда, когда предстояли приключения; Гальский отдыхал на плюшевом диване и пытался найти общий язык с канарейками, обитающими в трёх клетках здесь же, рядом.

— Пан Юлиуш, — окликнул его Гальский, — если уж судьба нас связала, я должен сказать вам всё. Я намерен искать Марту, которую люблю, это правда. Однако моя цель номер два, не менее серьёзная, — это найти человека, которого в Варшаве называют ЗЛЫМ. Я должен сказать ему нечто чрезвычайно важное. Меня не покидает уверенность в том, что исчезновение Марты как-то связано с этим человеком.

Хотя Юлиуш Калодонт уже успел немного привыкнуть к небрежному тону, каким доктор Витольд Гальский сообщал самое главное, однако на этот раз письмо выпало у него из рук. Он наклонился за ним, скрыв замешательство.

6

В погожий майский день Уяздовский парк — место радости и веселья, и молодой человек, сидевший в одиночестве на скамейке, не мог не поддаться общему настроению. Он сидел в ленивой позе, внимательно присматриваясь к мальчуганам, игравшим в «зоську». Каждое поколение десятилетних имеет свою любимую игру. В последние годы в Варшаве играли в так называемую «зоську». Игра несложная: ребята подбрасывали ногой шерстяной шарик, внутри которого помещался оловянный грузик, — однако она, без сомнения, служила солидной подготовкой к футболу.

Среди яркой зелени деревьев и лужаек, поросших травой, между клумб, на железных мостках и площадках, посыпанных гравием, — словом, повсюду — резвилась детвора. Понятно, была она разношёрстной — от беспомощных грудных младенцев до двенадцатилетних разбойников. Здесь играли задумчивые и шумные, воспитанные и шаловливые мальчишки. Но все они были веселы и счастливы, несмотря на мелкие недоразумения, слёзы и жалобно выгнутые подковкой губки. Тёплое солнце ласково золотило цветные мячики и юлы, обручи, вечно убегающие от палочек, ходули, тачки, ведёрки и двухколёсные велосипедики, на которых маленькие велосипедисты с высунутыми от усилий языками сновали в шумной толпе.

— Он дерётся! — Мамочка, ой-ой, мне нужно! — Давайте играть в домики? Юрек дурачок, Юрек дурачок! — Тётя, она показывает мне язык! — Подобные возгласы неслись со всех сторон.

Алели щёчки, блестели глазёнки; запах весны и разгорячённых весёлой беготнёй детских тел наполнял всё вокруг.

Одинокий молодой человек, в тёмных очках, с худым загорелым лицом, сидевший на скамье, заложив руки в карманы, приветливо улыбался всей этой суете.

«В моё время, — взволнованно вспоминал он, — мы этого не знали, у нас были другие игры…»

Ребята, игравшие в «зоську», приближались к его скамье. Все они, примерно одного возраста — лет двенадцати, были в коротеньких штанишках, довольно потрёпанных свитерах и чересчур больших ботинках. Один из мальчишек подкинул «зоську» носком башмака раз, наверное, пятьдесят, остальные дети следили за ним и считали с напряжённым вниманием; наконец мальчик промахнулся, и «зоська» упала на землю. Все сразу же сбились в шумную толпу, толкали друг друга, борясь за право подбрасывать шарик. Плечистый курносенький блондинчик схватил «зоську» и сунул её в карман.

— Ты, Здисек, — крикнул он, обращаясь к бросавшему последним, — должен был нам что-то рассказать.

— Угу, — равнодушно ответил Здисек, худой, плохо умытый брюнет с загорелой нечистой кожей. — Ребята из Грохова говорили, что ЗЛОЙ вчера разогнал блатных; такого им задал жару, что страшно говорить.

С лица человека в тёмных очках исчезла улыбка.

— Я, — гордо выкрикнул блондинчик, — сам буду таким ЗЛЫМ, когда подрасту! — Неожиданно он протянул вперёд мальчишеские, но уже крепкие руки и сильно толкнул стоявшего поблизости мальчика, поменьше и слабее его. — А ну-ка беги, не то как дам! — воскликнул он, усмехаясь. Мальчик свалился на проволочную ограду газона и упал, а все разразились громким безжалостным мальчишеским смехом. Наконец они ушли — беспорядочной, суетливой и шумной стайкой, прыгая во все стороны, подбрасывая вверх камешки и снова собираясь в тесный ребячий круг.

«Я ведь не был вчера в Грохове, — удивился человек в тёмных очках. — Это просто невозможно».

Впервые он задумался над вредным влиянием легенды и её непредвиденными последствиями. «Это страшно, — с горечью думал он. — Тот малыш хочет быть таким, как я, и в то же время валит на землю более слабого. Может быть, именно потому он так и делает?»

Эти грустные мысли исчезли, когда он увидел, что по аллее, среди белокурых головок, обручей, косичек с бантиками и ходуль, медленно шёл старик, ещё стройный и прямой, с белыми как молоко усами на румяном, словно яблочко, лице, в фуражке с маленьким козырьком и куртке из альпака. Весело помахивая палкой, он раздавал налево и направо щелчки по мокрым носикам, нежно пощипывал розовые щёчки. Наконец старичок подошёл к скамейке, на которой сидел человек в тёмных очках, и сел рядом с ним.

— Добрый день, — проговорил человек в тёмных очках, не поворачиваясь к пришедшему и не изменяя позы. — Что там слышно?

— Много чего слышно, — ответил сведущий в конспирации Калодонт, с напряжённым вниманием разглядывая крону находящегося на расстоянии клёна. — Вас обвиняют в новом убийстве.

— Знаю, — небрежно сказал человек в тёмных очках. — Это не новость.

— И как вы думаете выпутаться из этого?

— Ещё не знаю. Я не герой сенсационного романа, чтобы всё заранее знать.

— Правильно. Вы, наверное, услышали это от них? — Калодонт указал на детей, которые в тот момент отчаянно ссорились между собой.

— Возможно. А что ещё?

— Я познакомился с паном в котелке.

— Кто он?

— Союзник.

— Как его зовут?

— Не знаю… — Калодонт немного смутился.

— Очень хорошо, — похвалил человек в тёмных очках. — Вы неоценимый соратник. Ещё что?

— Марта… Её, наверное, схватили!

Человек в тёмных очках встал, снова сел, повернулся к Калодонту и взял его за плечо.

— Как? — почти крикнул он.

— А так, — довольно сердито ответил Калодонт. — Вчера утром она поехала на толчок — и до сих пор не вернулась. Пани Маевская уже заявила в милицию.

— Пан Юлиуш, — проговорил человек в тёмных очках тихо, но с явным волнением. — Дела у нас неважные. Здесь минуту назад я убедился, как неправильно меня понимают, как превратно истолковывают то, что я делаю. А теперь ещё Марта…

Он встал и собрался уходить. Калодонт схватил его за пиджак.

— Садись, шеф, — проговорил он с дружеским укором. — Хоть я и плохой сотрудник, но… — Калодонт заколебался. «Как ему объяснить? — растерянно думал он, — ведь они соперники».

— Во всяком случае, у меня есть интересные сведения, — сказал он осторожно, — я знаю, кто написал о вас статью, и вхож к этому человеку.

— Но статья… — начал человек в тёмных очках.

— Нет, — возразил Калодонт, — всё сложилось совсем иначе. Сегодня ночью я узнал… — И он рассказал, что было на самом деле.

— Откуда вы всё это знаете? — спросил человек в тёмных очках, когда Калодонт умолк. — От кого? Кто вам рассказал?

Калодонт концом своей палки рисовал на песке какие-то зигзаги.

— Доктор Гальский, — сказал он, внезапно решившись. — Я не уверен, знаете ли вы такого?

— Знаю, — ответил его собеседник голосом, в котором звенел металл. — Как вы на него вышли?

— Он ночевал у меня сегодня, — сообщил Калодонт. — Я зашёл к нему, разыскивая Марту. — Наступила тишина, в которой было что-то недосказанное. — Гальский очень хочет с вами поговорить, — в отчаянии сказал Калодонт. — Не знаю, как вы…

— Так вы говорили ему обо мне? — неожиданный гнев задрожал в голосе человека в тёмных очках. — Пан Калодонт…

В воздухе повисла угроза.

— Нет, — тихо, но безбоязненно ответил Калодонт; он знал, какой огонь сейчас пылает за тёмными очками, но почему-то не испугался, — это он всё время говорил о вас. Считает, что вы спасли ему жизнь. Боготворит вас. Твердит, что должен сказать вам нечто очень важное. Мечтает встретиться с вами. Я знаю, что это удивительно, но, тем не менее, правда…

И снова полная недомолвок тишина повисла над их скамьёй, как над островком молчания посреди шумного океана детворы.

— Прошу вас, согласитесь на встречу, — почти умоляюще сказал Калодонт.

— Хорошо, — спокойно и мягко ответил человек в тёмных очках, — вечером я с ним поговорю. Он, кажется, только что Поправился после тяжёлой болезни?

— Да, — прошептал Калодонт, с благодарностью глядя в тёмно-зелёные стёкла, — это так. — Ему хотелось сказать ещё много тёплых слов, но человек в очках встал и перебил его:

— Теперь нужно разыскать ту девушку, — бросил он и ушёл, не попрощавшись, быстрыми шагами. Калодонт успел всё же заметить, как он деликатным, осторожным движением обошёл ребёнка, бежавшего не глядя прямо ему под ноги.

Ежи Метеор вышел из подъезда своего дома после бессонной ночи: в ночном кошмаре перед ним мелькали лица Мериноса, Вильги и его собственное. На уличных столбах розовели большие афиши, угловатыми огромными чёрными буквами извещавшие о футбольном матче между Польшей и Венгрией. Перед афишами толпились люди, изучая и по нескольку раз перечитывая все подробности; пробегая глазами текст сообщения, болельщики от волнения кусали себе губы. Стоило только взглянуть на эту картину, чтобы сразу понять: золотое видение — билет на этот матч — для некоторых заслонит на несколько ближайших дней всё — семью и работу, плохое самочувствие и любовные заботы.

На углу Маршалковской Метеор взял такси, доехал до Краковского Предместья и вышел возле Академии наук. Неторопливым шагом он направился на улицу Коперника и через несколько минут был уже перед домом Центрального Совета профсоюзов.

Метеор бросил сердитый взгляд на отлитую из бронзы эмблему учреждения — герб труда, обрамлённый колосьями молот, вошёл в дверь и очутился в большом, светлом, очень чистом холле. У самой лестницы виднелась кабинка швейцара с надписью «Справочное бюро». Слева на стене Метеор заметил большой указатель отделов, который стал тщательно изучать. С самого начала он решил, что при выполнении возложенной на него миссии будет избегать лишних разговоров. Однако швейцар издавна почему-то презирал написанное на бумаге, считая своей святой обязанностью помогать каждому, кто наверняка запутается в лабиринте ориентировочного указателя, и потому вышел из кабинки и приблизился к Метеору.

— Что вы ищете, гражданин? — вежливо спросил он.

Это был невысокий симпатичный старичок с голубыми глазами и жидкими седыми волосами. Борт его пиджака украшали колодки и значки.

— Уже нашёл, — заверил его Метеор, хотя ещё ничего не нашёл, — благодарю!

— А какой вам нужен отдел? — настаивал вежливый швейцар.

— Отдел труда и зарплаты, — сказал Метеор, чтобы отвязаться; он искал отдел зрелищ и представлений и именно сейчас заметил его в море названий на указателе.

— Второй этаж, — обрадовался швейцар. — Вот видите, зачем мучиться самому, если я всё могу рассказать.

— Спасибо, — вежливо ответил Метеор. — А лифт у вас есть?

— Есть, — удивился швейцар. — Налево.

Метеор грациозно поклонился и направился к лифту: отдел зрелищ и представлений находился на пятом этаже.

— Гражданин, — услышал он позади себя, — одну минутку! — Швейцар бежал за ним.

«С лифтом, наверное, была ошибка», — подумал Метеор и сказал, любезно улыбаясь:

— Слушаю вас, — а сам подумал: «Вот чёртов старик! Погибели на него нет!»

— Гражданин, — швейцар доброжелательно коснулся лацкана на пиджаке Метеора. — А что вам нужно в отделе труда и зарплаты?

— У меня там одно дело, — сказал, пытаясь от него отделаться, Метеор. — Хочу кое о чём разузнать.

— Видите ли… — швейцар по-приятельски ткнул костлявым пальцем в грудь Метеора, — тут есть один товарищ из этого отдела, он может вас проинформировать. К чему терять время и искать наугад, верно?

Метеор усмехнулся, словно у него болели зубы: справа на лестнице стоял довольно полный мужчина средних лет с тонкой шеей и длинным носом.

— Товарищ Путко, — обратился к нему швейцар, — тут один гражданин хотел у вас кое-что спросить.

— Я слушаю, — холодно сказал гражданин Путко, не переставая жевать бутерброд с сыром.

— Не знаю, чем вы сможете мне помочь, — начал Метеор; он лихорадочно думал, что бы такое спросить, и уже начинал нервничать.

— Конечно, смогу, — с твёрдой убеждённостью ответил Путко, — не сомневайтесь. Слушаю вас? — он, очевидно, принадлежал к числу людей, не представляющих себе, что в мире существуют вещи, о которых они не смогли бы кого-то проинформировать.

— Мне нужна, — неуверенно начал Метеор, — тарифная сетка зарплаты скандричной промышленности.

— Двести семьдесят четвёртая комната, — сказал Путко тоном человека, для которого в жизни нет тайн. — Я тоже туда иду. Провожу вас.

Метеору стало жарко. — У вас есть разработанная тарифная сетка такой отрасли? — спросил он, глотая слюну и поспешно пытаясь вспомнить произнесённое им только что название, а это было нелегко.

— Ну да, — проговорил Путко с такой убеждённостью, что Метеор едва не поверил в существование выдуманной им промышленности.

— Я сам над ней работал неделю назад, — спокойно продолжал Путко, поправляя химическим карандашом сползавший с бутерброда сыр. — Она уже целую неделю лежит и вас дожидается. Я даже удивлялся, что никто за ней не приходит.

Метеор кивал головой с отчаянием, которое Путко принял за изумление и признание его заслуг.

— Ну вот, гражданин, — обрадовался швейцар, — ваше дело будет улажено.

— Вы у нас уже были, да? — спросил Путко; он доел бутерброд и принялся чистить себе правое ухо.

— Н-н-нет… — заикнулся Метеор, — это мой заместитель, Хацяк.

— Да, да, — с удовлетворением подтвердил Путко; он явно был из тех, у кого всегда сходятся концы с концами. — Хацяк. Я его хорошо знаю. Такой полный брюнет.

— Вот именно, — без тени сопротивления согласился Метеор, — необыкновенно толстый и чернявый. — Гражданин, — с неожиданной надеждой в голосе добавил он, вспомнив какое-то название в указателе, — я сейчас зайду к вам. Сначала заскочу в отдел международных связей. Не беспокойтесь, спасибо, я найду.

— Третий этаж, — сказал Путко. — А вам к кому?

— У меня там много знакомых, — в голосе Метеора прозвучало отчаянное сопротивление; он кинулся к лестнице, как премированная борзая, крикнув на ходу: — Мне на третий этаж, лифт не нужен!

— Ха-ха-ха! — рассмеялся швейцар, — а перед тем хотел на второй ехать. Молодой, потому и ветер в голове.

Метеор мчался без передышки по лестнице, застеленной бордовой дорожкой. Тяжело дыша, он добрался до пятого этажа и очутился в длинном тесном коридоре. Возле одной из комнат дожидалась кучка людей, и Метеор без колебаний направился туда. На дверях висела табличка: «Отдел зрелищ и представлений».

— Здесь нужно занимать очередь? — спросил он стоящего с краю мужчину.

— Зачем? — ответил тот. — Надо зайти и оставить требование. Вот и всё. А потом, чёрт их знает, получите вы что-нибудь или нет.

Метеор пробился сквозь толпу, открыл дверь и вошёл в комнату. Увидев сидящую за столом девушку, он бросил на неё обольстительный взгляд и спросил бархатным голосом, пристально глядя в глаза:

— Не могу ли я поговорить с инспектором Вчесняком?

Девушка походила на жертву землетрясения, и красота Метеора не произвела на неё ни малейшего впечатления.

— Вон туда, — указала она пальцем на дверь и снова в каком-то трансе стала перекладывать бумаги с места на место.

Метеор зашёл в следующую комнату. Здесь было страшно накурено; на фоне канцелярских шкафов, возле столика, на котором стоял графин с водой, маячили какие-то фигуры. Метеор сразу же сориентировался, что молодой, высокий и плотный мужчина и есть тот объект, на который напирают все присутствующие; он бесцеремонно оттолкнул от него посетителей.

— Инспектор Вчесняк? — спросил Метеор тоном холодного приказа — тоном, который ошеломляюще действует на любого чиновника во всех канцеляриях мира. Молодой человек повернулся к нему, показав широкое приятное лицо, украшенное двумя крупными родинками. Он сурово посмотрел на Метеора и спросил, видимо, совсем не выведенный из равновесия его тоном:

— В чём дело?

— Я из Центрального управления предприятиями по производству свирелей… — начал Метеор.

— Я директор Капуза, — втиснулся вдруг между ними низенький, очень толстый блондин с тремя подбородками, одетый в кожаное пальто. — Уважаемый пан инспектор, почему вы разводите такую канитель из-за кик их-то нескольких билетов, — напал он на Вчесняка, не обращая внимания на Метеора.

— Очень приятно. — Вчесняк пожал руку директору Капузе. — У нас ещё не было распределения, но о вас подумаем. Несомненно, вы получите.

— Что значит получим? — внезапно вскинулся директор Капуза.

— Сколько именно? Два билета на шестьсот человек? Как в прошлый раз? Мы напишем в газету!

— Ничего не поделаешь, — значительно более прохладным тоном ответил Вчесняк, — всё будет согласно распределению. Вы же понимаете, что решает комиссия, а не я.

— Инспектор, — директор Капуза расплылся в неожиданной улыбке, причём количество подбородков у него увеличилось до семи, — мы делаем радиоприёмники, понимаете? Если понадобится что-нибудь, легко можно устроить.

— Пан Вчесняк, — нагло спросил Метеор, — что это? Я долго буду стоять?

— Минутку, товарищ, — ответил Вчесняк. — Видите, какая работа. Что-то ужасное! Голову заморочили!

— Инспектор! — директор Капуза снова вылез вперёд и, поднявшись на цыпочки, приблизил свои подбородки к уху Вчесняка.

— Коллега Вчесняк, — послышалось у двери, и какой-то человек в распахнутой на груди полосатой рубашке подал инспектору кипу бумаг, — вот те списки.

— Спасибо, — вежливо бросил Вчесняк директору Капузе, — что-нибудь сделаем. — И он деликатно оторвал директора Капузу от своего уха. — Товарищ Кляйн! — крикнул он кому-то в глубине комнаты. — Скажите начальнику, что я сейчас вернусь. А вам что? — обратился он к пожилой даме, которая со слезами на глазах попыталась вручить ему какой-то заполненный формуляр. Вчесняк посмотрел на формуляр и сказал: — Всё в порядке. Оформлено. Можете идти, гражданка, мы пришлём вам ваши билеты.

Пани просияла радостной улыбкой и вышла. Вчесняк помахал формуляром, потом бросил его на стол, между материалами для стенгазеты, которые через минуту смёл на пол один из уборщиков, освобождая место для кипы новых бланков;

— Совсем заморочили голову, — вздохнул Вчесняк, потом сказал Метеору: — А вы подождите в коридоре, в очереди… Должен ведь быть какой-то порядок. — Эти слова он проговорил с нажимом, словно бы намекая на то, что между ними существует какая-то связь.

«Что за тип, — подумал Метеор, — как он всё делает глупо и по-хамски». Молча выйдя в коридор, он отошёл от толпы у двери. Через минуту появился Вчесняк.

— Сжальтесь, товарищи! — воскликнул он с улыбкой человека, страдающего от чрезмерной популярности, которого разрывают на части обожатели, — дайте мне хоть минуту побыть одному. Иначе я не смогу исполнять свои обязанности.

Метеор сошёл на лестницу, и Вчесняк тут же направился к нему.

— Пойдём, — сказал инспектор, обойдя Метеора; он быстро спускался по ступенькам. Метеор молча шёл следом и злорадно наблюдал за походкой и движениями Вчесняка. «Такие, как он, — с удовольствием думал он, — в воскресенье пораньше выходят с девкой на прогулку, да ещё и требуют, чтобы она держала их под руку». Внезапно он вспомнил о запертой Марте и нахмурился. Внизу, возле лифта, был небольшой зал ожидания: посредине его возвышалась широкая колонн сбоку стояли столик и три удобных кресла.

Вчесняк сел и сказал, протягивая Метеору руку:

— Позвольте познакомиться, я Вчесняк.

— Очень приятно, пан Вчесняк, — ответил Метеор со всё возрастающим волнением думая о Марте и о том, что она ему всё-таки нравится. — Я Героевский. Он внимательно посмотрел в лицо Вчесняка, гладкое, с довольно выразительными, хотя и заурядными, чертами.

— Вы прекрасно загорели, — решился перейти на товарищеский тон Метеор.

— Ещё после Закопане, с апреля, — не без удовольствия ответив Вчесняк и добавил: — Кстати, пан директор, вы же видели, что там творится наверху.

— Да, — бросил Метеор, — я вас слушаю. Вы хот мне что-то сказать? — он удобно откинулся в кресле, открыв красивые носки и дорогую замшевую обувь, положил одну на другую длинные ноги в габардиновых брюках. Потом предложил Вчесняку «Кэмэл» из только что открытой пачки. Вчесняк услужливо привстал, чтобы дать ему прикурить.

— Ещё не распределили, хотя и работали всю ночь. Я заместитель председателя комиссии по распределению, так что всё будет о’кей.

— А что понадобится от меня?

— Требование, — сказал Вчесняк, — вот и всё. Со штампом, естественно, аккуратно заполненное, с печатью.

— Сделаем, — заверил Метеор. — С завтрашнего, начнут приходить мои люди с требованиями, которые вам не стыдно будет взять в руки. Палата верховного контроля не найдёт ни малейшей погрешности, да и специальная комиссия будет от них в восторге. Каждый из моих людей подойдёт к вам и скажет: «Вот требование согласно списку», — чтобы никто такое требование не бросил куда-нибудь между актами, на вечный покой, хорошо?

— Ни в коем случае, — сказал Вчесняк, — и речи не может быть о таком недосмотре: мы деловое учреждение, боремся с бюрократизмом, и у нас документы не залёживаются.

— Вот вам список, — проговорил Метеор, вынимая из внутреннего кармана пиджака конверт, — сто пятьдесят предприятий и учреждений, прекрасно, правда? Вот посмотрите, пан Вчесняк, как вам понравится такой букетик требований?

Вчесняк вытащил из конверта сложенный вчетверо машинописный лист.

— Лаборатория по проверке конфорок, — читал он вполголоса, — производственный кооператив «Перина», главное управление предприятий похоронного оборудования, институт волосологии, кооператив по производству верёвок «Тетива», главное бюро по измерению листьев. Всё это образцовые предприятия и учреждения. Но, ой, мамочка! — застонал он. — Товарищ, разве это возможно — вы хотите получить пятнадцать тысяч штук?

Метеор затянулся сигаретой.

— Да, хотим, — спокойно сказал он. — И вы, пан Вчесняк, их нам дадите.

— Но как это сделать? — пробормотал Вчесняк, почёсывая начинающую лысеть голову и беспомощно щуря свои шустрые карие глаза. — Не могу же я выдать сто билетов кооперативу «Ступа», если строительное объединение № 2, в котором работает несколько тысяч человек, получит не больше тридцати штук! Столько билетов выкрутить не удастся.

— Пан Вчесняк, — Метеор склонился над столиком, — вы очень интеллигентный человек, сразу видно. Как вы организуете это — ваше дело, но мне не верится, что такая незаурядная личность, как вы, не захочет заработать на матче сто тысяч злотых. Такая возможность представляется раз в десять лет. Я вам смогу оказать максимальную техническую помощь, а остальное должен сделать горящий в вас священный огонь бизнеса. Нужно идти напролом, молодой человек!

— Сто тысяч, — прошептал Вчесняк: это было вдвое больше обещанного вначале, — но ведь речь шла о меньшей сумме… «Я сам заработаю столько же на этой афёре, — подумал Метеор, — а потом ошарашу девушку такими деньгами, и она будет моей».

— Это шанс, пан Вчесняк, — быстро проговорил Метеор, — жизненный шанс. Вряд ли стоит его прозевать. Вот вам номер телефона. — Он вырвал из блокнота листик бумаги, быстро написал номер телефона Вильги и подал бумажку Вчесняку. — Я буду весь день на месте. Если произойдут изменения, возникнут трудности или какие-то проблемы, сразу же звоните мне. Завтра начнём, да?

— Да, — прошептал Вчесняк, тупо глядя на Метеора, который в этот момент поднялся и застёгивал, пиджак.

— Спрячьте, пан, к чёрту этот список, — сказал Метеор, — и до свидания. Если что-нибудь случится, сразу же звоните. Запомните, Вчесняк! — Он направился я выходу.

Когда Метеор зашёл в главный холл, Вчесняк вся ещё тупо сидел в кресле.

— Гражданин, — услышал Метеор за собой старческий голос; обернувшись, он увидел, что из кабинки ему приветливо улыбался швейцар. — Ну что, всё уладили? — спросил старик.

— Конечно, — серьёзно ответил Метеор, — хотя и трудно, сами знаете, с работой и заработной платой.

Швейцар, соглашаясь, закивал головой.

Метеор быстро шагал по Краковскому Предместью и на Свентокшизской зашёл в кафе «Нови свят». Он посмотрел на часы: было около одиннадцати. Закрылся в телефонной кабине и набрал номер.

— Пан председатель, — заговорил Метеор, услышав голос Мериноса, — всё устроено. Я пообещал ему сто кусков, как мы говорили. Сразу согласился.

— Очень хорошо, — похвалил Меринос.

— Да, вот ещё что, — сказал Метеор приглушённым голосом. — Вчесняк просил меня целый день ждать телефонного звонка, потому что заранее ничего не известно. У него есть какие-то собственные планы, о которых он не говорит. Я дал ему телефон Алюся и сразу же еду туда. Я правильно сделал?

— Всё правильно, — одобрил Меринос. — Ты сообразительный, Юрек.

— А где Алюсь? — голос Метеора задрожал от волнения. — Он у вас наверху или у себя дома?

— Тут, у нас, — ответил Меринос, — сейчас пошлю его на Крахмальную открыть контору. Только смотрите же, не напивайтесь спозаранку, — добавил он с отеческой снисходительностью.

Метеор опёрся о стену, глубоко, с облегчением вздохнул и вытер капли пота со лба, потом повесил трубку, не попрощавшись. Опасение, что Вильга пристаёт к Марте в то время, как он, Метеор, тяжко трудится, превращало его жизнь в ад. Филипп Меринос, не знавший об этом, немного удивился, что Метеор сегодня не так вежлив, как обычно.

Метеор стремительно вошёл в гараж: инженер сидел на куче покрышек и пил пиво.

— Я плохо спал, — пожаловался Вильга; у него в самом деле был вид усталого и миролюбиво настроенного человека.

— Дай ключи, — тихо сказал Метеор.

— Кончай с этим, Юрек, — так же тихо посоветовал Вильга. — И пусть поскорее уходит. Только без шума!

— Хорошо, хорошо, — согласился Метеор, — сначала я должен с ней поговорить. — Он чувствовал, как растёт в нём боевой дух и вера в скорую победу: вид Вильги, который окончательно перестал быть его конкурентом, очень его подбодрил.

Метеор поднялся наверх, осторожно отпер двери в контору и в квартиру Вильги, потом старательно закрыл их за собой. Столовая, в которой всё время горел свет, выглядела, как после битвы. Метеор, тихо ступая на резиновых подошвах, приблизился к алькову и приложил ухо к двери: ничего не было слышно. «Ещё спит, — подумал он, — или вышла на кухню». Быстро повернул ключ в замке и внезапным движением распахнул дверь. Напротив, уже одетая и умытая, в удобном кресле сидела Марта. Возле неё, на комоде, стояли чашка чая и тарелка с бутербродами, на коленях лежала развёрнутая книжка. Но сам альков выглядел так, словно его недавно разгромили вражеские воины, охочие до трофеев и бессмысленного разрушения: шторы оборваны, постель разбросана, шкаф раскрыт настежь, и бельё из него выброшено на пол, перевёрнутые вверх ногами кресла валялись среди разбитой вдребезги керамической посуды.

Метеор присвистнул от удивления и сказал, оглядываясь вокруг:

— Добрый день. Это вы тут такое натворили?

— Добрый день, — спокойно ответила Марта и охотно призналась: — Да, это я. — Потом, заметив тупое выражение лица Метеора, пояснила: — Я мстила. Пойдите посмотрите, что делается на кухне и в ванной. Образцовая картина опустошения, потому что, имейте в виду, я женщина и легко теряю самообладание, знаете, что такое женщина, пан Хацяк?

— Ирма, — серьёзным тоном начал Метеор, — я хочу с тобой поговорить.

— Пожалуйста, — обрадовалась Марта, — тут скучно! Единственная книга, которую я нашла, называется «О рациональном использовании жидких топлив» и принадлежит перу нашего приятеля, инженера Альберта Вильги. Потому что «Справочник шофёра» на немецком языке, лежавший на ночной тумбочке, вряд ли можно считать литературой. Мне больше нравится книга о топливах. Внимательно читая, можно найти в этом произведении даже автобиографические элементы, тем более, когда близко знаком с автором.

— Ирма, — перебил её Метеор; он чувствовал себя всё более неуверенно; всё, о чём он собирался говорить, безнадёжно выветрилось из головы. — Ирма, повторил он, — я хочу сказать тебе что-то важное, такое, чего никогда и никому не говорил.

— Пожалуйста, — проговорила Марта, — не стыдитесь, пан Хацяк. Могу поспорить, что это будет какая-нибудь сенсация в области галантереи и одежды, правда? Ну, пан, не оставляйте меня больше в неведении!

— Ирма, — воскликнул чуть ли не в отчаянии от своей неловкости Метеор. — Ты замечательная девушка!

— Так говорят, — скромно вставила Марта, опуская глаза. — Но я не хочу вам мешать.

— Ирма, — в голосе Метеора прозвучали визгливые нотки, — ты замечательная, красивая, то что надо. Я вчера в этом убедился. Знаешь, я тоже свойский парень, и девушка, которая за меня выйдет, будет счастлива. Поверь мне… И прости за те вчерашние номера, что я откалывал. Не сердись, послушай: что бы ты сказала, если бы мы… поженились?

Марта встала, явно поражённая.

— Дайте мне сигарету, — сказала она, потом вытащила «Кэмэл» из протянутой ей пачки. — Пан Хацяк, — проговорила Марта, зажигая спичку, — я прошу немедленно выпустить меня отсюда. Вы слышите?

— Слышу, — ответил Метеор, хотя произвол впечатление человека, который ничего не слышит. — Ирма, послушай меня: это далеко не простое дело. Только таким образом всё может закончиться как следует.

— Знаю, что это не простое дело, — сказала Марта и нервно отвернулась; она поняла, что то, чего они лишь коснулись в разговоре, и есть суть всей ситуации.

— Ирма, — тихо шепнул Метеор, — ты слышала вчера всё, да?

— Да, — тихо ответила Марта.

— Ну вот, видишь, — энергично сказал Метеор, — теперь нет другого выхода. Ты должна стать моей женой. Тем более, что я этого очень хочу. — В голосе Метеора прозвучало искреннее чувство, когда он произносил последнюю фразу. Марта более приветливо посмотрела на него.

— Ну и натворили мы дел! — деликатно заметила она, беря таким образом часть вины на себя.

— Ты фантастическая баба! — с уважением заявил Метеор.

Потом они сидели рядом на кровати, беспомощно сложив на коленях руки и задумчиво уставившись на грязный пол.

В передней кто-то постучал. Метеор вскочил, подбежал к двери и открыл.

— Тебе кто-то звонит, — робко сообщил Вильга. — Какой-то тип просит товарища Героевского. Это ведь ты, да?

Метеор запер за собой дверь и подошёл к телефону.

— Героевский слушает, — сказал он.

— Вас беспокоит Вчесняк, — послышался торопливый нервный шёпот, — немедленно приезжайте. Важное дело.

— К вам наверх? — хладнокровно спросил Метеор.

— Нет, — поспешно предостерёг Вчесняк. — Не сюда! Уже всё есть. Знаете тот бар, где продают Разные настойки, возле костёла, поблизости от дворца Сташица?

— Знаю.

— Мы там встретимся. Согласны?

— Через пять минут буду на месте. — Метеор положил трубку и крикнул Вильге: — Есть свободная машина?

— Бери «шкоду», — послушно ответил Вильга.

Метеор с сомнением посмотрел на портьеру, прикрывавшую дверь в квартиру, растерянно махнул рукой и бросился на лестницу. Вильга тщательно запер квартиру, спрятал ключ в карман и опустил портьеру.

Старая «шкода» мчалась по широкому шоссе Свентокшизской, мимо огромных новых, ещё не оштукатуренных строений. Через несколько минут Метеор поставил машину за памятником Копернику, перешёл улицу и спустился в маленькую чистую лавку, где стояли три столика. Было здесь на редкость чиста и зелено: и стены, и то, чем торговали в лавке, имели приятный зеленоватый цвет; только касса, деревянные столики, табуреты и прилавки темнели коричневым обожжённым деревом. На полках стояло много коробочек с травами и стеклянных круглых банок, куда были ссыпаны сушёные травы и лекарственные растения. Пахло мятой, шалфеем и ромашкой.

Метеор сел за столик и попросил чего-нибудь от почек. Он заботился о себе, любил лечиться и пользовался любым случаем, чтобы укрепить свой организм; ему нравилось изображать из себя алкоголика, которому подорвали здоровье сотни литров выпитой за его жизнь водки. Через несколько минут девушка в белом фартучке принесла чашку дымящейся ароматной жидкости с крепким запахом трав. Метеор уж в десятый раз нервно поглядывал на часы: после телефонного звонка прошло полчаса, а расстояние от дома Центрального Совета профсоюзов до этого бара можно было пройти за три минуты. Он не спеша пил терпкую желтоватую жидкость. Тут вошёл Вчесняк, и Метеор поднялся ему навстречу.

— Долго же мне пришлось вас ждать, — резко заметил он, — пойдём.

Бар был слишком тесным для секретных разговоров. Вчесняк вышел без единого слова.

— Я не хотел бы слоняться по улицам, — тихо сказал он, — ещё увидят.

Они перешли на другую сторону Краковского Предместья и вышли на Обозную; миновав старое здание Польского театра, спустились к Динасам. Здесь было безлюдно.

— Ну что там? — спросил Метеор.

Вчесняк вздрхнул и заговорил. Говорил долго, путано. Метеор никак не мог понять, о чём идёт речь.

— Пан Вчесняк, — перебил он. — Что с вами? Что вы хотите сказать?

— Товарищ Героевский, — снова начал Вчесняк с тем же горячечным блеском в тупых карих глазах, — я вам дам десять тысяч. Они уже у меня лежат. Я достал их сразу же после того, как вы ушли.

— Какие, к чёрту, десять тысяч? — забеспокоился Метеор; он то и дело возвращался мыслями к Марте.

— Да те, что достал, — неуверенно проговорил Вчесняк. — А вы заплатите мне сейчас…

— Во-первых, — Метеор усилием воли отогнал мысль о Марте, — вовсе не десять, а пятнадцать тысяч. Так ведь мы с вами договаривались? Во-вторых, ни гроша вы не получите, пока не отдадите мне последний билет. И вообще, какого чёрта вы тащили меня сюда, пан Вчесняк?

Инспектор с опаской посмотрел вокруг, хотя улица была совсем безлюдной.

— Нутрии… — шёпотом, таинственно проговорил он, притянув к себе Метеора за лацканы пиджака, — нутрии и болотные бобры. Говорю вам, потому что доверяю. Все деньги, заработанные на этом матче, я вложу в питомник. В ферму. Серебристые лисицы — тоже неплохая вещь. Сразу же махну на освобождённые земли.

«Что за идиот! — без особого удивления подумал Метеор: он понемногу стал разбираться в путанице кретинских замыслов Вчесняка. — Ну и остолоп! Его же схватят через два дня после отъезда из Варшавы. Но в конце концов… Что, это меня касается? Я всё равно уезжаю отсюда. И надолго. Сразу же после матча. С Ирмой, — вздохнул он с наслаждением при одной только мысли о такой возможности. — Пусть тогда ищут товарища Героевского».

— Пан Вчесняк, — решительно заявил он, — до субботы вы не получите ни гроша. Чтобы вам случайно не пришло в голову бежать раньше. Представляете, что вы натворили? В субботу вечером — пожалуйста… Вы отдадите мне последнюю партию билетов и получите сто тысяч на руки. И можете тогда ехать к чёрту, куда душе угодно.

— Героевский, — Вчесняк тяжело дышал, приблизив вспотевшее лицо к Метеору, — я вам даю сегодня десять тысяч штук, а вы мне не доверяете!

— Какие десять тысяч?.. — настороженно спросил Метеор; образ Марты потускнел, в нём проснулся рыцарь мошенничества.

— Я получил для распределения первую партию. Десять тысяч штук… Прямо из сейфа… — хрипло проговорил Вчесняк, и тут его слова стали выстраиваться в некий логический ряд, — для первого распределения… Десять тысяч билетов, вы понимаете, прямо в руки… Они лежат сейчас у меня наверху… Вот такая пачка! — и он дрожащими руками показал, какая пачка, — я хочу её сразу же вам передать… Оптом… Вы передадите мне те сто пятьдесят требований, и я постараюсь ещё сегодня добиться решения комиссии.

— Как вы это сделаете? — мгновенно заинтересовался Метеор. — Задним числом? После того как отдадите билеты?

— Сделаю, — проскрежетал Вчесняк, вытирая перчаткой пот с толстого затылка. — Моё дело, как, но сделаю.

Метеор нервно закурил сигарету. «И то правда, — быстро размышлял он, — его дело, как это сделать. Я беру билеты, и конец. Какой фарт! Меринос меня озолотит».

— Согласен, — сказал Метеор, — через полчаса к вам приедут за билетами мои люди, и вы получите на руки двадцать пять тысяч.

— Как! — затылок Вчесняка даже опух, глаза налились кровью.

— Двадцать пять тысяч за такую ловкость! За три четверти товара четвёртая часть монеты? Ищи себе дураков где-нибудь в другом месте! Не на такого напал.

— Пан Вчесняк, — Метеор холодно усмехнулся, — к чему такие разговоры? Если заплатить вам больше, вы дадите стрекача. Вижу это по вашим вороватым глазам. А я знаю таких типов, как вы. И что тогда? Провал? Останусь с билетами, которые будут объявлены недействительными, разоблачённый как аферист, а у вас в кармане — почти сто тысяч злотых, и вы едете разводить нутрий. Выращивать бобров, да? Что мне тогда — заявлять о вас в милицию? Подавать в суд? Я вообще советую вам не ссориться со мной, потому что это может повлиять на ваше здоровье. Хотите отдать оптом — хорошо, а нет — так нет. В субботу передаёте мне последнюю партию билетов и получаете остальные деньги наличными. На другие условия я не соглашусь.

Вчесняк уставился на Метеора немного вытаращенными, как у барана, глазами; цельность и ясность этих рассуждений его доконали.

— Ладно, — через минуту сказал он, — пришлите сейчас людей и передайте с ними все требования. Нужно ещё подумать, как им выдать такой пакет. Во всяком случае, пусть приезжают сейчас, пока в канцелярии ещё базар.

— Хорошо, — сказал Метеор. — Вот это я понимаю! Теперь вы говорите, как деловой человек. Я пришлю сейчас своих парней. Они поднимут у вас наверху такой шум, что можно будет вынести без разрешения и пианино, а не только пачечку билетов.

— Это здорово, — глуповато хихикнул Вчесняк и добавил тоном дружеского признания: — Пан Героевский! Я три года ждал такого удовольствия там, у них, — он сделал жест рукой в направлении дома Центрального Совета профсоюзов, — я состряпал себе автобиографию, изображал из себя товарища и всё время мечтал о таком удовольствии. И о больших деньгах. Сидел на торжественных собраниях, аплодировал, выкрикивал «Да здравствует!» и прочее. И всё время соображал, как выкрутить сто тысяч. Вот и настал момент. Теперь должно выгореть, правда?

Они расстались за Польским театром, и Метеор поспешил к «шкоде».

Филипп Меринос спокойно сидел за письменным столом, курил и глазами доброго хозяина смотрел на шелестевших бумагой Крушину и Анелю, между тем как Лёва Зильберштейн энергично выстукивал на пишущей машинке тексты требований.

— Вам хватит бланков? — спросил Меринос Крушину, напевавшего песенку «Солнышко ясное поздно взошло…»

— Должно хватить, — сказал Крушина. — Если нет, заскочу к тому печатнику, что на Панской. Он отпечатает ещё несколько штук левых.

Тут без стука открылась дверь, и на пороге появился Ежи Метеор в позе триумфатора. Все сразу же поняли, что он добился новых успехов и что судьба улыбается работящей группке людей: усиленная деятельность окупается, и наоборот: кто не работает, тот не ест.

— Всё в порядке! — с энтузиазмом доложил Метеор. — Пан председатель! Десять тысяч билетиков на матч Польша — Венгрия можно забрать! За каждый из них наши агенты шутя смогут получить по сто злотых, если не больше!

— Ты гениальный комбинатор! — весело воскликнул Меринос.

Зильберштейн покачал головой:

— Что ты говоришь, Юрек!

Анеля откликнулась, с уважением глядя на Метеора:

— Ты смотри, такой остолоп, ломаного гроша за него не дашь, а так умеет уладить дело…

Крушина ничего не сказал, только вздохнул, как кузнечный мех, и по-дружески хлопнул Метеора по спине. Метеор даже согнулся и сдавленно закашлялся.

— Ах ты ж хам… — прохрипел он, не обижаясь, — твои шуточки…

— Этот Вчесняк — сколопендра, — проговорил Метеор, садясь на стол Мериноса и закуривая. — Хочет смотаться, дать дёру. Но это его дело, верно, пан председатель? Лишь бы нас не обжулил; я дам ему сегодня только двадцать пять кусков, а остальные — в субботу. Хорошо мы договорились?

— Прекрасно, — кивнул Меринос. — Значит, все пятнадцать выкрутил? Панове, — торжественно обратился он к присутствующим, встав с места. — Завтра мы — хозяева рынка. Не сомневайтесь, конкуренции не будет. Значит, установим цену сто пятьдесят злотых! В воскресенье, ещё в первой половине дня, цена, можно ожидать, достигнет трёхсот злотых, так как возрастёт спрос. И тогда… — молниеносно подсчитал он в уме, — после разных вычетов около двух миллионов вольётся в эту кассу. — Меринос торжественно указал на сейф в углу комнаты. На мгновение он так и застыл с простёртой рукой. И все замерли, словно хор вокруг героя в греческой трагедии.

— Пан председатель, — опомнился Метеор, — нужно как-то забрать их. Пусть едет Крушина с ребятами из билетного отдела или из «гвардии». А я полечу к Вильге. Я привязан к его телефону, это единственный способ поддерживать связь с Вчесняком, — торопливо пояснил он и нервно закашлялся.

— Хорошо, — согласился Меринос. — Подпиши чек на деньги Вчесняка и подробно объясни Крушине, что и как ему делать. — Он вынул из ящика стола чековую книжку кооператива «Торбинка» и заполнил чек на двадцать пять тысяч. — Роберт, — обратился Меринос к Крушине, — получишь деньги и передашь Вчесняку. Только сначала разорви пачку и проверь, действительно ли там билеты.

Метеор склонился вместе с Крушиной над столиком и стал объяснять, как попасть в отдел зрелищ и представлений Центрального Совета профсоюзов.

— «Шевроле» поставишь здесь, — сказал он. — Сразу поднимешься наверх. Если швейцар задержит, скажешь, что идёшь за билетами. Нужно, Бобусь, говорить правду, это себя оправдывает… Там идут целые толпы с требованиями, никто не задержит.

— Всё, — заявил Зильберштейн, поставив последнюю точку. — Все требования готовы. Упакуй их, Роберт. — Он встал, потянулся, подошёл к окну и закурил сигарету. — Сколько нужно помучиться, чтобы заработать несколько злотых, — сказал Лёва, грустно качая головой, — и сколько приходится нервничать…

— Юрек, — обратился Меринос к Метеору, который уже собирался уходить, — сколько ты в конце обещал за всё Вчесняку?

— Сто тысяч, — ответил Метеор.

— Дашь пятьдесят, — сказал Меринос, ласково усмехаясь, — и так будет счастлив. Скажешь, что конкуренты выбросили в город много товара и номер не прошёл. Пусть судится с гражданином Кудлатым, если ему не нравится. — Ласковая усмешка на его лице внезапно перешла в злую гримасу. — Если бы не бежал, — добавил он, — получил бы полную сумму: его можно было бы ещё использовать. Но поскольку он хочет удрать, мы не станем материально поддерживать мошенника, который причинил государству такие убытки. Не будем помогать ему уйти от карающей руки правосудия.

Метеор зашёл пообедать, а потом поехал к Вильге. Во время обеда он всё время думал, как бы привезти Марте горячую пищу: ему казалось, что такое доказательство заботливости было бы очень кстати. Но так ничего и не придумал, купил два десятка свежих пирожных и поехал на Крахмальную.

Вильгу он нашёл в гараже. «Совсем изменился человек, — подумал Метеор, встревоженно посмотрев на него, — как сломался после того досадного случая».

— Ты уже обедал, Алюсь? — спросил Метеор с дружеской заботливостью.

— Нет, — ответил Вильга, — нет аппетита. — В его манере держаться уже не было холодного светского безразличия, он походил сейчас на обанкротившегося лавочника, которого лишили обеспеченного будущего.

— Что случилось? — разволновался Метеор. — Почему у тебя такой трагический вид? Тебе ведь пока никто ещё не оторвал голову.

— Метеор, — промолвил Вильга, — я уже устал. Вся эта афёра может плохо кончиться, а у меня уже нет сил бежать, менять местожительство, начинать с нуля.

— Иди выпей, и тебе сразу станет легче, — язвительно бросил Метеор. — Всё будет в порядке, Алюсь, вот увидишь. А что касается Ирмы, то я на ней женюсь.

Вильга посмотрел на Метеора, и что-то похожее на прежнюю холодноватую иронию блеснуло в его выцветших глазах.

— Смотри, как бы тебе с ней не подзалететь, — бросил он.

— Давай держать пари, — вскипел Метеор, — если не веришь! Думаешь, я не стою такой жены?

Вильга ничего не ответил и поплёлся за Метеором наверх.

На этот раз Марта сидела в столовой и ела апельсины. Девушка встала с кресла, когда оба зашли в комнату; не было уже в ней того пренебрежительного юмора, с которым она приветствовала Метеора утром. Казалось, у неё сдали нервы, и она явно проявляла склонность к переговорам.

— Пан инженер, — первая заговорила Марта, — прошу выпустить меня отсюда.

Вильга проглотил слюну и отозвался с остатками прежней галантности:

— Если бы это зависело от меня…

— Ирма, — довольно патетично проговорил Метеор, — ты не уйдёшь отсюда до понедельника. А в понедельник мы вообще уедем из Варшавы. Ты и я. Тихо обвенчаемся в каком-нибудь маленьком городке, в деревянной сельской часовенке.

В глазах Марты страх смешался с иронией.

— Не будьте ребёнком, пан Хацяк… — начала она.

— Пан Метеор, — поправил Вильга. — Пора покончить с этой комедией.

— Всё равно, — сказала Марта.

— Тебе не должно быть всё равно, как меня зовут! — прервал с благородным негодованием Метеор.

— Мне абсолютно безразлично, — повторила Марта. — Поймите, наконец, что у меня есть старая мать, и она волнуется за меня, может заболеть.

— Ничего не поделаешь, — решительно заявил Метеор. «А может…» Он задумался над возможностью устроить встречу Марты со старой матерью перед отъездом: «Это бы её очень ко мне привязало», — подумал Метеор.

— У меня есть жених, и если он встретит вас, пан Хацяк, то вам придётся разыскивать детали своей персоны по всей Варшаве! — закончила Марта неудачной угрозой.

— Видели мы таких силачей! — грубо ответил Метеор.

— О Боже, — в отчаянии вздохнула Марта, села и безнадёжно сложила руки. — Выпустите меня отсюда! Выпустите меня! — внезапно громко крикнула она, снова вскакивая с места.

— Успокойтесь, пани! — бросил Вильга, потом испуганно посмотрел на дверь.

— Ирма, — примирительным тоном заговорил Метеор, — а если бы я тебя отпустил, что тогда?

— Клянусь, — воскликнула Марта, — ничего меня больше не касается! Забуду о вас и обо всём, что здесь было… и что я здесь слышала. Сразу же, как только выйду из этого дома.

— Как ты думаешь, Алюсь? — Метеор вопросительно посмотрел на Вильгу.

— Ничего я не думаю и не хочу думать, — заявил Вильга. — Это твоё дело.

Зазвенел звонок. Вильга вышел, чтобы отпереть, забыв закрыть дверь в столовую. На пороге появился Роберт Крушина, державший в обеих руках большой свёрток, плотно обёрнутый серой бумагой и крепко обвязанный шпагатом. Один уголок свёртка был надорван; видимо, это сделали, чтобы посмотреть, что в нём есть.

— Эй, чего вы там возитесь, инженер? — с весёлым нетерпением воскликнул Крушина. — Открывайте скорее, у меня руки онемели…

Свёрток был величиной с небольшой чемодан и, видимо, довольно тяжёлый.

— Что это такое? Откуда? Для чего? — пробормотал Вильга, в замешательстве отступая и забыв закрыть дверь, ведущую в квартиру.

В глубине комнаты неподвижно стоял Метеор, словно обратившийся в соляной столб.

— Пан председатель приказал везти сюда, — проговорил Крушина, явно довольный тем, что так легко удалось выполнить поручение. — Он сказал, что вместе с этим пакетом вы, пан инженер, теперь будете иметь одиннадцать тысяч штук. До субботы… — он внезапно замолчал, увидев Марту, стоявшую сбоку. Крушина замедлил шаг, но отступать было поздно. Он с силой швырнул свёрток на стол, между остатками вчерашней закуски, и опёрся на него руками, словно желая заслонить собой. — Что это? — вытаращил он глаза. — Гости? Маленькое рандеву? Нашёл время! — последние слова относились неизвестно к кому — к Вильге или Метеору. Но вот на лице Крушины отразилась напряжённая работа мысли. — Я эту панну вроде где-то видел, — наконец заговорил он. — Ага! Вспомнил! Что она тут делает? — растерянно обратился он к Вильге.

— Слушай, Бобусь, — быстро и нервно заговорил Метеор, — тут целая история, и сейчас некогда её рассказывать. Довольно того, что ты должен держать язык, за зубами. Никому, слышишь, даже председателю… — Метеор подошёл к Крушине и судорожно ухватился за лацкан его пиджака. — Пойми, Бобусь, это для пользы дела, — горячо умолял он. — Ради всех нас. Чтобы удалась эта афёра. Если сейчас начнём всё выяснять, то только запутаемся. И Мериносу не стоит забивать этим голову, понимаешь, Бобусь?

— Понимаю, — сказал Крушина, — но не очень. Что-то тут не так. Я билеты привёз, к чёрту! — покачал он головой, не на шутку озадаченный. — Откуда она тут взялась? — И вдруг бросил: — Ну пока! — застегнул пиджак и пошёл к двери. Когда он уже собирался взяться за дверную скобу, дверь сама открылась, словно опережая его; открылась медленно, несмело, и в щели показалась сначала круглая шапка с эмблемой почты, а затем потное усатое лицо. Вскоре в распахнутой двери появилась фигура в расстёгнутом тёмно-синем мундире с большой брезентово-кожаной сумкой на бедре.

Это был самый обычный варшавский почтальон. С предупредительной вежливостью, протянув руку, как человек, не желающий никому мешать, он подал какую-то бандероль, сообщив:

— Пан директор, новый номер журнала «Сцепление».

Крушина попятился, как перед статуей Командора. Наступила тишина, чудовищно тяжёлая, короткая, как перед грозой. Её нарушил голос Марты.

— Пан, пан, — пронзительно закричала она, захлёбываясь словами. — В милицию! В милицию! Бегите отсюда, помогите! В милицию! В мил…

Последнее слово застряло в ладони Метеора, который быстро закрыл Марте рот. Другой рукой он крепко обхватил её за талию и прижал к себе. Не растерялся и Крушина: одним прыжком он, как тигр, очутился у двери, протянул вперёд руку и быстро рванул дверь на себя. Почтальон полетел на середину комнаты, словно втянутый пылесосом. Он споткнулся и упал возле стола. Крушина мгновенно пробежал по коридору, опустил портьеру, закрыл дверь в квартиру, а потом и в столовую.

— Гениально, Бобусь, — тяжело дышал Метеор; он отпустил Марту, и она упала в кресло, белая как стена. На лбу инженера Вильги блестели крупные капли пота, его бледные глаза вылезли из орбит, как у огромной, раздувшейся от испуга жабы. Почтальон, неуклюже двигаясь, сел на полу и заговорил тихо, монотонно:

— Пан директор, простите, я не знал, я человек добросовестный; дверь была открыта, я искал вас в конторе, хотел лично вручить, дверь была открыта; вы, пан директор, так прекрасно в прошлый раз… Я думаю, лично вручу вам журнал, дверь была открыта… Прошлый раз вы меня угостили водкой. Я Пайонк, Антоний Пайонк, пан директор, вы меня помните?

— Перестань тарахтеть! — гаркнул Крушина, и почтальон замолчал, едва живой от страха.

— Что теперь делать? — спросил Метеор. Ему казалось: уже никогда в жизни он не будет знать, что с ним произойдёт через минуту.

Вильга вытащил платок и вытер лоб. Этот жест предвещал начало истерики, но — о чудо! Внезапно во всей фигуре Вильги что-то неуловимо изменилось: беспомощное, согнутое тело стало выпрямляться, и прежний холодный, сдержанный инженер Альберт ожил, словно бы под влиянием урагана пронёсшихся над этой комнатой событий.

— Если так пойдёт и дальше, — проговорил он с холодным сарказмом, — то придётся подумать над тюремным уставом и поделить эту квартиру на камеры. Роберт, — тоном приказа обратился инженер к Крушине, — забирай его отсюда! — он указал на почтальона Пайонка. — Я ничего не хочу о нём знать, делай с ним что хочешь, что сочтёшь нужным. Оставаться ему нельзя. Хватит у меня хлопот с ней… — Вильга сделал жест в сторону Марты. — И это, — он положил руку пакет, лежавший на столе, — тоже лучше забери. Потому что это помещение провалилось. Я сам поеду к председателю и расскажу.

— Нет! — пронзительно вскрикнул Метеор, лицо испуганно исказилось при одном только упоминании о Мериносе; он готов был на всё, только бы не говорить со своим шефом. — Мне кое-что пришло в голову! — воскликнул он с надеждой в голосе. — Ирма! К себе! — прикрикнул Метеор и, схватив Марту за руку, резким, грубым движением толкнул её в альков и запер дверь спальни. — Пойдём, — повернулся он к Вильге и Крушине.

Они втроём вышли в контору, заперев Пайонка. В мастерских никого не оставалось, из гаража доносился слабый шорох. За окном был тихий майский вечер.

— Сделаем так, — начал Метеор, нервно глотая слюну. — Почтальона придётся обезвредить. Иного выхода нет.

— Только не сейчас, — холодно изрёк Вильга, — а после воскресенья. Если всё пройдёт удачно, то отдадим их обоих Кудлатому — пусть делает, что хочет. Другого ничего не придумаешь.

— Правильно, — согласился Крушина, — сейчас не время заниматься мелочами. Кудлатому? — с некоторым опозданием он осознал весь ужас такого предложения; ему вспомнилась смерть Кубуся Вируса, и горячий пот побежал у него по спине. — Зачем сразу Кудлатому? — прошептал Крушина.

— Об этом потом, — лихорадочно проговорил Метеор, — а сейчас, Бобусь, забери этого почтальона ко мне. Свяжем его, как узел, и положим у меня на чердаке. До воскресенья. Правда? — вопросительно посмотрел он на Вильгу.

— Правильно, — сказал Вильга, — и билеты заберите туда же. Там будет безопаснее. Тут могут искать этого почтальона. — Видно было, что он старается любой ценой избавиться от билетов.

— И найдут Ирму, — нервно засмеялся Метеор. — Нет, нет. Билеты не должны быть там, где он. С этим почтальоном может начаться непредвиденная драка, и билеты пропадут. Такого допускать нельзя. — В Метеоре проснулся бизнесмен. — Билеты завезём на Пружную, другого ничего не придумаешь. Что-нибудь уж скажем председателю. А Ирму я заберу завтра утром. Найду для неё какое-нибудь пристанище, не бойся, Алюсь. У меня ещё есть надёжные места в Варшаве.

— Правильно, — одобрил Крушина, — дело говоришь, Юрек!

— Ты взял с собой людей, Бобусь? — спросил Метеор.

— Взял, — ответил Крушина, — сидят в «шевроле».

— Ну всё. Пошли вязать его! — сказал Метеор, и кадык на его худой шее вздрогнул.

Они вошли в комнату. Увидев их, Антоний Пайонк, как обречённый на смерть, отступил к стене.

— Сынок, — обратился к нему Роберт Крушина, подходя, — сынок, — повторил он со зловещей усмешкой, оскалив мелкие крепкие зубы, — если будешь вести себя спокойно, ничего плохого с тобой не случится.

— Пан! — ответил с неожиданным достоинством Антоний Пайонк, — предупреждаю вас, я государственный почтовый служащий и сейчас нахожусь при исполнении своих служебных обязанностей! За нападение на меня вы будете строго наказаны! — Говоря это он прикрылся сумкой, полной писем. Было что-то почти торжественное в его жесте и позе, но длилось это всего один миг. Мощные лапы Крушины упали на затылок Пайонка, сдёрнули с его плеча сумку, бросили её в угол и пригнули почтальона вниз. Письма рассыпались по полу.

— Люди ведь ждут этих писем! — вопил Антоний Пайонк, — так нельзя, а-а-а-а-ах! — его возглас закончился задушенным хрипом. В дверь алькова бешено застучала Марта.

— Полотенце! Занавески! Скатерть! — орал Крушина. — Скорее! — Он сел на Пайонка. Метеор отпер дверь в спальню и схватил Марту в крепкие объятия. Вильга стал вытаскивать из шкафа постельное бельё. Через минуту Антоний Пайонк лежал уже на полу с кляпом во рту; из белого мешка торчали только ноги в лёгких бежевых сандалиях.

— Поеду приготовлю квартиру. Буду ждать вас ворот, — бросил Метеор и выскочил из комнаты. Вскоре послышался шум мотора старой «шкоды» и характерный стук её расшатанного кузова.

— А ну-ка заведи «шевроле» в гараж; мы отнесём его, — сказал Вильга Крушине, указывая на связанного Пайонка. Крушина сбежал по лестнице вниз. Вслед тем раздался грохот грузовой машины, медленно въезжающей в гараж. Крушина вернулся наверх и, тяжело дыша, взвалил на плечи беспомощного Пайонка. Марта, опершись плечом на выступ алькова, полным ужаса движением прикрыла себе рукой рот, словно сдерживая крик.

Внизу Крушина бросил Пайонка через задней борт в железный кузов автомашины и прикрыл грязным брезентом. Потом ещё раз поднялся наверх за билетами и старательно уложил их под скамейкой в кузове.

— Пан инженер, — обратился он к Вильге, который также спустился вниз, — а кто поедет? Мне сейчас нужно на Пружную. Парней из «гвардии» я высадил; зачем им всё знать? Пошлю их трамваем на Вильчую, пусть дожидаются у ворот с Метеором.

— Я сейчас тебе кого-нибудь дам, — поспешно сказал Вильга и направился в дальний освещённый угол гаража, где возились какие-то люди. — Китвашевский, — позвал он, — иди-ка сюда! — От работающих в углу людей отделился высокий худой человек в грязной сетчатой рубашке и засаленной кепке; характерным для механиков жестом он вытер руки о лоснящиеся тиковые брюки.

— Слушаю вас, пан инженер, — вежливо проговорил он.

— Сделаешь две ходки на этом «шевроле», — сказал Вильга, указывая на грузовую машину, — на Вильчую и на Пружную. На Вильчей у ворот ждёт пан Метеор, ты же его знаешь, верно?

— Знаю, — подтвердил Китвашевский.

— Ты что, — спросил Вильга, — водку пил?

— Вот столечко, — пренебрежительно бросил механик, — всё равно что ничего. Неполный литр на троих.

— Гм, — встревожился Вильга, — можно ли тебя сейчас пускать за руль?

— Пан инженер, — в полумраке гаража было видно, как лоснящееся лицо Китвашевского собралось в бесчисленные морщины хитрой усмешки, — не о чем говорить. Что значит для варшавского шофёра такая капля? Будто не ездил я и после литра! И кто меня предупреждает — вы, пан инженер, такой специалист! — В этой двусмысленной фамильярности было что-то убедительное.

— Ну ладно, — согласился Вильга, — садись и поезжай.

Китвашевский подошёл к «шевроле», залез в кабину и завёл мотор. Крушина стал на подножку и подробно объяснил, куда ехать, а затем выскочил во двор.

— Шая! — свистнул он сквозь зубы.

К нему подошёл невысокий юноша, куривший до того с группкой молодых людей возле железного фонаря. Крушина торопливо бросил ему несколько слов, и Шая кивнул головой.

— Ну пошли отсюда, — приказал Шая своим парням. «Гвардия» сунула руки в карманы и шатающейся походкой двинулась в сторону Желязной.

Роберт Крушина поднялся наверх. Вильга сидел в кресле, курил сигарету и смотрел на Марту, которая всё ещё неподвижно стояла в дверях алькова. В глазах Вильги горели огоньки, которых Крушина раньше у него не видел.

— Роберт, — неторопливо проговорил Вильга, — после всех неприятностей, которые доставила нам пани, не полагается ли нам какая-то компенсация?

— Компенсация? — неуверенно переспросил Крушина, не знавший этого слова.

— Я думаю, — сказал Вильга, и у него быстро-быстро задрожало правое верхнее веко, — я думаю, Роберт, что ты — правильный человек, настоящий мужчина. И знаешь, сколько мужчины терпят от этих девок, сколько они наносят обид, откалывают номеров, сколько раз наставляют рога, если подвернётся кто-то другой.

— Это правда, — согласился Крушина, — верно говорите, пан инженер… — Он громко вздохнул, припомнив что-то такое, о чём предпочитал молчать.

Марта бросилась через порог, глаза у неё расширились от страха, она сразу же догадалась, куда клонит этот поблёкший, обрюзгший мерзкий тип. Мгновенным движением закрыла за собой дверь и лихорадочно принялась придвигать к ней всё, что было тяжёлого, в алькове. «Ой, Боже мой, что же это будет? Что же будет?» — проносилось в её охваченной ужасом голове.

— Ха-ха-ха! — засмеялся Вильга, словно бы приободрённый поведением Марты; его лысая голова стала багровой, — слышишь, баррикаду строит? Девушка нашлась!

— Действительно, — весело подтвердил Крушина, — вот так новость! Новый способ вести споры. Ха-ха-ха!

— Ну, Роберт, начинай! — скомандовал Вильга и ударил кулаком в дверь. Мебель с лёгким шумом отодвинулась даже от лёгкого толчка. В углу спальни стояла Марта с тяжёлой бронзовой пепельницей в руке.

— Если кто-то из вас… — начала она сдавленным голосом. По щекам её бежали слёзы.

Но инженер Альберт Вильга походкой лунатика прошёл через альков. Приблизившись к Марте, он не задержался, а двинулся дальше, в сторону кухни, словно стрела, которая не попала в цель и летит дальше в пространстве.

— Инженер, — неожиданно окликнул его Крушина, — я еду на Пружную.

Из кухни не доносилось ни звука. Вильга стоял возле раковины и дрожал всем телом, как в лихорадке. Наконец он взял себя в руки, закурил сигарету и вышел в спальню.

— Хорошо, — сухо сказал он, — я тебя отвезу.

Они вместе вышли из квартиры, и Вильга запер её на ключ. Внизу он вывел из гаража оливковый «гумбер» — другой машины под рукой не оказалось.

«Чудесная машина», — подумал Генек Шпигло, слегка притормозив на перекрёстке Ясной и Свентокшизской. Был ранний, очень приятный вечер. Световые сигналы перекрёстка яркими красками играли на фоне новых стен. Генек уважительно погладил руль «шоссона»: машина была пустая, новенькая, ещё не обкатанная. Несколько дней Генеку напоминала о себе сломанная пять недель назад ключица. Хотя он уже вернулся на работу, ему поручали только переводить пустые автобусы из одного гаража в другой или выезжать на смену какому-нибудь автобусу, который вышел из строя.

По дороге с Ясной на улицу Згоды он заметил длинный ряд легковых машин, стоящих за двумя троллейбусами перед треугольным сердцем города — площадкой на перекрёстке Братской, Шпитальной и Хмельной. Улица здесь узкая, движение транспорта напряжённое, место людное. Поток машин был остановлен сигналом светофора, а троллейбусы на остановке создавали ещё и дополнительный затор. Генек затормозил и остановился за «Варшавой».

И тут краем глаза в выпуклом внешнем зеркальце Генек заметил похожую на бульдога грузовую автомашину «шевроле». Она мчала со стороны улицы Сенкевича с недозволенной скоростью; её плоское решётчатое ветровое стекло мелькнуло в зеркальце; нарушая правила движения, машина ворвалась на свободную полосу левой части улицы; послышался сильный скрежет — шофёр затормозил. «Шевроле» неожиданно рванул в сторону, описав широкий крут на тротуаре. Прозвучал страшный крик, «шевроле» вздыбился в странном рывке, словно конь перед преградой, и, отчаянно лавируя, влился в ряды машин, двинувшихся в этот момент вперёд. На тротуаре, между магазином оптики и лавкой, где продавали бельё, остался труп молодой девушки.

В поток машин, приведённых в движение далёким сигналом, стали вплетаться люди, лихорадочно спешившие на место происшествия. Воздух наполнился возгласами, суматохой, криками. В этот отчаянный шум ворвалось гудение мощного клаксона — затрубил Генек Шмигло. Всем телом припав к рулю, Генек вывел автобус из ряда машин; большой «шоссон» загрохотал и рванулся вперёд. Сигнал его гневно гудел, словно неумолимый мститель. Глаза водителей и прохожих расширялись от волнения, когда они видели этого кинувшегося в погоню великана; балконы и окна домов заполнились зрителями, вся улица замерла. «Шоссон» проехал перекрёсток, и улица сразу заполнилась густыми подвижными толпами людей, которые бежали к убитой девушке; так на коже проступает кровь, если провести по ней хирургическим ланцетом.

Заставить при таких обстоятельствах автобус делать акробатические прыжки мог только первоклассный водитель, и Генек Шмигло был им. Но за рулём «шевроле» сидел тоже опытный водитель, к тому же не обращавший сейчас внимания ни на какие правила. Остатки алкогольного тумана исчезли из серых, как пепел, глаз уличного бандита. У него осталось единственное стремление — бороться и любой ценой уйти от погони.

Китвашевский хорошо знал, что погоня за ним уже началась. Неизвестно было только, кто, как и на чём его преследует. Он нажал на газ, ринулся через закрытые красным светом Иерусалимские Аллеи, лавируя между трамваями, которые подъезжали и с грохотом замедляли ход, потом бросился на Кручую.

Но тут ему преградил дорогу тягач с тремя прицепами, вынырнувший с Новогрудской; в сознании Китвашевского, охваченного жаждой борьбы, на какую-то долю секунды сверкнуло: «Нужно ударить прямо в прицепы!» Но он сдержался и замедлил ход. «Скорее! — подумал Китвашевский в панике, выглянув из кабины и охватив взглядом перегороженные потоком машин Иерусалимские Аллеи, — теперь во весь дух на Вильчую!» Не успел он это подумать, как из противоположного потока уличного движения прозвучал сигнал мощного клаксона, и непонятно откуда появился автобус, пересёкший течение на мостовой, словно красно-кремовый кит. «Гонятся на “шоссоне”. Наверное, внутри милиция», — подумал Китвашевский, и злая усмешка искривила его верхнюю губу.

Мотор «шевроле» бешено выл, выжимая восьмидесятикилометровую скорость; похожая на бульдога машина летела вперёд.

Позади, в кабине тяжёлого «шоссона», Генек Шмигло шептал молитву:

— Сейчас! Милый! Дорогой! Сейчас! Только ты можешь! — обращался он к машине, которая в руках Генека словно бы стала живым существом и жила его сердцем, мозгом, нервами. Автобус выл в смертельном усилии, что-то, казалось, напрягалось в моторе, как жилы на затылке у атлета, делающего последний рывок.

— Ну, — тяжело дышал в тёмной кабине Китвашевский, — ну ещё немного! Уже уходим! Отрываемся!

— Милый мой, — молил Генек.

Неуловимая черта соревнования, которая неизвестно где начинается и где заканчивается, натянулась на ровном асфальте Медзишинского вала. Ещё миг, и тяжёлый красно-кремовый «шоссон» метр за метром, дыша последним напряжением сил, стал приближаться к мчавшейся впереди грузовой машине. Потом заскрежетали тормоза, и подобный бульдогу «шевроле» заскользил длинной многометровой полосой по зеркалу шоссе, как мальчик, разогнавшийся на скользанке возле школы; несколько раз его заносило поперёк шоссе.

Из мгновенно открывшейся кабины появилась какая-то тёмная фигура, — бросившаяся к чёрному топкому берегу Вислы. Генек Шмигло с дьявольской ловкостью затормозил и выскочил из своей машины. В правой руке у него был массивный французский ключ. Пробежав несколько шагов по высокой насыпи, он остановился, тяжело дыша.

Тёмно-зелёный майский вечер под стрекотание кузнечиков мглистыми полосами ложился на прибрежные деревья и кусты. Вокруг простирались тёмные шумящие луга, быстрина весенней Вислы светлела и темнела внизу. Побродив по прохладной росистой траве и влажному песку, Генек растерянно поднялся наверх. Со стороны Гоцлавской Кемпы и зелёного поля аэроклуба виднелись немногочисленные огни; справа, по ту сторону реки, перечёркнутый посредине стрелой огромного башенного крана, — на фоне фиолетового неба, мерцавшего миллионом теней среди миллиона огней, сверкал большой город. Между Генеком и городом не было никого.

Шмигло осмотрел вблизи грузовик, озабоченно качая головой и вытирая платком капли пота на лице. На дверцах кабины, где обычно размещают эмблемы и надписи, из которых можно узнать об учреждении, управлении или фирме, не было ничего. Регистрационный номер тоже пока ни о чём не говорил, кроме того, что машина принадлежит какому-то предприятию.

«Что тут поделаешь? — размышлял Генек. — Если бы у меня был трос, я бы взял его на буксир и притащил в комиссариат. А может, там кто-то есть?» Он поднял завесу и вскочил в кузов. На полу лежало что-то, прикрытое грязным брезентом. Генек откинул брезент — на железном дне кузова оказался связанный наволочками и простынями человек. Генек дрожащими руками зажёг спичку; в мерцающем свете появились бежевые сандалии, а потом и мундир почтальона, у которого рот был забит кляпом.

Освобождённый от кляпа, Антоний Пайонк долго и бессознательно тряс головой: во время бешеной езды его беспомощная голова ударялась о дно кузова, побитое тело глухо ныло.

— Милиция! — было первое слово, которое он пробормотал.

— Пан старшина, — взволнованно спросил Генек, — ради Бога, что всё это значит? Кто вас так отделал?

— Милиция! — уже истерично голосил Пайонк. — Помогите!

— Коллега, — умоляющим тоном стал уговаривать его Генек, — я тоже в мундирчике, вот погляди: ты в форме, и я в форме. — Он не знал, как говорить с этим охваченным страхом и болью человеком, даже сам стал заикаться. Помог Пайонку подняться и вылезти из кузова. Увидев идиллически-мирный вечерний пейзаж, почтальон немного успокоился.

— Сигарету, — попросил он.

Генек протянул ему пачку сигарет и спички. Пайонк закурил, жадно затянулся и уже увереннее проговорил:

— В милицию, пан шофёр! Там есть ещё девушка! Эти мерзавцы, которые меня так… ещё замучают её!

— Где? — удивился Генек.

— Я покажу! — воскликнул Пайонк и снова задрожал всем телом. Он отвернулся от Генека и опёрся лбом о край кузова.

— Как быть? Как быть? — шептал Генек. В поисках троса он ещё раз взобрался на платформу «шевроле» и, шаря в темноте, наткнулся на какую-то тяжёлую пачку. Вытащил её и увидел старательно упакованный и перевязанный шпагатом пакет величиной с небольшой чемодан. «Что это может быть?» — заинтересовался Генек. Заметив надорванный уголок, он сунул в пакет руку и вытащил несколько продолговатых картонных полосок. «Деньги? — мелькнуло в его сознании. — Нет. Слишком узкие». Спички, которые он зажигал, падали из рук; при свете жёлтого огонька Генек успел прочитать на полоске слова: «Польша — Венгрия». Сердце его сильно забилось — больше ничего не нужно было выяснять. Тысячи мыслей и догадок закружились в голове.

— Садись, пан! — обратился он к Пайонку, — едем!

Погасив свет в автобусе, он вынул из мотора ключ, а затем открыл кабину «шевроле». «Через двадцать минут я должен вернуться за машиной», — подумал он.

— Тут, на Саськой Кемпе, есть комиссариат, — снова начал Пайонк.

— Товарищ, — сказал Генек, — ничего не бойся. Сейчас будешь давать показания.

Через семь минут похожий на бульдога «шевроле» осторожно въезжал на Вейскую улицу. Антоний Пайонк, приобретший в этот вечер богатый опыт, ни о чём больше не спрашивал.

Юлиуш Калодонт в полдень вернулся домой и подошёл к дивану, на котором лежал Гальский.

— Пан доктор, — склонился он над больным, — я вам расскажу такое, что вы не поверите.

— Вернулась Марта? Она здесь? — воскликнул Гальский, приподнимаясь на локте.

— Нет, — Калодонт опустил глаза. — Вечером, — наконец проговорил он, — вы встретитесь со ЗЛЫМ.

Гальский сел на диване.

— И не стыдно вам смеяться над больным человеком? — с укором сказал он.

— Я говорю правду, — ответил Калодонт так просто и так искренне, что Гальский вскочил на ноги и через минуту с гримасой боли опустился на край дивана.

Вечером доктор Витольд Гальский сидел в киоске Юлиуша Калодонта и отвечал на раздражённые замечания клиентов, с явным неодобрением отзывавшихся об отсутствующем продавце.

Калодонт вернулся через полчаса и сказал, тяжело переводя дыхание:

— Уже. Можете идти. Гожая, одиннадцать. Он ждёт вас у ворот.

Сердце Гальского бурно забилось: теперь, когда невероятная фантастика последних месяцев и сегодняшнее сообщение Калодонта вот-вот должны были стать реальностью, — доктор поверил в это сразу, без сомнений и расспросов. Ощутил страшное волнение, — неожиданно придавшее его истощённому организму новые силы.

— А что с Мартой? — радость погасил больной вопрос, неотступно преследовавший его весь день.

Однако волноваться легче, чем добраться до ворот на Гожей улице. Это слишком близко, чтобы ехать трамваем или троллейбусом, но пока Гальский дошёл, он совсем замучился. Провожаемый тревожным взглядом Калодонта, доктор неторопливо двинулся от киоска, осторожно опираясь на одолженную у старика палку. Доковыляв за пятнадцать минут до нужных ему ворот, он почувствовал себя так, будто искупался в слишком горячей ванне. Сердце билось тяжело и с перебоями, что-то пульсировало в висках и щемило в пояснице; влажная слабость охватила всё тело, как мокрое полотенце. Остановившись на минуту, Гальский глубоко вздохнул, опёрся рукой о стену, потом, набравшись смелости, переступил железный порог ворот.

Это были настоящие старинные варшавские ворота — тёмные и облупленные. Маленькая лампочка высоко вверху бросала бледный и мутный свет на полукруглые своды; внизу тёмные тени чередовались с бликами, падавшими из окон флигеля во дворе.

В воротах никого не оказалось. Гальский неуверенно остановился посредине, опираясь на палку, и внимательно огляделся вокруг. В этой полутьме он скорее почувствовал, чем увидел пустоту; его сразу же охватили тревога и сомнения. Заглянул во двор — также пустой, слабо освещённый огнями из окон, откуда временами долетали голоса возившихся на кухнях женщин. И вдруг взгляд Гальского остановился в самом тёмном углу ворот: там блестели два сверкающих белых глаза, словно повисших в пространстве, отделённых от невидимых лица, головы, фигуры. После секундного колебания Гальский сделал шаг в сторону этих глаз.

— Но ведь вас здесь не было? — тихо бросил он.

— Был. Всё время, — так же тихо ответил ЗЛОЙ. Это были первые слова, которые слышал от него Гальский; кровь прилила у него к лицу, сердце сильно застучало, потому что именно таким он представлял себе голос ЗЛОГО — низкий, сильный, звучный. Какой-то удивительно варшавский, с немного презрительными интонациями.

— Где Марта? — решительно спросил Гальский. Произнося в темноте это имя, он почувствовал, как его покидает волнение.

— Почему же вы её не ищете? — спросил ЗЛОЙ. Какая-то странная насмешка скрывалась в его вопросе, и прожекторы белых глаз внезапно словно потускнели от стыда.

— Я еле стою на ногах, — тихо объяснил Гальский. — Знаю, что виноват… — Он тяжело опёрся плечом о стену, но белые глаза не сдвинулись с места, рука из темноты не поднялась, чтобы его поддержать.

— А зачем же вы раньше времени вышли из больницы? — прозвучал безжалостный вопрос.

— Это был мой долг, и в конце концов… — повысил голос Гальский, — я не обязан вам объяснять.

— Путь так. Ваше право.

— Выслушайте меня, — Гальский оторвался от стены и шагнул вперёд. — Никто из нас двоих не имеет прав на эту девушку. Никто. Ни вы, ни я.

— Ни вы? — белые глаза блеснули, как минуту назад, но в низком голосе задрожала едва уловимая надежда.

— Ни я, — решительно подтвердил без тени сочувствия Гальский. — Кто может иметь какие-то права на Марту? Эти права, — добавил он осторожно, — мы будем добывать сейчас. Именно сейчас.

— Но вы ведь любите её? — низкий звучный голос в темноте стал хриплым и вызывающим, — правда? Скажите.

— Люблю, — ответил Гальский.

Белые глаза погасли.

— Пан Гальский, — прозвучал в углу низкий хрипловатый голос, — знаете ли вы, что можете остаться в этих воротах? Такие вещи случаются с людьми, которые слишком рано поднимаются с постели после тяжёлой болезни.

— Знаю, — спокойно проговорил Гальский, — а почему же тогда вы её не ищете?

В этот момент в ворота вбежал какой-то мальчик и громко свистнул. Налетел на Гальского, остановился на миг, пробормотал извинение, обошёл доктора и побежал во двор, оглядываясь на ворота. Гальский почувствовал, как чья-то рука деликатно потянула его из узкой полосы уличного света в тёмный угол.

— Вы стоите на проходе, — прозвучал очень тихий голос.

Гальский стал искать глаза, но не увидел их; вместо того на секунду сверкнула спичка и загорелся огонёк сигареты, освещая во мраке красноватые контуры лица.

— Закурите? — спросил ЗЛОЙ.

— Спасибо, — сказал Гальский и протянул руку за сигаретой.

— Я ищу её, — снова заговорил ЗЛОЙ, — целый день был на толчке. Расспрашивал одного продавца химикатов для выведения пятен — знаете, одного из тех, что торгуют возле рундуков. Он вообще знает, что там делается, но на этот раз не смог мне ничего сказать. Вчера на площадке было большое оживление. Я знал, что вряд ли нападу там на след, поэтому и хотел с вами встретиться, — продолжал ЗЛОЙ. — Одна голова — хорошо, а две — ещё лучше.

— Вы её любите? — внезапно резко и неделикатно спросил Гальский.

Белые глаза опасно вспыхнули у самого лица Гальского.

— Не ваше дело, — грубо ответил ЗЛОЙ.

— И всё-таки вы хотите помочь мне разыскать эту девушку? — дрожащим от напряжения голосом спросил Гальский. С минуту стояла тяжёлая, гнетущая тишина, только мигали пурпурные огоньки сигарет.

— Хочу, — просто ответил ЗЛОЙ. Голос его стал мягче. — Одна голова — хорошо, а две — ещё лучше, — повторил он. — Поэтому я и встретился с вами.

— Вам, очевидно, нужен союзник, — бросился в атаку Гальский, отшвырнув сигарету. Ему стало трудно дышать от волнения.

— Нужен всегда, — признался ЗЛОЙ. — Хотя у меня есть пан Калодонт и другие.

— Знаете, — горячо начал Гальский. — Я давно о вас думаю, пан… Как ваше имя?

— Генек, — ответил ЗЛОЙ.

Гальский заколебался: таким простым и обычным было это имя и так буднично произнесено, что в привычном ходе его мыслей словно что-то нарушилось.

— Вам нужен союзник, — снова начал он, но уже с меньшим воодушевлением; как-то не приходили в голову нужные слова, которые он так красноречиво провозглашал перед Колянко. — Особенно в этом положении, — внезапно оживился Гальский. — Дзярский во что бы то ни стало хочет вас арестовать.

— Ему меня не поймать, — презрительно бросил ЗЛОЙ. — Да и потом… что я ему сделал? Вам ведь, наверно, известно, что не сделал ничего такого, в чём меня обвиняют?

— Знаю, — кивнул Гальский, — знаю. Я первый разобрался в том, что вы делаете. И с самого начала я на вашей стороне. — Он произнёс эти слова так убедительно, что сердитые белые глаза смягчились и потемнели. — К тому же, — взволнованно добавил Гальский, — я обязан вам жизнью… Вы ведь тогда привезли меня в больницу.

— Нет! — дёрнулся ЗЛОЙ, сдерживая невольно просившиеся на язык слова.

— Как это… нет, — неуверенно сказал Гальский. Ему сейчас трудно было притворяться. Он хорошо знал, что не ЗЛОЙ доставил его в больницу.

— А так, что нет! — раздражённо ответил ЗЛОЙ. — Ничем вы мне не обязаны. Я появился через несколько минут, слишком поздно, да к тому же и не знал, что именно вас избивали… Я просто случайно наклонился над вами. Мне пришлось бежать, потому что в это время кто-то шёл сзади; он и отвёз вас в больницу, — в голосе его было облегчение.

Гальский усмехнулся.

— А кто же это был? — спросил он тоном союзника.

— Я и сам хотел бы знать, — задумался ЗЛОЙ. — Какой-то тип в котелке. Калодонт с ним говорил и тоже не знает, кто он такой. Видно, крутой парень.

Гальский тяжело вздохнул и опёрся о стену.

— Что с вами? — забеспокоился ЗЛОЙ.

— Плохо себя чувствую, — несмело пожаловался Гальский.

Из тёмного угла вынырнула фигура, молниеносно кинулась к скамеечке возле квартиры дворника, подняла её и неуловимо быстрым движением поставила перед Гальским.

— Спасибо, — прошептал Гальский, тяжело опускаясь на скамейку; на его бледном потном лице появилась благодарная улыбка.

— Может, воды? — заботливо спросил ЗЛОЙ.

— Не нужно, — сказал Гальский, напряжённо вглядываясь в силуэт ЗЛОГО, едва проступавший в полутьме. «Таким я его себе и представлял, — с удовлетворением подумал он. — Как приятно наблюдать за этим человеком».

ЗЛОЙ сел возле Гальского, заложив руки в карманы.

— Нужно решить, — начал он.

В это время открылась дверь в квартире дворника, и из неё вышла старая женщина.

— Кто там взял лавочку? — крикнул сварливый голос. — Это вам не Саський сад! Поставьте на место!

— Тётка, — примирительно сказал ЗЛОЙ, — товарищу стало плохо. Я сейчас поставлю.

— Плохо, черти бы вас побрали! — ругалась дворничиха. — Вам, пьянчугам, всегда плохо. А водку хлестать хорошо?

Гальский улыбнулся своему соседу, такая же улыбка осветила и сухое худощавое лицо ЗЛОГО — неожиданно они ощутили себя настоящими товарищами. Брань дворничихи, казалось, связала их одним узлом. Почему? В таких случаях объяснить что-либо невозможно.

— Пойдём, — сказал Гальский.

ЗЛОЙ схватил скамеечку и поставил её возле дворничихи. Гальский вышел на улицу и тяжело присел на одну из железных подпорок, украшающих внизу каждые варшавские ворота. Тут же возле него резко затормозил грузовик. Из кабины выскочил красивый ладный мужчина в форме шофёра городского автопарка и обратился к ЗЛОМУ, выходившему из ворот:

— Шеф! Идите-ка сюда! — и он указал на крытый брезентом кузов машины.

Гальский растерянно обернулся к ЗЛОМУ, но на лице того не было ни малейшего удивления. Из-под брезента выглянуло сарматское усатое лицо в фуражке.

— Подсадите его, шеф, — быстро проговорил Калодонт, указывая на Гальского.

Не успел Гальский и глазом моргнуть, как очутился в кузове, ловко, хотя и не очень осторожно подсаженный сильными руками ЗЛОГО и Генека Шмигло. В кузове уже сидел на скамье кто-то, наклонившись и закрыв лицо руками. Гальский был окончательно сбит с толку: быстрая смена событий, слаженные действия этих людей и, главное, странные отношения, связавшие шофёра городского автопарка со старым пенсионером-киоскёром и с человеком, которого считали грозой Варшавы, — всё вместе взятое превзошло его самые смелые и фантастические представления.

Между тем прибывшие не теряли зря ни минуты: молодой шофёр тихо и поспешно рассказывал ЗЛОМУ о каком-то случае, погоне, указывая на человека, сидевшего в позе отчаяния в глубине кузова, и на большой пакет посреди платформы. Постепенно Гальский стал кое-что понимать и включился в разговор.

— Это может быть Марта, — внезапно отозвался он слабым, но выразительным голосом, — я думаю, что…

— Очевидно, — бросил ЗЛОЙ. — Мы едем туда. А что нам делать с этими билетами, как вы думаете? — обратился он к Гальскому.

Гальский ощутил радостное волнение: «Эти билеты. — молниеносно сообразил он, — наше спасение!»

— Я думаю, — сказал он, — что мы передадим их Дзярскому. Вот будет сенсация, правда?

— Прекрасно! — тихо воскликнул ЗЛОЙ; его блестящие серые глаза засияли благодарностью. — Гениальная мысль, доктор! — Видно было, что он сразу, с одного намёка, оценил все последствия такого смелого шага.

«Вот это человек! — почти с восторгом подумал Гальский, — теперь я понимаю, почему он действовал так успешно. Ему ничего не нужно объяснять».

ЗЛОЙ придвинулся к почтальону и деликатно взял его за плечо.

— Пан!

— Милиция! — закричал Антоний Пайонк в новом припадке истерии, но тут он увидел белые глаза ЗЛОГО, и голос его постепенно стал затихать, как в репродукторе.

— Так, — сказал ЗЛОЙ, — я вижу, несмотря ни что, вы человек рассудительный. Ни один волосок не упадёт с ваших усов, если вы поведёте нас туда, где держат эту девушку.

— Хорошо, — ответил Антоний Пайонк тем самым вежливым и спокойным голосом, каким он обращался к коллегам-почтальонам, прежде чем они расходились по своим участкам. Он был очень рад, что не придётся давать никаких показаний.

— Выгонят меня, наверное, с работы, — пробормотал Генек Шмигло, садясь в кабину вместе с Пайонком, — я оставил новенький автобус без присмотра, холера! Хоть бы успеть, а то местные крестьяне переделают его на ригу.

ЗЛОЙ положил ладонь на стиснутые руки Витольда Гальского.

— Спасибо вам, — неожиданно сказал он.

Грузовик тронулся с места, свет фонаря ворвался под брезент. На пальце ЗЛОГО красноватым блеском сверкнул крупный бриллиант.

— С этого всё и началось? — тихо сказал Гальский, указывая на перстень.

— Да, — подтвердил ЗЛОЙ. — С этого. Когда-нибудь я вам расскажу. Перстень — память о страшном грехе.

Грузовик замедлил ход у перекрёстка.

— Маршалковская, — сказал Калодонт, откидывая брезент.

Оливковый «гумбер» с тихим гудением въехал в гараж. Вильга оставил ключ в машине и не спеша поднялся наверх. В гараже было темно и пусто, слышался только звук изредка капавшей воды из неплотно прикрученного крана в углу. Не зажигая света, он прошёл через ремонтную мастерскую; отсвет ясной ночи грязноватыми полосами падал сквозь пыльные квадратные окна на столы и инструменты.

Есть люди, которые боятся пустых и тёмных помещений. Инженер Вильга был не из их числа. Он закурил сигарету и немного постоял, потом зашёл в контору и отпер дверь в квартиру. Марта спала в кожаном кресле среди беспорядка. Тень усталости и волнения легла на её щёки, жемчужные капли пота блестели на лбу и над верхней губой. В комнате была страшная духота.

Вильга не запер за собой дверь. Он с ненавистью посмотрел на Марту и подошёл к столу. Нашёл стакан, вылил из него на пол остатки чая, сполоснул содовой водой из сифона и налил себе полстакана чистого джина. Машинально включил радио: из репродуктора полилась игривая и в то же время грустная музыка, Марта нервно вздрогнула и проснулась; одним взглядом она охватила комнату. Вильга миролюбиво, но свысока на неё посмотрел.

Внизу послышалось приглушённое гудение въезжавшей в гараж машины. Потом раздались быстрые шаги на лестнице, и в дверях показался Метеор.

— Алюсь! — крикнул он. — Что такое? Где же транспорт?

Вильга весело на него посмотрел.

— Что значит, где? Китвашевский всё повёз. Может, ты с ним разминулся?

— Я целый час прождал возле ворот на Вильчей, — воскликнул Метеор, — и ничего не дождался. Ничего не было. — Он нервно закурил сигарету, потом истерически крикнул: — Выключи радио!

— Налей и себе, — радушно предложил Вильга, подвигая Метеору джин.

Снизу донёсся тяжёлый знакомый шум мотора «Шевроле», и Метеор бросился в ремонтную мастерскую, к окну.

— Китвашевский! — воскликнул он и выбежал на лестницу. Его удивило, что через пустой гараж к лестнице направляется кучка людей. «Наверное, люди из “гвардии”, — подумал он. — Что же случилось?». Перепрыгивая через две ступеньки, Метеор сбежал вниз, через минуту наверху оказались пять человек; один из них тащил, ухватившись за тонкий габардиновый пиджак, беспомощное тело Ежи Метеора.

— Сюда, — сказал Антоний Пайонк, шедший впереди; он уже ничего не боялся.

— Юрек, — позвал из глубины комнаты Вильга, — кто приехал?

На пороге столовой стоял ЗЛОЙ, держа в опущенной руке бессильно повисшее тело Метеора. Медленно вышел на середину комнаты и вперил взгляд в Марту. В его глазах не было ничего, кроме страшного белого блеска. Марта схватилась руками за шею, на лице засияла радость. Белые глаза потемнели, стали мягкого серого цвета: впервые ЗЛОЙ с глазу на глаз встретился с Мартой, и она сейчас его не боялась. Удивительные трепетные чувства переполняли его, и будущее представлялось ясной солнечной дорогой. Он отпустил Метеора, и тот свалился на пол, как габардиновый мешок с костями.

— Витольд! — вскрикнула Марта сдавленным голосом; она обошла ЗЛОГО и припала к груди щуплого, исхудавшего молодого человека в смешной, слишком короткой и тесной одежде.

Гальский обнял Марту. ЗЛОЙ отвернулся к Вильге, который стоял за столом. Инженер поднял полный стакан водки.

— Ваше здоровье, — произнёс он бодрым, почти весёлым тоном, — только вас тут и недоставало. Я вот подумал, что вы придёте. И пожалуйста… Он поднял стакан к губам и закинул голову назад.

Глаза ЗЛОГО вспыхнули, словно расплавленная сталь. Неуловимым движением он протянул вперёд руку, и на тонких губах Альберта Вильги кровь смешалась с водкой и разбитым стеклом.

В конторе зазвонил телефон. Генек Шмигло, стоявший на пороге, мгновенно схватил трубку.

— Пана Героевского! — прозвучал мужской голос. Быстро! Говорит Вчесняк! — Генек отстранил трубку от уха, посмотрел на неё, потом заглянул через переднюю в глубь комнаты, откуда доносились крики, возня, глухие удары и быстрая, живая и в то же время грустная музыка, в которой выделялись ударные инструменты. Генек снова поднёс трубку к уху.

— Пан Вчесняк! Подождите немного! Пусть сначала наступит развязка. Роды продолжаются. — Он положил трубку, вынул из кармана складной ножик, раскрыл его и взялся за телефонный шнур.

— Сейчас! — послышался голос из передней; на пороге появился Гальский.

— Кто звонил? — быстро спросил он.

— Какой-то человек. Назвал свою фамилию — Вчесняк, — ответил Генек.

— Прекрасно, — похвалил Гальский, — работаете безупречно.

Генек улыбнулся: ему всё больше нравился этот худой щуплый человек — он вносил во всё порядок и организованность — то, чего не хватало их романтичному шефу.

— Телефон не трогайте, понадобится, — сказал Гальский.

Вошёл ЗЛОЙ.

— Что такое? — спросил он. В нём не было заметно ни малейшей усталости; он казался абсолютно спокойным, словно только что ел мороженое.

— Ничего, — ответил Гальский, что-то лихорадочно отыскивая в телефонной книге, — уже нашёл. — Он набрал номер.

— Можно попросить поручика Дзярского? — Гальский помолчал несколько секунд, потом добавил: — Срочное дело, прошу соединить меня с ним. Должен сообщить ему очень важную вещь. Видимо, он в канцелярии. Моя фамилия? Гальский. Доктор Витольд Гальский. — Он улыбнулся ЗЛОМУ и Марте, которая вместе с Калодонтом появилась в дверях. — Алло! — бросил Гальский в трубку. — Поручик Дзярский? Говорит доктор Витольд Гальский…

— Где вы сейчас? — раздался в трубке спокойный, но энергичный голос, — а мы вас ищем. В больнице считают, что вас кто-то схватил.

— Не совсем так, — усмехнулся Гальский, — схватили одного очень дорогого мне человека, а не меня.

— Я знаю, — едва заметное недовольство ощущалось в энергичном голосе. — Мы уже напали на след панны Маевской. К сожалению, пани Маевская слишком поздно заявила об исчезновении дочери, потому и произошла задержка.

— Интересно, — сказал Гальский. — Значит, вы знаете, где я нахожусь. Марта Маевская сейчас рядом со мной. На всякий случай, поскольку вам будет трудно соединиться с нами, прошу передать пани Маевскской, что с Мартой ничего плохого не случится, хотя она не сразу вернётся домой.

В трубке стало тихо.

— Доктор, — проговорил поручик Дзярский голосом, каким говорят обычно, закусив от злости губы, — боюсь, что вы вмешиваетесь не в свои дела.

— Очевидно, — вежливо ответил Гальский, — вмешиваюсь. И Марта тоже. Бедная девушка боится возвращаться домой. Опасается, что вы будете требовать от неё показаний, касающихся ЗЛОГО.

— Какое отношение имеет ЗЛОЙ к тому, что была схвачена Марта?

В голосе Дзярского, прозвучала старательно скрываемая надежда.

— Никакого. Не ЗЛОЙ схватил Марту. Наоборот. Он освободил её десять минут назад из рук очень опасных людей. Они должны интересовать вас больше, чем ЗЛОЙ. — Гальский посмотрел на человека с белыми глазами: тот стоял, небрежно опершись на письменный стол, курил и напряжённо прислушивался к разговору Какой-то неистовой внутренней силой веяло от его невысокой гибкой фигуры и худого смуглого лица.

— Значит, вы, доктор, — медленно проговори Дзярский, — сейчас вместе со ЗЛЫМ? — Он плотно прикрыл ладонью трубку, нажал ногой на кнопку звонка под столом и тихо сказал тут же появившемуся сержанту Мацеяку:

— Выясните, с каким номером я соединён!

Мацеяк быстро вышел, не проронив ни слова.

— Да, я с ним, — серьёзно ответил Гальский, — и останусь, пока всё окончательно не прояснится.

Шмигло и Калодонт смотрели на Гальского, как зачарованные. «Чудесный парень! — с благодарность подумал Генек, — и наш». Калодонт нервно гладил усы.

— Предупреждаю вас, — сухо заявил Дзярский, — что вы ответите перед судом за такие вещи. Вместе со своим сообщником. За нелегальную деятельность против закона и вне его. За самосуд и попытку собственными силами вершить правосудие. Представляю всё, что вы натворили там, где сейчас находитесь.

— Согласен, — елейным голосом проговорил Гальский и добавил: — Не кладите трубку! Мне ещё нужно договориться, как вам передать пакет с крадеными билетами на воскресный матч Польша — Венгрия. Их на глаз примерно десять тысяч штук.

— Что-о-о? — сдержанный голос Дзярского в трубке дрогнул от удивления.

— Вы ещё ничего не знаете об этой афёре? Тогда мы проинформируем вас о ней. Нам удалось раскрыть вопиющее преступление. Государство понесло бы большие убытки. Я хотел было взять несколько билетов для знакомых, потому что вы не представляете себе, как трудно достать билет на такой матч, но ЗЛОЙ мне не разрешает. Говорит, нужно быть честным и вернуть государству то, что ему принадлежит.

В трубке снова установилось молчание.

— Завтра вы получите эти билеты, — спокойно продолжал Гальский. — И имейте в виду, что вам их принесёт случайный человек, нанятый на улице парень. А пока до свидания, поручик.

Он положил трубку.

— Пошли, — проговорил ЗЛОЙ, бросая окурок на пол. — Через пять минут Дзярский будет здесь со своими людьми.

— Как быть с почтальоном? — спросил Калодонт.

На пороге появился Антоний Пайонк с большой брезентово-кожаной сумкой на бедре.

— Я еду с вами, — решительно заявил он. — Вы не можете меня сейчас оставить. Ни милиция, ни те, что там, — указал он на комнату Вильги, — не поверят в случайность нашей встречи. С их точки зрения я — ваш человек. Да, может быть, я ещё вам пригожусь, — робко усмехнулся он. — Я очень добросовестный работник. — И почтальон крепко прижал к себе сумку, в которой лежали рассыпанные Крушиной, а теперь старательно собранные с пола письма.

— Ну давай, — сказал Пайонку Шмигло, и все спустились вниз.

ЗЛОЙ подсадил Марту в кузов и помог подняться Гальскому.

— Что за машина! — с завистливым восхищением вздохнул Генек, проходя мимо оливкового «гумбера». Калодонт и Пайонк залезли в кузов. Генек завёл мотор, и «шевроле» медленно выехал из ворот. Под брезентом будки было тихо. ЗЛОЙ ощущал запах волос Марты, сидевшей рядом, и недобрые мысли лезли ему в голову… Витольд Гальский кусал губы от волнения: ему так много нужно было сказать Марте, но он хорошо знал, что происходит со ЗЛЫМ, и никакая сила в мире не заставила бы его сейчас заговорить.

— Однако, — заявил Юлиуш Калодонт, сидевший возле пакета с билетами, — справедливость требует, чтобы мы обеспечили себя билетами на этот замечательный матч — по одному на каждого, правда, шеф? Такой случай!

— Нет, пан Юлиуш, — мягко возразил ЗЛОЙ, — мы обязаны их вернуть.

— Не будем перегибать палку, — усмехаясь заявил Гальский. — По одному можно взять. Нам ведь нужно быть на матче. Убеждён, что у нас там хватит работы. Это ведь наш гражданский долг, верно?

Еле заметная, можно сказать, коллективная улыбка осветила закрытый брезентом кузов. Не видя друг друга, все улыбнулись так, как могут улыбаться только люди, убеждённые в честности и правильности своих действий, хотя обстоятельства, казалось бы, складывались не в их пользу.

Дзярский подержал несколько секунд трубку возле уха, потом медленно её положил. Вошёл Мацеяк с клочком бумаги в руке.

— «Инженер Альберт Вильга. Автомастерская. Улица Крахмальная», — вслух прочитал Дзярский. Он встал и спросил стоявшего у окна Эдвина Колянко: — Поедете со мной?

Колянко задумчиво курил.

— Это всё-таки Гальский, — начал он и через минуту нерешительно ответил: — Стоит ли? Наверное, там уже никого нет. Вы возьмёте с собой людей? — поинтересовался журналист.

— Нет, — сказал Дзярский, — поедем вдвоём.

— Ладно, — неохотно согласился Колянко. Видно было, что только стыд заставляет его перебороть страх.

Через десять минут чёрный блестящий «ситроен» остановился на углу Желязной и Крахмальной. Колянко и Дзярский вышли из машины. Поручик запер дверцы и посмотрел на часы: почти половина десятого, нашёл дом, сверил номер и название мастерской; ворота были широко раскрыты. Дзярский медленно и осторожно зашёл во двор, Колянко на шаг отставал от него. Поручик вынул из кармана мощный электрический фонарик, и сноп белого света прорезал темноту.

— Ого, — пробормотал Дзярский. В полосе света заблестел первоклассный лимузин. Поручик подошёл поближе. — «Гумбер», — прочитал он марку машины. Свет фонарика упал на крутую железную лестницу. Дзярский приблизился к ней, послал наверх луч света и с минуту прислушивался. Не слышно было ни звука.

— Пойдём? — неохотно спросил Колянко, кивком головы указывая на лестницу.

— Нет, — тихо ответил Дзярский. — Никто нас туда не звал. Мы не имеем права делать обыск. — Медленными шагами, осторожно оглядываясь, он вышел из гаража. Колянко незаметно вытер влажный лоб. Он перестал бояться, но ощущал глубокую неудовлетворённость. Что-то тянуло его наверх, на лестницу. Какой-то непобедимый инстинкт лишал спокойствия, выводил из равновесия. «Были уже такие любопытные, — сказал он себе, — которым любопытство стоило жизни. Тоже журналисты». И сердце его сжалось от боли.

Пан в котелке с зонтиком прошёл по улице Широкий Дунай до восстановленных стен, пробрался сквозь хаос строительных лесов, между штабелями досок, немного побродил, разглядывая характерный варшавский пейзаж, серо-зелёный от цементной пыли, и свернул на улицу Фрета. Там он зашёл в маленький, с низким потолком, ресторанчик, сел в углу на табуретке и заказал маринованную селёдку и грудинку с капустой. Селёдку подали хорошо вымоченной, желтовато-коричневый кусок грудинки аппетитно пах, окружённый кусочками посыпанного зеленью картофеля и душистой кисленькой капусты. Пан с зонтиком справился с этой едой быстро и с энергией, которую трудно было предположить в таком тщедушном теле. Официант принёс некрепкий кофе; выпив его, пан с зонтиком вынул из кармана какую-то книжку и углубился в чтение. Он оторвался от книги только тогда, когда за зарешечённым стильным окном сгустились сумерки. Спрятал книжку в карман, расплатился и вышел.

Погода испортилась, нависли тяжёлые тучи, подсвеченные сиянием большого города. Поднялся ветер. Фонари, прикреплённые к стенам домов, словно световые цветы, бросали фиолетовый отблеск, наполняя вечерний полумрак всеми оттенками красок штукатурки. Улицы стали безлюдными, даже совсем опустели, хотя было ещё не очень поздно.

Пан с зонтиком миновал ограждения новостроек и, обойдя разбросанные в беспорядке строительные материалы, проник в короткое, тёмное, полное выбоин ущелье Новомейской.

— Пан, — услышал он тихий хрипловатый голос.

Пан в котелке медленно обернулся — небрежно, но настороженно; голос шёл из узкого прохода выложенного камнем коридорчика, едва заметного под сваленными на него досками, лестницами и лесами.

— Пан, — снова повторил голос почти над самым ухом, — купи кирпичину!

И тут пана в котелке кто-то силой втащил между побелёнными известью досками и прижал к стене; он не видел человека, произнёсшего столь решительны слова, зато на уровне своего лица, под самым носом, заметил аккуратно упакованную кирпичину. Ещё минута — и столкновение кирпича с его носом могло стать неприятной реальностью.

Пан в котелке инстинктивно отступил, но сильная рука схватила его за пиджак на спине. Он повернулся лицом к необычному продавцу и спросил:

— А сколько же она стоит?

Из-под слабо белеющих строительных лесов блеснули маленькие глазки, пахнуло кислым дыханием.

— Двадцать злотых, — ответил хриплый голос.

— Совсем дёшево, — удивился пан в котелке; он без колебаний вынул деньги и протянул их в темноту.

— Вот и хорошо, — проговорил хриплый голос, — а это вам. — С этими словами неизвестный ткнул ему в руку кирпич, отчего пан в котелке даже зашатался. Одновременно он почувствовал себя свободным. Отряхнув одежду, отступил на два шага и бросил кирпич в мусорную кучу.

— Пан! — прозвучала угроза. — Подними кирпичину! Сейчас же! Что куплено, то куплено — нужно взять.

Пан в котелке наклонился и поднял кирпич. Тяжёло вздохнув, поплёлся с «покупкой» в руках к рынку. Пройдя шагов двадцать, он услышал впереди лёгкий шум, и из-за корыта с разведённой известью вынырнула длинная тёмная фигура, одним прыжком преградившая ему путь.

— Пан, — послышался тонкий, с присвистом, голос, — купи кирпичину! — и длинная костлявая лапа с большущей, уже не завёрнутой кирпичиной высунулась из темноты. Пан в котелке собирался вступить в переговоры, когда случилось такое, что он от удивления даже тихо свистнул. Сзади, за его плечами, раздался тихий, но решительный призыв:

— Ясь! Пусти его. Он уже купил кирпичину.

Фигура, преграждавшая дорогу, послушно и тихо исчезла во мраке, среди молчаливых строений. «Какая солидная организация», — подумал пан в котелке и, бросив сразу же за углом обременительный свёрток, двинулся в сторону рынка. Потом, сделав большой крюк по Запецку, Пивной и Широкому Дунаю, вскоре снова оказался возле штабелей досок. Опять он услышал то же самое:

— Пан, купи кирпичину! — кто-то потянул его за дощатую обшивку в узенький коридорчик. — Пан, — начал «продавец» и вдруг замолк: в бледном свете, падавшем с рынка, он увидел, с кем имеет дело. — Это вы? — спросил человек, слегка удивившись. — Чего вы тут шатаетесь? Вы уже раз купили, да? Ещё хотите? Товара хватает.

— Отдай деньги! — тихо и холодно проговорил пан в котелке.

— Ты что? Больной? — с издёвкой спросил хриплый голос.

— А может, я и у тебя немножко здоровья заберу, ворюга!

Фонарь на лесах стройки закачался в эту минуту под сильным порывом ветра, и маленькие глазки «продавца» расширились от страха: в скупом свете блеснул большой чёрный револьвер.

— Если бы я сейчас влепил тебе в живот пулю, никто и не услышал бы, — сказал пан в котелке спокойным и в то же время шутливым тоном; действительно, дуло револьвера почти касалось живота «продавца». — Отдай деньги! — весело повторил пан в котелке, пробираясь в проход узких ворот. «Продавец» опустил одну руку в карман, вынул двадцать злотых, примирительно помахал ими и поднял вверх.

— Что ты? — заметил пан в котелке. — Неужели серьёзно? Двадцать злотых? Выворачивай всё, конца. Всё, что «наторговал» за день.

«Продавец» в отчаянии сверкнул маленькими глазками.

— Коллега, — умоляюще пробормотал он, — так нельзя. Я же не на себя работаю. Это не частная инициатива. Я скромный труженик. Такая у меня работа. Как я объясню в отделе? Конкуренции ведь нет. Тут на всё монополия. Если не принесу хоть несколько злотых, меня выгонят. А может быть ещё хуже.

— Что ты говоришь? — заинтересовался пан в телке и спрятал в карман руку с револьвером. Дуло было выразительно нацелено на собеседника. — А в каком же отделе ты работаешь?

— В отделе кирпича, — поспешно объяснил «продавец», — розничная продажа материалов.

— Ну, — невозмутимо бросил пан в котелке, — давай деньги!

«Купец» достал из кармана смятые в комок банкноты и протянул их незнакомцу.

— На, — проговорил он голосом, в котором была незаслуженная обида, — подавись!

— Не понимаю, — тактично продолжал разговор пан в котелке, — почему ты так мало берёшь за кирпичину? Ведь одна такая штука стоит не меньше ста злотых.

— Я тоже так считаю, — недовольно сказал «продавец», — но начальник отдела не разрешает брать больше. Говорит, что двадцать злотых охотно даст каждый и не сообщит в милицию. А если и сообщит, то всё равно ничего не будет, милиция даже постового не пришлёт, потому что невыгодно: слишком мелкая сумма. А нам это выгодно. Пятьдесят клиентов за ночь, и уже можно жить.

— Действительно, — вздохнул пан в котелке. У вашего начальника есть голова на плечах. Интеллигентный человек!

— Да уж наверняка! — согласился хриплый голос. — А вот ты, брат, со своей свободной профессией долго не протянешь. Только коллективный труд бывает успешным, в одиночку никак нельзя. Коллектив — это организация, монополия, масштаб. Сегодня у меня заберёшь кассу, я доложу куда надо; ещё раз подскочишь — пойдут новые докладные, и ты оглянуться не успеешь, как схватит тебя где-то Кудлатый. Мы люди Кудлатого, — гордо добавил он, — нарвёшься, брат, на неприятности.

— Правильно, — кивнул пан в котелке. — Я сам бы куда-нибудь записался, в какую-нибудь серьёзную организацию. Ты прав, коллега. Не сердись на меня. Вот твои деньги. Позволь только забрать мои двадцать злотых. Сам понимаешь, это уже дело принципа.

Он отдал «продавцу» скомканные банкноты и предложил ему сигарету. Тот затянулся, на лице его отразилась сосредоточенная работа мысли.

— Пойдём, — сказал он, немного подумав, — я познакомлю тебя с людьми, которые могут для тебя что-нибудь сделать.

Они вместе вышли из ворот и пошли к рынку.

— Ясь! — крикнул «продавец» в сторону лесов, когда они миновали корыто с известью. — Я сейчас вернусь, хорошо?

— Хорошо, — донёсся из темноты свистящий голос.

На рынке гулял ветер — тёплый, но неприятный; лампы сильно качались, казалось, что мостовая и стены непрерывно движутся. Из открытой двери ресторана «Под базиликой» вышел на улицу высокий худой человек в замасленной шапке и в лоснящихся от смазки тиковых брюках. Он был сильно пьян, шатался, но не шумел. Возле входа в Запецк пьяный приблизился сзади к шедшему рядом с паном в котелке «продавцу» и вдруг толкнул того в спину. «Продавец» быстро обернулся, готовый к ссоре, но, увидев пьяного, недовольно скривился и сказал без всякой обиды:

— Ах ты алкаш! Вот это нализался! Чего тебе, Китвашевский?

— Юмба, одолжи сотню, — невнятно пробормотал тот. — Завтра отдам… Говорю тебе, — продолжал он, — у нас такой скандал! Мне нужно сейчас же вернуться в гараж, вот только добавлю немножко. Дай червонец, Юмба! Завтра отдам, ладно?

— Отстань от меня, голодранец, — с достоинством ответил Юмба. — Не видишь разве, что я на работе?

— С этим паралитиком? — удивился Китвашевский, указывая на пана в котелке. — Я его откуда-то знаю, — вдумался он, скользнув пьяными глазами по фигуре с зонтиком. — Ага, вспомнил! Это его развалина у нас в гараже стоит. Боже мой! — вспомнил он и расстроился не на шутку. — Нужно возвращаться. Вильга меня убьёт, когда узнает.

— Прекрасно, — неожиданно откликнулся пан в котелке, — поедем вместе. У меня тоже есть дело к Вильге. Китвашевский, останови такси, а ты, Юмба, — обратился он к онемевшему от удивления «продавцу», — не волнуйся. Я и не таких, как ты, обводил вокруг пальца, такая у меня работа. Я инспектор контроля, понял? О тебе напишу сегодня отличный рапорт — прекрасный, добросовестный, ценный работник. Приятно, а? Возможно, будет какое-то повышение, премия.

Юмба с уважением поклонился и приветливо пожал руку пана в котелке.

— Пан инспектор, — промямлил он, — я этого не ожидал. Прошу как-нибудь зайти после работы неофициально на рюмочку. Нам с Ясем будет очень приятно.

Китвашевский остановил такси, проезжавшее по Пивной улице. В такси он не проронил ни слова: давала себя знать дисциплина. Через десять минут они свернули с Желязной на Крахмальную, и на самом углу разминулись с мчавшим на широко поставленных колёсах приземистым чёрным «ситроеном».

Возле ворот затормозило какое-то такси.

— Остановитесь, пожалуйста, — быстро сказал шофёру пан в котелке и подал ему деньги, не сводя глаз с чужого такси: именно в этот момент из него выскочил необыкновенно плечистый мужчина и, поспешно закрыв за собой дверцы, быстро побежал к воротам. Пан в котелке вылез из машины вслед за Китвашевским. Тот, пошатываясь, прошёл по двору и исчез в темноте гаража. Пан в котелке осторожно, на почтительном расстоянии, следовал за ним. Вскоре из гаража донеслось журчание воды и фырканье: Китвашевский сунул голову под кран, прежде чем идти к Вильге.

Пан в котелке нашёл в темноте лестницу и потихоньку двинулся наверх. «Если кто-нибудь встретит меня здесь, на этой лестнице, — подумал он, — мне конец». Наверху послышался беспорядочный топот. Пан в котелке вытер со лба пот и несколькими стремительными прыжками достиг верхней лестничной площадки. Здесь он сразу же укрылся за нагромождённым на одном из столов оборудованием и, бродя в темноте мастерской, мало-помалу приблизился к светлеющему прямоугольнику двери в контору.

Всем телом припав к стене, он внезапным прыжком перемахнул через порог, окинул пытливым взглядом пустую контору и вскочил в открытую дверь, ведущую в переднюю. Сердце его сильно билось: он попал в незнакомое помещение. Постепенно, осторожно, затаив дыхание, старый следопыт сделал ещё два шага и забрался в угол между вешалкой, полной пальто, и входом в столовую; потом с опаской высунул голову. Жёлтая кожа на его худом лице натянулась, как на бубне, быстрые чёрные глаза жадно разглядывали неожиданное зрелище.

Перед ним была картина, полная гротескных ужасов. В центре настоящего побоища, среди опрокинутой тяжёлой мебели, разбросанного постельного белья и патефонных пластинок, живописно перемешанных с деликатесными бутербродами, пирожными и бутылками, неподвижно стоял на редкость плечистый мужчина с перебитым боксёрским носом. Глаза его были устремлены на повешенных вниз головами людей. Роберт Крушина постоял ещё секунду не двигаясь, потом кинулся к повешенным. Сорвал оба тела; ноги Метеора и Вильги глухо ударились о пол.

Пан в котелке, растопырив пальцы, прилип к стене под вешалкой, словно большая чёрная муха; зонтик в его руке, казалось, был нарисован на стене. Как только Роберт Крушина пробежал через переднюю, пан в котелке неуловимо быстрым движением повернулся и очутился в конторе, за тяжёлой портьерой из красного сукна. Крушина дрожащими руками схватил телефонную трубку, и пану в котелке пришлось до боли напрячь глаза, чтобы разглядеть номер, который тот набирал. На лестнице послышались неуверенные шаги. Крушина положил трубку. Через минуту в контору осторожно вошёл Китвашевский.

— Пан Крушина, — робко начал он, увидев Роберта.

— Куда ты завеялся, Китвашевский? — дрожащим напряжённым голосом спросил Крушина. — Я тебя жду целый час.

— Со мной произошла одна неприятность, — начал Китвашевский. Опустив глаза, он коротко рассказал о случившемся. Закончив свой рассказ, поднял глаза и обмер, поглядев в потемневшее лицо Крушины, в его суженные, неподвижные от ярости зрачки. Китвашевский хотел отступить, но было поздно: левая рука Крушины сжала его железной хваткой.

— Ах ты ж, сукин сын! — послышался глухой удар в подбородок, голова Китвашевского подскочила вверх, словно выброшенная из катапульты, всё тело неестественно выгнулось назад, и он без стона свалился в угол. Крушина схватил трубку и набрал номер. Хотя пан в котелке надел очки, он не смог увидеть на телефонном диске быстро промелькнувшие цифры.

— Анеля! — крикнул Крушина. — Председатель ещё не ушёл? — и быстро добавил: — Пусть меня подождёт, я через минуту вернусь! — Он бросил трубку, немного постояв, выскочил в комнату, снова подбежал к телефону, набрал номер и воскликнул: — Пан председатель!

Крушина быстро и отрывисто обрисовал Мериносу ситуацию в квартире Вильги. — Что с ними делать? Ради Бога, что с ними делать? — кричал он в трубку. — Может, вызвать скорую помощь?

«Нужно смываться, — беспокойно подумал пан в котелке, — но как?»

— Нет, — услышал Крушина резкий, решительный, голос Мериноса, — даже и не думай, слышишь?

— Но Юрек ведь страшно избит, — пытался возразить Крушина. — У инженера такой вид, будто он вот-вот отдаст Богу душу!

— Если позовёшь, — твёрдо заявил Меринос, — узнает милиция! И не думай, понял? Положи их как-нибудь, мы сейчас пришлём знакомого врача. Двери как следует запри, ясно?

— Ладно, — неуверенно выговорил Крушина; он был страшно расстроен. Положил трубку и пошёл в квартиру. Пан в котелке вынырнул из-под портьеры и бросился через тёмную мастерскую к лестнице. Он уже не остерегался, бежал в темноте, спотыкаясь и топая ногами. Крушина выскочил в контору и стал прислушиваться.

— Кто тут? — громко крикнул он; в голосе его была тревога.

Пан в котелке набрёл на лестницу и спустился по её железной спирали вниз. Он уже отчётливо слышал тяжёлый топот Крушины, который в паническом страхе сбегал по ступенькам. В центральном помещении гаража было темно, хоть глаз выколи.

Прямо с лестницы пан в котелке налетел на полированную поверхность какого-то автомобиля. Быстро нащупал ручку, открыл дверцу и вскочил внутрь. Привыкшие к мраку глаза легко ориентировались в чёрной темноте; тяжело дыша, он отдыхал на комфортабельном сиденье дорогого лимузина.

Пан в котелке уже собрался выходить из машины, когда по лестнице спустился Крушина. Пан в котелке весь сжался, потом притаился на дне машины. Успокоенный тишиной, Крушина зажёг спичку и стал озираться вокруг. В центральном помещении гаража никого не было. Он подошёл к «гумберу» и открыл переднюю дверцу. Зажёг вторую спичку и вскрикнул от радости, увидев торчащий на щитке ключик. Крушина сразу же сел и завёл мотор; одновременно включилось радио. Из репродуктора полились звуки весёлой музыки. Пан в котелке глубоко вздохнул: теперь, когда музыка заглушала вздох, он мог себе это позволить. Крушина выехал на улицу.

Несколькими минутами позже он затормозил на Пружной. Соседняя Гжибовская площадь была безлюдна, на ней дул неприятный, сердитый ветер. Крушина быстро вышел и побежал к воротам. Пан в котелке стал на колени и осторожно высунул голову из-за сиденья шофёра. Когда Крушина исчез в воротах, его непрошеный пассажир вылез из машины и подошёл к воротам, на которых среди многочисленных вывесок, табличек и объявлений бросался в глаза большой эмалевый щит. На зелёном фоне красными буквами было написано:

«Производственный кооператив

“ТОРБИНКА”

Галантерейные изделия из пластмассы»

Пан с зонтиком стал возле щита, слегка сдвинув на лоб котелок.

— Магический круг смыкается, — прошептал он, довольно усмехаясь. — Остальные детали совпадают, расчёты сходятся.

Потом, постукивая зонтиком, не спеша направился к Маршалковской.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

1

Розовый свет утренней зари развеял над Варшавой мрак ночи. В воротах появился дворник — потянулся, зевая. Всё больше людей выходило из ворот. Весело звеня, промчался трамвай, начинали свою дневную гонку автомобили.

Пан Юлиуш Калодонт открыл свой киоск и вспоминать ночные события; мысль о них пробудила в нём радостное удивление. Но он не выспался и беспокоился, подаст ли уважаемая Гелена Липинская Марте и Гальскому завтрак, достойный его, Калодонта, гостеприимства. Едва только он устроился на своём стульчике и стал успокаиваться, как за витриной киоска раздался симпатичный, немного гнусавый, приветливый голос:

— Добрый день.

— О, — воскликнул он, — и вы тут? Вы мне нужны. — Калодонт быстро выскочил из киоска и схватил пана в котелке за полу чёрного пиджака из альпака. — Я не отпущу вас, пока… — решительно начал он.

— Я и не думаю бежать, — улыбаясь, перебил пан в котелке. — Напротив, хочу с вами поговорить. Прежде всего, горячо поздравляю вас со вчерашним успехом.

— Каким успехом? — нахмурился Калодонт.

Пан в котелке лукаво усмехнулся.

— В связи с визитом на Крахмальную улицу, — вежливо проговорил он.

— Пан, — начал Калодонт, не зная, что говорить дальше: этот тщедушный человечек прямо-таки ошарашил его.

— Пан Юлиуш, — серьёзно проговорил пан в котелке, — выслушайте меня, пожалуйста: сейчас нет времени на объяснения, но скоро будет о чём поговорить. Дайте мне… два тюбика.

— Тюбики? — повторил поражённый его словами Калодонт — Зачем? Не знаю, могу ли я вам их дать.

— Пан Юлиуш, это очень важно… Для вас.

Калодонт сердито кашлянул, собираясь засыпать своего собеседника бесчисленными вопросами, но тут пан в котелке сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил длинный белый заклеенный конверт.

— Пан Юлиуш, — начал он таким торжественным тоном, что Калодонт сразу умолк, — вот документ, который я, уважаемый пан, вам вручаю. Вы — единственный человек в Варшаве, которому я могу его отдать, ибо доверяю вашей честности и непреклонности, вашему твёрдому слову. Итак, дорогой пан Юлиуш, если я в воскресенье, в половине девятого вечера, не приду к вам за этими документами, — в голосе пана в котелке появились драматические нотки, — в таком случае разрешаю вам, Юлиушу Калодонту, распечатать этот конверт в присутствии двух лиц — поручика Михала Дзярского и… человека с белыми глазами, которого зовут ЗЛЫМ!

— Что? — пробормотал Калодонт, ошеломлённый таким странным поручением.

— Эти двое, и только они, причём обязательно вместе, должны присутствовать при вскрытии конверта. Знаю, Юлиуш Калодонт, что нет такой силы, которая бы помешала вам осуществить мою, возможно, последнюю волю…

— Нет, — взволнованно прошептал Калодонт. Ему казалось, что этот маленький человек близок ему, как брат, давно потерянный и только что обретённый. — Но почему последней? — вдруг испугался он. — Как это так?

— Никогда ничего нельзя знать наперёд, — глубокомысленно проговорил пан в котелке, — особенно, когда идёшь в бой за правое дело. За спокойствие родного города…

Через минуту спешившие мимо киоска прохожие могли заметить, как старичок в фуражке, с румяным сарматским лицом и седыми усами протянул низенькому пану в котелке два тюбика зубной пасты. Но никто из прохожих не обратил на это внимания.

2

— Что теперь делать? — едва слышно спросил Зильберштейн. Он стоял возле письменного стола Мериноса, бледный и вспотевший; уши его пылали.

Меринос тяжело опёрся о кресло и сжался, как холода. Его лицо посерело, видно было, что этой ночью он не спал. Под глазами появились мешки, веки покраснели от усталости. Крушина стоял у окна, кусая ногти.

— Юрек, — тихо причитал он, — что будет с Юреком? Хоть бы Богу душу не отдал. Тот доктор ночью только покачал головой, глядя на него.

— Что теперь делать?! — истерично переспрашивал Зильберштейн. — Что делать, пан председатель?

Меринос молчал, безразличным взглядом смотрел на Лёву, обводил глазами комнату, стены, дверь.

— Выдержит ли, — тихо ныл Крушина, — Юрек Юречек, холера! — Он говорил, не повышая голоса без гнева. — Если я того сукина сына, ту сволочь найду то или он, или я… Юречек не выживет… слабый!

— И что теперь делать? — медленно повторил Зильберштейн, растягивая слова, и неожиданно вскрикнул: — Что с вами, пан Меринос? Пан председатель! — он перегнулся через письменный стол, схватил сильно волосатой лапой Мериноса за шею и сильно тряхнул. Меринос внезапно стиснул его руку, словно клещами и изо всей силы ударил её об стол, даже не взглянув на Зильберштейна. Тот ещё больше побледнел, но не издал ни звука.

— Заткни глотку, — спокойно проговорил Меринос. — Не видишь разве, что я думаю? И ты, — повернулся он к Крушине, — заткнись, остолоп! Твой Юречек своё заработал. Пусть только он вылечится, с ним Кудлатый поговорит. Вот тогда он отправится в больницу или сразу на кладбище. Только мы эти счёты пока отложим.

Крушина замолчал.

— Кудлатый! — выкрикнул Зильберштейн, — пойдите к нему, пан председатель! Пусть что-нибудь сделает, пусть что-нибудь придумает! Не может такого быть! Не может пропасть зря такое прекрасное дело, такой случай! Такие деньги!

— Зильберштейн, — процедил сквозь зубы Меринос, — умолкни!

— Почему я должен умолкнуть? — в голосе Зильберштейна дрожала ярость, звучали нотки назревающего скандала. — Кто тут пострадал — я или вы? Или, может быть, гражданин Кудлатый? Я уже могу готовить полотенце и зубную щётку. Вчесняка схватят завтра, а меня через два дня! — В голосе его звучала паника. Он перегнулся через письменный стол и перед самым лицом Мериноса злобно погрозил дрожащим указательным пальцем. — Но со мной такие номера не пройдут! Все поедете в бараки, к лопатам и тачкам! — он схватился за голову. — Куда мне бежать? Где можно скрыться? Назовите какое-нибудь надёжное место! — вопил Зильберштейн, вспомнив вдруг главную причину своего отчаяния.

— Ах ты, паршивец, — проговорил Меринос с недоброй усмешкой, — твои деньги? А сколько ты уже заработал на левых делах? На той тысяче билетов, которые продал мне по тридцатке? Вот это компаньон, сволочь такая! — Меринос грузно поднялся с кресла, потянулся так, что затрещали суставы, зловеще нагнул голову и медленно обошёл вокруг стола. — А ну-ка говори! На сколько ты меня накрыл? Сколько уже у тебя, паршивца, отложено денег, о которых никто из нас даже не знает? А ну-ка говори, гад!

Зильберштейн отступил на шаг, споткнулся и упал на столик. Меринос подошёл и, не торопясь, схватил его за отвороты пиджака и поднял вверх с невероятной силой. Лёва невысокий, но коренастый и массивный, казался в его сильных мясистых ладонях упакованным грузом, который легко поднимает мощный кран. Меринос поставил Зильберштейна на ноги, отпустил его и неожиданно дважды ударил по одной и другой щеке. Зильберштейн с грохотом свалился на шкаф. Его и без того бледное лицо стало белым как мел, на щеках остались красные следы пальцев, на лбу, под растрёпанными волосами, заблестели большие капли пота.

— Ты ещё заплатишь мне за это, ты… — прошипел Зильберштейн, и в ту же минуту Меринос бросился на него. Его лицо дрожало от неистовой ярости. Как могучая скала, встал между ними Крушина.

— Пан председатель, — шептал он дрожащими губами, — успокойтесь, я умоляю вас, пан председатель! Лёва! Не будь таким, слышишь? Пан председатель! Лёва, иди отсюда! — Он пытался вытолкнуть Лёву к двери и выгнать из комнаты, но Зильберштейн метался по всему помещению, судорожно хватаясь за мебель.

Меринос провёл языком по пересохшим губам, одёрнул пиджак и пригладил волосы.

— Не тронь его, — резко бросил он Крушине, — пусть остаётся! — Меринос подошёл к окну, опёрся подоконник и закурил. — Зильберштейн, — сказал он решительным, но спокойным тоном, — не время нам дуться. Остался один день, и не стоит тратить его споры. Потом поговорим и уладим все недоразумения. Сейчас поедешь к Вильге, посмотришь, как там дела. Если плохие, сразу возвращайся. Если же квартира «погорела», скажи Пацюку, что Вильга уехал на несколько дней по делам и чтобы он пустил тебя наверх. В столовой стоит секретер. Взломай нижний ящик, извлеки железную кассу и привези сюда. В этой кассе лежит твоя тысяча билетов. А ты, Роберт, — обратился он после короткого раздумья к Крушине, — приведи сюда своего Шаю. Вот и всё. Ну, ребята, — бросил им, уже приветливее, — через полчаса вы оба должны быть здесь.

Крушина повеселел. Зильберштейн поправил перекрученный галстук и, казалось, немного успокоился.

— Я иду к Кудлатому, — сказал Меринос. Эти слова подбодрили Зильберштейна и Крушину. Когда они вышли, Меринос сел за стол, написал несколько слов, положил написанное в конверт, заклеил и позвал:

— Анеля! — вошла Анеля.

— Сними фартук и занеси это письмо пани Шувар, в магазин, — приказал Меринос. — И не возвращай без ответа, слышишь?

— Хорошо, — сказала Анеля и вышла.

Филипп Меринос вынул из стеклянного шкафа бутылку коньяка, выпил одну за другой две рюмки, потом удобно уселся в кресле и закрыл глаза. Казалось, он устроил себе небольшую передышку, но это только казалось. Мозг Филиппа Мериноса ни на минуту не переставал работать, — тяжело, сосредоточенно, вынашивая страшные мысли о мести.

Олимпия Шувар подняла голову от заграничного журнала мод.

— Это я, — сказала она. — Слушаю вас.

Перед ней стояла широкоплечая полноватая женщина среднего роста, лет под сорок; её крупное лицо с грубыми чертами казалось сделанным из твёрдой юфти. Голубые глаза смотрели нахально и настороженно, губы были накрашены, щёки — густо нарумянены.

— Вы пани Шувар? — повторила Анеля, словно желая в этом убедиться.

— Да, это я, — усмехнулась Олимпия и встала. — Чем могу служить?

Анеля не сводила с неё глаз.

— Вы очень красивая женщина, — внезапно заявила посетительница. Потом открыла металлический замок чёрной потрёпанной сумки и вынула из неё письмо в белом конверте без адреса. — Это вам, — сказала Анеля, — от председателя Мериноса.

Олимпия помрачнела и взяла письмо. Секунду поколебавшись, распечатала его и прочла. Анеля не двигалась с места.

— Хорошо, — проговорила Олимпия, вкладывая листок снова в конверт, — благодарю.

— Нет, — дерзко и решительно заявила Анеля, — вы должны дать ответ.

Олимпия села и улыбнулась. Её васильковые глаза заблестели переменчивым блеском.

— Я отвечу, — заверила она, — не беспокойтесь, отвечу.

— Прошу пани, — подошла к ней поближе Анеля, — я хочу с вами поговорить.

На лице Олимпии появилось вежливое, но неприветливое выражение.

— Я слушаю, — сухо сказала она.

Анеля бесцеремонно подсунула к прилавку хорошенький стульчик, вытащила из сумки пачку сигарет и протянула Олимпии.

— Благодарю… — покачала та головой.

Анеля закурила.

— Что в этом письме? — спросила она медленно, но решительно.

Лицо Олимпии выразило удивление и недовольство.

— Только без этих ужимок, — нагло предупреди Анеля. — Отвечайте.

Странная смесь чувств охватила Олимпию: раздражение, самолюбие и, наконец, удивительная, непонятная ей самой непосредственность; она ведь принадлежала к женщинам, которые при любых обстоятельствах отдают себе отчёт в своих поступках и заставляют себя уважать.

— Председатель Меринос хочет со мной увидеться, — тихо, с неожиданной покладистостью сказала Олимпия, — просит согласиться на встречу с ним.

— Советую вам дать согласие, — холодно произнёсла Анеля. — Зачем вы дразните его? — добавила она упрёком.

— Кого я дразню? — удивлённо спросила Олимпия. Внезапно она почувствовала, что краснеет.

— Пана Мериноса, — продолжала Анеля тоном, не допускающим возражений. — Не нужно мне ничего рассказывать! Я тоже женщина и всё в жизни повидала. Чего ты, баба, ищешь? — грубо выкрикнула она, наклоняясь к Олимпии, — зацапала мужичка — прямо в животе млеет, как на него глянешь: ну цветочек, картинка! Вот это мужчина! Другого такого нет в Варшаве. Рука у него твёрдая: если уж что возьмёт, то не упустит — его будет. Люди боятся, уважают, как графа, — чтоб я пропала, если говорю неправду! Нужно — может убить, нужно — приголубить. А вы, пани? — на бросила на Олимпию взгляд, в котором были неприязнь, насмешка и ещё что-то, чего Олимпия не успела разгадать и что её больше всего смущало.

— Прошу… — несмело начала Олимпия.

— Прошу! Прошу! — едко передразнила её Анеля, — я не учёная, простая женщина, но кое-что видел в жизни и знаю, кто чего стоит. Такому мужчине, как пан Меринос, я бы самое грязное тряпьё каждый день стирала да ещё бы пела и радовалась, когда он бы меня ногой выпихивал из дому за водкой. Ещё бы и несколько злотых для него по дороге заработала. Да знаете ли вы, — Анеля мощным, почти мужским кулаком стукнула по прилавку так, что подскочили красиво уложенные нейлоновые блузки, — что с тех пор, как вы между собой погрызлись, председатель даже ни на одну девку не глянул? Ни на одну, слышите? И пальцем не тронул, не существовал для него этот товар, хотя стоило ему только кивнуть, и он бы имел десятки лучших красавиц в Варшаве. А он только вас… только о вас всё время. Но Меринос твёрдый человек, с гонором; вы скорее бы в землю вросли, чем он прибежал бы к вам просить прощения. Я вижу, — горячо прошептала Анеля, — я всё знаю и вижу, потому что…

Внезапно она умолкла и уставилась на Олимпию маленькими глубоко посаженными голубыми глазками. Неотвязный взгляд этих глаз стал невыносимым, и вдруг Олимпия поняла всё: в них пылала дикая, болезненная зависть, безнадёжная ревность грызла сердце этой женщины.

— Понимаю, — сказала Олимпия; к ней вернулась её обычная самоуверенность. — Понимаю, — повторила она. — Вы пани Анеля? Пан Меринос рассказывал мне, как вы о нём заботитесь.

— Говорил? — опешила Анеля от неожиданной перемены в Олимпии, — только… Вы сами понимаете… То, что мы тут говорили, — только между нами, ладно?.. Заберите его! Возьмите его себе! Так будет лучше для него!

Олимпия удивлённо всматривалась в грубое, покрытое слоем грима и румян лицо. «Видно, когда-то была ничего, — великодушно подумала она, — грубовата, но привлекательна». Сняла трубку телефона, стоявшего на одной из полок, и набрала номер. В трубке послышался глубокий мужской голос: «Алло!»

— Филипп, — сказала Олимпия, — я только что получила твоё письмо. Охотно с тобой встречусь. Может, ты ко мне заскочишь?

— Хорошо, — спокойно ответил Меринос; комната заходила ходуном перед его глазами, — буду через десять минут!

Олимпия положила трубку.

— Пан Меринос сейчас будет здесь.

— Вот и хорошо, — равнодушным тоном сказала Анеля, — всё в порядке.

Повернулась и, пряча слёзы, выступившие в уголках глаз, вышла не простившись. Она вдруг поняла, что скоро перестанет быть для Филиппа Мериноса даже служанкой.

Филипп Меринос нёсся по ступенькам, как школьник. В эту минуту он ничего не помнил. Все его мысли были с Олимпией.

Через семь минут он уже входил в её магазин. Олимпия сидела на низеньком стульчике над раскрытым журналом и делала вид, что читает и рассматривает иллюстрации. Меринос закрыл за собой дверь. Олимпия подняла голову, и они с минуту внимательно, напряжённо, молча смотрели друг на друга. Встретились впервые за последние два месяца.

— Добрый день, — проговорила Олимпия, вставая. Подошла к входной двери и заперла её на ключ. — Поговорим наверху, ладно? — неуверенно улыбнулась она.

— Как хочешь, — безразлично сказал Меринос. Он был взволнован и сердился на самого себя.

Наверху Меринос сел в глубокое кожаное кресло и закурил сигарету. Олимпия присела на край дивана.

— Слушаю, — серьёзно промолвила она.

— Я хотел задать тебе два вопроса, — хрипловатым голосом сказал Меринос.

— Какой первый?

— Хочешь ли ты послезавтра выйти за меня замуж?

— А второй?

— Не могла бы ты одолжить мне до завтрашнего вечера пятьдесят тысяч злотых?

Олимпия захлопала глазами. Сердце её бурно забилось.

— А могу и я задать два вопроса? — тихо спросила она.

— Пожалуйста.

— Почему тебе захотелось, чтобы я вышла за тебя замуж после всего, что было?

— Потому что люблю тебя.

— А зачем тебе деньги?

— Потому что с их помощью я смогу получить завтра около миллиона злотых.

— Каким образом?

Меринос глубоко затянулся сигаретой.

— На это я отвечу только тогда, когда ты дашь мне ответ на первый мой вопрос, — проговорил он ещё тише, но настойчиво.

Олимпия закрыла лицо руками. Наконец подняла головку и окинула Мериноса самым сияющим из всех своих васильковых взглядов. В её глазах было согласие.

— Я буду твоей женой, — сказала она, — можешь мне ничего не говорить. Я обо всём догадываюсь.

Филипп Меринос поднялся с кресла и стал кружить по комнате, словно хмурый, исполненный звериной радости тигр. Неумолимой хищностью веяло от каждого его движения. Он подошёл к дивану и сел рядом с Олимпией.

— Олимпия, — отозвался он сдавленным голосом, — ты ни о чём не догадываешься. Но слушай… Я всегда мечтал, что ты станешь моей женой и будешь жить со мной в одной из роскошных вилл в Шрудборове или Констанцине, что наши дети будут детьми председателя Филиппа Мериноса, всеми уважаемого предпринимателя и гражданина. Но эти мечты не осуществятся. Послезавтра мы выезжаем за границу. Точнее говоря, бежим. Ты согласна на это?

Олимпия ничего не ответила. Сдерживая слёзы, она нервно кусала платочек.

— Эти деньги, — объяснил Меринос, — нужны мне сегодня, на один день или, возможно, даже на два часа. Я богатый человек, Олимпия, — внезапно он обернулся и схватил её за руки, — очень богатый человек! У меня огромный капитал в иностранной валюте и ценностях, который мы увезём с собой за границу. Эта мелкая сумма — пятьдесят тысяч злотых — нужна мне сейчас, сию же минуту, чтобы достать сто тысяч на отъезд. — Он понизил голос и доверительно зашептал: — У меня в Штецине есть надёжный человек, который нам всё устроит. Он занимает там высокую должность. В среду мы будем в Копенгагене. Пойми, эти гроши, пятьдесят тысяч, нужны мне только для того, чтобы не обращаться в банк. Я не хочу уже ничего разменивать, не хочу трогать ни валюту, ни ценности, понимаешь?

— Я прекрасно тебя понимаю, — едва заметно усмехнулась Олимпия. — Ты же знаешь, что я разбираюсь в таких вещах. И хотя не обо всём догадываюсь, но верю тебе. Я ничего не хочу знать, и ничего меня не касается, — добавила она неожиданно окрепшим голосом.

Олимпия решительно поднялась, подошла к небольшому столику и выдвинула нижний ящик. Слегка толкнула стенку ящика и открыла его двойное дно; внизу лежали аккуратно уложенные пачки пятидесятизлотовых банкнотов.

— Бери, сколько тебе нужно, — сказала она.

Меринос встал, медленно приблизился к Олимпии, которая стояла выпрямившись, и бережно взял за плечи. Он был выше её на голову. Несмотря на высокий рост и красивую осанку, она выглядела рядом с ним маленькой, хрупкой и даже какой-то беззащитной. Филипп наклонился и очень нежно поцеловал её в губы.

«Может быть, он действительно любит меня, — подумала Олимпия, вспоминая внезапный взрыв его ревности два месяца назад, — да, он любит меня. А к настоящей любви нельзя быть равнодушной. Слишком это ценная и дорогая вещь», — сказала она себе с профессиональной компетентностью. И словно отвеянная от зерна полова, промелькнуло перед её глазами лицо Витольда Гальского. Олимпия облегчённо вздохнула, покорно прижалась всем телом к Мериносу и крепко поцеловала его влажными мягкими губами.

— Между прочим, — сказал Меринос, слегка отстраняя её от себя, — ты и не догадываешься, что я вовсе не Филипп Меринос.

— Это не имеет значения, — прошептала Олимпия у самых его губ.

Меринос, тяжело вздохнув, поставил ногу на последнюю ступеньку лестницы в семиэтажном доме. «Эти лестницы — одно мучение», — подумал он. И впервые ощутил лёгкое удовлетворение, вспомнив, что уже в понедельник навсегда с ними расстанется.

Меринос не зашёл в кабинет, а направился в самый конец чистого побелённого коридора и стал в открытой двери ванной комнаты. На газовой плите грелся чайник, а рядом, на ящике, сидела Анеля без фартука, читала газету и курила. Она подняла глаза, посмотрела в его лицо и сразу обо всём догадалась.

— Анеля, — спросил Меринос, — все уже собрались?

— Да, — ответила она, не вставая, — у Крушины.

— Слушай, — Меринос вытащил из заднего кармана брюк кошелёк, — скажи Крушине и Лёве, чтобы ко мне зашли. А вот тебе пятьсот злотых. Пойдёшь в аэропорт, на Гожую — знаешь, где, это?

— Знаю, — коротко бросила Анеля.

— Купишь два билета на понедельник, на утренний самолёт до Штецина. Но что бы там ни было, не возвращайся без билетов, ясно?

— Ясно, — небрежно сказала Анеля.

— А вот ещё двести, — продолжал Меринос, добавляя два красных банкнота к пятистам, — сунешь швейцару, кассирше, кому хочешь, но билеты должны быть.

— Хорошо, — неохотно отозвалась Анеля.

— Сама понимаешь, — неискренне улыбнулся Меринос, — мне нужно немного отдохнуть после этой передряги. Хотя бы неделя отпуска, верно?

— Медовая неделя, да? — с презрительной иронией спросила Анеля.

— Хоть бы и так, — сквозь зубы процедил Меринос, меняясь в лице. — А ты мне, Анеля, не тявкай, не то ещё до моего отъезда можешь остаться без глаз. Зачем же тебе быть слепой, правда?

Он повернулся и пошёл в свой кабинет. Анеля протянула вперёд широкие сильные ладони. Закрыла глаза и представила себе, что тут, возле неё, стоит Олимпия Шувар, а она, Анеля, медленно, но плотно закрывает дверь в ванную, а потом долго, с наслаждением душит красивую женщину, сдавливает изо всех сил её высокую белую шею, сворачивает ей голову и пренебрежительным движением швыряет в угол — мягкую, омерзительную. Теперь, когда Филипп Меринос добился желаемого, единственным чувством Анели стала ненависть, а единственной мечтой — несчастливая судьба этой пары. Она открыла глаза, со злостью плюнула на середину ванной комнаты и положила деньги в чёрную потрёпанную сумку с металлическим замком. Потом позвала Крушину и вышла на лестницу.

На третьей площадке лестницы Анеля встретила низенького пана в котелке и с зонтиком в руках. Он медленно поднимался наверх. «А этот карлик причём?» — подозрительно подумала она, но тут же вспомнила, каким тоном разговаривал с ней Меринос, и пошла дальше.

«Где я видел эту женщину? — пытался вспомнить пан в котелке, окидывая Анелю незаметным, но внимательным взглядом. — А! Знаю. Да это же бывшая “Королева Секерок”!.. Неплохое начало».

Крушина и Зильберштейн вошли в кабинет. Меринос сидел за письменным столом.

— Есть билеты, Лёва? — спросил он.

— Есть, — Лёва вынул из кармана пакет и положил на стол.

— А как там дела?

— Порядок. Пацюк действует, мастерские работают. Я передал, пан председатель, то, что вы говорили. Да, ещё… нашли в конторе избитого до потери сознания Китвашевского, но он утверждает, что был пьян в стельку и упал на станок.

— А кто же его так угостил? — спросил Меринос.

— Я, — неохотно буркнул Крушина, — совсем забыл вам сказать. Он вывел меня, проклятый, из равновесия, ну я и врезал ему.

— Да стоит ли об этом говорить? — серьёзно сказал Меринос. — Всё это мелочи. — Он встал из-за стола и вышел на средину комнаты.

— Ребята, — приветливо сказал Меринос, — нас осталось только трое. Ничего не поделаешь. Но этот случай с матчем мы не должны упустить.

— Правда, — неуверенно отозвался Зильберштейн, — но на этой тысяче штук, — он показал на пакет, лежащий на столе, — не разбогатеешь.

— Ясно, — серьёзным тоном сказал Меринос, — но не о том речь. Важно, что мы сейчас остались втроём.

— Не понимаю, — удивился Крушина.

— А я понимаю, — усмехнулся Лёва, — на каждого из нас придётся большая часть — вы это имели в виду, пан председатель?

— Да, — задумчиво подтвердил Меринос, — весь куш мы разделим на три равные части.

— Что мне с того, — меланхолично покачал головой Зильберштейн, — если дома меня уже ждёт милиция. Вчесняк, наверное, рассказал обо всём, клубок распутали по ниточке и добрались до Зильберштейна. — Лёва вытер рукавом бледный вспотевший лоб; на его лице лежали зеленовато-землистые тени, как после тяжёлой болезни.

— Лёва, — криво усмехнулся Меринос, — странно, но я за тебя спокоен: знаю, что ты всё равно выкрутишься. Особенно, если завтра вечером получишь двести тысяч злотых.

— Что-то не видно этих двухсот тысяч, — заметил с насмешливой улыбкой Зильберштейн.

— Так оно и есть, пан председатель, — вежливо, но довольно тупо сказал Крушина; такую тупость часто называют здравым смыслом. — Я тоже их не вижу. Где этот куш? Как его урвать?

Меринос подошёл к письменному столу, распечатал конверт, вынул из него и бережно расправил на столе один билет; узенькая розово-бронзовая полоска жёсткой бумаги лежала ровно, как ценный документ. Потом Меринос вынул из ящика стола пачку пятидесятизлотовых банкнотов в банковской бандероли с чёрной, грубо напечатанной цифрой 100 и подчёркнуто осторожным движением положил пачку возле билета. Лёва и Крушина с минуту молча рассматривали эти лежащие рядом элементы пока ещё не известной им комбинации.

— Роберт, — медленно вымолвил Меринос, глядя на часы, — сейчас двенадцать часов. Поедешь на Сталевскую, к тому, кто подделал нам бланки поручений. Ты его помнишь?

— Помню, — сказал Крушина, — его фамилия Цепурский.

— Да, — кивнул Меринос, — пусть будет Цепурский. Скажешь ему очень просто: «Уважаемый пан Цепурский, вы человек интеллигентный и знаете, как важно сегодня иметь в кармане несколько злотых». Потом отдашь ему этот билет со словами: «Вот образец», а затем покажешь издалека пачку денег: «А вот двадцать тысяч злотых наличными. Так вот, если вы к завтрашнему утру напечатаете тридцать тысяч таких билетов, то эти двадцать кусков будут ваши».

Цепурский начнёт говорить, что сделать это не так-то просто, что ты слишком поздно пришёл, что осталось мало времени на подготовку афёры, что, мол, там клише, водяные знаки, бумага, что это подделка. Тогда ты ему скажешь: «Цепурский, я обманул вас. У меня в руках не двадцать, а сорок кусков. Они все достанутся вам. А как вы устроитесь с типографией, водяными знаками и клише — это уж ваше дело. Даю вам на все шестнадцать часов. Больше трёх тысяч злотых в час — разве плохая плата? Ну так как, соглашаетесь?» Гарантирую вам, ребята, что согласится.

— Только, — пробормотал Зильберштейн, — не понимаю, зачем нам такое количество билетов — целых тридцать тысяч?

— Очень просто, — Меринос сердечно похлопал Лёву по согнувшейся от удивления спине. — Во-первых, мы будем гораздо дешевле их продавать. Мы же честные люди — за левые билеты запросим меньше, чем за настоящие.

— Ну и теснота же будет на стадионе! — с восторженным удивлением воскликнул Крушина. — Вдвое больше проданных билетов, чем нужно! Вот будет толкотня!

— Совершенно верно, — ухмыльнулся Меринос, — об этом и речь. В обстановке такого артистически организованного беспорядка и неразберихи лучше работается. Нужно учесть, что как бы ни схалтурил Цепурский с билетами, через первый контроль с ними обязательно пропустят. Возможно, задержат только у ворот стадиона, но это уже нас не касается. Мы не даём гарантии, что наши клиенты обязательно попадут на трибуны.

Спина Зильберштейна постепенно стала выпрямляться.

— Надо сказать, пан председатель, — проговорил он с нагловатым удивлением, — что вы времени зря не теряете.

— Вот видишь, — сказал Меринос, — что-нибудь придумаем.

— Но как же мы продадим столько билетов? — снова забеспокоился Зильберштейн.

— Сейчас увидишь, — Меринос закурил. — Роберт, где Шая?

— Ждёт в моей комнате, — вскочил Крушина. — Позвать?

Меринос кивнул головой. Крушина открыл настежь дверь, не обращая ни малейшего внимания на то, что она была неплотно закрыта. Не заметил он и небольшой тёмной фигуры, тихонько отскочившей в сторону. Через минуту Крушина вернулся с Шаей. Взявшись за ручку двери, чтобы закрыть её за собой, Шая почувствовал лёгкое, едва ощутимое сопротивление, но был слишком озабочен и взволнован вызовом к Мериносу, чтобы задуматься над тем, почему дверь не закрывается.

— Так это ты Шая? — спросил Меринос после того, как некоторое время изучал вошедшего проницательным взглядом.

Шая вежливо поклонился.

— Я, Шаевский. К вашим услугам, — прошепелявил он и ещё раз поклонился. Теперь он стоял посреди комнаты, между развалившимся в кресле Зильберштейном и опёршимся о стол Крушиной.

Филипп Меринос, держа руки в карманах, медленно ходил вокруг Шаи и мерил его оценивающим взглядом, как премированного коня.

— Слушай, Шая, — сказал он наконец. — Я знаю, ты не остолоп и на всё способен. Хочешь заработать сто тысяч злотых?

Последние слова Меринос проговорил быстро, внимательно следя за выражением лица Шаи. Он был уверен, что такая астрономическая сумма произведёт ошеломляющее впечатление на этого обычного варшавского мошенника в клетчатой шерстяной рубашке и тиковых штанах. Однако Меринос ошибся. Молодое, но уже потрёпанное лицо Шаи не выражало ничего, кроме осторожной заинтересованности; челюсти его были крепко стиснуты, на губах играла циничная усмешка.

«Ого! — подумал Меринос, — это настоящий ас! Первоклассный парень! Карьера ему в будущем обеспечена, если только не сгниёт в тюрьме. Стойкий, хладнокровный негодяй; такой, если понадобится, перережет горло собственному отцу или брату. Куда до него Морицу! Мориц был только способным проходимцем, а этот… сильная фигура».

Шая подождал, пока Меринос нагнулся над зажжённой сигаретой, и только тогда проглотил слюну. Названная сумма через секунду действительно его ошеломила, но предлагавший её человек не походил на того, кто бросает слова на ветер.

— Шеф, — заговорил Шая с едва уловимой нотой фамильярности в голосе, — я бедный парень. Для меня много значит каждый грош, но чем больше сумма, тем больше надо сделать, да? — Произнося эти слова, он старался не обнажать свои беззубые дёсны; его помятое лицо сморщилось в льстивой улыбке.

— Да, — решительно заявил Меринос, — нечего торговаться и прощупывать меня. Ты прав: дело будет простое, но ты с ним справишься. Знать будешь всё, так как станешь руководителем дела.

На небритых щеках Шаи от неожиданности выступил румянец.

— Итак, панове, есть поручение от гражданина Кудлатого, — обратился Меринос к присутствующим. Он снова стоял, за письменным столом, опираясь ногой о сиденье кресла, а плечами — о шкаф. — Ты, Крунк организуешь то, о чём я тебе говорил, а потом немедленно поднимешь на ноги весь билетный отдел. А Шая… — он на минуту умолк, слегка усмехнулся и достал из кармана пачку сигарет, — а ты, Шая, объявишь мобилизацию самых шустрых и ловких парней в Варшаве.

— К чему такой шум? — обеспокоенно спросил Зильберштейн.

— В самом деле, — робко поддержал его Крушина, — зачем привлекать так много людей, разве не хватит одного билетного отдела?

— Нет, — возразил Меринос, закуривая сигарету, на завтра не хватит. Завтра должны быть задействованы двести, а то и больше лихих парней, которые обеспечат людям из билетного отдела все условия для быстрой и продуктивной работы. Завтра придётся работать в бешеном темпе, а потому мы должны втиснуть между контролёрами лучших варшавских специалистов по сбыту левых билетов. Шая, ты пойдёшь на Грохув и на Охоту, на Маримонт и на Волю. Мобилизуешь самых крутых ребят на сегодня, на десять часов вечера, и соберёшь их в развалинах того дома, что на Маршалковской и Свентокшизской. Проведём совещание. И я туда приду.

— Пан председатель?! — с невероятным удивлением воскликнул Крушина.

— Да, и я, — холодно оказал Меринос, — на сей раз и я. В тех развалинах, внизу, в подземелье, есть большой зал. Там их и соберёшь. Ты понял, о чём идёт речь? — перевёл он свой взгляд на Шаю.

— Мне что, — бросил тот, переходя на жаргон, — всё как надо сбацаем, пан председатель.

— Роберт, — распорядился Меринос, указывая на Шаю, — возьми у Вильги и дай ему какую-нибудь машину. Чтобы он не ездил в трамваях. А ты, Лёва, немного поспи. У меня дома, ясное дело, — он сердито усмехнулся, заметив страх на лице Зильберштейна. — Эту тысячу штук возьми с собой, — добавил Меринос, указывая на пакет с настоящими билетами. — Мы завтра продадим их не меньше чем по двести злотых за штуку. В море фальшивых билетов настоящие будут на вес золота, — улыбнулся он, как мальчик, отколовший пакостный, но ловкий номер. — Вот увидите, наши люди сами станут предостерегать от фальшивых билетов. Ну и потеха же будет! Роберт! То, что сделает Цепурский, тоже привезёшь ко мне на Кемпу, а потом…

Он неожиданно замолчал на полуслове, посмотрел на дверь и насторожился; выражение его лица стало тревожным и угрожающим. Все повернули головы туда, куда смотрел Меринос, и увидели, как дверь медленно открывалась. Наконец она отворилась, и на пороге показалась невысокая худощавая фигура в чёрном пиджачке из альпака, в котелке и с зонтиком. Человек вежливо снял котелок, обнажив блестящую лысину, и, словно скромный проситель, озабоченно улыбнулся.

— Можно? — очень робко и вежливо спросил он.

— Вам к кому? — прозвучал в полной тишине металлический голос Мериноса; в этом голосе было старательно скрываемое беспокойство.

— Я, — заколебался вошедший, — в кооператив «Торбинка».

— Директора нет, — вырвалось у Зильберштейна, — он болен.

— Чего вы ищете, пан? — бесцеремонно спросил Меринос. — Что вам нужно?

Пана в, котелке, казалось, ошеломил этот вопрос. Собственно, так оно и было. Он ведь не мог сказать, что хочет передать всех присутствующих в руки милиции. Посетитель лихорадочно искал в памяти аналогичные сцены из прочитанной им в огромном количестве детективной литературы и не находил ничего, что подходило бы к этой ситуации.

— Пан председатель! — вдруг воскликнул Крушина, — это же тот пан, который спас вам жизнь на ярмарке!

Меринос с минуту молчал.

— А-а, тот пан, — криво усмехнулся он. — Вы, вероятно, пришли меня навестить?

— Именно так, — приветливо ответил пан с зонтиком, — меня очень огорчало, что я ничего не знаю о вашем здоровье.

Меринос ощутил необъяснимый, но отчётливый страх.

— Не мог бы я узнать вашу фамилию? — серьёзно и вежливо спросил он. — Я очень хотел отблагодарить вас за оказанную тогда помощь.

— Конечно, почему бы и нет? — благодушно ответил вошедший.

Наступила напряжённая тишина. Крушина, Зильберштейн, Шая, сами не зная почему, почувствовали себя зрителями на драматическом спектакле.

— Моя фамилия, — сказал пан в котелке, — Дробняк, Йонаш Дробняк. Как видите, пан председатель, моё имя в чём-то символично. — Эти слова сопровождались такой непонятной улыбкой, что в сердце Филиппа Мериноса закралось неясное, более того, странное чувство суеверного страха.

— Дорогой пан Дробняк, — сказал Меринос, — на следующей неделе я охотно встречусь с вами за чашкой кофе и постараюсь принести вам что-нибудь на память в знак благодарности за помощь. — По мере того как он произносил эти вежливые слова, Меринос постепенно успокаивался. «Что за наваждение, — подумал он, — этот идиотский страх. Это же всего-навсего симпатичный старик. Ничего он не знает, ничего не слышал». — А сейчас… — улыбаясь, закончил Меринос, — я, видите, очень занят. Работа, работа, дорогой друг. А может быть, вы скажете, что вам нужно, уважаемый пан Дробняк?

Йонаш Дробняк улыбнулся, извиняясь, часто заморгал, после чего слегка поклонился Мериносу и остальным присутствующим. Затем медленно сунул руку под пиджак, будто бы в карман, где обычно носят в целлофановой обёртке удостоверение личности.

— Мне прежде всего нужно, — слегка гнусавя, взволнованно сказал он, — чтобы вы все подняли руки вверх и спокойно повернулись к стене!

С этими словами он вытащил из-под мышки огромный сверкающий браунинг типа «гишпан 9», проявив ловкость и сноровку, свидетельствующие о его умении пользоваться этим оружием, и обвёл дулом комнату, не пропуская никого из присутствующих. Одновременно он отступил на шаг в сторону, чтобы не стоять напротив двери.

Эффект, произведённый его словами и действиями, превзошёл все ожидания. Шая первый поднял обе руки, его светлые глаза отчаянно забегали, худощавое лицо побледнело, однако было видно, что он ни на секунду не перестаёт думать над тем, как бы изменить положение. Зильберштейн застыл с широко раскрытым ртом, лоб его заблестел от обильно выступившего пота; он поднял руки вверх с невероятно изумлённым видом. Медленнее всех поднимал руки Филипп Меринос; его лицо потемнело, шея вздулась, глаза от злости налились кровью — было очевидно, что он и не думает о капитуляции. С него в особенности не сводил внимательных глаз Йонаш Дробняк: вежливый взгляд посетителя мгновенно сменился быстрым, суровым взглядом человека, он которого ничто не ускользнёт.

Всех поразило поведение Роберта Крушины. Он не поднял рук вверх. Сделал два не слишком торопливых Шага и стал возле Дробняка так, что дуло револьвера упёрлось в его, Крушины, живот; затем, склонившись над Дробняком всей своей могучей фигурой, растопырил пальцы правой руки, захватил ею без особого труда лицо Йонаша Дробняка и произнёс почти без злости, скорее насмешливо-снисходительно:

— Ах ты… блоха! — слегка толкнув его левой рукой.

Йонаш Дробняк, будто выброшенный из катапульты, полетел в угол комнаты и упал, опрокинув кресло; падая, он в панике закрыл глаза. Через минуту, живописно лёжа в углу, Дробняк осторожно приоткрыл глаза, удивлённо посмотрел вокруг и спросил:

— Мы ещё здесь? — словно не веря в этот очевидный факт, затем осторожно потрогал карманы. Успокоившись, он с упрёком заметил:

— Это не по правилам, пан Крушина. Так не делают. Очень жаль, что вы действуете не по правилам. Если кто-то говорит: «Руки вверх!», нужно спокойно поднять руки. Как в книжках и фильмах.

Меринос от удивления лишился дара речи; он не знал, смеяться ему или остерегаться револьвера, ещё торчащего в правой руке Дробняка. Дилемму снова решил Крушина. Он сделал два шага по направлению к лежавшему Дробняку, внезапно наступил ему на руку и прижал её к полу. Гримаса боли исказила жёлтое, мгновенно посеревшее лицо лежащего, из повреждённых пальцев выпал револьвер. Теперь Шая и Зильберштейн бросились в угол, и град ударов и пинков посыпался на Йонаша Дробняка. Крушина наклонился, поднял револьвер и отдал Мериносу.

— Оставьте его! — крикнул Меринос, и минуту спустя Йонаш Дробняк, с окровавленным, посиневшим и распухшим лицом, в полуобморочном состоянии стал тяжело подниматься на колени. Шая всё время держал его за лацканы разорванного пиджака.

— Что с ним делать, шеф? — спросил он, зловеще шепелявя; его глаза сузились и превратились в какие-то кривые щёлочки, в которых затаилась звериная жестокость.

Меринос играл револьвером.

— Пока ничего, — буркнул он, — спрячем как его следует. А завтра отдадим гражданину Кудлатому. Тот поговорит…

— Пан председатель! — отчаянно крикнул Крушина. — Этот человек спас вам жизнь, а вы хотите отдать его завтра Кудлатому? Так нельзя!

— Именно потому, что спас, — натянуто улыбнулся Меринос, — мы отдадим завтра, а не сегодня. Это и будет ему наградой.

— Ведь мы уже обезвредили его, — жалобно ныл Крушина, — он получил по рёбрам — будет ему наука. И хватит с него!

Йонаш Дробняк стал на колени и тяжело опёрся о стену. Его распухшие, в кроваво-синих ссадинах губы задрожали.

— Панове, — с усилием вымолвил он, — если вы не выпустите меня до завтра, за мной сюда придёт ЗЛОЙ. Завтра ЗЛОЙ распечатает конверт с подробным адресом и описанием места, где я сейчас нахожусь.

Рука Шаи невольно отпустила отвороты разодранного пиджака. Зильберштейн как-то по-клоунски скривился. Лицо Мериноса перекосилось от гнева.

— Ах, вот ка-ак? — пробормотал он побелевшими губами, — так-то? Ну, тогда будь спокоен, сукин сын. Твой ЗЛОЙ завтра уже ни за кем не придёт. Прекратит свои посещения. На этот раз… навсегда! — он неожиданно резко отвернулся и крикнул Крушине:

— Роберт, открой!

Крушина подскочил к одной из стен, повернул ключ в покрытой лаком белой двери и открыл её: там оказалось нечто похожее на шкаф — он был неглубок, но вместо пола на дне чернело какое-то отверстие. Одним рывком Меринос швырнул Дробняка в шкаф, повернул ключ и спрятал его в карман. Из-за двери послышалось глухое шуршание падающего тела.

3

Шляпы, пуловеры, носки, женское бельё, красиво сложенные шарфики и мастерски завязанные галстуки, тенниски, развешенные на никелированных прутьях, полные платьев, пальто и костюмов стеклянные шкафы — всё это заполнило огромные низкие залы.

Шая быстро и ловко лавировал в плотной толпе покупателей. На трубах центрального отопления, протянувшихся вдоль фронтальной стены, сидели пятеро парней в цветных клетчатых рубашках, с напомаженными и начёсанными на лоб чёлками; на их лицах было скучающее выражение.

— Как дела? — спросил, подходя, Шая.

— Тошно, — ответил один из сидящих.

— Была бы сейчас водка, никто бы не удержал меня здесь, — тяжело вздохнул другой, — и гроша ни у кого из нас нет, хоть иди работать.

— Спокойно, ребята, спокойно, — беззубо улыбнулся Шая, — только без паники. К вам пришёл добрый дядя, то есть я. Ещё сегодня вам перепадёт по несколько злотых, а завтра каждый получит билет на матч.

Лица парней прояснились. Шая наклонился к ним, все сбились в тесную кучку, откуда слышался его шепелявый голос. Через минуту он направился к выходу. Задержался перед огромным, во всю стену, зеркалом. В зеркале отразились фигуры парней в пепельных куртках, сидящих напротив, на балюстраде.

— Чего ждёте, герои? — подходя, поинтересовался Шая.

— Божену и Данку, — ответил один из сидящих, причёсывая светлые волосы.

— Хотите заработать несколько злотых и билет назавтра? — улыбнулся Шая.

— Конечно, хотим!

К парням приближались две юные, очень хорошенькие девушки в ярких кричащих юбочках.

Шая быстро и коротко переговорил с парнями, добавив:

— Сегодня в десять.

— Фифы, — обратился к девушкам тот, что причёсывался, — сегодня нам не до вас. Отправляйтесь-ка домой. Завтра, подруги, тоже не можем, понимаете? Дела. Боля и я получили работу, — кивнул он в сторону стоящего рядом Шаи.

— Будут! — крикнул Крушина, подбегая к затормозившему «гумберу». Будут, пан председатель! Цепурский обещал. Ну и намучились мы, пока нашли всё необходимое для билетов. Я с ним полдня возился. А как морочил мне голову, если б вы знали!

— Садись, — Меринос открыл дверь, — поедем.

Крушина сел, тяжело вздохнул и закурил. В свете уличных фонарей его лицо блестело. На щеках отросла щетина, галстук съехал набок. Тёмные тени залегли под глазами и вокруг перебитого носа. Последние два дня резко изменили облик Роберта Крушины. Меринос с минуту смотрел на него.

— Тебе, Бобусь, надо немного отдохнуть, — посоветовал он.

Тёплая волна разлилась в груди Крушины: эти слова были для него лучшей наградой.

«Выдержит ли? — холодно подумал Меринос, — мне завтра будет нужен».

Оливковый «гумбер» остановился возле нового здания на улице Сенкевича. Из машины вышел Крушина, за ним — Меринос. Они перешли Маршалковскую и направились на угол улицы Монюшко. Перед ними раскинулась огромная площадь, в центре её горели яркие лампы. Ночная смена асфальтировала проезжую часть возле высотного дома, кремовые панели которого отражали синеватый вечерний свет.

Улица Монюшко была невелика; вокруг оставшихся развалин всюду возвышались дощатые заборы. Когда-то здесь стояли здания крупных банков, сберегательных касс и благотворительных обществ. Чёрные, высокие, массивные, с обгоревшими стенами за невероятно тяжёлыми колоннадами, они не сегодня-завтра должны были исчезнуть, уступив место плановым застройкам. Это было одно из последних пристанищ мрака и теней среди светлого простора самой большой площади в Европе.

Меринос толкнул косо навешенную калитку в заборе и оказался на заваленной осколками площадке. Протянул руку с часами к полосе света, падающего с улицы. Было десять минут одиннадцатого.

— Никого нет, — забеспокоился Крушина, — неужели Шая провалил дело?

— Наверное, заходили с той стороны, — буркнул Меринос. Он указал на тёмную массу железобетонного корпуса с облупившимися стенами; сквозь мощные бетонные перекрытия между высокими этажами просвечивало тёмное небо; ржавые железные рельсы, стальные балки и прутья — всё это сплелось в фантастический клубок. Меринос, минуя кучи битого кирпича, сразу же направился к руинам, прошёл ощетинившееся разбитыми балками пространство на месте существовавшего когда-то большого вестибюля и обнаружил широкую, заваленную кирпичом лестницу, которая вела в подвал. Оттуда доносился глухой многоголосный гул. Он замедлил шаг, закурил, глубоко затянулся и отшвырнул только что зажжённую сигарету. Затем по лестнице спустился вниз.

Огромный низкий зал являл собой картину страшного разорения. Мраморные в прошлом стены обвалились и обгорели. В проломленном потолке зияли огромные тёмные дыры, откуда выглядывали обрывки ржавых перекрученных прутьев или торчали причудливо изогнутые огромные железные балки; дыры в полу обнажали нижние перекрытия, сожжённые трубопроводы и разбитые котлы.

И всюду — на выступах стен, на железных балках и рельсах, на кучах кирпича и обгорелого железа, на обгоревших балюстрадах — сидели люди. Кто дал им свечи, которые они держали в руках, — позаботился об этом Шая или люди сами додумались до этого, — Меринос не знал. Мигающие огоньки свечей бросали тысячи изменчивых теней и бликов на худые и полные, продолговатые и круглые лица, на тёмные и светлые, блестящие от бриллиантина волосы, выделяли контуры фуражек и беретов на головах, отражались в наглых, вызывающих, тёмных и светлых глазах. Увидев этих людей, Филипп Меринос ощутил новый прилив оптимизма.

— Шеф, — послышался сбоку голос Шаи, — можем начинать?

Меринос отодвинул Шаю плечом и вышел на середину зала. Его огромный силуэт без лица, словно чёрный знак вопроса, встал над гулом приглушённых голосов, и шум начал постепенно стихать. Меринос стоял неподвижно и молчал. Когда на нём сосредоточилось всеобщее внимание, а молчание стало угнетающим и нестерпимым, он высоко поднял руку, описал ею круг и крикнул:

— Ребята!

Было в этом призыве что-то такое, что задело сердца незнакомых ему людей. Наступила тревожная тишина. Филипп Меринос почувствовал: каждое его слово упадёт, как зерно в плодородную землю. Глухое эхо подземных руин повторило слоги: «…бя-та… бя-та!..»

— Варшавская шпана! — голос Мериноса был низким, приглушённым, но энергичным. — Завтра день расплаты! Пятьдесят тысяч человек придут завтра на стадион, один человек должен там остаться. Мёртвым остаться на земле! Это человек, который отравил вам жизнь в этом городе, — знаете, о ком я говорю!

Будто злое рычание прокатилось по толпе слово. Глухой гул нарастал со всех сторон. Свечи дрожали в нетерпеливых руках.

— Тихо! — гаркнул Меринос. — Тихо, а то ещё кого-нибудь сюда накличете. Я ещё не окончил. Завтра каждый из вас получит билет на матч. Это подарок от гражданина Кудлатого.

— Да здравствует Кудлатый! — разнёсся ликующий пьяный крик. Ещё секунда, и он распространился бы, как пожар среди сложенного в одном месте хвороста, если бы не Шая, одним прыжком очутившийся рядом с незадачливым крикуном; по дороге он сорвал с чьей-то головы шапку и заткнул ею разинутый рот.

— Только без манифестаций! — в голосе Мериноса зазвенела нотка горького юмора. — Ведь мы в центре города. И хотя завтра милиция поблагодарит нас за оказанную услугу, сейчас я предпочитал бы не вступать с ней в контакт. Ну как, коллеги?

Весёлый смех. «Да!.. Да уж точно!.. Конечно!..» — откликнулись слушатели.

— Помните, панове, — казалось, Меринос заискивал перед своими слушателями и в то же время смеялся над ними, — что общество смотрит на вас! Вы должны освободить Варшаву от опасного бандита и за это получите по билету на самый интересный матч сезона. Будете действовать по закону, и в этом ваша сила! Закон и справедливость на вашей стороне, а потому каждый камень и каждый кусок железа, которыми вы завтра воспользуетесь, пригодятся.

Пьяное бормотание и шум, доносившиеся из задних рядов, внезапно стихли. Запахло преступлением, неизбежным, неотвратимым… Сейчас здесь не было никого, кто бы считал, что ЗЛОЙ может завтра остаться в живых. Полученный приказ как бы зажал присутствующих здесь хулиганов и грабителей в невидимые тиски жёсткой дисциплины. И вдруг маленький щуплый подросток, стоявший рядом с Шаей, вынул из кармана правую руку, заложил в рот два пальца и пронзительно свистнул. С минуту в тучах сигаретного дыма вибрировал одинокий протяжный свист; затем его поддержал ещё кто-то, и через секунду балки и заборы задрожали от мощного, бешеного свиста многих людей.

Меринос склонил голову, словно актёр, растроганный своим выступлением. Тогда же как знак уважения полетела и первая бутылка из-под водки; она описала небольшую дугу и разбилась у ног Филиппа Мериноса. Со всех сторон, как букеты цветов, полетели бутылки, четвертинки и поллитровки; свист то затихал, то вновь усиливался. Вокруг Мериноса блестели уже груды битого стекла. Он стоял среди осколков, словно тореадор-победитель на забросанной шляпами арене, испытывая подлинное умиление. Прощался со своим миром, своим окружением.

Филипп Меринос вошёл в комнату, и Олимпия заперла за ним дверь на ключ.

— Вот билеты на самолёт, отлетающий в понедельник, — сказал Меринос. — Отправляемся, Олимпия, утром.

Он бросил на стол два билета. Обвёл взглядом большую комнату и довольно улыбнулся: комната выглядела, как после переезда, — всюду выдвинутые ящики, разложенные чемоданы, разбросанная одежда.

— Ты уже укладываешься, — улыбнулся Меринос; он очень любил сейчас Олимпию за её активность, решительность и быстроту в осуществлении самых опасных планов. «Наконец-то есть женщина, по-настоящему достойная меня», — с гордостью подумал он. Притянув Олимпию к себе, он крепко поцеловал её в полуоткрытые губы, от которых пахло дорогой помадой. Сильное гибкое тело Олимпии мягко и послушно прижалось к Мериносу. У него задрожали ноздри.

— Да, — медленно произнесла Олимпия, — укладываюсь. Но не знаю, поеду ли с тобой.

— Как это? — Меринос застыл от удивления. — Я думал, ты уже решила окончательно. В конце концов, — и в его голосе прозвучали нотки такой жестокости, что у Олимпии мороз пробежал по спине, — в конце концов… — протяжно повторил Меринос, — ты много знаешь, Олимпия… Слишком много, чтобы отступать назад. — На его лице выступили красные пятна, глаза зловеще бегали.

Олимпия опустилась на топчан, всей своей позой выражая отчаяние.

— Филипп, — начала она, — слушай… Я не так уж молода. У меня не хватит сил всё начинать с самого начала. Здесь у меня есть какая-то база, я стою на собственных ногах, а там, за границей… я буду никем. Я верю в твою любовь, это правда, но, знаешь, в жизни всё может случиться. Давай останемся здесь, я выйду за тебя замуж, несмотря ни на что, ни на какие обстоятельства. Только останемся здесь.

— Это невозможно, — хриплым голосом сказал Меринос.

— Ты ведь доверяешь мне, веришь? — прошептала Олимпия; её красивые, сейчас полные послушания глаза искали взгляда Мериноса.

— Я никому не верю, — с трудом вымолвил Меринос, — но ты мне не изменишь. Я бы убил и тебя, и себя.

— Знаю, — коротко ответила Олимпия, — и не изменю тебе. Не потому, что боюсь, а потому, что ты меня любишь по-настоящему, а я не могу платить изменой за любовь.

— Поедешь, — решительно сказал Меринос, — должна поехать. Не о чем и говорить.

— Не знаю, — Олимпия покачала головой; другое лицо, лицо человека из небытия, мелькнуло в её воображении: Витольд Гальский улыбался своими ясными насмешливыми глазами. — Останься сегодня у меня, — шепнула она, поднимаясь, и всем телом прижалась к Мериносу, — я соскучилась по тебе. Останься, — робко повторила Олимпия.

— Нет, — чересчур громко возразил Меринос, — не останусь. Разве что завтра, когда всё уже будет позади. Слишком долго я ждал тебя, чтобы твоё возвращение не было полным триумфом. Сейчас, здесь, — он указал на беспорядок в комнате, — это не условия для того, чтобы отметить наш большой праздник. Настоящее счастье начнётся в Копенгагене, потому что счастье невозможно, когда нет покоя.

— Ты прав, — согласилась Олимпия.

Филипп Меринос выпустил её из объятий.

— Я тоже иду укладываться, Олимпия, — он сказал это через минуту, как бы оправдываясь, — у меня была тяжёлая работа, я очень устал. — Он замолчал, но в его голосе и позе угадывалось желание чем-то поделиться.

— Что же ты делал? — тихо спросила Олимпия, не глядя на него. Она хотела ему помочь.

— Я тяжело работал, — хрипло произнёс Меринос, — готовился к завтрашнему дню. Мои люди — самые отпетые варшавские ворюги, понимаешь? А с ними тяжело работать.

— Нет работы, позорной для человека, — неестественно весело подхватила Олимпия, — однако любая работа утомляет.

Она подошла к Мериносу и нежно поцеловала его в лоб. Что-то материнское было в этом поцелуе, и Меринос благодарно склонился к рукам Олимпии. И в ту же минуту понял, что должен на двадцать четыре часа выбросить из головы Олимпию Шувар, если хочет спасти свою жизнь — только жизнь.

Лёва Зильберштейн сдвинул два широких кресла и поставил между ними третье. Меринос бросил ему простыню, подушку и одеяло. Лёва разделся, умылся и лёг. Он тяжело вздыхал и беспокойно ворочался с боку на бок.

— Пан председатель, — тихо позвал Лёва.

— В чём дело? — флегматично откликнулся Меринос.

— Как вы думаете, получится у нас завтра?

— Получится.

— А мне что делать? Как по-вашему? Простите, — он приподнялся на локте, — что забиваю вам голову. Но я хотел бы посоветоваться с вами.

— Говори, Лёва, — благосклонно разрешил Меринос; он лежал на спине, уставившись в потолок, и глубоко затягивался сигаретой.

— Я думаю, пан председатель, если наш номер пройдёт и я получу свою часть, то надо будет приземлиться на пару недель где-нибудь в Мазурах. Или на Западе. У меня там есть один кореш, он поможет, тем более, что деньги будут, — в голосе Зильберштейна слышалась мечтательность. — Эти несколько грошей пригодятся. А если что… если здесь не утихнет, придётся дёрнуть в Берлин, верно? Когда есть немного злотых, то всё возможно, правда ведь, пан председатель?

— Правда, — тихо ответил Меринос.

— За границей у меня есть родственники. Не дадут пропасть, — голос Зильберштейна звучал спокойно и удовлетворённо, — вот если бы только эти несколько злотых, ох, если бы они были!

— Спи, Лёва, — доброжелательно посоветовал Меринос, — тебе надо отдохнуть до завтра. Уже поздно. Спокойной ночи!

— Спокойной, ох, спокойной! — встревоженно и неуверенно ответил Лёва.

Меринос нажал кнопку, и апельсиновый свет ночника расплылся во мраке. Комнату заполнила темнота и меланхолические вздохи Лёвы Зильберштейна, которому долго не удавалось заснуть.

4

Йонаш Дробняк осторожно приоткрыл правый глаз — темно, открыл левый — тоже темно. Тогда он в ужасе закрыл оба глаза и снова открыл. Всё та же темень. Его охватило отчаяние, однако где-то на дне этого отчаяния было спасение. «Если я в отчаянии, значит, живу», — улыбаясь, перефразировал он основной тезис рационалистической философии. Только теперь Дробняк ощутил в затылке острую рвущую боль. Одновременно он сообразил ещё кое-что: его не взорвали; он только что пришёл в себя после потери сознания; не видит он по очень простой причине — потому что лежит в темноте.

Осторожно, с предельной точностью продумывая и рассчитывая каждое движение, он решил проверить карманы пиджака. Потихоньку, готовый тут же отдёрнуть руку, сунул её в карман. Оба тюбика лежали на месте.

«Странно, — подумал Дробняк, вспоминая пережитое, — действительно, странно! Меня бросали во все стороны, били и толкали, я долго падал вниз, в какую-то таинственную шахту, и тюбики не взорвались! Удивительно!» Он чуть шевельнулся, застонал от боли и сел — немилосердно болели кости.

Преодолевая боль, Дробняк повернулся на бок и пополз: ладонями и коленями он опирался на неровный, засорённый, не покрытый досками пол, усыпанный камешками и крупными кусками цемента, какой обычно бывает на незавершённых стройках. Так он продвинулся на полметра вперёд; острые камешки рвали брюки на коленях.

Наконец шатаясь, Дробняк поднялся и с огромным трудом извлёк из кармана спички. Первый огонёк быстро погас, второй горел до тех пор, пока слегка не обжёг ему пальцы. Помещение, где он очутился, представляло собой низкую, тесную, сбитую из досок клетку, из которой не было выхода — ни окон, ни дверей; вверху чернела дыра шахты, идущей с верхнего этажа, из кабинета председателя кооператива «Торбинка». Падение, несомненно, смягчилось покатостью шахты. «Как она устроена?» — задумался Дробняк. И вдруг в его мозгу всё прояснилось: он вспомнил неотремонтированный шестой этаж, под рестораном кооператива. «Понимаю, — довольно кивнул он головой, — мы выяснили положение, теперь надо выбираться отсюда».

Новая спичка осветила вынутые из кармана часы, показывающие десять, ещё одна высветила котелок на полу и зонтик рядом. Тёплое умиление разлилось в сердце Йонаша Дробняка, когда он увидел свои вещи. «Неплохая примета», — обрадовался он, в приливе оптимизма резко поднял голову и, вскрикнув, снова быстро её наклонил, так как ударился о выступ стены. «Во всяком случае, — подумал Дробняк, поднимая зонтик и надевая на голову котелок, — несмотря ни на что, я не выпустил из рук своих дорогих вещей». Ещё раз зажёг спичку, измерил расстояние, прошёл в самый дальний угол клетки, разогнался и с размаху ударил плечом в одну из стен своей тюрьмы. Доски даже не дрогнули, а Йонаш Дробняк, тяжело вздохнув, стал растирать ушибленное плечо.

На минуту он присел в углу, затем вскочил и, пробормотав вполголоса: «Ну что же. Другого выхода нет. Надо рисковать», — извлёк из кармана большой носовой платок и складной ножик. Оторвал длинную тонкую полоску ткани, подошёл к самой узкой стене клетки, стал на колени, положил на пол полоску, вытащил из кармана тюбик, открутил крышку, сорвал капсюль и, осторожно шаря в темноте, насыпал немного порошка на фитиль. Затем аккуратно, рассчитывая каждое движение, зажёг спичку, поднёс её к фитилю, судорожно схватил зонтик, прижал к голове котелок и отскочил в противоположный угол клетки, вжимаясь в стену.

Несколько секунд стояла полная тишина, и Йонаш Дробняк даже выругался, думая, что фитиль погас. Он уже сдвинул котелок со лба на затылок, чтобы начать всё сначала, когда вдруг раздался взрыв, и котелок съехал ему на глаза, почти до старомодного высокого целлулоидного воротничка.

Дробняк крепко ухватился за плотные поля котелка и, слегка пошатываясь, принялся обеими руками тянуть его вверх, не выпуская из правой руки зонтик. Так он, ничего не видя, дошёл до проломанной взрывом стены. Сделал ещё шаг — и в ту же секунду ему посчастливилось стянуть с ушей котелок. Момент был крайне ответственный, ибо именно в эту секунду, почти одновременно, произошло несколько очень важных событий: ручка зонтика, которую Дробняк судорожно сжимал в руке, зацепилась за деревянную фрамугу, и с его побелевших губ сорвался крик ужаса, затем послышалась сердитая брань.

Оказалось, что он повис на собственном зонтике, зацепившись за наружную стену семиэтажного здания; под ним раскрылась шестиэтажная пропасть, заканчивающаяся внизу расщелиной Пружной улицы. Снизу, из окна пятого этажа, находившегося под ногами повисшего Дробняка, сердитый голос угрожал:

— Вот погодите, сукины сыны, поднимусь наверх, надаю вам затрещин! Капсюли им ночью понадобились, салютами развлекаются, как на Пасху! Я вам покажу салюты!

Нужно было действовать и что-то решать: либо звать на помощь, рассчитывая на то, что обладатель сердитого голоса немедленно откликнется на призыв, либо выбираться наверх самому. Всю свою волю Йонаш Дробняк напряг в мгновенном решении — продолжать борьбу: не время было прибегать к чьей-то помощи.

Тяжело дыша от усилий и страха, он опёрся ногами об оконный карниз пятого этажа и, цепляясь разбитыми пальцами за лепные украшения и фигуры фасада, начал опаснейшее восхождение. Ещё раз передвинул зонтик, который судорожно сжимал в руке, снова ухватился за карниз и, наконец, оказался на изувеченном взрывом, разбитом на мелкие куски пороге деревянной клетки, словно на горном уступе в Татрах.

Только теперь его затрясло от пережитой тревоги, наступила обычная реакция после предельного нервного напряжения. Через минуту Дробняк уже спокойно смотрел в пропасть под собой, как бесстрашный альпинист. «Да будет благословен этот архитектурный стиль, — благодарно подумал он, — все эти карниз украшения, каменные фрукты, гирлянды, листья и изобилия над окнами! Их я должен благодарить за св незабываемое путешествие вверх по вертикалью стене».

Выяснилось, что взрыв имел и другие последствия: кусок вырванной сбоку доски открывал проход среди строительных лесов и перекладин неотремонтированного шестого этажа. Дробняк крепче сжал зонтик, поправил котелок, отряхнул брюки, аккуратно одёрнул пиджак и двинулся вперёд, в неизвестное — в лабиринт тесных проходов и тупиков.

Наконец он добрался до узкой разрушенной деревянной лестницы без перил. Ступени немилосердно скрипели, и с каждым звуком Йонашу Дробняку казалось, будто ему в сердце кто-то вонзал кинжал. Ступал он медленно, осторожно, рассчитывая каждый шаг, и уже через несколько минут остановился перед дверью из неструганых досок. Нажал на железную скобу, дверь открылась, пронзительно взвизгнув несмазанными петлями Дробняк переступил порог сначала одной, потом второй ногой и оказался в небольшом тёмном свежепобелённом коридоре. Здесь было пусто и тихо, а главное, пол покрывала дорожка из рогожи, скрадывающая звук шагов.

Коридор поворачивал под прямым углом налево; в углу виднелась открытая дверь в большую ванную комнату, где горел свет. Здесь, между ванной и газовой плитой, стояла раскладушка, на которой спала женщина с толстым лицом; Йонаш Дробняк встретил её утром на лестнице, когда шёл в кооператив «Торбинка».

— «Королева Секерок», — тихонько прошептал Дробняк.

С раскладушки доносился храп измученного тяжёлым сном человека: почти пустая бутылка из-под водки и перевёрнутая вверх дном рюмка на полу, рядом с головой спящей, всё объясняли. Дробняк обнаружил в двери ключ и, тщательно заперев ванную, спрятал его в карман.

Коридор вёл к парадному входу. Дробняк стал перед дверью кабинета председателя кооператива «Торбинка» и слегка нажал на скобу. Дверь была заперта на ключ. Дробняк быстро достал из заднего кармана брюк небольшой пучок стальной проволоки с загнутыми концами. Он сдвинул котелок на затылок и приступил к работе.

Под котелком на жёлтом лбу блестел пот; из пересохших губ, которые Дробняк то и дело закусывал, текла кровь, но замок не поддавался. Пальцы Йонаша Дробняка ежеминутно меняли проволоку, движения этих пальцев, короткие, скупые, неуловимые, напоминали движения хирурга-виртуоза. И вдруг, будто под действием страшных заклятий, а не физического вмешательства, побеждённый замок звякнул. Дробняк с торжеством выпрямился: дверь открылась. Он вошёл в святая святых кооператива «Торбинка».

Дробняк включил верхний свет и стал в центре комнаты. Медленно, внимательно осмотрел всё вокруг: шкафы, столик, письменный стол, окна, кресла, ковёр. Подошёл к письменному столу, выдвинул ящик и даже улыбнулся от приятной неожиданности: там лежал его револьвер. Он поспешно спрятал его в карман. Ещё раз обошёл комнату, наклоняясь над каждой вещью. Затем опустил шторы, запер дверь, дважды повернув подобранный к замку стальной прутик, погасил верхний свет, зажёг настольную лампу, выдвинул ящики и стал спокойно осматривать их, один за другим.

Каждую минуту он извлекал какой-то документ-счёт или поручение и аккуратно складывал их в отдельные стопки. Так он работал более часа. Когда все ящики были детально изучены, Йонаш Дробняк вздохнул, вытер рукавом пот, выступивший из-под котелка, который он не снимал с головы, и закурил сигарету. Глубоко затянулся и посмотрел на часы: было пять минут первого.

Дробняк стал перед этажеркой с бухгалтерскими материалами, нежная улыбка тронула его губы. Ловким движением он снял несколько толстых книг и скоросшивателей, положил их на письменный стол, удобно устроился в кресле и принялся изучать со вкусом, пониманием и знанием дела.

Дробняк брал один за другим новые и новые материалы, читал, проверял, изучал. По тому, как он, переворачивая страницы, водил пальцем по столбикам цифр, всем этим сальдо, конто, дебетам и остаткам, было видно, что Йонаш Дробняк — прекрасный специалист в данной области. Всё более широкая, удовлетворённая улыбка расцветала на его лице, как у бухгалтера, у которого сходятся самые сложные подсчеты. Время от времени он что-то помечал в лежавшем перед ним блокноте.

Каждый раз, когда Дробняк сталкивался с такими простыми названиями, как «Отдел торговли кирпичом», «Отдел автотранспорта», «Отдел витаминов», он вздыхал и причмокивал от удивления.

Наконец Дробняк оторвался от книг и глубоко задумался. Когда он поднял голову, взгляд его упал на телефонный аппарат, стоявший на письменном столе. «Что это? — подумал Дробняк, — переключатель? Интересно, к какому телефону?» И действительно, к телефонному аппарату был прикреплён переключатель старого типа — небольшая металлическая ручка, передвигающаяся в сторону или вверх.

Йонаш Дробняк вышел из кабинета и заглянул ещё в две комнаты. Телефона не было нигде. Не без труда он открыл дверь в мастерскую, где изготовляли расчёски, сумки и другие мелкие предметы из пластмассы, внимательно осмотрел широкий, изобилующий закоулками зал. На столе мастера он увидел аппарат, но это был телефон с совершенно другим номером. Йонаш Дробняк вернулся в кабинет председателя и опять углубился в торговые книги.

«Магазины кооператива “Торбинка” на улице Багно, номер… Во дворе…» — прочитал он вслух, и сердце забилось сильнее. И снова его взгляд упал на телефон. Он поднялся, поправил котелок, взял зонтик, навёл порядок на письменном столе и этажерке, погасил свет и покинул контору.

— Улица Багно… Во дворе… — повторил он вполголоса.

5

Филипп Меринос открыл глаза и посмотрел на часы: было около семи. На сдвинутых креслах тяжело храпел Лёва Зильберштейн. Меринос встал, надел халат, пошёл в ванную, побрился, принял душ и поставил в кухне воду на чай. Всё это он делал спокойно, не спеша, даже что-то насвистывая. Затем достал из шкафа, встроенного в стену, великолепный кожаный несессер и освободил его от туалетных принадлежностей; теперь это был солидный чемодан из дорогой жёлтой кожи. Меринос поставил чемодан на столе и тряхнул мускулистую Лёвину руку, свесившуюся из-под одеяла. Зильберштейн вскочил, как мальчик, преследуемый кошмарами.

— Что случилось? — вскрикнул он.

— Ничего, — улыбнулся Меринос, — вставай! Добрый день — и за работу.

В эту минуту зазвонил телефон. Меринос поднял трубку.

— Это ты, Бобусь? Да, да, — он широко улыбнулся. — Приезжай сюда, только сейчас же. — Положил трубку и бросил нервно вздыхающему Лёве: — Билеты уже готовы.

Лёва, как пружина, выскочил из-под одеяла.

Через десять минут в дверях появился Роберт Крушина. Он был грязный, вспотевший, помятый после бессонной ночи, но преисполненный энергии.

— Пакет с билетами я оставил в машине, — сказал он.

— Хорошо, — ответил Меринос. — Иди, Роберт, прими душ. — Он подошёл к шкафу, вынул чистую шёлковую сорочку, бельё и чистые носки. — Переоденься, — он бросил вещи Крушине, — чтобы имел человеческий вид. Сегодня воскресенье.

Крушина благодарно улыбнулся.

— И такой матч, — добавил Меринос.

Через четверть часа Крушина и Зильберштейн стоя пили чай.

— Вот чемодан, — сказал Меринос, подавая Лёве жёлтый кожаный несессер, — это для денег. Дело простое: возьмите «гумбер» и поезжайте сейчас же вниз, поближе к стадиону, а то потом перекроют все дороги для автотранспорта. Поставишь машину возле жилых корпусов, там есть въезд для автомашин.

— Знаю, — не задумываясь, ответил Крушина. — Мне объяснять не надо. Там пусто и спокойно.

— То-то же, — поспешно бросил Меринос, — там и остановитесь. О месте стоянки могут знать только люди из билетного отдела. Они будут приходить за билетами и разносить их оттуда по городу. Таким образом, будете действовать, так сказать, в самом центре циклона. Понятно, Лёва?

— Понятно, — сказал Зильберштейн.

— Все деньги — в этот чемодан, — ещё раз напомнил Меринос. — Выручку подсчитаем вечером. Вот что, Роберт. Пока вы там устроитесь, выдай Шае билетов пятьсот для ударной группы. И пусть он расставит своих в районе площади Гжибовского и никому не даёт билетов без моего разрешения. Я приеду туда. Понял? Всё ясно?

— Будет сделано, — заверил Крушина.

— Ясно, — повторил Лёва и взял в руки чемодан.

Меринос проводил обоих до двери.

— Пан председатель, — проговорил Крушина, внезапно возвратившись, — а что будет с тем типом? С тем, который наверху? Ну, с Дробняком?

— Ничего, — усмехнулся Меринос, — пусть пока что посидит. Завтра, когда со всем покончим, поговорим с ним. Возможно, мне удастся что-нибудь для не сделать. Лишь бы перестал фокусничать.

Лёва и Крушина сбежали вниз. Меринос возвратился в комнату и извлёк из тайника второй чемодан. Это был чёрный авиационный саквояж из дорогой блестящей кожи, вместительный и очень лёгкий. Он бросил в него бельё, костюм, туалетные принадлежности. Затем снял со стены большую картину — сверкнула стальная крышка врезанного в стену сейфа. Меринос открыл его, вытащил кипу ценных бумаг и кинул их в чемодан. После этого принёс из кладовой две литровые бутылки водки и положил в саквояж между одеждой и бельём. Спустился вниз, поставил чемодан на заднее сиденье маленького «вандерера», закрыл дверцу и поехал в город. Туча пыли ударила в ветровое стекло машины.

На улице лежали полосы неподметённой пыли и мусора. Пыль выедала глаза.

— Идут на стадион, — сказал ЗЛОЙ, протирая засыпанные пылью глаза. Он посмотрел в глубь Иерусалимских Аллей; отовсюду двигались людские потоки в одном и том же направлении. Генек Шмигло взглянул на часы.

— Сейчас ещё только половина десятого, — удивился он. — Семь часов будут ждать на таком ветру. Ну и фанаты!

— Вынуждены добираться уже сейчас, если хотят что-нибудь увидеть хотя бы со стоячих мест, — улыбнулся ЗЛОЙ.

— Шеф, — спросил Генек, — как быть с той машиной? Может, побежать за ней? Это прекрасная машина, новая «Варшава». Товарищ займёт мне на сегодня. Такой моторчик может нам ещё пригодиться, — многозначительно договорил он.

— Хорошо, — сказал ЗЛОЙ, — беги, возьми машину, потом спустишься вниз и остановишься вон там, между жилыми корпусами, на Пшемысловой. Знаешь, там есть такие просветы с улицы. Тихо, спокойно и до стадиона близко. Забери Компота и Калодонта. Вместе пойдём на матч.

— Ребята, — обратился Зильберштейн к парням в надвинутых на глаза фуражках, столпившихся в воротах обшарпанного каменного здания на Мокотувской улице, — здесь по пятьдесят штук. Сейчас можете продавать… — он взглянул на часы: было около десяти, — по сто злотых за штуку. Через час жду вас на площади Спасителя, возле костёла. Кто продаст свою порцию, придёт за новой. Билетов хватит, не стоит скупиться и ограничивать покупателей, надо действовать. И работать пока что подальше от дорог, ведущих на стадион. Там сейчас размещаются кордоны милиции и войска. Только последний удар нанесём возле стадиона. Ещё одно: наша база вон там, между корпусами на Пшемысловой, недалеко от стадиона. На спокойной, тихой улочке, знаете где?

— Как не знать, — сказал кто-то, — мы уже работали там с Морицем.

— Хорошо, — кивнул Зильберштейн, — а подвижная наша база вон, — добавил он, высовываясь из ворот и показывая на оливковый «гумбер», стоявший у тротуара.

— Мацеяк, — сказал поручик Дзярский, — мы не имеем никакого отношения к организации этого матча. И потому просто пойдём на стадион втроём, с Клюсинским — как зрители, хорошо?

— Охотно, пан поручик, — улыбнулся Мацеяк, — оденемся в гражданское, да?

— Очевидно, — произнёс Дзярский, — к чему на идти в форме? Итак, — он посмотрел на часы: была половина одиннадцатого, — сейчас пойду слегка подкреплюсь. Давайте в пять встретимся здесь, в канцелярии. Возьмём «ситроен» и как раз успеем. Только вот погода, — задумался он, подходя к окну, — может испортить весь матч, верно?

Не доходя до ворот, Филипп Меринос встретил Шаю.

— Пан председатель, — сказал тот, прикрывая рот поднятым воротником пиджака. — Со мной люди. Как с ними быть?

— Сколько их? — спросил Меринос.

— Много, — беззубо улыбнулся Шая, — и всё время подходят новые.

— Получил от Крушины билеты?

— Получил.

— Тогда дай первой сотне билеты; пусть крутятся возле Аллей и Пенкной, пусть поднимут шум. Ребятам будет легче работать в такой неразберихе, понимаешь?

— Понимаю, — фамильярно усмехнулся Шая, — у вас, пан председатель, котелок таки варит, — добавил он с искренним удивлением.

— Через час, — сказал Меринос, — пустишь ещё двести человек, а остальные, сколько бы их ни было, пусть подождут и пойдут со мной на последний штурм. Ты, Шая, должен стоять на страже и не двигаться с места. — Он показал рукой на уборную вдалеке, на площади Гжибовского. — Поедешь вместе со мной.

— Хорошо, — кивнул Шая.

Меринос вошёл в ворота.

Шая направился к руинам за костёлом Всех Святых: на штабелях кирпича и поваленных бульдозерами развалинах, сидели парни в фуражках, беретах, куртках из тика, в пёстрых сорочках.

— Ребята! — крикнул Шая, и его вмиг окружила плотная толпа ожидающих. — Сейчас пойдёт первая группа, — продолжал он выкрикивать, вытаскивая из кармана кучу билетов и слюнявя пальцы. Лес рук с жадностью устремился к нему. — Спокойно, коллеги, спокойно, — нагло улыбнулся Шая. — Вы попали в пункт продажи самых дешёвых билетов и пойдёте на самый интересный матч сезона, но, если я дам их вам совсем бесплатно, это вас только испортит. Платите по пять злотых за каждый.

Со всех сторон потянулись к Шае пятизлотовые бумажки, зашелестевшие на ветру в дрожащих пальцах.

Филипп Меринос поднялся наверх и открыл контору. Ему сразу же бросилось в глаза, что заперта ванная. «Неужели Анеля ещё спит? — подумал он. — Не может быть!» Он открыл дверь в свой кабинет. Кабинет выглядел так же, как и вчера вечером, когда Меринос его оставлял. «Всё равно, — решительно подумал он, — так или иначе, это следует сделать. Минута малодушия может стоить слишком дорого». Он вышел из кабинета, прошёл по коридору, свернул в сторону, открыл дверь из неструганых досок в конце коридора и спустился по узкой скрипучей разрушенной лестнице вниз. Наконец добрался до обитой деревянными щитами кладовой, пристроенной с внешней стороны дома, остановился, сунул руку в задний карман брюк и вытащил большой револьвер. Уверенным движением Меринос открыл старательно замаскированную в стене пристройки дверцу. Поток дневного света ворвался в мрачное тесное помещение. Меринос побледнел. Его глаза зловеще забегали: кладовая оказалась пустой. В стене, выходившей на улицу, зияла большая дыра.

— Неужели удрал по водосточной трубе? — прошептал он наконец побледневшими губами. — Вот так герой! Как он просадил такую дыру? — Меринос не мог оторвать взгляд от странной дыры в стене. Через минуту, однако, опомнился, спрятал револьвер, побежал снова наверх и ворвался в кабинет. Ещё раз окинул всё внимательным взглядом. Со стороны коридора, из ванной, донёсся страшный крик, приглушённый запертой дверью:

— Откройте! Откройте! — вопила Анеля.

Меринос ринулся было в ванную, но замер на полдороге: поражённый мгновенно осенившей его мыслью, он подбежал к письменному столу и выдвинул ящик. Револьвер Йонаша Дробняка исчез. Филипп Меринос выскочил в коридор, но тут же вернулся, отключил телефонный аппарат и снова выбежал.

— Открой, Филипп! Открой, председатель! — как сумасшедшая вопила Анеля. — Владек! Подлюга, открой! Я ничего не скажу… Не скажу, что удираешь, что летишь самолётом в Шецин! Владек, верь мне… Я люблю тебя! Я тоже убегу! Я хочу спастись! Не дай мне пропасть…

Филипп Меринос криво усмехнулся, вытер ладонью лоб и вышел из помещения кооператива «Торбинка» без единого слова, старательно заперев за собой на ключ дверь, ведущую на лестницу.

— Sicher есть sicher[5]…— вполголоса пробормотал Меринос и сплюнул на порог. Тем самым он как бы закрывал за собой славную главу своей жизни и суеверно просил у опекавших его тёмных сил благосклонности и в будущем.

Меринос быстро сбежал по лестнице, выскочил из ворот и сел в «вандерер». Его охватило странное ощущение, будто он попал в ловушку, хотя в эту минуту никакого повода для паники не было. «Где сейчас эта вошь в котелке? — лихорадочно мелькало в его голове, — попался бы он мне в руки!» Меринос яростно заскрежетал зубами и остервенело сжал руль своими волосатыми мясистыми руками. Завёл мотор, проехал несколько десятков метров по Пружной в сторону Маршалковской и свернул направо, на полностью разрушенную улицу Зельную. Автомобиль тряхнуло на выбоинах, оставшихся после недавно убранных обломков зданий, и он остановился у подножия сгоревшей башни Цедегрена — бывшей Центральной телефонной станции.

Меринос вышел из машины, взял чёрный чемодан из дорогой кожи и двинулся окольными путями через завалы и строительные площадки. Через минуту он с тыльной стороны зашёл во двор на улице Багно, где находились склады. Здесь всё было заполнено старым металлоломом, в углах валялись какие-то ржавые обломки железных кроватей; среди мотков ненужного, заплесневевшего кабеля в мёртвой тишине мусорной кучи лежали отжившие части старых кузовов автомашин. Пыльный вихрь кружил над этим пепелищем, засыпая всё вокруг тучами ржавой пыли. Меринос оглянулся по сторонам, пряча лицо от пыли, засорявшей глаза. Наконец он подошёл к будке из старых потемневших досок, снял висячий замок и исчез за грязной дверью с надписью: «Кооператив “Торбинка”. Склады».

В красно-бронзовом от ржавчины кузове древнего «форда», валявшегося без колёс против входа в склады кто-то тихо хихикал. Чьи-то чёрные бегающие глаза с покрасневшими от бессонницы веками победно блеснули, и чей-то гнусавый голос с огромным удовлетворением прошептал:

— Должен прийти! Не мог не прийти!

Филипп Меринос спустился вниз, прошёл через первое подвальное помещение и одним толчком раздвинул стену. Бросил чемодан на кровать, вынул из него два литра водки и распахнул ногой дверь перегородки.

— Кудлатый! — позвал он. — Вот тебе подарок, подонок!

В углу, в вонючей берлоге, зашелестел соломенный тюфяк. Меринос швырнул водку в это логово, откуда послышалось хриплое радостное бормотание, и закрыл за собой дверь перегородки на засов, после чего начал возиться возле стены, рядом с кроватью. Через несколько минут выскочил какой-то колышек, выпал кирпич, и Меринос открыл тайник в стене. Из чемодана, лежавшего на кровати, он стал целыми пригоршнями бросать в тайник столбики золотых монет, пачки зелёных долларов, мешочки с золотыми коронками, ювелирные изделия. Затем запер чемодан, сунул его под кровать, вышел через щель в раздвинутой стене, которую сразу же аккуратно закрыл, и поднялся наверх. Запер замок на двери старой будки, ещё раз оглянулся вокруг и побежал к «вандереру». Завёл мотор, но не тронулся с места. «Где сейчас эта чёрная блоха, этот Дробняк?» — лихорадочно размышлял он. Небольшая фигура в котелке становилась для Филиппа Мериноса наваждением, он ощущал её рядом с собой, как гнилой, неприятный запах. В конце концов Меринос всё же выехал на улицу.

Из кузова старого «форда» вылез человек в котелке; Йонаш Дробняк широко потянулся, расправляя кости, занемевшие руки и ноги.

— А-а-а-у-у! — громко вздохнул он. Взглянул на будильник: было пять минут первого. «Почти десять часов просидел я в этой коробке», — подумал он, с отвращением посмотрев на заржавевший «форд». Протёр кулаками засорённые глаза. «Чемодан оставил внизу, — вспомнил он. — Прекрасный, видимо, авиационный».

Глубоко вздохнув, Йонаш Дробняк подошёл к двери, на которой висел замок, извлёк из кармана моток стальной проволоки, посмотрел вокруг и довольно улыбнулся. Он радовался пыли, образовавшей вокруг него грязную завесу. Замок открылся сразу.

В больнице, как всегда в воскресенье, было много посетителей.

— Прошу прощения, — произнесла красивая, изысканно одетая пани, останавливая низенькую, приземистую толстушку медсестру, — вы узнаёте меня?

— Узнаю, — улыбнулась сестра Леокадия, — пани проведывала доктора Гальского.

— Да, — натянуто улыбнулась Олимпия, — я хотела узнать о нём. Что с ним?

— Ничего, — вежливо ответила сестра Леокадия, — вчера он звонил нам. Говорит, у него было какое-то важное дело, которое следовало срочно уладить. Поэтому ему пришлось неожиданно покинуть больницу. Чувствует себя уже лучше и очень благодарен за заботу.

— И это всё? — спросила Олимпия, улыбаясь с подчёркнуто равнодушной снисходительностью, которую, собравшись с силами, может изобразить человек в ту минуту, когда расстаётся со своими самыми сокровенными мечтами и светлыми надеждами.

— Это всё, — сказала медсестра и добавила: — Простите, но я спешу на перевязку.

Олимпия Шувар вышла на улицу. Ветер поднимал пыль на высоту телеграфных столбов, дёргал трамвайные провода, дул между стенами. Нигде не было видно такси. Наклонив голову и прикрывая запорошённые глаза, Олимпия дошла домой пешком; её красивое летнее платье выглядело так, будто его кто-то посыпал песком. В большой комнате был беспорядок, ещё больший, чем вчера: открытые чемоданы стояли среди разбросанной одежды, обуви, белья. Ящики в шкафу оставались незадвинутыми. Олимпия бросилась на неубранную постель, зарылась лицом в подушку. Но через минуту повернулась вверх лицом и громко сказала самой себе:

— Олимпия, ты никуда не поедешь! Это безумие! Подумай спокойно и рассудительно, нечего тебе там искать. — И вдруг, наверное, уже в сотый раз за эти сутки, расплакалась. Сердито кусая мокрый платочек, она сквозь слёзы проговорила: — Остаться в том же городе, где он!.. Ходить по тем же улицам, по которым он каждый день ходит с ней? А там новая жизнь… Хоть и с Филиппом, но новая, другая… — Однако через минуту слёзы у неё высохли так же быстро, как появились: — Нет, — произнесла она решительно и громко, — хватит этих сантиментов! Наверное, я старею. Не поеду! Как есть, так есть, слава Богу, с голоду не умираю. Никто не дождётся, чтобы какой-то симпатичный блондин уничтожил всё то, чего я достигла тяжёлым многолетним трудом… — Она встала, начала вытаскивать из чемодана одежду и развешивать её в шкафу.

Филипп Меринос поставил «вандерер» на углу улицы Розбрат и Гурношленской, тщательно запер его и направился к Лазенковской. Здесь, внизу, за каменным барьером, пыли было поменьше. На углу Пшемысловской Меринос свернул в проход, разделявший дома; вдоль густых живых изгородей, между железными сетками, огораживающими длинные дворы, тянулись асфальтовые аллейки. В одной из них, передними колёсами к улице, стоял оливковый «гумбер». Меринос тихо подошёл к Крушине, спокойно курившему в автомобиле.

— Ах ты ж олух!

Крушина вскочил с сиденья, испуганно оглянулся.

— Как ты поставил машину? — отчитывал его Меринос. — Сейчас же разверни её ветровым стеклом ко двору, баран! Разве не видишь, дурак, что это проходная, и если что — ты рванёшь через двор на Фабричную улицу, вместо того, чтобы крутиться в этом проходе.

— Сейчас развернусь, пан председатель, — пробормотал Крушина, нажимая на стартёр.

Меринос сел в машину; сзади сидел Лёва Зильберштейн с жёлтым чемоданом на коленях, у его ног лежала только что раскрытая пачка с фальшивыми билетами.

— Ну, как идут дела, Лёва? — спросил Меринос.

Зильберштейн молча открыл чемодан: он был до половины туго набит банкнотами по сто и пятьдесят злотых.

— Уже около трёх тысяч продано, — сказал Лёва; его глаза стали мутными от усталости.

— Братва ходит, как по струнке, — откликнулся Крушина, выключая мотор; «гумбер» теперь был обращён передними колёсами ко двору.

— Пан председатель, — сказал Зильберштейн, — вы представляете себе, что будет твориться на стадионе, на трибунах?

— Представляю, — начал злиться Меринос, — я сейчас пойду туда. Приближается кульминационный момент этого представления. — Он вышел из машины и добавил, закрывая дверцу: — Зайду за тобой, Роберт, через час. Пойдёшь со мной на стадион.

— Замечательно, пан председатель, — улыбнулся Крушина.

Меринос ушёл, а к автомашине подошли трое молодых людей в куртках.

— Вот деньги за ту порцию, пан начальник, — сказал один из них, подавая в окошечко Зильберштейну пачку измятых банкнотов, — и дайте ещё штук двести.

— Хорошо, Бурасек, — кивнул Зильберштейн и посмотрел на часы. Было около трёх. — Теперь можете продавать каждый билет по пятьдесят злотых, — приказал Лёва, — удастся сорвать больше — будут ваши. А тебе сколько, Ваня? — обратился он ко второму.

— Штук триста, — тот, довольный, сплюнул. — Работа — приятно поглядеть, скажу вам, пан Крушина; сколько живу — ещё не видел такой толчеи возле стадиона.

Зильберштейн открыл чемодан и бросил туда новую пачку денег.

Держась как можно дальше от милицейских заслонов, синяя «Варшава» проехала через Мелецкую до Черняковской, пронеслась по Черняковской до Пшемысловой, въехала в одну из аллеек, окружённую живой изгородью, и, наконец, укрываясь от глаз прохожих, остановилась в узеньком проходе между оградами. Генек Шмигло заглушил мотор, запер машину и направился на улицу Розбрат. В пассаже он прошёл мимо трёх парней в куртках, которые стояли, сунув руки в карманы.

— Может, вам нужен билетик, трибунка? Дёшево, — обратился к нему один из них, но Генек отрицательно покачал головой. Он не мог сдержать улыбки.

— Что, сезон?

— Именно, сезончик, — нахально ухмыльнулся Бурас, — и неплохой! Надо заработать несколько злотых, воспользоваться случаем.

«Как здесь выловить этого Фредека?» — задумался Генек и свернул направо, на Гурношленскую. Пройти туда было не так просто.

Людские ручейки сливались в широкие потоки даже на боковых улицах. Идти против течения было очень тяжело.

— Евгениуш!

Подняв голову, он увидел перед собой одетого в белую куртку человека: людской поток омывал его, словно белую скалу, когда он остановился, чтобы поздороваться с Генеком.

— Фредек! — с укором воскликнул Шмигло, — тебя не узнать. Что ты с собой сделал?

— Тссс! — громким шёпотом отозвался Фридерик Компот. — Тссс! Я переоделся, чтобы меня было трудно узнать. Так будет лучше. Шерлок Холмс всегда переодевался, когда шёл на бой с бандитами. Однажды даже в столетнюю бабку превратился…

— Хорошо, хорошо, — разволновался Генек, — заканчивай этот пустой разговор, дай мне мороженое и иди вниз, а я отправлюсь к шефу. Вертись возле касс, мы там тебя найдём. Интересно, что скажет шеф по этому поводу… — добавил он, указывая на новую форму Фридерика.

— «Мороженое Тиритомба», — с интересом прочёл он надпись на шапке Компота и, взяв из его рук шоколадное эскимо на палочке, поднёс ко рту. — Замечательно, Фредек! — с энтузиазмом воскликнул он. — Дашь мне немного для детей.

— Вот видишь, — обрадовался Компот.

— Почём мороженое? — спросила какая-то пани, остановившись возле Компота; за ней подошло ещё несколько человек.

— Не сейчас, — буркнул Компот и быстро закрыл коробку, — я начну продавать только на стадионе…

— Не выдержу, — заявил Антоний Пайонк, входя в комнату, — пойду на матч.

— Никуда вы не пойдёте, — возразил Гальский, лежавший на диване. — Они, наверное, вас ищут по всему городу. Ещё встретят где-нибудь — и навлечёте на себя беду.

— Конечно, — сидя за столом, заметила Марта. — Придётся вам переждать здесь.

— Может, чайку? — почтительно предложила старенькая Гелена Липинская; она не понимала, что происходит, но знала, что у пана Калодонта гости и надо о них позаботиться.

— Пойдём поставим чай, — многозначительно произнёс Пайонк и вышел вместе с хозяйкой на кухню.

— Наверное, я таки пойду на матч, — Гальский поднялся с дивана — это был огромный, обитый тёмно-зелёным плюшем диван, в стиле эпохи Молодой Польши.

— Никуда ты не пойдёшь, — бросила Марта; она встала из-за стола и села на диван. — Ты ещё слаб для таких прогулок.

— Ты так думаешь? — с упрёком сказал Гальский. В его голосе слышалось нетерпение.

— Снова начинаешь? — строго произнесла Марта.

— Такой матч бывает раз в десять лет, пойми, — волновался Гальский. — Мои аргументы до тебя не доходят.

Марта склонилась над ним.

— Поцелуй меня, — приказала она.

Гальский взял её голову в ладони и притянул к своему лицу, как спелую ягоду с ветки.

— Вот видишь, — сказал он некоторое время спустя, отрываясь от её губ, — не так уж я и слаб. — Но больше не говорил, что пойдёт на матч.

— Я думаю, что надо идти, — сказал ЗЛОЙ. Калодонт вышел из киоска и запер дверь на ключ.

Улица Вейская казалась довольно многолюдной. Людской поток густел с каждой минутой. Толпы людей шли и шли по тротуарам и по проезжей части улицы.

ЗЛОЙ, Калодонт и Шмигло влились в людской поток.

Проходы через здание сейма были перекрыты войсками, поэтому пришлось идти по Вейской до самой Пенкной. Широкие разрушенные кварталы возле улицы Матейко заполнились людьми. Ветер здесь донимал сильнее, чем на улицах, защищённых заборами.

— Представляю себе, как режет песок глаза тех, кто стоит с утра, и тех, кто ждёт, когда откроются ворота стадиона, — сказал ЗЛОЙ.

— Что там такое? — волновался Калодонт, вытягивая шею в сторону Пенкной. — Затор, что ли? Уже сейчас?

И в самом деле, продвигаться вперёд стало ещё тяжелее.

— Кому, кому? — тут и там слышалось в толпе. — Левая верхняя трибунка за пятьдесят. Левая нижняя трибунка… всего пятьдесят злотых. Кому? Кому?

— Чувствую, здесь что-то неладно, — шепнул Генек Злому на ухо. — Какая-то крупная афёра с билетами. Кроме той, с которой мы столкнулись позавчера. — Они подошли к первому оцеплению. Улица была перегорожена привязанными к деревьям толстыми верёвками. Вдоль неё выстроились в шеренгу военные. Потные милиционеры, с мокрыми, покрытыми пылью лицами, в мундирах с расстёгнутыми воротниками, стоя в несколько рядов, плотно перекрывали проход через улицу, с трудом сдерживая натиск толпы. Громадная людская масса, двигавшаяся по улице Пенкной со стороны Иерусалимских Аллей, отбросила ЗЛОГО и его спутников назад, отделив их от кордона подвижным затором.

— Кому?.. Кому?.. Трибуна… Входной… Кому?.. — всё чаще слышалось в толпе. Возле стены Уездовского парка толпа поредела; здесь остановились те, кто продавал билеты. Расторопные парни с алчными огоньками в глазах живо бросались в разные стороны.

На Лазенковской толпа снова сливалась в большой плотный поток; ещё более широкий кордон милиции и военных преграждал проход. ЗЛОЙ врезался в толпу, таща за собой Шмигло, который в последний момент схватил за руку Калодонта. Толпа ругала милицию, перекрывшую проход.

— Стоят, как кадеты перед школой медсестёр! — выкрикнул какой-то нервный худощавый пан. — Невозможно пробиться на своё место!

— Ну и толкаетесь вы, — протестовала какая-то подчёркнуто элегантная пани. Её короткий, вздёрнутый носик и писклявый голосок свидетельствовал о том, что она принадлежит к женщинам абсолютно самостоятельным.

— Ну и толкаетесь вы! Чего вы толкаетесь?

— Потому что люблю… — флегматично ответил плотный мужчина. — Потому что люблю толкаться. Нравится мне это занятие.

ЗЛОЙ, размахивая билетом, быстро пробрался через проход и потянул за собой Шмигло; Юлиуш Калодонт совсем сник: он очень устал.

— Одно утешение, — тяжело дышал он, вытаскивая из чесучевого пиджака нитки от оторванных в толпе пуговиц, — международный матч! Спортивная прогулка!

В этот момент милиции и военным общими усилиями удалось образовать в толпе проход, куда, бешено сигналя, въехал огромный автобус; из его окон выглядывали черноволосые улыбающиеся венгерские футболисты в вишнёвых футболках. Со всех сторон слышались приветственные возгласы. Второй автобус в котором ехала польская команда, был встреч оглушительным рёвом и радостным свистом. ЗЛОЙ Шмигло и Калодонт, которых нёс вперёд могучий людской поток, приблизились к воротам стадиона.

— Я здесь! — воскликнул Шая, выскочив из толпы рядом с Мериносом.

— Хорошо, — сказал Меринос, бросив окурок, а где «гвардия»?

— Вся со мной, — сказал Шая, незаметно кивнув в сторону своих людей в толпе.

— Хорошо, — повторил Меринос, — имей в виду Шая, я иду первым с Крушиной, а ты с «гвардией» — за нами. Вот тебе настоящие билеты, а фальшивые выбрось, чтобы не было вещественных доказательств. — Он передал Шае пачку билетов. — А если что-то случится, то бить камнями, кастетами, кто чем может. Понятно?

— Ясно, — беззубо улыбнулся Шая, — сразу же за вами пойдёт Олек Джокей, мой самый лучший помощник. С ножом, хорошо? Можно?

— Можно, — разрешил Меринос, скривив губы в страшной усмешке, — сегодня всё можно.

Потом направился в переулок, подошёл к оливковому «гумберу» и дал последние распоряжения.

— Лёва, — приказал он, — открой чемодан!

Зильберштейн открыл: банкноты по сто злотых посыпались на пол автомашины.

— Неплохо, — холодно произнёс Меринос, — тысяч пятнадцать билетов, небось, разошлись?

— Немного меньше, — сказал Лёва. Взгляд у него был очень утомлённый, губы потрескались, как от лихорадки.

— Но с миллион наторговали или нет? — спросил Меринос, пряча в карманы дрожащие руки.

— Что-то около… — пробормотал Лёва.

— Чемодан под заднее сиденье, — коротко приказал Меринос, — и жди меня здесь! Буду через полчаса. Роберт, за мной!

Крушина вылез из машины, потянулся, поправил галстук и улыбнулся с преданностью верного раба, счастливого присутствием своего господина.

— Ну, пан председатель, — желаю успеха.

Меринос и Крушина вышли из переулка.

— Яцек, Стасек!.. — тихо свистнул Шая, — за мной! Олек! За этими панами, — он указал на широкие плечи Мериноса.

Незаметная кольчуга из подвижных гибких фигур растянулась в толпе вокруг него.

Меринос и Крушина прошли через кордон милиции на углу Лазенковской и влились в колышущийся поток на главной магистрали, ведущей к стадиону. Массив бетонных трибун, отсвечивающий рядом зеленоватых окошек, нависал над стадионом. Из-за трибун долетал вулканический гром необъятной толпы, пробивающейся на стадион, оглушительный грохот, как будто где-то под землёй ворочались гиганты циклопы.

Поручик Михал Дзярский встал из-за письменного стола. Кто-то постучал в дверь. Вошёл Мацеяк, за ним — Клюсинский.

— Ну, пойдём, — сказал Дзярский, — уже пора.

В эту мунуту внезапно распахнулась дверь; без стука в кабинет влетел высокий тощий капитан милиции с суровым лицом, которое не смягчали даже усики.

— Товарищ Дзярский! — крикнул он, — вы знаете, что происходит?

— Нет, — спокойно ответил Дзярский, — а что?

— Какая-то колоссальная афёра с билетами! Продано на много тысяч билетов больше, чем нужно, очевидно фальшивых! На стадионе творится что-то страшное!

— Этого и следовало ожидать, — флегматично отозвался Дзярский.

— Следовало! Следовало! — вскипел капитан, — так почему же вы не помешали этому?! Что теперь будет?

— Извините, — улыбнулся Дзярский, — но не моё дело принимать упреждающие меры. Это задача уголовного и следственного отделов. А они не любят, когда вмешиваются в их работу. Я вчера предупреждал коллег: может что-то произойти. Отдал им украденные в ЦРПС билеты, ознакомил со своими выводами и наблюдениями. Мне вежливо дали понять, чтобы я не вмешивался, что хулиганство, с которым я борюсь, — это одно, а их научная работа — совсем другое; что мои дела, короче говоря, мало чего стоят, а их — важны. Так что я теперь не вмешиваюсь.

— И что же дальше? — ужасался капитан.

— Мацеяк! — резко бросил Дзярский, — мы не идём на матч. Поднять на ноги караульную роту!

Лицо Мацеяка выразило разочарование.

— Что, мы не пойдём на матч?

— Пока что нет, — сказал Дзярский. — Клюсинский, подойдите-ка сюда, что-то скажу.

Клюсинский посмотрел в окно — это означало, что он внимательно смотрит в лицо своего начальника, — и стал усердно слушать.

6

— Там Компот… — Генек указал пальцем на массивную фигуру: Компот стоял в нише, возле закрытых касс; высокая прочная железная ограда, тянувшаяся вогнутым полукругом, образовывала широкую площадку перед главным входом на стадион.

Генек Шмигло позвал:

— Фредек!

И Компот пошёл к нему, без особых усилий пробивая себе дорогу. В этот момент ЗЛОЙ оглянулся; одновременно оглянулся и высокий плечистый мужчина, стоявший на расстоянии двух метров спиной к нему.

На какую-то долю секунды их взгляды встретились. Глаза ЗЛОГО из серых и ясных стали устрашающе белыми, как будто лишились радужной оболочки. Лицо высокого мужчины потемнело, наливаясь кровью.

— Новак! — хрипло выдавил из себя Филипп Меринос.

— Бухович! — прошептал ЗЛОЙ сквозь узкие полоски бледных губ.

В следующую секунду в их глазах вспыхнула дикая, не угасшая за долгие годы ненависть. Глаза Филиппа Мериноса разбежались, как охваченное смертельной паникой войско; его захлестнула волна тревожной растерянности. Меринос ничего не боялся в жизни — ни поражения, ни смерти, но сейчас испугался этих глаз: такой страх сильнее поражения и смерти. И он стал отступать.

ЗЛОЙ сделал шаг вперёд, слабый и неуверенный, как будто шаг к осуществлению самой заветной мечты.

Роберт Крушина первый заметил, что происходит. Неожиданно он обернулся и позвал: — Пан председатель… — И тут же понял, кто перед ним. Он молча, молниеносно бросился вперёд, прямо на ЗЛОГО. В этот момент Меринос выскочил на проезжую часть улицы, а Шая пронзительно крикнул:

— Ребята! Готовьтесь!

Шмигло оказался между Шаей и ЗЛЫМ. Компот бросился вперёд, Калодонт изо всех сил сжал в руках палку и ударил по голове совершенно постороннего человека, а потом Олека Джокея; тот оглянулся и с такой злостью заскрежетал зубами, что мужественный старик испугался и застыл как вкопанный. А людская толпа, выросшая за счёт вновь прибывших, заполнила площадку перед стадионом.

«Видно, сильный парень!» — мелькнуло в голове ЗЛОГО после первого же удара. Он мгновенно угадал в Крушине мастера, с каким не встречался уже много лет. Мягким движением он всё же уклонился от его коротких, но страшных ударов; через секунду плотная толпа, парализовавшая все движение, помешала дальнейшей борьбе. Но это касалось только Крушины. А каким чудом дьявольский удар ЗЛОГО, даже сильно замахнувшегося, врезался в живот Круш: так, что у того перехватило дыхание, осталось не понятным. Роберт обмяк, повис в воздухе на беспомощных, будто тряпичных ногах, но не упал, поддерживаемый толпой; его бледное перекошенное лицо, казалось, глупо улыбалось, и никто рядом, наверное, и не догадывался, что поддерживает человека, потерявшего сознание. Когда новый поток людей протолкнулся через ворота, давка на минуту ослабла, и бессильное тело Крушины упало на землю, лицом в щебёнку, у входа на стадион.

— Человек потерял сознание! Помогите! — раздавались крики, и толпа сомкнулась над побеждённым Крушиной. Одновременно поднялся шум поблизости там, где могучий продавец мороженого в белой куртке извивался, окружённый многочисленными гибкими подвижными парнями в фуражках и беретах; возле него седой старик, тяжело дыша, направо и налево раздавая размашистые удары палкой, которую держал обеими руками, как меч. Продавец мороженого своим жестяным ящиком лупил по головам, находившимся где-то пониже его плеч, лупил так, что звонкое слово «Тиритомба», написанное на ящике, сияло, как призыв к бою…

…Меринос пробивался сквозь толпу. Наконец он добрался до руин костёла.

Выскочил на лестницу, облепленную детьми, и побежал среди развалин по направлению к улице Розбрат. «Это его погубит!» — подумал ЗЛОЙ, который заметил Мериноса, и, как угорь, скользнул на конец улицы. За ним, тяжело дыша, пробивался в толпе Генек Шмигло. Шая, растерянно оглядывавшийся кругом, заметил высокую фигуру Мериноса уже возле костёла.

— Олек Джокей! Яцек! Стасек! За мной! — позвал он, но никто не прибежал на его зов.

Толпа поглощала каждое усилие, каждую попытку организованных действий. Ещё короткое мгновенной продолжалась борьба в душе Шаи; он сунул руку в карман куртки — там было полно денег. «Об остальном своём заработке узнаю завтра», — решил он, вздохнул, потом остановился и расслабился, перестав сопротивляться толпе. Через минуту течение понесло его к воротам стадиона; Шая даже не пытался изменить направление движения. Только проплывая мимо того места, откуда доносились крики и где громадный продавец мороженого направо и налево колотил своим ящиком, Шая незаметно свернул в сторону, обходя место драки.

— Что там случилось? — спросил он мужчину, пробивавшегося следом за ним.

— Бьют друг друга, — равнодушно сказал тот, с трудом вытаскивая широкие, уже слегка разорванные полы своего плаща из страшного пресса, в который он попал. — Холера их знает, за что. Как всегда в такой тесноте.

Шая достал из кармана настоящий билет.

— Ну и скандал с этим матчем! — крикнул он. — Что за организация, пся крев!

Достигнув ворот стадиона, он накинулся на блюстителей порядка, которые едва держались на ногах от усталости.

— Вы, граждане, должны ответить за этот скандал! Люди с билетами не могут пройти! Что здесь творится?

Меринос выбрался из развалин на углу Лазенковской и Розбрата и побежал, спотыкаясь о кучи разбросанного кирпича. Оглянулся назад, но погони не заметил. Его сердце билось где-то в горле, страх парализовал все мысли. Он боялся белых глаз, ничего больше, кроме белых глаз, имеющих над ним непонятную власть, способных вызывать в нём эту жуткую тревогу. Бежал всё дальше, но через минуту замедлил шаг, остановился. Сквозь удушающий страх стала пробиваться мысль, гениальная, безумная идея. Нельзя терять ни минуты!

Филипп Меринос сделал два робких шага к высокой, ещё не разрушенной стене и вскочил на неё. Под ним бушевало море голов. Он постоял с минуту, как одинокий олень на крутом берегу. Слева, в толчее, он заметил, как кто-то расталкивал толпу: словно волнистый след винта за кормой корабля, тянулась за ним погоня. Усмехнувшись, Филипп Меринос, подумал: «Что ж, буду рисковать до конца. Этот мой недостаток неизлечим». Он почувствовал, как страх сливается в нём с чем-то более сильным, с жаждой победы — любой ценой, пусть даже с помощью самых отвратительных средств. Убеждённый, что ЗЛОЙ заметил его, он выбежал на улицу Розбрат и остановился: здесь было полно людей, но давили меньше. Меринос понёсся к просветам между жилыми домами, расталкивая всех, кто попадался на пути. Его сопровождали возмущённые возгласы, перераставшие в угрозы; за ним гнались двое. Меринос вскочил в узкую аллейку, быстро открыл дверцу автомашины и сел за руль. Достаточно было одного скупого движения, чтобы безотказный мотор «гумбера» откликнулся тихим урчанием. Не слишком быстро, бесшумно оливковое авто двинулось вперёд, в проходной двор. Позади остановились, широко расставив ноги, двое.

— Шеф! — крикнул Генек Шмигло, — сюда! — Одним прыжком он очутился возле «Варшавы», стоявшей неподалёку, в аллейке, сел в неё и нажал на стартёр. Почти на месте развернул её и направил в проход между двумя улицами. ЗЛОЙ открыл на ходу дверцу, вскочил в машину и сел рядом с Генеком. В умелых руках Шмигло массивная «Варшава» становилась удивительно послушной, как верная гончая, не колеблясь, направилась она по следу. Ветер, вздымавший тучи пыли, снова закружил по вымощенной булыжником Фабричной улице.

— Он должен повернуть туда! — выкрикнул Генек, и «Варшава» понеслась так, будто на серой от пыли проезжей части улицы остался свежий след от оливкового «гумбера». Подъезжая к центральному парку, Шмигло и ЗЛОЙ разглядели в пыли оливковый лимузин, свернувший на Княжью.

— А-а-а, — восторженно шептал Генек, — сейчас посоревнуемся…

…Почти в тот же миг опомнился Лёва Зильберштейн.

— Что случилось? — испуганно спросил он.

— Пока ничего, — прошептал сквозь сжатые зубы Меринос, — за нами гонится ЗЛОЙ.

— Что? — простонал Лёва, наклонившись с заднего сиденья к Мериносу, ведшему машину.

— Лёва, — глухо произнёс Меринос, — сейчас будет разыграна самая сложная партия. Если удастся, то… — Меринос не закончил фразу, сосредоточился, ещё ниже склонился над рулём и красивым виражом обогнул угол Княжьей улицы, трудное место для водителей. — Во всяком случае, Лёва, — добавил он с запоздалой сердечностью, — мы вместе сидим в этой машине. Мы связаны на жизнь и на смерть. Ты понимаешь, Лёва?..

— А где Роберт? — дрожащим голосом спросил Зильберштейн.

— Остался, — угрюмо буркнул Меринос, — кажется, ему хорошо перепало…

— …он едет быстрее, — сказал Генек, — на шоссе «гумбер» меня всегда обгонит. А в городе? Может, всё-таки я его припру к стенке…

— Только бы ты к нему подлетел, — сказал ЗЛОЙ, — я попытаюсь перескочить.

Генек мимолётно, сбоку взглянул на лицо ЗЛОГО, и хотя это было лицо друга, его охватил ужас.

…На углу Иерусалимских Аллей и улицы Нови Свят испортились уличные светофоры. На перекрёстке трамвайных путей, на высокой цилиндрической площадке стоял милиционер-регулировщик; в мглистом тумане пыли, закрывающем перспективу улицы и машины, мигал на широком, покрытом белым лаком щитке невыразительный красный кружочек. Движение здесь было небольшим, как обычно в воскресенье, после полудня, и «гумбер» проскочил в последний момент, когда милиционер уже поднимал белый знак с красным кружком, запрещая проезд. Меринос повернул налево, прибавил газу, затем ещё раз свернул влево, на Братскую, описав большой крут около огромных серых домов, где размещались министерства и банки.

— Туда! — крикнул ЗЛОЙ, указывая на лимузин, свернувший на Братскую.

И снова Генек Шмигло показал, на что он способен в такие минуты: мгновенно откинулся назад, взглянул на улицу, виртуозно развернул машину и помчался к площади Трёх Крестов.

— Перережем ему путь! Обязательно! — прошипел он, бледнея от напряжения.

Когда они выехали на развилку дорог, оливкового «гумбера» нигде не было видно…

…«Гумбер» стоял, хитро притаившись, между громадными корпусами министерств на улице Журавьей.

— Сиди здесь и ни с места! — приказал Меринос Лёве, открывая дверцу. Он осторожно, оглядываясь по сторонам, вышел из машины, затем ещё осторожнее выглянул из-за угла дома. Синяя «Варшава» как раз остановилась на развилке.

Меринос зашёл на почту. Сейчас там было пусто; за единственным открытым окошком скучала дежурная. Прихватив по дороге телефонную книгу, Меринос закрылся в кабине и стал лихорадочно переворачивать страницы, затем набрал номер.

— Соедините меня с поручиком Дзярским, — сказал он, услышав голос телефонистки.

— Кто говорит? — спросила телефонистка.

— По служебному делу, — решительно бросил Меринос. Было слышно, как переключали на коммутаторе.

— Алло! — послышался мужской голос с типично варшавским акцентом.

— Я прошу поручика Дзярского.

— Слушаю. Кто говорит?

— Моя фамилия вам ничего не скажет, — спокойно произнёс Меринос, торопливо поправляя воротничок на разбухшей от страшного волнения шее. — Ну, хорошо, Ковальский. Я хочу вам кое-что сообщить. Вы собираетесь сегодня арестовать ЗЛОГО?

На противоположном конце провода стало так тихо, что Меринос услышал, как бьётся его собственное сердце, и почувствовал, как по спине у него течёт пот. Казалось, эта тишина длилась целую вечность; от волнения у него загудело в голове, тошнота подкатила к горлу.

— Собираюсь, — послышался наконец как будто откуда-то издалека голос Дзярского. — А что вы, пан Ковальский, предлагаете?

Собрав все силы, Меринос овладел своим голосом и сказал:

— Дайте мне ваш личный номер и не отходите от телефона. Даже если придётся находиться возле него всю ночь.

— Сейчас, — холодно перебил его Дзярский, — но кто может поручиться, что вы не обманываете меня, пан Ковальский? Я буду привязан к телефону, а кто-то, пан Ковальский, выкинет какой-нибудь номер где-то в другом месте, да ещё и не один, а несколько? Разве я не прав?

— Справедливо, — согласился Меринос, — и поэтому я буду вам звонить через каждые полчаса. Вы же понимаете, что не так легко передать этого преступника в ваши руки.

— Понимаю, — сказал Дзярский, — запишите мой номер телефона.

Меринос прижал плечом телефонную трубку и дрожащими пальцами записал номер. Через минуту он тихо вышел с почты…

…«Сейчас», — подумал Лёва Зильберштейн, когда Меринос вылез из лимузина. Растопыренными пальцами он вытер вспотевшее лицо, нервно провёл языком по сухим, растрескавшимся губам. У него кружилась голова, туман застилал глаза. Лёва повернулся, насколько позволял кузов автомашины, поднял заднее кожаное сиденье и вытащил жёлтый чемодан. Неизвестно зачем открыл его. Несколько банкнотов выпало на пол; он широким жестом собрал их и снова положил в чемодан. «Сейчас!» Он напряг всю свою волю, чтобы решиться покинуть машину, уже нажал на ручку и приоткрыл дверцу, но тут же закрыл её и бессильно опустился на сиденье.

— Я не могу этого сделать, — болезненно простонал он, — не могу! Могу обворовать, обмануть на несколько злотых, но на такую подлость не способен. Не умею! — стонал он. — Хотел бы, но не умею! И Роберту тоже нужно дать, он свой парень, друг. Как же его оставить без гроша? Я так не могу… с ножом к горлу. Нет, нет! — Через минуту Лёва поднял голову, на глаза его навернулись слёзы гнева, унижения и тупой, нестерпимой жалости.

Сквозь ветровое стекло он увидел силуэт Мериноса.

Зильберштейн быстро откинул сиденье и бросил жёлтый чемодан на место. Его пронзил страх: успеет ли он замести следы своей растерянности? Меринос вскочил в машину, выехал на улицу, сильно нажал на газ и через секунду пролетел под самым носом синей «Варшавы», пробиваясь наискосок в прямую перспективу Иерусалимских Аллей. Синяя «Варшава» рванулась вперёд, как огретая кнутом лошадь.

— Что вы делаете? — панически выкрикнул Зильберштейн.

— Я правильно делаю, — просопел Меринос, — ничего не бойся.

Впервые за много часов он подумал об Олимпии. «Поедет! Должна поехать, — он заскрежетал зубами, — несмотря ни на что! Я заставлю её поехать! Неужели не поедет? Только когда же я к ней сегодня попаду?» Какая-то болезненная струна зазвенела в его сердце — едва уловимое чувство горькой слабости и беззащитности. «Хорошо… — опомнился он, — всё должно окончиться хорошо». И Меринос вдруг на некоторое время забыл о белых глазах, горевших в преследовавшей его синей «Варшаве».

— Не отставай от него, — прошептал ЗЛОЙ, — я должен его сегодня поймать и поймаю во что бы то ни стало. Неважно, где. — В нём не чувствовалось ни малейшей усталости — его наполняла динамичная страшная сила. Генек невольно коснулся плеча ЗЛОГО, словно искал в этом прикосновении новых сил.

— …надо оторваться от них, — неуверенно бросил Лёва Зильберштейн, всматриваясь в заднее стекло «гумбера», — догоняют.

— Сейчас оторвёмся, — заверил, тяжело дыша, Меринос. Он нажал на газ, и «гумбер» на большой скорости промчался по свободному в этот час от транспорта мосту. Затем Меринос ещё увеличил скорость, пролетел по виадуку над аллеей Третьего Мая, ловко свернул на Смольную, потом на Нови Свят, снова выехал на Иерусалимские Аллеи и затормозил вблизи Маршалковской. — Слушай, Лёва, — оглянулся Меринос, — выйди и подожди меня в «Золушке».

— Как? — испугался Зильберштейн.

— А так, — решительно сказал Меринос, — если бы ты умел водить машину, я бы тебя оставил. Но ты же не умеешь. А наша операция вступает в решающую фазу, — он вытащил из кобуры на груди большой револьвер, зарядил его, загнав патрон в патронник, проверил предохранитель и снова положил револьвер в кобуру.

Помятое, усталое лицо Лёвы позеленело.

— Или я, или он, — сказал Меринос ясным, весёлым голосом, каким детям читают басни.

— А деньги? А чемодан? — сорвалось у Лёвы с потрескавшихся от лихорадки губ.

Меринос усмехнулся:

— Лёва, дорогой, не бойся. Вот увидишь, всё будет хорошо. Подождёшь меня в «Золушке». Пойми, за эти два проклятых дня ты ослабел, чувствуешь себя плохо, и я не могу оставить тебя одного с такими деньгами. Если бы ты водил машину, тогда другое дело. Я бы оставил её на тебя вместе с деньгами, так как верю тебе, знаю, что ты бы меня подождал.

— Это правда, — неожиданно согласился Зильберштейн.

Меринос исподлобья глянул на него: он считал свои аргументы настолько неубедительными, что внезапная капитуляция Зильберштейна показалась ему подозрительной.

Зильберштейн нажал на ручку дверцы, неуклюже вылез из машины и стал на тротуаре. Всё его тело закоченело и задеревенело. Он зашатался, распрямился и двинулся по широкой проезжей части улицы, как лунатик, не обращая внимания на машины. Оливковый «гумбер» медленно тронулся с места и повернул вправо, на Маршалковскую. Лёва Зильберштейн, стоя на краю тротуара, пошатнулся, протянул вперёд руки и пронзительно закричал вслед исчезавшему за поворотом лимузину:

— Мои деньги!

Прохожие начали останавливаться.

— Пьяный! Ну и нализался! — слышались весёлые замечания.

Зильберштейн овладел собой, посмотрел исподлобья вокруг и поспешно, хотя и неуверенным шагом, вошёл в «Золушку». У входа на секунду задержался и растерянным взглядом окинул пустую тёмную кофейню. Словно осенённый пророческой мыслью, он отчётливо увидел своё ближайшее будущее: долгое, томительное ожидание над остывшим кофе и горой окурков в грязной пепельнице, пустые, бестолковые часы — до самого конца, до той минуты, когда над ним склонится официантка или гардеробщик и сообщит, что кофейня закрывается, и попросит уйти. А затем напрасные часы упорного хождения взад-вперёд возле закрытой кофейни, идиотское ночное ожидание чего-то, чего никогда не будет. «Не-ет, — отмахнулся он от этой страшной картины, — председатель не допустит такой подлости. Приедет. Потому что знает, в каком я положении». Зильберштейн ещё раз окинул кофейню грустным-грустным взглядом, как человек, впервые осматривающий камеру, в которой ему предстоит отбывать наказание. Перед глазами заплясали смятые банкноты, высыпавшиеся из-под крышки жёлтого чемодана. Что-то тихо оборвалось в его груди: он вспомнил, что ему принадлежит четверть миллиона злотых — его доля. И слабым голосом заказал неприветливой официантке бутылку минеральной воды.

…Оливковый «гумбер» свернул с Маршалковской сразу же вправо, на улицу Видок, проехал в самый конец, развернулся и стал за забором, ограждающим строительные площадки на углу Кручей. Автомобиль был, виден только с узенькой улочки, зато он был укрыт от людских взглядов со стороны многолюдной площади за Центральным универмагом. Меринос запер дверцу автомашины и обошёл с главного входа. Здесь было большое движение, репродукторы передавали трансляцию матча в записи, группы людей толпились возле громкоговорителей. Меринос внимательно осмотрел улицу и быстро бросился в тень дома: на Братской стояла синяя «Варшава», рядом с ней, озираясь вокруг, нервно вертелись ЗЛОЙ и Шмигло.

Меринос повернул на Кручу и остановил пролётку.

— Пан начальник, — обратился он к извозчику, — вот вам пятьдесят злотых. — Меринос сунул ему в руку банкнот.

Извозчик не отдёрнул руку, взял деньги и серьёзно, хотя и несколько подозрительно, спросил:

— За что?

Это был старый, очень суровый на вид человек, с красным обрюзгшим лицом, одетый в остатки ливреи, которую когда-то носили извозчики; на голове у него красовалась круглая рыжая шапка, которая в своё время была синего цвета. Сидя на высоких козлах старого поломанного фаэтона, над худой, очень печальной лошадью, он казался памятником старины, которому кто-то приказал исполнять роль вещи повседневного пользования, вместо того чтобы быть экспонатом какого-то музея.

— Видите вон тот автомобиль возле Братской? — Меринос указал на «Варшаву».

Извозчик сразу же разглядел «гумбер» среди других стоявших на улице машин.

— Вижу, — сказал он, — почему нет.

— Подъедьте к тем двум панам, которые там стоят, и скажите им: «Там один человек вас ожидает». И укажите на этот вход, — он показал на вход в Центральный универмаг.

— А те паны мне ничего не сделают? — осторожно спросил извозчик, — вы же знаете, как теперь бывает.

— Они ещё и обрадуются, — криво усмехнулся Меринос.

— Ну что ж, — философски изрёк извозчик, спрятал пятьдесят злотых в карман и подбодрил свою грустную лошадь окриком:

— Н-но-о! Вперёд!

Меринос соскочил с подножки и стал под стеной универмага, спрятавшись за колонны у входа.

— Подожди, — сказал ЗЛОЙ Генеку, кипевшему от злости из-за того, что кто-то его обогнал. — Жди и ничего не бойся. Он сам даст о себе знать — такая у него сегодня тактика.

— Тпру! — крикнул подъехавший к ним извозчик, натягивая вожжи. — Пан, — обратился он к ЗЛОМУ, — вы что-то ищете?

— Погоняй дальше! Биндюжник! Горлохват! — закричал Генек со всем пренебрежением варшавского шофёра к гужевому транспорту, — чтоб я тебя здесь не видел, пьянчужка!

— А может, вы того пана ищете? — крикнул извозчик, указывая ручкой кнута на вход в универмаг; в то же мгновение он так стегнул лошадь, что она резко рванула вперёд.

— Вон там он! — крикнул издалека предусмотрительный извозчик.

ЗЛОЙ посмотрел в указанном направлении: в полутьме входа темнела высокая фигура, светился огонёк сигареты. Увидев, что ЗЛОЙ его заметил, Меринос вскочил в дверь универмага.

…Меринос пробивался через переполненный покупателями зал. Центральный универмаг уже несколько недель был на ремонте, товары продавались только в нескольких отделах, кафе на первом и ресторан на седьмом этажах не работали. Меринос вскочил на ступеньку эскалатора в тот момент, когда ЗЛОЙ оглядывал зал. Меринос ехал в десяти метрах от него, но прорваться к нему было невозможно. ЗЛОЙ поднял лицо и улыбнулся; Меринос побледнел. На минуту даже позабыл о страхе. «Этот тип издевается надо мной!» — подумал он со злостью; могучие мускулы его рук и ног задрожали от бешеного желания расплющить это до боли ненавистное лицо.

«Неужели здесь какая-то ловушка, — лихорадочно соображал ЗЛОЙ. — В конце концов какая разница? Еду!»

На шестом этаже Меринос сбежал с лестницы, расталкивая людей. Ему нельзя было терять ни минуты. Движения его были точными, как у человека, хорошо знающего дорогу; в голове уже созрел продуманный до мелочей план. «Вон туда, — подсказывала ему чёткая память, тем же путём, каким вёл его в своё время директор универмага, — вон туда. Прекрасный корпус! Идеальный для таких развлечений».

ЗЛОЙ заметил своего врага, когда тот исчезал в двери запасного выхода, в углу зала шестого этажа. В три прыжка ЗЛОЙ добрался до двери; за ней тянулась находящаяся на ремонте лестничная клетка с поломанными металлическими перилами.

Лестница ведущая на седьмой этаж была перегорожена обрезками досок, обмотанными проволокой. ЗЛОЙ, наклонившись, посмотрел вниз: никто по ней не спускался. Люди пользовались другой лестницей, широкой и удобной, расположенной в противоположном конце зала. Он ещё раз посмотрел вверх и заметил, что доски оторваны, а проволока отогнута. Кто-то минуту назад пробежал на седьмой этаж. ЗЛОЙ прыгнул через барьер из досок, окончательно его разрушив.

На седьмом этаже было темно и сыро, стоял запах штукатурки и мела. Громадный зал ресторана «Столица» был плотно зашторен; несмотря на стеклянную стену, седьмой этаж утопал во мраке; внутри, в вестибюлях, из-за темноты трудно было передвигаться. Меринос на какую-то долю секунды зажёг спичку и сразу же обнаружил телефонную кабину. Он слышал, как сзади него трещали доски, перекрывавшие запасной выход. Плотно прикрыв дверь телефонной кабины, он ещё раз зажёг спичку и набрал номер.

— Алло, — сразу же откликнулся Дзярский.

— Слушайте, пан, — торопливо зашептал Меринос, — немедленно приезжайте! Немедленно перекройте выходы из подземных складов Центрального универмага! Со стороны Кручей!

Он повесил трубку и, тихонько приоткрыв дверь, прижался к стене кабины; в плотной тьме вестибюля кто-то ступал тихо, с кошачьей ловкостью, но так, как крадутся в совершенно незнакомом месте. Меринос увидел промелькнувшую мимо телефонной кабины фигуру и сунул руку под пиджак. Достав револьвер, понял, что не может стрелять из телефонной кабины. Промахнувшись, он оказался бы в ловушке, из которой не смог бы выйти, а шансы попасть были минимальными.

Меринос выскользнул из кабины и, выставив вперёд руку с револьвером, двинулся в темноту. Ориентировался быстро и уверенно. «Здесь туалет, — непрерывно работал его мозг, — мне надо выбраться из этого проклятого коридорчика. В зал. В главный зал». Его левая рука натолкнулась на стену, а через минуту он на ощупь нашёл стеклянную дверь. Что-то задрожало у него в горле: «А если он стоит у входа в зал?» В эту минуту чувства не подсказывали ему ничего, даже инстинкт молчал: всё тело Мериноса терзал страх. Держась сзади рукой за створку двери, он ступил в проход.

Выставленная вперёд правая рука встретилась с препятствием: это была автоматическая касса для выбивания талонов. Он легко обошёл её и только теперь начал различать в темноте очертания отдельных предметов; правда, здесь было чуть светлее, чем в вестибюлях, и сразу же стали заметны стоявшие вокруг столики.

— Новак! — крикнул Меринос в темноту.

В ответ — молчание. У Мериноса поднялись волосы на голове. Ему вдруг показалось, что ЗЛОЙ где-то здесь, рядом, что через мгновение его железные пальцы сомкнутся на его, Мериноса, шее. Он вслепую отскочил в сторону, зацепился за столик, упал. В ту же минуту вскочил на ноги и неожиданно поверил в собственные силы. «У меня же есть машина! — лихорадочно соображал он, — и сам я не маленький. Не поддамся! А стрелять — нет, не могу! Его должны арестовать. Так будет лучше. Это даст мне возможность сбежать, перекроет афёру с билетами и всё на свете. Только не растеряться! Речь идёт о жизни с Олимпией там, за границей. Если я убью его, мне будет мало пользы, а если отдам в их руки — ого…!»

— Новак! — крикнул он второй раз голосом, дрожащим от страха и страстной жажды борьбы, — не уйдёшь отсюда! Я убью тебя здесь!

— Если тебе удастся, Букович, — раздался издалека, из темноты, сердитый голос ЗЛОГО, — а если нет, то я тебя здесь убью!

Внезапно штора, закрывавшая восточную стену ресторана, с шумом упала на пол — ЗЛОЙ сорвал её. Открылось предвечернее небо, светились первые уличные огни и большая неоновая реклама «Орбиса», сиявшая то красным, то голубым светом на крыше соседнего корпуса. Широкая полоса света упала сквозь большие витрины на длинный зал со столиками. В тот же момент грянул первый выстрел: нервы у Филиппа Мериноса не выдержали.

«Ах, так, — подумал ЗЛОЙ, — плюётся! Ну что поделаешь? Или он, или я». Он наклонился, словно в густом кустарнике, и, прыгнув между столиками, стал пробираться к противоположной стороне зала, ещё тёмной, глубокой и грозной.

Поручик Михал Дзярский медленно положил трубку, вытянулся в кресле и закурил. «Такие дела, — лениво подумал он, — могут иногда иметь счастливый конец. В любом случае я ничем не рискую».

Он резко встал, чуть отодвинул стоявшее на пути кресло, открыл дверь в другую комнату и крикнул:

— Мацеяк, двадцать человек, три автомашины и мой «ситроен»! Клюсинский, ко мне!

В комнате засуетились. Дзярский вернулся к себе в кабинет, открыл ящик стола, вынул из него большой парабеллум и вложил в кобуру под мундир.

Во дворе загудели автомашины. Дзярский сбежал с лестницы, за ним Клюсинский. Мацеяк завёл мотор «ситроена». Из дежурных помещений высыпали милиционеры, на ходу цепляя через плечо автоматы, и поспешно сели в серо-зелёные «виллисы». Дежурные открыли ворота. Включив сирену, Мацеяк выехал первым. Оглядываясь на машины, останавливались прохожие.

Вокруг была серая мгла. Направляемый безошибочным инстинктом, ЗЛОЙ шёл вперёд; свободно и, казалось бы, неуклюже опущенные руки готовы были мгновенно ударить. ЗЛОЙ поворачивался медленно и незаметно, как артиллерийская башня крейсера, готовящаяся к выстрелу. Вот он пригнулся и прыгнул. Задетый стол перевернулся и упал на пол вместе со стульями; левой рукой ЗЛОЙ захватил край пиджака Мериноса, а правой замахнулся для страшного удара в челюсть. Но он не попал. Получив вслед за тем таранный удар в грудь, Меринос пошатнулся и упал на площадку для оркестра. Зазвенели забытые кем-то из музыкантов медные тарелки. ЗЛОЙ споткнулся. Падая, он схватил один их валявшихся вокруг стульев и швырнул его наугад в направлении этих звуков.

— Бах! Бах! Бах! — разорвала тишину короткая очередь выстрелов. ЗЛОЙ лежал под столиком, пряча голову за разбитыми стульями.

Меринос выстрелил ещё раз. «Убить!» — тяжело дышал он. Страх вытеснил все его мысли, кроме одной: немедленно, сейчас же, освободиться от этой страшной опасности, скрытой тьмой.

— Новак?

— Бухович, — отозвался из темноты металлический от злости голос ЗЛОГО, — не беспокойся, я живой. Не обманывай себя. Это ты здесь сегодня останешься. Будь спокоен.

Меринос тяжело опёрся на стену. Стена наклонилась, и он чуть было не упал назад: дверь, ведущая на кухню, открыла перед ним неожиданные возможности. Внезапная мысль, как молния, прорезала тьму тревоги. «Сюда! Так и есть! Помню, это здесь». Он благословлял в эту минуту тот день, когда согласился на уговоры директора детально ознакомиться с помещением универмага. Дверь беззвучно закрылась за ним. В громадном помещении кухни было не так темно, как в зале: на фоне белых кафельных стен и белых котлов чётче выделялись предметы. Меринос быстро отыскал расположенные в центре лифты. Приблизившись к ним, осторожно нажал на замок железной, окованной крест-накрест металлическими полосами двери: оба лифта были открыты. Меринос глубоко вздохнул, облизал пересохшие губы и стёр рукавом со лба грязный пот; он отдал бы в эту минуту несколько лет жизни за сигарету — за одну затяжку. «Если удастся, — размышлял он, — всё будет так, как я планировал. А если нет, — застрелю его здесь, возле лифтов. С расстояния пяти шагов должен попасть». Он распахнул металлические двери лифтов; один из них оказался пустым, во втором Меринос нащупал ящик для продуктов. Осторожно вернулся к двери, бесшумно закрыл её и выглянул во враждебную тьму зала. Затем вытянул вперёд руку с револьвером и дважды выстрелил в темноту. И тут же, метнувшись на кухню, включил на ходу рубильник на щитке у двери. Огромная кухня засияла огнями электрических ламп. Меринос шмыгнул между котлами и притаился в узкой щели между поднятыми огромными крышками; вытянутая вперёд рука с револьвером слегка дрожала. Дверь качалась то в одну, то в другую сторону, как метроном — единственный элемент движения в этой жуткой, неподвижной тишине. Через минуту дверь перестала раскачиваться: на пороге стоял ЗЛОЙ. Палец Мериноса слегка задрожал на спусковом крючке: теперь мог наступить конец, финал великой игры. Но он был непростым игроком. «Нет!» сверкнуло в мозгу: он понял в эту секунду, как никогда раньше, что месть не относится к категории великих побед.

«Скрылся, — подумал ЗЛОЙ, — но куда?» Он сразу же посмотрел на лифты, подбежал к ним и склонился над пустой клеткой: стальные тросы исчезали внизу, в чёрной узкой пропасти. Недолго думая, ЗЛОЙ вошёл в грузовой лифт и закрыл за собой железную дверь. Меринос пошевелился и уже хотел было выбраться из своей щели, но в этот момент дверь лифта открылась, и из него вышел ЗЛОЙ. «Неужели лифт неисправен? Выключен?» — в отчаянии подумал Меринос. ЗЛОЙ наклонился над пустой клеткой, внезапным резким движением ухватился за стальной трос и, повиснув над чёрной дырой прямоугольной шахты, начал спускаться вниз. Меринос вылез из своего укрытия, качаясь на нетвёрдых ногах, подошёл к лифтам. Дрожащими руками вытащил из кармана разорванного пиджака пачку сигарет и стал искать спички. В кармане их не оказалось, очевидно, где-то потерял. На грязном полу лифта, где только что был ЗЛОЙ, лежала коробка. Меринос вошёл в лифт, наклонился и поднял её; в ней оставалось несколько спичек. Выпрямился и почувствовал, что голова у него пошла кругом, вся кровь отхлынула в ноги. Тяжело опёрся на стену кабины, преодолевая головокружение. Когда опомнился, лифт медленно опускался.

Неуклюжими, но быстрыми движениями, сдерживая подкатывающийся тошнотворный клубок страха, Меринос успел перезарядить револьвер.

Внизу был полумрак. В бледном свете защищённых сетками огромных складов выделялись из темноты высокие груды одежды, ряды ящиков, ровно расставленные бочки, картонные коробки, короба, плетёные корзины. Воздух заполняли смешанные запахи новой одежды, нафталина, фруктов и мыла. ЗЛОЙ медленно шёл по бесконечным коридорам, между упакованными пианино и большими ящиками с надписями: «Осторожно! Стекло». Внезапно он услышал звук спускающегося лифта и быстро повернул назад, стремясь добежать до выхода из лифта; но это оказалось не так-то просто. Он не смог сразу же найти дорогу, только что проложенную в этом лабиринте. Шум лифта стих. Инстинктивно наклонившись, ЗЛОЙ притаился за баррикадой из детских колясок. Вдали, в полутёмном проходе между стенами из тюков тканей и коробок с обувью, мелькнул настороженный высокий силуэт человека с револьвером в руке. ЗЛОЙ бесшумно бросился вперёд, обежал вокруг нагромождения текстильных товаров и повернул направо.

— Бах! Бах! Бах! — прозвучали три выстрела, а потом послышался быстрый топот. ЗЛОЙ вскочил в густой лес щёток для пола, тянувшийся вдоль голой подвальной стены, и без колебаний кинулся в погоню. Ошалевший от страха Меринос ещё дважды выстрелил и, тяжело дыша, забыв о всякой осторожности, побежал. Слева показались железные ворота склада; он молниеносно добрался до них, отодвинул железные засовы, настежь открыл ворота и присел возле них; револьвер прыгал в его руке; словно у него был припадок истерии. ЗЛОЙ добежал до пустой площадки у ворот и увидел над собой освещённый уличными фонарями кусочек неба. Ни минуты не размышляя; он вскочил в ворота и помчался лёгкими широкими прыжками. Впереди был наклонный въезд для грузовых автомашин, начинавшийся с уровня улицы. ЗЛОЙ вдохнул свежий воздух и рванулся вверх. «Улица, — недовольно подумал он, — снова всё начинается сначала. Но необходимо довести дело до конца. Пока не загоняю его насмерть». В ту же минуту он услышал позади себя топот — прыгали на наклонный въезд люди с автомашин. ЗЛОЙ оглянулся и увидел милиционеров. Он остановился и, медленно вытирая испачканные маслом руки, пошёл наверх. Здесь, напротив въезда, на фоне чёрного стеклянного массива Центрального универмага, стоял, широко расставив ноги, щуплый невысокий человек.

— Наконец-то, — сказал поручик Михал Дзярский, — мы встретились. — Он вежливым, но властным жестом указал ЗЛОМУ на открытые дверцы «ситроена», возле которого стоял сержант Мацеяк. Автомашины у тротуара и дорога к ним были окружены рядами милиционеров, за которыми уже собралась толпа зевак. ЗЛОЙ невольно усмехнулся: эти меры предосторожности льстили его самолюбию. Он молча сел в машину.

7

Филипп Меринос задним ходом въехал во двор. В тесных воротах он погнул бампер, помял крыло и зацепился шасси за камень на дороге. Уже во дворе Меринос вытащил из-под заднего сиденья жёлтый чемодан, запер машину и позвонил к Олимпии Шувар.

Олимпия открыла, и он, не проронив ни слова, поднялся наверх. Комната была тщательно убрана; мягкий, уютный свет ночника слегка рассеивал приятный полумрак. Меринос включил верхнюю лампу. Нигде не заметив следов сборов и приготовлений к отъезду, он стал посреди комнаты.

— Что с тобой? Почему у тебя такой вид? — прошептала Олимпия, окидывая его испуганным взглядом. И в самом деле, Филипп Меринос имел плачевный вид. Сквозь разорванные пиджак и рубашку проглядывало голое тело, брюки на коленях протёрлись и были испачканы мелом. По покрытому густым слоем пыли лицу грязными струйками стекал пот.

— Тут почти миллион злотых, — сказал Меринос, бросая на стол жёлтый чемодан. — Эти деньги принадлежат нам. Едешь?

— Пойми, Филипп… — начала Олимпия; сотни слов, вопросов и сомнений просились у неё на язык, и, как всегда бывает в такие минуты, она не знала, с чего начать. Все старательно продуманные объяснения и аргументы внезапно куда-то исчезли.

— Ну что ж, — сказал Меринос, не дожидаясь ответа, — я еду. Должен ехать. Слушай, Олимпия, ты разрешишь мне у тебя помыться?

— Как ты можешь об этом спрашивать? — бросила Олимпия с горьким упрёком; в её больших голубых глазах заблестели слёзы. Она пошла в ванную и открыла краны. Громко зажурчала вода.

Меринос разделся и пошёл в ванную. Олимпия вернулась в комнату и склонилась над кучкой разорванной одежды. Машинально она стала её вытряхивать и разглаживать. Через минуту вынула из шкафа щётку, иголку, нитки и включила утюг. На глаза её снова навернулись слёзы. Вскоре вошёл Меринос, закутанный в купальный халат, бросился на диван и закурил. И неожиданно уснул с зажжённой сигаретой во рту: не выдержали напряжённые до предела нервы. Олимпия осторожно убрала сигарету. На глазах её ещё не высохли слёзы.

«Вот человек, которому я очень нужна», — подумала она.

Через два часа Олимпия легонько коснулась руки Мериноса.

— Филипп, — позвала она шёпотом, — прости, но, может, у тебя есть какие-то важные дела? Ты так внезапно уснул.

— Что? Как? — Меринос мгновенно проснулся. Его глаза были полны тёплой благодарности.

— Не нервничай, — мягко сказала Олимпия. — Если у тебя нет никаких дел, я постелю тебе, и ты останешься ночевать.

Меринос вскочил, потянулся, сел на диване и поискал глазами сигареты.

— Ты настоящее сокровище, Олимпия, — серьёзно произнёс он.

«Так меня уже называли, — подумала Олимпия, — только в словах Витольда была ирония, а эти сказаны с искренней убеждённостью».

— Мне нужно ещё зайти в контору, — поднялся Меринос, — к тому же, я не могу остаться у тебя на ночь. Кое-кто слишком хорошо знает о наших отношениях.

— Понимаю, — сказала Олимпия, — вон там вещи.

На кресле лежала вычищенная и кое-как зашитая одежда. На аккуратно сложенных и выглаженных брюках поблёскивал большой чёрный револьвер.

Низкий просторный подвал, заваленный металлическим ломом и всяким хламом, наполнился синеватым дымом. Йонаш Дробняк оторвался от земли и подбежал к стене, где только что прогремел взрыв. Удушливый запах пороха мешал дышать и раздражал глаза, но стена оказалась абсолютно неповреждённой.

— Вот холера! — вполголоса ругнулся Дробняк. — Снова не здесь. А где же? — Сдвинув котелок на затылок, ещё раз вытащил блокнот. «Тут должно что-то быть», — уже в который раз подумал он. В блокноте были выписки из бухгалтерских книг кооператива «Торбинка» — какие-то даты и солидные суммы капиталовложений, выделенные на перестройку складов кооператива и на специальные земляные работы для прокладки телефонной линии. «Где-то здесь должен быть тайник», — размышлял Дробняк. Снова и снова он обходил стены подвала, простукивая их дулом револьвера. На минуту задержался на месте, где отзвук показался ему не совсем обычным; полез в карман и достал тюбик — в нём ещё осталось немного взрывчатки. «Нет, — подумал Дробняк, — довольно этой забавы. Вскоре он должен сюда прийти. И, кроме того, приближается минута, когда начнёт действовать Юлиуш Калодонт. На плечи этого разумного старика легла сейчас огромная ответственность. Будет ли она ему по силам? А я… — усмехнулся он про себя, — просто очень голоден, уже почти тридцать часов у меня не было ни крошки во рту. Обязательно нужно немного подкрепиться».

Йонаш Дробняк стряхнул с одежды пыль, погасил свет, вышел из подвала и запер его на замок. На безлюдной Шибовской площади ещё торговал киоск со сладостями. Он выпил там бутылку минеральной воды и купил три коробки торунских пряников. Отсюда Дробняк направился на Пружную и, вытащив из кармана кусочек мела, написал большими буквами на эмалированной красно-зелёной вывеске кооператива «Торбинка»: «Внимание, ЗЛОЙ! Я ожидаю на складе». И чётко вывел номер ворот на улице Багно. Потом зашёл в ворота и на стене возле лестничной клетки написал: «Поручик, внимание! Я ожидаю на складе на улице Багно».

Выходя из ворот, Дробняк ещё на минуту задержался и повторил обе надписи на тротуаре, прямо у входа. Потом вернулся на улицу Багно, залез в хорошо ему знакомый кузов старого «форда» и, удобно устроившись, принялся с аппетитом жевать уже немного чёрствые торунские пряники. Он ощутил приятный покой, хотя болели все кости.

Через два часа на пороге подвала появилась высокая тёмная фигура. Быстро открыв замок, человек исчез на старой лестнице. Йонаш Дробняк даже не вздрогнул. На его губах появилась довольная улыбка: так улыбается человек, у которого сошлись все расчёты.

— А теперь, — прошептал он, — пришёл черёд других. Приближается, панове, минута вашего выхода на сцену.

— Поручика Дзярского нет, — равнодушно ответил милиционер в бюро пропусков Команды милиции.

— Ка-а-ак это нет? — пробормотал Калодонт. — Тогда должен быть кто-то другой! Какой-то дежурный! — воскликнул он уже с отчаянием.

Милиционер снял трубку служебного телефона и сказал:

— Из бюро пропусков. Товарищ инспектор, к поручику Дзярскому просится какой-то гражданин. — Через минуту он положил трубку. — Ваш документ, — обратился милиционер к Калодонту.

Калодонт нервно вытащил документ; милиционер долго выписывал пропуск, наконец, появился второй милиционер и повёл Калодонта в комнату на первом этаже.

8

— Ваша фамилия? — спросил Дзярский.

— Новак.

— Имя?

— Генрик.

— Сколько вам лет?

— Тридцать два.

— Где проживаете?

— Анин. Слонечная, четыре.

— Хорошо, — сказал Дзярский и вдруг растерялся. Он не знал, о чём спрашивать дальше. Его охватил страх: такая безынициативность в следствии случалась с ним впервые в жизни. «Но и следствие совершенно исключительное», — пытался он себя утешить.

— Слушайте, Новак, — начал Дзярский, — на вас падает подозрение в совершении двух убийств и многочисленных актов насилия. Поэтому вы и арестованы. По вашему делу состоится открытый процесс. Говорю вам сразу, чтобы между нами не было недоразумений. Чтобы вы не думали, что вас задержали временно, с целью выслушать ваши объяснения. Я уполномочен посадить вас в тюрьму без решения суда.

ЗЛОЙ смотрел на Дзярского холодно, но не враждебно.

— Понимаю, — сказал он через минуту, — и у меня есть к вам просьба.

— Я слушаю, — сухо проговорил Дзярский.

— Нельзя ли здесь где-нибудь умыться?

Дзярский неприязненно на него покосился: эта незначительная просьба, такая обычная и будничная, рассеивала атмосферу, которую он пытался создать вокруг ЗЛОГО. Отказать ему Дзярский не решался, такой он был весь закопчённый и грязный; лицо — в потёках от высохшего грязного пота, одежда — в полосах смазки, наверное, от троса лифта, руки — в пятнах тёмного машинного масла.

— Хорошо, — коротко бросил Дзярский и позвонил.

На пороге появился сержант Мацеяк.

— Сержант, — распорядился Дзярский, — проводите арестованного в умывальню.

ЗЛОЙ вышел за Мацеяком. Дзярский встал и подошёл к окну. Вдали, на северо-востоке, где-то за Вислой, над Жеранью, начинали розоветь тучи; весенний вечер предвещал лучшую погоду, надоедливый резкий ветер утих.

ЗЛОЙ вернулся в комнату, и Дзярский снова сел за письменный стол. Он долго всматривался в чётко изваянное лицо ЗЛОГО, в его светлые искристые глаза. Нет, это лицо и глаза не вызывали у него симпатии. Поручик Михал Дзярский больше всего любил слаженность — слаженность чувств и сердец, так же как и гармонию в человеческом обществе. Он горячо верил, что все силы в мире, все человеческие силы должны быть подчинены власти мысли, разума, мудрых законов.

Человек, сидевший напротив, был каким-то необычным аккумулятором силы, энергии, физической активности, и чем дольше Дзярский в него вглядывался, тем лучше понимал причины его поразительных, невероятных побед. С интуитивной проницательностью он обнаруживал в этом лице и в этой невысокой худощавой фигуре тот наиболее существенный элемент дикой, хищной энергии — элемент, стоящий на грани материальной силы и духовного напряжения, который делал этого человека непобедимым в схватке с самыми сильными, даже с группой вооружённых врагов. Пронзительные, суровые, неопределённого цвета глаза Дзярского неодобрительно изучали ЗЛОГО — равнодушно скользнули по его атлетической грудной клетке и сильным, хотя на вид и не очень мощным рукам, посмотрели на лицо и наконец заглянули в серые, очень светлые глаза арестованного. ЗЛОЙ опустил глаза. Он не выдерживал этот проницательный взгляд — за ним словно стояли неисчерпаемые возможности и сила организующей человеческой мысли.

— Я не убивал… — внезапно отозвался ЗЛОЙ. Сказал это тихо, словно не закончив фразу.

Великолепная интуиция Дзярского забила тревогу. «Чего-то он не договаривает, — взволнованно подумал поручик. — Какое-то слово не произнёс».

— Хотелось бы верить, — раздражённо бросил Дзярский. — Но вы должны доказать это перед судом. И факты, и обстоятельства, а главное — ряд показаний серьёзно свидетельствуют против вас.

— Хорошо, — сказал ЗЛОЙ, — я докажу. Есть свидетель, который подтвердит, что Мехцинский сам упал под поезд.

— Этот низенький? — иронически усмехнулся Дзярский. — В котелке и с зонтиком, да?

— Тот самый, — хмуро ответил ЗЛОЙ, — только я не знаю, где его искать. Видимо, вы, пан, тоже что-то знаете?

— Знаю, — проговорил Дзярский, — знаю, например, что со вторым убийством будет гораздо тяжелее. Разве что докажете своё алиби… — Дзярский внезапно замолчал: он понял, что невольно подсказывает ЗЛОМУ, как ему защищаться.

— Алиби? — на смуглых щеках ЗЛОГО неожиданно вспыхнул румянец. — Это не так-то просто. Вы ведь не поверите, что я в ту ночь допоздна простоял возле одних ворот на Фраските. Впрочем, так же, как стою там каждый день.

— Поверю, — сухо возразил Дзярский, — я кое-что слышал об этих молчаливых серенадах. Однако суд может не поверить.

— Вы официально ведёте следствие? — неожиданно спросил ЗЛОЙ. Новая интонация появилась в его голосе — интонация игрока, со свежими силами возобновляющего игру.

— Вполне официально, — холодно проговорил Дзярский, старательно скрывая беспокойство. — Ваши показания будут записаны. — «Я не в форме, — озабоченно подумал поручик, — если бы это было не так, разве он догадался бы, что я немного волнуюсь? Действительно, всё смахивает скорее на интересный разговор, чем на следствие».

— Тогда прошу занести в протокол, — чётко проговорил ЗЛОЙ, — что я знаю, кто написал ту роковую статью в газете «Экспресс вечорни». Так что, если бы я жаждал мести, то убил бы Эдвина Колянко. — Последние слова он произнёс с подчёркнутой иронией; потом замолчал и украдкой посмотрел, какое впечатление произвели его слова на Дзярского.

Дзярский снисходительно улыбнулся.

— Послушайте, Новак, — искренне сказал он, — всё, что вы говорите, весьма похвально, но вы же не ребёнок и понимаете, что подобные аргументы ничего не стоят. Мифический свидетель и логические умозаключения — слишком слабые способы защиты в процессе по делу об убийстве. Найдите мне человека в котелке, заставьте его дать показания в вашу пользу и убедите меня, что вам ещё до убийства Якуба Вируса был известен автор статьи. Не знаю, как вы сможете всё это доказать. Просто не представляю. В то же время труп репортёра и показания железнодорожника Сюпки — серьёзные доказательства, которые нельзя перечеркнуть.

ЗЛОЙ во второй раз опустил глаза. Он почувствовал себя фехтовальщиком, который внезапно понял, что имеет дело с гораздо более сильным противником.

— Новак, — опять заговорил Дзярский, — вы можете уяснить, что такое законность?

— Постараюсь, — просто ответил ЗЛОЙ.

— Видите ли, в организованном обществе, которое сознаёт свои цели, в развитом обществе существует только одно единое право, и только оно обязывает. Это правовой кодекс, основанный на общепринятой морали, на элементарном различии между добром и злом. Чем совершеннее организация общества, тем больше необходимость в таком праве. Именно в этом и заключается законность.

— Понятно, — сказал ЗЛОЙ. На его лице было выражение такой сосредоточенности, что в душе Дзярского что-то дрогнуло.

— Тогда почему же вы своими поступками отрицаете эту простую и ясную истину? — почти выкрикнул Дзярский. — Если понимаете, то должны также понять, что в нашей стране нет места частной инициативе в области права, что правосудие, творимое собственными руками, — не что иное, как нарушение законности. Авантюрист, который нападает на людей и действует, по его мнению, с благородной целью, с точки зрения закона остаётся авантюристом, нарушающим общественное спокойствие. И вы, Новак, будете за это отданы под суд и, надеюсь… сурово наказаны.

— Значит, — медленно и задумчиво сказал ЗЛОЙ, — вы верите в мои добрые намерения? В мою благородную цель? Никогда бы этого не подумал! Я не сомневался, что вы меня считаете обычным преступником.

— Считал, — пробормотал Дзярский, — но потом изменил своё мнение. К тому же, это не относится к делу. Если хотите знать, я и теперь считаю вас преступником — да ещё каким!

— Нет! Нет! Нет! — внезапно крикнул ЗЛОЙ, подняв стиснутый кулак. — Простите, — проговорил он с искренним сожалением, — прошу меня извинить.

— Вы забываетесь, — сурово напомнил Дзярский. — Обращаю ваше внимание, что вы сейчас на следствии. — Однако в его голосе прозвучала едва уловимая весёлая нотка.

— Мне хотелось бы вам кое-что пояснить, — сказал после некоторого колебания ЗЛОЙ, — вот только не уверен, поймёте ли вы меня.

— Постараюсь, — ответил Дзярский. Ему стало ясно, что приближается минута, которую он подсознательно ждал с самого начала разговора.

— Видите ли, — начал ЗЛОЙ, наморщив лоб от усилий сформулировать свои никогда ещё не высказанные мысли, — я читал как-то одну книжку о тайных организациях Сицилии, о тайных обществах, которые в Италии называются «каморра», о старинной корсиканской вендетте. Прежде чем делать то, что я делал, я долго размышлял и искал свой путь. Так вот, я читал о мафии и пришёл к выводу, что всё это плохо, очень плохо.

— Правильно! — вырвалось у Дзярского, но он тут же спохватился.

— Не знаю, — продолжал ЗЛОЙ, — правильно ли я понимаю. Мне кажется, что мафия и каморры создают собственное право — преступный кодекс, с помощью которого всякая нечисть и бандиты улаживают свои дела. Их самовольные расправы и кровавая месть, по-моему, очень опасны для общества.

— Почему тогда вы так же действовали в Варшаве? — тихо, но выразительно спросил Дзярский.

— Я этого всегда больше всего боялся, — тихо проговорил ЗЛОЙ; он смотрел в глаза Дзярскому прямо, твёрдо и честно, как человек, которому нечего скрывать и который твёрдо верит в то, что говорит. — Всегда, — ещё тише добавил он, — я опасался: то, что я делаю, сочтут за сведение личных счётов. А ведь я вёл воспитательную работу.

— А сегодня вы тоже с воспитательной целью гонялись за одним человеком по всему городу? — спросил Дзярский.

— Нет, — решительно ответил ЗЛОЙ, — сегодня я хотел свести счёты. Но эти счёты тесно связаны с моей воспитательной деятельностью.

— Интересно, — заметил Дзярский с сомнением в голосе.

— Вот послушайте, — сказал ЗЛОЙ, положив руки на стол. — Вы очень хорошо знаете законы, а я не хуже знаю людей, которые ломают законы и обычаи, нарушают спокойствие в нашем городе. Вы, пан, знаете, как и я, что в Варшаве много злых людей — таких, как я. Они нападают, бьют, затевают скандалы, обижают прохожих на улицах. Их называют хулиганами, хотя, признаюсь вам, пан поручик, я не знаю, где и когда заканчивается хулиган и начинается обыкновенный бандит. Негодяй, который режет кому-то бритвой пальцы, потому что ему так спьяну захотелось, — это кто: хулиган или разбойник? Хулиганство — язва на теле Варшавы, и вы это прекрасно знаете. Такие язвы лечат разными способами, но большинство их мне кажется бесполезными. Устраивают конференции, совещаются об этом педагоги, психологи, юристы, милиционеры, работники культуры и врачи. Вы позволите закурить? — внезапно спросил он.

— Пожалуйста, — сказал Дзярский; он внимательно слушал ЗЛОГО, невольно подпадая под влияние его слов. Дзярский подал ЗЛОМУ пачку «Спорта» и спички. Тот прикурил и дал прикурить поручику. — Продолжайте, — попросил Дзярский.

— Я тоже над этим много размышлял, вы не представляете, как много… — внезапная дрожь пробежала по лицу ЗЛОГО, — я даже не знаю, можно ли назвать размышлениями такую… муку. Я не уверен, что вам это известно, но каждый злой человек, каждый проходимец, хулиган и даже бандит переживает в жизни минуту, когда хочет вернуться к людям, к обществу. Перелом наступает по разным причинам. Один полюбит девушку, и тогда… Другой увидит на улице ребёнка и захочет сам иметь такого. Третий зайдёт как-нибудь к товарищу, который пришёл с работы, лежит себе на диване в тапочках, а жена подаёт ему свеженькую яичницу.

Часто это бывает от страха перед наказанием, который находит на человека внезапно, без всякого повода, — неожиданно схватит за сердце, подкатит к горлу и заставит содрогнуться всё тело. Могут ещё быть… Но это не так важно… Главное, что я, простой, неучёный человек, решил помочь варшавским ребятам, чтобы… чтобы они почувствовали такой момент. Вам, пан поручик, должно быть известно, что чаще всего это случается, когда тебе хорошо надают по шее. Когда парень потрётся немного лицом о мостовую, получит несколько ударов каблуком в живот и полежит в больнице, — тогда он начинает понимать, что для него лучше — перестать хулиганить.

Дзярский молча курил. ЗЛОЙ глубоко затянулся и продолжал:

— Есть и такие, которые никогда не переживают переломного момента. Их нужно сурово наказывать. Некоторые не обращают на него внимания, смеются над ним, топят в водке. Этих тоже нужно карать: им уже ничего не поможет. Но тем молодым, самым молодым, которые выходят на варшавскую улицу и верят, что важнейшая вещь в мире — ударить, причём так, чтобы человек больше не поднялся, — им ещё нужно дать возможность изменить свои убеждения. Их нужно воспитывать. Они должны на собственной шкуре убедиться, что нет непобедимых, что самый крутой из них может встретить ещё более крутого. Вы знаете, пан поручик, — с горечью сказал ЗЛОЙ, — иначе нельзя. Когда я кого-то бил, то делал это для того, чтобы он никогда не возвращался к хулиганству. Я убеждён, что в восьми случаях из десяти мне удалось достичь цели. Мне легче было бы убить негодяя, чем отпустить его, зная, что завтра он снова возьмётся за своё.

— Глупости! — холодно заметил Дзярский. — Глупости вы говорите, — и внезапно замолчал. — А откуда вы всё это знаете? — спросил он через минуту. — Вы что, психолог?

— Психолог или нет, — ответил ЗЛОЙ, — но, видите ли, что тут много говорить — я один из них.

Это прозвучало так искренне и непосредственно, что Дзярский снова растерялся.

— Новак, — через минуту заговорил он, — у меня к вам просьба.

— Да, — задумчиво отозвался ЗЛОЙ, — я вас слушаю.

— Говоря о причинах, вызывающих такие перемены в злых людях, вы чего-то не договорили. Помните? Не могли бы вы назвать ту, последнюю причину?

— Могу, — просто ответил ЗЛОЙ. — Эта причина — укоры совести…

Он склонил голову и обхватил её ладонями. В его позе было безграничное отчаяние. У Дзярского защемило сердце. «Что за истерия!» — подумал он, но тут же смущённо покраснел. Во всём облике ЗЛОГО не было истерии — было страдание. Вот он поднял голову: глаза его погасли, две глубокие морщины залегли у рта. На лице было выражение муки; кошмарное чувство вины, которую никогда не искупить.

«Какой ужас! — невольно подумал Дзярский, — жизнь этого человека, должно быть, настоящий ад. Но почему я до сих пор не замечал этих морщин?»

— В сорок восьмом году, — снова заговорил ЗЛОЙ, и Дзярский почувствовал, как у него мороз пробежал по коже, — в начале сорок восьмого года я был одним из известнейших хулиганов в Праге. Теперь вы понимаете, пан поручик, что это не пустая похвальба, ведь я мог стать крупной фигурой и пользоваться славой не только местного значения, верно? Я принадлежал тогда к компании Буховича. Это известная банда, развившая широкую деятельность в пригородных поездах. Продавали главным образом самогон — дешевле монопольной водки, ну и ещё занимались другими, более мелкими, но не менее выгодными делами.

Нечего скрывать — это было моё окружение. Я родился в семье мелкого торговца-колбасника. Отец был человеком бедным, но нечестным, в простейшем значении этого слова: участвовал в тысячах грошовых махинаций и афёр и имел тесную связь с той тёмной массой убогих спекулянтов, посредников, мошенников и аферистов, которых так много на сельских ярмарках и на рынках большого города. С малых лет я видел, как вокруг меня они склонялись перед силой кулака, перед жестокостью, которые в нашем окружении назывались мужеством. Там, в нищих лачугах Брудна и Пельцовизны, Шмулек и Таргувека, у меня на глазах происходило всё: кровавые пьяные оргии и скотская любовь, появлялись знаменитые в то время бандиты и скупщики краденого; та топкая среда полупреступников, где жил и я, была для них идеальной почвой.

Мой отец ходил всегда пьяный и в те минуты, когда не бил меня, сажал к себе на колени и, дыша водкой, пел свою любимую песенку об улане, который пришёл на побывку домой, был приглашён на свадьбу и порубил кавалерийской саблей всю свадебную процессию за то, что его кто-то обидел. Вся эта история якобы случилась когда-то на Черняковской улице, но, войдя в песню, стала гимном варшавских подонков. В то время она производила на меня большое впечатление, и семейные праздники — именины или крестины — я считал неудачными, если они не заканчивались дракой и вызовом скорой помощи.

В таком окружении я рос и вырос вполне его достойным — как говорится, кровь от крови, плоть от плоти. С детства у меня проявились большие способности к драке, настоящий талант. Боюсь, мне не удастся вам объяснить, как и откуда я узнал эту науку. Просто умею драться, как другие умеют рисовать картины, писать стихи или прекрасно петь, — ЗЛОЙ грустно, смущённо улыбнулся. — Когда мне было двадцать пять лет, я уже прославился. В округе все знали, что я лихой боец. Отец мной гордился, а люди боялись. Друзья, расчувствовавшись за рюмкой водки, говорили, что не понимают, почему я не извлекаю пользы из своего таланта. Видите ли, пан поручик, я не любил краж и разбоя — мне по душе были только драки. Бой до окончательной победы, когда ты швыряешь противника на землю и заставляешь сдаться, — вот что меня увлекало. Я мог бы убить человека не из корысти, а потому что он не хотел покориться моей воле. Пражская братва считала меня чудаком, но из боязни этого не высказывала; в их головах никак не укладывалось, что у парня, который может иметь всё, иногда не хватает даже на сигареты. И только Владек Бухович понял, в чём дело, и сумел меня использовать.

Злой замолчал на минуту и, закурив сигарету, дважды жадно затянулся.

— Бухович… это была звезда. Это был ас. Он происходил откуда-то из Секерок, из самого сердца джунглей варшавского преступного мира. В Праге появился сразу же после войны и тут же проявил себя в известной афёре с рембертовским самогоном. Бухович тоже имел незаурядный талант: это был настоящий организаторский гений. Встретились мы с ним как-то на гулянке, на именинах одного из его людей. Два дня пьянствовали в маленьком покосившемся домишке, где-то на Кавенчинской, и вот на рассвете третьего дня Бухович выгнал всех из комнаты и сказал мне: «Мы вдвоём много чего можем сделать. Я буду думать, а ты делать. Ну как? Согласен?» — Я согласился. Мы выпили всю водку, какая была в доме, и легли спать. Проснулись уже верными, преданными друзьями.

Бухович был немного старше меня. И гораздо ловчее. Он знал, как со мной обращаться. Мне была известна его причастность к какому угодно свинству — от обычного грабежа до продажи метилового спирта, — но меня он к своим делам не привлекал. Это было время, когда Бухович основал целую систему шантажа и насилия. Он мечтал организовать шайку террористов, держащую под контролем весь преступный мир Праги, шайку, заправляющую всем: базарами, ярмарками, нелегальной торговлей мясом, снабжением города самогоном, чёрной биржей, мелкими валютными спекуляциями, афёрами с фруктами и транспортом, всевозможными тёмными делами аферистов всех мастей.

Это был грандиозный дерзкий план, и, надо признать, он меня увлёк. Работа была как раз по мне, понимаете, пан поручик? В глубине души я презирал этих людей, но для меня было истинным наслаждением карать виновных, брать с них выкуп и дань, силой заставлять их мне покоряться. И вскоре я прославился в Праге как сообщник и правая рука Буховича.

Бухович не был мелочным: он всегда подчёркивал наше равноправие, не строил из себя начальника, хотя и был организатором всех афёр и руководил мной. Почему он себя так вёл? Боялся меня. Этот по-звериному сильный, страшный человек, для которого убить кого-то было всё равно, что выпить рюмку водки, боялся меня с первой минуты нашего знакомства. Не могу объяснить, почему — знаю только, что, глядя на него, всегда ощущал, как его пробирает внутренняя дрожь. Он никогда не выдерживал моего взгляда, сразу отворачивался, не мог смотреть прямо в глаза. Часто повторял за рюмкой водки: «Я не понимаю тебя, слышишь? Не могу понять, почему ты безразличен к деньгам, не ищешь власти».

И в самом деле, я ни к чему такому не стремился. Мне вполне хватало моей славы и того, что я жил у себя на родине. Пан поручик, поймите меня правильно, — я не злоупотребляю громкими словами. Моей родиной были тёмные улочки на окраине, с разбитой мостовой, пропахшие капустой грязные лестницы облезлых старых каменных домов Праги, дешёвые бары с фанерными перегородками и тёплые тёмные закоулки базарных рундуков. — Здесь я играл в карты, пил водку, обнимал девчонок, курил, слушая бесконечные рассказы и разговоры; в грязи, между этими рундуками, я бился и побеждал; тут проходила моя молодость. В то же время Владек Бухович с дикой ненасытностью жаждал денег и власти и, возможно, именно поэтому в конце концов решил меня убить. Видимо, он не мог осуществить свои замыслы, имея при себе приятеля, которого смертельно боялся, в присутствии которого превращался просто в тряпку.

— Удобный случай? — ЗЛОЙ криво усмехнулся, и внезапно усмешка его перешла в гримасу страдания и муки, словно от страшного воспоминания. — Случай подвернулся совсем неожиданно. Началось так: мы вчетвером ехали пьяные с Восточного вокзала в Карчевье, на какую-то большую пьянку, на именины к одному из продавцов мяса на чёрном рынке. Бухович, я и ещё двое из его личной охраны.

В пригородной электричке мы распоясались не на шутку: скандалили, пили — никто в вагоне не осмеливался нам и слова сказать. Вам знакомы такие вещи, пан поручик, не правда ли? Конечно, наш вид говорил сам за себя: люди убегали из переполненного вагона, кондуктор там и не появлялся. Я был пьян в стельку и готов на всё. Вдруг Бухович коснулся меня: «Генек, посмотри, какая куколка». Я глянул: на лавке сидела молодая красивая женщина, возле неё — молодой человек, наблюдавший за нами со сдержанным гневом и одновременно страхом в глазах; он был в одежде, перешитой из американского военного тряпья.

Я посмотрел на этого человека, наши взгляды встретились, и хотя голову мне одурманила водка, я заметил в его глазах нечто такое, что возбудило во мне стыд и в то же время безудержное желание устроить скандал. Я сказал Буховичу: «Бьюсь об заклад, что поцелую её в присутствии этого типа». Бухович как-то недобро усмехнулся. «Давай, — сказал он, — ставлю, что хочешь». Тогда я не понял, что это была провокация; во мне взыграла бешеная неукротимая амбиция. Шатаясь, я подошёл к лавке, на которой сидела женщина. Хорошо помню, что весь вагон замер. Я вообще помню всё до мелочей, хотя и был пьян…

ЗЛОЙ опустил голову и снова обхватил её руками. В комнате было совсем темно, но Дзярский не зажигал света.

— Помню, я склонился над ней, что-то бормоча… — продолжал ЗЛОЙ, подняв бледное лицо, — она вскочила с места. Тогда я даже не заметил, что она была беременна. Я приблизился к ней вплотную, но передо мной стал тот мужчина в перешитой из военного тряпья одежде. Когда он так стоял, ожидая нападения, я, хоть и пьяный, не мог не заметить, что у него не было руки и ноги. Но тут Бухович сзади крикнул ему: «Ты! Получеловек! Убирайся отсюда! Генек! А ну-ка дай этой жертве жизни, зачем такому существовать!»

Мужчина отпихнул меня здоровой рукой, а сам даже зашатался от усилия, еле удержался на своём костыле. Всё, что случилось потом, помню до боли ясно. Я усмехнулся, женщина вскрикнула и упала, сзади начал страшно плакать какой-то ребёнок… Я подошёл к инвалиду, который пытался защищаться костылём. Отбросил костыль, как спичку, и дважды ударил его по лицу. Он упал на лавку. Тогда я схватил его за одежду и по полу потянул в проходе между лавками, всё время пиная и, отрывая единственную руку, которой он отчаянно хватался за лавки.

Вокруг никто и не шевельнулся. Так я дотащил его до выхода. Вы знаете, что старые довоенные вагоны даже плотно не закрывались, ездили с открытыми дверями. Я поднял его, как тряпичную куклу, и швырнул в чёрное пространство за вагоном. Он судорожно схватился рукой за поручень у двери. Я нагнулся над его головой, которая билась о подножку, и увидел глаза этого человека… Они запомнились мне на всю жизнь — такие испуганные, полные тоски и бессильной, страшной мужской ярости. А меня тогда словно волной подхватило. Я стал отрывать его пальцы от поручня и топтать их. Он повис на секунду в воздухе, но, падая, ещё ухватился за вытертый резиновый порожек. Раздался страшный крик, который я слышу поныне и не забуду никогда… В эту минуту поезд подошёл к станции Юзефов. Вы знаете эти массивные бетонные перроны. Вагоны подходят к ним почти вплотную… В тот вечер между одним из вагонов и перроном свалилось окровавленное человеческое тело.

ЗЛОЙ опустил голову и снова поднял её; по его застывшему лицу катились две слезы…

— Бухович вытолкнул меня из вагона, — продолжал он сухим, деревянным от усталости голосом. — Мы выбежали со станции, никто нас не задерживал. В ту минуту мы были готовы сражаться хоть с целым взводом милиции: невинно пролитая кровь окончательно затягивает в болото преступлений. Бухович остановил на шоссе какую-то машину и, пообещав большую сумму, приказал шофёру ехать до Карчевья. В машине оказалось, что я поранил правую руку, из которой текла кровь; я велел остановить машину. Меня стали убеждать, что лучше потерпеть до Карчевья. Тогда я молча схватил Буховича за горло окровавленной рукой.

Машину остановили, я сошёл в чистом поле, а им велел уехать. Часа два я бродил где-то за Отвоцком, по холодной осенней стерне и перелескам. Потом пришёл на станцию Отвоцк, где мне перевязали рану. В Отвоцке уже было известно об убийстве в Юзефове. Отчаянно борясь с самим собой, я до конца выдержал перевязку. Потом пошёл пешком вдоль железнодорожной колеи до Юзефова.

Там на станции, хотя уже прошло немало времени, толпа прямо кипела, всюду призывали к самосуду. Я вошёл в толпу, превозмогая в себе бешеное желание крикнуть: «Люди! Это я, я сделал!» Слова разрывали мне сердце, стояли в горле. Только тогда, когда милиция стала составлять протокол и я узнал фамилию и адрес убитого, что-то во мне затихло, замкнулось навсегда. Я знал, что делать, хотя и не смог бы это тогда выразить словами. Сколько бывает горя из-за того, что мы не умеем иногда что-нибудь высказать, правда, пан поручик?

ЗЛОЙ усмехнулся бледной, невесёлой усмешкой. Дзярский молчал.

— Та женщина, его жена, — продолжал ЗЛОЙ, — жила в Свидре. Я три ночи бродил вокруг её дома. Её не было: лежала в больнице. К счастью, она не родила преждевременно. Через три дня уже вернулась домой. Ещё с неделю я ходил в дождливые ночи под её окнами, пока мне не удалось застать её одну. Без колебаний я вошёл на веранду. Женщина сидела в комнате, возле стола, в бледном свете лампы, с чёрным шерстяным платком на худых опущенных плечах. Я тихонько постучал в окно; сердце у меня чуть не выскакивало из груди. Она не слышала моего стука или, возможно, подумала, что это дождь барабанит по стеклу.

Я нажал на ручку двери, тихо вошёл в комнату и стал у порога; с моего плаща стекали струйки прямо на пол. Тогда она встала, повернула голову и увидела меня. Побледнела от страха и тяжело опустилась в кресло, положила руки под сердце, на живот. Я видел, как её черты исказила боль. И тут мне стало так страшно, что она упадёт, потеряет сознание, что с ней что-то случится. Но я не мог выдавить из себя ни единого слова, будто кто-то положил мне в горло свинец.

Тем временем она, казалось, приходила в себя после первого шока. В глазах её что-то блеснуло, красные пятна выступили на лице и на шее. Я, не спросив разрешения, сел на стул — впервые в жизни у меня подкосились ноги, вытащил из кармана револьвер и положил перед ней на стол. Она даже не вздрогнула, увидев оружие. С неимоверным усилием, выговаривая слова по складам, я сказал:

«Не могу себя заставить идти в милицию. Не умею. Стреляйте! Жизнь за жизнь».

Она с минуту дико смотрела — так дико, что меня охватило странное чувство: осталось всего несколько секунд, вот сейчас закончатся мои мучения. Но женщина вдруг закрыла лицо руками и крикнула: «Нет!» Оторвала руки от лица, глаза у неё были сухие, блестящие, на лбу — красноватые пятна…

«Нет! — крикнула она, — вы не можете отдаться в руки милиции, а я не могу убивать! Хотя ничего в жизни я так не желала, как убить вас в эту минуту!» И она горько зарыдала. Не знаю, долго ли я так сидел, слушая её плач, который словно рвал клочьями кожу с моего тела, раздирал сердце. Не знаю также, как случилось, что я встал, приблизился к ней и погладил по волосам. Она судорожно отшатнулась, как будто её коснулся прокажённый. Всхлипывая, сказала:

«У меня был только он. А сейчас нет никого. Я хочу уехать отсюда. Слышите?! — пронзительно вскрикнула она. — Я хочу выехать! Чтобы родить ребёнка не здесь, а как можно дальше от этого места!»

Не знаю, откуда у меня взялись такие слова. Я ласково повторял: «Успокойтесь, пани, ради Бога! Успокойтесь, это может вам повредить…»

Внезапно она вскочила, открыла шкаф, порылась там, вынула какую-то вещь и сунула мне в руки. «Продайте это, — сказала она сквозь слёзы, — мне нужны деньги на отъезд». Я посмотрел: это был великолепный, большой, чистой воды бриллиант. «Завтра, — сказал я, положив перстень на стол, — у вас будут деньги». Женщина истерически закричала:

«Нет! Нет! Заберите! Я не хочу его иметь! Этот перстень приносит несчастье! Я знаю! С той минуты, как он у меня, произошли страшные вещи. Хватит! Хватит! Мне нужно от него избавиться!» Она снова упала в кресло, закрыв лицо руками. Я оставил на столе перстень и выбежал из комнаты. Помню, мне показалось наивным суеверием, что она хотела избавиться от такой драгоценности; я не был суеверен.

На улице я долго стоял под ливнем, словно одурманенный. Мою душу терзала боль, какой я никогда ещё не знал. Меня мучила пронзительная жалость: произошло то, что уже до конца жизни будет со мной, и нельзя это отбросить, изменить, отвратить, — я даже бился головой о холодный, скользкий деревянный фонарный столб.

В тот же вечер я пришёл к Буховичу и потребовал миллион злотых наличными. Он сказал, что таких денег при нём сейчас нет, и спросил, зачем мне столько. Я ему откровенно объяснил, для чего. Он ответил со странной усмешкой, на которую я тогда не обратил внимания: «Я всё устрою. Придёшь завтра, поздно вечером».

На следующий день днём я поехал в Свидру. Было уже темно, когда я подошёл к её домику. Мне сразу же бросилось в глаза, что дверь на веранду открыта, а в комнате темно. Я перепрыгнул через заборчик и балюстраду веранды, вбежал в комнату. Дрожащими руками нашёл выключатель. При свете электрической лампочки я увидел: на столе лежала женщина с чёрным платком на плечах. В спине торчал дешёвый пружинный нож с деревянной рукояткой. Чёрный платок порыжел от крови.

Во мне что-то вспыхнуло и тут же погасло — словно перегорела спираль в электроплитке. Какое-то страшное, мертвящее спокойствие наполнило сердце. Я оглядел комнату, погасил свет и вышел. Я стал причиной слишком страшных несчастий, чтобы поддаваться чувствам. Нужно было как следует всё обдумать. Обдумать, а потом действовать.

Через два часа я разыскал в одном из пражских кабаков человека из банды Буховича. Он любил пружинные ножи с деревянными рукоятками. Сидел за столом, ел почки с кашей и запивал водкой из поллитровки. На пальце у него блестел мириадами искр чудесный бриллиант. Я даже усмехнулся, вспомнив, что бедная женщина была права, когда кричала, что есть вещи, которые приносят несчастье. Наверное, это была страшная усмешка, потому что люди стали с ужасом расступаться передо мной, а у официанта, стоявшего за стойкой, выпала из рук бутылка.

Я подошёл к тому, что сидел за столом. Это был сильный парень, типичный варшавский бандит, атлетического телосложения, со шкурой гиппопотама, ко всему равнодушный, никчёмный, но живучий, как гад. Я вызвал его в тёмный двор за кабаком; он пошёл за мной без опаски — считал своим. Во дворе, с краю, я увидел что-то вроде голубятника; помню ещё какую-то колоду — наверное, это был дровяной сарай. Нет, я не убил его… То, что осталось от этого человека, вы можете увидеть и сегодня: он нищенствует в пыли и грязи на ярмарках, в местечках под Варшавой. Я только лишил его перстня, руки и ноги.

Остался Бухович, — продолжал свой рассказ ЗЛОЙ, — ловкий Бухович, который держал меня в руках, потому что и второе убийство в какой-то мере автоматически легло на меня. Вот в чём заключался план Буховича: связать меня преступлениями, загнать в ловушку, из которой нет выхода, чтобы я вынужден был позвать его на помощь. Таким образом он хотел избавиться от страха передо мной. Это бы ему удалось, если бы я запил. Но я искал не водки, а его самого. Он испугался и удрал через заднюю дверь кабака, где я его наконец нашёл. А потом прислал одного из своих людей и просил передать, что хочет ночью со мной встретиться.

Я пошёл, но Бухович меня обманул; он пришёл с четырьмя сообщниками, у которых были ножи, ломы и железные трубы. Молча они накинулись на меня. Несколько минут я защищался, но борьба закончилась моим поражением. Однако Бухович боялся меня до конца, до той самой минуты, когда наклонился ко мне, чтобы проверить, жив ли я ещё. Дважды на прощание он второпях пнул меня ногой в лицо — думал, что пинает труп.

Но я остался в живых и когда пришёл в себя и дополз до уличного фонаря, то уже знал, что буду жить. На следующий день какая-то газета напечатала в рубрике происшествий сообщение о том, что обнаружен неизвестный человек, умиравший под фонарём на окраине города. Я только усмехнулся, вспомнив, что у меня в кармане лежит тот роковой бриллиант. Мне казалось, что своими ранами и кровью я победил его фатальную силу.

ЗЛОЙ положил руку на письменный стол: на среднем пальце сверкал прекрасный бриллиант. Из его груди вырвался глубокий, тяжёлый вздох.

— Когда я через три месяца вышел из больницы, — сказал ЗЛОЙ, — Бухович куда-то исчез. Я долго его искал, а потом поехал на освобождённые земли. Полтора года работал в поле. Очень много читал, старался учиться и думал… Позади у меня целые недели бессонницы, пан поручик! В эти ночи я понял, как должны жить люди, понял, что невозможно решить какую бы то ни было проблему в мире двумя, даже самыми сильными, кулаками.

Потом вернулся в Варшаву, работал на строительстве чернорабочим. Я был незаметным, молчаливым, никому не бросался в глаза и не встречал никого из свидетелей моей прежней славы. Но Варшава — большой город, а в большом городе нет спокойствия. В селе я только и думал, как бы искупить свой грех, а в Варшаве стал думать о другом. Я люблю этот город, поручик, а любовь заставляет действовать. Тогда я, собственно, и начал то, что вам уже известно…

ЗЛОЙ поднялся. С минуту постоял, выпрямившись, как чёрный восклицательный знак, в мягких сумерках, на фоне вечернего варшавского неба.

— Мне кажется, то, что я делал, было правильным выводом из моей прежней жизни, — проговорил он. — Верю в справедливость этого. Не желаю и не отрекаюсь от того, что делал. Вот и всё.

Он закончил рассказ и сел. Дзярский включил настольную лампу; яркий электрический свет разделил комнату на три части. ЗЛОЙ сидел в средней, светлой. На лице его была усталость.

— Человек, которого вы сегодня преследовали, Бухович, да? — после долгого молчания задал вопрос Дзярский.

— Да, — ответил ЗЛОЙ.

— А слышали вы что-нибудь о Кудлатом? — поспешно спросил поручик.

— Слышал, — утомлённым голосом сказал ЗЛОЙ, — понимаю, что вы имеете в виду. Вы думаете, что Бухович и Кудлатый — одно и то же лицо? Возможно. Я тоже так думал. Но если бы я попытался разгадать эту загадку, то снова запутался бы в грязных сетях спекулянтских и бандитских шаек. Между тем, прошу правильно меня понять, пан поручик… Я не только спал на матрасах первых рабочих общежитий Варшавы. О, этакий скромный, всегда усталый каменщик в пропотевшем под курткой свитере! Я хотел там спать и хотел иметь дело с кирпичом. А Кудлатый — человек, вращающийся наверняка в законспирированной среде спекулянтов. Бухович бежал от меня в прекрасном оливковом лимузине. Марки «гумбер», как сказал шофёр, ехавший со мной в «Варшаве».

— Шофёр Шмигло, — бросил Дзярский, — да? Говорите, «гумбер»? — усмехнулся он, как человек, который после долгих блужданий выходит на хорошо знакомую дорогу. — Новак, — проговорил поручик, вставая, — до суда будете сидеть в тюрьме… Да, — добавил он, что-то припомнив, — увидим ещё, чего хочет один из самых верных ваших компаньонов. Прибежал сюда сразу же после того, как вас арестовали.

— Из моих компаньонов? — переспросил, не моргнув глазом, ЗЛОЙ. — У меня нет никаких компаньонов.

— А пан Юлиуш Калодонт, ожидающий за этой дверью? Зачем он пришёл сюда, как не спасать арестованного друга? Связи между людьми, пан ЗЛОЙ, автоматически выявляются именно в такие минуты.

— Вы мыслите логично, — согласился ЗЛОЙ без малейшей обиды. — Что поделаешь!

Дзярский подошёл к двери и открыл её.

— Прошу, — обратился он к кому-то в другой комнате, — вы ведь ко мне, да?

Юлиуш Калодонт встал со стула, от удивления вытянув перед собой палку, и уставился на Дзярского одуревшим взглядом.

— Так вы были здесь? Всё время? — пробормотал он наконец.

— Очевидно, — сказал Дзярский, — позвольте…

Калодонт переступил порог и пошатнулся, увидев сидящего у стола ЗЛОГО. Он стоял, как воплощение безграничного удивления, палка ходуном ходила в его дрожащей руке.

— Гений! — выкрикнул Калодонт, водя палкой в воздухе от Дзярского к ЗЛОМУ и назад, словно бы связывая их. — Гений! Всё предвидел! Вы оба — вместе! Это чудесно!

— Что вы хотите сказать? — сухо поинтересовался Дзярский.

— Кто всё предвидел? — тихо переспросил ЗЛОЙ.

Глаза Калодонта некоторое время словно всматривались куда-то в пространство.

— Кто? Спрашиваете, кто? Такой маленький, низенький, в котелке, с зонтиком…

Установилась глухая тишина. ЗЛОЙ медленно поднялся с кресла. Дзярский нервно кашлянул.

— Пан поручик, — внезапно воскликнул Калодонт, обращаясь к Дзярскому, — не думайте, что вы всё знаете, — глаза рассерженного старика метали гневные молнии. — Я сюда пришёл не для того, чтобы спасать жизнь этого пана, — он указал на ЗЛОГО, — но… — тут Калодонт начал полную драматизма борьбу с собственным пиджаком, которая закончилась тем, что он вдруг извлёк из кармана белый конверт и бросил его на письменный стол. — Это для вас! — воскликнул он. — Для вас обоих! Такова воля того, кто вам адресовал письмо. Вы должны вместе его прочесть. — И добавил, одновременно загадочно и трагично: — Только бы не оказалось слишком поздно!

Белый конверт упал между Дзярским и ЗЛЫМ. Было какое-то тайное приказание в странных словах Калодонта, которое не позволило ни одному из них протянуть руку к письму. Дзярский молча встал и перешёл к узкой стороне стола. ЗЛОЙ стал позади него.

— Распечатайте, — сказал ЗЛОЙ.

Дзярский вскрыл конверт. ЗЛОЙ склонился над ним и стал читать через его плечо. У Юлиуша Калодонта перехватило дыхание: минута была очень напряжённая, настолько напряжённая, что у него подкосились ноги, и он опустился на стул.

Письмо состояло из трёх фраз, написанных мелким, но необыкновенно чётким почерком. В конце был выведенный круглыми буквами подробный адрес. И стояла подпись: Йонаш Дробняк.

Дзярский бросил письмо на письменный стол, сунув обе руки в карманы, отвернулся, сделал несколько шагов и стал у окна. «Интересно, — кольнуло что-то Калодонта в сердце, — что в этом письме? Чего ожидает Дробняк?» — Он хотел было протянуть руку к листочку бумаги, но не смог: волнение парализовало его движения. ЗЛОЙ тихо подошёл и стал за спиной Дзярского.

— Поручик, — прошептал он.

Дзярский не ответил. Казалось, он всматривался в вечер за окном, но глаза у него были полузакрыты.

— Поручик… — мягко проговорил ЗЛОЙ, — это мой последний шанс. С завтрашнего дня я надолго сяду за решётку. Позвольте мне… Я вернусь к вам с Буховичем. Тогда моя жизнь будет иметь хоть какой-то смысл.

— Вы убьёте его, — охрипшим, нетвёрдым голосом проговорил Дзярский.

— Не убью, — тихо ответил ЗЛОЙ. — Могу поклясться.

— Идите… — разрешил Михал Дзярский; он нервно зевнул и потёр ладонями лицо.

Когда поручик обернулся, ЗЛОГО уже не было в комнате. Одним прыжком Дзярский подскочил к телефону и поднял трубку.

— Караульная! — крикнул он. — Прошу выпустить гражданина, который только что был у меня.

Юлиуш Калодонт поднялся медленно, с необычайным достоинством. Неуверенной походкой растроганного человека приблизился к Дзярскому, протянул обе руки, схватил поручика за плечи и сильно его тряхнул. Не в силах вымолвить ни слова, он всю свою благодарность вложил в этот жест.

Мгновенным, но деликатным движением Дзярский сбросил со своих плеч ладони Калодонта и рванул дверь, выкрикнув:

— Мацеяк! Клюсинский! Инспектора! Караульная группа! Автомашины! Перекройте всю Гжибоковскую площадь и выходы на улицы Пружную, Багно, Крулевскую, Граничную! Мацеяк, мой «ситроен»! И вы поедете? — неожиданно обратился он к Калодонту.

— Нет, — ответил тот, — я немного утомлён… — он хотел сказать «слишком стар», но самолюбие взяло верх.

В погнутой, проржавевшей рамке окошка старого «форда» замаячила тёмная фигура. Йонаш Дробняк проснулся после тревожной дремоты и быстро поднёс руку с часами к мглистой полосе света, падавшей из окна второго этажа дома напротив. Была почти половина одиннадцатого. «Что с Калодонтом, — подумал Дробняк, — а вдруг ему не удалось? Я дал ему трудное задание. Неужели оно ему не под силу? Может, оно невыполнимо?»

Какой-то человек несколько секунд возился с замком и, наконец сняв его, исчез в чёрном провале лестницы, ведущей в подвал. Дробняк выбрался из старого, разбитого кузова и подошёл к лестнице. Слева, от ворот, быстро приближалась какая-то невысокая тень. Дробняк спрягался за моток старого кабеля.

— Сюда, — тихо сказал он через секунду, когда тень проскользнула мимо него. Тень расплылась в чёрных недрах заваленного всяким хламом двора так же неожиданно, как прозвучали слова Дробняка. В темноте засветились белые, почти прозрачные глаза. Дробняк вздрогнул.

— Я рад, что наконец имею возможность увидеться с вами, — сказал он, прикрывая изысканной учтивостью неуверенность в голосе. Вышел из своего укрытия и вежливо приподнял котелок. — Я вижу, вы вовремя получили сведения о кооперативе «Торбинка» и его руководстве. А где поручик Дзярский? — сразу же добавил он.

— Это, прежде всего, моё дело, а не поручика Дзярского, — сухо проговорил ЗЛОЙ.

— Пожалуй, — согласился Дробняк. — Только, знаете, тот тип внизу вооружён.

— Я знаю, — сказал ЗЛОЙ, — он уже несколько раз сегодня в меня стрелял.

— Ну, — проговорил Дробняк, вежливо поклонившись, — тогда не о чем и говорить. Надеюсь, — он с уважением пропустил ЗЛОГО вперёд, — вы позволите…

ЗЛОЙ толкнул дверь склада и осторожно поставил ногу на ступеньку ведущей вниз лестницы.

— Что тут происходит? — подумал Филипп Меринос, вдыхая воздух, насыщенный дымом после взрыва. Минуту поколебавшись, вытащил револьвер и медленно, осторожно вышел в подвал. Не зажигая света и ловко лавируя в хорошо знакомом помещении, он добрался до подвижной стены, нажал на неё, открыл — и стал как вкопанный: фанерная дверь в глубине подвала была выломлена, а посредине сидел Кудлатый, совсем пьяный, и рылся в разодранном чемодане из дорогой чёрной кожи. Полными пригоршнями он перебирал золотые монеты, рулоны долларов, драгоценности, играл слитками золота. Страшная ярость, затемняющая сознание, сверкнула в глазах Мериноса. Забыв задвинуть стену, он сделал три шага вперёд и остановился возле Кудлатого.

Тот поднял от чемодана грязное лицо и посмотрел на Мериноса мутными слезящимися глазками. В них не было враждебности.

— У…а…ек, — промычал он и рукой указал на подвал, за подвижную стену, — бах… бах! — он сделал движение рукой, изображая пикирующий самолёт и взрывы бомб. Дружелюбным жестом Кудлатый поднял вверх наполовину наполненный водкой стакан и протянул его Мериносу. Тот с секунду постоял неподвижно, ошеломлённый; потом молча, резким движением, изо всех сил швырнул стакан с водкой прямо в низкий, заросший волосами лоб Кудлатого. Разбитое стекло и едкая жидкость ослепили Кудлатого. Но Меринос не ударил второй раз. Кудлатый стал на четвереньки, скуля.

Только теперь Меринос стал его бить. Кудлатый жалобно стонал, в его животном сознании никак не укладывалось, почему приятные вещи — война и бомбардировка — вызвали у его господина и повелителя такую необузданную ярость. Меринос тяжело, со свистом дышал, им всё больше овладевала усталость. Когда он нагнулся над чемоданом и стал бросать в него валявшиеся на полу ценности, ноги его не держали.

Кудлатый с усилием приподнял своё массивное тяжёлое тело, стал на колени и принялся неуклюже вычёсывать пальцами из косм осколки стекла; его тёмное обрюзгшее лицо было в крови.

— У…а…ек! У…а…ек!.. — бормотал он с хриплым тупым сожалением.

Меринос обернулся и выпрямился. Взгляд его упал на подвижную стену. В её просвете стоял ЗЛОЙ, а за ним — Йонаш Дробняк. Меринос молниеносно поднял револьвер, который всё время держал в руке, и в ту же минуту полуослепший Кудлатый, стоя на коленях, припал к его руке, пытаясь поцеловать её с рабской покорностью. Из направленного вверх дула грянул выстрел, и одновременно тёмная фигура невероятным прыжком перемахнула через весь подвал.

Меринос почувствовал, как кто-то с адской силой выкручивал ему пальцы и вырывал из рук револьвер. Оглушительный удар пришёлся по голове — словно возле его подбородка разорвалась граната. Когда Меринос опомнился, он лежал в углу подвала. За три шага от него над чемоданом из блестящей чёрной кожи стоял ЗЛОЙ, внимательно всматриваясь в Мериноса белыми глазами, в которых не было гнева, а только какая-то непонятная решимость. А Йонаш Дробняк склонился над Кудлатым и приставил дуло большого браунинга к его грязной всклокоченной седой голове.

— Владек Бухович, — сказал ЗЛОЙ, — выбирай… или попадёшь в милицию, или выйдешь здесь на последний бой со мной. Или ты выйдешь отсюда, или я!

Меринос понимал всё с необычной ясностью, несмотря на привкус крови во рту и боль в разбитой челюсти. Он не чувствовал себя оглушённым, только отвратительный гул страха наполнял его уши, рвал сердце на тысячи трепещущих кусочков.

— У…а…ек! У…а…ек! — отчаянно, по-звериному бормотал Кудлатый.

Меринос с усилием поднялся на затёкших руках и встал, опираясь о стену. Только теперь он заметил на земле, под стеной, голубоватый блеск своего револьвера. Болезненно, глубоко вздохнул и, ни малейшим движением лица не выдав своих намерений, сразу кинулся на ЗЛОГО. Его мощный кулак, словно таран, ударил прямо в лицо врага. ЗЛОЙ отлетел назад, глухо стукнулся плечами о стену, но успел наклонить голову. И когда Меринос, у которого в мыслях было только одно: «Стрелять! Убить!» — рванулся вперёд, мгновенно нагнулся и протянул руку к револьверу, сухой, короткий, но страшный удар в челюсть подбросил его вверх и толкнул на средину помещения.

Пытаясь опереться на руку во время падения, Меринос попал на одну из литровых бутылок из-под водки; не растерявшись, он бросился в сторону и метнул бутылку с силой пушечного выстрела. Дробняк испуганно прижался к стене, но не убрал дуло от виска Кудлатого.

ЗЛОЙ едва заметно отклонил голову. Послышался звон стекла: большая бутылка разбилась на бесчисленное количество осколков, ударившись о противоположную стену. По лицу ЗЛОГО скользнула улыбка, его глаза сверкнули каким-то терпким, яростным счастьем — счастьем борьбы.

Меринос стал отступать в угол, где стоял столик с тяжёлым мраморным верхом и стул. Йонаш Дробняк сжался у стены, прячась за перепуганного насмерть Кудлатого. Меринос обеими руками поднял тяжёлый стул; своим вспотевшим лицом, посиневшим и распухшим от ударов, искажённым невероятным напряжением и усталостью, он напоминал сейчас циклопа Полифема, метавшего скалы.

И тут произошло что-то непонятное. Расстояние между ЗЛЫМ и Мериносом, державшим над головой стол, было не более пяти шагов; даже быстрый, как мысль, прыжок не помог бы уклониться от страшного удара. Но ЗЛОЙ прыгнул вперёд в ту десятую долю секунды, когда Меринос швырнул стол. Тяжёлая столешница из искусственного мрамора оглушительно грохнулась о землю, а в пыли молнией мелькнул кулак ЗЛОГО. Безошибочно ударив между глаз, огромный бриллиант, сверкнув, прошёлся по лицу Мериноса. Меринос обмяк, зашатался и упал на пол.

Раздался телефонный звонок. Застывший от испуга Дробняк опомнился, ловким ударом револьвера пригнул Кудлатого к земле и взял трубку.

— Алло! — бросил он сдавленным голосом.

— Кооператив «Торбинка»? — послышался в трубке женский голос.

— Да, — ответил Дробняк.

— Могу я попросить к телефону пана Мериноса?

— Боюсь, — ответил Йонаш Дробняк, — что сейчас это невозможно.

— Ничего, — проговорил женский голос с невозмутимым спокойствием, с какой-то тихой радостью, — я понимаю. Прошу не мешать ему, не беспокоить его. Только передайте, что я… решила ехать с ним. Он поймёт, о чём идёт речь.

Меланхолическая улыбка осветила лицо Дробняка Немного помолчав, он сказал:

— Хорошо. Передам.

— Спасибо, — вежливо ответил женский голос.

— Кто это был? — спросил ЗЛОЙ, тяжело дыша и вытирая со лба пот.

— Какая-то женщина, — устало ответил Дробняк.

— К этому негодяю? — заскрежетал зубами ЗЛОЙ; он нагнулся к Мериносу, вытащил его из угла и бросил головой вниз, в чемодан с золотом. — Сколько несправедливости, преступлений здесь, в этом богатстве! — злобно прошипел он. В его глазах снова вспыхнул гнев.

— Хватит, хватит, Новак! — отозвался сухой рассерженный голос. ЗЛОЙ и Дробняк посмотрели на щель в стене. Там стоял поручик Михал Дзярский, а за ним поблёскивали стволы милицейских автоматов.

— Вы же мне обещали, правда? — с укором бросил Дзярский. — Оказывается, вам нельзя доверять. Лучше за всем проследить самому.

ЗЛОЙ отпустил Мериноса и отошёл к стене. Быстрыми движениями стал поправлять одежду, пришедшую в беспорядок во время схватки.

— Вот это и есть Владек Бухович, — сказал он Дзярскому, указывая на Мериноса.

— А это гражданин Кудлатый, — добавил Йонаш Дробняк, кивнув в сторону грязной кучи тряпья, лежавшей возле стены; он вежливо, но с достоинством поклонился Дзярскому, слегка приподняв котелок.

— А вот и прославленный неуловимый пан в котелке, — удивлённо промолвил Дзярский, внимательно посмотрев на Дробняка. — Признаться, я давно мечтаю вас арестовать, потому что не терплю конкуренции. Хуже всего то, что у меня до сих пор не было повода это сделать. А теперь… О! — внезапно с удовлетворением воскликнул он, указывая пальцем на большой чёрный револьвер типа «Гишпан 9», который не выпускал из рук Дробняк. — У вас есть разрешение носить оружие?

— Нет, — с мягкой улыбкой ответил Йонаш Дробняк, — но это… — он спокойно поднял револьвер и прицелился прямо в грудь Дзярского, и тот инстинктивно отступил, — это театральный реквизит. Никто из него не сможет выстрелить, — довольно закончил Дробняк, открывая патронник и показывая, что там нет магазинной коробки, патронов и бойка.

ЭПИЛОГ

— Итак, — сделал вывод поручик Дзярский, — большинство уже арестовано. Лёва Зильберштейн, спортивный деятель, сам сдался милиции. Альберта Вильгу и Ежи Метеора нашли в одной из варшавских больниц. Мы ещё займёмся ими. Роберта Крушину арестовали благодаря Мериносу, который охотно выдаёт своих подчинённых и сообщников.

— Но вы же сказали, пан поручик, — заметил Юлиуш Калодонт, — что операция ещё продолжается?

— Да, — кивнул Дзярский, — мы ещё не всех арестовали. Например, Шаевского, шефа «гвардии» Мериноса. Меринос назвал нам фамилии, но этого мало. Точнее проинформировать нас о Шаевском мог бы Крушина, но он молчит, словно воды в рот набрал. Сознаётся, что был адъютантом Мериноса, и готов понести наказание за то, в чём принимал участие. Вот и всё.

— Почему же он не приходит? — вздохнула Марта, поглядывая на часы? — Почему опаздывает?

— И в самом деле, — нетерпеливо проговорил Калодонт, — что с ним случилось?

С улицы донёсся шум, похожий на пыхтение маленького старого локомотива, но никто не обратил на него внимания.

— Извините за опоздание, — отозвался через минуту голос, носовой, скрипучий, но с оттенком какой-то спокойной весёлости.

— Отпуск у меня уже закончился, и я был вынужден просить, чтобы отпустили с работы.

— Наконец-то, — первая откликнулась Марта. — Мы с нетерпением вас ждём.

— Да, — горячо подтвердил Гальский, — только вы можете нам объяснить некоторые вещи.

Дзярский недовольно взглянул на Гальского, но ничего не сказал.

— Мои дорогие, — сердечно обратился к собравшимся Дробняк, — это похоже на так называемый бенефис… Что вас интересует?

— Собственно, — сказал Колянко, — мы хотим знать всё.

— Хорошо, — кивнул Дробняк. — Расскажу. Началось всё с того, что мне предоставили двухмесячный отпуск. Месяц за прошлый год и месяц за этот. И я решил разыскать ЗЛОГО.

Все опустили головы, услышав это слово, будто до сих пор не решались его произнести.

— Я бросился его искать и попал на Кудлатого.

Все облегчённо вздохнули.

— Видите ли, мои дорогие, большой город всегда полон неожиданностей, тайных следов. Когда я шёл в отпуск, в Варшаве начиналась эпопея ЗЛОГО. Я не мог не заинтересоваться ею. Всё остальное — дело случая. Я расскажу сейчас то, чего не знает даже поручик Дзярский, — тут Йонаш Дробняк смущённо поклонился поручику. Потом закурил сигарету и заговорил:

— Вы уже знаете, что настоящее имя Филиппа Мериноса — Владислав Бухович, не правда ли? И знаете также, чем он занимался сразу же после войны. Но вам неизвестно, что было с ним до войны, во время войны и после неудачного покушения на Генрика Новака. Итак, слушайте. Владислав Бухович был сыном мелкого чиновника магистрата, но телосложением он пошёл, видимо, в свою мать, могучую дебелую женщину, которая была на полголовы выше мужа. Эти тихие честные люди старались воспитать своего единственного сына порядочным человеком и дать ему образование.

Сначала у них были основания радоваться, потому что Владек проявлял незаурядные способности. Наука давалась ему легко, учился он хорошо. Но, успешно занимаясь, Владек в то же время вырабатывал своеобразную жизненную философию: он уже тогда вбил себе в голову, что честный трудовой путь — неимоверно длинный, тяжкий и слишком медленно ведёт к счастью, если вообще к нему ведёт.

Ещё в средней школе он пришёл к решению, которое потом осуществлял на протяжении всей своей жизни. Всё началось с бильярда и дешёвого покера, но вскоре Владек стал посещать хмурые, полные дыма кофеенки на Злотой, Зелёной и Велькой, где собирались профессиональные игроки в пирамидку и карамболь, шулера, скупщики краденых вещей, различные аферисты и известные преступники. Быстро нашлись и женщины лёгкого поведения. Бузювич начал пить, не раз принимал участие в пьяных оргиях… И вот он неожиданно бросил школу перед экзаменами на аттестат зрелости; не сказав ни слова на прощание, покинул родной дом.

Не прихватив с собой даже запасных носков, Владек переселился к одной из своих любовниц, которая жила на Шлизкой улице. Эта дама, старше Владека лет на пятнадцать, грубо говоря, положила начало его опытности в отношениях с женщинами. Прожив с ней месяца два, Бухович избил её и вышвырнул из квартиры, а ещё через два месяца поставил во главе небольшого заведения, которое обслуживали несколько девушек. Он основал его, воспользовавшись ценными советами своей бывшей подруги и разделив с достойной удивления находчивостью две её комнаты на десять отдельных кабин.

Через год молодой, респектабельный, элегантный Бухович стал популярным человеком в преступном мире Варшавы. На Желязной и в её окрестностях он был известен как Владек Бугай, или Владек Ляля. Но ему мало было одних только денег. Он жаждал чего-то большего и значительного — как говорится, славы в мировом масштабе. В нём проснулся огромный, неведомый раньше талант организатора. Целыми днями он лежал на топчане в одной из кабин, лихорадочно что-то обдумывал и мечтал. Эти размышления прервала война. Конечно, Владек Бухович избежал мобилизации. Во время осады Варшавы, спасаясь от бомбардировок, он совершенно случайно попал в Секерки и там остался. Не вернулся в центр города. Нашёл свою «землю обетованную».

Йонаш Дробняк на минуту умолк. На него не отрываясь смотрели исполненные жгучего любопытства глаза слушателей.

— Секерки никогда не пользовались в Варшаве доброй славой, — продолжал Дробняк. — Эта окраина была населена специфической смесью мелкого мещанства и люмпен-пролетариата. Людей здесь кормили профессии, связанные с физическим трудом или со всякого рода нечестными делами. Сезонные каменщики и специалисты по квашению капусты обитали там в небольших полусельских домиках рядом с мелкими ворами и проститутками; возчики песка, рыбаки, перевозчики через Вислу жили по соседству со взломщиками.

Между кривыми заборами редко застроенных улочек, на камнях сырых мостовых, в тёмные ночи здесь происходили тёмные дела, но матери, жёны и сёстры Секерок, чистя картофель или пришивая пуговицы, почти никогда не отрывались от своей работы, даже когда слышались револьверные выстрелы или отчаянный крик человека, которого добивали ножами.

Как же Буховичу удалось укорениться в такой замкнутой среде? На то было несколько причин. Во-первых, его организаторский талант. Как раз в это время в Секерках развился большой промысел: тут стали нелегально гнать самогон. В условиях оккупации это давало огромную прибыль. Бухович необычайно быстро сориентировался в открывшихся неограниченных возможностях, навёл порядок и внедрил организованность в дикие отношения самогонщиков, которые действовали независимо друг от друга, конкурируя между собой. Он создал некое подобие монополии, картеля, распространив своё влияние на ближайшие районы — Чернякув, весь нижний Мокотув, Садыбу, Вилянув. Конечно, сначала было тяжело. Секерки только со временем по-настоящему оценили деятельность Буховича.

Именно тогда во Владека Буховича без памяти влюбилась женщина, которую называли «Королева Секерок». Звали её Анелей; это была дебелая, очень привлекательная женщина лёгкого поведения, властная и решительная. Она имела большое влияние в своей округе.

Когда Бухович прибыл в Секерки, Анеле перевалило за тридцать и она уже трижды побывала замужем. Последним её мужем был известный своим диким нравом и физической силой бандит Ян Хаберек, ещё перед войной осуждённый на пожизненное заключение. Во время сентябрьских беспорядков Хаберек удрал из тюрьмы, на короткое время посетил Секерки, в чисто педагогических целях избил до бессознательного состояния Анелю и, оставив ей немалую сумму неизвестно как добытых денег, лет на пять куда-то исчез.

Тогда-то и появился Бухович. Анеля по уши в него влюбилась, но чем сильнее любила, тем больше отталкивала его от себя. Она прикинулась холодной и неприступной: издавна известно, что это один из самых верных способов привлечь к себе внимание понравившегося мужчины. Однако Бухович с проницательностью опытного сутенёра сразу оценил ситуацию, смекнул, что Анеля окажет ему в тысячу раз больше услуг как сообщница, и потому наладил с ней связь в плане денежно-воровских интересов.

Это был на редкость хитрый шаг: Бухович использовал деньги и влияние «Королевы Секерок», между тем как гордая женщина, не знавшая до сих пор поражения, пылала дикой затаённой страстью. Так продолжалось года два, в течение которых Бухович нисколько не интересовался Анелей как женщиной. Дебелая «Королева Секерок» внезапно открыла для себя удивительный мир тяжких и сложных чувств; впервые в жизни она узнала любовные мучения, утопала в сладких мечтах о желанном счастье.

А Бухович только усмехался, пересчитывая пачки банкнотов, плывших в его карман благодаря этому союзу. Однажды вечером подвыпивший Бухович обратил внимание на безумно влюблённую в него женщину, но на следующее утро он так избил «Королеву Секерок», что она недели две отлёживалась в больнице. Оттуда Анеля вернулась его послушной рабыней и привязалась к нему на всю жизнь с глухим упорством простых и беспокойных сердец, которые слепо идут за своими кумирами, покоряясь любой участи, соглашаясь на любые условия. Но Буховичу она уже мешала. Теперь он сам стал божком Секерок, Анеля утратила для него значение как союзница. Она стала его служанкой — была ею, пока его не арестовали.

После войны, когда закончились золотые времена торговли самогоном, Секерки пришли в упадок. Они стали чересчур малы и тесны для Буховича. Он перебрался в Прагу. Чем он там занимался, нам известно из рассказа Новака. Конечно, Новак многого не знал. Например, того, что Бухович целыми ночами мечтал. Его мучила удивительная, ненасытная жажда власти — он стремился править, любой ценой диктовать свою волю. Лёжа на грязном топчане и время от времени протягивая руку к стоявшей на полу бутылке водки, он думал над тем, как зажать в железные тиски, организовать и упорядочить преступный мир Варшавы.

Он знал, что среди отвратительных свалок столицы с когда-то миллионным населением блестит золотая жила, которую кто-то должен выгрести из мусора и грязи, прибрать к рукам. Бухович чувствовал, что способен это сделать. Он строил невероятные планы, обдумывал их до малейших деталей.

И наконец произошёл случай, словно бы всё прояснивший, подсказавший ему, как надо действовать. В одном из пражских закоулков, в гнусной норе, среди заплесневевших запасов продуктовой лавчонки, где посетители выпивали, сидя на мешках с гнилой крупой, Бухович встретил Яна Хаберека. Тот стал уже тогда настоящим выродком, безнадёжным алкоголиком; у него было прострелено небо, и из горла вырывалось только хриплое бессмысленное бормотание.

Бухович долго и задумчиво смотрел на Хаберека: в его голове зарождался грандиозный план, настолько искусный и смелый, что перед ним бледнели все предыдущие махинации. Он вытащил Хаберека за волосы из норы, перевёз его в надёжное место, в Рембертов, а вскоре и сам бесследно исчез из Праги.

Через несколько месяцев в Варшаве, на улице Хмельной, открылся галантерейный магазин. Хозяина его звали Филиппом Мериносом. Это был высокий крепкого телосложения человек со смуглым мясистым лицом, тёмными глазами и волосами. Одевался изысканно, вёл себя деликатно, с подчёркнутой сдержанностью послевоенных варшавских бизнесменов.

Вскоре он проявил себя как способный коммерсант. Дела его шли успешно. Магазин на Хмельной пополнял свои запасы продукцией небольшой фабрики на улице Пружной, где стали изготовлять нейлоновые сумки, пояса, галантерею из пластмассы. Прошло немного времени, и Филипп Меринос буквально засыпал Варшаву небольшими сумочками собственного производства, так называемыми «косметичками». Почти каждая варшавянка желала приобрести такую сумочку, и Меринос стал пользоваться большой популярностью в кругах специалистов — его называли «королём сумочек». Он нажил на этой моде большие деньги.

Повсюду говорили о его финансовых успехах; такие слухи, умело распространяемые, скорее затемняют, чем проясняют суть дела. А дела Филиппа Мериноса стали ещё более загадочными, когда он неожиданно преобразовал своё предприятие в производственный кооператив «Торбинка». Многие тогда говорили, что Меринос слишком поторопился, поскольку мог бы ещё спокойно работать с хорошей прибылью вместо того, чтобы довольствоваться зарплатой председателя кооператива.

Всё это была глупая болтовня: Филипп Меринос хорошо знал, что делает. Дураки, распространявшие сплетни, не понимали, что кооперативу «Торбинка» легче было проводить по бухгалтерскому учёту миллионный оборот, который осуществлялся в его магазинах на улице Багно, прокладывать специальные телефонные линии, раскапывать собственными силами участок вокруг бывшей Центральной телефонной станции и делать подвижную стену в подвале, строить тайники и шахты на неотремонтированном этаже одного из старых каменных домов. Такой кооператив мог, не вызывая ни малейших подозрений, пропускать через свою бухгалтерию счета так называемого транспортного отдела, который на самом деле был отдельным предприятием с миллионной прибылью. За фирменной вывеской скрывалась другая бухгалтерия кооператива Филиппа Мериноса, где фигурировали такие отделы, как «отдел билетов», «отдел витаминов», «отдел торговли кирпичом», «отдел экскурсий и отдыха», «отдел раздевания».

Йонаш Дробняк ненадолго замолчал и закурил. Улыбнулся, увидев обращённые на него со всех сторон любопытные взгляды. Стояла глубокая тишина.

— Да, да, — закивал головой пан Дробняк, — это была большая банда, организованная с вызывающим удивление мастерством. В основе её лежал детальный анализ социальных условий того времени, когда перед общественностью поднимающейся из руин Варшавы встала грозная проблема борьбы с хулиганством.

Владислав Бухович, он же Филипп Меринос, почувствовал в хулиганстве идеальную почву для преступной деятельности. И он попал прямо в цель. Приспособил преступность к требованиям дня, так сказать, осовременил её. До войны никто не нажил бы капитал на подделке билетов на спортивные соревнования, на шантажировании уличных торговцев овощами.

Филипп Меринос увидел эти новые возможности и вводил в действие свои «отделы». На плохо освещённых улицах в начале восстановления процветали такие преступления, как раздевание запоздалых прохожих. Созданный Мериносом «отдел раздевания» упорядочил хаотические отношения в этом прибыльном деле: с тех пор груды точно оценённой одежды заполняли магазин кооператива «Торбинка», а возглас: «Раздевайся, пан!», не раз звучавший в хмурых закоулках разрушенных улиц, стал скорее рабочей формулой, чем грозным окриком грабителя.

Известно было, что на обширных просторах Мазурских озёр, этой чарующей местности, куда приезжали туристы и где проводило свой отпуск множество людей, несли службу примерно с десяток милиционеров. Таким образом, создавались прекрасные условия для деятельности небольшой группы сильных и наделённых фантазией служащих отдела «экскурсий и отдыха» кооператива «Торбинка».

После каждой служебной командировки в этот район, переполненный снующими поодиночке байдарками и ищущими одиночества на лоне природы влюблёнными парочками, группа возвращалась на базу в Варшаве, нагружённая сотнями фотоаппаратов, часов, различными ценностями и деньгами, добытыми с помощью таких простых орудий, как кусок кабеля, железная труба или деревянная дубинка.

Чтобы успешно развивать своё предприятие и расширять сеть отделов, Мериносу требовались две вещи: во-первых, процветание хулиганства; во-вторых, символ, который был бы острасткой, грозой и одновременно непререкаемым авторитетом для варшавских мошенников и хулиганов. Так возник миф о гражданине Кудлатом. Умело придуманный и тщательно взвешенный слух распространился по всей Варшаве.

Когда он оброс уличными сагами и легендами, настало время действовать. Как-то глухой ночью Меринос и Роберт Крушина перевезли находившегося в полубессознательном состоянии выродка Яна Хаберека из Рембертова на улицу Багно. Через несколько дней после этого произошла большая воровская разборка в одном из бараков на Корольковой улице. Авторитет гражданина Кудлатого среди преступников был уже настолько высок, что когда кто-то из людей Мериноса предложил передать гражданину Кудлатому осуждённого за нелояльность вора, все с энтузиазмом согласились. Подсудимого доставили ночью на улицу Багно, откуда его труп был вывезен перед рассветом и брошен на лугах, на окраине города за Западным вокзалом.

После этого возник настоящий культ гражданина Кудлатого. Таинственная бесплотность жуткой фигуры увеличивала веру в её могущество, а суеверие превращало её в какую-то сверхъестественную силу. Нужно признать, что Филипп Меринос гениально поставил этот кровавый спектакль. Хаберека в роли Кудлатого не видел никто, кроме обречённых на смерть и Роберта Крушины, испытывавшего перед ним невыразимый страх. Людей, которых собирались отдать Кудлатому, принимал сам Меринос. Он так долго играл свою роль, что под конец уже и сам толком не знал, кто из них гражданин Кудлатый, кто бандит и палач Хаберек, а кто Филипп Меринос, председатель кооператива «Торбинка».

Одно можно сказать с уверенностью: Бухович, то есть Меринос, переживал лучшие дни в своей жизни — он самовластно управлял, преступным миром Варшавы, используя мастерски созданную легенду. Он осуществил свои давние мечты о могуществе и удовлетворил жажду таинственной лихой славы. Деньги и материальные блага были для него лишь средством, а не целью — его настоящей целью стала реализация безграничного стремления возвыситься над людьми своей среды, стремления, которое не давало ему покоя с ранней молодости.

И вот, когда Филипп Меринос достиг вершины славы и могущества, на горизонте появился Генрик Новак по кличке ЗЛОЙ. Появился неведомо откуда, вынырнул из водоворота большого города и сразу же ударил по устоям созданной Мериносом империи, объявил неумолимую войну силам, которые являлись оплотом его власти.

Понятно, что Меринос не мог проигнорировать этот смелый вызов. Он выступил на борьбу под знаменем гражданина Кудлатого. Этапы борьбы: захват Сюпки и провокация с его показаниями, целью которой было обвинить ЗЛОГО в убийстве Мехцинского; случай на базаре, где ЗЛОГО собирались убить или обезвредить; убийство Якуба Вируса и попытка взвалить вину за него опять-таки на ЗЛОГО; всеобщая мобилизация варшавских уголовников на расправу со ЗЛЫМ перед стадионом. Всё это вам известно.

Йонаш Дробняк замолчал, наступила глухая тишина. На мгновение все затаили дыхание. Каждый чувствовал, что ясный и чёткий рассказ этого необычного человека становится в головах слушателей какой-то беспорядочной смесью впечатлений, хаотичным переплетением мыслей.

И вдруг все заговорили, перебивая друг друга.

— Откуда вам это известно? — выделился из общего шума голос Витольда Гальского, и снова стало тихо.

Лицо Йонаша Дробняка осветилось улыбкой, его длинный нос с забавной важностью поднялся кверху.

— Откуда известно? — повторил он. — Признаюсь, мне трудно ответить на такой вопрос. Известно, во-первых, потому, что я по профессии бухгалтер и умею расшифровывать спрятанные в документах, даже самым искусным образом, секреты предприятий. Во-вторых… — Йонаш Дробняк потупился и покраснел; по его желтоватому худому лицу пробежала тень застенчивости, как у человека, только что раскрывшего свою сокровенную тайну. — Во-вторых, — повторил он, — потому, что я детектив-любитель. — Он медленно, осторожно поднял голову, ожидая взрыва смеха. Но слушатели молчали. — Чтобы разузнать о давних событиях в Секерках, я вынужден был провести там некоторое время. Меня интересовала атмосфера этого места; я изучал криминалистику и искал контакта с преступным миром.

Со ЗЛЫМ было иначе: он сам навязал нам контакт с собой. Внешняя таинственность словно бы вездесущего Новака — ЗЛОГО проистекает из абсолютно реального явления — распространённости хулиганства в Варшаве. Здесь происходит много скандалов: на каждом шагу скандал — от ссор в очередях за молоком и вечной войны пассажиров с обслуживающим персоналом на транспорте до кровавых пьянок в кабаках. Посторонние свидетели, как правило, не вмешиваются в эти скандалы, а ЗЛОЙ — наоборот, на каждом шагу вмешивался. Отсюда всё и пошло…

Все задумались. Через минуту заговорил редактор Эдвин Колянко:

— Вы неоценимый человек, Дробняк!

— Не нужно было сразу арестовывать ЗЛОГО, — довольно агрессивно заявил Калодонт, обращаясь к Дзярскому, — и сажать его в тюрьму.

— Правда… — подтвердил Генек Шмигло.

— Граждане, — спокойно и решительно сказал Дзярский, — я среди вас представляю государство и закон. Генрик Новак арестован именем закона.

Йонаш Дробняк, немного помолчав, поддержал его:

— Я думаю, поручик Дзярский прав. Генрик Новак должен отбыть наказание. Единственный путь к нам проходит через зал суда и тюремную камеру. Другого пути нет.

Тут он приветливо всем поклонился и исчез так же быстро и неожиданно, как появился. Все сидели, окаменев от удивления. Потом, как по команде, бросились к окнам. Внизу Дробняк садился в смешной автомобиль «кабриолет-лодочка», стоявший у тротуара. Старательно закрыл за собой дверцу, поставил между колен зонтик, посмотрел вверх, прощальным жестом приподнял свой допотопный котелок, улыбнулся с сердечной приязнью, помахал рукой и послал несколько воздушных поцелуев. Потом завёл мотор. Диковинная машина вздрогнула, качнулась и внезапно двинулась вперёд, оставляя за собой клубы дыма.

Все отошли от окон. Каждый ощутил в эту минуту потребность побыть в одиночестве. Только поручик Михал Дзярский, занятый своими мыслями, не поддался общему настроению:

— Я должен арестовать Шаевского! — сказал он через несколько минут старшему сержанту Мацеяку, когда они вышли на улицу.

Примечания

1

Местный колорит (франц.)

2

Персонаж романа Болеслава Пруса «Кукла».

3

«Так хорошо…» (франц.).

4

Музыку, маэстро, пожалуйста.

5

Sicher (нем.) здесь — безопасность.

Content

Leopold Tyrmand
(1920–1985)
Zły
Warszawa
Spółdzielnia Wydawnicza
«Czytelnik», 1955
Леопольд Тирманд
Злой
Роман
Перевод с польского И. Л. Базилянской

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

2

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

1

2

3

4

5

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

1

2

3

4

5

6

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ЭПИЛОГ

Примечания